Эрих Фрэнк Рассел

Зловещий барьер

Ближайший родственник

Оса

Зловещий барьер

(пер. Татьяны Науменко)

Глава 1

«Первую же пчелу, которая вздумает жужжать о том, что мед украли, тут же прихлопнут», — размышлял профессор Педер Бьернсен. Мысль была новой и, казалось бы, шутливой, но своим рождением она была обязана ужасающим фактам. Профессор провел длинными, тонкими пальцами по рано поседевшим волосам. Взгляд его странно выпуклых, горящих жутковатым огоньком, глаз был устремлен в окно кабинета, которое выходило на бурлившую транспортом стокгольмскую улицу Хёторгет. Но смотрел он вовсе не на транспорт.

«А первую корову, которая возглавит борьбу против дойки, ждет скорая смерть», — закончил он про себя. Стокгольм гудел и ревел, не ведая о нависшей угрозе. Профессор безмолвно застыл, погрузившись в мрачные раздумья. Вдруг взгляд его ожил, глаза расширились, в них мелькнуло узнавание. Медленно, неохотно он отошел от окна.

Двигался он так, как будто одним лишь усилием воли принуждал себя пятиться от чего-то страшного, что, незримо притягивая, манило его.

Вскинув руки, он тщетно попытался оттолкнуть от себя пустоту. В неестественно выпученных глазах, по-прежнему холодных и неподвижных, сверкало нечто неподвластное страху. Как зачарованные, они следили за чем-то бесформенным и бесцветным, ползущим от окна к потолку. Сделав нечеловеческое усилие, профессор повернулся и бросился бежать.

Не добежав до двери, он судорожно вздохнул, споткнулся. Падая, сведенной рукой схватил со стола календарь и стащил на ковер. Потом всхлипнул, прижал руки к сердцу и затих. Искра жизни угасла. Верхний листок календаря трепетал от загадочного, невесть откуда прилетевшего ветерка. На листке стояла дата: 17 мая 2015 года.

Когда полиция обнаружила Бьернсена, он был мертв уже часов пять. Медицинский эксперт невозмутимо констатировал смерть от сердечного приступа и на этом успокоился. Тщательно осматривая помещение, лейтенант полиции Бекер нашел на письменном столе профессора записку — весть с того света.

«Знание — опасная штука. Человек неспособен ежеминутно, весь день напролет управлять своими мыслями, а по ночам ежечасно следить за неподвластными ему сновидениями. Скоро меня найдут мертвым — это неизбежно. Тогда вы должны…»

— Что мы должны? — спросил Бекер. Ответа не последовало. Голос, который мог бы произнести зловещий ответ, умолк навсегда. Бекер выслушал доклад эксперта, потом сжег записку. «Профессор, как и многие его коллеги, на старости лет стал чудить, — решил он. — И не удивительно: груз ученой премудрости оказался ему не по силам. Официальный диагноз — сердечный приступ. Какие могут быть сомнения?»

Тридцатого мая доктор Гатри Шеридан размеренной дергающейся поступью робота вышагивал по лондонской Чаринг Кросс Роуд. Глаза его, похожие на холодные сверкающие льдинки, были неотрывно устремлены в небо, ноги механически мерили тротуар. Он напоминал слепого, следующего по знакомому до мелочей маршруту.

Джим Ликок увидел Шеридана, когда тот, как заведенный, шествовал мимо, но не заметил в нем ничего странного.

— Эй, Шерри! — крикнул он, подскочив к приятелю, и уже было собрался хлопнуть его по плечу, но внезапно застыл в смятении.

Оборотив к встречному бледное напряженное лицо, на котором, как сосульки в голубоватом полумраке, поблескивали глаза, Гатри схватил его за руку и затараторил:

— Джим, видит Бог, как я рад тебя видеть! — Он часто дышал, в голосе звучала настойчивость. — Джим, мне необходимо с кем-то поделиться, или я просто сойду с ума. Я только что открыл самый невероятный факт в истории человечества. Поверить в него почти невозможно. И все же он объясняет тысячу таких вещей, о которых мы только догадывались. Или вообще игнорировали.

— Ну и что же это такое? — скептически осведомился Ликок, вглядываясь в искаженное лицо доктора.

— Джим, я хочу сказать, что человек — не хозяин и не властитель своей души и никогда им не был. Он всего лишь домашняя скотина!.. — Шеридан вцепился в собеседника. Голос его сорвался, потом поднялся на два тона. В нем зазвенела истерическая нотка. — Я это знаю, слышишь, знаю! — Ноги его подломились в коленях. — Все кончено! — Он рухнул наземь.

Потрясенный Ликок поспешно нагнулся над упавшим, расстегнул ворот его рубашки, приложил руку к груди. И ничего не ощутил. Сердце, которое только что бешено колотилось остановилось — навек. Шеридан был мертв. Скорее всего, сердечный приступ.

В тот же день и час нечто очень похожее произошло с доктором Гансом Лютером. Несмотря на обманчивую полноту, он вихрем пронесся по лаборатории, стремглав слетел вниз по лестнице, промчался через холл. При этом он все время испуганно оглядывался через плечо, глаза его сверкали, как полированные агаты. Подбежав к телефону, он трясущейся рукой набрал номер «Дортмунд Цайтунг» и потребовал редактора. Глаза его были прикованы к лестнице, телефонная трубка, прижатая к уху, дрожала.

— Фогель, — завопил он, — у меня есть для вас самая потрясающая новость со, времен сотворения мира. Нужно оставить для нее место, много места, и поскорее, пока не поздно!

— Расскажите подробнее, — терпеливо предложил Фогель.

— Земной шар, опоясанный транспарантом, и на нем надпись: «Держитесь подальше!»

Покрывшись испариной, Лютер следил за лестницей.

— Ха-ха! — безжалостно ответил Фогель. Его крупное лицо на видеоэкране, установленном над телефонным аппаратом, выражало снисходительное понимание: он привык к чудачествам ученых.

— Нет, вы послушайте! — отчаянно закричал Лютер, вытирая лоб трясущейся рукой. — Ведь вы меня знаете. Знаете, что я не лгун и не трепач. И никогда не говорю ничего такого, что не мог бы доказать. Так вот, я утверждаю: ныне, а возможно уже целое тысячелетие наша несчастная планета... A-a-a! А-а-а!

Из повисшей на шнуре трубки раздался встревоженный крик:

— Лютер! Лютер! Что с вами?

Доктор Ганс Лютер не ответил. Медленно повалившись на колени, он поднял странно поблескивающие глаза к потолку, потом упал на бок. Медленно, очень медленно провел языком по губам — раз, второй. Смерть его наступила в зловещей тишине.

На видеоэкране дергалось лицо Фогеля. Из раскачивающейся трубки еще долго раздавался взволнованный писк, который здесь уже никто не мог услышать.

Билл Грэхем ничего не знал об этих, трех трагедиях, случившихся раньше Зато он знал про Мейо. Все произошло у него на глазах.

Дело было в Нью-Йорка Он шел по Западной. Четырнадцатой улице и вдруг, случайно взглянув на отвесную стену Мартин Билдинг, увидел, как мимо двенадцатого этажа пролетела человеческая фигура.

Раскинув руки, дергаясь и вращаясь, тело беспомощно, как мешок тряпья, падало вниз. Ударившись о тротуар, оно подпрыгнуло футов на девять. Раздался звук — нечто среднее между хрустом и хлюпаньем. Асфальт выглядел так, как будто по нему шлепнули гигантской окровавленной губкой.

Толстуха, шествовавшая навстречу Грэхему, застыла как вкопанная ярдах в двадцати от него. Уставилась на пятно и распростертое на асфальте тело. Лицо ее позеленело. Выронив сумочку, женщина опустилась на тротуар, закрыла глаза и что-то невнятно забормотала. Около сотни пешеходов образовали вокруг изувеченного трупа быстро сжимающееся кольцо. Толкаясь и напирая, они так и пожирали несчастного глазами.

Лица у трупа не было. Выше окровавленной одежды виднелась жуткая маска, по цвету похожая на взбитую чернику со сливками. Нагнувшись над телом, Грэхем не ощутил особых эмоций: на войне доводилось видеть и кое-что пострашнее.

Его сильные смуглые пальцы скользнули в липкий от крови жилетный карман погибшего и извлекли перепачканную визитную карточку. Пробежав глазами текст, Грэхем не удержался и тихонько присвистнул от удивления:

— Профессор Уолтер Мейо! Вот это неожиданность!

Но к нему сразу же вернулось обычное самообладание. Бросив последний взгляд на бренные останки, распростертые у его ног, он стал пробираться сквозь все прибывающую, бурлящую толпу. Вихрем миновав вращающиеся двери Мартин Билдинг, он устремился к пневматическим лифтам.

Пока круглая одноместная площадка стремительно несла его вверх, Грэхем, машинально вертя в руках карточку, старался разобраться в беспорядочных мыслях, роившихся у него в голове. Надо же! Чтобы такое случилось именно с Мейо…

На шестнадцатом этаже площадка подпрыгнула как мячик и со вздохом остановилась. Грэхем бросился по коридору и, добежав до двери, ведущей в лабораторию Мейо, застал ее распахнутой. Внутри никого не было. Все выглядело вполне чинно и мирно, никаких следов беспорядка.

На длинном тридцатифутовом столе громоздился сложный агрегат, в котором Грэхем узнал установку для сухой перегонки. Он пощупал реторты — холодные. Похоже, что эксперимент так и не начался.

Пересчитав колбы, он сделал вывод: аппарат предназначался для получения продукта шестнадцатой фракции. Затем открыл дверцу электрической печи и обнаружил исходное сырье — сухие листья. Судя по виду и запаху, это было какое-то лекарственное растение.

Ветерок, залегавший в широко раскрытое окно, шевелил бумаги на письменном столе. Грэхем подошел к окну, глянул вниз и увидел толпу, окружившую четверых в синей форме и безжизненное тело. К тротуару подруливал фургон скорой помощи. Грэхем нахмурился.

Оставив окно открытым, он торопливо просмотрел бумаги, разбросанные на столе покойного профессора, но не нашел ничего, что смогло бы удовлетворить его бесцельное любопытство. Еще раз мельком оглядел комнату и вышел. Спускаясь на лифте, он пронесся мимо двух полицейских, которые поднимались ему навстречу.

В вестибюле выстроилась шеренга телефонных кабин. Грэхем вошел в одну из них и набрал номер. На круглом экране появилось миловидное девичье личико.

— Хетти, соедини-ка меня с мистером Сангстером.

— Хорошо, мистер Грэхем.

Девушка исчезла, уступив место мужчине с тяжеловатыми чертами лица.

— Мейо умер, — напрямик выпалил Грэхем. — Выпал из окна Мартин Билдинг минут двадцать назад. Пролетел шестнадцать этажей и приземлился чуть ли не у моих ног. Узнать его невозможно — разве что по шрамам на руках.

— Самоубийство? — кустистые брови собеседника поползли вверх.

— На первый взгляд, похоже, — согласился Грэхем. — Только я так не думаю.

— Почему?

— Потому что я достаточно хорошо знал Мейо. Когда я работал инспектором по связям между учеными и Ведомством целевого финансирования США, мне пришлось регулярно встречаться с ним в течение десяти лет. Вы, может быть, помните, что я четыре раза выбивал ему субсидии для продолжения работы.

— Да-да, — кивнул Сангстер.

— Большинство ученых — вообще народ малоэмоциональный, — продолжал Грэхем. — Так вот, Мейо был, пожалуй, самым флегматичным из всех. — Он взглянул собеседнику прямо в глаза. — Поверьте мне, сэр, Мейо был просто не способен покончить с собой — во всяком случае, находясь в здравом уме.

— Я вам верю, — без тени колебания сказал Сангстер. — Что, по-вашему, нужно сделать?

— У полиции есть все основания считать это рядовым самоубийством. И я тут не могу вмешиваться: ведь у меня нет никаких официальных полномочий. Полагаю, нужно сделать все возможное, чтобы полиция не закрыла дело, пока не будет проведено самое тщательное расследование. Нужно проверить все до мелочей.

— Все будет так, как вы скажете, — заверил его Сангстер. Он придвинулся к камере, его грубоватое лицо на экране увеличилось. — Этим займутся соответствующие службы.

— Спасибо, сэр, — ответил Грэхем.

— Не за что. Вы занимаете свою должность именно потому, что мы всецело полагаемся на ваше мнение. — Он опустил глаза и стал рассматривать что-то на столе, остававшемся за пределами экрана. Послышался шелест бумаги, — Сегодня произошло нечто похожее на случай с Мейо.

— Что? — воскликнул Грэхем.

— Умер доктор Ирвин Уэбб. Мы имели с ним дело два года назад: субсидировали его, чтобы он смог закончить одно исследование. В итоге наше Министерство обороны получило самонастраивающийся оптический прицел, основанный на Принципе магнитного поля.

— Как же, прекрасно помню.

— Уэбб умер час назад. Нам позвонили из полиции, потому что у него в бумажнике нашли наше письмо. — Лицо Сангстера омрачилось. — Обстоятельства его смерти вызывают недоумение. Медицинский эксперт утверждает, что он умер от сердечного приступа, и в то же время он испустил дух, стреляя в пустоту.

— Стреляя в пустоту? — недоверчиво переспросил Грэхем.

В руке у него был пистолет, и он всадил две пули в стену своего кабинета.

— Ну и дела!

— С точки зрения благосостояния и научного прогресса нашей страны, — продолжал Сангстер, тщательно взвешивая каждое слово, — смерть таких талантливых ученых, как Мейо и Уэбб, имеет слишком большое значение, чтобы мы могли пустить дело на самотек, тем более что присутствуют некие загадочные обстоятельства. Случай с Уэббом представляется мне более странным. И я хочу, чтобы им занялись вы. Желательно, чтобы вы лично просмотрели все документы, которые после него остались. Возможно, там окажется какая-то зацепка.

— Но для полиции я — человек со стороны.

— Офицера, который ведет это дело, уведомят, что у вас есть правительственный допуск на ознакомление со всеми бумагами Уэбба.

— Отлично, сэр. — Грэхем повесил трубку, и лицо Сангстера исчезло с экрана — Сначала Мейо, а теперь Уэбб!

Уэбб лежал на ковре, на полпути между окном и дверью. Он покоился на спине, зрачки закатились под верхние веки. Окоченевшие пальцы правой руки все еще сжимали вороненый автоматический пистолет, заряженный разрывными сегментными пулями. На стене виднелось восемь отметин — россыпь выбоин там, где четвертинки разорвавшихся пуль вошли в цель.

— Он стрелял в какой-то предмет, находившийся вот на этой линии, — сказал лейтенант Воль, натягивая шнур от центра выбоин к точке, расположенной четырьмя-пятью футами выше лежащего тела.

— Похоже на то, — согласился Грэхем.

— Только там ничего не, было, — заявил Воль. — Когда началась пальба, по коридору проходило с полдюжины людей. Они тут же ворвались в комнату и обнаружили его лежащим на полу при последнем издыхании. Он все пытался что-то сказать, но язык его уже не слушался. Никто не мог войти в кабинет или выйти из него незамеченным. Мы допросили шестерых свидетелей — все они вне подозрений. И потом, медицинский эксперт ведь сказал, что это сердечный приступ.

— Может быть, и так, — уклончиво ответил Грэхем, — а может, и нет.

Едва он произнес эти слова, как по комнате пролетел ледяной вихрь. По спине у Грэхема поползли мурашки, волосы на голове зашевелились — и все прошло. Осталось внутреннее ощущение смутного беспокойства, — как у кролика, который чувствует незримое присутствие затаившегося поблизости ястреба.

— И все равно, что-то тут нечисто, — не унимался Воль. — Нюхом чую, что у этого Уэбба были галлюцинации. Но я в жизни не слыхал, чтобы галлюцинации случались от сердечного приступа, поэтому даю голову на отсечение: он принял какую-то дрянь, от которой все разом и приключилось.

— Вы хотите сказать, что он был наркоманом? — с сомнением в голосе осведомился Грэхем.

— Вот именно! Держу пари: вскрытие покажем, что нюх меня не подвел.

— Дайте мне знать, если ваша догадка подтвердится, — попросил Грэхем.

Открыв стол Уэбба, он стал просматривать аккуратно подшитые папки с перепиской. Там не оказалось ничего такого, что смогло бы удовлетворить его интерес или привлечь особое внимание. Все письма без исключения были обыденными, пресными, почти нудными. Он сложил папки на место. На лице его было написано разочарование.

Закрыв стол, Грэхем обратил внимание на огромный, встроенный в стену сейф. Воль передал ему ключи.

— Они были у него в правом кармане. Я бы сам порылся в сейфе, да мне велели воздержаться до вашего прихода.

Грэхем кивнул и вставил ключ в замок. Тяжеленная дверь медленно повернулась на шарнирах, открыв внутренность шкафа. У Грэхема и Воля одновременно вырвался возглас изумления. Прямо перед ними висел большой лист бумаги, на котором торопливым почерком было нацарапано: «Постоянная бдительность — вот нереальная цена свободы. Если меня не станет, свяжитесь с Бьернсеном».

— Кто, черт возьми, этот Бьернсен? — выпалил Грэхем, срывая лист со стены.

— Понятия не имею. Никогда о Нем не слышал. — Воль с нескрываемым удивлением уставился на записку, потом сказал: — Дайте-ка ее мне. На листе сохранились следы надписи с предыдущей страницы. Взгляните — отпечатки довольно глубокие! Нужно осветить надпись параллельными лучами света и посмотреть, не удастся ли получить рельефное изображение. Если повезет, мы легко прочитаем, что там было написано.

Подойдя к двери, Воль передал бумагу кому-то из коллег и сделал краткие распоряжения.

Следующие полчаса они составляли подробную опись содержимого сейфа с единственным результатом: оказалось, что Уэбб был отчаянным педантом и уделял самое пристальное внимание финансовой стороне своей деятельности.

Рыская по комнате, Воль обнаружил на каминной решетке кучку золы. Она была растерта в тончайшую пыль, так что не было ни малейшего шанса восстановить написанное. Осталась лишь пыль слов, когда-то полных смысла, теперь же — недосягаемых.

— Каминные решетки — реликвия двадцатого века, — изрек Воль. — Похоже, доктор специально сохранил решетку, чтобы жечь на ней документы. Видно, было что скрывать. Только вот что? И от кого? — Зазвенел телефон, и он добавил, снимая трубку: — Если это полицейское управление, то, может быть, там сумеют ответить на мои вопросы.

Действительно, звонили из управления. На маленьком экране появилось лицо полицейского. Воль нажал на кнопку усилителя, чтобы Грэхему тоже было слышно.

— Удалось восстановить слова на том листке, который вы нам передали, — сказал офицер. — Текст довольно бессвязный, но для вас он, возможно, что-нибудь да значит.

— Читай, — приказал Воль. Он весь обратился в слух. Полицейский стал читать отпечатанный на машинке текст.

«Особенно восприимчивы моряки. Необходимо более подробно разработать эту проблему и получить сравнительные данные по экипажам морских судов и сельским жителям. Скорость оптической фиксации у них должна быть разной. При первой же возможности проверить эти показатели. Еще нужно уговорить Фосетта, чтобы он дал статистику распространенности зоба среди сумасшедших, в особенности — шизофреников. В его лечебнице собака зарыта, только ее нужно откопать».

Полицейский поднял взгляд от бумаги:

— Тут всего два абзаца. Это — первый.

— Давай дальше, приятель, — нетерпеливо прервал его Грэхем. Офицер продолжил чтение. Все это время Грэхем не сводил глаз с экрана. На лице Воля все явственнее проступало недоумение.

«Между самыми неожиданными и, казалось бы, разнородными случаями существует реальная связь, нити, соединяющие странные явления, слишком тонки, чтобы их можно было заметить. Шаровые молнии, воющие собаки и ясновидящие, которые вовсе не таю просты, как мы полагаем. Вдохновение, душевный подъем и вечная одержимость. Колокола, звонящие сами собой, корабли, исчезающие средь бела дня, лемминги, мигрирующие в долину смерти. Свары, злоба, ритуальная болтовня, пирамиды с невидимыми вершинами… Все это можно было бы принять за кошмарную стряпню сюрреалистов последнего разбора, если бы только я не знал, что Бьернсен был прав, устрашающе прав! Это картина, которую необходимо показать всему миру — если такое зрелище не приведет к бойне!»

— Ну, что я вам говорил? — спросил Воль, выразительно постукивая себя по лбу., — Типичный бред наркомана!

— Ладно, разберемся. — Приблизив лицо к телефонному сканнеру, Грэхем сказал офицеру: — Спрячьте бумагу, чтобы она была в полной сохранности. Сделайте еще две машинописные копии. Пусть их перешлют Сангстеру, начальнику Ведомства целевого финансирования США, в его здешний офис, что находится в здании Манхэттенского банка.

Он отключил усилитель и повесил трубку. Телеэкран погас.

— Если не возражаете, я зайду в управление вместе с вами, — сказал он Волю.

Они вышли вместе — Воль, уверенный, что это работа для отдела по борьбе с наркотиками, и Грэхем, погруженный в размышления о том, могут ли эти смерти, несмотря на сопутствующий загадочные обстоятельства, объясняться естественными причинами. Переходя дорогу, оба почувствовали какое-то странное нервное возбуждение — будто кто-то заглянул в их мысли, ухмыльнулся и был таков.

Глава 2

В управлении никаких новостей не оказалось. Дактилоскописты уже вернулись из лаборатории Мейо и офиса Уэбба и успели проявить и отпечатать снимки. Отпечатков была тьма: одни четкие, другие смазанные. Чтобы их получить, пользовались в основном алюминиевой пудрой; для нескольких следов, оставленных на волокнистой поверхности, пришлось прибегнуть к парам йода. Подавляющее большинство отпечатков принадлежало самим ученым. Остальные в полицейских картотеках не значились.

Следователи со всей дотошностью обыскали помещения, где были найдены трупы, но не нашли ни единой мелочи, способной возбудить их подозрения и подтвердить сомнения Грэхема. О чем они и доложили с едва заметным раздражением людей, вынужденных попусту тратить время ради чужой прихоти.

— Одна надежда на вскрытие, — заявил наконец Воль. — Если Уэбб действительно баловался наркотиками, тогда все яснее ясного. Он умер, пытаясь прикончить бредовый плод собственного воображения.

— А что же Мейо — прыгнул в воображаемую ванну? — поддел его Грэхем.

— Что-что? — на лице Воля отразилось недоумение.

— Пусть на вскрытие отправят обоих, если, конечно, удастся что-нибудь сделать с тем, что осталось от Мейо. — Грэхем взял шляпу. Его темно-серые глаза пристально взглянули в голубые глаза Воля. — Позвоните Сангстеру и доложите ему результаты. — Он стремительно вышел, как всегда энергичный и решительный.

На углу улиц Пайн и Нассау громоздилась куча искореженного металла. Грэхем бросил взгляд поверх клокочущей толпы и увидел два разбитых гиромобиля, которые, как видно, пострадали от лобового столкновения. Толпа быстро росла. Люди встали на цыпочки, напирали, слышался взволнованный гомон. Проходя мимо, Грэхем кожей ощущал исходившее от них психопатическое возбуждение. Он как будто преодолевал незримое поле чужих вибраций. Ох уж это стадное чувство!..

«Несчастье для толпы — все равно, что мед для мух», — подумалось ему.

Войдя под своды тяжеловесной громады Манхэттенского банка, он поднялся на пневматическом лифте на двадцать четвертый этаж; Толкнул дверь с золоченой надписью, поздоровался с Хетти, рыжеватой блондинкой, сидевшей за коммутатором, и направился к двери с табличкой «М-р Сангстер». Постучался и вошел.

Сангстер молча выслушал подробный отчет. Наконец Грэхем сказал:

— Вот и все. Единственное, что у нас остается, — это мои сомнения по поводу Мейо да необъяснимые выстрелы Уэбба.

— Есть еще неизвестный нам Бьернсен, — не замедлил напомнить Сангстер.

— Да. Полиции пока не удалось с ним связаться. Скорее всего, просто не хватило времени.

— А нет ли Уэббу на почте каких-нибудь писем от этого Бьернсена?

— Нет. У нас была такая мысль. Лейтенант Воль уже звонил и спрашивал. Ни почтальон, ни сортировщики не припоминают писем от отправителя по фамилии Бьернсен. Конечно, этот неизвестный, кем бы он ни был, мог и не посылать писем. Или же на конверте могла не стоять его фамилия. Вся корреспонденция Уэбба — пара ничем не примечательных, писем от ученых, с которыми он дружил еще со студенческой скамьи. Похоже, большинство ученых ведет обширную, но довольно нерегулярную переписку с коллегами, в особенности с экспериментаторами, исследующими аналогичные проблемы.

— Не исключено, что Бьернсен — один из них, — подсказал Сангстер.

А ведь это мысль! — Грэхем на секунду задумался, потом снял трубку. Он набрал номер, рассеянно нажал на кнопку усилителя и моргнул от неожиданности, когда трубка загрохотала прямо ему в ухо. Положив ее на стол Сангстера, он произнес в микрофон:

— Смитсоновский институт? Мне нужен мистер Гарриман.

На экране появилось лицо Гарримана. Его темные глаза смотрели прямо на них.

— Привет, Грэхем! Чем могу быть полезен?

— Уолтер Мейо умер, — сказал Грэхем. — Ирвин Уэбб — тоже. Скончались утром, один за другим.

На лице Гарримана появилось печальное выражение… Вкратце рассказав ему о случившемся, Грэхем спросил:

— Вы случайно не знаете ученого по фамилии Бьернсен?

— Как же! Он умер семнадцатого.

— Умер? — Грэхем и Сангстер вскочили с мест. — А в его смерти не было ничего странного? — мрачно осведомился Грэхем.

— Насколько мне известно, нет. Он был уже стар и давно пережил отпущенный ему век. А в чем дело?

— Да так, ни в чем. Что еще вы о нем знаете?

— Он швед, специалист по оптике, — ответил явно заинтригованный Гарриман. — Его карьера пошла на убыль лет двенадцать назад. Кое-кто полагает, что он впал в детство. Когда он умер, в нескольких шведских газетах появились некрологи, но в нашей прессе никаких упоминаний я не встречал.

— Что-нибудь еще? — настаивал Грэхем.

— Да ничего особенного. Он не был такой уж знаменитостью. Если мне не изменяет память, он сам ускорил свой закат, когда выставил себя на посмешище с тем докладом на международном научном съезде в Бергене в 2003 году. Какая-то сплошная ересь о пределах зрительного восприятия, замешенная на джиннах и привидениях. Ганс Лютер тогда тоже навлек на себя всеобщее недовольство — ведь он, единственный из более или менее известных ученых, принял Бьернсена всерьез.

— А кто такой Ганс Лютер?

— Немецкий ученый, светлая голова. Только он тоже умер, вскоре после Бьернсена.

— Как, еще один?!! — разом вскричали Сангстер с Грэхемом.

— А что тут собственно такого? — Разве ученые вечны? Они тоже умирают, как и все остальные, ведь так?

— Когда они умирают, как все остальные, мы приносим соболезнования и не питаем никаких подозрений, — отрезал Грэхем. — Сделайте одолжение, Гарриман, составьте мне список ученых, пользовавшихся международной известностью, которые умерли после первого мая, а к нему — все достоверные факты, которые удастся откопать.

Гарриман удивленно заморгал.

— Хорошо, позвоню вам, как только управлюсь, — пообещал он и отключился. Но почти сразу же появился снова: — Забыл сказать вам насчет Лютера. Говорят, что он умер в своей дортмундской лаборатории, бормоча какой-то несусветный вздор редактору местной газеты. С ним случился сердечный приступ. В качестве причины смерти называют старческое слабоумие и сердечное истощение. И то и другое вызвано переутомлением.

Не в силах скрыть любопытство, он явно тянул время, ожидая реакции собеседников. Потом не выдержал, еще раз повторил:

— Позвоню, как только управлюсь, — и повесил трубку.

— Дальше в лес — больше дров, — заметил Сангстер. — Он плюхнулся на стул и откинулся на спинку, балансируя на задних ножках. Лицо его недовольно нахмурилось. — Если кончину Мейо и Уэбба нельзя объяснить естественными причинами, то сверхъестественными их и подавно не назовешь. Отсюда следует, что единственная оставшаяся возможность — обычное и откровенное убийство.

— А мотивы? — осведомился Грэхем.

— То-то и оно! Спрашивается, где повод? Его просто нет! Я еще могу допустить, что полдюжины стран сочли бы массовое уничтожение лучших умов Америки удачной прелюдией к войне. Но когда выясняется, что в дело втянуты ученые Швеции и Германии, — к тому же не исключено, что в списке, над которым сейчас трудится Гарриман, окажутся представители еще дюжины национальностей, — то вся ситуация до того запутывается, что начинает отдавать чистой фантастикой. — Взяв машинописную копию записей Уэбба, он с недовольным видом помахал бумагой в воздухе. — Вроде этой вот галиматьи. — Он задумчиво посмотрел на погруженного в невеселые мысли Грэхема. — Ведь это ваши подозрения заставили нас броситься в погоню, а за чем — одному Богу известно. За ними хоть что-нибудь стоит?

— Нет, — признался Грэхем. — Ничего. Пока не удалось обнаружить никаких фактов, на которых можно было бы построить мало-мальски правдоподобную версию. Откопать побольше деталей — вот моя задача.

— Где же?

— Я собираюсь повидать Фосетта, которого Уэбб упоминает в своих записях. Он наверняка сможет рассказать кое-что интересное.

— Вы что, знаете Фосетта?

— Даже не слышал о нем. Но доктор Кертис, сводная сестра Уэбба, может устроить нам встречу. Я хорошо знаком с доктором Кертис.

Тяжелые черты Сангстера медленно расплылись в усмешке.

— Насколько хорошо? — поинтересовался он.

— Не так хорошо, как хотелось бы, — ухмыльнулся в ответ Грэхем.

— Вот оно что! Сочетаете приятное с полезным? — Сангстер небрежно махнул рукой. — Что ж, желаю удачи. Как только откопаете нечто более существенное, чем одни подозрения, мы сразу же подключим к делу Федеральное бюро расследований.

— Посмотрим, что получится. — Грэхем уже подошел к двери, когда раздался телефонный звонок. Держась одной рукой за дверную ручку, другой он снял телефонную трубку, положил ее на стол, переключил усилитель.

На экране засветилось лицо Воля. Он не мог видеть Грэхема, который находился за пределами угла обзора камеры, и поэтому говорил, обращаясь к Сангстеру:

— Похоже, что Уэбб страдал чесоткой.

— Чесоткой? — в замешательстве переспросил Сангстер. — С чего вы взяли?

— Он разукрасил йодом всю левую руку, от локтя до плеча.

— Какого черта? — Сангстер бросил умоляющий взгляд на безмолвствующего Грэхема.

— Понятия не имею. С рукой вроде бы все в порядке. У меня такая версия: или у него была чесотка, или он таким образом удовлетворял свои художественные наклонности. — Суровое лицо Воля искривила скупая усмешка. — Вскрытие еще не закончено, только я подумал, что стоит сообщить вам об этом. Если вы сдаетесь, я готов вам загадать не менее дурацкую загадку.

— Кончай, парень, — обрезал его Сангстер.

— У Мейо тоже была чесотка.

— Ты что же, хочешь сказать, что он тоже разрисовал себе руку?

— Ну да, йодом, — злорадно подтвердил Воль. — Левую — от локтя до плеча.

Зачарованно глядя на экран, Сангстер сделал долгий глубокий вдох.

— Благодарю, — сказал он. Повесил трубку и с тоской посмотрел на Грэхема.

— Я пошел, — сказал тот.

На лице у доктора Кертис было строгое профессиональное выражение спокойной уверенности, которое Грэхем предпочитал игнорировать Еще у нее была копна непокорных черных кудрей и приятная округлость форм, коими он восхищался столь неприкрыто, что это неизменно выводило ее из себя.

— Весь последний месяц Ирвин вел себя очень необычно, — проговорила она, подчеркнуто стараясь сосредоточить внимание Грэхема на цели его визита. — Он не захотел мне довериться, а ведь я так старалась ему помочь. Боюсь, он принял мой интерес за проявление женского любопытства. В прошлый четверг его и без того странное состояние еще больше обострилось: он уже не мог скрыть, что чего-то опасается. Я стала бояться, что он на грани нервного срыва, и посоветовала ему отдохнуть.

— Что же из произошедшего в тот четверг могло так его встревожить?

— Ничего, — уверенно ответила она. — Во всяком случае, ничего такого, что могло бы столь серьезно на него повлиять и совсем вывести из равновесия. Конечно, его очень опечалила весть о смерти доктора Шеридана, и все-таки не понимаю, почему же…

— Простите, — перебил ее Грэхем, — а кто такой Шеридан?

— Старый приятель Ирвина, английский ученый. Он умер в прошлый четверг, насколько мне известно, от сердечного приступа.

— Еще один! — вырвалось у Грэхема.

— Не поняла, — большие черные глаза доктора Кертис удивленно распахнулись.

— Это я так, к слову, — уклончиво ответил Грэхем. Потом подался вперед, на его худощавом лице появилось решительное выражение. — Нет ли у Ирвина друга или знакомого по фамилии Фосетт? — спросил он.

Ее глаза распахнулись еще шире:

— Как же, доктор Фосетт. Он врач, практикует в Государственной психиатрической клинике и живет там же, при ней. А что, он имеет какое-то отношение к смерти Ирвина?

— Ну конечно, нет. — Грэхем отметил явное замешательство, омрачившее ее обычную невозмутимость. Он почувствовал искушение воспользоваться им и задать ей еще несколько вопросов. Но какой-то неуловимый подсознательный сигнал, какое-то смутное предчувствие опасности удержали его. Повинуясь внутреннему импульсу и при этом ощущая себя круглым дураком, он продолжил беседу.

— Наше ведомство проявляет особый интерес к работе вашего брата, и в связи с его трагической кончиной нам еще предстоит кое-что выяснить.

По-видимому, его слова удовлетворили доктора Кертис, и она протянула ему прохладную ладонь:

— Всегда рада вам помочь.

Он так долго не отпускал ее руку, что ей пришлось самой прервать рукопожатие.

— Вы и так помогаете, постоянно укрепляя мою моральную устойчивость, — укоризненно произнес он.

Попрощавшись, Грэхем сбежал по лестнице, соединявшей двадцатый этаж, где располагалось отделение хирургии, с уровнем «воздушки» — скоростного шоссе, протянутого на мощных опорах в трехстах футах над землей.

Полицейский гиромобиль с визгом притормозил у клиники и остановился как раз в тот момент, когда Грэхем достиг подножия лестницы.

Из бокового окна показалась голова лейтенанта Воля.

— Сангстер сказал мне, что вы здесь, — объяснил — он. — Вот я и заехал, чтобы вас прихватить.

— Что новенького? — спросил Грэхем, залезая в длинную машину. — Вид у вас, как у ищейки, взявшей след.

— Кто-то из ребят обнаружил, что свой последний телефонный звонок и Мейо, и Уэбб адресовали одному и тому же ученому мужу по фамилии Дейкин. — Воль нажал на рычаг акселератора, и мощная двуместная машина рванулась вперед; тихонько запел спрятанный под капотом гироскоп. — Так вот, этот Дейкин живет на Уильям стрит, как раз по соседству с вашей берлогой. Вы его знаете?

— Как самого себя. Да и вы должны его знать.

— Я? С какой стати? — Воль крутанул рулевое колесо, с обычной для полицейских бесшабашностью одолевая поворот. Гиромобиль устойчиво держал курс, седоков же резко швырнуло в сторону. Грэхем ухватился за поручень. Когда лейтенант пулей обогнал четыре машины, мчавшиеся по воздушке, водителей чуть не хватил столбняк, и они еще долго ошарашенно глазели вслед.

Переведя дух, Грэхем спросил:

— Когда полиция отказалась от муляжей при изготовлении слепков?

— Да уж лет пять, — Воль решил щегольнуть своей осведомленностью. — Теперь мы снимаем отпечатки стереоскопической камерой. Чтобы получить рельефные отпечатки на волокнистых материалах, их снимают в параллельных лучах света.

— Знаю-знаю. Но почему теперь стали применять именно этот метод?

— Потому что он удобнее и к тому же абсолютно точен.

— Его стали использовать с тех пор, как был открыт метод измерения глубины стереоскопического изображения при помощи… Фу ты, черт! — бросив на спутника смущенный взгляд, он закончил: — При помощи стереоскопического верньера Дейкина.

— Вот именно. Это и есть тот самый Дейкин. Наше ведомство финансировало его работу. И довольно часто за свои денежки мы имели неплохие результаты.

Воль воздержался от дальнейших высказываний и целиком сосредоточился на управлении. Уильям стрит стремительно приближалась. Ее небоскребы напоминали шагающих навстречу великанов.

Сделав крутой вираж, сопровождавшийся отчаянным визгом покрышки заднего колеса, гиромобиль скользнул с воздушки на спиральный спуск и стал с головокружительной скоростью отсчитывать витки.

Так же стремительно они вылетели на нижний уровень. Воль выровнял машину и сказал:

— Хороша карусель — как раз по мне!

Грэхем проглотил подобающую реплику, уже готовую сорваться с языка. Его внимание привлек стройный корпус приближающегося гиромобиля, длинный и низкий, отделанный бронзой и алюминием. Он молнией промчался им навстречу по Уильям стрит, проскочил мимо, со свистом тараня воздух, взлетел по пандусу к спирали, по которой они только что спустились Когда он проносился мимо, зоркие глаза Грэхема уловили бледное, осунувшееся лицо и застывший взгляд, устремленный вперед сквозь лобовое стекло машины.

— Вот он! — отчаянно крикнул Грэхем. — Скорее, Воль, — это же Дейкин!

Воль резко рванул руль, разворачивая гиромобиль на месте, потом врубил мощное динамо. Машина прыгнула вперед, нырнула в узкую щель между двумя спускающимися мобилями и бешено устремилась вверх по пандусу.

— Он опережает нас на шесть витков, сейчас будет наверху! — подгонял Грэхем.

Понимающе хмыкнув, Воль налег на рычаги, и быстроходная полицейская машина стремительно полетела вверх по спирали. На пятом повороте перед ними вырос допотопный четырехколесный автомобиль. Занимая середину желоба, он на скорости тридцать миль с трудом одолевал подъем. Воль устроил импровизированную демонстрацию подавляющего преимущества, двух полноприводных колес над четырьмя. Яростно ругаясь, он вильнул, прибавил газу и обошел драндулет на скорости пятьдесят миль, предоставив водителю трястись себе дальше.

Как гигантская серебряная пуля, гиромобиль вылетел со спирали на воздушку и, распугав стайку частных машин, оставил их далеко позади. На спидометре было уже девяносто.

Сверкая бронзой и алюминием и опережая их на полмили, объект преследования с ревом взял подъем и возглавил гонку.

— Так мы все батареи угробим! — проворчал Воль, нажимая на рычаг экстренной мощности.

Гиромобиль прибавил скорость Стрелка спидометра задрожала на отметке сто. Гироскоп под капотом гудел, как рой рассерженных пчел. Сто десять. Круглые стойки ограждения воздушки слились в один сплошной забор. Сто двадцать.

— Рампа главной развязки! — предупредил Грэхем.

— Если он сиганет с нее во весь опор, то пролетит Футов сто, не меньше, — пробурчал Воль Прищурившись он напряженно всматривался вдаль. — Гироскоп обеспечит ему ровное приземление, да только шины все равно не спасет. Одна-то уж наверняка лопнет. Ведь он гонит, как одержимый!

— Потому-то и ясно, что дело тут не чисто. — Центробежная сила заставила Грэхема задержать дыхание. Они обошли еще одну четырехколесную колымагу. В эту краткую долю секунды ее водитель все же успел жестами выразить свои чувства.

Нужно запретить всей этой рухляди выползать на воздушку, — ворчливо заметил Воль Взгляд его был устремлен вперед. Сияющий контур преследуемой цели бешено мчался по плавной кривой, подводящей к главной развязке. — Мы отыграли сотню ярдов, но он жмет на пределе, к тому же у него спортивная модель. Можно подумать, что за ним кто-то гонится.

— Мы, например, — сухо вставил Грэхем. Не спуская глаз с зеркала заднего обзора, он прикидывал в уме вероятность того, что Дейкина преследует кто-то еще, кроме них. От кого же все-таки пытается спастись Дейкин? В кого стрелял Уэбб, так бесстрашно встретивший смерть? Что погубило Бьернсена и отчего Лютер испустил дух, бормоча что-то несусветное?

Он прервал свои бесплодные размышления и отметил, что, позади никакой погони нет. Потом, увидев над прозрачной крышей кабины какую-то темную тень, поднял глаза. Над ними, вращая винтами, завис полицейский вертолет. Всего ярд отделял его колеса от верха мчащегося гиромобиля.

Несколько секунд обе машины шли вровень. Воль начальственным жестом указал на полицейский знак на капоте, потом выразительно махнул в сторону бешено несущейся впереди машины.

Пилот показал, что все понял; вертолет взмыл вверх и прибавил скорость. Перевалив через высокие крыши, машина с ревом устремилась вперед, отчаянно пытаясь срезать поворот воздушки и перехватить Дейкина у развязки.

Даже не сбросив газ, Воль взял поворот на скорости сто двадцать. Шины жалобно взвизгнули, преодолевая боковое сопротивление. Грэхем тяжело навалился на дверцу, на него всем своим весом обрушился Воль. Центробежная сила не давала им пошевелиться, а гироскоп из последних сил пытался удержать машину в вертикальном положении. Все же шины не выдержали и гиромобиль выписал головокружительную двойную восьмерку. Он подпрыгнул, как краб, всего на волосок разминувшись с еле тащившейся развалюхой, прорвался между двумя гиромобилями, оторвал крыло у подпрыгивающего авто и врезался в ограждение.

Воль, как рыба, хватал воздух ртом, пытаясь вдохнуть. Он кивком указал на рампу, где воздушка нависала над другим, шоссе, пересекаясь с ним под прямым углом.

— Боже правый! — выдохнул он. — Вы только взгляните!

С их точки казалось, что впереди, ярдах в четырехстах от них, вершина рампы врезается прямо в крошечные оконца дальних зданий. Машина Дейкина находилась как раз в центре возвышения, над ней беспомощно висел полицейский вертолет. Но мчащийся гиромобиль, миновав подъем, не скрылся из глаз, как можно было ожидать при обычных обстоятельствах. Казалось, он медленно парит в воздухе — между его колесами и вершиной рампы виднелся ряд оконных проемов. На какое-то томительное мгновение он застыл в таком подвешенном положении чуть пониже вертолета, как будто бросив вызов закону всемирной) тяготения Потом с такой же сверхъестественной медлительностью исчез из вида.

— Спятил! — выдохнул Грэхем, отирая испарину со лба. — Окончательно и бесповоротно!

Он до отказа опустил боковое стекло. Оба напряженно и тревожно прислушивались. Из-за рампы донесся пронзительный скрежет раздираемого металла. Мгновение тишины — потом приглушенный удар.

Не сказав ни слова, они выбрались из покореженного гиромобиля и помчались по шоссе, одолевая длинный пологий подъем. В ограждении зияла тридцатифутовая брешь. Вокруг скопилась дюжина машин, в основном современные гиромобили. Бледные водители, уцепившись за погнутые стойки, пытались разглядеть что-нибудь внизу, на дне пропасти.

Протиснувшись вперед, Грэхем с Волем тоже перевесились через перила.

Там, далеко внизу, на противоположной стороне улицы, проходившей за нижним, поперечным шоссе, виднелась бесформенная груда металла — трагический финал погони. По фасаду здания, десятью этажами ниже того места, где они стояли, проходили глубокие борозды, оставленные рухнувшей машиной. Колея дороги, ведущей в мир иной…

Один из глазеющих водителей тараторил, не обращаясь ни к кому в отдельности:

— Кошмар, какой кошмар! Он, должно быть, рехнулся. Вылетел, как ядро из пушки, вдребезги разнес ограждение и врезался прямо вон в тот дом. Я слышал, как он туда впилился. — Он облизнул губы. — Что твой жук в консервной банке! Ну и загремел! Кошмар, да и только!

Говоривший выразил слотами то, что ощущали все остальные. Грэхем чувствовал их волнение и страх. Их возбуждение, садистскую жажду впечатлений и эмоциональный подъем, сплачивающий толпу, которая, как всегда в подобных случаях, уже начала собираться внизу, на дне трехсотфутовой пропасти.

«А ведь массовая истерия — заразная штука, — думал Грэхем, ощущая, как она вздымается, словно незримый дымок какого-то дьявольского курения. — Так можно и поддаться. Обычно трезвый человек может в толпе ненароком опьянеть. Опьянеть от коллективных эмоций. Эмоции — невидимая отрава!»

Пока он стоял, как зачарованный, глядя вниз, его посетило иное чувство, прогнавшее эти мрачные раздумья, — страх, смешанный с ощущением вины Так, наверное, чувствовал бы себя чужестранец, лелеющий опасные, наказуемые воззрения, доведись ему оказаться в некой заморской стране, где за инакомыслие того и гляди вздернут на виселицу. Ощущение было столь сильным и острым, что ему пришлось основательно потрудиться, дабы обуздать свой ум. Оторвав взгляд от зрелища, открывавшегося с высоты, Грэхем толкнул Воля в бок, желая привлечь его внимание.

— Здесь больше делать нечего. Мы прошли за Дейкиным до самого финиша — и вот результат! Нам пора…

Воль неохотно попятился от провала. Заметив, что потерпевший неудачу вертолет садится на воздушку, он устремился к нему.

— Воль, отдел по расследованию убийств, — кратко отрекомендовался он. — Свяжитесь с Центральным управлением. Пусть мою машину отбуксируют для ремонта. Еще скажите им, что я скоро позвоню и передам рапорт.

Вернувшись к группе водителей, которые все еще не разошлись, он опросил их и отыскал парня, направляющегося в сторону Уильям стрит. У того была древняя четырехколесная таратайка, с адским грохотом едва выжимавшая пятьдесят миль. Воль снисходительно принял предложение подбросить их до места и, презрительно сморщив нос, полез в кабину.

— Одни идут в ногу со временем, другие забегают вперед, а кое-кто безнадежно отстает, — он брезгливо ковырнул потертую обивку сиденья. — Эта чертова колымага устарела еще в те времена, когда Тутик строил свои пирамиды.

— Тутанхамон не строил пирамид, — возразил Грэхем.

— Ну, тогда брат Тутика. Или его дядюшка. Или субподрядчик — какая разница?

Водитель выжал сцепление, и автомобиль с ревом рванулся с места, так что голова у Воля дернулась. Он выругался и с обиженным видом проговорил, обращаясь к Грэхему:

— Ведь почему я повсюду таскаюсь за вами следом? Мне, как любому работяге, приходится делать все, что ни прикажут. Только я никак не пойму: что вы ищете и ищете ли что-нибудь вообще. Вашему ведомству стало известно что-то конкретное, не предназначенное для прессы?

— Нам известно не больше вашего. Все началось с того, что у меня возникли смутные подозрения, а мое начальство приняло их всерьез. — Грэхем задумчиво рассматривал выщербленное, пожелтевшее от времени ветровое стекло. — Я первый почуял неладное. И вот теперь за все заслуги мне придется либо докапываться до истины, либо трубить отбой.

— Так, значит, это вам я должен отдать пальму первенства по части подозрений? — Воль подпрыгнул на сиденье и жалобно проговорил: — Кто бы видел: сыщик при исполнении — и на таком драндулете! Ну и дела! Все только и делают, что помирают, вот и мы трясемся на катафалке. — Он еще раз подпрыгнул. — Судя по тому, как все складывается, быть мне обвалянным в перьях, и дело с концом! Но пока с головой у меня полный порядок, я остаюсь с вами.

— Спасибо, — Грэхем усмехнулся, разглядывая своего спутника. — Кстати, как тебя зовут?

— Арт.

Спасибо, Арт! — повторил он.

Глава 3

Скрупулезный обыск квартиры Дейкина не принес никаких открытий: ни щемящей душу последней записки, ни спрятанных в тайнике заметок, — ничего такого, что могло бы показаться хоть сколько-нибудь необычным. Этот путь к решению головоломной загадки завел в тупик.

Воль обнаружил грубую модель верньера, собранную руками самого изобретателя, и теперь развлекался тем, что проецировал ее стандартный стереоскопический куб на маленький экран. Крутя микрометрический фокусировочный винт, регулирующий перспективу куба, он то сжимал геометрический каркас до того, что тот начинал казаться совсем плоским, то растягивал его так, что он напоминал нескончаемый тоннель.

— Ловко! — приговаривал он.

Грэхем вышел из задней комнаты, держа в руке почти пустой пузырек с йодом.

— Я стал его искать опять же по наитию. Вот, стоял у него в аптечке вместе с целой кучей снадобий от всех мыслимых болезней. Лекарств там хватит на целый лазарет. Дейкин всегда был порядочным ипохондриком. — Он водрузил пузырек на стол и мрачно уставился на него. — Так что это ничего не значит. — Его недовольный взгляд прошелся по комнате. — Мы здесь только время теряем. Я хочу повидать доктора Фосетта из Государственной психиатрической клиники. Подвезешь?

— Сначала звякну. — Воспользовавшись аппаратом Дейкина, Воль переговорил с управлением, повесил трубку и сказал Грэхему: — Дейкина вскрывать не стали — там и вскрывать-то нечего. — Он убрал верньер на место, сунул пузырек в карман и открыл дверь. — Поехали! Стоит взглянуть, на твою психушку. Как знать, может, когда-нибудь это будет наш дом, милый дом!

Над Гудзоном нависла тьма. Унылая луна хмуро взирала на мир сквозь рваные облака. Словно желая составить контраст мрачному пейзажу, вдали вспыхивали кроваво-красные буквы пятидесятифутовой неоновой рекламы, через равные промежутки времени повторяя одно и то же радушное приглашение: ЗА ПИВОМ ВСЕГДА СПЕШИТЕ СЮДА. Взглянув на рекламу, Воль, сам того не замечая, облизнул губы. Нетерпеливо прохаживаясь взад-вперед, они ожидали гиромобиль, который Воль вызвал по телефону.

Наконец, сверкая огнями фар, с гулом подъехала машина. Воль подошел к ней и сказал одетому в полицейскую форму водителю:

— Я сам поведу. Мы едем в Олбани.

Усевшись в водительское кресло, он подождал, пока Грэхем устроится рядом, и резко тронул машину с места.

— Мы, конечно, спешим, но уж не настолько, — предупредил его Грэхем.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Видишь ли, я предпочел бы добраться до места в целости, а не по частям. В разобранном виде я плохо функционирую.

— Каждый, кому ты садишься на хвост, тоже начинает плохо функционировать. Слушай, а ты ненароком не прикупил акций местного кладбища? — На упитанной физиономии Воля появилась выразительная ухмылка. — Правда, есть в твоем обществе и кое-что утешительное.

— Например?

— Можно быть уверенным, что умрешь на боевом посту.

Грэхем усмехнулся, но ничего не ответил. Машина прибавила скорость. Минут через двадцать, когда они брали очередной поворот, ему пришлось ухватиться за поручень. И снова он промолчал. Они стремительно мчались на север и через несколько часов — неплохое время даже для Воля — прибыли в Олбани.

— Далековато я забрался от своих мест, — заметил Воль, когда они подруливали к цели путешествия. — Потому будем считать, что я здесь неофициально. Просто-напросто ты захватил с собой приятеля.

Новые корпуса Государственной психиатрической клиники, выдержанные в строгом ультрасовременном стиле, раскинулись на территории бывшего парка.

Доктор Фосетт явно занимал в здешней иерархии одну из верхних ступенек.

Казалось, этот невзрачный коротышка весь состоит из головы и кривоватых ножек. Его треугольное лицо, массивное в верхней части, книзу постепенно сужалось и заканчивалось тощей козлиной бородкой. Глаза за стеклами пенсне высокомерно щурились.

Он уселся за стол размером с футбольное поле, после чего стал казаться еще меньше, и помахал копией записки Уэбба, которую передал ему Грэхем. Потом заговорил с безапелляционностью человека, каждое желание которого воспринимается как закон, каждое слово — как непререкаемая истина.

— Интереснейшее свидетельство душевного состояния моего друга Уэбба! Печально, очень печально. — Сняв с носа пенсне, он похлопывал им по бумагам, как бы акцентируя свои изречения. — Я подозревал, что он одержим навязчивыми идеями, но, должен вам признаться, даже я не понимал, до какой степени бедняга утратил равновесие.

— Что же вызвало ваши подозрения? — спросил Грэхем.

— Я страстный шахматист, и Уэбб — тоже. — Наша дружба держалась исключительно на общем интересе к игре. В остальном у нас было мало общего. Уэбб — чистый физик, и его работа не имела ни малейшего отношения к психическим расстройствам. И вдруг он стал проявлять к этой области жгучий интерес. По его просьбе я разрешил ему посетить клинику и даже понаблюдать за некоторыми пациентами.

— Вот как! — Грэхем так и подался вперед. — А он как-нибудь объяснил этот свой внезапный интерес?

— Нет, да я и не спрашивал, — сухо ответил доктор Фосетт. — Его занимали в первую очередь пациенты, страдающие навязчивыми галлюцинациями в сочетании с манией преследования. Особое внимание он уделял шизофреникам.

— Это кто такие? — с невинным видом поинтересовался Воль.

Доктор Фосетт поднял брови:

— Пациенты, страдающие шизофренией, кто же еще?

— Что в лоб, что по лбу, — не сдавался Воль.

— Шизоидные эгоцентрики, — пояснил доктор Фосетт с выражением безграничного терпения на лице.

Воль обреченно махнул рукой.

— Придурок — он и есть придурок, как его ни обзови, — пробормотал он.

Фосетт пронзил его ледяным взглядом:

— А вы, как видно, склонны к категорическим суждениям.

— Я полицейский, — прищурясь парировал Воль, — а потому всегда секу, когда мне зубы заговаривают.

— Шизофреники, — ответил Фосетт таким тоном, каким обычно разговаривают с детьми, — это люди, страдающие особым видом душевного расстройства, которое в прошлом веке было известно как дементия прекокс. У них происходит раздвоение, личности, причем доминирующая часть — живет в фантастическом мире, который кажется им реальнее любой реальности. Для многих форм дементии характерны галлюцинации, которые могут варьироваться по интенсивности и детальности. Фантастический же мир шизофреника всегда одинаково ярок и неизменен. Если максимально упростить картину, то можно сказать: перед ним всегда один и тот же кошмар.

— Теперь ясно, — неуверенно промолвил Грэхем.

Фосетт с предельной осторожностью нацепил пенсне на нос и встал.

— Я покажу вам одного из наших пациентов — он весьма заинтересовал Уэбба.

Вслед за доктором они вышли из кабинета и, минуя бесконечные переходы, добрались до восточного крыла клиники. Здесь Фосетт приблизился — к ряду дверей, ведущих в палаты, остановился у одной из них и жестом пригласил своих спутников подойти поближе.

Заглянув в маленькое зарешеченное оконце, они увидели перед собой совершенно голого мужчину. Он стоял у кровати, расставив тощие ноги и выпятив неестественно раздутый живот. Потухший взор страдальца был неотрывно, с какой-то дьявольской сосредоточенностью прикован к собственному брюху.

— Это часто бывает при шизофрении: пациент принимает определенную позу, порой непристойную, и может, не шелохнувшись, находиться в ней так долго, что нормальный человек ни за что не выдержал бы, — скороговоркой зашептал Фосетт. — Случаются такие периоды, когда больные превращаются в живые статуи, зачастую довольно отталкивающие. Вот этот — типичный позер. Его безумный мозг одержим мыслью, что в животе у него — живая собака. Вот он и ждет, когда она пошевельнется.

— Боже правый! — вырвалось у Грэхема, явно пораженного увиденным.

— Уверяю вас, это вполне заурядная галлюцинация, — заметил Фосетт, являя собой образчик профессиональной невозмутимости. Он смотрел через решетку с видом натуралиста, разглядывающего пришпиленную на булавке бабочку. — Только иррациональная реакция Уэбба заставила меня обратить на этого пациента особое внимание.

— А как реагировал Уэбб? — Грэхем еще раз заглянул в палату и сразу же поспешно отвел глаза. У него в мозгу мелькнула та же мысль, что и у Воля: «Я бы ни за какие блага туда не вошел».

— Больной его просто заворожил. Он сказал мне: «Фосетт, бедолагу доконали невидимые студенты-медики. Это всего лишь изувеченные останки, которые супервивисекторы выбросили на свалку». — Фосетт погладил бородку. — Образно, но логики — никакой, — произнес он со снисходительной усмешкой.

По телу Грэхема пробежала внезапная дрожь. Несмотря на железные нервы, он ощутил приступ дурноты. У Воля вид был тоже бледноватый. Оба они почувствовали одинаковое облегчение, когда Фосетт повел их обратно, в свой кабинет.

— Я спросил Уэбба, что, черт побери, он имеет в виду, — все с той же безмятежностью продолжал доктор Фосетт, — но он только натянуто усмехнулся и процитировал изречение о том, что глупо быть мудрецом, когда неведение — благо. Через неделю он в страшном волнении позвонил мне и попросил дать сведения о статистике заболевания зобом среди слабоумных.

— У вас они есть?

— Есть. — Совсем исчезнув за своим огромным столом, Фосетт порылся в ящике и вынырнул с листом бумаги. — Вот, я приготовил специально для него. Поскольку Уэбб умер, информация несколько запоздала. Он подвинул листок Грэхему.

— Но отсюда следует, что на две тысячи обитателей клиники не зарегистрировано ни одного случая зоба! — воскликнул Грэхем, пробежав глазами текст. — Из отчетов других клиник тоже видно, что таких случаев либо нет вообще, либо они крайне редки.

— Это ровным счетом ничего не значит и свидетельствует лишь о том, что слабоумные не особо подвержены болезни, которая вообще встречается редко. Вероятно, такие же данные мы получили бы и по двум тысячам водителей автобусов, торговцев краской или полицейских.

— Как только подхвачу зоб, так сразу же вам сообщу, — мрачно пообещал Воль.

— А что вызывает зоб? — перебил его Грэхем.

— Недостаток йода, — с готовностью ответил Фосетт.

— Йода! — Грэхем и Воль обменялись многозначительными взглядами, и Грэхем спросил:

— А избыток йода как-нибудь связан со слабоумием?

Фосетт расхохотался так, что козлиная бородка затряслась.

— Будь так, среди моряков встречались бы сплошные идиоты — ведь они употребляют в пищу продукты, богатые йодом.

В мозгу у Грэхема молнией мелькнула ослепительная мысль. На лице Воля было написано, что до него тоже дошло. Весть от покойника, страдающего отсутствием логики:

Особенно восприимчивы моряки.

Восприимчивы — но к чему? К иллюзиям и основанным на иллюзиях моряцким поверьям? Ко всем этим морским змеям, русалкам, сиренам, летучим голландцам и прочей бледной, леденящей душу нечисти, колеблемой морской зыбью в лучах луны?

Необходимо более подробно разработать эту проблему и получить сравнительные данные по экипажам морских судов и сельским жителям.

С трудом сохраняя обычную невозмутимость, Грэхем взял со стола записи Уэбба.

— Благодарю, доктор. Вы нам очень помогли.

— Обращайтесь ко мне без всяких колебаний, если я хоть чем-нибудь смогу быть вам полезен, — сказал Фосетт. — И если вы в конце концов выясните причину странного состояния Уэбба, мне было бы интересно узнать подробности. — Последовал короткий смешок, скорее холодный, нежели примирительный. — Компетентный анализ каждой галлюцинации вносит ценный вклад в понимание общей картины.

Они сразу же отправились в обратный путь. Единственный раз за всю дорогу Воль нарушил напряженное молчание, сказав:

— В пору подумать, что среди ученых, которые слишком много шевелили мозгами, распространилась эпидемия временного помешательства.

Грэхем хмыкнул, но ничего не ответил.

— Гениальность вообще сродни безумию, — продолжал Воль, явно намереваясь развить свою теорию. — К тому же знание не может расти безгранично. Кое-кто из лучших умов неизбежно должен выйти из строя, пытаясь объять необъятное.

— Никто из ученых и не пытается объять необъятное. Ни один мозг не способен вместить такую уйму знаний. Вот почему каждый ученый, являясь специалистом в своей области науки, может быть сущим профаном в том, что выходит за пределы его научных интересов.

Настала очередь Воля хмыкнуть. Он целиком сосредоточился на дороге — что, правда, никак не сказалось на его манере брать повороты — и до самого дома, где жил Грэхем, не проронил ни елова. Там он высадил своего пассажира и, бросив: «До завтра Билл», — умчался прочь.

Утро было ясным, как символ нового дня, несущего новые открытия. Грэхем стоял перед зеркалом, деловито жужжа электробритвой, когда зазвонил телефон. На экране возникло лицо незнакомого юноши.

— Мистер Грэхем? — спросил он, разглядывая собеседника.

— Он самый.

— Я из Смитсоновского института, — сказал юноша. — Вчера, поздно вечером, мистер Гарриман хотел вам кое-что сообщить, но не застал дома.

— Я был в Олбани. Что он хотел мне сказать?

— Мистер Гарриман просил вам передать: он связался со всеми информационными агентствами и выяснил, что за последние пять недель они опубликовали сообщения о смерти восемнадцати ученых. Семь из них — иностранцы, одиннадцать — американцы. Это раз в шесть выше среднего уровня — ведь информационные агентства редко подводят итога больше, чем за месяц.

— Восемнадцать! — Грэхем так и впился взглядом в лицо собеседника. — А имена у вас есть?

— Есть, — юноша стая диктовать.

Грэхем быстро записывал фамилии и страны, где проживали покойники.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Передайте, пожалуйста, мою благодарность мистеру Гарриману. Пусть он позвонит мне в офис, когда ему будет удобно.

— Хорошо, мистер Грэхем, — юноша отключился, оставив Грэхема в глубокой задумчивости.

Восемнадцать!

На другом конце комнаты мелодично прозвенел гонг приемника теленовостей. Подойдя к нему, Грэхем снял крышку с экрана, который у его аппарата был настроен на прием новостей газеты «Нью-Йорк Сан». Первый утренний выпуск «Сан» медленно поплыл по экрану. Грэхем машинально следил за заголовками, но мысли его витали где-то далеко. Однако вскоре его взгляд снова сосредоточился, к нему вернулась обычная собранность. На экране появились слова:

СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРЫЖОК УЧЕНОГО

Вчера вечером профессор Сэмьюэл К. Дейкин, пятидесятидвухлетний физик, проживающий на Уильям стрит, влетел на своем спортивном гиромобиле на рампу главной развязки со скоростью более ста миль в час и разбился насмерть.

Репортаж занимал две колонки и содержал фотографию места катастрофы, несколько упоминаний об «ушедшем от нас гении» и сообщение о том, что полиция выясняет причину трагедии. Заканчивался он словами: «Начиная со вчерашнего утра, это уже третий смертельный случай среди нью-йоркских ученых. О кончине профессора Уолтера Мейо и доктора Уэбба мы подробно сообщали в нашем вчерашнем выпуске».

Грэхем извлек из ящика автоматического записывающего устройства фотокопию вечернего выпуска «Сан». Репортажи о случаях с Мейо и Уэббом были помещены рядом. Первый озаглавлен «МЕЙО ПАДАЕТ С МАРТИНА», второй — «ЕЩЕ ОДИН УЧЕНЫЙ МЕРТВ». Оба сообщения были весьма поверхностны и не содержали ничего нового, кроме того, что «полиция ведет расследование».

Как раз в этот момент появился Воль. Он ворвался в квартиру, как вихрь. Глаза его сверкали. От выпуска «Сан» он отмахнулся, отрывисто бросив:

— Уже видел.

— Что это ты сам не свой?

— Все мои подозрения, — он сел, тяжело дыша. — Не только ты подвержен подозрениям. — Он перевел дух, виновато улыбнулся, еще раз вздохнул. — Получены результаты вскрытия. Оба — и Мейо и Уэбб — накачаны зельем до бровей.

— Наркотики? — недоверчиво спросил Грэхем.

— Мескаль, — подтвердил Воль. — Особая, очень тщательно очищенная разновидность мескаля. В желудке обнаружены явные следы. — Он помолчал, стараясь отдышаться. — А в почках полно метиленовой синьки.

— Метиленовой синьки? — Грэхем тщетно напрягал ум, пытаясь извлечь из услышанного хоть какой-нибудь смысл.

— Ребята сразу же устроили проверку. И нашли мескаль, метиленовую синьку и йод во всех трех лабораториях — у Мейо, Уэбба и Дейкина. Мы с тобой и сами могли бы их там найти, кабы знали, что искать.

Грэхем утвердительно кивнул:

— Остается предположить, что вскрытие обнаружило бы аналогичный результат и у Дейкина.

— Я тоже так считаю, — согласился Воль. — Еще ребята выяснили, что та дрянь, которую мы нашли у Мейо в печи его дистилляционной установки, — это индийская конопля. Одному Богу известно, где он ее откопал, только это факт. Похоже, он собирался поэкспериментировать и с другими наркотиками, кроме мескаля.

— Бели и так, то исключительно в научных целях, — убежденно сказал Грэхем. — Мейо никогда не был наркоманом.

— Оно и видно, — сухо заметил Воль.

Грэхем подвинул к нему список, составленный Гарриманом:

— Вот взгляни. По данным Смитсоновского института, эти восемнадцать отдали концы за последние пять недель. По закону средних чисел получается, что из этих смертей естественны и неотвратимы три, ну от силы четыре. — Он присел на край стола, покачал ногой. — Из этого, в свою очередь, следует, что остальные — не естественны. И еще это значит, что мы влезли во что-то куда более сложное, чем могло показаться с первого взгляда.

— Не только сложное, но и ненормальное, — заметил Воль, просматривая список. — Во всех делах, где замешаны наркотики, есть что-то ненормальное. А уж это — и вовсе идиотское, недаром оно со вчерашнего вечера засело у меня в башке. — Он скорчил гримасу. — Как вспомню того типа с собакой в брюхе, что мы видели в клинике…

— Давай забудем о нем хоть на время!

— Легко сказать!

— Сведения, которые у нас на сегодня есть, вызывают кое-какие вопросы, — задумчиво продолжал Грэхем. — Получив на них ответы, мы сможем хоть немного продвинуться вперед — Он ткнул указательным пальцем в список, который Воль держал в руках. — Так, мы не знаем, из чего исходили информационные агентства, когда вывели среднюю цифру три. Брали они за основу последние двенадцать месяцев или пять лет, или двадцать? Если это средняя величина за длительный период и смертность за последний месяц превышает ее в шесть раз, то какова тогда статистика подобных случаев за предыдущий месяц и за прошлый год? Иными словами, сколько всего смертей насчитывается с самого начала, и с чего, собственно, все началось?

— Все началось с самого первого самоубийства, — заявил Воль. — Остальные — чистой воды имитация — Он вернул список Грэхему. — Ты иногда заглядывай в полицейские сводки. Тогда увидишь, сколько раз уже бывало, что убийства и самоубийства распространяются как зараза. Порой одно-единственное, но зато эффектное, да еще и как следует поданное прессой преступление вызывает целую волну подражаний.

— Я с самого начала говорил и сейчас продолжаю настаивать: это не самоубийства. Я действительно очень близко знал Мейо и Дейкина. И Уэбба тоже зная, хоть и понаслышке. Все они психологически были совершенно не склонны к саморазрушению, даже если их напичкать наркотиками.

— То-то и оно, — продолжал упорствовать Воль, — ведь ты знал их в нормальном состоянии и не представляешь, каковы они под марафетом. Стоит парню как следует набраться — и он уже совсем не тот, что был, а совершенно другой человек, который способен на что угодно — хоть палить в воздух, хоть с крыши сигануть.

— Вот что я тебе скажу, — Грэхем с озабоченным видом сложил листок и сунул его в карман, — все-таки этот мескаль — сущая головоломка.

— Только не для меня. Поток наркотиков распространяется по личным рекомендациям. Наверняка кто-то из ученых, перетрудившись до полного умопомрачения, изобрел новомодный стимулятор, который оказался коварнее, чем можно было предположить. Кое-кто из них тоже попробовал. Может быть, поначалу он действовал нормально, а потом стал накапливаться, как мышьяк. Так все и шло, пока они не стали сходить с винта, один за другим. И вот результат! — Воль широко развел руками.

— Хорошо бы все оказалось так просто, только что-то внутри мне подсказывает, что это не так.

— Что-то внутри! — фыркнул Воль. — Еще одна собака!

Грэхем рассеянно просматривал заголовки утреннего выпуска «Сан», все еще ползущие по экрану. Он уже открыл было рот, чтобы дать Волю достойный ответ, и тут же закрыл. Расплывающиеся перед глазами слова внезапно приобрели четкость. Он встал. Воль проследил его взгляд.

КОНЧИНА ИЗВЕСТНОГО ЭКСПЕРТА

Стивен Рид, шестидесяти лет, проживающий в Фар Рокауэй, устроил сегодня утром странный спектакль на Пятой авеню, после чего бросился под колеса грузовика. Смерть наступила мгновенно. Рид был одним из виднейших в мире специалистов в области хирургии глаза.

Грэхем выключил приемник, закрыл экран и взялся за шляпу.

— Девятнадцатый, — тихо произнес он.

— Ну и чертовщина! — Воль встал и вслед за ним направился к двери. — Снова, — здорово!

Глава 4

Как и следовало ожидать, почти все очевидцы гибели Стивена Рида бесследно исчезли. Кто-то сразу же вызвал полицейского, тот позвонил в свой участок, а репортер, дежуривший там, передал новость в «Сан».

Понадобилось целых два часа, чтобы отыскать трех свидетелей.

Первым оказался толстяк с потной физиономией.

— Я шел себе мимо и не особенно глазел по сторонам, — сказал об Грэхему. — У меня и так забот по горло, ясно? Тут этот тип заорал как резаный, исполнил что-то вроде танца и бросился наперерез транспорту.

— Ну а потом что?

— Я понял, чем это пахнет, и поскорее отвернулся.

Второй шла пышная блондинка. Она явно нервничала. В руке она комкала крошечный платочек, который, отвечая, то и дело покусывала за уголок.

— До чего же он меня перепугал! Вел себя так, как будто охотился за привидением. Я еще подумала, что он его видит воочию. Потом закричал, замахал руками и, как безумный, ринулся через дорогу.

— А вы не расслышали, что именно он закричал?

Она снова вцепилась зубами в платочек. В светло-голубых глазах мелькнул испуг.

Он так меня расстроил, что я совершенно ничего не разобрала. Он что-то выкрикивал хрипло и громко, во весь голос. Что-то вроде: «Нет, нет, Бога ради, нет!» и еще какой-то бессвязный бред.

— И вы не заметили ничего такого, что могло бы вызвать столь странное поведение?

— В том-то и дело, что нет! — Прикусив платочек, она повела глазами, словно силясь увидеть нечто незримое.

— Наверняка еще до конца недели побежит за советом к какому-нибудь ясновидящему, — заметил Воль.

Третий свидетель, холеный мужчина с вкрадчивыми манерами и хорошо поставленным голосом, сообщил:

— Я заметил мистера Рида, когда он шел мне навстречу. У него был совершенно необычный взгляд: глаза такие яркие и блестящие, как будто в них накапали белладонны.

— Что такое? — насторожился Воль.

— Накапали белладонны — мы в театре иногда так делаем.

— Понятно, — Воль успокоился.

— Он испуганно оглядывался по сторонам, посматривал то вверх, то вниз, как будто чего-то опасался. Я почувствовал: он что-то ищет, но совсем не хочет найти.

— Продолжайте, — подбодрил его Грэхем.

— Он приблизился ко мне, и вдруг лицо его побледнело. Казалось, его внезапно объял панический ужас. Он стал неловко отмахиваться, как будто старался отразить роковой удар, потом выкрикнул что-то нечленораздельное и бросился на проезжую часть. — Свидетель обреченно пожал плечами. — И тут его сбил двадцатитонный грузовик. Я ни минуты не сомневаюсь, что смерть наступила мгновенно.

— Вы не расслышали, что он кричал?

— Боюсь, что нет.

— И не заметили ничего, что могло бы его так перепугать?

— Нет, ничего, — уверенно ответил мужчина. — Этот случай так меня потряс, что я сразу же стал искать причину. Но так и не смог найти. Мне кажется, его убило что-то незримое — может быть, кровоизлияние в мозг.

— Мы вам очень обязаны. — Пока Воль набирал номер морга, Грэхем молча провожал взглядом уходящего свидетеля, предаваясь своим невеселым размышлениям.

Что за тонкая неуловимая стихия, скрытая в безднах человеческой психики, заставляет малайцев хвататься за нож и мчаться очертя голову, убивая кого попало без малейшего повода? Что за иная, но схожая стихия сумела внушить всей японской нации, что на ритуальное харакири надлежит взирать с отрешенным бесстрастием? Что заставляет индусов-фанатиков с радостью лишать себя жизни грозной колесницей Джагернаута? А может быть, теперешняя вспышка смертей вызвана коварным нашествием какого-то нового вируса, который размножается и распространяется в наиболее цивилизованной среде, причем его роковым образом стимулируют йод, мескаль и метиленовая синька?

Он был вынужден прервать свои раздумья, поскольку Воль уже повесил трубку и смотрел на него с видом мученика, обреченного расплачиваться за прошлые прегрешения.

— Рида еще не вскрывали, но уже ясно, что хотя бы по одному параметру он укладывается в общую схему. Он тоже разукрасил себя йодом.

— Левую руку?

— Нет, видно, он решил соригинальничать, или ему просто так было удобнее. На этот раз левая нога — от бедра до колена.

— Тогда его можно внести в наш список, — сказал Грэхем. — Будем считать, что это еще один случай, хотя пока и не до конца выясненный.

— Скорее всего, так оно и есть.

— Знаешь, Арт, к мескалю твоя теория о наркотиках еще, может быть, и подходит. Но что ты скажешь об остальных веществах, которые применялись вместе с ним? Ведь и йод, и метиленовая синька — никакие не наркотики, в том смысле, который ты подразумеваешь. Они безвредны, и привыкнуть к ним невозможно. С винта от них тоже никто не сходит.

— Как и от воды, с той разницей, что многие разбавляют водой виски.

— При чем тут это? — Грэхем нетерпеливо отмахнулся. — На мой взгляд, нам нужно сделать два логических шага. Первый — как следует прочесать квартиру Рида. И второй — проконсультироваться у специалиста, как могут действовать на организм мескаль, метиленовая синька и йод, если применять их так, как это делали потерпевшие.

— Берлога Рида за городом, — заметил Воль. — Схожу-ка я за машиной.

На холостяцкой вилле Стивена Рида хозяйство вела пожилая хлопотливая экономка. Ни в чем, кроме домашних дел, она не разбиралась. А когда ей сообщили печальную весть, она и вовсе не смогла сказать ничего вразумительного, даже если и знала.

После того, как женщина удалилась к себе в комнату, они с привычной сноровкой обследовали кабинет Рида. Там была уйма разных бумаг, которые они стали просматривать с лихорадочной быстротой.

— Следующий кандидат на сердечный приступ — это мой шеф, — предрек Воль, сгребая очередную кучу писем.

— С чего бы это?

— Здесь должна разбираться местная полиция. Если бы он только увидел, как я с твоей легкой руки шурую в чужом округе, его бы точно удар хватил. Если хочешь знать, из-за тебя мне светит понижение в чине.

Грэхем насмешливо фыркнул, не прерывая поисков. Через некоторое время он обратился к Волю. В руке у него было письмо.

— Вот, послушай: «Дорогой Стив! Я был очень опечален, когда узнал, что Мейо дает тебе свои снадобья. Мне, конечно, известен твой интерес, и все же, честно говоря, эти забавы — пустая трата драгоценного времени. Советую выбросить все в мусорное ведро а заодно и из головы. Я совершенно уверен, что так безопаснее». — Он оторвал взгляд от письма. — Здесь стоит адрес Уэбба. И подпись — «Ирвин».

— А дата?

— Двадцать второе мая.

— Совсем свежее.

— Вот и двойная связь, — заметил Грэхем, — Мейо — Уэбб — Рид… Передача шла от одного к другому, именно этого я и ожидал.

— Я тоже. — Воль перелистал страницы, бегло просматривая текст. — Личные рекомендации — как раз то, о чем я тебе говорил. Хотя дело выглядит так, как будто Уэбб почему-то старался отговорить Рида.

— Потому что такие забавы чреваты смертельным исходом. Уэбб еще тогда это понял! Двадцать второго мая он знал, что его дни сочтены так же точно, как я знаю, что стою здесь перед тобой собственной персоной. Он уже ничего не мог изменить, но пытался отвести Рида от края пропасти.

— Что за жуть ты несешь, — жалобно проговорил Воль, оторвавшись от бумаг. — Так ты скоро скажешь, что следующими жертвами окажемся мы с тобой.

— Я вовсе не уверен, что это так уж далеко от истины, тем более что мы понемногу выходим на след.

И снова холодная дрожь пробежала у него по спине. Он пошевелил лопатками, стараясь прогнать странное ощущение. Его охватило острое чувство психологического тупика: как будто мысли было позволено двигаться в любом направлении, кроме одного-единственного. Стоило ей податься в ту сторону — сразу же звучал сигнал тревоги, и любопытствующий ум покорно отступал.

— Ни черта. Сплошные глазные яблоки и зрительные нервы, — проворчал Грэхем, засовывая на место пачку ничего не значащих писем. — Он с ними ложился и с ними вставал.

У меня то же самое, — отозвался Воль. — А что такое конъюнктивит?

— Болезнь глаз.

А я подумал, что это из области железнодорожной связи. — Добравшись до последнего письма, Воль положил их обратно в ящик. — Здесь у него нет ни лаборатории, ни хирургической клиники. Он оперировал в Госпитале глазных и ушных болезней, в Бруклине. Надо бы попытать счастья там, как ты считаешь?

— Сначала позвоню в офис, пора доложить результаты. — Воспользовавшись телефоном Рида, Грэхем долго беседовал с Сангстером. Закончив, он сказал Волю: — Требуют, чтобы мы летели туда быстрее звука. Нас ждут с самого утра. У Сангстера такой вид, будто он проглотил атомную бомбу.

— Нас? — с нажимом спросил Воль, подняв брови.

— Нас обоих, — подтвердил Грэхем. — Случилось что-то архиважное. — Потирая подбородок, он с нескрываемым разочарованием оглядел комнату. — Улов, как в пустыне! Хоть нас и поторапливают, все же заглянем-ка по пути в госпиталь. Это последний шанс узнать что-то про Рида.

— Тогда поехали.

В госпитале секретарша сдала их с рук на руки доктору Причарду, высокому, моложавому, подтянутому мужчине. Поздоровавшись, он снял белый халат и предложил им сесть.

— Полагаю, вы хотите задать мне вопросы о бедняге Риде?

— Вы уже знаете, что он умер? — в упор спросил его Грэхем.

Причард сдержанно кивнул:

— Нас известила полиция. Они позвонили вскоре после того, как это случилось.

— Покончил он с собой или нет — вопрос спорный, — сказал Грэхем. — Возможно, он намеренно бросился под машину, возможно и нет. Сам я думаю, что нет. Тем не менее, свидетели показывают, что вел он себя отнюдь не нормально. Не могли бы вы объяснить, что с ним произошло?

— Я ничего не знаю.

— Может быть, в последнее время вы заметили у него какие-то странности?

— Пожалуй, нет. Я ведь был его ассистентом, а потому уверен: будь в его поведении что-то необычное, я бы наверняка заметил. — Доктор на секунду задумался. — До позавчерашнего дня он был как-то по-особому озабочен. Но для человека его склада и профессии в этом нет ничего из ряда вон выходящего.

— Почему до позавчерашнего дня?

— С тех пор я его не видел. Он взял краткий отпуск, чтобы закончить какую-то работу.

— А он не уточнил, какую именно?

— Нет, он никогда особо не распространялся о своих делах.

— Вы знали профессора Мейо или доктора Уэбба?

— Слышать — слышал, но знаком не был.

— Не упоминал ли Рид в разговоре с вами кого-нибудь из них? Может быть, он говорил о каких-нибудь общих интересах?

— Нет, — без колебаний ответил Причард.

Грэхем обреченно посмотрел на Воля: «И здесь тупик», потом снова обратился к Причарду:

— Насколько мне известно, Рид был выдающийся хирург-офтальмолог. Могла ли его профессия обусловить повышенный интерес к наркотикам?

— Возможно — до какой-то степени.

— Нет ли у вас здесь специалиста по наркотикам?

Причард снова задумался.

— Пожалуй, лучше всех в них разбирается Дикон. Вам его позвать?

— Да, пожалуйста.

Причард позвонил:

— Пусть Дикон зайдет на минутку, если он свободен.

Вскоре появился Дикон. Вид у него был недовольный. На руках — резиновые перчатки, на седеющей голове — офтальмологическое зеркало с лампочкой.

— Какого черта вы в такое время… — начал он, но, заметив посторонних, осекся и буркнул: — Прошу прощения.

— Извините, доктор, что оторвали вас от работы, — миролюбиво начал Грэхем. — Постараюсь вас не задержать, а потому буду краток. Не могли бы вы сказать, что случится с человеком, если он разукрасит себя йодом, а внутрь примет мескаль и метиленовую синьку?

— Угодит в психушку! — ни секунды не раздумывая, ответил Дикон.

Воль притворно ойкнул и уставился на свой живот.

— Что, буквально? — так и вскинулся Грэхем. — Это вызовет психическое расстройство?

— Да ничего подобного! Просто надо быть сущим идиотом, чтобы додуматься до такой бессмыслицы. Вот и все, что я хотел сказать.

— Я совсем не об этом, доктор. Меня интересует физический эффект, независимо от мотива.

— Ну, хорошо. — Дикон заговорил уже более дружелюбно. — Не буду скрывать, у других специалистов вы могли бы получить более точный ответ, и все же я бы так сказал: от мескаля ваш человек воспарит до небес — если, конечно, примет приличную дозу, метиленовая синька очистит почки и обесцветит мочу. Что же до йода, он окажет бактерицидное воздействие и окрасит кожу. К тому же, являясь галогеном, он очень быстро распространится по всему организму.

— А вы не думаете, что все три препарата, если применить их вместе, могут подействовать как-то по-особому, причем куда сильнее? Скажем, один из них, как катализатор, вызовет реакцию другого?

— Тут вы меня поймали, — признался Дикон. — Многокомпонентные реакции все еще являются темой научных исследований и надолго ею останутся.

Грэхем встал, поблагодарил обоих врачей, потом сказал Волю:

— Похоже, Рид вступил в эту смертельную игру совсем недавно. Он просто не успел ни предупредить, ни высказать ничего конкретного. То, что за всем этим скрывается, способно поражать тяжело и молниеносно.

— Движущийся объект поразить всегда тяжелее, — с мрачным юмором отозвался Воль. — Теперь к Сангстеру? — спросил он.

У Сангстера они застали высокого щеголевато одетого мужчину средних лет. В нем угадывался военный. Когда они вошли, Сангстер выразительно посмотрел на часы и представил им незнакомца: полковник Лимингтон, потом без обиняков объявил:

— Все расследование выходит из-под контроля нашего ведомства. — Перегнувшись через стол, он вручил Грэхему листок бумаги.

Грэхем начал читать: «Ваша просьба о срочном переводе в Разведывательную службу США удовлетворена, и вышеназванный перевод вступает в силу, начиная с сегодняшнего дня. Впредь вам надлежит выполнять поручения и приказы полковника Джона X. Лимингтона, в чье подчинение вы поступаете вплоть до получения дальнейших указаний».

Едва сдержав волнение при виде знакомой подписи, стоящей под документом, Грэхем вопросительно взглянул на Сангстера:

— Но ведь я ни о чем таком не просил, сэр.

— Если хотите, можете порвать. — ответил Сангстер.

— Послушайте меня, мистер Грэхем, — вступил в разговор полковник. — Дело вот в чем: нам бы хотелось, чтобы вы и дальше вели расследование, но имея большие возможности, нежели те, что доступны вам сейчас.

— Благодарю, — ответил Грэхем, все еще не придя в себя от неожиданности.

— Один из наших людей в информационном агентстве сообщил нам о тех запросах, которые по вашей просьбе сделал Гарриман. Они привлекли наше внимание к фактам, которые в противном случае могли бы на какое-то время остаться вне поля зрения. — Он погладил аккуратно подстриженные усы. Все это время выражение его лица оставалось очень серьезным. — Из погибших ученых одиннадцать — американцы. Их значение для нашей страны просто неоценимо. Но какой бы тяжелой ни была утрата, она ничто по сравнению с угрозой дальнейших потерь. Правительство не может отнестись безразлично к целой серии внезапных и загадочных смертей.

— Понимаю.

— Значит, вы принимаете назначение? — в упор спросил Лимингтон.

— Да, разумеется! — Он еще раз перечел письмо с чувством затаенной гордости, которому немало способствовала неприкрытая зависть Воля. Как же — теперь он один из членов самой испытанной и надежной когорты, созданной правительством, один из самых привилегированных и доверенных людей дядюшки Сэма!

Получив от Лимингтона кольцо, он надел его на средний палец правой руки. Оно подошло, кале будто было сделано по мерке. Грэхем знал: кольцо предназначали специально для него, ничуть не сомневаясь, что он примет предложение. И еще он знал, что внутри, на сверхтвердом иридии выгравирована тончайшая надпись, слишком мелкая, чтобы ее можно было разглядеть невооруженным глазом, — данные, содержащие его имя, рост, вес, показатели Бертильона и формулу отпечатков пальцев вместе со служебным номером и точной, несмотря на миниатюрность, копией его личной подписи.

Теперь это скромное украшение станет его опознавательным знаком, единственным подтверждением его полномочий. Весть, которую оно несет, скрыта от всех, кроме тех, кто имеет возможность ее прочитать, и, тем не менее, оно открывает ему все двери в высших административных кругах.

Пока эти мысли проносились у него в голове, им снова овладело смутное предчувствие неотвратимой беды, еще один сигнал тревоги — слабый, едва различимый, и все же вселяющий глубокое беспокойство. Грэхем еще раз взглянул на кольцо и подумал: «А ведь у него есть и другое, куда более печальное предназначение. Может статься, только по нему и сумеют опознать мой изувеченный труп, как уже опознавали многих других…»

Как там было у Уэбба? «Изувеченные останки, которые супервивисекторы выбросили на свалку». Отогнав неприятные воспоминания, он сказал:

— Еще один момент, полковник. Я бы хотел и дальше работать в паре с лейтенантом Волем. Он так же глубоко влез в это дело, как и я. Нам друг без друга не обойтись.

Стараясь не смотреть на Воля, который бросил на него благодарный взгляд, Грэхем выслушал ответ Лимингтона:

— Гм! Несколько неожиданный оборот, но, я думаю, мы это уладим. Почти не сомневаюсь, что начальника полицейского управления удастся уговорить, чтобы он на время откомандировал лейтенанта Воля к нам.

— Спасибо, сэр, — в один голос произнесли Грэхем и Воль.

Телефон Сангстера затрезвонил; Он взял трубку, послушал и передал ее Грэхему:

— Это Гарриман.

— Приветствую, Гарриман, — сказал Грэхем. — Да, я получил ваш список. Большое спасибо. — Он замолчал, выжидая, потому что на столе у Сангстера оглушительно зазвонил второй аппарат и Сангстер потянулся за трубкой. — Здесь страшный гвалт. Второй телефон трезвонит как одержимый. Что, что вы сказали? — Он молча выслушал собеседника, потом ответил: — Извините, Гарриман. Пока не могу сказать ничего определенного. Да, шестикратное превышение среднего уровня нуждается в объяснении. Как раз это я и собираюсь выяснить, если, конечно, удастся.

Он сделал паузу, потому что Сангстер, положив на стол трубку второго аппарата, шепнул:

— Вас просит доктор Кертис!

— Послушайте, Гарриман, — торопливо заговорил Грэхем, — все погибшие — граждане разных стран. Отсюда вывод: удар не был нацелен на какое-то конкретное государство, если, конечно, неизвестный противник не настолько хитер и безжалостен, чтобы для отвода глаз убрать кого-то из своих. Сомнительный вариант.

— Да, здесь не больше политики, чем в какой-нибудь новомодной болезни.

— Вот именно! Какими бы разными эти ученые ни были, их объединяет одно: то, что прямо или косвенно привело их к гибели. Этот общий знаменатель я и хочу вывести. Соберите мне все подробности, которые вам удастся откопать, обо всех людях из вашего списка и о любых более ранних случаях, которые вы сочтете нужным в него внести. Звоните… — он вопросительно взглянул на Лимингтона, получил от него номер и закончил: — полковнику Лимингтону, телефон Боро 8–19638.

Грэхем отключился, взял трубку другого телефона и стал что-то быстро говорить. Остальные заметили, что за время разговора выражение его лица изменилось.

Закончив беседу, он сказал:

— Доктору Кертис позвонил по междугородной профессор Эдвард Бич, Он только что узнал из газет о смерти Уэбба и Мейо и выражал глубокое соболезнование. Но доктору Кертис показалось, что его как-то слишком интересовали подробности трагедии.

— Ну и что? — спросил Лимингтон.

— По словам доктора Кертис, Бич — старинный приятель Уэбба. Я его тоже знаю. Это он изобрел стереоскопическую камеру для ночных съемок. В полиции ее используют вместе с верньером Дейкина. Он работает в Силвер Сити, штат Айдахо, на заводе, принадлежащем Нэшнл Кэмера Компани. Бич относится как раз к тому разряду ученых, у которых может быть ценная информация о Мейо, Уэббе и Дейкине. — Грэхем сделал паузу, дабы то, что он собирался сообщить, прозвучало более веско, потом добавил: — Тем более, что он настойчиво выспрашивал у доктора Кертис, не работали ли перед смертью Уэбб, Мейо или Дейкин над формулой Бьернсена.

— Бьернсена?! — воскликнул Сангстер.

— Улавливаете суть? — продолжал Грэхем. — Бич был связан с этими тремя точно так же, как они были связаны между собой, — перепиской, основанной на общих интересах. Он уже включился в эту смертельную цепь, но смерть его еще не настигла! Он — грядущая жертва, которая еще может многое сообщить Я должен с ним увидеться и заставить его заговорить, пока он не стал трупом номер двадцать. — Грэхем взглянул на часы. — Вели повезет, успею поймать стратоплан ка Бойсе, он вылетает в 10.30.

— Мне лететь с тобой, или один управишься? — спросил Воль.

— Я полечу один. А ты, Арт, пока позвони в стратопорт Бэттери Парк и закажи мне билет на 10.30.

— А чем мне заняться потом? — потянувшись к телефону, уточнил Воль. — Дай мне какое-нибудь задание — терпеть не могу бездельничать.

— Стоит лишний раз проверить данные, которые собирает Гарриман. Попробуй связаться с полицией тех городов, где жили умершие ученые, и попроси дата подробные, исчерпывающие сведения обо всех этих случаях. Пусть они самым тщательным образом проверят каждую деталь, какой бы мелкой и незначительной она ни казалась. Действуй хоть ласками, хоть сказками, хоть уговорами, только добейся от них разрешения на эксгумацию и вскрытие — Он взглянул на Лимингтона. — У вас нет возражений, полковник?

— Предоставляю вам полную свободу действий, — одобрительно сказал Лимингтон. — Я всегда придерживаюсь мнения, что человек, который затеял дело, лучше всех доведет его до конца.

— Мы сейчас заняты судьбой двух десятков людей, которые затеяли нечто такое, что ни один из них так и не сумел довести до конца, — заметил Грэхем. — Это дело отличает одна поразительная особенность: приканчивать тех, кто его затеял, раньше, чем они успевают к чему-то прийти — Он невесело усмехнулся. — Я тоже не бессмертен, однако постараюсь сделать все, что в моих силах.

Схватив шляпу, он устремился в Бэттери Парк, спеша к отлету стратоплана в 10,30, а заодно и к самой страшной катастрофе в истории Нового Света.

Глава 5

Скоростной стратоплан Нью-Йорк — Бойсе — Сиэтл вынырнул из верхних слоев атмосферы, прекратил подачу кислорода в гермосалон и, продырявив кудрявые облака, под громовые раскаты ракетных двигателей перешел на горизонтальный полет.

Под носом лайнера промелькнула река Гус Крик и прилепившийся к ее — берегам городок Окли. По левому борту, ближе к хвостовой части; засверкала северная оконечность Большого Соленою озера штата рта. Дотуда было полтора сотни миль — каких-нибудь десять минут лета.

Сигарета, которую Грэхем закурил над Окли, успела сгореть всего наполовину, когда стратоплан отвернул от долины реки Снейк и, заложив вираж, взял курс на Бойсе. При этом повороте по левому борту показался Силвер Сити. В сухом, прозрачном воздухе он был отлично виден. Белые и кремовые здания золотились в лучах солнца. Резервуары завода Нэшнл Кэмера, насаженные на высоченные башни, по форме напоминающие катушки, отчетливо вырисовывались на фоне города.

Вдев ноги в специальные подставки, чтобы удержаться на месте при резком торможении, Грэхем сделал еще пару затяжек и снова взглянул на панораму Силвер Сити. На какое-то мгновение город как бы застыл, ясно и отчетливо выделяясь на горизонте. Но в следующий же миг исчез, заслоненный гигантским облаком вздымающегося пара.

Дрогнувшими пальцами смяв сигарету, Грэхем привстал на месте и, не веря своим глазам, впился в открывающееся с высоты зрелище. Чудовищно раздуваясь, облако продолжало расти с первобытной энергией надвигающегося смерча. Его вспученные гребни зловеще извивались, набирая высоту. Из них вылетали какие-то мелкие черные точки, на миг повисали в воздухе, потом снова исчезали в клубящемся хаосе.

— Боже правый! — выдохнул Грэхем и даже прищурился, не веря собственным глазам. Какими же должны быть эти непонятные точки, чтобы их можно было разглядеть с такого расстояния — уж никак не меньше, чем с огромный дом! Время напряженно отсчитывало секунды. Грэхему казалось, что он сидит в первом ряду, наблюдая взрыв атомной бомбы небывалой мощности, а все остальные пассажиры, занимающие места у него за спиной, следят за показаниями сейсмографов, находясь где-то за тысячи миль от эпицентра.

Стратоплан стал заходить на посадку, и его хвост заслонил от Грэхема развертывающуюся внизу трагедию. Пилот, даже не подозревающий, что происходит нечто из ряда вон выходящее, уверенно перевел корабль в пологую кривую; при этом маневре Силвер Сити совсем скрылся из вида за отрогами Скалистых гор. Плавно приземлившись, огромная машина помчалась по бетонной полосе. Ее двигатели судорожно изрыгали пламя. Сделав заключительный разворот, стратоплан застыл рядом с увенчанным башней зданием. На фасаде белела большая надпись: БОЙСЕ.

Грэхем выскочил первым. Он с такой скоростью скатился по только что подъехавшему трапу, что ошеломил весь персонал, следивший за высадкой; Спрыгнув на бетонное покрытие, он бросился было бегом, спеша обогнуть хвост корабля, да так и замер на месте.

В зоне прибытия стратопорта находилось не меньше сотни человек — персонала и встречающих, — но никто из них даже не подумал поспешить навстречу приземлившемуся кораблю. Все они застыли в разных  позах, кто где стоял. Лица были обращены к югу, глаза прищурены в попытке разглядеть что-то вдали.

Там, на расстоянии шестидесяти миль, высоко над крутыми уступами Скалистых гор вздымалось облако. В отличие от других зловещих облаков, форма его не была грибовидной. Темное и клубящееся, оно все еще росло. Казалось, оно уже достигло преддверия небесных сфер и силилось прорваться в них, как гигантский газовый вырост, корнями ушедший глубоко в преисподнюю, призрачное нагромождение крутящихся в бешеном вихре облаков, образующих чудовищный монолит людского горя и страданий.

А шум… Шум, который исходил от этого далекого фантома, даже ослабленный расстоянием, внушал непреодолимый ужас. Это был звук терзаемого, раздираемого воздуха, словно какой-то одержимый и ненасытный гигант бешено, проносился над землей, злобно круша и корежа все, на что он мог наложить свои лапы, — разгулявшийся Титан!

Бледные, ничего не понимающие люди видели, как этот вздымающийся столб, словно сабля, вонзился в небесное лоно, и тут из бездны грянул зловещий гром и, как сатанинский хохот, раскатился, отдаваясь в адских глубинах. Внезапно облако распалось.

Его газообразная вершина продолжала парить в воздухе, а полутвердое основание рухнуло вниз. Оно исчезло из вида с той ужасающей внезапностью, с какой падает в люк повешенный. Чудовищного призрака не стало, но его спесиво раздутая душа, поднимаясь все выше, плыла на восток; адский грохот и приглушенные раскаты были слышны еще несколько секунд, пока, наконец, не затихли вдали.

Загипнотизированные зрители медленно и неуверенно зашевелились, как будто просыпаясь. Пятеро служащих стратопорта механически двинулись до направлению к застывшему лайнеру, еще не в силах стряхнуть с себя страшное видение. Пилот спортивной машины, стоявшей у края бетонной полосы, повернулся и зашагал к своему самолету. Грэхем догнал его:

— Скорее! Мне срочно нужно в Силвер Сити — дело правительственной важности!

— Что? — пилот озадаченно уставился на него.

— В Силвер Сити, — настойчиво повторил Грэхем. Он схватил пилота за плечо и потряс, чтобы до того лучше дошло. — Как можно скорее доставьте меня в Силвер Сити!

— С какой стати?

— Черт бы тебя добрал! — угрожающе прорычал Грэхем. — Ты еще будешь качать права, в такое-то время! Выбирай: или ты берешь меня с собой, или твою машину конфискуют!

Властные интонации, прозвучавшие в его голосе, возымели действие. Пилот пришел в себя и поспешно сказал:

— Конечно, я вас возьму! — Он даже не спросил, кто Грэхем такой и зачем ему нужно в Силвер Сити. Торопливо забравшись в кабину стройного двухместного реактивного самолета, он подождал своего попутчика. Из хвостовых сопел вырвалось пламя, спортивная машина побежала до бетонной полосе, оторвалась от нее и под острым углом ушла в синеву.

Цель полета скрывалась за плотной завесой пыли, которая по мере их продвижения медленно, словно нехотя, оседала. Как раз в тот миг, когда самолет с ревом закружил над городом, налетевший порыв ветра разогнал пелену сухой взвеси, и перед глазами открылось то, что еще недавно было Силвер Сити.

Глянув вниз, пилот издал сдавленный возглас, заглушенный воем кормовых двигателей, и снова вцепился в рычаги управления, которые на секунду выскользнули у него из рук. Изрыгая языки пламени и пара из докрасна раскаленных дюз, машина с гулом сделала крутую «свечку». При этом с небольшой высоты Грэхем увидел такое, что внутри у него все болезненно сжалось.

Силвер Сити исчез с лица Земли. То место, где он совсем недавно стоял, выглядело теперь огромным шрамом на лице Айдахо, раной в пять миль шириной, усеянной руинами, по которой — кто полисом, кто падая, кто хромая — с трудом передвигали немногие оставшиеся в живых.

Еще не оправившись от потрясения, пилот стал неуверенно заходить на посадку. Он выбрал ровную полоску песка на северном краю шрама и бросил машину вниз. Вот она коснулась колесами земли, подпрыгнула, снова коснулась земли, накренилась, ее правое крыло зарылось в песок. Машина описала полукруг, правое крыло оторвалось, и она завалилась на правый борт, нелепо задрав левое крыло к небу. И Грэхем, и пилот были невредимы. Они выбрались наружу и теперь стояли рядом, молча осматриваясь.

Всего час назад здесь был оживленный городок, чистенький и уютный, с населением тридцать пять тысяч душ. Теперь же это была равнина, словно вынырнувшая из глубин преисподней, — пустыня, изрытая кратерами, однообразие которой нарушали только невысокие груды кирпича да сплетения искореженных балок. Бледные змейки дыма все еще извивались, покачиваясь в такт отдаленным стонам. То здесь, то там рушились каменные глыбы, с грохотом отделяясь от своих соседей, да со звоном лопались стальные балки.

Но была еще и кое-что другое, от чего хотелось отвести глаза, что хотелось навсегда изгладить из памяти, зафиксировавшей все с фотографической точностью. Яркие клочья мяса и кровавые сгустки с прилипшими лохмотьями ткани. Нечто бесформенное в изодранных джинсах. Обваренная голова, от которой еще шел пар. Рука, намертво приставшая к балке, — пальцы, вытянутые к чему-то навеки недоступному, подают Всевышнему тайный знак.

— Это пострашнее, чем извержение вулкана Кракатау, — сдавленным голосом проговорил Грэхем. — Страшнее даже, чем катастрофа в Мон-Пеле.

— Ну и взрыв! Ну и взрыв! — возбужденно жестикулируя, приговаривал пилот. — Не иначе как атомный. Вы знаете, чем это чревато?

— Еще бы!

— Здесь каждый дюйм земли излучает смерть. И с каждой секундой доза, которую мы с вами получаем, все увеличивается.

— Да, не повезло, — Грэхем кивнул в сторону бесполезного теперь самолета. — Может, вам стоит как-то выбираться отсюда, а? — Он старался говорить как можно мягче. — Пока мы не знаем, есть ли здесь радиация. А к тому времени, когда это выяснится, будет слишком поздно.

Неподалеку из-за пирамиды искореженных балок с трудом выкарабкался человек. Он стал хромая обходить воронки, неуклюже одолевать страшные завалы и, наконец, пошатываясь и припадая на одну ногу, подбежал к застывшей в ожидании паре.

Это был мужчина. Вокруг его ободранных ног болтались драные лохмотья. Когда он приблизился, стала видна маска из грязи и крови, покрывающая мертвенно-бледное лицо, на котором горели полубезумные глаза.

— Никого не осталось! — выкрикнул пришелец, махнув дрожащей рукой в ту сторону, откуда появился. — Никого, — он издал странный смешок. — Никого, только я да еще жалкая горстка угодных Всевышнему. — Скорчившись на земле, он поднял воспаленные глаза к небу и что-то забормотал так тихо, что разобрать было невозможно. Сквозь лохмотья, свисающие с левого бедра, сочилась кровь. — Слушайте! — вдруг воззвал он, приложив к уху дрожащую руку. — Гавриил затрубил в трубу, и даже пение птиц смолкло. — Он снова хихикнул. — Ни одной птицы. Все они попадали с неба замертво. Как дождь. — Покачиваясь взад и вперед, он вновь забормотал что-то нечленораздельное.

Пилот сходил к самолету и вернулся с фляжкой. Взяв ее, мужчина стал глотать крепкое бренди, как воду. Он задыхался и снова пил. Опорожнив фляжку, он вернул ее владельцу и опять стал раскачиваться. Постепенно в глазах у него появился проблеск разума.

С усилием поднявшись на ноги, он, покачиваясь, посмотрел на собеседников и проговорил уже более нормальным тоном:

— У меня была жена и двое ребят. Отличная жена и ребятишки, дай Бог каждому. И где они теперь? — Глаза его снова загорелись. Он переводил вопрошающий взгляд то на одного, то на другого, словно надеясь получить ответ, но ответа не было.

— Не надо отчаиваться, — попытался утешить его Грэхем. — Не надо, пока не узнаете наверняка.

— Расскажите, как все произошло, — попросил пилот.

— Я работал на Бора авеню, закрепляя на трубе особый незадуваемый колпак. И только я потянулся за куском проволоки, как все вокруг полетело в тартарары. Что-то сорвало меня с места, пронесло по воздуху и швырнуло наземь. А когда я поднялся, никакого Силвер Сити и в помине не было. Он закрыл глаза руками и постоял так некоторое время. — Ни улиц, ни зданий. Ни моего дома, ни жены, ни детишек. Только мертвые птицы падали с неба.

— А вы не догадываетесь, отчего все это случилось? — спросил Грэхем.

— Как же, — ядовито проговорил мужчина. — Это все штучки компании Нэшнл Кэмера; вечно они лезли, куда не следует. Только бы выгадать лишние, десять центов, а потом — гори все ясным огнем! Пусть все, кто с ними заодно, будут прокляты — душой и телом, отныне и во веки веков!

— Вы хотите сказать, что взрыв произошел на территории их завода? — вставил Грэхем, прервав его тираду.

— Ну конечно! — В глазах говорящего вспыхнула ненависть. — Рвануло их резервуары. Там была целая батарея цилиндров; в них хранился миллион галлонов раствора нитрата серебра. Вот эти галлоны и взорвались разом — и отправили все прямехонько в преисподнюю. Кто им позволил хранить эту дрянь посреди города? По какому праву? И кто за все ответит? Да за такое повесить мало! Вздернуть бы их всех повыше, чем город взлетел! — Он яростно сплюнул, потер распухшие губы. В чертах его лица таилась смерть. — Мирные дома, счастливые семьи — все стерто с лица земли, все…

— Но раствор нитрата серебра не должен так взрываться.

— Ах, не должен, господин хороший? — с нескрываемой издевкой переспросил страдалец. — Тогда взгляните вокруг! — Он широко развел руками.

Его слушатели взглянули. Крыть было нечем.

На дороге, ведущей из Бойсе, показались первые машины — голова той нескончаемой колонны, которая растянулась на целую неделю. Над ними загудел самолет, еще один и еще. В полумиле приземлился автожир. Подлетали два вертолета скорой помощи, готовясь последовать его примеру.

Тысячи пар ног уже пробирались по этому кладбищу Запада, позабыв на время о причинах катастрофы и бросив вызов ее последствиям. Тысячи пар рук осторожно разбирали завалы, откапывая изувеченных, но еще живых. Спеша спасти еле теплящиеся жизни, люди не думали о взбесившихся атомах, сеющих невидимую смерть, о сильнейшей радиации, пронзающей их тела.

Со всех сторон спешили экипажи скорой помощи — на колесах и крыльях, специальные и приспособленные на скорую руку, они отбывали, чтобы вернуться еще и еще раз. Добровольцы с носилками протоптали широкую тропу, на месте которой была потом проложена улица Милосердия. На высоте нескольких сотен футов на спешно нанятых вертолетах кружили журналисты. Их телекамеры фиксировали творящийся внизу ужас. Трансляция агонии сопровождалась потоком высокопарных эпитетов, который не мог передать и десятой части той неприукрашенной правды, что глядела с экранов ста миллионов телевизоров.

Грэхем с пилотом вкалывали вместе с остальными, вкалывали еще долго после того, как сгустились сумерки и ночь укрыла плотным саваном еще не найденных мертвецов. Ущербная луна взошла на небосводе и свесила свои лучи к изуродованной земле. Ладонь, застывшая на железной балке, тянулась им навстречу.

Залатанный гиромобиль с молчаливым водителем за рулем доставил Грэхема обратно в Бойсе. Разыскав отель, он принял душ, побрился и позвонил полковнику Лимингтону.

— Весть о катастрофе потрясла весь мир, — сказал Лимингтон. — Президент уже получил выражения соболезнования от пятнадцати зарубежных правительств и бессчетного количества частных лиц.

— Мы делаем все необходимое, чтобы как можно скорее и точнее определить, что же это все-таки было — повторение Хиросимы, Черного Тома или Техас Сити, — продолжал он. — То есть, что является причиной: военная акция, саботаж или несчастный случай.

— Нет, это не Хиросима, — заявил Грэхем, — то есть не атомный взрыв, во всяком случае, в том смысле, в котором мы его понимаем. Это обычный, банальный взрыв, вызванный разрушением молекул — только в гигантском масштабе!

— Откуда вы знаете?

— Со всех концов набежали дозиметристы со счетчиками Гейгера. Перед отъездом я порасспросил кое-кого из них. Они сказали, что радиация в норме, по крайней мере, по их измерениям. Похоже, что район совершенно безопасен. Если что-то и дает излучение, то наши приборы не могут его зарегистрировать.

— Что ж, надеюсь, скоро все выяснится, — проворчал Лимингтон. Несколько секунд он молчал, потом добавил: — Случись вам наткнуться на что-то, предполагающее существование некой связи между этим ужасным бедствием и тем расследованием, которое вы ведете, — немедленно бросайте все и связывайтесь со мной. В таком случае одному человеку с этим делом не управиться.

— Пока на такую связь ничто не указывает, — ответил Грэхем.

— Ничто — пока вы что-нибудь не копнете! — возразил Лимингтон. — В свете того, что уже произошло, у меня есть серьезные подозрения. Как вы и опасались, Бич стал в нашем списке двадцатым, — если, конечно, не попал в число тех немногих, кому удалось спастись. Ему заткнули рот прежде, чем вы успели до него добраться, — точно так же, как поступили со всеми остальными. Мне это не нравится.

— Может, вы и правы, сэр, только…

— Грэхем, я повторяю еще более решительно: если вы наткнетесь на какую-то связь между этим фейерверком и делом, которое вы расследуете, сразу же прекращайте розыски и безотлагательно сообщите мне.

— Хорошо, сэр.

— Если связь подтвердится, мы призовем к решению загадки лучшие умы державы. — Голос полковника прервался, потом зазвучал снова. — А сами-то вы как расцениваете ситуацию?

Грэхем был в нерешительности. Он знал, что так же далек от истины, как и в самом начале, но не мог избавиться от странного, безотчетного чувства, которое преследовало его со времени гибели Мейо. Казалось бы, смешно придавать значение ощущениям, которые, несмотря на силу и неотвязность, продолжали оставаться смутными и неуловимыми. Не было ли это чувством сродни тем подозрениям, которые заставили его пуститься в погоню неизвестно за чем? Не связаны ли эти психические сигналы с его интуицией сыщика? Что это — ключ к разгадке или пустое суеверие? А может быть, просто нервы пошаливают?

Наконец, приняв решение, он заговорил неторопливо и осторожно:

— Шеф, у меня по-прежнему нет ни малейшей идеи, что за всем этим кроется, но мне кажется, что иногда говорить на эту тему — опасно. — Тут ему пришла в голову мысль, и он добавил: — Похоже, что иногда опасно даже думать об этом.

— Что за чушь! — насмешливо воскликнул Лимингтон. — Настоящих телепатов не бывает, а гипноз сильно переоценивают. К тому же пока еще никто не создал приборов, которые могли бы засечь чьи-то тайные мысли. Да и как, черт побери, можно вести расследование, не думая?

— В том-то все и дело, что никак, — сухо ответил Грэхем. — Поэтому мне и приходится рисковать.

— Вы что, серьезно?

— Более чем! Я полагаю, — а вернее — чувствую, что временами эти вещи можно обмозговывать совершенно спокойно и с пользой для дела. Но я столь же определенно чувствую, что иногда наступают какие-то непонятные мгновения, когда задумываться о них значило бы самому подставить себя под удар. А почему я так чувствую — и сам не могу объяснить. Может, я просто сдурел, только чем глубже я в это дело влезаю, тем больше ценю свою дурость.

— Почему?

— Да потому что я пока еще твердо держусь на ногах, а другие их давно ужё протянули.

Грэхем повесил трубку. В глазах у него горел странный огонек. Почему-то он знал, что правильно оценивает грозящую ему опасность. Он должен пойти на риск, неимоверный риск, выступив против сил, совершенно неизвестных и поэтому особенно грозных. Неусыпная бдительность — вот нереальная цена свободы. И если ему, как и Уэббу, суждено пасть в тщетном усилии заплатить эту цену, что ж, так тому и быть!

Шеф полиции Корбетт наконец нашел того, кого искал на верхнем этаже битком набитой Центральной больницы. По словам раненого получалось, что из трех тысяч уцелевших, извлеченных из-под развалин Силвер Сити, он был единственным, кто работал на заводе Нэшнл Кэмера.

Пострадавший был забинтован с головы до пят, даже глаз не было видно. Свободным оставался только рот. В палате стоял сильный запах дубильной кислоты — немое свидетельство того, что несчастный получил обширные ожоги. Грэхем присел с одной стороны койки, Корбетт — с другой.

— Пять минут, не больше! — предупредила усталая сиделка. — Он очень слаб, но может продержаться, если дать ему шанс.

Приблизив губы к закрытому повязкой уху, Грэхем спросил:

— Что же все-таки взорвалось?

— Резервуары, — послышался слабый шепот.

— Нитрат серебра? — Грэхем постарался, чтобы в вопросе прозвучало недоверие.

— Да.

— Как вы это объясните?

— Никак. — Он провел распухшим языком, бледным и пересохшим, по марлевой бахроме, окаймлявшей обожженные губы.

— Где вы работали? — тихо спросил Грэхем.

— В лаборатории.

— Занимались исследованиями?

— Да.

Грэхем со значением взглянул на Корбетта, который внимательно прислушивался к разговору, потом обратился к человеку на койке:

— Над чем вы работали, когда произошла катастрофа?

Ответа не последовало. Рот под бинтами плотно сжался, дыхание стало совсем неслышным. Встревоженный Корбетт вызвал сиделку.

Девушка примчалась и захлопотала над пациентом.

— С ним все в порядке. У вас еще две минуты. — Она тут же убежала. От долгого дежурства лицо ее побледнело и осунулось.

Грэхем еще раз задал вопрос — снова молчание. Нахмурившись, он дал Корбетту знак вступить в разговор.

— С вами говорит Корбетт, начальник полиции Бойсе, — сурово изрек тот. — Человек, который вас допрашивает, — офицер Разведывательной службы Соединенных Штатов. При вчерашнем взрыве погибло больше тридцати тысяч человек, а те немногие, кто уцелел, находятся не в лучшем состоянии, чем вы. Необходимость выяснить причину трагедии гораздо важнее, чем ваша лояльность по отношению к работодателям. Советую не упрямиться.

Плотно сжатые губы не шевельнулись.

— Если вы не заговорите, у нас найдутся средства — начал было Корбетт.

Дав ему знак замолчать, Грэхем снова приблизил губы к уху лежащего и тихо сказал:

— Доктор Бич разрешил вам сказать все, что вы знаете.

— Бич! — воскликнул несчастный. — Почему же он велел мне ничего не рассказывать?

— Он сам вам велел? — ошеломленно спросил Грэхем. — Когда это случилось? Он что, заходил сюда?

— За час до вашего прихода, — тихо проговорил собеседник.

Грэхем с трудом сдержался, чтобы не крикнуть: «Так, значит, он жив!», но вовремя взял себя в руки и доверительным тоном произнес:

— Час — большой срок, многое могло произойти. Говорите без всяких опасений.

Запеленутая фигура на кровати слабо пошевелилась.

— Позавчера мы получили новую эмульсию, — неохотно признался он. — Мы работали над ней уже три месяца под руководством Бича. Вкалывали, как проклятые, в три смены, день и ночь. На нас так жали, как будто каждая, секунда обходилась кому-то в тысячи долларов. Бич не собирался отступать. Чтобы разработать такой состав, одному экспериментатору потребовалось бы лет десять, но нас было шестьдесят, и все ресурсы компании были к нашим услугам. Наконец в среду утром Уайман получил ее. Да, это было в среду утром, но мы не были уверены окончательно, что он получил именно то, что нужно, пока не испытал и ее как раз перед самым взрывом.

— Что это была за эмульсия, и как вы ее испытывали? — задал наводящий вопрос Грэхем.

— Фотографическая эмульсия, сохраняющая чувствительность далеко за пределами инфракрасного диапазона, гораздо дальше, чем любые имеющиеся в продаже пленки, которые нам удалось раздобыть. Бич считает, что такая эмульсия должна регистрировать какие-то объекты, вроде солнц, а зачем — не знаю. Никто из нас не знал.

Использовав состав Уаймана, мы провели обычную экспозицию, и действительно — получили негативы, на которых запечатлелись какие-то шутки, похожие на мелкие солнца.

— А дальше, дальше? — подгонял его Грэхем.

— Мы стали их с любопытством разглядывать и потом еще долго обсуждали. Эти солнца представляли собой небольшие шарики невидимого излучения. Три или четыре из них парили над крышей экстрационного цеха номер четыре. Почему-то — я не могу объяснить, почему именно, — после того, как мы их увидели, всеми овладело сильнейшее волнение, люди просто из себя выходили. В тот момент, когда мы узнали, что испытания дали положительный результат, Бич был дома, и Уайман ему позвонил. Как раз в середине их разговора — трах! — и все взлетело в воздух.

— А Бич определенно знал о существовании этих предметов еще до того, как вам удалось их сфотографировать?

— А как же! Я не знаю, откуда он о них узнал, только он наверняка был в курсе.

— И он никогда не намекал вам на происхождение этих объектов?

— Нет. Только объяснил, как они должны выглядеть на негативе. И все. Он вообще о них особо не распространялся.

— Спасибо, — сказал Грэхем. — Я уверен, что вы нам здорово помогли.

Отодвинув стул, он медленно вышел из палаты. Корбетт в полном недоумении следовал за ним. Миновав изогнутую аллею, выходящую на главную дорогу, они остановились у гиромобиля, принадлежащего начальнику полиции.

Повинуясь какому-то еле уловимому импульсу, какому-то странному наитию, которые он не смог бы ни выразить словами, ни объяснить, Грэхем постарался выбросить из головы результаты только что закончившегося допроса и сосредоточиться на чем-нибудь другом. Повелевать своим умом оказалось не так-то легко, и первые несколько минут, пока ему не удалось направить непокорные мысли по безобидному пути, он буквально взмок от напряжения. Грэхем извлек из памяти женский образ, и ум его с готовностью принялся любоваться волной черных кудрей, изгибом бедер, безмятежной улыбкой, которая временами освещала миловидное лицо в форме сердца — ну конечно же это была доктор Кертис! Как мужчина он мог без всякого труда забывать о ее профессиональных качествах И вообще, кто дал ей право напускать на себя ученый вид — с такой-то фигурой!

Он все еще мысленно всматривался в ее спокойные, ясные глаза, когда Корбетт залез в кабину и недовольно проворчал:

— Жаль, парень не смог объяснить, что это еще за чертовы солнца!

— Да, — не слушая его, согласился Грэхем и захлопнул за тучным полицейским дверцу. — Позвоню вам в управление сразу после обеда. — Он торопливо зашагал прочь, по-прежнему упорно сохраняя в воображении необычайно яркий образ девушки.

Опустив стекло, Корбетт крикнул ему вслед:

— Этими солнышками наверняка стоит как следует заняться! Ставлю жизнь на карту — что-то тут не чисто!

Не получив ответа, начальник полиции пронзил широкую спину Грэхема возмущенным взглядом и, поставив жизнь на карту, нажал толстым пальцем на кнопку стартера.

Гиромобиль взвизгнул, как голодная собака, рванул с места и набрал скорость. Все убыстряя ход, он с воем понесся по улице — только ставни на окнах домов захлопали от поднятого ветра. Пулей нырнув в узкую брешь между машинами, двигавшимися наперерез, гиромобиль влетел на перекресток, не обращая внимания на сигналы автоматических светофоров, так что перепуганные пешеходы бросились врассыпную. С той же бешеной скоростью он миновал следующий квартал, описав пологую дугу, проскочил еще один перекресток и со всего маху врезался в бетонный торец углового дома. От удара машина сложилась в гармошку, а двухтонная панель раскололась. Раздавшийся грохот еще долго отдавался эхом от стен окружающих зданий.

Этот звук настойчиво бился в барабанные перепонки Грэхема, который еще не вышел из состояния самогипноза. Он из последних сил отчаянно старался удержать перед мысленным взором девичье лицо, чтобы отогнать, отразить, не допустить ужасную весть о том, что еще одному пришлось так страшно поплатиться за проявленное к маленьким солнцам любопытство.

Вокруг места катастрофы уже толпились зеваки, защищенные собственным неведением, а Грэхем, который из-за возникших у него подозрений стал уязвим для неведомой опасности, упрямо шагал прочь и боролся с собой — боролся, силясь сосредоточиться на своем видении и полностью отключить все остальные мысли. Он все шел и шел, настойчиво стараясь замаскировать предательский ум, и постепенно одержал победу в этой упорной борьбе.

Глава 6

Тропинка, вся в пятнах лунного света, взбиралась нее выше и выше, петляя и извиваясь, как испуганная змея.

Прошло лишь несколько часов с тех пор, как Корбетт разбился всмятку, а Грэхему казалось — целый год. Отогнав воспоминание, он нырнул в тень сотворенного самой природой обелиска, который высился рядом с дорогой. Унылая луна заливала тусклым светом мрачные скалы и молчаливые сосны, придавая гористому пейзажу бледный, призрачный вид.

Затаившись, путник лихорадочно обшарил взглядом густые тени, пятнавшие только что пройденный путь. Напрягая слух, силился он уловить среди шелеста листвы, скрипа ветвей, журчания невидимого ручья какие-нибудь посторонние звуки — звуки, которые могли бы принадлежать чему-то обычно неслышимому. Невольно, только для того, чтобы успокоить свою чрезмерную бдительность, он старался разглядеть незримое, услышать беззвучное, ожидая появления того, что при встрече никому не оставляло времени для раздумий.

Так он простоял целых пять минут. Нервы взвинчены, мышцы напряжены, тело и разум устремлены навстречу опасности, грозящей вырваться из мрака и безмолвия. Но ничего не случилось — вокруг все так же громоздились суровые скалы, тянувшие свои рваные вершины к таким же рваным облакам, да сосны, как часовые, несли свою вахту, охраняя ночной покой.

Грэхем уже который раз останавливался вот так, озирая пройденный путь, — и каждый раз тропа оказывалась пуста, ничто не внушало подозрений.

Таинственные преследователи, крадущиеся за ним по пятам в черноте ночи, были порождением его усталого ума. Он достаточно владел собой, чтобы понимать: все это — лишь плод развиравшегося воображения, и все же не мог удержаться; снова и снова выбирал наблюдательный пункт и, напрягая усталые глаза, пытался отыскать подтверждение преследующих его кошмаров.

Он вглядывался в ночь, пока не убедился, что все спокойно, потом вышел из густой тени, отбрасываемой обелиском, и двинулся вверх по тропе. Проваливаясь в глубокие расщелины, натыкаясь на разбросанные тут и там валуны, еле видимые в обманчивом свете луны, он спешил все вперед и вперед.

Тропа, прихотливо извиваясь, шла вокруг горы и заканчивалась в маленькой долине, с трех сторон окруженной нависающими каменными утесами. Дом, стоящий в конце долины, казалось, припал к земле и затаился. Это была не какая-нибудь развалюха, а мощное сооружение из бетона и местного камня — мрачное, приземистое, зловещее в своем одиночестве.

У входа в долину стоял ветхий старинный указатель. На его выцветшей табличке были неуклюже выведены слова: МИЛЛИГАНЗ СТРАЙК. Прищурившись, путник пристально всмотрелся в — надпись, потом оглянулся на тропу. Ничего подозрительного.

Он стал крадучись пробираться через долину. Угольно-черные тени громоздящихся вокруг скал поглотили его собственную тень. Наконец он добрался до безмолвно застывшего дома и оглядел его холодные, бесстрастно поблескивающие окна. Ни в одном из них не мелькнул приветливый огонек, ни единого звука не доносилось из-за суровых стен. Все было тихо, только потревоженный камень с шумом скатился по тропе. Этот слабый отдаленный гул заставил его прижаться к стене и сунуть руку в карман. Целых пятнадцать минут он следил за освещённым луной входом в долину.

Успокоившись, Грэхем сильно постучал в бронированную дверь, потом подергал за ручку — заперто. Он еще раз постучал, на этот раз булыжником. Никакого ответа. Повернувшись спиной к двери и вперив налитые кровью глаза в белеющий под луной указатель, он заколотил по броне подкованным башмаком, так что по всей долине прокатилось эхо.

Пока он яростно сражался с дверью, сердце его сжималось от ужаса. А вдруг другие уже проникли в дом до него, другие, которые не стучались и не открывали дверей, а просто вошли, коварно и бесшумно? Другие, стрелять в которых бесполезно, убежать от которых — невозможно.

Прогнав панику, он нанес двери последний сокрушительный удар. Если через минуту никто не откроет, он возьмет здоровенный камень и разобьет железную решетку на окне. Он должен войти любой ценой, даже если придется разнести весь дом. Прижав ухо к двери, он напряженно прислушался и уловил слабое гудение, которое переросло в низкий вой.

Вой прекратился; лицо сыщика прояснилось. Раздался металлический грохот, потом послышались медленные осторожные шаги. Лязгнула цепочка, заскрипели отодвигаемые засовы, щелкнул замок — и дверь приоткрылась на шесть дюймов.

— Ну, кто там? — спросил из темноты низкий глуховатый голос.

Грэхем кратко представился и спросил:

— Профессор Бич?

Дверь распахнулась, и хозяин, неразличимый в царившем внутри мраке, отрывисто произнес:

— Входите, Грэхем. Когда-то мы встречались. В этой кромешной тьме я вас не узнал.

Войдя, Грэхем услышал, как дверь захлопнулась, загремели запоры. Его взяли за руку и в полной темноте перевели через площадку. Прямо перед лицом раздался лязг и скрежет металла, и пол ушел у него из-под ног. Надо же — лифт, в таком месте!

Мимо проплыл плафон, и кабина остановилась. В лучах света перед Грэхемом предстало лицо профессора. Он был все тот же: высокий, темноволосый, с тонкими чертами лица. Бремя прожитых лет мало сказалось на нем. Грэхем не видел его несколько лет, но не заметил никаких перемен. Нет, одна перемена все-таки была, причем ошеломляющая — глаза!

Тонкий, горбатый, как у ястреба, нос обрамляла пара холодных суровых глаз, сверкающих каким-то неземным светом. Было что-то подавляющее в их сверхъестественном блеске, что-то гипнотическое в остром, настороженном, проницательном взгляде.

— Почему наверху так темно? — поинтересовался Грэхем, все еще не в силах оторваться от этих поразительных очей.

— Свет приманивает ночных тварей, — уклончиво ответил Бич. — Они могут причинить неудобство. — Он разглядывал гостя. — Кто вас надоумил искать меня здесь?

— Редактор газеты, издающейся в Бойсе, знает, что вы часто уединяетесь в этом доме. Он сказал, что утром пришлет репортера посмотреть, живы вы или нет. Вот я и решил его опередить.

Бич вздохнул.

— Так я и знал: после того, что случилось, сюда набежит целая свора ищеек. Ну, да ладно! — Он провел Грэхема в небольшую комнату, всю заставленную книгами, и подвинул гостю стул. Осторожно закрыв дверь, сел напротив. Потом переплел длинные, тонкие пальцы и устремил на собеседника свой странный взгляд — Мне искренне жаль, что мы встречаемся при таких прискорбных обстоятельствах. Полагаю, ваш приход связан с катастрофой в Силвер Сити?

— Да.

— Но Ведомство целевого финансирования здесь вроде бы ни при чем. Почему же вас это интересует? — Темные, тонко очерченные брови профессора вопросительно поднялись.

— Вы правы, — согласился Грэхем. Сняв с руки кольцо, он передал его Бичу. — Может быть, вы слышали о таких вещах, даже если вам не доводилось их видеть? На его внутреннюю поверхность нанесена микроскопическая надпись, подтверждающая, что я являюсь сотрудником Разведывательной службы США. Если хотите, можете посмотреть под микроскопом.

— А, разведка! — Нахмурив лоб, Бич задумчиво повертел в пальцах кольцо и отдал владельцу, даже не удосужившись разглядеть как следует. — Верю вам на слово, — он нахмурился еще сильнее. — Если вас интересует, почему взорвался нитрат серебра, то на этот вопрос я ответить не смогу. Мне еще несколько недель придется давать бесчисленные объяснения полицейским, заводским инспекторам, химикам-технологам, репортерам. И все они будут даром тратить время. Я совершенно не в силах объяснить причину аварии.

— Лжете! — без обиняков заявил Грэхем.

Покорно вздохнув, ученый поднялся и медленно направился к двери. Он отыскал палку с крючком на конце, зацепил ею большой экран, спрятанный в углублении потолка, и опустил его вниз. Удостоверившись, что экран полностью закрывает дверь, он вернулся на свое место.

— Почему вы считаете, что я лгу?

— Потому что вы, как никто другой, знаете, что раствор был непостижимым образом взорван тем таинственным феноменом, который вы пытались сфотографировать, — ответил Грэхем, чувствуя, как волосы у него на затылке зашевелились. — Потому что кому-то из вашей команды удалось, наконец, получить запретное изображение — и вот ответный ход: Силвер Сити сметен с лица земли.

Горло у него судорожно сжалось. Грэхем отчетливо почувствовал, что этими словами подписал себе смертный приговор, и с удивлением отметил, что все еще жив. Он взглянул на Бича, желая увидеть, какой эффект произвело на него это заявление, но ученый только крепче сжал скрещенные на груди руки, да в его горящих глазах блеснула едва различимая искра.

— Ведь город пал жертвой того же явления или явлений, которое погубило невесть сколько лучших ученых мира, — наступал Грэхем, — как раз выяснение обстоятельств смерти некоторых из этих ученых — американских ученых — и привело меня к вам.

Он достал бумажник извлек из него телеграмму и передал Бичу. Тот стал читать, бормоча себе под нос:

ПОЛИЦИЯ БОЙСЕ ДЛЯ ГРЭХЕМА: ЕДИНСТВЕННЫЙ ОБЩИЙ ЗНАМЕНАТЕЛЬ ТИРЕ ВСЕ БЫЛИ ДРУЗЬЯМИ БЬЕРНСЕНА ИЛИ ДРУЗЬЯМИ ЕГО ДРУЗЕЙ ТОЧКА ГАРРИМАН.

— Имеются в виду те, кто умер в прошлом месяце. — Жестом обвинителя Грэхем наставил на профессора указательный палец. — Но ведь и вы были другом Бьернсена!

— Совершенно верно, — согласился Бич и стал задумчиво изучать собственные руки. — Мы с Бьернсеном очень старые друзья. Таких, как я, осталось совсем немного. — Он поднял глаза и посмотрел прямо в лицо собеседнику. — И еще я должен признаться, что у меня действительно много таких сведений, которые я собираюсь хранить в строгой тайне. Ну и что вы собираетесь со мной делать?

Этот дерзкий вызов мог бы смутить кого-то менее настойчивого. Но сыщик так легко не сдавался. Уперев руки в колени и подавшись вперед, он постарался изобразить на лице такое выражение, как будто ему известно гораздо больше, чем подозревает его оппонент, больше, чем он пока намерен открыть.

— Скажу вам откровенно, — начал он, — Ирвин Уэбб оставил тайное послание, которое нам удалось расшифровать Оно содержало многое из того, что он обнаружил. Уэбб утверждал: эту картину необходимо показать миру — если такое зрелище не приведет к бойне.

— Бойня! — хрипло вырвалось у Бича. — Разве вам не достаточно того, что случилось с Силвер Сити? Один человек видит картину, смотрит на нее, думает о ней — и в единое мгновение тридцать тысяч людей расплачиваются за это своими жизнями, а может быть, и душами. Вот и сейчас самый опасный для вас враг — ваши собственные мысли. Зная самую малость, думая о ней, размышляя, прокручивая ее в мозгу, вы сами подставляете себя под удар, обрекаете себя на гибель Вас выдает непроизвольная деятельность вашего же ума. — Взгляд его — скользнул к двери. — Если вдруг люминесцентный экран на двери засветится, ни я, ни весь цивилизованный мир уже не смогут спасти вас от немедленной смерти.

— Знаю, — невозмутимо ответил Грэхем. — Но риск, которому я подвергаюсь, ничем не больше вашего: к тому же, он не сможет возрасти, если я узнаю то, что уже известно вам. От большего знания смерть не станет больше. — Стараясь не смотреть на экран, он сосредоточил все внимание на сверкающих глазах собеседника. Если экран засветится, он увидит его отсвет в глазах Бича. — Раз уж бойня все равно произошла, несмотря на то, что истина не стала достоянием масс, навряд ли положение ухудшится, если истина выйдет наружу.

— Ваше предположение, — Бич саркастически усмехнулся, — построено на ошибочной предпосылке: плохое не может стать еще хуже. — Он не сводил глаз с экрана. — Когда-то не было ничего хуже лука и стрел — пока не появился порох. Не стало ничего хуже него — пока не появились отравляющие газы. Потом бомбардировщики. Потом сверхзвуковые ракеты. Потом атомные бомбы. Сегодня — бактерии и вирусы-мутанты. Завтра — что-нибудь еще. — Последовал отрывистый язвительный смешок. — Ценой слез и страданий мы начинаем понимать, что всегда есть простор для дальнейших усовершенствований.

— Охотно поспорю с вами, но только когда буду знать все факты, — парировал Грэхем.

— Поверить в эти факты невозможно!

— Но вы-то сами верите?

— Логичный вопрос, — с готовностью согласился Бич. — Только в моем случае о вере речи не идет. При чем здесь вера, если знание получено эмпирическим путем! Нет, Грэхем, я в них не верю — я их знаю! — Он задумчиво погладил подбородок. — Для людей сведущих неопровержимые доказательства, которые удалось собрать; не оставляют места сомнениям.

— Так что же это за факты? — не отступал Грэхем, всеми силами стараясь заставить ученого заговорить. — Что развеяло по ветру Силвер Сити? Что прервало эксперименты целой группы ученых, прикончив их таким образом, чтобы не вызвать никаких подозрений? Что только сегодня убило начальника полиции Корбетта?

— Корбетт? Так он тоже погиб? Бич погрузился в длительное раздумье, устремив глаза через плечо собеседника на занавешенную дверь. В комнате повисла тишина — только настольные часы отсчитывали время, оставшееся до смерти. Один ум лихорадочно мыслил, другой с суровой неумолимостью ждал. Наконец Бич встал и выключил свет.

— Лучше наблюдать за экраном в темноте, — пояснил он. — Садитесь сюда, рядом со мной, и не сводите с него глаз. Если он засветится, начинайте думать о чем-то постороннем, или само небо не сможет вас спасти!

Придвинувшись поближе к ученому, Грэхем устремил взгляд во тьму. Он знал: наконец-то дело вот-вот сдвинется с мертвой точки, и его безжалостно терзали угрызения совести.

«Ты обязан выполнить приказ! — не умолкал в нем внутренний голос. — Твой долг — связаться с Лимингтоном, как тебе было велено! Если Бичу придет конец, а вместе с ним — и тебе, то мир ничего не узнает, кроме того, что ты потерпел неудачу, как и все остальные, причем только потому, — что не захотел выполнить свой долг!»

— Грэхем, — произнес из темноты хрипловатый голос Бича, положив конец покаянным мыслям разведчика, — мир получил научное открытие такой же величины и важности и такой же далеко идущей перспективы, как изобретение телескопа и микроскопа.

— Что же это?

— Способ расширения видимой части спектра далеко за пределы инфракрасного диапазона.

— Вот оно что!

— Его обнаружил Бьернсен, — продолжал Бич. — Как уже случалось с многими другими великими открытиями, он натолкнулся на него случайно, занимаясь чем-то совсем другим. Но сумел понять значение своей находки и получить практические результаты. Как и телескоп, и микроскоп, она раскрыла перед ним новый, доселе неведомый мир, о котором никто даже не подозревал.

— Новый ракурс, позволяющий увидеть то, что незримо присутствовало и раньше? — подсказал Грэхем.

— Вот именно! Когда Галилей, сам себе не веря, глядел в телескоп, он обнаружил то, что испокон веков было перед глазами несведущих миллионов, то новое, революционное, что перевернуло официально принятую и широко известную геоцентрическую систему.

— Замечательное открытие, — согласился Грэхем.

— Микроскоп дает гораздо лучшую аналогию — ведь он позволил увидеть факт, который с сотворения мира маячил у всех под носом и о котором тем не менее никто не подозревал. Факт, что мы всю свою жизнь соседствуем с бесчисленным множеством живых организмов, скрытых от нас за пределами нашего зрения, скрытых: в бесконечно малом. Вы только подумайте, — настаивал Бич, голос его звучал все громче, — юркие живые твари, кишащие вокруг нас — над головой, под ногами, в нас самих. Они борются, размножаются и погибают в нашей же собственной кровеносной системе, и при этом никто о них знать не знал, даже не догадывался, пока микроскоп не прибавил остроты нашему слабому зрению.

— Да, это тоже великое открытие, — подтвердил Грэхем. Несмотря на заинтересованность, нервы его все еще были на взводе: он так и подскочил, когда собеседник случайно коснулся его рукой в темноте.

— Все это веками ускользало от нас — одно, скрываясь в непостижимо большом, второе — в невероятно малом. Точно так же ускользало и другое — затаившись в абсолютно бесцветном. — Глуховатый голос Бича дрожал от волнения. — Шкала электромагнитных колебаний занимает более шестидесяти октав, из которых человеческий глаз способен увидеть всего одну. Вот за этим зловещим барьером, создаваемым нашим же слабым, ограниченным, беспомощным зрением, и скрываются жестокие, всемогущие господа, правящие каждым из нас с колыбели и до могилы, невидимо и безжалостно паразитирующие на нас — истинные хозяева Земли!

— Кто же они, черт возьми? Перестаньте ходить вокруг да около, говорите же Бога ради! — На лбу у Грэхема выступила холодная испарина, глаза были прикованы к сигнальному экрану. Он с облегчением отметил, что пока ни единый проблеск света не прорезал окружающую тьму.

— Перед глазами, наделенными новой зрительной способностью, они предстают в виде парящих сфер, сияющих бледно-голубым светом, — сообщил Бич. — За их сходство с шарами живого света Бьернсен прозвал их витонами. Они не только живые, но еще и мыслящие! Они — властители земли, а мы — лишь скот на их лугах. Они — жестокие и безжалостные повелители невидимого мира, а мы — их мычащие, потеющие, полоумные рабы, до того тупые, что только теперь прознали про свои оковы.

— А вы можете их видеть?

— Могу! Но порой готов молить Всевышнего, чтобы мне никогда не доводилось их увидеть! — В тесной комнате отчетливо слышалось дыхание ученого. — Все те, кто повторил последний эксперимент Бьернсена, обрели способность проникать за этот зрительный барьер. Увидевшие витонов уже не могли жить спокойно, начинали постоянно думать о них — и входили под сень смерти. На определенном расстоянии витоны умеют читать человеческие мысли с такой же легкостью, с какой мы читаем открытую книгу. Вполне понятно, что они немедленно пресекают распространение информации, которая может в конце концов привести к тому, что мы бросим вызов их многовековому господству. Они так же хладнокровно отстаивают свою власть, как мы отстаиваем свою — над животным миром, а именно — уничтожая противников. Вот и тот, кто последовал примеру Бьернсена и не сумел скрыть полученное знание в тайниках ума или невольно обнаружил его во сне, когда мозг был беззащитен, уже никогда не сможет ничего сказать. Помолчав, он добавил: — Не исключено, что нас ждет та же участь. — Снова повисло молчание, отмеряемое равномерным тиканьем часов. — И вам, Грэхем, предстоит та же пытка, ибо знание несет в себе проклятие Тренированный ум может постараться спастись, постоянно — ежеминутно, ежесекундно — контролируя свои мысли в часы бодрствования. Но кто из, Нас способен контролировать — свои сновидения? Да, самая смертельная опасность — это сны. Не ложись в постель — она может взорваться!

— Я подозревал нечто подобное.

Неужели? — Бич был явно удавлен.

— С самого начала расследования бывали странные, необъяснимые мгновения, когда я ощущал; просто необходимо начать думать о чем-то другом. Я не раз повиновался этому абсурдному, но властному импульсу — занять мысли чем-то посторонним, чувствуя, веря, почти зная, что так безопаснее.

— Только это вас и спасло, — подтвердил Бич. — Иначе вас бы давно прикончили.

— Неужели я владею своими мыслями лучше, чем такие гораздо более талантливые люди, как Бьернсен, Лютер, Мейо, Уэбб?

— Дело не в этом. Просто вам было легче. Ведь то, что вам приходилось контролировать, не выходило за рамки смутных подозрений. В отличие от других, вам еще не доводилось подавлять в себе мысли, содержащие ужасную истину во всей ее полноте. Настоящая проверка только начинается — посмотрим, на сколько вас хватит теперь! — зловеще добавил он.

— И все же, спасибо Всевышнему за эти подозрения, — пробормотал Грэхем.

— Похоже, что вас посещают вовсе не подозрения, — сказал Бич. — Если эти ощущения, несмотря на всю свою смутность и неопределенность, все же были достаточно сильны, чтобы в противовес инстинкту рассудка заставить вас повиноваться, то у вас скорее всего необычайно развито экстрасенсорное восприятие.

— Никогда не задумывался ни о чем подобном, — признался Грэхем. — Просто времени не хватало; чтобы копаться в себе.

— Такая способность встречается не особенно часто, и тем не менее она далеко не уникальна.

Встав со стула, Бич включил свет и выдвинул ящик большого каталожного шкафа. Порывшись в ворохе газетных вырезок, заполняющих ящик, он извлек одну из подборок и стал ее просматривать.

— Здесь, собраны сведения о подобных случаях за сто пятьдесят лет. Вот Мишель Лефевр из Сент-Эйва — это во Франции, неподалеку от Ванна — ее не раз исследовали французские ученые. Они установили, что ее экстрасенсорное восприятие составляло шестьдесят процентов от нормального зрения. Хуан Эгерола из Севильи — семьдесят пять процентов. Вилли Осипенко из Познани — девяносто процентов. — Он извлек из пачки очередную вырезку. — А вот самый смак! Взято из английской газеты «Тит Битс» от 19 марта 1938 года. Илга Кирпс, латышская пастушка из-под Риги, молоденькая девушка с интеллектом не выше среднего и в то же время научный феномен. Комиссия из ведущих европейских ученых подвергла ее самой тщательной проверке, в результате чего было установлено, что она, несомненно, обладает настолько развитым экстрасенсорным восприятием, что оно по силе своей превосходит обычное зрение.

— Посильнее, чем у меня, — заметил Грэхем.

Профессор сложил вырезки в ящик, потушил свет и вернулся на свое место.

— Сила бывает разной. Илга Кирпс — витонский гибрид. Экстрасенсорное восприятие — чисто витонское качество.

— ЧТО?!! — Грэхем весь напрягся, пальцы его вцепились в ручки кресла.

— Это витонское качество, — невозмутимо повторил Бич. — Илга Кирпс — весьма удачный результат эксперимента, поставленного витонами. Ваш случай менее показателен, возможно, потому, что операция была проведена внутриутробно.

— Внутриутробно? Господи, уж не думаете ли вы? — Я давно вышел из того возраста, когда говорят не то, что думают, — заверил его Бич. — И когда я говорю «внутриутробно», то имею в виду именно это. Я хочу сказать, что не будь этих проклятых светил, мы сегодня не знали бы многочисленных осложнений, связанных с родами… Когда они бывают неудачными, дело вовсе не в несчастном случае, как обычно полагают! Грэхем, теперь я допускаю возможность явления, которое отвергал всю свою жизнь, считая его чистой воды абсурдом, — возможность непорочного зачатия. Я допускаю, что могли быть случаи, когда беспомощные, ни о чем не подозревающие жертвы подвергались искусственному оплодотворению… Витоны постоянно вмешиваются в нашу жизнь, ставя на нас, своих космических подопытных животных, тончайшие хирургические эксперименты!

— Но зачем, зачем?

— Чтобы выяснить, возможно ли привить человеку витонские качества. — Помолчав мгновение, Бич сухо добавил: — Зачем люди учат тюленей жонглировать мячами, попугаев — ругаться, обезьян — курить папиросы и ездить на велосипеде? Зачем они пытаются вывести говорящих собак и заставляют слонов выполнять дурацкие фокусы?

— Улавливаю параллель, — мрачно согласился Грэхем.

— У меня здесь еще тысячи вырезок, где говорится о людях, наделенных нечеловеческими способностями, страдающих от неестественных или сверхъестественных дефектов, рождающих жутких уродов, которых сразу же умерщвляли или прятали подальше от посторонних глаз. И о многих других, ставших жертвами непонятных экспериментов или необычной судьбы. Помните случай с Дэниелом Данглассом Хоумом, который на глазах у изумленной публики вылетел, как птица, из окна первого этажа? Это подлинный случай, когда человек обладал способностью левитации, а ведь именно так передвигаются витоны! Вам нужно прочитать книгу «Триумф чародея», там как раз говорится о Хоуме. Он обладал и другими таинственными силами. Только он вовсе не был чародеем. Он был витоночеловек!

— Силы небесные!

— Еще был Каспар Хаузер, человек из ниоткуда, — как ни в чем не бывало продолжал Бич. — Ничто не появляется из вакуума, так что Хаузер, как и все остальные, тоже где-то родился. Скорее всего, в лаборатории витонов. Быть может, такая же таинственная участь постигла и Бенджамена Бэтхерста, чрезвычайного посла Великобритании в Вене. 25 ноября 1809 года он скрылся за парой лошадей — и бесследно исчез.

— Я не совсем улавливаю связь, — возразил Грэхем. — Какого черта эти супертвари заставляют людей исчезать?

Даже сквозь темноту он уловил холодную, безжалостную усмешку Бича.

— А почему студенты-медики заставляют исчезать бездомных кошек? Из каких ничего не ведающих болот исчезают лягушки, которых потом препарируют? Кто тащит из морга труп бродяги, так что кишки волочатся по мостовой?

— Брр! — Грэхем поежился от омерзения.

— Исчезновение — самое обычное дело. Что, например, случилось с экипажем «Марии Целесты»? Или с экипажем «Розали»? Не были ли они подходящими лягушками; которых вытащили из ближнего болота? Что случилось с «Уаратой»? Не был ли человек, который в последний момент передумал плыть на «Уарате», наделен экстрасенсорным восприятием, или же он получил подсознательное предупреждение, поскольку оказался неподходящей лягушкой? Что делает одного человека подходящим, а другого — нет? Неужели первый живет под бременем постоянной опасности, а второй может всю жизнь наслаждаться покоем? Неужели в каждом из нас есть нечто особое, неуловимое, что означает: я обречен на смерть, а вы останетесь невредимы?

— Это покажет только время.

— Время! — презрительно фыркнул Бич. — Может быть, уже миллион лет мы таскаем на своем горбу дьявола и только сейчас, наконец, начинаем прозревать. Гомо сапиенс — человек, несущий бремя беды! — Он что-то пробормотал про себя, потом продолжил: — Только сегодня утром я изучал один случай, разгадать который не могут вот уже десять лет. Подробности опубликованы в лондонской «Ивнинг Стандарт» за 16 мая 1938 года и несколькими днями позже в британской «Дейли Телеграф». Судно Англо-Австралийской линии водоизмещением 5466 тонн исчезло в единый миг. Современный, надежный корабль, спокойное море. И вдруг — ни корабля, ни экипажа из тридцати восьми человек. Они испарились посреди Атлантики, в пятидесяти милях от других судов, незадолго до этого отправив радиограмму, подтверждавшую, что все у них в полном порядке… Спрашивается, куда они все подевались? И где большинство из тех тысяч, которых годами ищет Бюро розыска пропавших без вести?

— Кому вы говорите! — Грэхем безуспешно пытался разглядеть в темноте спасительный экран. Он где-то там, на своем посту, охраняет их, как безмолвный часовой, но он способен лишь подать молниеносный сигнал о вторжении противника. А уж обороняться им придется самим.

— Ответ мне не известен, — признался Бич. — Да и никому не известен. Единственное, что можно сказать; их захватили силы, о которых мы только начинаем понемногу узнавать, силы неведомые, но ни в коем случае не сверхъестественные. А зачем их взяли — можно разве что догадываться. Они исчезли, как исчезали многие с незапамятных времен и как будут исчезать впредь. Вернулись единицы: что с ними сделали — так никто и не уразумел. Это те, кого потом распяли, сожгли на костре, расстреляли серебряными пулями и закопали, присыпав чесноком, или же упрятали в психушку.

— Может быть, — скептически заметил Грэхем. — Все может быть.

— Всего месяц назад стратоплан Нью-Йорк — Рио скрылся за облаками над Порт-оф-Спейн, что на острове Тринидад, и пропал. Только что его видели тысячи глаз, секунда — и никакого следа. С тех пор о нем никто не слышал. Девять месяцев назад точно так же исчез новый лайнер Москва — Владивосток. О нем тоже никаких сведений. Длинная череда похожих случаев тянется с самого зарождения аэронавтики.

— Припоминаю некоторые из них.

— А что случилось с Амелией Эрхард и Фредом Нунаном, с лейтенантом Оскаром Омдалом, с Брайсом Голдсборо и миссис Ф. У. Грейсон, с капитаном Теренсом Талли и лейтенантом Джеймсом Медкафом, с Нангессером и Коли? Возможно, кто-то из них потерпел крушение, но остальные-то нет, нимало в этом не сомневаюсь. Их похитили, как уже давно похищают людей: поодиночке, группами, целыми партиями.

— Нужно предупредить мир, — торжественно произнес Грэхем. — Открыть людям глаза.

— Вы полагаете, кому-то удастся предупредить, открыть миру глаза и остаться в живых? — язвительно осведомился Бич. — Сколько таких потенциальных открывателей уже сомкнуло уста и легло в могилу? И сколько еще тысяч витоны столь же успешно сумеют утихомирить навеки? Сказать — значит подумать, подумать — значит выдать себя, а выдать себя — значит погибнуть. Даже здесь, в этом уединенном убежище, какой-нибудь бродячий невидимка может нас обнаружить, подслушать и заставить поплатиться за то, что мы слишком много знаем. Вот цена неумения скрывать свое знание. Витоны безжалостны, абсолютно беспощадны, об этом свидетельствует тот страшный факт, что они взорвали к черту весь Силвер Сити, как только узнали, что нам удалось их сфотографировать.

— И все равно мир нужно предупредить, — упрямо твердил Грэхем. — Может быть, неведение и есть благо, зато знание — оружие. Человечество должно узнать своих угнетателей, чтобы сбросить их иго!

— Прекрасно сказано, — насмешливо отозвался профессор. — Я восхищен вашей силой духа, только дух — это еще не все. Вы слишком мало знаете, чтобы понять: то, что вы предлагаете, невыполнимо.

— Для этого я к вам и пришел, — парировал Грэхем. — Узнать больше! Если я уйду отсюда, не получив всей информации, то в моей неосведомленности будете виноваты только вы. Откройте мне все, что вам известно, — о большем я просить не могу.

— И что потом?

— Всю ответственность и весь риск я беру на себя. Что еще я могу сделать?

Мрак и тишина. Двое застыли, глядя на экран, Один, сгорая от нервного нетерпения, другой, погрузившись в невеселые раздумья. Только противоречивые мысли стремительно метались в тишине, отмеряемой неторопливым тиканьем часов. Как будто судьба всего мира дрожала на весах одного-единственного человеческого разума.

— Пошли, — внезапно произнес Бич. Включив свет, он открыл дверь рядом с по-прежнему безразличным экраном и зажег лампы в небольшой, но хорошо оборудованной лаборатории, где в полном порядке выстроились всевозможные приборы.

Потушив свет в комнате, из которой они только что вышли, Бич закрыл ведущую в нее дверь и показал Грэхему звонок, укрепленный на стене лаборатории:

— Если экран в соседней комнате засветится, сработает фоточувствительный элемент и звонок зазвонит. Если это случится, сразу же взбаламутьте как следует свои мысли — или приготовьтесь к худшему!

— Понял.

— Садитесь сюда, — велел Бич. — Он протер пальцы эфиром и взял пузырек. — Реакция Бьернсена — синергическая. Вы знаете, что это значит?

— Она дает чисто ассоциативный эффект.

— Верно! Вы объяснили это по-своему, но весьма удачно. Это реакция, которая вызывается совместным действием препаратов, ни один из которых, взятый в отдельности, не смог бы ее вызвать. Можете себе представить, что это значит — проверить взаимодействие нескольких составляющих во всевозможных комбинациях: нужно провести астрономическое количество экспериментов! Синергетикой будут заниматься еще много лет. И на эффект Бьернсена могли не натолкнуться еще лет пятьдесят. Если бы у него самого не хватило ума распознать проблеск удачи, мы бы все… — он замолчал и, наклонив пузырек над мензуркой, стал тщательно отсчитывать капли.

— Что вы делаете? — спросил наблюдавший за ним Грэхем.

— Собираюсь обработать вас по формуле Бьернсена. На несколько минут вы потеряете зрение, но не пугайтесь: просто ваши палочки и колбочки должны перестроиться. А пока зрение будет изменяться, я подробно расскажу вам все, что мне удалось узнать.

— Полученный эффект будет постоянным или временным?

— Он кажется постоянным, но я не стал бы, утверждать категорически. Просто никто не прожил достаточно долго, чтобы удостовериться, насколько он продолжителен.

Поставив пузырек, он подошел к Грэхему, держа в одной руке стаканчик, в другой клочок ваты.

— Что ж, начнем, — сказал он. — А теперь слушайте внимательно, что я вам скажу, кто знает, может быть, повторить уже больше не придется!

Сам того не ведая, он оказался пророком.

Глава 7

По диску заходящей луны проносились бледные клочья облаков. Густая, почти осязаемая тьма окутывала долину. Ночной мрак надежно укрывал дом, угрюмо затаившийся в ее глубине, и неясную тень, которая выскользнула из бронированной двери и метнулась под полог шумящих сосен.

У обшарпанного указателя, залитого лунным светом, тень на мгновение превратилась в силуэт мужчины, потом растворилась, слившись с темными деревьями. По тропе прокатился камешек, где-то хрустнула ветка — и снова вокруг только шелест неугомонной листвы да стон ветвей, колеблемых ночным ветром.

У конца тропы рябина укрыла своими ветвями узкий, стремительный, отливающий металлом корпус. Что-то темное, мелькнув у ствола рябины, слилось с машиной. Тихо щелкнул хорошо смазанный замок, раздался тихий, но мощный гул. Тревожно вскрикнула ночная птица, и металлический цилиндр, выскочив из глубокой тени, рванулся по дороге, держа курс на перевал.

Еще светало, когда тот же самый цилиндр уже стоял у стратопорта Бойсе. На одном краю небосклона мигали на фоне постепенно светлеющей мглы бледные звёзды, другой розовел от лучей занимающегося дня. Утренняя дымка полупрозрачной пеленой висела над отрогами Скалистых гор.

Зевнув, Грэхем сказал лейтенанту полиции Келлерхеру.

— Бич и я отправляемся в разное время и следуем разными маршрутами. Для этого есть особые причины. Абсолютно необходимо, чтобы один из нас добрался до Вашингтона. Вы лично отвечаете за то, чтобы через час Бича встретили и в целости и сохранности доставили на борт «Олимпийца».

— Не волнуйтесь, все будет в полном порядке, — заверил его Келлерхер.

— Хорошо, поручаю это вам. — Грэхем еще раз широко зевнул и, не обращая внимания на завороженный взгляд лейтенанта, прикованный к его глазам, забрался на заднее сиденье скоростного армейского реактивного самолета, готового умчать его на восток.

Пригнувшись над рычагами управления, пилот запустил двигатель. Языки пламени и длинные струи пара вырвались из сопел и отразились в зеркальной поверхности крыльев. С пронзительным ревом машина рванулась в рассветное небо, и, протянув за собой быстро тающий перистый шлейф, понеслась над горами, тревожа их покой эхом громовых раскатов.

Набрав, высоту над зубчатыми вершинами Скалистых гор, пилот выровнял машину. Грэхем, судорожно зевая, смотрел в иллюминатор. Глаза его, несмотря на усталость, сохраняли все тот же неизменный блеск.

Мерно подрагивая, двигатели развивали скорость, на полмили опережающую скорость звука. Постепенно Грэхем уронил подбородок на грудь, веки его отяжелели и, потрепетав, закрылись. Убаюканный монотонной вибрацией двигателей и покачиванием самолета, он начал похрапывать.

Разбудил его удар колес о землю и стремительный бег по посадочной полосе. Вот и Вашингтон! Легонько толкнув пассажира в бок, пилот усмехнулся и кивнул на часы. Они показали отличное время.

Когда Грэхем вышел, к машине торопливо приблизились четверо. Двоих он узнал: полковник Лимингтон и лейтенант Воль. С ними было двое незнакомцев — высокие, плотные мужчины с властными манерами.

— Получил вашу телеграмму, Грэхем, — сообщил Лимингтон. Его проницательные глаза так и горели от нетерпения. Он достал из кармана бланк и прочитал вслух: — «Дело проясняется, от его исхода зависит судьба человечества. Необходимо доложить президенту. Встречайте армейским самолетом, прибытие два сорок». — Он взъерошил усы. — Я так понимаю, что ваша информация чревата страшными последствиями?

— Именно так! — Устремив в небо холодные; сверкающие глаза, Грэхем, казалось, выискивал там что-то незримое. — Придется принять строжайшие предосторожности, иначе мне конец, а вы так ничего и не узнаете. Необходимо подыскать какое-нибудь хорошо защищенное подземное убежище, вроде подвального этажа правительственного здания. Еще там должен быть магнитофон, чтобы записать все, что я расскажу. Мало ли, а вдруг несмотря на все предосторожности и везение, мой рассказ прервут.

— Прервут? — Нахмурившись, Лимингтон с недоумением воззрился на него.

— Вот именно, прервут. Как прервали уже многих — в разное время в разных местах и без всякого предупреждения. А поскольку мне теперь известно очень многое, меня могут заткнуть быстрее, чем кого бы то ни было. Хотелось бы найти место понадежнее и к тому же понезаметнее.

— Что ж, полагаю, это можно устроить, — согласился Лимингтон. Не обращая внимания на любопытство, с которым слушали его слова остальные, Грэхем продолжал:

— Еще я хочу, чтобы вы поручили кому-нибудь встретить доктора Бича в Питтсбурге — он прилетает вечером на «Олимпийце». Доставьте его сюда, и он подтвердит мои слова или доскажет за меня.

— Доскажет за вас?

— Да, если я не успею.

— Что за странные вещи вы говорите, Грэхем! — воскликнул Лимингтон, подходя к ожидающему гиромобилю.

— Не более странные, чем человеческая смерть. — Грэхем влез в машину, остальные последовали за ним. — Еще немного, и вы все услышите в простом и доступном изложении. И тогда, быть может, пожалеете, что вообще узнали эту историю.

Он рассказал все — аудитории из тридцати человек. Слушатели расположились рядами на жестких неудобных стульях в помещении, заглубленном на тридцать футов ниже уровня земли. Единственную дверь закрывал люминесцентный экран, срочно доставленный из правительственной лаборатории. Его сверхчувствительная поверхность, пока остававшаяся тусклой и безжизненной, готова была засветиться, давая сигнал появления невидимых и незваных гостей. Вверху каменной преградой, заслоняющей конспираторов от всевидящих небес, высилась тяжеловесная громада здания Министерства обороны.

Аудитория была смешанная. В ней преобладали настороженное ожидание, внимание и легкое недоверие. Там был полковник Лимингтон, с ним Воль и двое правительственных чиновников, встречавших Грэхема в стратопорте. Слева от них беспокойно ерзали на своих местах сенаторы Кармоди и Пин доверенные лица президента страны. Широкоплечий флегматик, сидящий справа, — Уиллетс С. Кейтли глава разведывательной службы США, рядом с ним — его личный секретарь.

За ними ученые, правительственные служащие консультанты-психологи, всего две дюжины человек Вот проницательное лицо, увенчанное белой гривой, — профессор Юргенс, ведущий в мире специалист по массовой психологии, или, как предпочитают говорить его друзья, «реакции толпы». Смуглый мужчина с тонкими чертами, выглядывающий из-за плеча Юргенса, — Кеннеди Вейтч, ведущий специалист по физике излучения. Шестеро слева от него — представители тысячи ученых уже давно работающих над созданием волновой бомбы, преемницы атомной Остальные — столь же компетентные специалисты, каждый в своей области, одни неизвестные, другие снискавшие мировую славу.

Внимание собравшихся было приковано к Грэхему чьи горящие глаза, хрипловатый голос и выразительные жесты доносили до их восприимчивых умов ужасную правду. Установленный в углу магнитофон с механической точностью фиксировал сведения ставшие теперь общим достоянием.

— Господа, — начал Грэхем, — не так давно шведский ученый Педер Бьернсен вел поиски в нем следованной области науки; месяцев шесть назад его работа была успешно завершена: при этом обнаружилось, что границы человеческого зрения можно расширить. Этот блестящий результат ему удалось осуществить благодаря применению йода, метиленовой синьки и мескаля. И хотя до сих пор не вполне ясно как именно данные компоненты реагируют друг с другом, сомневаться в их эффективности не приходится. Человек, прошедший обработку по прописи Бьернсена, способен воспринимать гораздо более широкий диапазон электромагнитных частот, нежели тот, что доступен обычному зрению.

— Насколько более широкий? — раздался недоверчивый вопрос.

— Расширение происходит только в одном направлении, — ответил Грэхем, — в сторону инфракрасного диапазона. Если верить Бьернсену, граница проходит в пределах ультракоротких радиоволн.

— Неужели тепловидение? — раздался голос с места.

— Вот именно, тепловидение и даже сверх того. — подтвердил Грэхем.

Повысив голос, чтобы перекрыть возникший ропот изумления, он решительно продолжал:

— Каким именно образом достигается подобный эффект — предстоит поломать головы вам, ученым. Но во всем этом есть еще один поразительный факт, буквально вытащенный на свет Божий благодаря открытию Бьернсена, факт, который не может оставить равнодушным ни меня лично, ни нашу страну, ни весь мир. — Он сделал паузу, потом заявил прямо, без обиняков: — Господа, наша Земля принадлежит другим, более высоко развитым существам!

Как ни удивительно, не последовало ни гневного протеста, ни скептических смешков, ни даже гула изумления. Что-то удержало собравшихся: некое общее Чувство открывшейся истины или, быть может, ощущение полной искренности говорящего. Так они и сидели, как статуи, застыв на своих местах, — устремив на Грэхема потрясенные, завороженные, тревожные взгляды. На лицах было написано: новость превзошла их самые фантастические ожидания.

Уверяю вас, все, что я сказал, — реальность, не вызывающая ни малейших сомнений, заявил Грэхем. — Я сам видел этих тварей. Видел, как эти бледные и в то же время странно светящиеся голубые шары проплывали по небу. Два из них стремительно и бесшумно пронеслись надо мной, когда я крался по безлюдной тропе из лаборатории Бича, затерянной в горах между Бойсе и Силвер Сити.

Один покачивался в воздухе над стратопортом Бойсе незадолго до отлета лайнера, который доставил меня сюда. Когда я прибыл в Вашингтон, то застал здесь целые дюжины их собратьев. Вот и сейчас над городом парят десятки; возможно, некоторые крутятся над зданием. Они предпочитают людские сборища. Весь ужас в том, что они скапливаются там, где нас много.

— Кто же они? — спросил сенатор Кармоди. Его пухлое лицо раскраснелось.

— Никто не знает. Они не дают времени, чтобы их как следует изучить. Сам Бьернсен полагал, что они вторглись на Землю из других миров, причем сравнительно недавно, однако он понимал, что это чистой воды догадка, поскольку данных для подтверждения гипотезы у него не было. Покойный профессор Мейо тоже склонялся к мысли, что это организмы внеземного происхождения, но считал, что они захватили и поработили нашу планету много тысяч лет назад. Доктор Бич, напротив, думает, что они коренные обитатели Земли, так же, как микробы. Бич говорит, что покойный Ганс Лютер пошел дальше других и, основываясь на наших физических несовершенствах, предположил, что они и есть истинные земляне, в то время как мы являемся потомками животных, которых они вывезли из других миров на своих космических кораблях-скотовозах.

— Скот-скот-скот! — пронеслось по залу. Собравшиеся выговаривали это слово так, как будто оно было бранным.

— Что еще известно об этих существах? — спросил кто-то.

— Боюсь, что очень немногое. Они ничуть не похожи на людей и, с человеческой точки зрения, настолько чужды нам, что не ясно, каким образом мы сможем найти что-то общее, что позволило бы достичь хоть какого-нибудь взаимопонимания. Они выглядят как светящиеся шары около трех футов в диаметре. Их живая, сияющая поверхность окрашена в голубой цвет, но лишена каких бы то ни было внешних признаков. Их нельзя снять на обычную инфракрасную пленку, но Бич изобрел новую эмульсию, с помощью которой их можно регистрировать.

Радиолокаторы их не обнаруживают, очевидно, по той причине, что они поглощают радиоимпульсы вместо того, чтобы их отражать. Бич утверждает, что они любят роиться поблизости от антенн радиолокаторов, как ребятишки в жару вокруг фонтана. Он считает, что именно они натолкнули нас на изобретение локатора, чтобы тем самым ценою нашего пота доставить им еще одно непонятное удовольствие.

На лицах слушателей отразилось смешанное выражение изумления и страха; Грэхем продолжал:

— Установлено, что взамен зрения эти зловещие шары применяют экстрасенсорное восприятие, достигшее у них поразительного развития. Вот почему они всегда могли следить за нами, оставаясь для нас неуловимыми: ведь это шестое чувство независимо от электромагнитных колебаний. Кроме того, органы речи и слуха им заменяет телепатическая связь, а может быть, она лишь оборотная сторона того же экстрасенсорного восприятия. В любом случае, они могут читать и понимать человеческие мысли, но только на близком расстоянии. Бич назвал их витонами, поскольку, судя по всему, они бесплотны и являются сгустками энергии. Они принадлежат не к животному, не к минеральному, не к растительному миру, а к миру энергии.

— Ерунда! — взорвался один из ученых, обретя наконец какую-то опору в своей области науки. — Энергия не может сохранять такую компактную и уравновешенную форму!

— А как же шаровые молнии?

— Шаровые молнии? — вопрос застал критика врасплох. Он неуверенно огляделся и пошел на попятный. — Должен признаться, вы меня поймали. Этому феномену наука пока не дала удовлетворительного объяснения.

— И все же наука не отрицает, что молнии представляют собой компактную, временно уравновешенную форму энергии, которую невозможно воспроизвести в лабораторных условиях, — произнес Грэхем серьезно. — Может быть, это умирающие витоны. Не исключено, что эти существа смертны, как и мы с вами, каков бы ни был срок их жизни. А умирая, они рассеивают свою энергию на таких частотах, что внезапно становятся видимыми. — Вынув бумажник, он извлек несколько газетных вырезок. — «Уорлд Телеграм», 17 апреля: сообщение о шаровой молнии, которая влетела в дом через открытое окно и, взорвавшись, подпалила ковер. В тот же день еще одна молния, подпрыгивая, прокатилась по улице ярдов двести и исчезла, оставив после себя волну раскаленного воздуха. «Чикаго Дейли Ньюс», 22 апреля сообщение о шаровой молнии, которая медленно проплыла над лугом, проникла в дом, попыталась подняться по каминной трубе, а потом взорвалась, разрушив камин.

Спрятав вырезки, он усталым жестом пригладил волосы.

— Я позаимствовал эти вырезки у Бича. У него их целая коллекция за последние сто пятьдесят лет. Около двух тысяч статей, посвященных шаровым молниям и другим подобным феноменам. Когда их просматриваешь, зная то, что наконец стало известно, все выглядит совершенно иначе. Они перестают быть коллекцией устаревших сведений и становятся уникальной подборкой неоспоримых, исключительно важных фактов, которые заставляют нас удивляться, почему мы никогда не подозревали того, что открылось нам теперь. Ведь устрашающая картина все время была перед глазами, только нам не удавалось как следует сфокусировать изображение.

— Почему вы считаете, что эти существа, эти витоны — наши господа? — в первый раз подал голос Кейтли.

— Бьернсен установил это, наблюдая за ними, и все его последователи неизбежно приходили к такому же выводу. Мыслящая корова тоже могла бы довольно быстро уловить, чьему господству она обязана тем, что ее сородичи попадают на бойню. Витоны ведут себя так, как будто они — хозяева Земли, но ведь так оно и есть! Они и есть наши хозяева — ваши, мои, президента, любого короля, любого преступника, рождающегося на нашей планете.

— Черта с два! — выкрикнул кто-то из заднего ряда.

Никто не обернулся. Кармоди недовольно нахмурился, остальные не спускали глаз с Грэхема.

— Нам известно мало, — продолжал Грэхем, — но и это малое стоит многого. Бич убедился, что витоны не только состоят из энергии, но еще и зависят от энергии, питаются энергией — нашей с вами энергией! Мы для них — производители энергии, которых им любезно предоставила природа для удовлетворения аппетитов: Потому они нас и разводят, то есть побуждают к размножению. Они пасут нас, загоняют в хлев, доят, а сами жиреют на токах, идущих от наших эмоций; точно так же, как мы жиреем на соках, выделяемых коровами, которым даем корм, содержащий стимуляторы лактации. Покажите мне очень эмоционального человека, чья жизнь была бы долгой и здоровой — и вот вам витонская корова-рекордистка, обладательница первого приза!

— Вот дьяволы! — раздался чей-то возглас.

— Если вы, господа, поразмыслите над, этим как следует, — продолжал Грэхем, — то поймете весь ужас создавшегося положения. Давно известно, что выделяющаяся в процессе мышления нервная энергия, как и реакция желез на эмоциональное возбуждение, имеет электрическую или квазиэлектрическую природу. Именно этими продуктами и питаются наши призрачные владыки. Они могут в любое время увеличить урожай, сея ревность, соперничество, злобу и таким образом раздувая эмоции — и вовсю пользуются этим. Христиане против, мусульман, черные против белых, коммунисты против католиков — все они льют воду на витонскую мельницу, все, сами того не сознавая, набивают чужое брюхо. Витоны выращивают свой урожай так же, как мы выращиваем свой. Мы пашем, сеем и жнем — и они пашут, сеют и жнут. Мы — живая почва, взрыхленная обстоятельствами, которые навязывают нам витоны, засеянная противоречивыми мыслями, удобренная грязными слухами, ложью и умышленным извращением фактов, политая завистью и подозрительностью, дающая тучные всходы эмоциональной энергии, которые витоны потом пожинают серпами беды. Каждый раз, когда кто-то из нас призывает к войне, витоны приглашают друг друга на банкет!

Мужчина, сидевший радом с Вейтчем, поднялся и сказал:

— Может быть, вы знаете, чем мы занимаемся. Мы уже давно пытаемся расщепить атом. Пытаемся найти способ достичь полного рассеяния субатомных частиц в первоначальную энергию. Пытаемся создать волновую бомбу. И если нам повезет, это будет еще та штучка! Даже одна небольшая бомбочка разнесет мир на куски. — Он облизнул губы и огляделся по сторонам. — Что же, по-вашему, нас витоны вдохновляют?

— Вы еще не получили вашу бомбу?

— Нет еще.

— Вот вам и ответ, — сухо сказал Грэхем. — Может быть, вы ее вообще никогда не получите. А если получите, возможно никогда ею не воспользуетесь. Ну, а если вы ее создадите и взорвете!..

Раздался громкий стук в дверь. Несколько человек вздрогнули от неожиданности. Вошел военный, что-то шепнул Кейтли и сразу вышел. Кейтли встал, лицо era побледнело. Он взглянул на Грэхема, потом обвел глазами собравшихся и заговорил медленно и серьезно:

— Господа, мне очень жаль, но только что стало известно: в двадцати милях к западу от Питтсбурга потерпел крушение «Олимпиец». — Голос его сорвался. Было видно, как он взволнован. — Много пострадавших, один человек погиб. И эта единственная жертва — профессор Бич!

Он сел. Вокруг поднялся встревоженный гул. Целую минуту в зале не утихало волнение. Слушатели переглядывались, испуганно посматривали то на экран, то на лихорадочно горящие глаза Грэхема.

— Еще один из посвященных ушел навсегда, — с горечью сказал Грэхем. — Сотый или тысячный — кто знает! — Он выразительно развел руками. — Мы нуждаемся в еде, но не бродим наугад в поисках дикого картофеля. Мы его выращиваем, улучшаем, исходя из того, каким, по-нашему разумению, должен быть картофель. Вот и клубни наших эмоций, видно, недостаточно крупны, чтобы насытить властелинов Земли. Их нужно растить, удобрять, культивировать по правилам тех, кто тайком возделывает наше поле.

Вот почему мы, люди, которые в остальном достаточно разумны и даже настолько изобретательны, что порою сами поражаемся силе своего ума, не способны управлять миром так, чтобы это делало честь нашему интеллекту! — выкрикнул он, потрясая перед ошеломленными слушателями увесистым кулаком. — Вот почему сегодня мы, которые могли бы создать невиданные в истории человечества шедевры, живем в окружении жалких памятников нашей собственной страсти к разрушению и не способны постройте мир, покой, безопасность. Вот почему мы достигли успехов в естественных науках, во всех порождающих эмоциональный отклик искусствах; во всевозможных возбуждающих затеях, но только не в социологии, которая с самого начала была в загоне.

Широким жестом он развернул воображаемый лист бумаги и сказал;

— Если бы я показал вам микрофотоснимок лезвия обыкновенной пилы, ее зубцы и впадины дали бы график, прекрасно воспроизводящий волны эмоций, которые с дьявольской регулярностью сотрясают наш мир. Эмоции — посев! Истерия — плод! Слухи — о войне, подготовка к войне, войны, которые то и дело вспыхивают — кровавые и жестокие, религиозные бдения, религиозные волнения, финансовые кризисы, рабочие стачки, расовые беспорядки, идеологические демонстрации, лицемерная пропаганда, убийства, избиения, так называемые стихийные бедствия, а иначе — массовые истребления тем или иным вызывающим эмоциональный подъем способом, революции и снова войны.

Все так же громко и решительно он продолжал свою речь:

— Подавляющее большинство обычных людей всех рас и вероисповеданий больше всего на свете инстинктивно жаждет мира и покоя — и все же наш мир, населенный в основном трезвыми, разумными людьми, не может утолить эту жажду. Нам не позволяют ее утолить! Для тех, кто на шкале земной жизни занимает верхнюю отметку, мир, истинный мир — голодное время. Им нужно любой ценой получить урожай эмоций, нервной энергии: чем больше, тем лучше, и по всей Земле!

— Какой ужас! — вырвалось у Кармоди.

— Когда вы видите, что мир терзают подозрения, раздирают противоречия, изнуряет бремя военных приготовлений, будьте уверены: приближается время жатвы — чужой жатвы. Эта жатва не для вас и не для нас, ибо мы всего лишь жалкие недоумки, чей удел — быть отогнанными от кормушки. Урожай не про нас!

Он весь подался вперед — подбородок агрессивно выпячен, горящие глаза устремлены на слушателей.

— Господа, я пришел дать вам формулу Бьернсена, чтобы каждый мог проверить ее на себе. Возможно, кое-кто из вас думает, что я просто-напросто нагоняю на вас страх. Боже, как бы я хотел, чтобы все это оказалось заблуждением! Скоро и вы захотите того же. — Он усмехнулся, но усмешка получилась жесткой и совсем не веселой. — Я прошу, нет, требую, чтобы мир узнал всю правду, пока еще не поздно. Никогда человечеству не изведать покоя, никогда не построить рай на земле, пока его общую душу гнетет это страшное бремя, пока его общий разум растлевается с самого своего рождения. Наверняка наше оружие — правда, иначе эти твари никогда не пошли бы на такие крайние меры, стараясь, чтобы она не вышла наружу. Они боятся правды, значит, мир должен эту правду узнать. Необходимо открыть миру глаза!

Он сел и закрыл лицо руками… Оставались еще кое-какие факты, которые он не мог им сообщить. Да и не хотел. Еще до утра некоторые из них обретут способность проверить истинность его утверждений. Они взглянут в грозные небеса — и кто-то из них погибнет. Они умрут, крича от страшной правды, проникшей в их умы, от ужаса, стиснувшего их бешено колотящиеся сердца. Напрасно будут они пытаться отбиться или убежать от невидимого врага. Всё равно им суждено умереть, лепеча бесполезные слова протеста.

Грэхем смутно слышал, как полковник Лимингтон обратился к аудитории, призывая ученых расходиться по одному, соблюдая бдительность и осторожность. Каждый должен был взять, у него копию драгоценной формулы, чтобы как можно скорее проверить ее на себе и сразу же сообщить ему о полученных результатах. И, что самое главное, им предстояло, держась порознь, все время контролировать свои мысли, чтобы в случае неудачи каждого из них обнаружили как одиночку, а не как члена группы. Лимингтон тоже понимал угрожавшую всем опасность. И старался хотя бы уменьшить риск.

Один за другим правительственные эксперты покидали помещение. Каждый получал, от Лимингтона листок бумаги. Все посматривали на неподвижно застывшего Грэхема, но никто с ним не заговаривал. Лица ученых отражали невеселые раздумья, — уже пустившие ростки в их умах.

Когда последний из них ушел, Лимингтон сказал:

— Грэхем, — мы приготовили для вас место, где вы сможете поспать; оно еще ниже под землей. Придется о вас заботиться как следует, пока факты не получат подтверждёния: ведь смерть Бича означает, что вы теперь — единственный, кто получил информацию из первых рук.

— Сомневаюсь.

— Что? — от удивления у Лимингтона даже челюсть отвисла.

— Я так не думаю, — устало пояснил Грэхем. — Одному небу известно, сколько ученых получили сведения об открытии Бьернсена по личным каналам. Некоторые наверняка отмахнулись от него, как от заведомой ереси — во всяком случае, им так показалось. Никто из них не потрудился проверить полученные сведения, это упущение и спасло им жизнь. Но могли быть и другие, которые повторили опыт Бьернсена и пришли к тому же результату. Им повезло больше: их до сих пор не обнаружили. Эти перепуганные, загнанные люди, доведенные собственным знанием до полубезумного состояния, боятся выставить себя на посмешище, или ускорить собственную гибель, или даже вызвать страшную бойню, если начнут выкрикивать правду направо и налево. Они где-то скрываются, затаившись в безвестности, молча шныряя вокруг, как помойные крысы. Вам придется здорово попотеть, чтобы их выловить.

— Вы считаете, что широкое распространение сведений может привести к беде?

— К беде — это еще мягко сказано, — заявил Грэхем. — В словаре просто нет такого слова, которым можно назвать то, что произойдет. Новость сможет распространиться только в том случае, если витонам, несмотря на их отчаянное противодействие, не удастся этому помешать. Если они сочтут необходимым, то без малейших сожалений сотрут с лица Земли половину человечества, чтобы сохранить другую половину в блаженном неведении.

— Если сумеют, — уточнил Лимингтон.

— Они уже развязали две мировые войны и последние двадцать лет постоянно подогревают наши эмоции по поводу неотвратимости третьей, самой разрушительной. — Грэхем потер руки и ощутил сочащуюся из пор влагу. — То, что было для них доступно раньше, доступно и сейчас.

— Вы что же хотите сказать, что они всемогущи, а значит, бороться, с ними бесполезно?

— Нет и еще раз нет! Но недооценивать противника тоже нельзя. Мы уже слишком много раз делали подобную ошибку! — Лимингтон поморщился, но возражать не стал. — Об их численности и мощи можно пока только догадываться. Очень скоро они начнут рыскать вокруг, стараться выследить зачинщиков мятежа и расправиться с ними — быстро, умело, раз и навсегда. Если они обнаружат меня и уничтожат, вам придется, искать кого-то из выживших ученых. Бьернсен уведомил своих друзей, и никто не знает, как далеко растеклись сведения по чисто личным каналам. Дейкин, к примеру, получил их от Уэбба, а тот через Бича от самого Бьернсена. К Риду они попали другим путем — от Мейо и опять же от Бьернсена. Дейкин и Рид получили новость из третьих, четвертых, а может быть, и десятых рук, и все равно она их угробила. Не исключено, что есть другие, которые, скорее по чистой случайности, нежели по какой-то иной причине, умудрились выжить.

— Остается надеяться на это, — хмуро заметил Лимингтон.

— Как только новость выйдет наружу, те, которым она известна, окажутся в безопасности: исчезнет повод с нами разделаться. — В его голосе прозвучала надежда человека, мечтающего избавиться от невыносимого бремени.

— Если результаты, полученные учеными, подтвердят ваше заявление, — вмешался сенатор Кармоди, — тогда я лично позабочусь о том, чтобы президента срочно информировали. Вы можете рассчитывать на полную поддержку правительства.

— Благодарю вас, — сказал Грэхем и, поднявшись, вышел вместе с Волем и Лимингтоном. Они проводили его в отведенное ему временное пристанище, которое находилось под тем же зданием Министерства обороны, но на много уровней ниже.

— Послушай, Билл, — обратился к нему Воль, — ведь я получил из Европы уйму сообщений, только не успел тебе рассказать. Результаты вскрытия Шеридана, Бьернсена и Лютера оказались точь-в-точь такими же, как и у Мейо с Уэббом.

— Все сходится, — заметил полковник Лимингтон, прямо-таки с отеческой гордостью похлопав Грэхема по плечу. — Людям будет нелегко поверить в историю, которую вы раскрыли, но я полагаюсь на вас целиком и полностью.

Они ушли, чтобы Грэхем смог наконец поспать, хотя он знал, что ничего из этого не выйдет. Разве можно уснуть, когда человечество стоит на пороге кризиса? — На его глазах погиб Мейо. Он видел, как Дейкин пытался убежать от судьбы, удар которой был стремителен, точен и неумолим. Он предчувствовал, какой конец ожидает Корбетта, и слышал отзвук катастрофы, в которой тот погиб. Сегодня — Бич! А завтра?

Холодным промозглым утром страшная новость оглушительно взорвалась над ошеломленной планетой, взорвалась так внезапно, что у всех просто дух захватило, и так неистово, что это превзошло самые худшие опасения. Весь мир буквально взвыл от ужаса.

Глава 8

Было три часа утра 9 Нюня 2015 года. Редко упоминаемый, но в высшей степени эффективный Отдел пропаганды Соединенных Штатов трудился не покладая рук. Его огромные помещения, занимавшие два этажа здания Министерства внутренних дел, были темны и безлюдны. Тем временем в дюжине комнат, укрытых в просторном подземном помещении, находящемся в двух милях от главного здания, кипела работа. Там собрался весь штат отдела, усиленный восемью десятками добровольных помощников.

Этажом выше, покоясь на мощных железобетонных перекрытиях, застыли старинные тяжеловесные типографские прессы. Чистые, смазанные, блестящие, они много лет простояли, ожидая того момента, когда неожиданный выход из строя всей национальной системы телеинформации снова призовет их к действию. Над ними на высоту в тысячу футов возносилась стройная громада — резиденция полуофициальной «Вашингтон Пост».

В руки четырехсот взмыленных людей, уже давно сбросивших свои пиджаки, стекались новости со всего земного шара. Телевидение, радио, кабельная сеть, стратопочта, даже полевая связь вооруженных сил — все было отдано в их распоряжение.

Но выше, на уровне земли, эта бешеная деятельность никак себя не обнаруживала. Здание «Пост» было явно безлюдно, в бесконечных рядах его неосвещенных окон дробилась тысячью отражений бледная луна. По тротуару одиноко брел патрульный полицейский; он шагал, устремив взгляд на освещенный циферблат уличных часов и ничего не подозревая о лихорадочной работе, кипевшей у него под ногами. Все его мысли были сосредоточены на чашке кофе, ждавшей его в конце обхода. Кошка молнией перебежала ему дорогу и шмыгнула в тень.

А тем временем там, глубоко внизу, под нависшими бетонными громадами, вдали от миллионов ничего не подозревающих, мирно спящих горожан, четыреста человек фанатично трудились, готовя ужасную новость на грядущее утро. Телеграфные ключи и скоростные печатающие аппараты отбивали то краткие быстрые сообщения, то более длинные и зловещие. Бешено грохотали телетайпы, выдавая горы информации. Надрывались телефоны, выплевывая чьи-то металлические, голосу. Мощный многоканальный коротковолновый передатчик посылал через высотную антенну тревожные, импульсы по всему миру.

Стекающиеся отовсюду новости анализировались, сравнивались, классифицировались. Бликер завершил опыт. Сообщает, что видит два шара, парящие над Делавер авеню. О’кей, передайте Бликеру, чтобы он забыл о них — если сумеет! Звонит Уильямс. Говорит, что провел опыт и теперь видит светящиеся шары. Поблагодарите Уильямса, и пусть он как можно скорее куда-нибудь скроется! На проводе Толлертон. Опыт дал положительные результаты. Он наблюдает вереницу голубых шаров, на большой высоте пересекающих Потомак. Пусть спустится в укрытие и вздремнет.

— Это вы, Толлертон? Спасибо за информацию. Извините, но нам не разрешено говорить, насколько результаты других опытов совпали с вашими. Почему? Ну, конечно, ради вашей же безопасности. А теперь выкиньте все из головы и ступайте баиньки!

Вокруг царил шумный, но методичный шурум-бурум: каждый звонок пробивался сквозь встречные вызовы, каждый далекий абонент стремился опередить остальных. Вот мужчина отчаянно вцепился в трубку, уже раз в двадцатый пытаясь связаться со станцией ВРТС в Колорадо. Отчаявшись, он сделал запрос в полицейское управление Денвера. В другом углу радист терпеливо и монотонно повторял в микрофон:

— Вызываю авианосец Аризона! Вызываю авианосец Аризона.

Ровно в четыре часа посреди этой суматохи появились двое; они вышли из туннеля, по которому вот уже десять лет вывозили на поверхность тысячи еще влажных газет, чтобы срочно доставить их на железнодорожную станцию.

Войдя, первый почтительно придержал дверь, пропуская вперед своего спутника, высокого плотного мужчину со стальной шевелюрой и светло-серыми глазами, спокойно и непреклонно глядевшими с жестковатого лица.

Он остановился и оценивающим взглядом окинул помещение.

— Господа, перед вами президент! — сказал его провожатый.

Наступила тишина. Все встали, вглядываясь в хорошо знакомые черты. Глава государства знаком призвал их продолжать работу и вместе с сопровождающими проследовал, в отдельную кабину. Там он надел очки, взял в руки несколько машинописных листков и придвинулся к микрофону.

Вспыхнула сигнальная лампочка. Президент заговорил. Голос его звучал спокойно и уверенно, в интонациях ощущалась убедительная сила. Тонкая аппаратура, скрытая в другом подземелье, на расстоянии двух кварталов, улавливала его голос и воспроизводила в двух тысячах копий.

После его отъезда аппаратура, работавшая на полную мощность, выдала две тысячи катушек магнитной пленки. Их быстро собрали, упаковали в герметические контейнеры и увезли.

Стратоплан Нью-Йорк — Сан-Франциско, вылетевший в пять часов, унес на борту две дюжины копий речи президента, спрятанных среди груза. Три из них он успел оставить в пунктах посадки, после чего пилот потерял власть над своими мыслями и стратоплан исчез навсегда.

Специальный рейс 4.30 на Лондон получил десяток копий, благополучно перенес их через Атлантику и доставил в пункт назначения. Пилоту и его помощнику сказали, что в запечатанных контейнерах находятся микрофильмы. Они и считали, что там микрофильмы; поэтому те, кого их мысли могли бы заинтересовать, невольно обманулись, поверив в истинность сказанного.

До наступления критического часа по назначению попали примерно три четверти копий. Из оставшейся четверти несколько задержались в пути по естественным и непредвиденным причинам, остальные же явились первыми потерями в новой беспощадной войне. Конечно, президент и сам мог бы без труда произнести эту речь по всем программам сразу. Но речь его также без труда могла быть прервана на первой фразе затаившейся в микрофоне смертью. Теперь же целых полторы тысячи президентов ждали с речью наготове у полутора тысяч микрофонов, разбросанных по всему земному шару: одни в американских посольствах и консульствах в Европе, Азии и Южной Америке, другие — на дальних островах, затерянных в Тихом Океане, некоторые — на боевых кораблях, вдали от людей и витонов. Десять расположились в безлюдных просторах Арктики, где о витонах напоминали только безопасные вспышки в небесах.

В семь утра в восточных штатах, в полдень в Великобритании и в свое время — в каждой, точке планеты новость выплеснулась на первые страницы газет, вспыхнула на теле и стереоэкранах, загремела из громкоговорителей и радиоприемников, зазвучала с крыш домов.

Стон недоверия и ужаса вырвался у человечества. Он становился все громче по мере того, как росла вера в реальность происходящего, и наконец перешел в истерический вопль.

В голосе человечества звучало постигшее его потрясение, которое каждая раса выражала в соответствии со своим эмоциональным складом, каждая нация — со своими убеждениями, каждый человек — со своим темпераментом. В Нью-Йорке обезумевшая толпа до отказа забила Таймс Сквер. Люди толкались, орали, потрясали кулаками в хмурые небеса, распалившись, как загнанные в угол крысы. В Центральном парке более благопристойная толпа молилась, распевала гимны, взывала к Иисусу, оглашая воздух то протестами, то рыданиями.

В это же утро лондонская Пикадилли обагрилась кровью сорока самоубийц. На Трафальгарской площади негде было яблоку упасть. Даже знаменитые каменные львы скрылись под наплывом обезумевших толп. Кто-то требовал августейшего присутствия Георга Восьмого, кто-то отдавал приказы самому Всемогущему. И вот когда львы, казалось, от страха припали к земле еще ниже, чем перепуганное человечество, когда побледневшие, покрытые испариной лица были устремлены на ораторов, вещавших, что смерть есть расплата за содеянные грехи, колонна Нельсона переломилась у основания, накренилась, на какое-то мгновение, показавшееся вечностью, застыла, как бы опираясь на другую колонну, образованную людскими воплями, потом рухнула, придавив триста человек. Фонтан эмоций взмыл, до небес — утоляющих жажду эмоций!.

В то утро мусульмане переходили в христианство, а христиане ударялись в пьянство. Народ метался между церковью и публичным домом, частенько заканчивая психушкой. Грешники спешили омыться святой водой, — а праведники — забыться, погрязнув в пороке. Каждый сходил с ума по-своему. Каждый был витонской коровой с набухшим выменем, получившей нужную подкормку.

И все же новость вышла наружу, несмотря на все попытки помешать этому, несмотря на все созданные препятствия. Не все газеты откликнулись на распоряжение правительства отдать первые страницы президентскому воззванию. Многие, решив отстоять независимость прессы или, вернее, тупое упрямство своих владельцев, внесли изменения в предоставленные им копии — добавили юмора или нагнали страха, каждая по своему вкусу, — сохранив таким образом освященную веками свободу допускать грубые искажения, именуемые свободой печати. Несколько газет наотрез отказались печатать столь очевидную галиматью. Некоторые упомянули новость в редакционных статьях, охарактеризовав ее как явный предвыборный фокус, на который они и не подумают клюнуть. Другие же честно старались сделать всё возможное, но это им не удалось.

«Нью-Йорк Таймс» вышла с опозданием, известив читателей, что ее утренний выпуск не увидел свет в связи с «внезапными потерями в штате». В то утро в редакции умерло десять сотрудников.

«Канзас Сити Стар» вышла вовремя, громогласно требуя ответа на вопрос: что за очередную утку, рассчитанную на выкачивание денег, состряпали в Вашингтоне на этот раз? Ее штат не пострадал.

В Эльмире редактор местной «Газетт» сидел за своим столом. Он был мертв. Окоченевшие пальцы все еще, сжимали полученную по телетайпу из Вашингтона копию резидентской речи. Помощник редактора, попытавшийся взять листок, упал замертво у ног своего шефа. Третий распростерся у дверей — репортер, погибший от безрассудного намерения: исполнить долг, за который отдали свои жизни его товарищи!

Радиостанция ВТТЦ взлетела в воздух в тот самый миг, когда ее микрофоны включились, и диктор уже открыл рот, чтобы прочитать новости, за которыми должна была последовать речь президента.

В конце недели подвели итог: семнадцать радиостанций в Соединенных Штатах и шестьдесят четыре по всей планете были загадочным образом выведены из строя некими сверхъестественными силами, причем как раз в нужное время, чтобы не допустить трансляции, нежелательных для противника новостей. Тяжелые потери понесла и пресса, В критический момент редакционные здания рушились от каких-то неведомых взрывов или же самые информированные члены редакций гибли один за другим.

И все же мир узнал. Он получил ту весть, которую так тщательно готовили. Даже невидимки не вездесущи.

Новость вышла наружу, и несколько избранных почувствовали себя в безопасности. Зато всех остальных охватил ужас.

Билл Грэхем вместе с лейтенантом Волем сидели у профессора Юргенса на Линкольн Паркуэй и просматривали вечерние выпуски всех газет, которые удалось раздобыть.

— Реакция в точности такая, как и следовало ожидать, — заметил Юргенс. — Сплошная мешанина. Вот, взгляните!

Он развернул «Бостон Транскрипт». В газете не было никаких упоминаний о невидимых силах, зато три колонки занимала передовая статья, содержавшая яростные нападки на правительство.

«Нас не интересует, правда или ложь — мрачная сенсация, обнародованная нынче утром, — вещал ведущий обозреватель „Транскрипт“. — Зато нас интересует, кто за ней стоит. Тот факт, что правительство взяло на себя полномочия, которые избиратели ему никогда не давали, и практически узурпировало первые страницы всех газет страны, мы рассматриваем как первый шаг к диктатуре. Мы наблюдаем тенденцию к методам, которые наша свободная демократическая страна не потерпит никогда, ни на единый миг, и которые столкнутся с нашим непреклонным протестом, пока мы еще сохраняем свободу голоса».

— Возникает вопрос, чьи взгляды выражает газета, — озабоченно сказал Грэхем. — Можно предположить, что автор писал ее абсолютно честно и с наилучшими намерениями. Вот только неизвестно, действительно ли он так считает, или эти мысли коварно внушены ему извне, но он воспринимает их как свои собственные и верит, что так оно и есть.

— Да, такая опасность существует, — согласился Юргенс.

— По нашим данным, витоны способны склонять общественное мнение в любую сторону, незаметно внушая мысли, которые наилучшим образом служат их целям. Поэтому разобраться, какие взгляды возникли и развились сами по себе, а какие навязаны извне, практически невозможно.

— В этом вся трудность, — подтвердил профессор. — Витоны имеют колоссальное преимущество: ведь они держат человечество в своих руках, разделяя его, несмотря на все наши попытки к объединению. Теперь каждый раз, когда какой-нибудь интриган начнет мутить воду, мы должны задать себе жизненно важный вопрос: кто за этим стоит? — Он нацелил длинный тонкий палец на статью, о которой шла речь. — Вот вам первый психологический удар, нанесенный врагом, первый выпад против замышляемого единства — ловко посеянное подозрение, что где-то якобы таится угроза диктатуры. Добрый старый прием: облить противника грязью. И каждый раз на удочку попадаются миллионы. И всегда будут попадаться — ведь люди скорее поверят выдумке, чем убедятся в правде.

— Да уж. — Грэхем мрачно уставился в газету.

Воль задумчиво наблюдал за ним.

— «Кливленд Плейн Дилер» придерживается другого мнения, — заметил Юргенс.

Он поднял газету и показал двухдюймовую шапку:

— Вот отличный пример того, как журналисты подают читателям факты. Этот парень возомнил себя сатириком. Он делает тонкие намеки на некую пирушку, состоявшуюся в Вашингтоне пару недель назад, и предлагает для витонов свое название: «вампиры Грэхема». Что касается вас, он полагает, что вы чем-то торгуете, скорее всего, очками от солнца.

— Скотина! — возмущенно бросил Грэхем. Уловив смешок Воля, он одарил приятеля таким взглядом, что тот быстренько примолк.

— Да вы не расстраивайтесь, — продолжал Юргенс. — Если бы вам довелось заниматься массовой психологией столько лет, сколько мне, вы давно перестали бы удивляться. — Он похлопал рукой по газете. — Этого следовало ожидать. Журналисты считают, что правда существует только для того, чтобы ее насиловать. А факты они уважают только тогда, когда это им выгодно. В остальных случаях гораздо умнее пичкать читателей всяким вздором. Это поднимает журналиста в собственных глазах и дает ему ощущение превосходства над нами, дураками.

— Увидь они все воочию, превосходства бы у них сильно поубавилось.

— Да нет, навряд ли. — Юргенс на мгновение задумался, потом сказал: — Не хотелось бы впадать в мелодраму, но, будьте добры, скажите, нет ли сейчас поблизости витонов?

— Ни одного, — успокоил его Грэхем, бросив в окно взгляд широко раскрытых сверкающих глаз. — Несколько парят вдали, над крышами домов, еще два висят высоко в воздухе над дорогой, а здесь их нет.

— Ну и слава богу, — лицо ученого прояснилось. Он провел пятерней по длинным седым волосам и едва заметно улыбнулся, увидев, что Воль тоже вздохнул с облегченней. — Меня интересует, что нам делать дальше. Теперь мир узнал самое худшее — и что же он намерен предпринять, да и что он сможет предпринять?

— Мир должен не только узнать самое худшее, но и осознать его как суровую и непреложную истину, — убежденно проговорил Грэхем. — Правительство включило в свой стратегический план практически все крупные химические компании. Первый шаг — выбросить на рынок массу дешевых препаратов, входящих в формулу Бьернсена, чтобы весь народ смог сам увидеть витонов.

— Ну и что это нам дает?

— Это дает большой шаг к неизбежному обнародованию всех фактов. Нужно, чтобы в грядущей схватке мы могли опереться на единодушное общественное мнение. Я не имею в виду только нашу страну. Оно должно быть единодушным во всемирном масштабе. Всем нашим вечно грызущимся группировкам — политическим, религиозным и всяким прочим — придется прекратить раздоры перед лицом нависшей опасности и, объединившись, помочь нам в борьбе, чтобы раз и навсегда покончить с врагом.

— Наверное, вы правы, — неуверенно заметил Юргенс, — вот только…

Но Грэхем продолжал:

— Еще необходимо собрать как можно больше информации о витонах. Ведь то, что мы знаем о них сегодня, — сущая малость. Нам нужно гораздо больше сведений, а их могут предоставить только тысячи, может быть, даже миллионы наблюдателей. Мы должны как можно скорее уравновесить колоссальное преимущество, которое имеют витоны, уже много веков назад постигшие человеческую природу, и так же досконально выведать о них все возможное. Познай своего врага! Бесполезно готовить заговоры и сопротивляться, пока мы не знаем точно, кто нам противостоит.

— Вполне разумно, — согласился Юргенс. — Я не вижу для человечества никакого выхода, пока оно не сбросит это бремя. Только сознаете ли вы, что такое сопротивление?

— Что же это по-вашему? — поинтересовался Грэхем.

— Гражданская война! — Психолог даже взмахнул рукой, стремясь подчеркнуть серьезность своего заявления. — Чтобы получить шанс нанести витонам хотя бы один удар, вам придется сначала завоевать и подчинить полмира. Человечество разделится на две враждующие половины — уж об этом они позаботятся. И ту половину, которая окажется под витонским влиянием, другой половине придется одолеть, возможно, даже истребить, и не просто до последнего воина, но даже до последней женщины; до последнего ребенка!

— Нежели все они дадут себя провести? — вставил Воль.

— До тех пор, пока люди думают железами, желудками, бумажниками — всем, кроме мозгов, провести их — проще простого, — зло бросил Юргенс. — Они попадаются на каждый ловкий, настойчивый, возбуждающий пропагандистский трюк и всякий раз оказываются в дураках. Возьмите хотя бы япошек. В конце позапрошлого века мы называли их цивилизованным, поэтичным народом и продавали им лом черных металлов и станки. Через десяток лет мы звали их грязным желтобрюхим сбродом. В 1980-м мы снова обожали их, лобызали и называли единственными демократами во всей Азии. А к концу века они опять превратились в исчадий ада Такая же история, с русскими: их поносили, расхваливали, опять поносили, снова расхваливали — и все в зависимости от того, к чему призывали народ: поносить или расхваливать. Любой ловкий обманщик может взбудоражить массы и убедить их любить одних и ненавидеть других, смотря что его в данный момент устраивает. И если заурядный мошенник способен разделять и властвовать, что же тогда говорить о витонах! — Он повернулся к Грэхему. — Помяните мои слова, молодой человек: первым и самым трудноодолимым препятствием станут миллионы истеричных дуралеев, наших же собратьев.

— Боюсь, что вы правы, — неохотно признал Грэхем.

Юргенс действительно оказался прав, еще как прав. Через семь дней формула Бьернсена поступила на рынок, причем в огромных количествах. А на восьмой день рано утром последовал первый удар. Он грянул с такой разрушительной силой, что человечество было парализовано, как при психической атаке.

На лазурное небо, обрызганное розоватым светом утреннего солнца, невесть откуда низверглись две тысячи огненных струй. Спускаясь все ниже, они бледнели, расплывались и наконец превратились в мощные выхлопы незнакомых желтых стратопланов.

Внизу лежал Сиэтл. Его широкие улицы были еще совсем малолюдны. Из печных труб поднимались редкие кудрявые дымки. Множество изумленных глаз устремились в небо, множество спящих заворочались в своих постелях, когда воздушная армада с ревом пронеслась над Паджет Саунд и обрушилась на город. Стремительный бросок — и рев перешел в пронзительный вой. Желтая свора промчалась над самыми крышами домов. На нижних поверхностях обрубленных крыльев уже можно было разглядеть эмблемы в виде пламенеющих солнц. От стройных, удлиненных корпусов стали парами отделяться какие-то черные зловещие предметы. Несколько мгновений, показавшихся вечностью, они беззвучно падали вниз. И сразу же дома превратились в бешено крутящиеся вихри пламени, дыма, обломков дерева и кирпича.

Шесть ужасных минут Сиэтл содрогался от серии мощных взрывов. Потом две тысячи желтых смертей, как адские призраки, взмыли в извергнувшую их стратосферу.

Четыре часа спустя, когда улицы Сиэтла еще сверкали от осколков битого стекла, а уцелевшие жители еще стонали среди развалин, атака повторилась. На этот раз пострадал Ванкувер. Пике, шестиминутный ад — и снова ввысь. Медленно, словно неохотно, густеющие струи реактивных выхлопов растворялись в верхних слоях атмосферы. А внизу лежали изрытые улицы, обращенные в руины деловые кварталы, разрушенные жилые дома, вокруг которых бродили враз постаревшие мужчины, рыдающие женщины, плачущие дети; многие были ранены. То здесь, то там слышался неумолчный крик, будто чья-то навеки проклятая душа претерпевала все муки ада. То здесь, то там звучал короткий отклик, приносивший покой и облегчение тем, кто в них так нуждался. Маленькая свинцовая пилюля служила долгожданным лекарством для смертельно искалеченных.

Вечером того же дня, во время сходной и столь же эффективной атаки на Сан-Франциско, правительство, Соединенных Штатов официально опознало, агрессоров. Для опознания могло бы вполне хватить эмблем на их машинах, но весть, которую они несли, была слишком невероятна, чтобы поверить, К тому же власти еще не забыли те дни, когда считалось выгодным наносить удар под флагом любой страны, кроме своей собственной.

И все же догадка оказалась верной. Имя врага — Азиатское Сообщество, с которым у Соединенных Штатов были, казалось бы, самые что ни на есть дружеские отношения.

Отчаянная радиограмма с Филиппин подтвердила истину. Манила капитулировала. Боевые корабли Сообщества, его самолеты и сухопутные войска наводнили весь архипелаг. Филиппинская армия больше не существовала, а Тихоокеанский флот Соединенных Штатов, который проводил маневры в тех краях, подвергся нападению, как только поспешил на помощь союзникам.

Америка скатилась за оружие, а ее лидеры собрались на совещание, чтобы обсудить новую, так внезапно вставшую перед ними проблему. Богатые прожигатели жизни пытались увильнуть от призыва. Сектанты, исповедующие конец света, удалились в горы и там ожидали пришествия архангела Гавриила, который одарит их всех нимбами. Остальные, широкие массы, готовящиеся принести себя в жертву, боязливо перешептывались, задавая друг другу вопросы:

— Почему они не используют атомные бомбы? Потому что их нет, или они просто опасаются, что у нас их больше?

Но дело было даже не в атомных бомбах. Вне всяких сомнений, жестокое, ничем не мотивированное нападение было спровоцировано витонами. Как же им удалось так распалить и науськать Азиатское Сообщество, обычно пребывающее в полудремотном состоянии?

Ответ на этот вопрос дал пилот-фанатик, сбитый во время безумного одиночного налета на Денвер.

— Пришло время, когда наш народ должен получить свое законное наследство, — заявил он. — На нашей стороне невидимые силы. Они помогают нам, направляя к божественно предопределенному уделу. Настал судный день, и кротким предстоит унаследовать землю.

Разве наши святые, узрев эти маленькие солнца, не распознали в них духов наших славных предков? — вопрошал он с уверенностью человека, не сомневающегося в ответе. — Разве солнце — не наш древний символ? Разве мы не дети солнца, которым после смерти суждено самим превратиться в маленькие солнца? Что есть смерть, как не обычный переход из царства бренной плоти в небесное царство сияющего духа, где нас вместе с нашими досточтимыми отцами и благородными отцами наших отцов ждет великая слава?

Путь Азии отмечен свыше, — с безумным видом выкрикивал фанатик, — путь, что благоухает райскими цветами прошлого и порос недостойными плевелами настоящего. Убейте же меня, убейте, чтобы я смог по праву занять свое место в ряду предков, ибо только они одни могут благословить мое нечистое тело!

Вот такой мистический вздор нес пилот-азиат. Весь его континент воспламенился этой бредовой мечтой, коварно взращенной и тонко привитой умам людей невидимыми силами, завладевшими Землей задолго до правления династии Мин, силами, которые досконально изучили людей-коров и знали, когда и где дергать их набухшее вымя. Столь блестящая идея — выдать себя за духа предков — делала честь дьявольской изобретательности витонов.

Пока западное полушарие срочно мобилизовывало все силы, преодолевая постоянные и необъяснимые препятствия, а восточное развертывало священную войну, лучшие умы Запада неистово бились над тем, как бы опровергнуть безумную идею, навязанную азиатскому миру, и донести до него ужасную истицу.

Но тщетно! Разве не западные ученые впервые обнаружили маленькие солнца? Как же они могут теперь оспаривать их существование? Так вперед, к победе!

Охваченные духовной горячкой орды азиатов кипели и бурлили, выйдя из своего обычного миролюбивого состояния. Глаза сверкали, но не мудростью, а неведением, души следовали «божественному промыслу». Лос-Анджелес был опален низвергшимся с небес огненным вихрем. Первый же вражеский пилот-одиночка, добравшийся до Чикаго, взорвал небоскреб, перемолов тысячу тел со сталью и бетоном, пока робот-перехватчик успел сбить era на лету.

До 20 августа ни одна из сторон так и не прибегла ни к атомным бомбам, ни к отравляющим газам, ни к биологическому оружию. Каждая опасалась возмездия, и это было самой эффективной защитой. Война, хоть и кровавая, пока оставалась «странной войной».

Тем не менее, азиатские войска целиком захватили Калифорнию и южную половину Орегона. Первого сентября воздушные и подводные суда сократили рейды через Тихий океан, чтобы уменьшить все растущие потери. Довольствуясь укреплением и обороной огромного плацдарма, завоеванного на американском континенте, Азиатское сообщество развернуло наступление в противоположном направлении.

Его победоносные войска хлынули на восток. В них влились обезумевшие армии Вьетнама, Малайзии, Сиама! Двухсоттонные танки на широченных гусеницах с грохотом карабкались на горные перевалы, а когда застревали, толпы народа толкали их вперед. Механические кроты прогрызали широкие просеки в непроходимых джунглях, бульдозеры собирали отходы и сгребали в кучи, а огнеметы — сжигали. Небо так и кишело стратопланами. Азиаты побеждали числом. В их распоряжении было надежное оружие, доступное каждому, — собственная плодовитость.

Чудовищное скопление людей и машин наводнило Индию. Ее население, испокон веков исповедавшее мистицизм и к тому же воодушевленное витонами, встретило завоевателей с распростертыми объятиями. Сразу триста миллионов индусов записались в добровольцы. Они влились в восточную армаду, и с ними уже четверть человечества стала послушно исполнять волю Властелинов Земли.

Но не все упали на колени и склонили головы. Витоны с дьявольской хитростью умножили урожай эмоций, вдохновив на сопротивление мусульман Пакистана. Восемьдесят миллионов стеной встали на защиту Персии и преградили путь захватчикам. Весь остальной мусульманский мир был готов выступить в поддержку. Люди бешено сражались и гибли во имя Аллаха, и Аллах бесстрастно способствовал насыщению витонов.

Короткая передышка, вызванная перемещением театра боевых действий, позволила Америке перевести дух и оправиться от первого потрясения. Пресса, поначалу занятая исключительно освещением всех подробностей конфликта, теперь сочла уместным уделить некоторое внимание и другим темам, в частности, экспериментам Бьернсена, а также старым и новым сведениям о деятельности витонов.

Вдохновившись коллекцией вырезок, собранной Бичем, некоторые газеты провели ревизию своих собственных архивов в надежде обнаружить сходные случаи, которые когда-то остались незамеченными. Началась повальная охота за давно забытыми фактами. Одни вели ее, желая найти подтверждение собственным излюбленным теориям, другие преследовали более серьезные цели — получить ценные сведения о витонах.

«Геральд Трибьюн» высказала мнение, что не все люди одинаково воспринимают один и тот же диапазон электромагнитных частот, и объявила, что некоторые наделены более широким зрительным восприятием. «Такие особо зоркие индивиды, — утверждала „Геральд Трибьюн“, — уже давно и не раз улавливали смутные образы витонов, только не могли их опознать. Несомненно, именно эти мимолетные впечатления породили разнообразные легенды о привидениях, духах, джиннах и прочие „предрассудки“. Из этой теории напрашивался вывод, что все спириты — слаженная команда витонских марионеток, но „Геральд Трибьюн“ на этот раз решила не щадить религиозных чувств.

Только год назад эта же „Геральд Трибьюн“ сообщала о странно окрашенных огоньках, плывших по небу над Бостоном, штат Массачусетс. Насколько удалось проследить, сообщения о похожих огнях поступали в равное время, причем удивительно часто. Все репортажи отличало одно: научный, мир, всегда кичившийся своей любознательностью, не проявил к ним ни малейшего интереса. Все специалисты отмахнулись от этих огней, как от непонятных явлений, начисто лишенных смысла и не заслуживающих дальнейшего исследования.

Вот примеры. Февраль 1938 года — разноцветные огни замечены над Дугласом, остров Мэн. Ноябрь 1937 — падение огромного светящегося шара напугало жителей Донагхади, в Ирландии. В это же время по воздуху проплывали другие светящиеся шары, поменьше. Май 1937 — трагическая гибель немецкого трансатлантического дирижабля „Гинденбург“, которую — приписали „огням святого Эльма“. Ученые навесили на этот загадочный случай этикетку — и снова погрузились в дремоту. Июль 1937 — Чэтэм, штат Массачусетс: радиостанция морской корпорации сообщила о радиограмме с британского грузового корабля „Тотжимо“, переданной американским судном „Скэнмейл“. В ней говорилось о загадочных цветных огоньках, замеченных в пятистах милях от Кейп Рейс, Ньюфаундленд.

„Нью-Йорк Таймс“, 8 января 1937 года: ученые, устав считать ворон, вывели новую теорию, объясняющую голубые огни и „сходные электрические явления“, которые часто наблюдались близ Хартума в Судане и Кано в Нигерии.

„Рейнолдс Ньюс“, Британия, 29 мая 1938 года: девять человек пострадали от какого-то загадочного объекта, упавшего с неба. Один из пострадавших, некий м-р Дж. Херн, описывал его как „огненный шар“.

„Дейли Телеграф“, 8 февраля 1938 года: сообщение о сверкающих шарах, замеченных многими читателями во время потрясающего северного сияния, которое в Англии вообще большая редкость.

„Уэстерн Мейл“, Уэльс, май 1933: над озером Бала в среднем Уэльсе наблюдались фосфоресцирующие шары.

„Лос Анджелес Игзэминер“, 7 сентября 1935 года: нечто напоминающее „пеструю вспышку молний“ средь бела дня упало с неба в Сентервилле, штат Мэриленд, сбросило мужчину со стула и подожгло стол.

„Ливерпульское Эхо“, Британия, 14 июля 1938 года: нечто, по описанию свидетелей похожее на большой голубой шар, проникло в шахту номер три рудника Болд Коллиери, Сент-Хеленс, Ланкашир, воспламенило скопившиеся в ней рудничные газы и вызвало „таинственный взрыв“. 17 января 1942 года в Северной Ирландии голубые огни, не замеченные радарами, вызвали вой сирен противовоздушной обороны. В небо поднялись самолеты-перехватчики, но ни одна бомба не была сброшена, и ни один самолет не был сбит. В газеты эта новость не попала и была расценена как очередная вылазка немцев. Четырьмя месяцами раньше берлинская артиллерия дала залп по „навигационным огням“, хотя никаких самолетов над городом не было.

В „Сидней Геральд“ и „Мельбурн Лидер“ было напечатано множество пространных сообщений о сияющих шарах, или шаровых молниях, которые по не-, понятным причинам наводнили Австралию в 1905 году, особенно в феврале и ноябре. Испуганные антиподы кинулись совещаться. Воины-ветераны заседали на высшем уровне. Один из странных феноменов, зарегистрированный обсерваторией Аделаиды, летел так медленно, что его наблюдали целых четыре минуты, пока он не исчез. Бюллетень Французского астрономического общества, октябрь 1905 года: в Италии, в провинции Калабрия, замечены странные светящиеся объекты. Как сообщила „Иль Пополо а’Италия“, такие же объекты отмечались в той же местности в сентябре 1937 года.

Кто-то отыскал старое издание „Путешествия на „Вакханке““», в котором король Георг Пятый, тогда еще юный принц, описывал странную вереницу парящих огней, напоминающих «корабль-призрак, весь залитый светом»: Его видели двенадцать членов экипажа «Вакханки» в, четыре часа утра 11 июня 1881 года..

«Дейли Экспресс», Британия, 15 февраля 1923 года: сверкающие огни были замечены в Йоркшире, Англия. «Литерари Дайджест», 17 ноября 1925 года: похожие огни замечены в Северной Каролине. «Филд», И января 1908 года: светящиеся объекты в Норфолке, Англия. «Дагбладет», 17 января 1936 года: целые сотни блуждающих огоньков в южной Дании.

Ученые рьяно занимались поисками луковой гнили на высоте двадцати тысяч футов, но блуждающие огоньки так никого и не заинтересовали. И это не их вина; как и все прочие — святые и грешники — они делали то, к чему их побуждали витоны. «Питерборо Эдвертайзер», Британия, 27 марта 1909 года; таинственные огни в небе над Питерборо. Через несколько дней «Дейли Мейл» подтвердила это сообщение и дала несколько других репортажей из дальних краев… Должно быть, в марте 1909 года в Питерборо произошел какой-то всплеск эмоций, но ни одна из газет не опубликовала никаких сведений, наводящих на мысль о взаимосвязи между деятельностью людей и витонов.

«Дейли Мейл», Британия, 24 декабря 1912 года напечатала статью графа Эрна, в которой описывались сверкающие огни, появлявшиеся на протяжении «семи или восьми лет» в окрестностях Лox-Эрн в Ирландии. Объект, вызвавший вой сирен в Белфасте в 1942 году, прилетел со стороны Лox-Эрн. «Берлинер Тагеблатт», 21 марта 1880 года: целая стая парящих огней замечена в Каттенау, в Германии. В XIX веке сообщения о светящихся шарах поступали из десятков мест, расположенных в разных точках земного шара: из Французского Сенегала, с болот Флориды, из Каролины, Малайзии, Австралии, Италии и Англии.

«Геральд Трибьюн» превзошла всех, издав любовно подготовленный специальный выпуск, содержащий двадцать тысяч ссылок на летающие огни и светящиеся шары, почерпнутых из четырехсот номеров «Даут». Сверх того она дала копию каракулей Уэбба, сфотографированных в параллельных лучах света, сопроводив их мнением редакции: дескать, ученый перед смертью работал в правильном направлении.

Теперь, в свете последних событий, кто бы рискнул утверждать, сколько шизофреников больны по-настоящему, сколько стали жертвами витонского вмешательства и сколько — обычные люди, случайно наделенные необычным зрением?

«Все ли люди, обладающие сверхзрением, так просты, как мы полагали? — перефразируя Уэбба, вопрошала „Геральд Трибьюн“, — или же они способна воспринимать частоты, недоступные большинству из нас?»

Далее следовали выдержки из статей, раскопанных в старых изданиях. Происшествие с козой, которая гонялась по полю невесть зачем, а потом упала замертво… Происшествие со стадом коров, которое внезапно обезумело от страха и стало бегать вокруг пастбища, услужливо вознося рвущиеся наружу эмоции в небеса. Случай массовой истерии на индюшачьей ферме, где за десять минут спятило одиннадцать тысяч индюков, обеспечив таким образом закуской невидимых странников. Сорок пять сообщений о собаках, которые жалобно выли, поджимали хвосты, и уползали на брюхе — неизвестно отчего! Случаи эпидемии бешенства у собак и скота, «слишком многочисленные, чтобы их перечислять». И все они, по утверждению «Геральд Трибьюн», доказывают, что глаза у животных устроены по-другому, чем у большинства людей, не считая горстки избранных.

Публика проглотила все эти сообщения, изумилась, ужаснулась и стала днем и ночью трястись от страха. Толпы бледных, перепуганных людей штурмовали аптеки, сметая запасы медикаментов, входящих в формулу Бьернсена, как только они поступали в продажу. Тысячи, миллионы прошли обработку согласно инструкции, начали видеть мир во всей его дьявольской реальности и отбросили последние остатки сомнений.

В английском городе Престоне никто не видел ничего из ряда вон выходящего, пока не оказалось, что местный химический завод противорадиационных препаратов заменил метиленовую синьку толуидиновой. В Югославии некий профессор Зингерсон из Белградского университета послушно обработал себя йодом, метиленовой синькой и мескалем, близоруко взглянул на небо — и не увидел ничего такого, чего не видел раньше, начиная с рождения. Так он и заявил в едкой, саркастической статье, опубликованной итальянской газетой «Доменика дель Корьере». Два дня спустя один американский ученый, путешествующий по свету, убедил газету напечатать его письмо, где советовал добрейшему профессору либо снять очки со свинцовыми стеклами, либо заменить их на линзы из флюорита. Никаких возражений от рассеянного югослава не поступило.

Тем временем на западе Америки устрашающего вида танки совершали пробные броски и беспорядочные рейды через линию огня, сталкивались и превращали друг друга в груды металла. Скоростные стратопланы, вертолеты-корректировщики, стройные, вытянутые истребители и управляемые бомбы утюжили небо над Калифорнией, Орегоном и важными стратегическими пунктами на востоке. До сих пор ни одна из сторон не воспользовалась атомным оружием, опасаясь запустить процесс, остановить который человечество уже не сможет. В основе своей эта война развивалась по принципу предыдущих, столь же или менее кровавых войн: несмотря на более современные методы, несмотря на использование автоматики и роботов, несмотря на развитие вооруженного конфликта, до так, называемой «кнопочной войны» исход дела решали рядовые солдаты, простые пехотинцы.

У азиатов их было вдесятеро больше, и они продолжали множиться, опережая потери.

Пространство сжалось еще больше, когда через месяц военных действий в бой вступили сверхзвуковые ракеты. Они сновали взад и вперед над Скалистыми горами, за пределами зрения и далеко за звуковым барьером, чаще всего не попадая в назначенную цель, и все же время от времени нанося жестокие удары по густонаселенным районам. Десятимильный промах при дальности полета в тысячу миль или даже две или три тысячи — не такой уж плохой результат. На всем пространстве от Лхасы до Бермуд любой город мог того и гляди с грохотом взлететь в воздух.

Небеса сверкали и пламенели, с чудовищным бесстрастием изрыгая смерть, а люди всех рас и вероисповеданий доживали последние минуты и часы. Защитой им были лишь надежда да неведение: никто не знал, что готовит следующий миг. Земля и небо вступили в сговор, породив ад. Народ принимал свою участь с животным фатализмом, свойственным простому люду, хотя глаза видели больше, чем когда бы то ни было, а разум постоянно сознавал угрозу, более неотвратимую, более ужасную, чем любое порождение рода человеческого.

Глава 9

Больница Самаритэн одиноко возвышалась среди развалин. Нью-Йорк жестоко пострадал от азиатского нашествия. Пусковые установки противника продолжали со всех сторон обрушивать на город ракеты дальнего действия. Однако по счастливой случайности больница осталась невредима.

Грэхем остановил свой помятый гиромобиль в трехстах ярдах от главного входа, вылез и оглядел горы обломков, загромоздившие всю улицу.

— Витоны! — предупредил его Воль, который тоже выбрался из машины и стоял, тревожно оглядывая хмурое небо.

Грэхем молча кивнул: он также приметил скопление призрачных шаров, зависших над истерзанным городом. Земля то и дело содрогалась. Казалось, затаившийся в глубине великан тужился под своим земляным покрывалом, изрыгал фонтан камней и кирпича, потом оглушительно ревел от боли. Дюжины шаров, застывших в ожидании, ныряли вниз, стремясь поскорее заглотить его отрыжку. Их пища, сваренная на адском огне, была хорошо приправлена. Витоны пировали, пожирая страдания агонизирующего человечества.

То, что подавляющее большинство людей получило способность видеть врага, совершенно не тревожило голубых вурдалаков. Знал человек о существовании витонов или нет, все равно он не мог противиться алчному призраку, и тот набрасывался на него, запуская в трепещущее тело вибрирующие жгуты энергии, через которые жадно отсасывал нервные токи.

Многие сходили с ума; когда какой-нибудь рыщущий в поисках пищи шар внезапно решал их подоить. Многие сами устремлялись навстречу смерти-избавительнице, при первом же удобном случае кончая жизнь самоубийством. Остальные, все еще отчаянно цепляясь за остатки разума, крадучись бродили по улицам, жались в тени домов, постоянно боясь ощутить на спине холодок — предвестник приближения жадных щупалец. Дни, когда человек считал себя подобием Божьим, канули в вечность. Теперь каждый был коровой.

Эта странная знобкая дрожь, быстро пробегающая от копчика к затылку, была одним из самых характерных человеческих ощущений задолго до того, как мир узнал о витонах, настолько характерным, что когда человек вздрагивал, как от озноба, ему зачастую говорили в шутку: «Видать, кто-то ходит по твоей могиле!»

С омерзением, застывшим на нервном худощавом лице, Грэхем торопливо взбирался на груду битого камня и стекла. Ноги скользили и срывались, вниз сыпались комья земли, ботинки припорошило белой пылью. Он все лез и лез. Ноздри его раздувались — в них заползал едкий, неистребимый запах разлагающейся человеческой плоти, перемолотой с мусором. Вот он взобрался на самый верх, огляделся и скачками понесся по склону вниз. Вздымая облако пыли, Воль поспешил за ним.

Они быстро пересекли изрытый воронками тротуар и вошли в пролом, зияющий на месте ворот. Едва успев свернуть на усыпанную гравием дорогу, ведущую к подъезду больницы, Грэхем услышал приглушенный возглас, вырвавшийся у его спутника:

— Силы небесные! Билл, две твари гонятся за нами!

Стремительно обернувшись, Грэхем увидел два зловеще сверкающих голубых шара, пикирующих прямо на них. Их разделяло ярдов триста, но витоны неумолимо приближались, ускоряя полег. Их безмолвная атака внушала ужас.

Воль промчался мимо, сдавленно бросив: «Скорее, Билл!» Ноги его, мелькали с прямо-таки нечеловеческой скоростью.

Грэхем бросился за ним, ощущая, как сердце бешено колотится о ребра.

Если один из преследователей настигнет кого-то из них и прочитает мысли своей жертвы, он сразу же распознает лидера сопротивления. Единственное, что спасало их до сих пор — неумение витонов различать людей. Ведь даже от ковбоев огромного ранчо Кинг-Клебер трудно ожидать, чтобы они знали и различали каждое животное в отдельности. Только поэтому им пока и удавалось ускользать от дьявольских пастухов. Но именно пока…

Грэхем мчался как угорелый, отлично сознавая, что убегать бесполезно, что здесь, в больнице, нет никакой надежды на спасение, никакой защиты, никакого прибежища от превосходящего во всех отношениях противника — и все же ноги сами несли его вперед. Воль опережал его на корпус: стремительно нагоняющие преследователи отставали всего на двенадцать ярдов. Сохраняя ту же дистанцию, они влетели в парадную дверь, почти не заметив ее, и с топотом пронеслись через вестибюль. Вспугнутая сиделка, вытаращив глаза, уставилась на них, потом прикрыла ладонью рот и вскрикнула.

Совершенно беззвучно, с леденящей душу неотвратимостью, шары миновали девушку, нырнули за угол и устремились по коридору, куда только что свернули их жертвы.

Краем глаза Грэхем уловил приближающиеся огни и отчаянно ринулся в следующий проход. Расстояние сократилось до семи ярдов и быстро убывало. Он увернулся от практиканта в белом халате, перепрыгнул через длинную, низкую каталку на толстых шинах, которая выезжала из ближайшей палаты, распугав этим бешеным кульбитом стайку медсестер.

Блестящий паркет сослужил друзьям предательскую услугу. Форменные ботинки Воля поехали по гладкому полу, он поскользнулся на бегу, тщетно попытался удержаться на ногах и рухнул с грохотом, от которого содрогнулись стены. Не успев затормозить, Грэхем налетел на него, покатился по скользкой поверхности и врезался в дверь. Дверь заскрипела, застонала и распахнулась настежь.

Грэхем резко обернулся, ожидая встречи с неизбежным. Плечи свело от напряжения. Вдруг его сверкающие глаза раскрылись от изумления. Наклонившись, он помог Волю встать и указал на противоположный конец коридора.

— Черт! — выдохнул он. — Вот черт!

— Что такое?

— Они завернули за угол и остановились как вкопанные. Мгновение повисели там, слегка потемнели и рванули обратно, будто за ними погнался сам дьявол.

— Ну и повезло же нам, — отдуваясь, проговорил Воль.

— Но почему же они дали деру? — недоумевал Грэхем. — Никогда не слышал, чтобы витоны, начав преследование, отступали от задуманного и упускали жертву. Что же произошло?

— Меня можешь не спрашивать. — Даже не стараясь скрыть облегчения, Воль энергично стряхивал пыль. — Может быть, мы пришлись им не по вкусу. Вот они и решили, что стоит отыскать закуску получше. Откуда мне знать — я ведь не кладезь премудрости.

— Они часто отступают в спешке, — произнес у них за спиной ровный спокойный голос. — Такое случалось уже не раз.

Повернувшись на каблуках, Грэхем увидел ее у двери, в которую только что врезался. Свет, лившийся из комнаты, золотым сиянием обрамлял ее темные кудри. Безмятежные глаза были устремлены прямо на него.

— А вот и наша хирургическая красотка, — с напускной веселостью обратился он к Волю.

— Что да — то да! — ответил тот, оценивающе оглядев девушку с ног до головы.

Девушка вспыхнула и взялась за ручку двери, как будто собираясь ее закрыть.

— Когда вам вздумается нанести официальный визит, мистер Грэхем, потрудитесь появляться пристойно, а не вламываться, как тонна кирпичей. — Она бросила на него ледяной взгляд. — Помните: здесь больница, а не джунгли.

Едва ли в джунглях валяются тонны кирпичей, — парировал он. — Нет-нет, пожалуйста, не закрывайте дверь. Нам тоже сюда. — Грэхем вошел, Воль — за ним. Оба старались не замечать веявшего от нее холода.

Они уселись за ее стол, Воль обратил внимание на стоящую фотографию.

— Гармонии от папы, — прочитал он. — Гармония? Интересное имя. Ваш папа — музыкант?

Доктор Кертис слегка оттаяла. Подвинув к себе стул, она улыбнулась и сказала:

— Да нет. Наверное, просто имя понравилось.

— Вот и мне тоже нравится, — заявил Грэхем, исподтишка наблюдая за девушкой. — Надеюсь, оно нас вполне устроит.

— Нас? — ее тонкие брови слегка приподнялись.

— Да, — дерзко ответил он. — В один прекрасный день.

Температура в комнате сразу упала градусов на пять. Она спрятала обтянутые шелковыми чулками ноги под стул, подальше от его жадных взглядов. Вдруг здание содрогнулось, с небес донесся отдаленный гул. Все трое сразу посерьезнели.

Подождав, пока гул замер вдали, Грэхем заговорил:

— Послушайте, Гармония… — Он прервался и спросил: — Ведь вы не станете возражать, если я буду называть вас Гармонией? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Вы что-то сказали насчет того, что витоны часто пускаются наутек.

— История очень загадочная, — подтвердила доктор Кертис. — Я не знаю, как это объяснить, да у меня и времени не было разбираться Могу сказать только одно: сразу же после того, как персонал больницы получил способность видеть витонов, мы обнаружили, что они часто наведываются сюда, притом в больших количествах. Пробираются в палаты и паразитируют на пациентах, страдающих от сильных болей. От них мы, конечно, это тщательно скрываем.

— Понимаю.

— Персонал они почему-то не трогают. — Она вопросительно посмотрела на гостей. — Вот только почему — не знаю.

— Да потому, что для них малоэмоциональные люди — все равно, что бесполезные сорняки, — сказал Грэхем, — особенно там, где полно вкусных, зрелых, сочных плодов. Ваши палаты — настоящие фруктовые сады!

На ее гладком овальном личике мелькнуло отвращение, вызванное столь грубым сравнением.

— Иногда мы замечаем, что все шары, находящиеся в здании, начинают поспешно удирать и потом какое-то время не появляются, — продолжала она. — Так бывает по три-четыре раза на день. Сейчас был как раз такой случай.

— Вполне вероятно, что он спас нам жизнь.

— Возможно, — согласилась она с подчеркнутым безразличием, которое, однако, никого не обмануло.

— Скажите, доктор… то есть... Гармония, — он грозно глянул на Воля, расплывшегося в ухмылке, — а не совпадало ли каждое их бегство с чем-нибудь особым в больничном распорядке? Может быть, пациентам давали какие-то лекарства, или включалась рентгеновская аппаратура, или открывали бутылки с какими-то химикатами?

Она ненадолго задумалась, казалось, забыв о пристальном взгляде собеседника. Потом встала, порылась в картотеке, позвонила по телефону, переговорила с кем-то, находящимся в другой части здания. Когда она закончила разговор, на лице ее появилось довольное выражение.

— Очень глупо с моей стороны, но, должна признаться, сама я до этого не додумалась.

— Так что же это? — нетерпеливо спросил Грэхем.

— Аппарат УВЧ-терапии.

— Вот это да! — Он хлопнул себя по колену и наградил заинтригованного Воля торжествующим взглядом. — Установка для прогреваний! Она что, не заэкранирована?

— Нам так и не удалось заэкранировать ее как следует. Хотя мы пытались, потому что она создает на экранах местных телевизоров помехи в виде сетки. Но аппарат такой мощный, что его излучение проникает повсюду, Все наши усилия пошли прахом, и, как я понимаю, недовольным пришлось заэкранировать свои приемники.

— А какая у него длина волн? — допытывался Грэхем.

— Один и двадцать пять сотых метра.

— Эврика! — Он вскочил на ноги, готовый ринуться в бой. — Наконец-то у нас есть оружие!

— О каком оружии ты говоришь? — Воль не очень-то разделял его восторг.

— Витонам это не по вкусу. Ведь мы сами видели, да? Одному небу известно, как эти волны влияют на их органы чувств. Может быть, они ощущают их как невыносимый жар или то, что у витонов соответствует омерзительному запаху. Как бы то ни было, можно с удовлетворением отметить, что они предпочитают убраться подобру-поздорову. А все, что рождает у них желание поскорее смыться, само собой становится оружием.

— Как знать, может, ты попал в точку, — изрек Воль.

— Но если это оружие или хотя бы потенциальное оружие, почему же витоны его не уничтожили? — скептически заметила доктор Кертис. — Ведь они без малейших колебаний уничтожают все, что сочтут нужным. Почему же тогда они не тронули то, что угрожает их жизни, — если, конечно, оно и вправду угрожает?

— Чтобы привлечь внимание отчаявшегося человечества к кабинетам физиотерапии, нельзя придумать ничего лучшего, чем начать их крушить.

— Теперь понятно. — В ее больших темных глазах читалось раздумье. — Их хитрость просто невероятна. Они все время опережают нас на несколько ходов.

— Опережали, — поправил ее Грэхем. — Зачем жить прошлым, когда есть будущее? — Он снял телефонную трубку. — Необходимо срочно сообщить об этом Лимингтону. Может быть, наша новость — настоящая бомба. Может быть, она именно то, на что я так надеюсь, и спаси нас Бог, если я ошибаюсь! К тому же его технарям, возможно, удастся соорудить такой аппарат для защиты участников сегодняшней встречи.

На маленьком экране появилось усталое, измученное лицо Лимингтона. Выслушав торопливый отчет Грэхема, он несколько приободрился. Переговорив, Грэхем обратился к доктору Кертис:

— Сегодня в девять часов вечера в подвальном этаже здания Национальной страховой компании на Уолтер стрит состоится научное совещание. Я хотел бы вас пригласить.

— Буду готова к половине девятого, — пообещала она.

… Профессор Чедвик уже дошел до середины своей речи, когда Билл Грэхем, Гармония Кертис и Арт Воль тихонько прошли по центральному проходу и сели на свои места. Подвал был набит битком, все сидели молча, внимательно слушая.

Полковник Лимингтон, сидевший в первом ряду с краю, обернулся и, желая привлечь внимание Грэхема, указал пальцем на большой шкаф, застывший как часовой у единственной двери. Грэхем понимающе кивнул.

Держа в одной руке свернутую в трубку газету, а другой делая энергичные жесты, профессор Чедвик говорил:

— Вот уже пару месяцев, как «Геральд Трибьюн» раскапывает многочисленные факты и все еще не дошла даже до середины. Материалов такая масса, что остается только дивиться, насколько открыто витоны делали свое дело в полнейшей уверенности, что люди ничего не подозревают. Должно быть, мы казались им абсолютно безмозглыми.

— Так оно и есть, — раздался насмешливый голос из задних рядов.

Чедвик не стал спорить и продолжал:

— Их метод таков: они. «объясняют» собственные ошибки, упущения, промахи и недосмотры, внушая нам суеверные мысли в качестве их «оправдания», и подкрепляют эти мысли, творя по мере необходимости так называемые чудеса, а также устраивая полтергейсты и спиритические феномены, когда мы сами на них напрашиваемся, Все это делает честь сатанинской изобретательности коварных тварей, которых мы называем витонами. А в качестве средоточия своих психических уловок, призванных вконец нас заморочить, они выбрали исповедальни и спиритические сеансы. И священник, и медиум стали их союзниками в дьявольском стремлении не допустить прозрения слепых толп. — Он насмешливо взмахнул рукой. — Ну, а особо зоркие всегда могли заглотить их наживку: явления Пресвятой Богородицы и других святых, грешников или теней почивших. Вперед, ребята, спешите видеть!

Кто-то невесело рассмеялся, и этот холодный, безжалостный смешок резанул по нервам слушателей.

— Ну, а если говорить серьезно, сведения, собранные «Геральд Трибьюн», есть не что иное, как свидетельство человеческого легковерия, свидетельство того, как множество людей может смотреть в лицо фактам — и отрицать их! Свидетельство того, как люди могут видеть рыбу и называть ее мясом или птицей, в зависимости от установок их косных пастырей, таких же близоруких, как они сами. Или из жалкого страха потерять невидимое место в призрачных небесных чертогах, или из наивной веры, что боженька может не выдать им крылья, посмей они заикнуться, будто картина мира, которая, по его авторитетному утверждению, ниспослана прямиком из рая, на самом деле восходит прямехонько из ада. — Он замолчал, потом тихо, но достаточно слышно добавил: — Не зря ведь говорят, что дьявол — извечный лжец!

— Согласен, — зычным голосом произнес Лимингтон, нимало не заботясь о том, что выступление ученого могло лично задеть кое-кого из собравшихся.

— Я и сам обнаружил массу убедительных фактов, — продолжал Чедвик. — К примеру, в начале 1938 года существа, которых мы теперь знаем как витонов, частенько наведывались в район реки Фрэйзер в Британской Колумбии. Время от времени сообщения о них попадали в газеты. Заметка в «Бритиш Юнайтед Пресс» от 21 июля 1938 года утверждает, что опустошительные лесные пожары, бушевавшие тогда на тихоокеанском побережье Северной Америки, были вызваны некими объектами, которые описывают как «сухие молнии» и называют доселе неведомым феноменом.

В 1935 году в индийском Мадрасе объявилась эзотерическая секта поклонников летающих шаров. Члены секты, по всей вероятности, могли видеть объекты своего поклонения, совершенно незримые для неверующих. Попытки сфотографировать эти предметы неизменно заканчивались неудачей, хотя и я, и вы знаетё, что получилось бы на снимках, имей фотографы эмульсию Бича.

«Лос-Анджелес Игзэминер» за середину июня 1938 года сообщает о случае, аналогичном тому, который произошел с покойным профессором Мейо. В статье, озаглавленной СМЕРТЕЛЬНЫЙ ПРЫЖОК ВЫДАЮЩЕГОСЯ АСТРОНОМА, рассказывается, что доктор Уильям Уолес Кэмбел, почетный профессор Калифорнийского университета, погиб, выбросившись с четвертого этажа из окна своей квартиры. Его сын объяснил поступок отца боязнью слепоты. Лично я полагаю, что его страх мог быть связан с тревогой по поводу зрения, но совсем не в том смысле, в каком ее поняли окружающие.

Не обращая внимания на одобрительный гул аудитории, профессор Чедвик продолжал:

— Хотите верьте, хотите нет, но у одного человека экстрасенсорное восприятие, или «широкозоркость», была настолько развита, что он сумел написать превосходную картину, изображающую стаю витонов, парящих над зловещего вида местностью. Как будто почувствовав их хищный нрав, он включил в пейзаж ястреба. Картина называется «Долина сновидений»; она была впервые выставлена в 1938 году, а сейчас находится в Англии, в Галерее Тэйт. Ее автор, Пол Нэш, несколько лет спустя внезапно умер.

Глядя на Грэхема, профессор сказал:

— Все доказательства, которые нам удалось собрать, несомненно свидетельствуют о том, что витоны есть существа, состоящие из первичной энергии, сохраняющей состояние, одновременно компактное и уравновешенное. Это не твердое тело, не жидкость и не газ. Не животное, не растение и не минерал. Они представляют собой иную, неведомую ранее форму бытия, сходную с шаровыми молниями и другими подобными феноменами. Только они — не материя в общепринятом смысле слова, они — нечто иное, неизвестное нам, но отнюдь не сверхъестественное. Возможно, это какой-то смешанный волновой комплекс, который сегодня невозможно исследовать никакой доступной нам аппаратурой. Мы уже знаем: они настолько необычны, что все наши попытки подвергнуть их спектроскопическим исследованиям оказались тщетными. Мне кажется, что единственное возможное оружие, которое мы можем против них обратить, — это нечто способное оказать влияние на их собственное состояние, то есть, какая-то форма энергии, например излучение, имеющее гетеродинный эффект, нечто такое, что сможет нарушить природные вибрации витонов. Открытие, которое не далее как сегодня сделал мистер Грэхем из Разведывательной службы, полностью подтверждает данную теорию. — Подняв руку, он поманил Грэхема и, заканчивая свое выступление, сказал: — А теперь я попрошу мистера Грэхема поделиться с вами той ценной информацией, которую он получил. Уверен, что он и впредь сможет нам помогать, внося полезные предложения.

Громким, уверенным голосом Грэхем пересказал им случай, произошедший с ним несколько часов назад.

— Совершенно необходимо, — сказал он, — немедленно начать интенсивную работу по исследованию ультракоротких волн, излучая их через радиомаяки, и определить, какие именно частоты — если таковые имеются — губительны для витонов. На мой взгляд, желательно оборудовать подходящую лабораторию в каком-нибудь отдаленном, безлюдном месте, в стороне от боевых действий, поскольку витоны, по нашим наблюдениям, скапливаются там, где особенно многолюдно, и очень редко посещают ненаселенные районы.

— Прекрасная идея! — Лимингтон встал и с высоты своего роста оглядел сидящую аудиторию. — Установлено, что численность витонов составляет от одной двадцатой до одной тридцатой населения Земли. Можно с уверенностью сказать, что большинство из них слоняется вокруг плодотворных источников человеческой и животной энергии. Лаборатория, спрятанная в пустыне, где урожай эмоций скуден, может годами не привлекать их внимания, а следовательно, избежать нападения.

Собравшиеся ответили громким гулом одобрения. Впервые с начала ускоренного Бьернсеном кризиса появилось ощущение: человечество на верном пути, оно сможет раз и навсегда сбросить многовековое иго. И тут же, как бы напоминая 6 том, что оптимизму должна сопутствовать осторожность, земля содрогнулась, снаружи донесся приглушенный грохот, за которым последовал запоздалый вой с небес, объяснивший его причину.

Лимингтон уже подыскал подходящее место для устройства того, что со временем должно было стать первым оплотом сопротивления. Не обращая внимания на шум, шеф секретной службы по-отечески улыбнулся своему протеже, который все еще стоял на возвышении. Он уже знал, что его план пройдет и Грэхем сыграет в нем роль, которая как нельзя лучше укрепит репутацию его ведомства. От своих парней Лимингтон неизменно требовал одного: отдавать избранной цели душу и тело — не больше и не меньше. И всегда получал то, что требовал.

— Бесполезно биться с азиатами, не пытаясь одновременно сокрушить их коварных повелителей. Уничтожить витонов — значит устранить источник заблуждения наших врагов и вернуть им рассудок. Ведь эти азиаты — такие же люди, как и мы с вами. Избавьте их от бредовых мечтаний, и ярость их сразу утихнет. Давайте же нанесем удар, дав миру единственный ключ, который мы держим в руках.

— Почему бы не собрать всех ученых и не засадить их за работу? — раздался голос из зала.

— Будьте уверены, мы это сделаем, но, как мы уже убедились на своем горьком опыте, тысяча рассредоточенных экспериментов куда безопаснее, чем один, проводимый тысячей участников. Пусть же весь западный мир возьмется за дело — тогда никто, будь он видимый или невидимый, не сможет помешать нашей окончательной победе!

Собравшиеся одобрительно зашумели. Грэхем рассеянно смотрел на шкаф, стоявший на страже у единственной двери. Воспоминание о Биче отозвалось в памяти тупой болью. А ведь были и другие, столь же трагические воспоминания: профессор Мейо, как тряпичная кукла застывший на мостовой, безрассудный бросок Дейкина навстречу ужасной гибели, дьявольски сосредоточенный взгляд страдальца с воображаемой собакой в животе, убийственный грохот, с которым Корбетт врезался в стену, черный стяг из взбесившихся атомов, развевающийся над Силвер Сити.

Но не стоит портить людям настроение в редкие минуты энтузиазма. Все равно исследование ультракоротких волн может продвигаться лишь в двух направлениях — верном и неверном, это ясно как Божий день. Неверное значило бы вечное рабство, в то время как первые же проблески верных результатов могут повлечь за собой безжалостное истребление каждого экспериментатора, который окажется близок к успеху.

Перспектива сулила гибель, гибель каждого талантливого ученого, находящегося на переднем краю призрачной битвы. Грэхем не мог найти в себе силы высказать эту страшную истину. Аудитория затихла, и он сошел с возвышения. Тишина была нарушена привычным напоминанием о затаившейся поблизости смерти.

Пол подскочил на шесть дюймов и медленно опустился. Обитатели подземелья застыли в напряженных позах. Сквозь толстые стены до них донесся неистовый грохот рушащейся кладки. С неба грянул злобный рев, как будто сам Творец ликовал, глядя, как корчатся в смертных муках его собственные детища. После краткого затишья раздался более приглушенный грохот. По улицам неслась боевая техника в поисках новых просторов, чтобы и дальше сеять разруху, кровь и страдания.

Сангстер был озабочен и не стирался это скрыть. Он сидел за своим столом в офисе Ведомства целевого финансирования, находившемся в здании Манхэттенского банка, и, глядя на Грэхема, Воля и Лимингтона, говорил, не обращаясь ни к кому из них в отдельности:

— Вот уже целых двенадцать дней, как международное радиовещание предоставило свои каналы всем, кому не лень — от радиолюбителей до производителей радиоаппаратуры, — раздраженно заявил он. — Ну и что же, кто-нибудь помешал этой всеобщей перекличке? Никто! Да если бы исследование коротких волн представляло для витонов угрозу, они бы все вверх дном перевернули, чтобы его сорвать. Они бы вычислили всех специалистов-радиотехников и взялись за них. Ни одного уже давно не осталось бы в живых. Но витоны не проявили никакого внимания. Так что мы справным успехом могли бы надеяться уничтожить их при помощи какого-нибудь волшебного слова. Напрашивается вывод, что мы на ложном пути. А вдруг они шарахались от установок физиотерапии просто для того, чтобы направить нас по ложному следу? Вдруг они теперь исподтишка посмеиваются над нами? Не нравится мне это, совсем не нравится.

— А вдруг они хотят, чтобы мы именно так и думали? — спокойно спросил Грэхем.

— Да? — У Сангстера так внезапно отвалилась челюсть, что остальные невольно усмехнулись.

— Ваша точка зрения доказывает: равнодушие витонов на то и рассчитано, чтобы нас обескуражить. — Подойдя к окну, Грэхем бросил взгляд на развалины Нью-Йорка. — Заметьте, я говорю «рассчитано». Их кажущаяся беспечность вызывает у меня подозрение. Проклятые твари разбираются в человеческой психологии куда лучше, чем когда-нибудь научатся специалисты вроде Юргенса.

— Ну, ладно, ладно! — Сангстер потер лоб, схватил со стола какие-то бумаги и извлек из них одну. — Вот сообщение радиокорпорации «Электра». Ее специалисты могли бы с таким же успехом гонять ворон. Они говорят, что короткие волны, похоже, воняют. Пролетающие шары облучали на всех частотах, которые может выдать их установка, а те только уворачивались, как будто почуяв неприятный запах. Боб Треливен, их главный док, почти уверен, что эти чертовы твари действительно ощущают некоторые частоты как некий эквивалент запахов. — Жестом обвинителя он ткнул в бумагу пальцем. — Ну и куда нас это приводит?

— Приносит пользу даже тот, кто только думает и ждет, — с философской миной процитировал Грэхем.

— Прекрасно. Будем ждать. — Так и не успокоившись, Сангстер откинулся на спинку стула, водрузил ноги на стол и изобразил на лице бесконечное терпение. — Я безоглядно верю тебе, Билл, но на все эти исследования вылетают денежки моего ведомства. Мне было бы гораздо легче, знай я все-таки, чего мы ждем.

— Мы ждем, когда какой-нибудь экспериментатор изжарит хоть одного витона. — Худощавое лицо Грэхема омрачилось. — Чертовски не хотелось бы об этом говорить, но все же сдается мне, что мы ждем первого из следующей серии трупов.

— Вот это меня и пугает, — вступил в разговор Лимингтон. — Проклятые шары имеют обыкновение выведывать чужие мысли. Когда-нибудь, Билл, они заглянут и в ваши. И поймут, что вы — главный козырь. А когда мы вас разыщем, вы уже будете мертвее мертвого.

— Всем нам приходится рисковать, — сказал Грэхем. — Я один раз уже здорово рискнул — когда решил появиться на свет! — Он снова посмотрел в окно. — Взгляните-ка!

Собеседники подошли к нему и выглянули наружу. У подножия Либерти Билдинг клубилось густое серое облако. В тот же миг раздался оглушительный грохот, потрясший всю округу. За ним последовал душераздирающий вой с небес, который благодаря допплеровскому эффекту по мере снижения становился все громче.

Четыре секунды спустя, когда облако сгустилось еще больше, высоченная громада Либерти Билдинг, вся в щербинах от снарядов, с выбитыми стеклами, начала медленно неохотно крениться и оседать, как поверженный мамонт. Вот она достигла критического угла наклона и на миг замерла, как будто бросая вызов закону всемирного тяготения Всем своим чудовищным весом гигантское здание нависло над соседними кварталами, угрожая сровнять их с землей.

И вдруг словно невидимая рука протянулась с небес, нанеся окончательный роковой удар. Колосс ускорил падение. Его устремленный ввысь объем, когда-то такой красивый, раскололся в трех местах. Из трещин, как гнилые зубы, торчали стальные балки. Грохот падения грянул, как гром из бездны первозданного хаоса. Земля заходила ходуном, как от подземного взрыва. Над развалинами стало медленно вздыматься огромное клубящееся облако известковой пыли.

И сразу же с высоты низвергся целый рой алчных голубых светил. Дрожа от нетерпения, они спешили со всех сторон на свежее пиршество человеческого горя.

Еще одна вереница шаров призрачной стаей сопровождала летящую над Гудзоном крылатую ракету, образовав за ней целый шлейф крупных голубых бусин. Ракета неумолимо приближалась к Джерси Сити. Скоро она с визгом ринется вниз, навстречу ей рванется еще более пронзительный визг женщин., ну, а витоны безмолвно, как стервятники, начнут свое пиршество.

— Всего одна ракета! — выдохнул Лимингтон, Не отрывая глаз от развалин Либерти Билдинг, скрытых завесой дыма. — Я уж было подумал, что они решились на атомную атаку. Черт, какой же мощной должна быть эта ракета!

— Еще одно витонское достижение, — горько бросил Грэхем. — Еще одно техническое усовершенствование, которое они подарили своим азиатским прихвостням.

На столе у Сангстера внезапно затрезвонил телефон, резанув по их и без того напряженным нервам. Сангстер снял трубку и нажал на кнопку усилителя.

— Сангстер, — резким металлическим голосом загремела трубка, — со мной только что связался по радио Падилья из Буэнос-Айреса. У него что-то получилось! Он сказал… он сказал… Сангстер… А-а-а!

Заметив внезапную бледность Сангстера и его остановившийся взгляд, Грэхем метнулся к нему и взглянул на подергивающееся изображение. Он едва успел заметить лицо, которое тут же исчезло с маленького экрана. Изображение было нечетким, его застилала какая-то мутная светящаяся дымка; Но до того, как оно пропало совсем, Грэхем безошибочно узнал на лице звонившего выражение неописуемого ужаса.

— Боб Треливен! — прошептал Сангстер. — Это был Боб… — Он стоял, как громом пораженный. — Они до него добрались, я сам видел!

Не теряя времени, Грэхем набрал номер и дал указание телефонистке. Приплясывая от нетерпения, он ждал, пока она пыталась восстановить связь. Но дозвониться ему так и не удалось ни по этой линии, ни по какой-нибудь другой.

— Соедините меня со службой дальней связи. Скорее, дело правительственной важности! — Он Повернулся к белому как мел Сангстеру. Где находится «Электра»?

— В Бриджпорте, штат Коннектикут.

— Служба дальней связи? — Грэхем говорил, почти прижав губы к микрофону. — Только что Буэнос-Айрес вызывал Бриджпорт, штат Коннектикут, скорее всего, связь шла через Барранкилью. Выясните, откуда звонили, и соедините меня. — Не выпуская из рук трубки, он подозвал Воля; — Арт, возьми второй аппарат и позвони в бриджпортское полицейское управление. Пусть они сообщат нам все, что удастся выяснить. Потом иди, готовь машину. Я тебя догоню.

— Есть! — Воль с готовностью схватил второй аппарат, быстро переговорил с полицией и вышел.

Наконец Грэхема соединили. Он слушал далекого Собеседника, и на скулах у него ходили желваки. Закончив разговор, он сделал еще один короткий звонок, с мрачным разочарованным видом отодвинул аппарат и обратился к остальным;

— Падилья мертв, как египетская мумия. Оператор на трансляционной станции в Барранкилье тоже мертв. Наверное, он слышал разговор и узнал нечто такое, что ему знать не следовало. Это стоило ему жизни. Пришло время, когда мне нужно бы находиться в четырех местах сразу. — Он потер подбородок. — Миллион против одного, что Треливен тоже мертв.

— Вот вам и трупы, — без малейших эмоций заметил Лимингтон.

Но его слова запоздали. Грэхем уже выскочил за дверь и мчался по коридору к лифтам. В его быстрых движениях сквозило что-то хищное. Кроме обычного блеска в его зорких глазах появился новый жестокий огонек. Палочки и колбочки в его зрачках прошли нечто большее, чем обычную спектроскопическую перестройку, — теперь они излучали ненависть.

В недрах здания раздался вздох. Пневматический диск с сумасшедшей скоростью опустил Грэхема на уровень земли, где его ожидал гиромобиль, Он выскочил из лифта, ноздри его раздувались, как у волка, что почуял след и начал смертельную погоню.

Глава 10

В небольшой, но отлично оборудованной лаборатории радиокорпорации «Электра» царила стерильная чистота, все стояло на своих местах, ничто не нарушало безупречного порядка, за исключением мертвого тела, застывшего на полу под раскачивающейся телефонной трубкой.

Толстяк-полицейский сказал:

— Вот так он и лежал, когда мы пришли. Мы только сделали стереоскопические снимки трупа, больше ничего.

Билл Грэхем кивнул сержанту, наклонился над телом и перевернул. Его не отпугнуло выражение ужаса, которое жестокая сверкающая смерть запечатлела на лице жертвы. Он сноровисто обыскал покойного, выложил содержимое его карманов на стоящий рядом стол и изучил с кропотливым вниманием.

— Бесполезно! — недовольно произнес он, закончив осмотр. — Ничего путного отсюда не выжмешь. — Он перевел взгляд на маленького франтоватого человечка, беспокойно переминающегося за спиной сержанта. — Так, значит, вы были ассистентом Треливена? Что вы можете мне сказать?

— Бобу позвонил Падилья, — пробормотал коротышка. Его взгляд испуганно перебегал с Грэхема на лежащий на полу труп. Ухоженные пальцы нервно теребили аккуратно подстриженные усики.

— Это нам известно. Кто такой Падилья?

— Ценный деловой партнер и личный друг Боба. — Человечек застегнул пиджак, снова расстегнул, потом опять занялся усами. Казалось, у него слишком много рук и он не знает, куда их деть. — Падилья — владелец патента на термостатический усилитель. Это самоохлаждающаяся радиолампа, которую мы производим по его лицензии.

— Продолжайте, — ободряюще сказал Грэхем.

— После этого звонка Боб очень разволновался. Сказал, что необходимо распространить новость, чтобы ее не смогли замолчать. Что это за новость, он не сказал, но, очевидно, считал ее сенсационной.

— А дальше?

— Он пошел прямо в лабораторию, чтобы кому-то позвонить. Через пять минут в здание ворвалась целая шайка светящихся шаров. Они уже несколько дней околачивались поблизости, похоже, следили за нами. Все бросились наутек, кроме трех сотрудников с верхнего этажа.

— А они почему не убежали?

— Еще не прошли обработку, поэтому ничего не увидели и не поняли, что произошло.

— Ясно.

— Когда шары убрались, мы вернулись на свои места и нашли Боба рядом с телефоном — мертвого. — Он снова нервно потеребил усы и перевел взгляд с Грэхема на труп.

— Вот вы сказали, что витоны целыми днями околачивались вокруг, — вступил в разговор Волк — Они за это время нападали на кого-нибудь из сотрудников, чтобы выкачать их мысли?

— Даже на четверых, — человечек еще больше разволновался. — За последние несколько дней они атаковали четверых. Мы все пришли в ужас. Ведь никто не знал, кого они изберут следующей жертвой. Днем мы не могли нормально работать, а по ночам нас мучила бессонница. — Он бросил на Воля страдальческий взгляд. — Последний случай был вчера днем. После их нападения человек сошел с ума. Они бросили его за воротами, превратив в бессвязно лепечущего идиота.

— Когда мы приехали, их поблизости не было, — заметил Воль.

— Возможно, они удовлетворены: ведь благодаря нанесенному контрудару завод перестал представлять для них источник потенциальной опасности, во всяком случае, на ближайшее время. — Грэхем не смог удержаться от улыбки — уж очень контрастировала пугливость маленького человечка со слоновьей невозмутимостью сержанта. — Они еще вернутся!

Он отпустил свидетеля и остальных сотрудников радиозавода, ожидавших своей очереди. Вместе с Волей они обыскали лабораторию, стремясь обнаружить хоть какую-нибудь записку, блокнот, любой с виду никчемный клочок бумаги, который мог бы дать ключ к разгадке, как это бывало с предыдущими жертвами.

Все усилия оказались напрасными. В их распоряжении был один-единственный факт: Боб Треливен мертв, решительно и бесповоротно.

— Что за черт! — в отчаянии простонал Воль. — Никакой зацепки. Ну ни единой, крошечной, паршивой зацепки! Нам везет, как утопленникам.

— Где же твое воображение? — поддел его Грэхем.

— Ты хочешь сказать, что обнаружил какую-то улику? — Вытаращив глаза, он в искреннем изумлении обвел взглядом лабораторию, пытаясь найти то, что упустил.

— Да нет. — Билл Грэхем взялся за шляпу. — В этом безумном деле никто не доживает до того, чтобы предоставить нам какую-нибудь ценную улику. Поэтому остается только состряпать улики самим. Пошли, пора возвращаться.

Когда они проносились через Стэмфорд, Воль оторвал задумчивый взгляд от дороги, посмотрел на своего спутника и спросил:

— Ну ладно, ладно, это что семейная тайна, или как?

— Есть несколько задумок. Во-первых, у нас мало данных о Падилье. Нужно раскопать побольше, кое-что может нам пригодиться. Еще: получается, что Треливен провел у телефона пять минут, пока его не вывели из игры. С Сангстером он успел поговорить от силы полминуты, и это был его последний звонок в нашем грешном мире. Значит, если ему не потребовалось четыре с половиной минуты, чтобы дозвониться до Сангстера, — а это маловероятно, — можно предположить, что сперва он позвонил кому-то другому. Вот мы и выясним, звонил ли он кому-нибудь, а если звонил, то кому.

— Ты просто гений, а я еще тупее, чем кажется! — воскликнул Воль.

Грэхем смущенно усмехнулся и продолжал:

— И наконец, есть неустановленное количество любительских радиостанций, работающих между Буэнос-Айресом, Барранкильей и Бриджпортом. Пара-другая из них могла, рыская в эфире, поймать коммерческий канал. Если кто-то прослушивал эфир и поймал разговор Падильи с Треливеном, он нужен нам так же позарез, как и витонам. Мы должны срочно найти этого парня, пока еще не поздно!

— Надежда вечно бьется в человеческой груди, — продекламировал Воль. — Взгляд его случайно упал на зеркало заднего обзора, и он застыл, как загипнотизированный. — Но только не в моей — сдавленно закончил он.

Повернувшись на сиденье, Грэхем выглянул в заднее окно машины.

— Витоны — гонятся за нами!

Его зоркий взгляд скользнул вперед, пробежал по сторонам, с фотографической точностью фиксируя местность.

— Гони! — Нащупав пальцем кнопку экстренной подачи энергии, он быстро вдавил ее. Воль тем временем до отказа выжал акселератор. Включился аварийный запас дополнительных батарей, и под натужный вой динамо гиромобиль рванулся вперед.

— Бесполезно! Считай, что мы попались! — хрипло выдохнул Воль и бросил машину в крутой вираж. Их трижды заносило, но он каждый раз выравнивал ее. Дорога широкой лентой неслась под бешено крутящиеся колеса. — Нам не удрать, будь у нас скорость даже вдвое больше.

— Впереди мост! — предупреждающе крикнул Грэхем. Удивляясь собственному спокойствию, он пригнулся, глядя на стремительно приближающийся мост. — Сворачиваем на берег и ныряем в реку. Это единственный шанс.

— Дерьмо, а не шанс, — буркнул Воль.

Грэхем, не отвечая, снова оглянулся и увидел горящих зловещим огнем преследователей на расстоянии двухсот ярдов. Они быстро приближались. Их было десять; вытянувшись цепочкой, они без видимых усилий неслись по воздуху с той безудержной стремительностью, которая отличала полет витонов.

Приближаясь, перед ними вырастал мост. Призрачная свора отыграла пятьдесят ярдов. Грэхем напряженно старался следить за происходящим и впереди и сзади. Он понимал: они на волосок от гибели. Каждая доля секунды могла решить, получат они единственный шанс из миллиона или вовсе ни одного.

— Делай, как я сказал! — скомандовал он, стараясь перекричать рев мотора. — Когда окажемся в воде, выбирайся и плыви по течению, пока хватит дыхания. На поверхность показывайся только для того, чтобы сделать короткий вдох. Сиди в воде, пока они не уберутся, даже если придется мокнуть целую неделю. Уж лучше это, чем... — он не докончил фразу.

— Но ведь… — Воль пытался что-то возразить. На его лице застыло напряжение — машина уже влетела на мост.

— Ну же! — рявкнул Грэхем. Не дожидаясь, когда Воль наконец решится, он железной хваткой вцепился в рулевое колесо и резко повернул его.

От такого грубого насилия гироскоп протестующе взвизгнул, и стройная машина во весь опор понеслась по берегу. Она взлетела на гребень, едва не врезавшись в бетонную арку моста, и по эффектной параболе взвилась в воздух. Как чудовищный двадцатифутовый снаряд, гиромобиль вошел в воду. Удар был таким сильным, что фонтаны брызг взлетели высоко над дорогой, засияв, как маленькая радуга.

Машина быстро погружалась посреди поднимающегося навстречу облака пузырьков. Скоро на потревоженной поверхности воды осталась только тонкая радужная пленка, над которой разочарованно толклась десятка озадаченных шаров.

«Слава Богу, что я додумался открыть дверцу за миг до падения, — подумал Грэхем. — Иначе давление воды задержало бы нас на несколько драгоценных секунд». Извиваясь всем своим сильным, мускулистым телом, он оттолкнулся ногами и выбрался из кабины как раз в тот миг, когда машина, накренившись, опустилась на дно реки.

Быстрыми мощными гребками он устремился вниз по течению со всей скоростью, на которую был способен. Грудь разрывалась, глаза искали просвета в жидкой мгле. Он знал: Воль тоже выбрался, потому что почувствовал толчок, когда лейтенант покидал машину. Но разглядеть Воля ему не удалось — слишком мутной была вода.

Изо рта у Грэхема вырывались пузыри, воздух в легких был на исходе. Он попытался грести быстрее, но почувствовал; как сердце выскакивает из груди, а глаза — из орбит. Сильным волнообразным движением он послал тело вверх. Подняв лицо над водой, сделал выдох и глубоко вдохнул свежий воздух. Потом снова нырнул и быстро поплыл дальше.

Четыре раза со стремительностью форели, заглатывающей летящую муху, он выскакивал на поверхность, набирал полные легкие воздуха и опять уходил в глубину.

Наконец Грэхем выплыл на отмель, ботинки царапнули каменистое дно. Он осторожно поднял глаза над водой.

Десятка сверкающих шаров взлетала над берегом, скрытым дугой моста. Притаившись, Грэхем бдительно, следил за их подъемом. Он сопровождал их взглядом, пока они не превратились в десять сверкающих точек, крошечных, как булавочные головки, висящие под пологом облаков. Когда голубые призраки изменили направление полета и быстро двинулись на восток, Грэхем выбрался на берег. Вода лилась с него ручьями.

Перед ним спокойно и бесшумно бежала река. Одинокий наблюдатель, вглядывался в ее гладкую поверхность с недоумением, которое быстро переросло в открытое беспокойство. Он ринулся вверх по течению; с одежды текло. Он спешил поскорее увидеть, что же там за мостом, и боялся этого.

Когда он подбежал поближе, через бетонную арку стала видна фигура лежащего Воля. Грэхем рванулся под арку, в ботинках противно хлюпала вода. Перед ним на берегу застыло безжизненное тело лейтенанта.

Торопливо отбросив со лба мокрые волосы, Грэхем нагнулся над Волем и схватил его за холодные, обмякшие нови. Потом выпрямился; от тяжести мышцы его напряглись до отказа.

Рывком приподняв тело за ноги, он посмотрел вниз на его мотающуюся голову. Из разинутого рта Воля на башмаки Грэхема хлынула вода. Грэхем стал встряхивать тело, наблюдая за результатом. Когда вода перестала вытекать, он положил Воля на спину, сам сел верхом, положил сильные ладони на неподвижную грудь лейтенанта и стал ритмично надавливать на ребра.

Он все еще трудился над ним, устало, но не сдаваясь, когда тело внезапно дернулось. Из глотки вырвался булькающий звук. Еще через полчаса Грэхем сидел на заднем сиденье гиромобиля, который ему удалось остановить, и поддерживал ослабшего товарища.

— Билл, у меня башка просто раскалывается, — пожаловался Воль. Он закашлялся, вздохнул и уронил голову на плечо Грэхема. — Что-то меня долбануло в самом начале, наверное, дверца. Она открывалась по течению, ну меня и стукнуло. Я тонул, выплывал, снова тонул. Словом, нахлебался воды вволю. — В легких у него тихонько булькало. — Ощущение — как у грудного младенца, решившего поплавать.

— Все пройдет, — успокоил его Грэхем.

— Я уж решил, что мне совсем каюк. Так себе и сказал. Конец не из приятных — валяться на дне вместе со всяким хламом. Болтаться туда-сюда, туда-сюда среди тины да пузырей, и так до скончания веков. — Воль подался вперед, с него капала вода. Грэхем снова потянул его назад. — Я рвался на поверхность, как одержимый… В легких — одна вода. Выскочил наверх… тут чертов витон меня и сцапал.

— Что? — вскрикнул Грэхем.

— Меня схватил витон, — тупо повторил Воль. — Я почувствовал… как его мерзкие щупальца закопошились у меня в мозгу, вынюхивая, выпытывая. — Он хрипло закашлял. — Больше ничего не помню.

— Похоже, что это они вытащили тебя на берег, — взволнованно проговорил Грэхем. — Если они прочитали твои мысли, им теперь известны наши следующие шаги.

— Копошились… у меня в мозгу, — пробубнил Воль. Глаза его закрылись, из груди вырывались судорожные всхлипы.

— Почему же они не убили Воля, как других? — покусывая губы, спросил Лимингтон.

— Не знаю. Может быть, решили, что он не знает ничего такого, что представляло бы для них реальную опасность — Билл Грэхем выдержал пристальный взгляд шефа. — Я ведь тоже ничего такого не знаю, так что не надо думать, что каждый раз, выходя на улицу, я рискую погибнуть, а вам придется отвечать.

— Вы меня не обманете, — усмехнулся Лимингтон. — Просто удивительно, как долго вам везет.

Пропустив его слова мимо ушей, Грэхем сказал:

— Арт на несколько дней вышел из строя. — Он тихо вздохнул. — Вам удалось получить какие-нибудь новости о Падилье?

— Мы старались, — полковник недовольно хмыкнул. — Но наш человек, который этим занимался, не смог ни до чего докопаться. У тамошнего начальства и так дел по горло, им сейчас не до него.

— Что, очередной приступ «завтра-завтра, не сегодня»?

— Да нет, дело не в этом Вскоре после того, как мы отправили запрос, азиаты устроили налет на Буэнос-Айрес. Город сильно пострадал.

— Проклятье! — выругался Грэхем, кусая губы от досады. — Одной зацепкой меньше.

— У нас еще остаются любительские радиостанции, которые нужно проверить, — с кислым видом напомнил Лимингтон. — Мы уже взялись за дела Эти чертовы радиолюбители обожают засесть где-нибудь на горной вершине или в непроходимых джунглях. Вечно выберут самые паршивые места.

— Разве нельзя вызвать их по радио?

— Почему же, можно — с таким же успехом я могу звать жену, которая куда-то ушла. Они выходят на прием, когда им заблагорассудится. — Открыв ящик стола, он извлек листок бумаги и протянул его Грэхему. — Вот, поступило как раз перед вашим приходом. Может, это что-то значит, а может, и нет. Вам оно что-нибудь говорит?

— Сообщение «Юнайтед Пресс», — прочитал Грэхем, быстро пробегая глазами текст. — Профессор Ферпос Мак-Эндрю, ученый-атомщик, пользующийся международной известностью, загадочно исчез сегодня утром из своего дома в Керкинтиллохе, Шотландия. — Он бросил быстрый взгляд на бесстрастно застывшего Лимингтона и возобновил чтение: — Исчез в неизвестном направлении во время завтрака, который так и остался недоеденным, даже кофе не успел остыть. Миссис Марта Лесли, его пожилая экономка, считает, что профессора похитили витоны.

— Ну как? — спросил Лимингтон.

— Не убит, а похищен! Вот что странно! — Сыщик нахмурился, обдумывая новость — Скорее всего, он не слишком-то много знал, иначе умер бы за завтраком, а не исчез. Но зачем его похищать, если он никому не угрожал?

— Это и поставило меня в тупик! — Единственный раз в своей жизни, полностью подчиненной дисциплине, Лимингтон позволил себе дать волю чувствам. Он стукнул кулаком по столу и громко сказал: — С самого начала этого идиотского дела мы постоянно путаемся в клубке нитей, каждая из которых приводит либо к мертвецу, либо к человеку, который уже превратился в нелюдь. Всякий раз, когда мы устремляемся в погоню, нас уже поджидает свежий труп. Всякий раз, протягивая руку, мы ловим пустоту. Теперь они начали убирать улики. Даже трупа не осталось! — Он щелкнул пальцами. — Взял — и исчез! Чем же все это кончится? И когда этот конец наступит? Если наступит вообще, разумеется?

— Конец наступит, когда последний витон исчезнет с лица Земли или когда погибнет последний человек. — Грэхем помахал сообщением «Юнайтед Пресс» и переменил тему. — Должно быть, у этого Мак-Эндрю ум, типичный для современного талантливого ученого мирового масштаба.

— Ну и что?

— На этот раз они не ограничатся исследованием его ума, как они делали раньше. Они разберут весь его интеллект по винтику и выяснят, как там все крутится. Я не вижу, зачем еще им могло понадобиться его похищать, вместо того, чтобы убить, как обычно. Сдается мне, что витоны чем-то обеспокоены, может быть, даже напуганы, вот они и взяли его в качестве подходящего объекта для своей суперхирургии. — Яркий блеск в его глазах поразил собеседника. — Они решили получить средние данные, чтобы оценить вероятность. Их уверенность пошатнулась, они хотят выяснить, что их ожидает. Взвесив силу интеллекта этого Мак-Эндрю, они вычислят, насколько велика вероятность того, что нам удастся обнаружить истину, которой они так боятся.

— А потом? — шепотом спросил Лимингтон.

— Мы подозреваем, что Падилья что-то нашел, — в результате целенаправленного поиска, а может быть, и случайно. Но нужно допустить и другую возможность: он попал пальцем в небо, и убрали его только для того, чтобы сбить нас с толку, направить по ложному следу — в Южную Америку. — Грэхем встал, возвышаясь над столом шефа. — И если я не ошибаюсь, это похищение означает две вещи, — сказал он, сопровождая свои слова энергичными жестами.

— Какие же?

— Первое: что существует смертельное для витонов оружие, которое только и ждет, чтобы мы его нашли, если, конечно, у нас хватит на это силенок. Витоны уязвимы! — Он помолчал, потом закончил, тщательно взвешивая каждое слово: — И второе: если они, покопавшись в мозгу Мак-Эндрю, придут к выводу, что у нас хватит разума такое оружие найти и изготовить, то сделают все, чтобы этого не допустить, причем молниеносно. И тут начнется кромешный ад!

— Можно подумать, что он еще не начался! — заметил Лимингтон, сделав широкий жест рукой. — Вы что, можете вообразить что-нибудь более отчаянное, чем та ситуация, в которой мы находимся сейчас?

— Уж лучше известное зло, чем неизвестное, — парировал Грэхем. — Сейчас мы хотя бы знаем, что происходит. А кто знает, что они затевают?

— Если они изобретут еще какие-нибудь козни, Бог свидетель, нам придет конец!

Грэхем промолчал. Он весь ушел в тревожные раздумья. Один человек, ныне покойный, приписал ему экстрасенсорное восприятие. Возможно, дело в нем, а может быть, предчувствие, но только он знал, что надвигается новый ад, притом куда более страшный.

Стояла тьма, такая глубокая и зловещая, которая мыслима только в городе, когда-то сиявшем мириадами огней. Кроме мимолетных отблесков гиромобилей, которые, приглушив свет фар; светлячками пролетали по выщербленным каньонам Нью-Йоркских улиц, ничто не оживляло густого, давящего, непроглядного мрака.

Кое-где мерцали зеленоватым светом ограждения из деревянных столбиков, покрытых светящейся краской, предупреждая водителей об огромных воронках, оставленных взорвавшимися ракетами. Кисловатый запах войны был силен как никогда — запах вздыбленной земли и разрушенных коммуникаций, битого кирпича и перемолотой плоти.

В верхней части города, на Шестой улице, Грэхем увидел маленький красный огонек, раскачивающийся из стороны в сторону, и притормозил. Машина замедлила бег и остановилась; он вышел.

— В чем дело?

Из угольной тьмы выступил молодой офицер.

— Извините, мистер, нужна ваша машина. — Он молча подождал, пока Грэхем предъявит удостоверение, потом сказал: — Ничего не могу поделать, мистер Грэхем, мне приказано реквизировать все машины, следующие мимо.

— Что ж, не буду спорить. — Грэхем вынул из гиромобиля теплое пальто и закутался в него. — Придется пройтись пешком.

— Мне искренне жаль, — проговорил офицер. — В западном районе случилось что-то серьезное, нужны все машины, которые удастся достать. — Он обернулся к двум солдатам в грязно-зеленой форме, еле видным в темноте. — Отгоните машину на станцию. — Когда они отъехали, он нажал на кнопку красного фонарика и подал сигнал очередному проезжающему гиромобилю.

Быстрым шагом Грэхем шел по дороге. Его окружали покосившиеся стены, кое-где укрепление деревянными подпорками. На другой стороне улицы в мрачном унынии высились страшные развалины некогда оживленных деловых кварталов.

На площади, замыкавшей улицу, обосновалась батарея противовоздушной обороны. Грэхем молча прошел мимо. От безмолвных фигур в железных касках, облепивших длинные задранные к небу стволы, веяло настороженностью. Они были обречены выполнять свой бесполезный долг. Все их пушки, хитроумные взрыватели ближнего действия, еще более хитроумные приборы управления огнем не могли тягаться с ракетами, намного опережающими скорость звука. Максимум, на что они могли надеяться, — это случайная управляемая бомба или безумный азиат — камикадзе, решившийся на почетное самоубийство. Других вариантов не было.

За площадью, на полуразрушенной крыше, шатко угнездился пост подслушивания вместе с радиолокатором. Квадратные раструбы поста были бесцельно устремлены на запад, полусферическая антенна радара с деловым видом, но без особой пользы вращалась вокруг своей оса Даже не видя, Грэхем знал: где-то между постом на крыше и пушками застыли у приборов управления огнем еще более напряженные, безмолвные фигуры, ожидающие нечеловеческого воя, который возвестит о приближении какого-нибудь объекта, летящего достаточно медленно для того, чтобы его обнаружить, а при удаче и сбить.

На какой-то миг над Скалами вспыхнуло яркое розовое зарево, вслед за ним прокатился грохот взрыва. Вверх по Гудзону пошла мощная приливная волна. Еще мгновение, и следующая вспышка возникла выше по реке, близ Хэверстроу. Потом все смолкло.

Но только не на улице. Из глубины, прямо из-под ног, доносились странные неумолкающие звуки, как будто кто-то глодал землю мощными челюстями. На протяжении мили одинокого пешехода неотступно, сопровождало это подземное «хрум-хрум-хрум».

Там, глубоко внизу, ниже всех подземных этажей города, гигантские бериллиевые челюсти вгрызались в породу, прокладывая артерии нового, более безопасного города, недоступного для бомб и ракет.

«Когда все это кончится, — подумалось Грэхему, — бывшая подземка превратится в наземную железную дорогу».

Повернув налево, он увидел в окружающем мраке более плотное темное пятно. Неясный силуэт находился на другой стороне улицы и торопливо приближался, громко позвякивая металлическими подковками.

Они почти поравнялись и должны были вот-вот разминуться, когда из набухшего темного облака, незаметного в кромешной тьме, вылетел шар холодного голубого света. От его внезапной яростной атаки спасения не было. Почуяв близкую гибель, смутно различимый во мраке человек завертелся волчком и издал леденящий душу вопль.

Грэхем отступил туда, где тень была поглубже, его зоркий взгляд отметил поразительную быстроту нападения. Шар заплясал вокруг своей жертвы, озарив ее тусклым, мертвенным светом. Было видно, как тонкие сверкающие нити щупальцев вонзились в тело несчастного… Витон выпустил пару колец, которые призрачным ореолом рассеялись в воздухе. Еще миг — и светящаяся тварь взмыла ввысь, унося с собой обмякшее тело.

Еще одного человека тем же манером схватили на пустыре, ярдов через двести дальше, по дороге. Проходя мимо остова многоквартирного дома, Грэхем видел, как охотник и его добыча пересекли открытый участок. Гротескно удлиненная тень пешехода, высвеченная бледным сиянием шара, стремительно неслась впереди. Бег жертвы был столь неистов, как будто она спасалась от порождения ада. Человек несся огромными неуклюжими скачками, из сдавленного ужасом горла вырывались невнятные обрывки слов.

Переливающаяся голубая бестия нависла над жертвой, образовав вокруг ее головы дьявольский нимб. Потом раздулась, поглотив беглеца вместе с последним отчаянным воплем. Перед тем, как подняться в небо с добычей, витон выпустил два светящихся кольца.

Третьего и четвертого схватили на Дрекслер авеню. Они успели заметить пикирующие голубые молнии. Один бросился бежать. Второй упал на колени, скрючился в жутком поклоне и закрыл голову руками. Бегущий что-то хрипло выкрикивал. Живот трясся, но ногам текло, вопли звучали, как стенания обреченной на заклание жертвы. Коленопреклоненный оставался в той же позе, как будто молился своему идолу. Но идол, как и все боги, не внял молитвам. Обоих схватили одновременно. Оба разом вскрикнули, разом вознеслись в небеса — и еретик, и истово верующий, и грешник, и праведник. Витоны никому не оказывали предпочтения, никого не миловали. Они сеяли гибель так же неумолимо, как торговцы смертоносным бактериологическим оружием.

Лоб Грэхема покрывала обильная испарина. Он крадучись проскользнул по дорожке к дверям больницы Самаритэн. Перед встречей с Гармонией он отер со лба пот и решил ничего не рассказывать о трагических событиях, свидетелем которых он оказался.

Она, как всегда, выглядела сдержанной и спокойной. Во взгляде глубоких темных глаз ему почудилась какая-то убаюкивающая безмятежность. Однако они видели его насквозь.

— Что случилось? — спросила девушка.

— Случилось? С чего вы взяли?

— Вид у вас взволнованный. К тому же вы только что вытерли лоб.

Вытащив носовой платок, Грэхем еще раз отер испарину и спросил:

— Откуда вы узнали?

— Он у вас еще влажный. — В глазах ее мелькнула тревога. — Витоны снова гнались за вами?

— На сей раз не за мной.

— За кем же?

— Это что, допрос? — осведомился он.

— В кои-то веки вы вышли из себя! — сказала она, защищаясь.

— Я всегда выхожу из себя, когда разговариваю с вами. — Он на время выбросил из головы гнетущие мысли и одарил ее призывным взглядом. — Я приду в норму, когда немножко привыкну к вам, когда мы будем видеться чаще.

— В каком смысле?

— Вы прекрасно понимаете, в каком!

— Уверяю вас, что не имею ни малейшего понятия, на что вы намекаете, — холодно произнесла она.

— На свидание, — подсказал он.

— На свидание! — Она воздела глаза к потолку. — Подумать только, он явился назначать свидание! И это при том, что творится вокруг. — Она села за свой стол и взялась за ручку. — Вы, должно быть, совсем рехнулись, мистер Грэхем. День добрый, и всего хорошего.

— Сейчас не день, а ночь, — напомнил он и, притворно вздохнув, добавил: — Ночь, так и созданная для любви.

Доктор Кертис громко фыркнула и углубилась в свои бумаги.

— Ладно, — сдался он, — вижу, мне опять дали отставку. За последние дни я к этому уже привык. — Давайте поговорим на другую тему. Что вы узнали?

Она отложила ручку.

— Я ждала, пока вы придете в себя. Ведь я уже несколько часов хочу вас видеть.

— Ей-богу? — он радостно вскочил с места.

— Не обольщайтесь, — она жестом велела ему сесть. — Все очень серьезно.

— Господи, а со мной-то разве все не серьезно? — изрек он в пространство.

— Ко мне на чай заходил профессор Фармилоу.

— Что же вы такого в нем нашли, чего недостает мне?

— Умение себя вести, — отрезала она.

Он поморщился, но промолчал.

— Кстати, очень милый старик. Вы его знаете?

— Так, немного, а теперь и вовсе знать не желаю, — он изобразил на лице ревность и презрение. — Тихий вечерок с седеньким козликом? Кажется, он чем-то занимается у Фордэма — тропическими бабочками или еще какой-то ерундой.

— Между прочим, он мой крестный отец. — Она произнесла эти слова с таким выражением, как будто они объясняли все. — Он физик.

— Билл, — подсказал он.

Она не обратила внимания.

— Думаю, что он…

— Билл, — не сдавался он.

— Ну хорошо, хорошо, — нетерпеливо отмахнулась она, — Билл, если для вас это так важно. — Девушка старалась сохранить непроницаемое выражение, но Грэхем уловил на ее лице тень улыбки и получил немалое удовольствие. — Мне кажется, Билл, он что-то задумал. Я боюсь за него. Ведь едва человек успеет что-то задумать, как сразу гибнет.

— Вовсе не обязательно. Просто мы не знаем, сколько людей, месяцами вынашивающих какие-то идеи, до сих пор живы-здоровы. А потом, я пока еще тоже жив.

— Вы живы, потому что одержимы одной-единственной идеей, ядовито заметила она, проворно убирая ноги под стол.

— Как вы можете говорить такое? — он изобразил негодование.

— Боже правый, дадите вы мне наконец рассказать то, ради чего я вас так ждала?

— О’кей. — Он насмешливо улыбнулся. — Так почему вы считаете, что старик Фармилоу носится с какой-то идеей?

— Мы говорили о витонах. Я попросила его объяснить, почему так трудно найти против них оружие.

— Ну, а он что?

— Он сказал, что мы еще не научились так же уверенно обращаться с силами, как с веществами, что мы сделали большой шаг, обнаружив витонов, но этого еще не достаточно, чтобы с ними покончить. — Говоря, девушка не спускала с Грэхема своих прекрасных глаз, следя за его реакцией. — Он сказал, что мы можем бомбардировать витонов всевозможными энергетическими пучками, но если ничего так и не случится, мы не сумеем выяснить, почему. Мы даже не можем поймать витона, чтобы узнать, отражает он энергию или же поглощает, а потом снова излучает. Мы не можем его изловить и разобраться, как он устроен.

— Мы знаем, что некоторые виды энергии они действительно поглощают, — вставил Грэхем. — Они поглощают нервные токи, жадно пьют их, как лошади, стосковавшиеся по воде. Еще они поглощают импульсы — радары этих тварей не улавливают. Что же касается загадки их строения, тут старик Фармилоу прав. Мы об этом понятия не имеем и даже не знаем, с какой стороны подступиться. Вот в чем вся загвоздка.

— Профессор Фармилоу сказал: лично он считает, что шары обладают каким-то электродинамическим полем и умеют его произвольно изменять, обволакивая себя разными видами энергии и поглощая только те, которые нужны им для питания. — Она передернулась от отвращения. — Вроде тех нервных токов, о которых вы сказали.

— И никакой аппарат, имеющийся в нашем распоряжении, не может их воспроизвести, — пожаловался Грэхем. — А то мы бы пичкали их, пока они не лопнут!

На лице девушки снова мелькнула улыбка.

— Я сказала профессору: «Вот бы взять волшебную ложку и взбить их, чтобы получился голубой пудинг!» — Ее тонкие пальцы сомкнулись вокруг воображаемой ложки, которой она энергично покрутила в воздухе. — Странно, но моя шутка почему-то привлекла его внимание. Он стал мне подражать, все вертел и вертел пальцем, как будто играл в какую-то новую игру. Ведь я просто дурачилась, — но зачем было ему дурачиться вместе со мной? Он знает об энергии куда больше, чем я могу себе представить.

— Да, непонятно. А вы не думаете, что он просто впал в детство?

— Нет и еще раз нет!

— Тогда сдаюсь, — Грэхем поднял руки.

— Он даже не намекнул, что у него на уме, — продолжала она, — но вид у него был какой-то ошеломленный, и он вскоре откланялся. Когда профессор так же задумчиво направился к выходу, он сказал, что постарается достать мне такую ложку. Я уверена: он что-то задумал. Это были не просто пустые слова, он действительно что-то задумал! — Ее плавно изогнутые брови вопросительно приподнялись. — Только вот что?

— Чушь собачья, — решил Грэхем. И тоже поболтал в воздухе невидимой ложкой. — Такал же чушь, как и все в этом безумном деле. Должно быть, профессор Фармилоу свихнулся от слишком большой учености. Он отправился домой изобретать проволочную мутовку для сбивания яиц и кончит свои дни, забавляясь с ней в клинике Фосетта. Там, у Фосетта, таких, как он, не одна дюжина.

— Бели бы вы знали профессора так же хорошо, как я, вы бы воздержались от подобных замечаний, — резко ответила она. — Уж он-то никогда не теряет голову. Я бы на вашем месте сходила к нему. Может быть, у него есть для вас что-то стоящее. — Она подалась вперед. — Или вы, как всегда, прибудете слишком поздно?

— Ну ладно, ладно, — поморщился Грэхем. — Лежачего не бьют. Я прямо сейчас отправляюсь к нему.

— Вот и молодец, — похвалила девушка. — Она смотрела, как он встает и берется за шляпу, и выражение ее глаз менялось. — Может быть, пока вы еще не ушли, вы все-таки расскажете мне, что вас тревожит?

— Тревожит? — он медленно обернулся. — Вот смехота! Ха-ха-ха! Нет, вы только вообразите: меня — тревожит!

— Не пытайтесь меня провести. Вся эта болтовня о свиданиях меня нисколько не обманула. Вы только вошли, а я сразу увидела: вас что-то беспокоит. У вас был такой вид, как будто вы готовы кого-то убить. — Она сжала руки. — Что случилось, Вилл? Что-то новое, еще страшнее?

— Проклятье! — Он на миг задумался, потом сдался. — Думаю, что вам тоже можно сказать. Все равно рано или поздно вы узнаете.

— О чем?

— Похоже, что они перестали убивать. Теперь они хватают людей живьем и утаскивают Бог весть куда. — Он повертел в руках шляпу. — Неизвестно, почему они их хватают и зачем. Можно только догадываться, а догадки невеселые..

Девушка побледнела.

— Вот вам и последний вариант старой как мир шутки, — зло добавил Грэхем, — судьба, которая еще похуже смерти! — Он надел шляпу. — Так что, ради Бога, берегите себя и старайтесь держаться от них подальше. Ну, а от свиданий не отказывайтесь, даже если вздумаете взлететь на небо, договорились?

— Я не назначала никаких свиданий.

— Пока. Но когда-нибудь назначите. Когда кончится вся эта заваруха, вам не удастся так легко от меня отделаться. — Он ухмыльнулся. — Тогда времени у меня будет вагон, и я целиком посвящу его вам!

Он закрыл дверь, унося в памяти тень ее улыбки. Выскальзывая из ворот на окутанную мраком дорогу, стелющуюся под угольно-черным небом, он знал, что она все еще улыбается, припоминая его последние слова. Но долго думать о ее улыбке ему не удалось.

Вдали, из затаившихся в черноте облаков посыпались сверкающие голубые капли — дождь из поднебесного ада. Чуть позже дьявольские шары стали роем подниматься ввысь; Грэхем был слишком далеко, чтобы видеть детали, но чувствовалось, что захватчики поднимаются не налегке.

Перед его мысленным взором предстали безжизненные человеческие тела, повисшие в объятиях омерзительных тварей, вздымающих свои жертвы в небеса. А под ними, на земле, десять тысяч пушек нацелены в нависшее небо, тысяча чутких раструбов застыла в ожидании нашествия другого врага, врага, который по крайней мере сотворен из плоти и крови. Болото обмеривают в поисках лягушек, несмотря на то, что лягушки бьются между собой не на жизнь, а на смерть. Теперь наша жизнь зависит от лягушек.

«Как должны воспринимать эти повальные похищения те, кто еще не прошел обработку по формуле Бьернсена? — подумалось ему. — Наверняка столь устрашающее проявление высших — сил только подтверждает старые как мир, пугающие суеверия. Такое случалось и раньше. Взять историю или старинные предания — там люди только и делают, что внезапно сходят с ума, летают по воздуху и возносятся в таинственную синеву бездонного неба».

Тут его мысли переключились на старика-ученого, который поспешил домой, захваченный странной идеей. «Ставлю доллар против цента, Билл Грэхем, — сказал он себе, — что Фармилоу свихнулся, смотался либо скончался».

Усмехнувшись своей мрачной шутке, он свернул на Дрекслер авеню и стал осторожно пробираться по обочине, стараясь держаться в самой глубокой тени. Его резиновые подошвы бесшумно ступали по земле, блестящие, серые, как агаты, глаза бдительно всматривались в ночное небо, стараясь не пропустить возможную засаду. А глубоко внизу, прямо под его осторожно крадущимися ногами, зубья из бериллиевой стали все так же неотступно глодали подземную руду и невидимые валуны.

Глава 11

Сомнений не оставалось — профессор Фармилоу был мертв. Грэхем понял это, как только открыл дверь. Он быстро пересек погруженную во мрак комнату и, осветив фонариком окна, убедился, что светонепроницаемые шторы не пропускают ни единого лучика. Удовлетворенный осмотром, он нащупал на стене выключатель и зажег лампу под потолком.

Двухсотваттный поток света устремился вниз, на неподвижное тело ученого, заиграл насмешливыми бликами на его седой голове, обрамленной безжизненно застывшими на столе руками. Фармилоу сидел на стуле и как будто спал, уронив усталую голову на руки. Но это был не тот сон, который прерывается с рассветом, а совсем другой — не знающий ни сновидений, ни пробуждения.

Грэхем осторожно приподнял ссутуленные плечи, просунул руку за ворот рубашки и приложил ладонь к холодной груди профессора. Он заглянул в доброе старческое лицо и не заметил на нем того выражения ужаса, которое обычно искажало лица других жертв.

Да, Фармилоу был стар, очень стар. Может быть, он умер своей смертью. Может быть, в часах его жизни кончился отпущенный им завод, и витоны не имеют к трагедии никакого отношения? На первый взгляд, они действительно ни при чем: лицо такое мирное, к тому же профессор умер, а не был похищен. И что самое паршивое, если вскрытие покажет, что смерть наступила в результате сердечного приступа, то это не будет значить ровным счётом ничего.

Жадно подрагивающие щупальца способны высасывать квазиэлектрические нервные токи с такой силой и быстротой, что могут парализовать сердечные мышцы. Люди — а особенно старые — часто умирают от такой напасти, никак не связанной со сверхъестественным вмешательством. Так что же все-таки случилось с Фармилоу — вышел ли его жизненный срок, или же он умер потому, что его мудрый старый ум взлелеял какую-то мысль, способную перерасти в угрозу?

Печально глядя на мертвое тело, Грэхем ругал себя последними словами. «Или вы, как всегда, прибудете слишком поздно?» На этот раз она прямо как в воду глядела! Я просто Джонни-опоздайка, и так каждый раз! Почему, черт бы меня побрал, я не бросился к старику сразу, как только она мне все рассказала? — Он сокрушенно потер лоб. — Иногда мне кажется, что я так никогда и не научусь поторапливаться. — Он оглядел комнату. — Что ж, олух, берись за дело!

С лихорадочной быстротой он обыскал помещение. Это была не лаборатория, а скорее кабинет и одновременно библиотека. Без особого трепета он перевернул все вверх дном, твердо решив найти что-нибудь стоящее. И ничего не нашел — ни единой вещи, от которой можно было бы протянуть какую-то ниточку. Масса книг, документов и бумаг, казалось, содержала так же мало смысла, как речь политического деятеля. На худощавом лице Грэхема появилась печать безнадежности; наконец он прекратил поиски и собрался уходить.

От возни, которую он поднял, тело ученого потеряло равновесие и постепенно сползло вперед, руки раскинулись на блестящей поверхности стола. Взяв холодный труп под мышки, Грэхем поднял скорбную ношу и перенес на диван. Что-то упало на пол и покатилось с металлическим позвякиванием. Уложив профессора, Грэхем прикрыл ему лицо, — сложил на груди старческие руки с набухшими венами. Потом отыскал упавший предмет.

Это был автоматический карандаш — он заметил его блестящий серебристый колпачок около ножки стола. Грэхем поднял карандаш. Очевидно, он выпал из окоченевших пальцев Фармилоу или скатился с его колен.

Находка снова настроила Грэхема на боевой лад. — Он вспомнил последние каракули других умерших — и карандаш стал казаться ему весьма многообещающим подарком судьбы. Ведь Фармилоу вполне могли выбросить из этой жизни в следующую — если это возможно — как раз в тот миг, когда его мозг уже сформулировал мысль, которую рука готовилась записать. Это было совсем не в характере витонов — дать жертве передышку. Они убивают без всякого предупреждения или колебания, и к тому же окончательно и бесповоротно.

И тут он с изумлением взглянул на ситуацию под новым углом: витоны не умеют читать. Как столь очевидная мысль не пришла ему в голову раньше? Ведь у витонов нет органов зрения, их заменяет экстрасенсорное восприятие. Это значит, что они выносят смертный приговор тому, кто вынашивает опасные замыслы или собирается их записать непонятным для них образом. Может быть, напечатанные или написанные на бумаге знаки ничего не говорят вражеским органам чувств: они разбираются в мыслях, но не в почерке или машинописи. Они владыки неуловимого, но не конкретного и вещественного.

Следовательно, если Фармилоу воспользовался карандашом, его записка скорее всего сохранилась, не была уничтожена, точно так же, как не были уничтожены другие послания. Грэхем еще раз перерыл ящики стола в поисках памятных книжек, записок, любых торопливых каракулей, которые могли бы сообщить посвященному что-то важное. Внимательно осмотрев все, что было на столе, и убедившись в девственной чистоте блокнота и промокашки, он напоследок пролистал от корки до корки два научных трактата.

Никакого результата. Оставалась только газета «Сан». Последний вечерний выпуск лежал сложенным посередине стола, как будто Фармилоу собирался его просмотреть, но потом внезапно потерял всякий интерес к тому, что творится в мире. Устремив зоркий взгляд на страницу газеты, разведчик глубоко вздохнул: карандашная пометка!

Жирное, наспех нарисованное кольцо, небрежный кружок — такой можно изобразить в минуту безумия или на пороге смерти.

«Если они до него добрались, — размышлял Грэхем, — то он, очевидно, сделал это уже после того, как его схватили. Ведь смерть не наступает одновременно с остановкой сердца, мозг продолжает работать еще несколько секунд. Однажды я видел парня, который пробежал шагов десять, пока не понял, что уже мертв».

Облизнув пересохшие губы, он попытался расшифровать послание с того света. Кое-как нацарапанное кольцо отражало последнее усилие Фармилоу — упрямое стремление угасающего разума оставить хоть какой-то ключ, пусть грубый, неясный, несовершенный. По-своему трогательный жест: посмертный вклад профессора в копилку ума и сообразительности человеческого рода. Только уж больно странным он оказался, трудно себе представить что-нибудь более странное: в кружке красовалось изображение медведя!

Рисунок помещался в колонке объявлений. Зверь стоял вертикально на фоне айсберга, правая передняя лапа призывно вытянута, на морде — мерзкое выражение самодовольного торгаша. Он рекламировал огромный нарядный грузовик-рефрижератор, ниже были начертаны хвастливые слова: «Рекомендую лучший в мире рефрижератор — вы найдете меня на его дверце!»

— Рекламный писака не страдает недостатком скромности, — проворчал Грэхем и снова бросил сокрушенный взгляд на рисунок. — Надо поспать, — решил он. — Если я хоть немного не сосну, мне прямая дорога в психушку!

Аккуратно вырвав объявление, он сложил его и спрятал в бумажник. Потом выключил свет и удалился.

По дороге домой он нашел в метро телефонную будку и позвонил в полицейское управление. Грэхем сообщил о Фармилоу и, перемежая слова зевками, дал краткие инструкции. Потом набрал номер Боро 8–19638, не получил ответа и сонно удивился, что офис Разведывательного управления не откликается. Он слишком устал, чтобы ломать себе голову, ощущать подозрения или тревогу. Не отвечают — ну и черт с ними!

Добравшись до дому, он рухнул в постель и блаженно сомкнул воспаленные от усталости веки. А на расстоянии мили застыли во тьме обезлюдевшие зенитная батарея, прибор управления огнем, радар службы оповещения, подслушивающая установка; их команды были насильственно удалены со своих постов. Ничего не ведая об этом, Грэхем беспокойно вертелся в постели, одолеваемый фантастическими сновидениями. Он видел брошенный офис, окруженный морем живой светящейся голубизны, через которое пробирался гигантский медведь.

Тревога, которую он должен был ощутить прошлой ночью, с избытком дала о себе знать утром. Он попытался дозвониться до офиса Разведывательного управления — ответа по-прежнему не было. На этот раз он среагировал мгновенно. «Тут что-то не так, — предупредил отдохнувший, снова бдительный ум, — будь начеку!»

Подходя к зданию, он заранее был начеку. Все выглядело вполне невинно. Вокруг царило нарочитое спокойствие, свойственное только что поставленной мышеловке. Ближайшие витоны болтались далеко на востоке; свисая из-под пышных облаков, они, казалось, созерцали собственные пупки.

С четверть часа Грэхем слонялся вокруг, попеременно поглядывая то на зловещее здание, то на грозное небо. У него не оставалось другой возможности выяснить, что же случилось с телефоном Лимингтона, кроме как пойти и посмотреть самому. Он решительно вошел в здание и направился к лифтам. И сразу же из ниши по соседству с лифтами, где обычно находился лифтер, выступил мужчина и шагнул ему навстречу.

У незнакомца были черные глаза и еще более черные волосы, облепившие белое как мел лицо. Костюм, ботинки, шляпа — все на нем было черное. Просто крик похоронной моды.

Плавной тигриной поступью скользя по паркету, он прохрипел:

— Явился! — и выстрелил прямо в Грэхема.

Будь разведчик чуть более самоуверен или чуть менее бдителен, ему снесло бы полчерепа. Упав ничком, он почувствовал, как осколки пули злобно прожужжали над самой его головой. Оказавшись на полу, он бешено рванулся прямо под ноги противнику. Он надеялся сбить незнакомца, пока тот не выстрелил снова, но знал, что не успеет.

Мышцы спины судорожно сжались, ожидая пулевых осколков. Резко и оглушительно прогремел выстрел. За ним последовала нервная реакция — рот открылся, чтобы испустить крик, но звук замер в горле. Грэхем изумленно осознал, что не ранен, и в тот же миг услышал слабый клекот и глухой стук.

В поле его зрения, ограниченном уровнем пола, возникло заляпанное кровью лицо. Огонек безумия так и остался в глазах даже после того, как их блеск угас. С проворством акробата Грэхем вскочил на ноги и тупо уставился на поверженного врага.

И тут его внимание привлек тихий стон. Перескочив через труп мужчины в черном, он рванулся к лестнице, вьющейся вокруг шахты пневматического лифта, и склонился над телом, неловко замершим у ее подножия.

Не выпуская из рук еще не остывший пистолет, человек слабо пошевелился; при этом спереди, на пиджаке, открылись четыре сочащихся кровью отверстия. С трудом приподняв руку, он показал Грэхему гладкое золотое кольцо.

— Не горюй, приятель. — Он говорил с трудом, изо рта вырывалось булькающее дыхание. — Мне конец. Никуда не денешься. — Ноги его судорожно дернулись. Умирающий выпустил пистолет, и он со стуком упал на пол. — И все-таки я достал эту свинью, и тебя выручил..

Держа в руке кольцо, Грэхем переводил взгляд с разведчика, лежащего у его ног, на траурную фигуру убийцы. За стенами, грозно рыча, снова разверзся ад; здание содрогнулось, посыпалась штукатурка, но Грэхем не обращал внимания на эти звуки. Что делал смертельно раненный оперативник у самого входа в Разведывательное управление? Почему в офисе ни вчера вечером, ни сегодня утром никто не отвечает на звонки?

— Оставь меня, все равно мне конец! — Умирающий слабо попытался оттолкнуть руки Грэхема, который расстегивал его окровавленный пиджак. — Загляни наверх — и скорее назад! — Он захлебывался кровавой пеной. — В городе полно придурков! Они открыли психушки, и все дурики бродят на свободе! Торопись, дружище!

— Проклятье! — Грэхем выпрямился, убедившись, что лежащий у его ног разведчик отошел в мир иной. Взяв оброненный им пистолет, он рванулся к ближайшему лифту. Снаружи все еще валились обломки, но Грэхем не слышал шума. Что ожидает его наверху?

«Загляни наверх — и скорее назад!»

Сжимая в руке пистолет с сегментными пулями, устремив взгляд сверкающих глаз к вершине лифтовой шахты, он приплясывал от нетерпения, пока пневматический диск, казалось, нестерпимо медленно воспарял вверх.

Едва он заглянул в нью-йоркскую штаб-квартиру Лимингтона, как его внутренности свела, страшная дурнота. Там была форменная бойня. Он быстро пересчитал трупы — семь! Трое лежали у окна. На холодных лицах застыла неизгладимая печать постигшей их дьявольской участи. Бесполезное оружие так и осталось в кобурах. Им даже не дали шанса пустить его в ход.

Еще четверо валялись кто где. Эти успели достать оружие и воспользоваться им. Одним из четверки был полковник Лимингтон. Его изрешеченный пулями труп сохранил достоинство даже в смерти.

«Тройку у окна прикончили витоны, — решил Грэхем. Отогнав охвативший его поначалу ужас, он заставил себя как можно спокойнее взвесить ситуацию. — Остальные перестреляли друг друга».

Мгновенно забыв о совете скорее возвращаться назад, он подошел поближе к столу шефа, чтобы как следует рассмотреть позы трупов и их расположение. Восстановить ход событий не представляло труда. Очевидно, пара у дверей — они появились последними — открыла огонь по Лимингтону и его напарнику, но оказалась не слишком расторопной Лимингтон с помощником сделали ответные выстрелы одновременно с вошедшими. И вот естественный результат: современные сегментные пули обладают явно большей убойной силой по сравнению со старыми, цельными.

Но вот в чем загвоздка: все трупы принадлежали — бывшим сотрудникам Разведывательного управления! Все еще сжимая в руке пистолет, Грэхем обошел комнату, пытаясь найти разгадку. Лоб его избороздили глубокие морщины.

«Похоже, витоны сначала прикончили тех троих у окна, а Лимингтона с напарником оставили невредимыми или, во всяком случае, живыми. — Он нахмурился еще сильнее. — Двоих они оставили в живых. Но почему, черт возьми? Здесь что-то ужасно странное! — Осматривая трупы, он присел на край стола. — Потом пришли еще трое — может быть, их вызвал Лимингтон. Они поднялись в офис и, должно быть, почуяв неладное, прямо с порога начали пальбу. Все пятеро получили по пуле. Четверо вырубились сразу и на веки вечные. Пятый выполз в коридор и спустился вниз. — Он взвесил на руке пистолет. — Вот только совершенно непонятно, почему началась пальба?»

Сжав зубы, он снял с пальцев убитых гладкие кольца с иридиевым покрытием и опустил их в карман. Что бы ни случилось, все эти люди были его коллегами-разведчиками, доверенными сотрудниками самой доверенной службы дядюшки Сэма.

В углу негромко прозвенел звонок. Подойдя к приемнику теленовостей, он открыл его и увидел на экране первый выпуск «Таймс». Демонстрация трудящихся требует немедленно открыть арсеналы ядерного оружия. Ситуация в Европе резко обострилась.

Тридцать вражеских стратопланов сбиты над южным Канзасом во время самого жестокого воздушного боя за всю историю войны. Прицельным залпом с расстояния четыре тысячи миль взорван военный склад азиатов; разрушения на площади сто квадратных миль. «Дело за бактериологическим оружием», — заявил Корнок. Конгресс запретил культ обожествления витонов.

Газетная страница уползла с экрана, уступив место городским новостям. Грэхем прочитал их, и лицо его озарилось пониманием. Людьми овладевает безумие! По всему Нью-Йорку и в большинстве крупных западных городов людей похищают, уносят в небеса, потом возвращают на землю, но при этом их душевное состояние резко изменяется.

Заоблачная суперхирургия! Он крепче сжал пистолет. Сквозь туман, окружающий резню в офисе, стали проглядывать контуры ужасной истины Да, удар прямо-таки мастерский! Он должен обеспечить решающую победу и одновременно произвести еще больше эмоционального меда силами ничего не ведающих новобранцев, мобилизованных прямо из рядов антивитонской коалиции!

Что говорил тот бедняга внизу? «В городе полно придурков!» Вот в чем дело! Трое у окна погибли, оказав сопротивление, или их просто прикончили как материал, непригодный для целей суперхирургии. Лимингтона с напарником схватили, прооперировали и вернули. Но вернулись они уже рабами своих грозных противников. Офис превратился в западню, коварно подстроенную для того, чтобы заманивать в нее разведчиков — основной стержень сопротивления — по одному, парами или целыми группами.

Но трое последних, которые пришли все вместе, каким-то образом почуяли опасность. С неколебимой преданностью долгу, столь характерной для их братии, они пристрелили Лимингтона вместе с напарником. Без всяких колебаний эти трое прикончили собственного шефа, предав его быстрой кровавой казни, ибо молниеносно поняли: это уже не шеф, а умственно исковерканное оружие врага.

Штаб-квартира оказалась западней, а может быть, она и сейчас — западня! Эта мысль пронзила мозг Грэхема и заставила его метнуться к окну. Выглянув наружу, он увидел, что редкие облака уплыли, обнаружив ясное голубое небо, залитое ярким светом утреннего солнца.

В этой лазурной чаше могут роиться сотни, тысячи витонов — одни стягиваются все ближе, другие охраняют западню, готовясь нанести удар. Даже гениальная формула Бьернсена не может помочь человеку разглядеть сияние витонов на фоне обычной сияющей голубизны. Оба одинаково сверкают под лучами раннего солнца, становясь совершенно неразличимыми.

Сознание того, что его тревожный взгляд сопровождают столь же тревожные мысли, а психические вибрации могут привлечь ждущих у западни охотников, заставила Грэхема без лишних промедлений броситься к двери. Лучше убраться, пока не поздно! Он вскочил в лифт и ринулся вниз.

У входной двери маячили двое. Он разглядел их через прозрачные стенки шахты, когда диск, подскочив, как мячик, остановился на уровне земли.

Не выходя из шахты, он быстро прикинул: «Будь эти типы в норме, они проявили бы любопытство, обнаружив два трупа, лежащие у них на виду. Но они не проявили никакого интереса — значит, они не в норме. Значит, это витонские придурки!»

Диск еще не кончил подпрыгивать, а Грэхем уже о послал лифт вниз, и высокая атлетическая фигура разведчика скрылась из глаз поджидающей его парочки. Они остолбенели от изумления, потом бросились к шахте. Оба были вооружены.

Диск остановился пятью уровнями ниже. Грэхем вышел из вертикальной трубы и пересек подземное помещение, где невидимые компрессоры как раз закончили выдох. Нырнул под главную лестницу и услышал наверху топот ног. Сжав в руке пистолет, он промчался по длинным пустым коридорам и добрался до выхода, находившегося в дальнем конце здания. Выбрался через стальной люк и с наслаждением вдохнул свежий воздух — приятное разнообразие после подвального, пахнущего гнилью и крысами. Обладателям колец было известно шесть таких выходов, о которых обычные люди не знали и даже не подозревали.

Дежурный сержант в полицейском участке подтолкнул к нему телефонный аппарат по гладкой поверхности стола, откусил полсосиски и, жуя, произнес:

— Это что, приятель! Часиков в шесть прикончили комиссара полиции Льютуэйта. Его шлепнул собственный телохранитель, — он откусил еще кусок. — До чего дошло — боссов убивают их же телохранители!

— Что-что? — переспросил Грэхем. Он сердито крутил телефонный диск. — Похоже, они к тому же вырубили городскую телефонную сеть.

— И так всю ночь, — бубнил сержант сквозь свою жвачку. Наконец он проглотил, выпучил глаза, вернул на место свое адамово яблоко. — Дюжины, целые сотни! Уж мы их и лупили, и стреляли почем зря, и сжигали — а они все прут и прут! Некоторые из придурков — наши же парни, даже в форме. — Он воздел руку, демонстрируя несокрушимую полицейскую отвагу. — Скажем, Хэгерти докладывает о прибытии — так я настороже: а вдруг он уже не Хэггерти! Ведь никогда не знаешь, кто следующий спятит, пока не дойдет до дела!

— Да, сейчас нельзя доверять даже собственной матери. — Вдруг связь наладилась. — Привет, Хетти! — крикнул Грэхем и криво усмехнулся, услышав ответное «Привет». — Мне Сангстера, срочно, — потребовал он.

Послышался низкий глуховатый голос Сангстера. Грэхем глубоко вздохнул, припоминая события получасовой давности, потом стал торопливо рассказывать о том, что произошло в офисе Разведывательного управления.

— Никак не могу дозвониться до Вашингтона, — пожаловался он под конец. — Говорят, все линии вышли из строя и трансляционные станции тоже не в порядке. Так что я пока докладываю вам, поскольку никого другого поблизости нет.

— Ужасные новости, Грэхем, — мрачно сказал. Сангстер. — Откуда вы звоните?

— Почем я знаю, черт побери?

— Но ведь вы наверняка знаете, где сейчас находитесь. — От удивления у Сангстера даже голос сорвался.

— Возможно. Зато вы не знаете и знать не будете.

— Вы что же, хотите сказать, что отказываетесь мне сообщить? Подозреваете — меня? Полагаете, что я тоже один из этих выродков? — Он помолчал. Грэхем старался уловить выражение его лица на маленьком видеоэкране телефона, но аппарат плохо работал, изображение то и дело пропадало, сменяясь беспорядочным мельканием светлых и темных пятен. — Наверное, мне не следует вас винить, — продолжал Сангстер. — Одни из предателей ведут себя как безмозглые бандиты, зато другие проявляют необычайную хитрость.

— Мне от вас нужно только одно — если это, конечно, в ваших силах — передать то, что я сообщил, в Вашингтон, — сказал Грэхем. — У меня слишком много хлопот, чтобы самому искать связь. Придется вам мне помочь.

— Постараюсь, — обещал Сангстер. — Что-нибудь еще?

— Да. Я бы хотел получить имена и адреса всех сотрудников разведки, находящихся в городе или в окрестностях. Не могли же все они угодить в западню. Некоторые из них порой неделями не выходят на связь. Наверняка кто-то еще бродит на свободе. Сведения, которые мне нужны, здесь знал только Лимингтон, но в Вашингтоне они тоже известны.

— Посмотрю, что тут можно сделать. — Сангстер помолчал, потом снова заговорил, немного громче: — Наше ведомство получило ответы на пару вопросов, которые недавно поставил Лимингтон.

— Что-нибудь новое? — встрепенулся Грэхем.

— Из Британии сообщают: осмотр лаборатории и записей Мак-Эндрюса показывает, что он вел интересные исследования в области изменения скорости частиц при тепловом воздействии. Видимо, он пытался решить загадку субатомной связующей силы. До своего исчезновения он не сумел добиться успеха, и англичане поставили на этом крест.

— Все проще простого! — заявил Грэхем. — Его распотрошили, а останки выбросили. Теперь он в какой-нибудь небесной помойке — бедный подопытный кролик!

— Я и сам не лишен воображения, поэтому не стоит так нагнетать, — укоризненно сказал Сангстер. — Зачем вы портите мне настроение — вовсе не обязательно смаковать эти ужасы.

— Прошу прощения!

— Мы обнаружили, что ни один из радиолюбителей не перехватил разговор Падильи, — продолжал — Сангстер. — Так что сведения, которые он сообщил Треливену, навеки останутся тайной. Из биографии Падильи не следует ничего, кроме того, что он проводил эксперименты в области радиотехники, снискавшие ему финансовый успех. Он сколотил приличную сумму на упрощенной частотной модуляции. Но погубило его что-то другое, а что — неизвестно. Никаких записей он не оставил.

— От этой зацепки я отказался уже пару дней назад.

— Вы так говорите, как будто нашли другую, причем лучшую. — В голосе Сангстера сквозил явный интерес. — Я угадал?

— Я эти зацепки нахожу почти каждое утро, — мрачно изрек Грэхем, — а к вечеру они рассыпаются в прах Просто я — сыщик-недотепа и с самого начала наломал дров! — Он поджал губы и вздохнул. — А что поделывают правительственные эксперты?

— Насколько мне известно, ничего. Две группы сидят в глуши, в тех местах, которые выбрал Лимингтон. Они уже убедились, что сама эта глухомань, которая должна служить защитой, стала помехой. Они что-то изобретают, разрабатывают, создают, а потом оказывается, что поблизости нет витонов, на которых можно было бы все испытать.

— Дьявол, это я не учел, — признался Грэхем.

— Вы тут ни при чем. Никто из нас об этом не подумал. — Сангстер помрачнел. — Если перевести лаборатории в людные места, витоны их быстро уничтожат. Вот в чем загвоздка. — Сангстер нетерпеливо щелкнул пальцами.

— Наверное, вы правы, сэр, — согласился Грэхем. — Я снова свяжусь с вами, как только у меня будет что-нибудь стоящее.

— Куда вы теперь? — последовал внезапный вопрос.

— Я туговат на ухо, — сообщил Грэхем. — Вот забавно — совсем ничего не слышу!

— Ну ладно, ладно. — Грэхем ощутил в тоне собеседника разочарование. — Вам лучше знать. Будьте осторожны! — Послышался громкий щелчок — Сангстер повесил трубку.

— Если есть сомнения, — туманно заметил дежурный сержант, — всегда подумай: кто на этом наживается.

— Ну и кто же наживается теперь? — осведомился Грэхем.

— Похоронных дел мастера! — Поймав улыбку собеседника, сержант нахмурился. — Не так, что ли?

Глава 12

Надпись на бронзовой табличке гласила: «Американская корпорация по производству холодильников». Грэхему пришлось минут пять уламывать несговорчивого секретаря, пока тот наконец согласился допустить его к дубовой двери, на которой золотыми буквами сияло имя директора.

На двери значилось: «Турлоу»; обладатель сей фамилии напоминал живую мумию. Похоже, что этот Турлоу весь высох, ведя постоянную погоню за прибылью.

— Ничем не смогу вам помочь, — заявил Турлоу после того, как Грэхем объяснил цель своего прихода. — Голос его шелестел, как древний папирус. — Мы не смогли бы предоставить фургон-рефрижератор даже занзибарскому султану, предложи он нам за него столько драгоценностей, сколько весит машина. С начала войны наш завод выполняет только правительственные заказы, за это время мы не продали ни единого холодильника.

— Это ничего не значит, — возразил Грэхем, не вдаваясь в дискуссию. — Рефрижератор нужен для университета, там его разберут по винтику. Дайте мне список ваших местных клиентов.

— Вот уж дудки! — Костлявой рукой Турлоу потер желтоватую плешь. — Когда-нибудь ситуация изменится. Придет и мой час. Каким же идиотом я буду выглядеть, если список моих клиентов попадет к конкурентам!

— Вы что же — хотите меня оскорбить? — угрожающе начал Грэхем.

— Да никого я не оскорбляю, — махнул рукой Турлоу. — Откуда мне знать, тот ли вы, за кого себя выдаете? Это ваше колечко для меня ровным счетом ничего не значит. А что там написано, без микроскопа все равно не прочитать. Почему ваше начальство не снабдило вас микроскопом? — Он разразился похоронным хихиканьем: — Хе-хе-хе!

Едва сдерживаясь, Грэхем спросил:

— Ну, а если я принесу вам письменное подтверждение, тогда вы дадите мне список?

— Если то, что вы принесете, меня удовлетворит, — Турлоу перестал хихикать и, хитро прищурился, — то дам. Только пусть оно будет убедительным. Ни одному ловкому конкуренту не удается выманить у меня список только потому, что торговля сейчас дышит на ладан.

— Да вы не бойтесь, — Грэхем встал. — Все будет написано черным по белому, иначе полиция притянет меня в суд. — Задержавшись у двери, он задал еще один вопрос: — Вы давно изображаете медведя на торговой марке?

— С самого начала. Больше тридцати лет. — Турлоу просиял от гордости. — Для клиентов стоящий медведь ассоциируется с продукцией, которая не знает себе равных, с продукцией, которая, — хоть это только мои слова — везде ценится, как…

— Спасибо, — перебил его Грэхем, не дав закончить хвастливую тираду, и вышел.

Упрямец, с которым он сражался при входе, проводил его до дверей и спросил:

— Ну как, согласился?

— Нет.

— Я так и знал.

— Почему?

Секретарь слегка смутился.

— Не следовало бы вам говорить, но, если честно, у Турлоу зимой снега не выпросишь.

Внимательно взглянув на собеседника, Грэхем хлопнул его по плечу.

— Вам-то чего беспокоиться? Время работает на вас. Как только он сыграет в ящик, вы тут же сядете на его место.

— Если хоть один из нас до этого доживет, — мрачно изрек секретарь.

— А вот это — уже моя забота, — сказал Грэхем. — Привет!

В угловой аптеке оказалась телефонная будка. Перед тем, как в нее войти и повернуться спиной к залу, Грэхем сначала бдительно ощупал взглядом четверых покупателей и троих продавцов.

Он подозревал всех. Предупреждающий голос в мозгу нашептывал: его разыскивают с беспощадной решимостью, неуловимый враг наконец сообразил, что источник сопротивления кроется не столько в кругу ученых, сколько в маленькой группе королей сыска, где он — козырной король.

Витоны компенсировали свое неумение различать людей, которые, все для них на одно лицо, как овцы в стаде. Они насильно завербовали других людей и заставили их выбирать из стада особо упрямых особей. Теперь витонам помогают орды прооперированных пособников, своеобразная пятая колонна — безмозглая, беспомощная, безнадежная, но от этого не менее грозная.

Раньше Грэхем был в безопасности, если не считать какого-нибудь бродячего витона, который время от времени докучал ему, читая, мысли.

Теперь же ему угрожали витонские наемники — его собственные собратья. Этот новый метод — натравить брата на брата — таил смертельную угрозу.

Набирая номер, он возблагодарил Бога за то, что в ослепленном мозгу Воля не возник ни его портрет, ни изображение его квартиры. Угасающий, сумбурно мечущийся рассудок лейтенанта беспомощно выдал сведения о штаб-квартире разведки, и тогда алчные хищники презрительно бросили его на берегу, спеша устроить кровавую резню.

У Грэхема никогда не повернется язык сказать крепышу-полицейскому, что он и только он навел врага на Лимингтона и остальных.

— Это Грэхем, — сказал он, услышав щелчок снимаемой трубки.

— Послушайте, Грэхем, — донесся из трубки взволнованный голос Сангстера. — Сразу же после вашего недавнего звонка я связался с Вашингтоном. Нас соединили через любительские радиопередатчики. Похоже, радиолюбители — последняя надежная система связи, которая у нас осталась. Вас срочно требуют в Вашингтон. Так что поторапливайтесь.

— А зачем, сэр, — вы не в курсе?

— Нет. Я только знаю, что вам надлежит безотлагательно явиться к Кейтли. В Бэттери Парк вас ожидает захваченный стратоплан азиатов.

— Что за странная мысль — воспользоваться азиатской машиной! Наши истребители не дадут нам пролететь и пяти минут!

— Боюсь, Грэхем, что вы неверно оцениваете истинное положение вещей. Все наши истребители прикованы к земле, исключение делается для случайных, причем очень рискованных вылетов. Угрожай им только азиаты, они бы уже давно очистили от них небо. Но ведь есть еще витоны, а это большая разница. Когда витон может в любой момент наброситься на пилота и вынудить его посадить самолет на вражеской территории — то мы просто не можем себе позволить терять людей и машины. В небе хозяйничают азиаты. И это может решить исход войны. Так что летите на азиатском трофее, так будет спокойнее.

— Я мигом обернусь. — Наблюдая через плексигласовую панель кабины за торговым залом, он приблизил губы к микрофону и торопливо продолжал: — Я звоню, чтобы попросить вас достать мне список местных клиентов Холодильной корпорации. Возможно, вам придется схлестнуться со сморщенным болваном по имени Турлоу. Чем круче вы с ним обойдетесь, тем лучше. Ему давно пора прижать хвост. Еще я попросил бы вас связаться с Гарриманом из Смитсоновского института. Пусть он обратится к кому-нибудь из уцелевших астрономов и выяснит, не смогут ли они найти хоть какую-то связь между витонами и Большой Медведицей.

— Большой Медведицей? — изумленно переспросил Сангстер.

— Да, есть тут у нас один медведь, который должен что-то означать. Одному Богу известно, что он значит, но мне позарез нужно это выяснить. Нюхом чую, что это безумно важно.

— Медведь — важно? А вас не устроит какой-нибудь другой зверь? Обязательно нужен медведь?

— Только косолапый и никто другой, — подтвердил Грэхем. — Я почти уверен, что астрономический подход — совсем не то, что надо, но нельзя упустить даже самый слабый шанс.

— Фургоны-рефрижераторы, сморщенные болваны, звезды, а в придачу еще и медведь! — пробормотал Сангстер. — Господи Иисусе! — Он помолчал немного, потом простонал: — Сдается мне, что они уже и до вас добрались, но я, так и быть, выполню вашу просьбу. — Он еще раз сказал: — Господи! — и повесил трубку.

Перелет до Вашингтона был быстрым и спокойным, но военный пилот вздохнул с облегчением, когда машина наконец коснулась колесами бетонной полосы.

Он выбрался из кабины и сказал Грэхему:

— Приятно все-таки приземлиться там, где собирался, а не там, куда тебя посадит какой-то голубой шарик.

Грэхем кивнул ему и сел в поджидавший автомобиль, который сразу же стремительно сорвался с места. Десять минут спустя он яростно проклинал бюрократический обычай — сэкономить две минуты, чтобы потом потерять десять. Он беспокойно расхаживал взад-вперед по приемной. Глядя, как здесь, в Вашингтоне, людей заставляют умирать от безделья, можно подумать, что никакой войны и в помине нет.

Вот, к примеру, эта парочка ученых мужей. Одному небу известно, кого они тут дожидаются. Они уже были в приемной, когда он появился, и вели себя так, как будто надеялись просидеть здесь до скончания веков.

Грэхем раздраженно оглядел их с ног до головы. Болтуны! Все болтают и болтают, можно подумать, повсеместная разруха и гибель миллионов людей — сущие пустяки по сравнению с другими, куда более важными проблемами.

Они схватились по поводу формулы Бьернсена. Коротышка утверждал, что изменение зрения вызвано молекулами метиленовой синьки, которые йод, галоген, действующий как агент-носитель, переносит в зрительный пигмент.

Толстяк придерживался другого мнения. Главную роль играет йод. А метиленовая синяка — лишь катализатор, вызывающий фиксацию очистителя, который без него легко разлагается. Он соглашался, что мескаль служит только для стимуляции зрительных нервов, настраивая их на новое зрение, но истинная причина — безусловно, йод. Взгляните, например, на Уэббовых шизофреников. С йодом у них все в порядке, а вот метиленовой синьки — нет. Они — мутанты, обладающие естественной фиксацией, не требую-, щей никакого катализатора.

Блаженно игнорируя другие, куда более неотложные проблемы, коротышка снова заладил свое, рискуя довести Грэхема до белого каления. Сыщик как раз задавал себе вопрос, какая собственно разница, как действует формула Бьернсена, если она и так действует, когда услышал, что его вызывают.

В кабинете, куда его проводили, сидели трое. Он узнал их всех: Толлертон, местный эксперт, Уиллетс С. Кейтли, глава Разведывательного управления, и, наконец, сероглазый мужчина с решительным подбородком, присутствие которого его сразу насторожило, — сам президент!

— Мистер Грэхем, — президент приступил прямо к делу, — сегодня утром прибыл курьер из Европы. Это пятый из тех, кого они к нам отправили в течение сорока восьми часов. Четверо его предшественников погибли в пути. Он принес дурные вести.

— Слушаю, сэр, — почтительно произнес Грэхем.

— На Лувэн в Бельгии упала ракета. Она несла ядерную боеголовку. Европа ответила десятью. Азиаты выпустили еще двенадцать. Сегодня утром первая ядерная ракета в западном полушарии попала на территорию нашей страны. Новость, конечно, не стали распространять, но нам придется нанести мощный ответный удар. Короче говоря, то, чего мы так боялись, свершилось — началась атомная война. — Заложив руки за спину, президент мерил шагами ковер. — Несмотря ни на что, дух нации по-прежнему силен. Народ нам доверяет. Он верит, что победа в конце концов будет за нами.

— Я тоже в этом уверен, сэр, — сказал Грэхем.

— Хотел бы и я быть так же уверен! — президент остановился и пристально посмотрел на него. — Сложившаяся ситуация — не просто война, в привычном смысле этого слова. Будь это обыкновенная война, мы бы ее непременно выиграли. Перед нами нечто иное — самоубийство человечества как вида! Человек, который бросается в реку, не выигрывает ничего, кроме вечного покоя. Ни одна сторона не может выиграть такую битву — разве что витоны. Человечество в целом обречено на поражение. Мы как нация тоже обречены на поражение, ибо мы — часть человечества. Наиболее трезвые головы с обеих сторон поняли это с самого начала, вот почему ядерное оружие придерживали до последней возможности. И вот теперь — Господи, спаси нас — ядерный меч занесен. И ни одна сторона не рискнет первой вложить его в ножны.

— Понимаю, сэр.

— Будь это все, и то было бы скверно, — продолжал президент, — только это далеко не все — Он повернулся к карте и указал на жирную черную линию, которую прерывала стрелка, пронзившая большую часть Небраски. — Население ни о чем не подозревает. Здесь показана территория, подвергшаяся вооруженному вторжению врага за последние два дня. Неизвестно, сможем ли мы сдержать наступление азиатов.

— Да, сэр, — Грэхем без всякого выражения смотрел на карту.

— Мы не можем идти на новые жертвы. Мы не можем одолеть более сильный натиск. — Президент подошел ближе, его суровый взгляд был устремлен прямо на Грэхема. — Курьер сообщил, что положение дел в Европе уже достигло критической точки: они смогут продержаться не дольше, чем до понедельника, до шести часов вечера. В оставшееся время судьба человечества зависит от нас. Потом Европа падет или будет уничтожена. Итак, шесть часов и ни минутой позже.

— Понятно, сэр, — разведчик заметил, что Толлертон так и сверлит его взглядом. Кейтли тоже пристально наблюдал за ним.

— Честно говоря, это значит, что ни для кого из нас не остается выхода — разве что нанести сокрушительный удар по главной причине трагедии — по самим витонам. Либо победа, либо те из нас, кто уцелеет, перейдут на положение домашнего скота. Для того чтобы найти путь к спасению, у нас остается восемьдесят часов. — Президент был серьезен, чрезвычайно серьезен. — Мистер Грэхем, я не жду, что вы найдете для нас этот путь. Я ни от кого не жду чудес. Но, зная ваш послужной список, зная, что вы с самого начала лично участвовали во всех событиях, я решил сам сообщить вам обо всем и заверить: любое внесенное вами предложение будет немедленно поддержано всеми доступными нам средствами, любые полномочия, которые вам потребуются, будут предоставлены по первому слову.

— Президент считает, — вступил в разговор Кейтли, — что если один человек может чего-то добиться, то этот человек — вы. Вы стояли у самых истоков, прошли через все стадии, и вы — самый подходящий человек, чтобы довести дело до конца — если, конечно, конец предвидится.

— Где вы прячете экспертов? — в упор спросил Грэхем.

— Одна группа из двадцати человек — во Флориде, а другая) из двадцати восьми, — в дебрях Пуэрто-Рико, — ответил Кейтли.

— Отдайте их мне! — в глазах Грэхема уже горел боевой огонек. — Верните их и отдайте мне.

— Вы их получите, — пообещал президент. — Что-нибудь еще, мистер Грэхем?

— Мне нужны абсолютные полномочия, дающие право реквизировать любые лаборатории, заводы и линии связи, которые могут понадобиться. Дальше: моим заказам на материалы должна даваться зеленая улица.

— Решено, — президент не колебался ни секунды.

— Еще одна просьба, — обратился он к Кейтли и пояснил: — Мне нужен Волы Его обязанность будет заключаться в наблюдении за мной. Он наблюдает за мной, а я — за ним. Если один из нас превратится в орудие витонов, другой немедленно уберет его.

— Это тоже решено, — Кейтли передал Грэхему листок бумаги. — Сангстер сказал, что вам нужны адреса нью-йоркских коллег — оперативников. В списке их десять: шесть живут в городе, четверо — в окрестностях. Двое из городских уже давно не дают о себе знать, так что судьба их неизвестна.

— Попытаюсь выяснить, — Грэхем спрятал листок в карман..

— Помните: у нас осталось восемьдесят часов, — сказал президент. — Восемьдесят часов, а потом — свобода для живых или рабство для уцелевших. — Он отеческим жестом коснулся плеча Грэхема. — Максимально используйте все средства, которые мы вам предоставим, и да поможет вам Бог!

— Восемьдесят часов! — бормотал Грэхем, спеша на стратоплан, который должен был доставить его обратно в Нью-Йорк.

По обе стороны гор, разделяющих Новый Свет, сражались стомиллионные армии. Каждый час, каждую минуту тысячи людей гибли, тысячи становились калеками. А над их головами парили сверкающие шары, с наслаждением поглощая шампанское человеческой агонии.

Сатанинский банкет близился к концу. Вот-вот внесут последнее блюдо — атомный десерт в критической массе, поданный обагренными кровью руками. И тогда, насытившись людскими страданиями, обжоры смогут передохнуть в ожидании следующих пиршеств, привычных, старых как мир попоек, сопровождающих у людей времена свадеб и похорон. Итак — восемьдесят часов!

Грэхем с такой скоростью влётел в свою нью-йоркскую квартиру, что, только, оказавшись на середине комнаты, увидел дремлющего в кресле человека. Лампа под потолком не горела, но вся комната была наполнена сиянием, шедшим от электрического радиатора. Обладателям нового зрения уже давно стала привычной способность видеть при тепловом излучении так же ясно, как при дневном свете.

— Это ты, Арт! — радостно воскликнул Грэхем. — А я уж хотел позвонить в Стэмфорд, попросить, чтобы тебя поскорее вытурили. Ты мне нужен позарез.

— Я сам себя вытурил, — лаконично ответил Воль. — У меня эта больница — уже вот где! К тому же одна дежурная сестра — тощая и приставучая — не давала мне прохода. Звала меня Волли-Полли и куда-то уволокла мои брюки. Брр! — Он передернулся при одном воспоминании о ней. — Когда я потребовал свою одежду, они стали мяться, как будто загнали ее старьевщику. Ну я и рванул прямо так.

— Что — нагишом?

— Скажешь тоже! — Воль был явно шокирован. — Он пнул узелок, лежавший на полу. — Вот в этом. Волна преступности достигла апогея — даже полицейские таскают больничные одеяла. — Он поднялся и, разведя руки в стороны, стал медленно поворачиваться, подражая манекенщицам. — Как тебе костюмчик?

— Ба, да это же мой!

— Точно. Я обнаружил его у тебя в шкафу. Слегка висит под мышками и обтягивает задницу, но в целом сойдет.

— Ну и фигура же у тебя! Сверху мало, снизу много, — заметил Грэхем. Тут его улыбка погасла и он посерьезнел. — Послушай, Арт, — сказал он, усаживая приятеля обратно в кресло. — Время дорого. Я только что из Вашингтона. То, что я там услышал, придало мне такое ускорение — только успевай поворачиваться. Дело куда хуже, чем я предполагал. — Грэхем кратко пересказал события, произошедшие с тех пор, как он оставил Воля в Стэмфордской больнице. — Я попросил Кейтли — так что вот, получай. — Он вручил другу гладкое, покрытое иридием кольцо: — Нравится тебе это или нет, только ты уволен из полиции и принят в разведку. Теперь ты мой напарник.

— Значит, так тому и быть — Несмотря на показную браваду, Воль не сумел скрыть свою радость — И как это, черт возьми, начальство умудряется всегда угадать размер кольца?

— Забудь о размере, — у нас есть загадки поважнее! — Он дал Волю объявление, которое вырвал из газеты «Сан», найденной у Фармилоу. — Нужно срочно разворачивать действия. Времени у нас до понедельника. К шести вечера будет ясно: победа или Похороны. Мы можем лечь костьми, но до этого рокового срока выход должен быть найден. — Он показал на газетную вырезку: — Вот, Фармилоу нацарапал перед смертью. Это наш единственный ключ.

— А ты уверен, что это ключ?

— Черта с два! Разве можно в этой переменчивой жизни быть хоть в чем-то уверенным? Но я нюхом чую, что он должен навести нас на что-то важное, из-за чего Фармилоу и погиб!

Воль долго и пристально рассматривал медведя, с глупым видом позирующего на фоне айсберга, потом спросил:

— Вы уже разобрали рефрижератор на части?

— Сангстер засунул его в университет, там его распатронили до последнего винтика, гаечки, пружинки. Осталось разве что слизать эмаль с обшивки.

— И что — никаких результатов?

— Ни малейших. Холод может убивать витонов, замедляя их колебания, только как мы собираемся это осуществить? Ведь лучей чистого холода не бывает, и нет никакой надежды их изобрести — с теоретической точки зрения это чистый абсурд. — Грэхем озабоченно посмотрел на часы. — Тебе эта загогулина ничего не говорит?

— Бр-р-р! — поежившись, ответил Воль.

— Не валяй дурака, Арт! Сейчас не время для шуточек.

— Я рее время мерзну, — извиняющимся тоном произнес Воль — Он мрачно уставился на хвастливую рекламу. — Не нравится мне самодовольная ухмылка этой зверюги. Знает, что мы увязли, — и хоть бы хны! — Он вернул вырезку Грэхему. — Она говорит мне только то, что я знал уже давно: у тебя удивительная способность откапывать самые заковыристые зацепки!

— Зачем ты мне об этом напоминаешь? — раздраженно буркнул Грэхем. — Медведь! — он злобно ткнул пальцем в вырезку. — Ведь есть же в нем что-то такое, что должно быть ключом. Или даже отмычкой к нашей загадке. Может, в нем наше спасение, если бы только мы сумели правильно взглянуть на дело. А ведь всего-то — здоровый, корыстный, самодовольный, а возможно, и блохастый медведь!

— Вот именно, — подхватил Воль, за неимением лучшей идеи, — неуклюжий, кривобокий, вонючий медведь! Паршивый полярный мишка!

— Если бы я только догнал тогда Фармилоу или встретил его по пути… — Грэхем замолчал, не закончив фразы. Вид у него был совершенно огорошенный. Осипшим от изумления голосом он произнес: — Слушай, а ведь ты назвал его полярным медведем!

— Ну да! А что, разве я ослеп — и это жираф?

— Полярный медведь! — взревел Грэхем с такой неожиданной силой, что Воль подскочил в кресле. — Поляризация! Вот оно — поляризация! — Он энергично завертел пальцем в воздухе. — Круговая или эллиптическая поляризация. Дьявол, где же были мои глаза раньше? Ведь это видно даже младенцу. Какой же я беспросветный тупица!

— Что-что? — разинув рот, вымолвил Воль.

— Поляризация! Миллион долларов против плюшки! — возопил Грэхем. Лицо его побагровело от возбуждение Правда, обычному взгляду оно показалось бы просто красным. Схватив две шляпы, он нахлобучил одну из них на голову ошеломленному Волю, так что она залихватски сползла на одно ухо. — Пошли! Нужно спешить со всех ног! Мы должны оповестить мир, пока еще не слишком поздно! Вперед!

Друзья выскочили из двери, даже не позаботившись закрыть ее за собой. С топотом мчась по улице, они не забывали бдительно следить за небом. Голубые точки поблескивали в вышине, но ниже не спускались.

— Сюда! — выдохнул Грэхем. — Он нырнул в бетонную горловину, уходящую вниз, к новому подземному городу. Сверхскоростные эскалаторы доставили их на первый уровень. Там они сели в лифт и спустились на четыреста футов.

Тяжело дыша, друзья соскочили с пневматических дисков и оказались на перекрестке шести недавно проложенных тоннелей. Из двух свежих нор еще доносился, приглушенный грохот и резкий грызущий скрежет механических мамонтов, упорно гложущих грунт.

В этом подземном царстве, возникшем всего несколько недель назад, уже появились пожарные гидранты, телефонные будки, телеэкраны и даже маленький табачный киоск. Вокруг сновали инженеры, мастера, геодезисты, рабочие, навьюченные инструментами, материалами, переносными лампами. Время от времени из одного тоннеля в другой проскакивала тяжело нагруженная электрическая вагонетка. Рабочие устанавливали на шахтах лифтов и выходных отверстиях кондиционеров зловещие датчики радиоактивных газов.

— Витоны сюда редко пробираются, — заметил Грэхем. — Можно звонить без особых опасений. Ты, Арт, залезай в соседнюю будку и звони во все научные институты, базы, всем ученым, чьи телефоны найдешь в справочнике. Скажи им, что загадка, возможно, заключается в одном из видов поляризации, скорее всего, эллиптической. Не вступай с ними ни в какие дискуссии. Просто скажи, чтобы сообщили об этом всем, кому сочтут нужным, и сразу вешай трубку.

— Ладно, — Воль вошел в будку.

— Ты меня долго ждал?

— Минут пятнадцать. — Взяв справочник, Воль открыл его на первой странице. — Я как раз закончил одеваться, когда ты влетел, будто за тобой черти гнались.

Заняв соседнюю будку, Грэхем набрал номер. Видеоэкран, как всегда, барахлил, но он узнал голос на другом конце провода.

— Гарриман, попробуйте поляризацию, — торопливо сказал он. — Возможно, эллиптическую. Если хотите остаться в живых, распространите новость как можно скорее. — Он повесил трубку, не дав Гарриману сказать ни слова.

Грэхем сделал еще семь звонков, также лаконично повторив распоряжение. Потом позвонил в Стэмфордскую больницу и выяснил, когда ушел Воль. Услышав ответ, он облегченно вздохнул. Бывшего полицейского не смогли бы изловить и обработать — не хватило бы времени.

Не то чтобы он всерьез подозревал, что приятель — агент витонов: ведь Воль с готовностью согласился передать как раз ту информацию, которую враг отчаянно стремился скрыть. Но он не мог выбросить из головы зловещие слова Сангстера о том, что «другие проявляют необычайную хитрость». К тому же его донимало неотвязное, иногда пугающее чувство, что на него ведется большая охота. Он ощущал: враг о нем знает и старается выловить.

Поежившись, он снова набрал номер, торопливо отбарабанил свою новость и услышал в ответ:

— Ваш дружок Воль как раз звонит нам по параллельной линии, у него те же сведения.

— Какая разница — главное, что вы узнали, — перебил Грэхем. — Передайте скорее всем, кому сможете.

Через час он вышел из своей будки и открыл дверь в будку Воля.

— Кончай, Арт. Думаю, информация разошлась уже так далеко, что ее не остановишь.

— Я дошел до буквы П, — вздохнул Воль. — Следующий — какой-то тип по фамилии Пенни. — Последовал еще более глубокий вздох сожаления. — Я как раз собирался его спросить, как у него с деньжатами.

— Брось ты свои шуточки. — На лице Грэхема появилось озабоченное выражение: он заметил огромные часы, висящие над телефонными будками. — Время летит стрелой. А мне еще нужно встретиться с...

Его слова прервал отдаленный грохот. Земля содрогнулась и забилась в частых мучительных конвульсиях. В подземелье ворвался мощный поток теплого пахучего воздуха. Что-то валилось вниз по прозрачным лифтовым шахтам и с треском падало на дно. С потолка летела мелкая пыль. Где-то вдали слышались крики.

Шум все усиливался, приближался. Из тоннелей повалили вопящие люди. Мгновение — и шумная жестикулирующая толпа плотно забила подземный перекресток. А гигантский барабанщик все сотрясал поверхность земли, так что вниз струились потоки пыли. Вдруг грохот прекратился. Толпа, чертыхаясь, толклась на месте.

Кто-то пробился через толчею, вошел в телефонную будку и через минуту вышел. Ему удалось перекричать всю ораву и мощью своей глотки заставить слушать себя. Его зычный голос отражался от стен, унылыми завываниями отдавался в тоннелях.

— Выход завален! Но телефонный кабель цел — с поверхности сообщают, что десять тысяч тонн грунта забили шахту. Это дело рук придурков! — Толпа заворчала, над ней взметнулись сжатые кулаки. Люди, озираясь, уже искали веревку и парочку жертв. — Спокойно, ребята! — гаркнул оратор. — Полиция не подкачала. Их пристрелили, не дали уйти. — Властным взглядом он обвел невеселые лица. — Возвращайтесь в четвертую шахту — там перемычка самая тонкая.

Переговариваясь между собой, хмурые работяги побрели в тоннель. Не успел последний из них исчезнуть под мрачными сводами, как далекие удары и грохот возобновились с удвоенной энергией. Зубья из бериллиевой стали снова вонзились в грунт.

Поймав оратора, собиравшегося последовать за остальными, Грэхем представился и спросил:

— Сколько потребуется времени?

— Быстрее всего пробиться через четвертый тоннель, — ответил собеседник. — Между нами и теми, кто спешит нам навстречу, футов девяносто твердой породы. Думаю, мы соединимся часа через три.

— Три часа, — простонал Грэхем, снова бросив взгляд на циферблат.

Десять часов из драгоценных восьмидесяти уже пролетели, не дав никакого результата, кроме многообещающей догадки, которую нужно проверить экспериментально. Еще три уйдут на ожидание — ожидание избавления из подземной западни, где по крайней мере безопаснее, чем на таящей погибель поверхности. И снова удар витонов был хорошо рассчитан, или черт снова сыграл на руку своим собратьям!

Они получили слабое утешение, узнав, что шахта выходит на Западную Четырнадцатую улицу, поскольку Грэхем назначил встречу с правительственными экспертами в подземной части Мартин Билдинг.

Шестьдесят четыре человека нетерпеливо ожидали его в глубоком убежище как раз под тем местом, где изувеченный труп профессора Мейо положил начало всей цепи ужасных событий. «Знаменательно, — подумалось Грэхему, — что последнее собрание, призванное решить судьбу человечества, отмечено знаком недавней трагедии».

— Вам уже подкинули идею насчет поляризации? — спросил он. Собравшиеся закивали. Один из них встал, намереваясь высказать свои соображения, но Грэхем знаком попросил его сесть — Пока никаких дискуссий, господа!

Испытующе оглядев каждого в отдельности, он продолжал:

— Несмотря на подавляющее превосходство противника, нам уже дважды удалось его провести. Один раз, когда мы впервые разнесли по всему миру весть о существовании врага, а второй — с догадкой Фармилоу о поляризации. Мы дважды обошли витонов, несмотря на их безграничные возможности. И оба раза мы выиграли благодаря тому, что воспользовались главной слабостью врага — тем, что витоны не могут поспеть везде сразу. Сейчас мы собираемся снова использовать ту же самую тактику.

— Как? — спросил кто-то.

— Все подробности вам знать ни к чему. А вдруг среди вас есть люди, которым доверять нельзя?

Его жесткое худощавое лицо было по-прежнему сурово, он еще раз внимательно обвел глазами собравшихся. Слушатели беспокойно заерзали, искоса подозрительно поглядывая на соседей. На всех лицах была написана мысль: кого же из людей можно считать человеком, если ни одному нельзя верить, как брату? Грэхем тем временем продолжал:

— Вас разделят на восемь групп по восемь человек в каждой. Всех отправят в разные места, так что ни одна команда не будет знать о местонахождении семи остальных. Ведь тот, кто не знает, не выдаст!

Народ снова заерзал, в головах зашевелились новые подозрения. Воль, стоящий рядом с Грэхемом, ухмыльнулся. Ситуация его забавляла. Ведь если в эту компанию известных умников затесалась дюжина невольных пособников витонов, немногочисленных, но чрезвычайно ловких шпионов в стане людей, то неизвестно, кто они, и нет никакого способа их опознать. Вполне возможно, что каждый из собравшихся сидит между двух ужасных оборотней.

— Я отбираю группу из восьми человек, инструктирую их отдельно и отправляю в путь, после чего перехожу к следующей команде, — объявил Грэхем. Он вызвал Кеннеди Вейтча, ведущего специалиста по физике излучения. — Мистер Вейтч, вы будете руководить первой группой. Прошу выбрать семерых помощников.

После того, как Вейтч отобрал себе сотрудников, Грэхем провел группу в соседнюю комнату и торопливо сказал:

— Вы отправляетесь на завод Акме, в Филадельфию. Прибыв на место, вы должны будете не просто проводить эксперименты, направленные на уничтожение нескольких витонов… Ведь в этом случае — даже если результат окажется успешным — вас тут же прикончат другие шары, обретающиеся поблизости, а нам останется только гадать, почему, черт возьми, вы погибли. Нам уже надоело ломать голову над тем, почему гибнут люди!

— Не вижу способа предотвратить немедленную расправу, — заметил Вейтч, несмотря на бледность, вид у него был боевой.

— Пока такого способа нет, — Грэхем говорил напрямик, не боясь показаться жестоким. — И вас, и ваших людей запросто могут прикончить, но мы должны точно знать, что вы делали как раз перед тем, как вас прикончили!

Вейтч судорожно вздохнул. Сотрудники испуганно сгрудились вокруг него, охваченные тем странным молчанием, которое нисходит на людей в роковые минуты.

— По всей лаборатории будут установлены микрофоны, подключенные к городской телефонной сети. Кроме того, вас присоединят к полицейской телетайпной системе и дадут своего оператора. Армейские связисты выделят двоих парней с переносными рациями. Еще у вас будут камеры с высокой разрешающей способностью, связанные с нашими телеприемниками. В соседних зданиях засядут наблюдатели и будут неотрывно следить за вашей лабораторией.

— Понятно, — медленно и неуверенно проговорил Вейтч.

— Перед тем, как предпринять любой шаг, каждый из вас обязан дать его подробное описание по всем доступным каналам — через микрофоны, по телетайпу, по радио. Потом перед камерой выполните задуманное. Наблюдатели проследят за результатом. Если с вами что-то случится, мы будем точно знать, почему.

Вейтч ничего не сказал, и Грэхем продолжал дальше:

— Если вам удастся прихлопнуть хотя бы одного витона, множество людей, раскиданных по большой территории, будет иметь полные и точные сведения обо всех технических подробностях вашего успеха. Нам будет известно, какое оборудование потребуется, чтобы нанести повторный удар, и мы произведем его в таких количествах, что ничто — будь то на небе, на земле или в преисподней - не сможет нас остановить. — Он обвел ученых пристальным взглядом. — А теперь — в путь, и желаю удачи!

Потом обернулся к Волю:

— Скажи Лори, чтобы подобрал себе семерку, и приведи их сюда.

— Что-то мне не понравился коротышка, тот, что выглядывал из-за плеча Вейтча, — заметил Воль, задержавшись в дверях. — Был у него в глазах какой-то бандюжий бзик.

— Это еще что такое?

— Настороженный, звериный взгляд. Разве ты не заметил? Пойди, загляни в полицейскую картотеку — найдешь не одну дюжину с таким бзиком. Обычно это убийцы-психопаты или наркоманы. — Воль выжидающе взглянул на приятеля. — Он встречается не у всех, но все же у большинства. Зависит от психического состояния в момент съемки.

— Да, — задумчиво согласился Грэхем. — Теперь припоминаю. Встречал в описаниях некоторых гангстеров прошлых времен: Диллинджера, Нельсона, братьев Бэрроу, Луи Лепа и других. Кто знает, не были ли они жалкими орудиями невидимых выпивох, живыми взбивалками для коктейля, которыми пользовались, чтобы попышнее взбить пену эмоций, когда вокруг бывало маловато новобрачных.

— Вот черт! — воскликнул Воль. — Ты что же, считаешь, что каждая свадьба становится для кого-то фонтаном шампанского?

— Да нет, конечно же, не каждая. Но некоторые — несомненно!

— Иметь мозги вроде твоих — все равно, что гореть в аду. И как ты только не повесишься?

— Все мы горим в аду, и тебе прекрасно известно, сколько людей сломалось, обнаружив это. — Он нетерпеливо махнул рукой. — Вейтч еще не ушел. Пойди догони его, Арт, и растолкуй, что к чему. — Он направился к двери. — Я сам позову Лори.

Лицо его все еще сохраняло серьезное, озабоченное выражение, когда он отобрал следующую группу экспертов и проводил их в комнату.

Глава 13

Лаборатория Фарадеевской электротехнической компании по праву считалась самой крупной на всем американском континенте. Судя по ее размерам, можно было предположить, что в ней строят воздушные суда, а не разрабатывают новейшие кинескопы, трубки и стереоэкраны.

Один конец огромного, похожего на ангар цеха занимала батарея гигантских дизель-генераторов. Рядом высились мощные трансформаторы. Главный щит управления вполне мог бы послужить распределительной станцией для большого города.

Вдоль одной из стен выстроились в ряд высокие сложные трубки всех мыслимых типов — одни наполовину законченные, другие готовые, но еще не прошедшие испытаний. К противоположной стене были прислонены причудливые сооружения из стержней, брусьев и кольцевых обмоток — экспериментальные образцы ультракоротковолновых антенн.

В цехе не было сборочных линий — здесь находилась площадка для творческих забав самых смелых изобретателей компании. На столах размерами с комнату громоздились в беспорядке целые горы камер, фоточувствительных элементов, наполовину собранных стереоэкранов, радиодеталей, спутанных мотков проволоки и схематических диаграмм, испещренных закорючками.

Компания могла не скупясь вложить миллион долларов в самые фантастические проекты. А кто сумел уже после начала войны продвинуть на рынок роскошный шестицветный стереоскопический телевизор? Компания Фарадея!

Задумчиво окинув взглядом груду деталей, отданную в распоряжение его маленькой команды, Дункан Лори сказал Грэхему:

— Плоскую поляризацию тоже не следует сбрасывать со счета. Нужно попробовать и ее, на тот случай, если Фармилоу слегка ошибся.

— Это уже учли, — заверил его Грэхем. — Мы стремимся не упустить ни единого шанса, каким бы маловероятным он ни казался Одну из групп мы отправили на запад, чтобы они проверили сообщение, будто витоны уворачиваются от радуг, как люди, переправляющиеся через речные пороги.

— Ну и ну! — воскликнул Лори.

— Вся работа должным образом согласована. Ваша задача — сосредоточить все усилия на гиперболической поляризации.

— О'кей. — Лори задумчиво потеребил мочку уха. — Похоже, что витоны отражают волны в диапазоне от трех миллионов ангстремов до четырех-пяти. Чертовски трудно подвергнуть их спектроскопическому анализу: никак не удается держать на прицеле так долго, чтобы получить какой-то результат. Очевидно одно — они состоят из энергии в компактной и уравновешенной форме и вдобавок лишены инерции.

— А рыбы тоже лишены инерции? — поинтересовался Грэхем.

— Рыбы? — Лори был в полном недоумении.

Грэхем указал на залитый солнцем небосвод.

— Пора нам забыть все привычные догмы и взглянуть на вещи под новым углом. Там, наверху, — воздушный океан, который витоны ощущают, быть может, гораздо острее нас. Он полон голубых сверкающих рыб, плавающих в своей естественной среде обитания, плавающих благодаря неким движителям, которых мы, существа, обреченные ползать по дну, лишены.

— Но ведь энергия…

— Обычный свет — тоже разновидность энергии, обладающая весом, — продолжал Грэхем. Произнося эти слова, он слышал стрекот полицейского телетайпа. — Я полагаю, что витоны, которые состоят из первичных сил — волн или чего-то подобного, — обладают какой-то субстанцией, хотя и не являются материей в привычном понимании этого слова. Перед нами четвертое, доселе неизвестное состояние материи — некая сила. Они обладают весом, пусть ничтожным с нашей точки зрения. Они обладают инерцией и вынуждены прикладывать энергию, чтобы ее преодолеть. Вот почему они сосут нас, как леденцы, — ведь им нужно обновлять свои клетки. — Он улыбнулся Лори. — Только имейте в виду, что это мое личное Мнение.

— Возможно, вы и правы, — признал Лори, бросив на небосвод взгляд, в котором читалось отвращение.

— Сведения, которые мы собрали с тех пор, как обнаружили отпугивающий эффект кабинетов коротковолновой терапии, показывают, что витоны чувствительны к диапазону радиоволн в пределах от двух сантиметров до полутора метров. Они не гибнут. Только удирают, как ужаленные.

— Предполагаю, что эти импульсы замедляют вращение их поверхностных электронов, — заметил Лори. — Но внутрь не проникают.

— То-то и оно! А мы должны добиться, чтобы они проникали, причем не когда-нибудь после дождичка в четверг, а всего через несколько часов! Ведь мы уже рубанули их так, что щепки полетели нам прямо в глаза. Если повезет, то, взяв на вооружение поляризацию, мы вгрыземся в их ненасытную утробу. Или победа — или уже можно учиться мычать: ведь в случае неудачи мы снова станем тем, чем были всегда — жалким стадом коров! — Он в упор взглянул на Лори. — У вас пятьдесят часов. Начинайте с двух сантиметров — и вперед!

— Будет сделано! — выпалил Лори. Он отдал своим помощникам отрывистые распоряжения, и маленькая группка, которая в этом огромном помещении выглядела еще меньше, лихорадочно взялась за дело.

Как только Лори формулировал очередной шаг, оператор телетайпа немедленно отстукивал сообщение. При этом бесшумные и в то же время сверхчувствительные микрофоны улавливали его голос и разносили на разные расстояния в дюжине направлений. Телекамеры, установленные на стальных фермах, поддерживающих крышу, снимали происходящее сверху.

Грэхем вместе с Волем поспешили к выходу, но выйти не успели: начался кошмар, который камеры бесстрастно записали и передали, и он молнией ворвался на экраны далеких телеприемников.

Свет погас везде одновременно; из электрощита посыпался дождь раскаленных, пахнущих медью искр. И сразу же в отверстии бункера, зиявшем на северной стене цеха, засветился отблеск хищной голубизны. По стенам заметались голубые блики — их отбрасывал приближающийся витон, отражаясь в полированном металле нагроможденных повсюду приборов. Наконец призрак вплыл в помещение и соскользнул вниз.

Прямо на его пути застыло искаженное страхом человеческое лицо, пятнистое от неверного освещения — ну не лицо, а котлета, ждущая, чтобы ее съели! С губ срывалось истерическое кудахтанье, перешедшее в тяжелый лошадиный вздох.

Ноги жертвы беспомощно волочились по полу вслед за сверкающим дьяволом, задевали за ножки столов. Пылающий шар подпрыгивал то вверху то вниз, таща за собой обмякшее тело. Потом сделал несколько сильных рывков, как будто выдаивая из тугого вымени энергетическое молоко. С ближнего стола упало стекло; по полу запрыгали осколки, повторяя зловещие движения подскакивающего шара.

Раздался треск выстрелов; из дальнего угла лаборатории вырвались вспышки пламени. На сверкающей поверхности пришельца появились багровые блики. Огонь продолжался, сопровождаясь резким оглушительным грохотом крупнокалиберного оружия.

Витон бросил свою ношу, и она упала, как мешок тряпья. Сделав молниеносный выпад, шар хищно рванулся в угол, прямо навстречу выстрелам. Испуганный голос выкрикнул ругательство, поперхнулся и умолк. Алчно подрагивая, витон заплясал у стены.

Его исчезновение было столь стремительно, что свидетели не успели опомниться. Рывок к бункеру, голубое свечение в его открытом люке — и гость уже в небесах. Ни дать ни взять, гуляка, спешащий домой с пирушки.

В темноте, которую едва рассеивал скудный свет, пробивающийся через люк бункера, слышался топот ног, громкие жалобные крики. Невидимая рука поспешно захлопнула люк, от чего темнота стала совсем непроглядной. Грэхем распахнул дверь, впуская в помещение дневной свет.

В дальнем углу кто-то, тщетно пытаясь унять дрожь в руках, возился при свете фонарика с электрощитом и предохранителями.

Внезапно лампы под потолком вспыхнули. Лори бегом бросился по центральному проходу и опустился на колени рядом с человеком, который лежал на полу, беспорядочно шевеля руками и вращая глазами.

Заметив подошедшего Грэхема, Лори поднял белое как мел лицо и впился глазами в сыщика.

— Спятил, — холодным будничным тоном констатировал Грэхем. Лежащий что-то залопотал, схватил Лори за руку, стал скулить и гримасничать. — Но он не успел ничего выдать. Рехнулся, как только витон его схватил.

— Боже, какой ужас! — простонал Лори.

— Нужно его убрать. — Грэхем обвел взглядом негустое кольцо перепуганных зрителей. Один из них все еще сжимал в руках распятие. — За работу, друзья. Не позволяйте врагу выбить вас из колеи.

Медленно приходя в себя, они разбрелись по цеху. Грэхем перешел к западной стене, где Воль склонился над неподвижным телом.

— Мертвее не бывает, — бесстрастно объявил он.

Нагнувшись, Грэхем вынул из руки оператора телетайпа большой полицейский револьвер. Положив его на стол, он отыскал зеркальце и направил луч света в застывшие глаза. Возможно, это была всего лишь игра воображения, нечему показалось, что он увидел, — как нечто неуловимое, зовущееся жизнью, постепенно покидает устремленные в никуда глаза.

Осмотрев труп, он выпрямился и сказал:

— Никаких следов. Видимо, остановка сердца.

Снаружи донесся приближающийся вой сирены и зловеще замер прямо перед открытой дверью. Вошли четверо полицейских, с ними мужчина в штатском. Они вынесли труп оператора, потом вернулись за обезумевшим ученым. Когда несчастного уводили, он беззвучно шлепал губами.

Трое офицеров сели в машину и уехали. Четвертый занял место у телетайпа. Человек в штатском подошел к Лори.

— Я — Фергюсон, меня прислали на замену.

Лори стоял с ошеломленным видом, взгляд его блуждал по лицам коллег. Он нервно теребил мочку уха, а на лице застыл невысказанный вопрос.

— Все продумано, — объяснил Грэхем, широким жестом обведя камеры и микрофоны. — Вам возместили потери. Так что не теряйте времени, продолжайте работу — ведь нам предстоит опередить саму смерть!

— Он стремительно вышел и сел в машину. Воль занял место за рулем.

— Где-то сейчас мой скакун, — сказал Грэхем. — Наверняка ржавеет где-нибудь на западе.

— Скорее всего. — Воль вырулил на середину шоссе. — Нам куда?

— В Йонркес. Там подземная лаборатория, ее возглавляет Стив Кёниг. — Заметив любопытный взгляд Воля, он добавил: — Здесь поблизости работают всего две группы. А где другая, я не открою даже тебе.

— На тот случай, если меня сцапают и начнут выкачивать сведения? — Воль воздел глаза к небу и скорчил рожу. — Ну, что мы будем делать, если жертвой окажешься ты? Сложим ручки и умрем?

— Ничего, как-нибудь выстоим. Никто и не думает, что я неуязвим. Кроме тех шестидесяти четырех парней, которых я отобрал, есть много других групп, Я с ними никак, не связан и не знаю, где они. Там, в Вашингтоне, для них выбрали надежные места. Потом, никто в стране не ведает, где прячутся европейские и южноамериканские эксперты, а им, в свою очередь, ничего не известно о наших.

— Да, это как раз тот редкий случай, когда неведение — благо, — заключил Воль.

— Еще бы! — задумчиво подтвердил Грэхем. — Все устроено так, что и я, и все остальные находятся в одинаковом положении: кто не знает, тот не выдаст.

Под мощный рокот динамо гиромобиль круто взял вправо, огибая здоровенную воронку в центре дороги. Наверху в покосившейся воздушке зиял разрыв в четверть мили, огромная дыра, из зазубренных краев которой торчали обломки искореженных, проржавевших балок.

— Ну и рвануло! — Воль выжал из машины максимальную скорость, покрыл две мили за минуту с небольшим, потом притормозил у перекрестка и повернул налево.

В этот миг небо засверкало ослепительным блеском, бросив на землю необычно резкие, четко очерченные тени. Мгновение — и странное явление пропало. Воль остановил машину и замер в ожидании. Несколько секунд спустя земля содрогнулась. Полуразрушенный остов ближнего дома с жутким грохотом рухнул на дорогу, сплошь засыпав ее обломками. Парившие в небе витоны вереницей потянулись к западу.

— Атомный взрыв! — определил Грэхем. — Всего в нескольких милях отсюда. Наверное, ракета.

— Стартуй мы на полчаса раньше. — Воль не закончил фразу.

— Этого не случилось — ну и слава Богу! Ехать дальше нет смысла. Поворачивай, Арт! Попробую заскочить в Бэттери.

Они неслись через центр, подальше от сеющего смерть чудовищного гриба. Пулей миновали Манхэттенский банк.

— Совсем недавно работал в здешней конторе, а кажется, прошли годы, — заметил Грэхем. Вдруг он замолчал, потом резко бросил: — Остановись-ка на углу, Арт!

Гиромобиль подрулил к тротуару и замер. Грэхем скорчился на сиденье не сводя глаз с зеркала заднего обзора. Открыл дверь и выскользнул наружу.

— Что такое? Разве гриб отсюда виден? — Не выпуская из рук рулевого колеса, Воль вопросительно глядел на приятеля.

— Двадцать четвертый этаж. Да, именно двадцать четвертый. — Глаза у Грэхема так и сверкали. — Когда мы проезжали, я краем глаза заметил, как что-то блестящее, голубое вылетело из открытого окна как раз на том уровне. Шесть средних окон на двадцать четвертом этаже принадлежат сангстеровской лавочке.

— Ну и что?

— А то, что я совершенно уверен: это был витон! — На лице сыщика промелькнула ярость. — Подожди меня, Арт. Я хочу позвонить.

Не дожидаясь ответа, он зашел в ближайшее здание и там, на первом этаже, в покинутом полуразрушенном кабинете, обнаружил телефон, являвший собой странный контраст с окружением: экран уцелел и прекрасно работал. Едва Грэхем набрал номер, как на экране расцвело девичье личико.

— Привет, Хетти! — как обычно сказал он.

— Привет! — она улыбнулась, но как-то неестественно.

— Мистер Сангстер у себя?

— Нет. Его весь день не было. Но я рассчитываю, что он вернется не позже половины шестого. — Ее голос звучал странно тускло и безжизненно, улыбка же становилась все настойчивее и призывнее. — А может, мистер Грэхем, вы зайдете и дождетесь его здесь?

— Очень жаль, но не могу. Я…

— Вы у нас так давно не были, — не отступала она. — Мы здесь — как на острове: вокруг сплошные развалины, в здании почти некого не осталось Мне так страшно и тоскливо! Зашли бы поболтать со мной, пока шеф не вернется!

— Я очень занят, Хетти. — Ее умоляющий голосок не оставил его равнодушным, но он по-прежнему неотрывно вглядывался в экран, примечая каждое подрагивание губ, каждое трепетанье век.

— Откуда вы звоните? — снова этот тусклый, безжизненный механический голос!

— Грэхем ощутил нарастающую ярость, ладони вспотели. Уклонившись от ответа, он медленно произнес:

— Я заскочу, Хетти. Жди меня около пяти.

— Вот здорово! — Она улыбнулась еще шире, но в глазах не было и следа веселья. — Только смотрите, не передумайте, я буду ждать.

— Можешь на меня положиться.

Повесив трубку, Грэхем долго смотрел на экран, где таяли ее знаковые черты. В нем клокотало бешенство. Пальцы сжимались, будто он готовился кого-то придушить. Грязно выругавшись, он поспешил к ожидавшему гиромобилю.

— Они захватили Хетти, — сказал он Волю. — Она разговаривала и вела себя, как заводная кукла. Там западня.

— Как тогда, в штаб-квартире, — заметил Воль. Сжав зубы, он забаранил пальцами — по рулевому колесу, не спуская глаз с неба.

— Ставлю десять против одного, что дома у меня — тоже ловушка, причем и Хетти, и Сангстер это прекрасно знают. — В голосе прорывалась бушующая в нем ярость. Кулаки сжались. — С каждой минутой витоны подбираются все ближе и ближе. Мне это осточертело, Арт! Надоело быть загнанной дичью! Уж лучше первому нанести удар — и покончить с ними раз и навсегда!

— Да ну? — осведомился Воль. Подперев голову рукой, он уставился на Грэхема, как на какое-нибудь чудо природы. — Так просто — раз, два и готово? Стаскиваем витона с неба и делаем из него отбивную! — Потом выпрямился и заорал: — Не болтай вздор, как последний кретин!

— Какая муха тебя укусила?

— Никакая. — Воль показал приятелю свое кольцо с иридиевым покрытием. — И тебя никто не укусит, если я буду рядом.

— Я и не допущу, чтобы меня кусали. Именно поэтому я собираюсь нанести неожиданный удар.

— Это каким же образом?

— Все будет зависеть от обстоятельств. — Забравшись в машину, Грэхем сея и задумался, не сводя усталых глаз с прозрачной крыши машины, на случай, если какой-нибудь одинокий витон появится в зоне телепатического приема. — Если ловушка расставили витоны, тогда я действительно зря петушусь: в таком случае я бессилен.

— Ага! — произнес Воль, адресуя свою реплику ветровому стеклу. — Он все-таки допускает такую возможность!

Грэхем сердито фыркнул, наградил Воля красноречивым взглядом, потом закончил мысль:

— Если же — что вполне вероятно — они оставили грязную работу кучке придурков, тогда я вполне справлюсь. Войду, надаю им как следует и заберу Хетти. Надеюсь, ты не против?

Воль задумался.

— Что ж, если там одни придурки, дело могло бы выгореть Пожалуй, ты сумеешь справиться, хотя риск все равно велик. Только у меня есть одно возражение.

— Какое же?

— Что ты все время якаешь? Все я, да я! Да кто ты, собственно говоря, такой? — Он снова поиграл кольцом. — Мы войдем туда и заберем Хетти!

— Я и не собирался соваться туда один или даже вдвоем с тобой. Что я — рехнулся? — Грэхем бросил последний взгляд на здание Манхэттенского банка. — Я нашел коллегу-оперативника, когда вернулся из Вашингтона, и поручил ему разыскать еще девятерых, которые должны работать где-то поблизости. Если ему удастся их обнаружить, они будут ждать меня на Центральном вокзале. Мы встретимся с ними и подумаем вместе, как справиться с этой западней. Если повезет, можно схватить наживку и уйти от расплаты. — Он откинулся на сиденье. — Пришпорь-ка, Арт! У нас осталось меньше часа.

Грэхем оглядел всех восьмерых: жесткие, уверенные, решительные лица. Он знал, что еще двое никогда не будут найдены. Ему говорили, что их должно быть десять. Каждый из этих молодых рослых парней тоже знал об этом. И каждый понимал: скоро их может стать еще меньше. Но по ним этого не скажешь. Ведь они из Разведки, а там учат восполнять потери, работая за двоих, а то и больше.

— Каждый знает свою задачу? — спросил он. — Все кивнули. Он вытянул палец вверх, напоминая о людях, затаившихся двадцатью этажами выше, которые через улицу и разрушенный квартал ведут наблюдение за офисом Сангстера.

— Ребята говорят, что в офисе витонов нет, значит, придется иметь дело только с придурками. Итак, я войду, а уж вы, друзья, должны мне помочь выйти..

Они снова кивнули. Никто из них не понимал, какой смысл Грэхему рисковать своей жизнью, но им было вполне достаточно, что он принял такое решение. Каждый был готов сыграть свою роль.

— Ну, все, ребята, — я пошел!

— Я с тобой! — объявил Воль и сделал шаг вперед.

— Ради Бога, Арт, не суйся ты туда! Ведь мы понятия не имеем, какая реакция у витонских прихвостней. Хетти — моя подружка, но тебя-то она знать не знает! Если ты заявишься вместе со мной, вся работа может пойти насмарку.

— Вот дьявол! — буркнул Воль.

Улыбнувшись раздосадованному приятелю, Грэхем торопливо вышел, под взглядами наблюдателей, вооруженных биноклями, пересек улицу и вошел в здание Манхэттенского банка. По ого пыльному, неприбранному вестибюлю слонялись пятеро мужчин. Не обращая на них никакого внимания, он смело подошел к пневматическим лифтам и поднялся на двадцать четвертый этаж.

Здесь посторонней публики не было видно, но, распахнув двери в офис Ведомства целевого финансирования, Грэхем ощутил, что находится под прицелом безумных, каких-то неживых глаз.

Небрежно бросив: «Салют, Хетти!», он закрыл за собой дверь. От его зоркого взгляда не укрылось, что дверь в личное святилище Сангстера закрыта, равно как и дверцы большого шкафа, стоящего у стены. Самого Сангстера не было видно. Может быть, говоря о нем, девушка не полгала.

С улицы донесся сорванный, надтреснутый бой часов — им тоже порядком досталось в ходе военных действий. Часы пробили двадцать раз, хотя было ровно пять.

Усевшись на край стола, Грэхем беззаботно покачивал ногой.

— Понимаешь, Хетти, я был страшно, просто чертовски занят, иначе обязательно заглянул бы поболтать с тобой. Но теперь, я надёюсь, дело близится к концу.

— К какому? — она не добавила привычнее «Билл».

— Мы вот-вот наконец получим оружие против витонов.

— Коротковолновое? — спросила она, заглядывая ему в глаза. Волосы у него зашевелились: в ее когда-то таких живых зрачках таилась пустота, ужасающая, бездушная пустота. Девушку больше не занимали легкий флирт, женское кокетство или темы бесед, которые они вели раньше. Теперь у нее были совсем другие, зловещие интересы: оружие против витонов, короткие волны, а сам Грэхем — только как соратник хозяина, которого нужно заманить в ловушку.

— Точно! — он завороженно всматривался в ее кукольное личико. Страшно подумать, что это уже не та жизнерадостная девушка, которую он когда-то знал, что за этими знакомыми чертами скрывается робот в человеческом обличье. — Мы ведем поиски в сантиметровом диапазоне, поделив его между десятками групп экспериментаторов. Не может быть, чтобы такая армия не докопалась до истины.

— Это бодрит, — проговорила она голосом, начисто лишенным эмоций. Ее сложенные на коленях бледные руки в голубых прожилках беспокойно сжимались и разжимались, скрытые краем стола. — А вы знаете, где эти группы и чем занимается каждая?

Услышав этот по-детски прямой вопрос, Грэхем ощутил прилив торжества. Все шло так, как он и предполагал: жалкий изувеченный рассудок послушно следовал по единственной колее, механически выдерживая то направление, которое ему задали. Хитро задумано — да только не умно. Даже дебил разгадал бы, что стоит за ее вопросом.

На нее возложили двойную задачу: во-первых, заманить его в ловушку; во-вторых, выпытать важные сведения перед тем, как подать сигнал к уничтожению. Очевидно, чудовищная операция, которой подвергли ее сопротивляющийся ум, не наделила девушку телепатией — если, конечно, витоны были способны — наделять ею свои жертвы. Во всяком случае, она совершенно не улавливала его проницательных мыслей.

Стараясь скрыть нетерпение, он сказал:

— Знаешь, Хетти, хоть этих экспериментальных групп — целая уйма, я знаю, где они скрываются — все до единой. — Это была наглая, неприкрытая ложь, и он произнес ее без малейшего зазрения совести, хвастливым, уверенным тоном. — Ты только назови длину волны — я тут же скажу; кто над ней работает и где.

И робот невольно выдал своих хозяев. Несчастный изуродованный ум девушки умел реагировать с прямотой автомата и не был способен на хитрость.

— Пять десятых сантиметра, — произнесла она, — выговорив эти слова так, как будто они были выбиты на ее измученном мозгу. Руки ее скользнули вперед, нырнули под стол. Она готовилась передать информацию и принести его в жертву.

— Вот я и узнал все, что хотел! — прорычал Грэхем.

Девушка еще не успела пошевелиться, а он уже вскочил на ноги и обогнул стол.

Протянув руки, чтобы схватить Хетти, он увидел, как дверь в кабинет Сангстера распахнулась и на пороге появилась угрожающая фигура. Выхватив пистолет, Грэхем бросился на пол. Маньяк помедлил, кое-как прицелился; в небольшом помещении оглушительно прогремел выстрел.

Над Грэхемом что-то пролетела Дверь шкафа распахнулась настежь. На время забыв о первом стрелке, Грэхем выпалил в открытый шкаф, увидел, как от стенок отлетели щепки, и понял: все четыре часта пули попали в цель.

Послышался вопль; из шкафа вывалился согнувшийся пополам человек. Роняя кровавую пену, он согнулся еще ниже, потом упал навзничь, застыв окровавленным барьером на пути своего безумного спутника.

Воспользовавшись затишьем, Хетти выдвинула ящик стола и что-то выхватила из него. Перегнувшись через стол, она направила на Грэхема маленький старомодный револьвер. Пустые, лишенные выражения глаза сверлили цель, костяшки пальцев побелели. Вдруг стол под ней вздыбился — это Грэхем отчаянным броском отшвырнул его от себя. Хетти упала на стул, ствол пистолета задрался и выстрел пришелся в потолок.

В коридоре послышался топот; вдали, у лифтов, кто-то сыпал проклятиями. Грэхем приподнялся и выстрелил одновременно с первым нападавшим. Его левая рука непроизвольно подскочила и запылала, будто от ожога. Зато противник рухнул как подкошенный.

Дверь за ним распахнулась, и в комнату ворвались двое вооруженных оперативников. Из конца коридора доносилась громкая револьверная пальба. Вот пуля ударила во что-то металлическое и, резко взвизгнув, отскочила. Еще две вонзились в деревянный наличник двери, третья мягко вошла в тело. Один из офицеров, тот, что пониже, закашлялся, сплюнул, снова закашлялся, ослабев, прислонился к стене, съехал по ней вниз. Он замер, сидя на полу — пистолет вывалился из пальцев, голова упала на грудь.

— Их здесь тьма! — крикнул второй оперативник. — Здание так и кишит придурками! — Выглянув из-за двери, он быстро послал две пули налево, вдоль та коридору. Справа в том же направлении обрушился град выстрелов, и через несколько секунд затишья в комнату проскользнули еще четверо офицеров.

— Скорей — подгоняя их Грэхем. — Я хочу вызволить девушку.

Он повернулся, собираясь схватить Хетти и унести, но увидел в окне далекое голубое сияние. Витоны! Штук двадцать сверкающих шаров, вытянувшись цепью, как нитка огромных бус, стремительно приближалась, целясь прямо в окно комнаты. Пастухи спешили на выручку своим псам!

По коридору снова загрохотали шаги. Грэхем метнулся к двери, его товарищи открыли стрельбу. Сидящий на полу офицер стал слепо шарить в поисках пистолета и вдруг завалился на бок; глаза его закрылись, изо рта вытекла струйка крови.

Снаружи донесся шум ударов, стоны, бешеные вопли. Мгновение — и в комнату хлынула толпа витонских прихвостней. Они наступали, вытаращив глаза и нисколько не заботясь о собственной безопасности, с безрассудством спятивших автоматов. Это были роботы, созданные для того, чтобы убивать — как угодно, любой ценой.

На Грэхема надвигалось бесцветное лицо: мерзкие глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Перекошенный рот пузырился слюной. Он со всей силы заехал в гнусную физиономию, и она исчезла из вида, будто ее обладатель рванул прямиком в космос. На его месте тут же появился другой придурок, но Грэхем уложил его одним ударом.

Кто-то поднял безумца с подергивающимся лицом и швырнул на середину комнаты. Поверженный идиот, по-змеиному извиваясь на полу, ухватил Грэхема за левую ногу. Отбиваясь правой, тот превратил его нос в земляничный пудинг. Рядом с его ухом оглушительно прогремел пистолет коллеги-оперативника, в ноздри ударил резкий запах пороха.

Бешеная схватка вынесла Грэхема из сотрясаемой грохоток комнаты, в коридор, потом еще дальше, к лифтам. На его плечо обрушился сокрушительный удар, казалось, со всех сторон к нему тянется тысяча хищных рук.

Он видел, как Шиэн, один из офицеров, вбил дуло пистолета прямо в чей-то слюнявый рот и нажал на спуск. Во все стороны брызнули ошметки черепа и мозга; жертва с наполовину снесенной головой рухнула под ноги сражающихся. Где-то позади, а может, спереди или в каком-нибудь другом направлении — он не мог разобрать — одинокий голос выкрикивал что-то о витонах. Грэхем врезался в толпу придурков, сражаясь еще одержимее, чем они. И тут его сознание погрузилось в бушующее адское пламя, в котором он тонул, тонул, тонул, пока все звуки извне не замерли окончательно.

Глава 14

Ослабив на голове повязку, Грэхем взглянул на видневшуюся вдали громаду Манхэттенского банка и повернулся к спутникам.

— Как нам удалось выбраться из этого ада? Что там случилось?

— Мы с напарником расправились с пятеркой, болтавшейся в вестибюле, — ответил Воль, потирая ушибленное колено, и поморщился от боли. — Потом услышали кавардак, который начался наверху, когда шестеро наших поспешили тебе на выручку — по лифтовой шахте доносился грохот. Вскоре двое выскочили оттуда, как черти из пекла, и приволокли тебя на себе. Ты совсем вырубился, и видок у тебя был, прямо скажем, бледный! — Он снова погладил колено и тихонько выругался. — Твои носильщики сказали, что ускользнули прямо из-под носа у витонов.

— А где Хетти?

— Она там, — Воль протянул ему полевой бинокль. — Отправилась следом за Мейо.

— Что, выбросилась из окна? — увидев утвердительный кивок Воля, Грэхем погрузился в раздумье.

Так, значит, ее несчастный, исковерканный ум обременяла тройная задача. Выполнив свой долг, она должна была покончить с собой.

Он печально взглянул на кучку тряпья, застывшую на тротуаре. Скоро ее подберут и устроят подобающие проводы. А пока им повезло: они успели смыться быстро и как раз вовремя: теперь их снова невозможно отличить в миллионной толпе усталых, прячущихся по углам нью-йоркцев.

Только по чистой случайности или с помощью какого-нибудь витонского прихвостня их удастся опознать — с таким же успехом можно искать пчелу в густом рое. Хорошее сравнение — восстание пчел. Та же неприметность защитила бы от хозяина-человека нескольких сметливых насекомых, вздумай они изобрести способ заменить муравьиную кислоту смертоносным ядом паука-каракурта. Бели бы дошло до этого, от меда таких пчелок хозяину не поздоровилось бы.

— Так ты говоришь, что меня вынесли двое? Только двое? — Его вопросительный взгляд упал на четверку растерзанных офицеров, стоящих поодаль; двое из них неловко переминались с ноги на ногу. — А где еще четверо — убиты?

— Двое остались там. — Один из беспокойной пары махнул рукой в сторону Манхэттенского банка. — Бэтхерет и Крэйг задержались.

— Почему?

— Большинство придурков разбежались, были ранены или убиты, но им на смену пришли витоны. Они как раз появились наверху, когда мы внизу пытались вас вынести. Вот Бэтхерет с Крэйгом и вернулись, ну и… — Он замолчал.

— Их заманили в ловушку, зная, что из нее нет выхода? — подсказал Грэхем.

Собеседник молча кивнул.

Итак, двое остались, чтобы отвлечь по-прежнему непобедимого и к тому же разгоряченного схваткой врага, остались, чтобы беспомощно метаться и кричать и с криком умереть — или тоже превратиться в придурков. Они устремились наверх, зная, что спасения нет, но зная еще и то, что к тому времени, когда их схватят и высосут их непокорный разум, остальные затеряются в людской толпе и будут в безопасности.

Ради них эти двое пожертвовали жизнью. Грэхем молчал: сейчас любые слова прозвучали бы фальшиво; он знал, что никто не ждет и не требует от него никаких слов. Оперативники просто исполнили свой долг — так, как они его ощущали, в соответствии с традицией Разведывательной службы — вот и все.

Погладив пульсирующую левую руку, он приподнял тонкую повязку… Пустяковая царапина.

— Пусть это послужит тебе уроком, — сказал Воль, — не лезь туда, куда даже ангелы побоялись бы ступить. Что ты получил — сплошное несчастье!

— Надеюсь, что получил пропуск в рай, — отрезал Грэхем и, не обращая внимания на озадаченный вид приятеля, повернулся к четверке оперативников.

— Вы двое, — сказал он, обращаясь к одной паре, — поспешите в Йонкерс. Прямо туда вам не попасть по пути сильная радиация. Скорее всего, придется добираться кружным путем. Но попасть туда вы должны любой ценой.

— Будьте спокойны, мы не подведем, — заверил его один из двоих.

— Вот и отлично. Передайте Стиву Кенигу, чтобы он срочно занялся волной ноль целых пять десятых сантиметра — это горячая новость. Вам лучше разделиться и, если получится, выбрать разные пути: тогда шансы на успех возрастут вдвое. Запомните: пять десятых сантиметра. Это все, что нужно знать Кёнигу. — Он обратился ко второй паре: — Компания Маркони расположила свой завод в подземном городе близ Куинса. Они там химичат на свой страх и риск, не ожидая указаний из Вашингтона, но моя информация может им пригодиться. Так что скорее в путь и скажите Дикону: у нас есть все основания считать, что длина волны пять десятых сантиметра — как раз то, что надо.

— Будет сделано, мистер Грэхем, — ответил один из них.

Под конец он сказал всей четверке:

— Еще передайте: если кто-нибудь из них добьется успеха, пусть не зевают, если не хотят остаться не у дел. Первая же установка, которую они соберут, должна быть направлена на защиту их лаборатории и станций, снабжающих их энергией. Только тогда — и никак не раньше! — они могут выполнять правительственный заказ. Скажите, чтобы не Поддавались никаким начальственным паникерам, пока не обеспечат защиту своих установок и электростанций. Ясно?

— Так точно, мистер Грэхем. — Быстро и осторожно они вышли.

На лице у Грэхема застыла решимость.

— Если нам удастся получить эффективное оружие, нельзя допустить, чтобы его уничтожили на корню, — сказал он Волю.

— Вполне логично, — согласился тот, вскидывая на приятеля вопросительный взгляд. — Ты никак что-то придумал, Билл?

— Да, я узнал у Хетти одну конкретную деталь, на поиск которой был запрограммирован ее разум. Не сомневаюсь, что витоны собирались вырвать у нее эти сведения, как только она их получит, и немедленно принять соответствующие меры. — Он достал из кармана изодранного пиджака пустую фляжку, хмуро повертел в руках и отбросил. — Хетти должна была по возможности выяснить местоположение любой группы, экспериментирующей с волной пять десятых сантиметра или около того. Если бы ей удалось это узнать, их бы немедленно разгромили. А заодно, возможно, разгромили бы и другие труппы — только для того, чтобы нас запутать. У нас не осталось бы никакого ключа к нужной длине волны, а они накрыли бы ту, которая для них опасна.

— Вот дьявол! — В голосе Воля прозвучал восторг, смешанный с изумлением. — За этим ты туда и сунулся? Похоже, сами витоны открыли тебе свой секрет!

— Они и открыли, — коротко ответил Грэхем. — Устами своего пособника. Очень любезно с их стороны, чтоб им ни дна ни покрышки! — Он взглянул на часы. — Теперь отсчет пойдет с этих секунд. Еще несколько часов — и мы должны получить долгожданный ответ. Поляризация — порядочная канитель: ведь мы имеем дело не с обычным светом, а с короткими волнами.

— Ничего, — успокоил его Воль. — Пока ты прекрасно справляешься.

— Я? Ты хочешь сказать: мы!

— Я хочу сказать: именно ты, — настаивал Воль. — Ты прекрасно справляешься. Все будет в порядке. Не зря говорят: у каждой тучки — серебряная изнанка.

— Поскорее бы увидеть это серебро, иначе будет слишком... Он замолчал, потер саднящую руку и взглянул на друга. — Мне припомнилось что-то о фотонах, которые, отражаясь от полированного серебра, изменяют траекторию с двойной восьмерки на чистую спираль.

— Ну и что из этого? Я, например, тоже покручиваю по спирали кружку, когда в нее налито пиво.

— Серебро — это мысль! — продолжал Грэхем, не обращая внимания на шутку приятеля. — Главная проблема — добиться преломления, а не отражения, и серебро тут — как раз то, что надо. Есть хороший шанс, что такая короткая волна может пойти по спирали, если удастся отразить луч от серебряной пластины, и особенно, если использовать электромагнитный ускоритель Бергстрома, чтобы придать серебру необходимую твердость и прочность, тем самым исключив поглощение.

— Ну, ты даешь! — Воль смущенно улыбнулся. — Наверняка получится так, как ты сказал. Я вижу все так ясно, что мог бы увидеть и через месяц в тюремной камере, да еще с заткнутыми ушами!

— Один счастливый шанс из тысячи! — бормотал Грэхем. — Стоит попробовать, если Лори не изобрел ничего лучшего. — Кончив нянчиться со своей драной, он внезапно оживился: — Шевелись, Арт, — мы возвращаемся к Лори.

Сотня квалифицированных рабочих трудилась в поте лица в огромном цехе Фарадеевской компании. Их откомандировали местные радиотехнические и приборостроительные заводы. Каждый рабочий настолько хорошо знал свое дело, что Лори со своей немногочисленной командой мог без помех сосредоточиться на особой задаче, стоящей перед ними.

В результате, многочасовой безостановочной, работы на свет появился компактный, но сложный аппарат, который, сверкая металлом и стеклом, стоял посреди захламленного помещения. В центре агрегата поблескивали длинные узкие трубки; из ажурных конструкций, установленных на поворотном круге, выдавались цилиндрические экраны, ниже виднелась дюжина колес. С сиденья оператора, смонтированного перед небольшой панелью управления, можно было с помощью электрического привода перемещать и поворачивать всю установку на манер подъемного крана; ток к ней подавался по кабелям, которые выходили из конечных разъемов и змеились по полу к генераторам.

Вот один из рабочих, склонившись над идеально гладким пералуминовым диском, покрывает его тонким слоем серебра. Электрическая дуга разбрызгивает дождь мельчайших капель. Другой, рядом с ним, наносит на диск пленку гранулированного серебра, подавая его в пламя экзоацетиленовой горелки, которое напыляет серебряное покрытие на раскаленную поверхность. Любой метод годится — был бы человек, способный выполнять работу, с ювелирной точностью.

Еще один рабочий доводит уже напыленный диск на реквизированном где-то полировальном круге, то и дело проверяв результат микрометром. Позади него один из помощников Лори заканчивает сборку полусферической решетчатой антенны. Двое ученых суетятся вокруг громоздкой цилиндрической трубы; один прилаживает к ее верху рамочные прицелы, передний и задний, другой выполняет тончайшую регулировку сложного ускорителя.

Оставалось всего два часа!

Вошел Грэхем, в руках у него была старомодная печатная газета. Поставив ногу на поворотный стол агрегата, он стал просматривать первую страницу. Айова на пороге битвы за Омаху. Бронетанковые войска азиатов вошли в Люксембург. Мадрид уничтожен ядерным взрывом. Скандинавия — наш последний оплот. Новые ядерные ракеты обрушились на Британию. Мрак, сплошной мрак. Когда к нему подошел Лори, он как раз переходил к боковой колонке. Падение Франции неизбежно. Грэхем сунул газету в карман.

— Дурные новости? — спросил Лори.

— Хуже некуда. Но есть еще кое-что. Вот, получили из Филадельфии по любительской связи. Сегодня утром почти готовый аппарат Вейтча взорвался ко всем чертям.

— Неужели? — Лори нахмурился, так что кустистые брови сошлись к переносице. — Значит, он был на верном пути. А если он был на верном пути, выходит, что мы избрали неверный.

— Вовсе не обязательно. В команде у Вейтча был придурок. Мы его предупреждали, и он сказал, что постарается запутать парня. Избавляться от него Вейтчу не хотелось: ведь тогда пришлось бы его кем-то заменить. Уж лучше известное зло, чем неизвестное.

— Так это сделал придурок?

— Да, и сам погиб при взрыве. Так сказать, совершил почетное харакири. Есть двое раненых. — Грэхем задумался. — Я бы сам позвонил Вейтчу, да все их каналы связи работают только на передачу. Он должен был намного опередить всех: ведь к ним из Флориды перебросили тонны оборудования, оставалось его только перемонтировать.

— Вот оно что. А еще новости есть?

— Только одна: Сангстер нашелся. Я уже беспокоился о нем. Его обнаружили в подземной больнице. Он оказался на Уильям стрит, когда рухнул большой кусок воздушки. Бедняге уже лучше.

Расставшись с Лори, Билл Грэхем вышел на открытую площадку перед цехом. Здесь, в центре расчищенного пространства, поблескивало кольца гигантских медных проводов, которые оставалось присоединить к батарее конденсаторов, образующих сложную систему заземления передающей установки.

Строй голубых точек, казавшихся издали совсем крошечными, держал курс на запад где-то над Лонг-Айлендом. При одном взгляде на них глаза у Грэхема разгорелись. «Отличная цель, — подумал он, как всегда забывая, что сам представляет собой еще лучшую цель. — Так и напрашивается сравнение с армией трудолюбивых пчеловодов, спешащих обыскать тысячи ульев, населенных десятками миллионов пчел. Можно поспеть туда и сюда, и в десятой других мест, да только везде разом не поспеешь. Вот где их слабое место!»

Он снова посмотрел на медные провода заземления. Сможет ли даже такая мощная система принять на себя чудовищный удар мстительного врага? Он не был уверен. Будь она и в десять раз больше, ей не удалось бы сдержать адскую ярость, которая обрушилась на Силвер Сити.

Позади площадки, предназначенной для передатчика виднелась огромная яма. Ее стены, покрытые Шестидюймовым слоем быстросохнущего бетона, уходили вглубь. В центре торчал гладкий шест.

Передатчиком должен был управлять один человек. В случай успеха он попытается уйти от неминуемой гибели, которую повлечет за собой этот успех, соскользнув по шесту в шахту, в ее спасительную черную глубину. Конечно, убежище примитивное, но в данных обстоятельствах ничего лучшего не придумаешь.

Грэхем вернулся в цех и спросил у Лори:

— Сколько осталось?

—  Пятнадцать минут. — Лори вытер потный нахмуренный лоб. — Еще пятнадцать минут, и мы готовы. Если выиграем, тут же приступаем к сборке еще десяти передатчиков. — Он махнул рукой в сторону суетящихся рабочих. — И, если нас не прикончат, мы их слепим за какую-нибудь пару, часов.

— Ничего подобного! — властно отрезал Грэхем тоном, не допускающим никаких возражений. — Вы сию же минуту перебросите заготовки в безопасное место. Ведь если витоны озвереют, все здесь взлетит в воздух, так что на случай заварушки стоит отправить ваши железки подальше от греха. — Он взял микрофон и стал торопливо отдавать распоряжения..

Через три минуты у входа развернулась колонна грузовиков. Каждый забирал свой груз и с грохотом отъезжал. Притихшие, задумчивые рабочие тоже уехали, оставив совершенно пустое помещение, посреди которого, поблескивая, застыл излучатель поляризованных волн. Четверка экспериментаторов торопливо заканчивала последние приготовления.

Облокотившись на поворотный круг, Грэхем наблюдал за ними с каким-то отстраненным спокойствием, удивлявшим его самого: ведь время решающего испытания стремительно приближалось. И вот после многодневной изматывающей нервы гонки он вдруг обрел бесстрастие каменного Будды — так ощущает себя человек, который после тягостного ожидания в приемной наконец оказался в зубоврачебном кресле. Взгляд его задержался на одном из четверых ученых, тщедушном коротышке с венчиком волос вокруг блестящей лысины.

Как только он закончил работу, Грэхем намеренно резко произнес:

— Мне не ясно, кого вы пытаетесь обмануть, присоединяя подающий провод к выключателю ускорителя.

— Услышав его ядовитый тон, окружающие вздрогнули. Человечек, к которому он обратился, повернулся к Грэхему морщинистое обезьянье личико, бессмысленно тараща бледно-голубые глаза. Выронив конец провода, он незаметно полез в карман, как будто собираясь достать кусачки.

Грэхем уложил его на месте; мощный выстрел в упор отбросил коротышку назад. Пока Лори с товарищами, побледнев, не сводили с него глаз, Арт Воль как ни в чем не бывало шагнул вперед, порылся в карманах трупа и извлек маленький яйцевидный предмет.

— Вот дьявол — бомба! Ведь эта штуковина могла запросто разнести нас на куски!

— Ладно, проехали. Забери ее, Арт, и брось в пруд там, за цехом. — Он обратился к Лори: — Отключите ток, Дункан, и проверьте всю цепь. Просмотрите, все ли в порядке. Если да, пора выкатывать установку — нужно ведь еще присоединить ее к проводам заземления.

Через минуту Лори объявил:

— Все готово! Лучше работать она не будет, даже если у нас ничего не выйдет.

— Порядок!

Поляризатор выкатили, подключили к системе заземления. Лори с тремя спутниками ушел, остался только Воль.

Грэхем забрался наверх и занял место за пультом.

Все было под рукой — подача тока, ускоритель, рычаги управления подъемником и поворотным кругом. Над головой тяжело нависло хмурое небо. Высоко на юге клубился дым ракетного залпа. Оставалось отделаться от Воля.

— Беги, Арт! — приказал он. — Витоны приближаются. — Он показал на стаю шаров, подлетающую с северо-востока — Мне некогда сидеть и спорить. Догоняй Дункана и его ребят. Даю тебе полминуты; чтобы исчезнуть.

— Но ведь… — попытался возразить Воль.

— Сказано, убирайся! — свирепо рявкнул Грэхем.

Он смотрел, как Воль с несчастным видом трусит прочь, выжидая, пока тот скроется за углом цеха. Прямо перед Грэхемом, подобно дулу гигантской пушки, вздымалась цилиндрическая труба От приближающихся шаров его отделяла всего миля.

Давая приятелю время уйти на безопасное расстояние, он зорким взглядом обшаривал небо. «Мы так никогда и не узнаем, откуда взялись витоны, — размышлял он. — Их происхождение останется для нас такой же загадкой, как и возникновение пневмококков, пуделей да и всех прочих творений природы». И все же он склонялся к выводу, что именно витоны — коренные обитатели планеты, и предчувствовал, что их вот-вот навсегда сметут с лица Земли — не одна враждующая группировка землян, так другая.

Подошел решающий час, судьбоносный миг настал. Грэхем развернул гигантскую трубу, нацеливая ее на подлетающие шары. Труба легко двигалась на шарнирах, а сама установка плавно вращалась на своем поворотном круге. Слушая, как в цехе ровно гудят генераторы, он подумал, что всего девяносто минут отделяют Европу от гибели. Нажал на выключатель и подал в установку ток.

Прошло несколько секунд — трубки нагрелись. Где-то наверху, на высоте десяти-двенадцати этажей, застыли на своих постах наблюдатели, бинокли подрагивали у них в руках.

И вот направленный поляризованный луч с длиной волны полсантиметра брызнул в отверстие трубы и вырвался из жерла излучателя. Ось его закрученных импульсов шла параллельно прицелу, наведенному на свору витонов.

Такая частота выходила за пределы даже зрительного диапазона, открытого Бьернсеном, и луч был невидим. Зато был виден результат его действия, — да еще какой! Вожак стаи налетчиков, состоящей из десяти шаров, застыл в воздухе, как будто наткнулся на невидимую преграду. Цвет его сгустился, превратившись из ярко-голубого в темно-фиолетовый, потом почти мгновенно сменился ослепительно сверкающим оранжевым — и вдруг шар лопнул! Исчез так неожиданно и бесследно что армия затаившихся наблюдателей долго не могла прийти в себя.

Оставшаяся девятка нерешительно замялась; еще один остановился, прошел все фазы исчезновения — от голубой до оранжевой — и тут вся свора бросилась наутек. С быстротой молнии шары взвились вверх и скрылись за облаками.

Кто-то заревел, как раненый слон, увидев, что Грэхем поднял трубу и сразил третьего витона на лету. Кто-то отпустил дурацкую шутку, мол, срезать их в полете — куда увлекательнее.

Краем глаза Грэхем заметил, как где-то в районе Бродвея взвился гигантский столб белесого желтоватого пламени. Послышался гул, потом налетела ударная волна, едва не сбросившая его с сиденья. Он крепко стиснул зубы. Странный звук затих. И тут Грэхем осознал, что это он орал как оглашенный.

Какое-то шестое чувство — может быть, экстрасенсорное восприятие — заставило его развернуть установку. Метнувшись за кожух ускорителя, он прицелился в вереницу шаров, атакующих с юга. И снова заорал, увидев, как вожак наливается фиолетовым. Остальные витоны затормозили так резко, что он подумал; уж нет ли у них ног, и, тщетно пытаясь остановиться, продолжали по инерции скользить вперед. Слишком велика была скорость. Они врезались в подбитого собрата как раз в то мгновение, когда он вспыхнул слепящим оранжевым огнем.

— Вот вам — за Мейо! — взревел Грэхем, подпрыгивая на сиденье. — А вот — за Уэбба! Теперь — за Бича, слизняки вонючие, чертовы паразиты! А теперь — за Фармилоу! А вы, сволочи поганые, получите за Бьернсена!

Исчерпав запас ругательств, он следил за результатом воздушного боя. Какой-то захватывающий миг бешено крутящийся в застывших небесах клубок энергии продолжал сохранять чудовищно разбухшую шаровидную форму. Потом с оглушительным треском взорвался.

Грэхему показалось, что у него лопнули барабанные перепонки. Порыв ветра чуть не сбросил его с шаткого насеста. Весь аппарат так и застонал, пытаясь вывернуться из креплений. В вышине заметались обезумевшие волны; жесткое излучение обрушилось на Грэхема, как тропическое солнце, так что ему пришлось закрыть глаза, чтобы уберечь роговицу.

Но он не мог да и не хотел усидеть на месте. Вот и конец погони, пришел его звездный час, едва ли такое выдастся еще раз. Но прежде всего настал час возмездия. Он гикнул, как завидевший врага индеец, проворно крутанул трубу на девяносто градусов и прошил двух сверкающих налетчиков, пикирующих на него с высоты.

Теперь ясно, как они подорвали резервуары в Силвер Сити. Целая дюжина витонов, а может, две или даже полсотни совершили самоубийство: врезались в хранилища, сталкиваясь при ударе. При столкновении их природное равновесие нарушилось, и они все вместе превратились в чудовищный детонатор. Их род владел древним секретом, который лишь недавно стал известен их рабам-людям: секретом бурного распада в случае, когда сгусток энергии — радиоактивной или витонской — превысит критическую массу.

Резервуары с нитратом серебра приняли на себя самый яростный удар за всю историю человечества, удар такой сокрушительной силы, что по сравнению с ним даже атомная бомба казалась детской игрушкой, А огромный черный перст, указующий направление, в котором вознеслись души обитателей Силвер Сити, был не чем иным, как столбом обезумевших атомов, устремившихся ввысь в поисках новых связей.

Снова повернув излучатель, он обрушил адскую кару на подлетающую шестерку и с удовлетворением увидел, как витоны выплеснули свою энергию в видимые частоты и отправились к праотцам. Они могут сколько угодно плевать на лучи, падающие на них по сложной траектории Лиссажу — ведь природа сделала их неуязвимыми к солнечному излучению. Его они запросто переносят. Может быть, даже с удовольствием. Зато лучи, направленные по гиперболе, вонзаются им прямо в потроха!

На севере, у самого горизонта, собиралось огромное полчище витонов. Грэхем попытался достать их лучом, но, убедившись, что все его усилия безрезультатны, сделал вывод: они вне радиуса действия установки. На востоке снова загрохотали рукотворные вулканы. В воздухе стоял запах озона, жженой резины и мокрого цемента. Вокруг слышались выкрики, но из-за расстояния он не мог разобрать слов.

Он думал о воздушных силах Америки, прикованных к земле, — десять тысяч стремительных боевых машин не осмеливаются взлететь, пока существуют витоны, угрожающие подчинить себе мозг пилота и натравить брата на брата. Скоро все кончится, теперь уже совсем скоро. Небо запестреет крылатыми воителями, а внизу народ будет повторять сладчайшее для любой войны слово: «Наши!»

Пока Грэхем приканчивал только беспечных, ленивых или неосторожных, но теперь враг осознал грозящую ему опасность. Теперь он готовит массовую атаку, штурм, призванный раз и навсегда продемонстрировать всю мощь, на которую способны витоны, сплотившиеся воедино. Они бросят на него роты, батальоны, бригады — в таком количестве, что ему не отбиться. Хотят стереть его с лица Земли, которую считают своей вотчиной, а вместе с ним — и поляризатор. Да, конец близок, но к нёму вел длинный путь.

Оглядывая небо, он увидел эскадрон азиатских стратопланов, удаляющихся на восток в полной уверенности, что за ними сам Всевышний. Позади и ниже вспыхивали разрывы, сыпались искры. «Интересно, видели ли пилоты-фанатики, какая судьба постигла кое-кого из так называемых духов их предков?» — подумал Грэхем и пришел к выводу, что нет.

А ведь новость должна бы уже облететь весь мир, во всяком случае, Новый Свет. И до Европы подробности, наверное, уже дошли. Теперь, зная, что победу решает только время, а не сомнения, Европа должна выстоять. Может быть, какая-нибудь из других групп тоже добилась успеха Хотя какая разница — триумф Фарадеевской компании стал триумфом всего человечества.

Он прервал размышления, увидев, что далекая армада взмыла ввысь. Ее окружало гигантское фантастическое зарево, и было трудно поверить, что для обычного зрения, не прошедшего обработку, витоны совершенно невидимы. Надвигалось несметное полчище голубых светил, сверкающей стеной заслонившее весь северный небосклон, — наводящее несказанный ужас небесное воинство, родом не из рая и долго отвергаемое адом. Витоны приближались так стремительно, что глаз отказывался верить.

Грэхем еще только готовился принять бой, а небольшой участок голубизны в центре вражеского строя вдруг налился фиолетовым, перешел в оранжевый и начисто пропал. На какой-то миг он пришел в замешательство, потом вспомнил — Йонкерс!

— Старина Стив! — взревел он. — Все-таки добился своего. Задай-ка им жару, Стив!

Увеличив мощность, он прошил стремительно наступающую орду. Голубизна вспыхнула фиолетовым, оранжевым — и исчезла. Уцелевшее крыло отделилось от основной массы и обрушилось на Йонкерс. Некоторые шары, падая, меняли цвет.

Другое крыло мстительно устремилось прямо на Грэхема. Он знал, что сейчас произойдет, чувствовал по тому, как они все теснее сплачивают ряды, ускоряя полет. До самого последнего мгновения он давал им прикурить, поливая отборной руганью и смертоносными лучами. Как только витоны столкнулись, образовав убийственную смесь, он в четыре огромных прыжка добрался до ямы, обхватил шест и, увлекаемый силой тяжести, ринулся вниз.

С захватывающей дух скоростью скользя по шесту, он видел, как жуткая сверкающая голубизна мгновенно сгустилась и нависла над устьем шахты. Все небо превратилось в пылающий лазурный купол. И вдруг вспыхнуло нестерпимым блеском. В уже и без того поврежденные перепонки Грэхема ударил оглушительный треск — как будто космос разорвался на части. Шест заплясал, словно палочка в руках жонглера.

Грэхема, как перышко, стряхнуло с шеста; и он рухнул в содрогающуюся глубину. Шахта ходила ходуном от верха до самого дна, стены крошились, вниз обрушился смертельный ливень земли, камней, осколков бетона. Что-то большое, черное, пробив темноту, показалось в проеме и тяжело рухнуло прямо на беззащитное тело.

У Грэхема вырвался сдавленный стон. Сознание отлетало, как черная погребальная ладья, отплывающая в туманные моря.

Постель была удобной, такой удобной, что хотелось подольше протянуть этот сон. Блаженно повернув голову, Грэхем почувствовал, как ее пронзила острая боль, и открыл глаза.

И правда, он в постели. Грэхем пошевелил пальцами, ощупывая ее. Определенно, это постель. Он с изумлением оглядел белую простыню, изучил картину на противоположной стене Это был «Загнанный олень». Грэхем показал ему язык.

Рядом скрипнул стул. Сморщившись от боли, он повернул голову и обнаружил широкоплечую фигуру Воля.

— Добрый вечер, Рип ван Винкль, — с елейным радушием приветствовал его Воль. — Он указал на часы, потом на календарь. — Сейчас десять вечера, четверг. Целых три дня ты был глух, нем, туп и недвижим — словом, оставался самим собой.

— Да ну? — Грэхем фыркнул, но не так гневно, как обычно. Потом метнул взгляд в сторону картины. — Не ты ли водрузил здесь эту дрянь? Если ты, то не вижу здесь ничего смешного.

Воль обозрел картину, пытаясь понять, чем она не угодила приятелю. Наконец его осенило, и он загоготал.

С трудом сев, Грэхем оперся на локоть, не обращая внимания на дергающую боль в голове.

— Тащи сюда мои пожитки, безмозглый толстяк, — мне пора по делам.

— Ничего не выйдет. — Широкая ладонь Воля мягко уложила его обратно. — Нынче тот единственный случай, когда командую я, а ты повинуешься. — Он заявил это с неприкрытым злорадством, потом добавил: — Витоны сровняли с землей площадь диаметром пару миль, прикончили многих наблюдателей. Нам понадобилось двенадцать часов, чтобы обнаружить твою нору и откопать кусок фарша, в который ты превратился. Так что полеживай себе смирно, а дядюшка Арт расскажет тебе сказочку на сон грядущий.

Он достал Газету, развернул ее и с торжеством в голосе прочитал краткий обзор событий дня:

— Мэр Салливан утверждает: теперь город надежно защищен. «Электра» довела выпуск новых излучателей до тысячи штук в день. Еще две эскадрильи азиатских стратопланов приземлились в Бэттери Парк и сдались — Взглянув на приятеля, он добавил: — Это только местная хроника. Столько всего случилось, пока ты тут храпел, как жирный боров.

Грэхем сердито хмыкнул.

— А как дела у Кенига?

— Двое операторов погибли, когда Йонкерс принял на себя удар. Много наблюдателей, находившихся поблизости, тоже отправились на тот свет. А в остальном — все в порядке. — Воль снова уткнулся в газету. — Вот еще, послушай, — предложил он. — В Небраске выровнена линия фронта. Наши бронетанковые войска теснят слабеющего противника. В рядах азиатов вспыхивают восстания, по мере того, как наши передатчики продвигаются в линии фронта и поражают витонов прямо у них над головами. Азиатские пацифисты захватили короля Чунга и приступили к производству антивитоновских излучателей. Европейские вооруженные силы полным ходом двигаются на восток. Вашингтон ожидает, что, азиаты предложат перемирие и содействие в уничтожении витонов. — Он сложил газету и сунул ее Грэхему под подушку. — Можно сказать, война идет к концу — и все благодаря тебе!

— Черта с два! — кисло произнес Грэхем и снова приподнялся. — Отдавай мою одежонку. Я ведь не такой жулик, как ты, — одеял не таскаю.

Воль встал и с притворным ужасом воззрился на друга.

— Клянусь Богом, Билл, вид у тебя просто жуткий. Краше в гроб кладут. По-моему, тебе необходим врач. — Он направился к двери.

— Не валяй дурака! — крикнул Грэхем. Он быстро сел, тут же схватился за голову и не отпускал рук до тех пор, пока не удостоверился, что она не разломится на части. — Тащи сюда мои штаны, a to встану и отделаю тебя как следует. Я сейчас же смываюсь из этой богадельни.

— Ты сам не знаешь, что тебе нужно, — с упреком бросил ему Воль от двери. — Ведь ты в новой подземной больнице, бывшей Самаритэн.

— Что-что?

— Самаритэн, — повторил Воль, покосившись на оленя.

Грэхем охнул, поспешно улегся и глухо застонал.

— Что-то мне худо, Арт. Наверное, я умираю. Позови врача.

— Будет сделано! — воскликнул Воль и принял позу, выпятив зад и натянув воображаемый лук. — Нет, ты только взгляни: вылитый Купидон! — потом вышел.

Вскоре вошла она, присела рядом с постелью и самым что ни на есть профессиональным тоном спросила:

— Ну, как себя чувствуем?

— Как всегда, когда я рядом с вами. — Он взял ее ладонь.

Девушка резко отдернула руку.

— Здесь не место для подобных выходок.

— В других местах вы тоже не давали мне особо развернуться, — пожаловался он.

Не отвечая, она устремила невидящий взгляд на оленя.

— Вот гадость-то, — сказал он.

— Не поняла.

— Я про эту мазню, — он кивнул в сторону картины. — Полагаю, кто-то решил меня съесть. Уж не вы ли?

— Я? — она искренне удивилась. — Что за глупость. Если вам не нравится, я велю снять.

— Сделайте одолжение. Уж слишком он похож на меня. Как, впрочем, и на всех остальных.

— Вы так считаете? Но почему?

— Потому что загнанный. Мы все с незапамятных времен были загнаны. Сначала — сами того не ведая, потом — зная всю правду до конца. Приятно сознавать, что все позади. Может быть, теперь наконец мы сможем повеселиться. Вы помогали мне раньше, сможете помочь и сейчас.

— Что-то я не помню, чтобы особенно вам помогала, — чопорно ответила она.

— Именно вы дали нам ценные сведения о Биче, о кабинетах физиотерапии, о Фармилоу. Если бы не вы, мы до сих пор гонялись бы за призраками. — Он сел и посмотрел ей в глаза. — Но больше я за призраками не гоняюсь.

Ничего не ответив, она отвернулась и задумчиво уставилась в потолок. Грэхем пожирал глазами мягкий изгиб ее щеки, разлет бровей и знал, что она ощущает его взгляд.

— Там, в вышине, — звезды, — продолжал он. — И знаете, Гармония, на них могут обитать люди, живые люди, как мы с вами. Дружественные народы, которые, возможно, побывали на земле еще до витонского ига. Ганс Лютер считал, что их предупредили держаться от Земли подальше, и она оказалась запретной планетой. — Он снова посмотрел на девушку. — Все лучшее оказалось под запретом для тех, кто хотел бы посетить Землю, и для нас, которые стали ее узниками. Не разрешалось ничего, кроме того, что наши господа считали выгодным для себя.

— Но теперь все по-другому, — пробормотала она.

— Да, по-другому. Теперь мы можем испытывать эмоции для себя, а не для других. Наконец-то наши чувства принадлежат нам самим. Вдвоем хорошо, а третий — лишний, особенно, если этот третий — витон. До вас дошло, что только теперь мы по-настоящему наедине?

— Мы?

Она повернулась к нему, брови вопросительно изогнулись.

— Возможно, здесь и вправду не место, — сказал Грэхем, — зато случай уж больно подходящий! — Он привлек девушку к себе и припал к ее губам.

Она сопротивлялась, но не слишком настойчиво. Потом и вовсе перестала. Рука ее обрилась вокруг его шеи.

Ближайший родственник

(пер. Татьяны Науменко и Михаила Науменко)

Глава 1

Он знал, что снова зря высунул нос, но отступать было уже слишком поздно. С ним так бывало с раннего детства — он принимал вызов и тут же сожалел об этом. Говорят, на ошибках учатся; будь так, человечество уже давно избавилось бы от глупости. В свое время он получил немало жизненных уроков, но большая их часть забылась через неделю. Итак, в очередной раз он попал в переплет; теперь, конечно, придется выкручиваться самому.

Он постучал в дверь еще раз, чуть сильнее, но не слишком назойливо. За стеной скрипнуло кресло и хриплый голос с оттенком явного нетерпения ответил;

— Войдите!

Зайдя в комнату, он встал у стола по стойке смирно; подбородок вздернут, руки по швам, ступни развернуты под углом сорок пять градусов.

«Как робот, — подумал он, — как чертов робот».

Адмирал Флота Маркхэм оглядел его из-под кустистых бровей. Холодный взор медленно скользнул с ног до головы и обратно.

— Ты кто такой?

— Офицер-разведчик Джон Лиминг, сэр.

— Ах да, — взгляд Маркхэма на мгновение застыл, и вдруг он прорычал; — Застегни ширинку!

Лиминг смущенно потупился:

— Не могу, сэр. Молния сломалась.

— Так почему же ты не зашел к портному? Для этого на базе и существует мастерская, верно? Неужели твоему командиру нравится, когда его люди вваливаются ко мне в таком виде? Ты что себе, черт побери, позволяешь?

— У меня на это не было времени, сэр. Молния сломалась всего несколько минут назад, — объяснил Лиминг.

— Это правда? — адмирал флота Маркхэм откинулся в кресле и нахмурился. — Идет война, галактическая война. Для того чтобы успешно вести ее и победить, мы должны целиком и полностью полагаться на наш космический флот. И чертовски скверно, когда флот идет в бой с расстегнутыми штанами.

Поскольку адмирал явно ждал ответа, Лиминг не замедлил его дать.

— При всем уважении к вам, сэр, я не считаю, что это так уж важно. В бою человеку все равно, что у него со штанами. Главное — остаться в живых.

— Согласен, — кивнул Маркхэм. — Однако меня беспокоит другое — ведь уставу могут не соответствовать и иные, более важные вещи. Если наши добровольцы не избавятся от гражданских привычек в мелочах, они определенно проиграют в главном. Подобные ошибки могут стоить жизни.

— Да, сэр, — ответил Лиминг, недоумевая, к чему тот клонит.

— Возьмем, к примеру, новый неиспытанный корабль, — продолжал Маркхэм. — Если он ведет себя так, как это предусмотрено конструкторами, то все как нельзя лучше. А если нет… — Он не закончил фразу и, помолчав, добавил: — Мы объявили набор добровольцев в дальние разведывательные патрули. Ты вызвался первым. Я хочу знать — почему.

— Если нужно выполнить работу, то ведь кто-то же должен за нее взяться, — уклончиво ответил Лиминг.

— Это я и так прекрасно понимаю. Но я хочу знать конкретно: почему ты пошел добровольцем. — Он сделал паузу, а потом настойчиво потребовал: — Давай, говори! Я не стану наказывать парня, идущего на такой риск, если он скажет мне правду — какой бы она и была.

Почувствовав одобрение адмирала, Лиминг начал:

— Я люблю действовать. Люблю работать в одиночку. Терпеть не могу всю эту муштру на базе. От нее меня просто тошнит. Смирно, вольно, грудь колесом, живот убрать, ботинки надраить, постричься, не смотри на меня как придурок, отставить разговорчики… Я квалифицированный пилот-разведчик, а не манекен для словесных упражнений горлодеров в форме. И хочу заниматься делом, которое мне по душе, вот и все.

Маркхэм не выказал гнева. Напротив, он понимающе кивнул.

— Большинство из нас считает так же. Земляне — непоседливый народ. Ты думаешь, мне интересно торчать здесь, за столом, когда разворачивается главное сражение? — Не ожидая ответа, он добавил: — Я не хочу убивать время на тех, кто пошел в добровольцы из-за несчастной любви или для того, чтобы потом хвастать напропалую. Мне нужен опытный пилот, одиночка и непоседа.

— Да, сэр.

— Кажется, ты подходишь. Пилотское удостоверение у тебя первоклассное. Но дисциплинарная карточка — хуже некуда, — адмирал с каменным лицом уставился на Лиминга. — Два случая невыполнения приказа, четыре случая дерзкого поведения и неповиновения. Один раз ты встал в строй в фуражке, надетой задом наперед. Какого черта тебе это понадобилось?

— Накатило настроение, когда хочется всех послать, сэр, — объяснил Лиминг.

— Да? В таком случае ты — ходячая обуза. Без тебя на базе все вздохнут спокойно.

— Да, сэр.

— Как тебе известно, мы, вместе с несколькими союзниками, сражаемся с крупным космическим сообществом, которое возглавляют латиане. Размеры сил врага нас не беспокоят. Там, где мы уступаем в количестве, мы превосходим в умении и эффективности. Наш боевой потенциал огромен и быстро растет. В конце концов мы с этих латиан шкуру сдерем заживо.

Поскольку Лимингу надоело поддакивать, он воздержался от комментариев.

— У нас есть одно серьезное затруднение, — сообщил Маркхэд — Отсутствие точной информации о вражеских тылах — я имею в виду глубокие космические тылы. Мы знаем, на какую ширину раскинулось сообщество, но не представляем, как глубоко оно уходит в звездное пространство. С другой стороны, враг тоже не имеет о нас подобной информации; но это уже его проблема.

Лиминг опять промолчал.

— Продолжительность полета обычного боевого корабля не позволяет разведчику копнуть поглубже тылы Сообщества. Мы справимся с этим затруднением, когда захватим пару-тройку их баз на планетах, близких к фронту — вместе с ремонтным и заправочным оборудованием. Однако мы не можем ждать так долго. Нашей Разведывательной Службе требуются точные данные — и как можно быстрее. Ясно?

— Да, сэр.

— Отлично! Итак, мы создали новый сверхскоростной корабль-разведчик. Я не имею права объяснять тебе все принципы его устройства, кроме одного: в нем нет цезиевых ионных двигателей. Его силовая установка строго, засекречена. Поэтому он не должен попасть в руки врага! В крайних обстоятельствах пилот обязан уничтожить корабль, даже если это означало бы его собственную смерть.

— Полностью уничтожить корабль, пусть даже небольшой, гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, сэр.

— Только не этот, — возразил Маркхэм. — В его силовом отсеке расположен мощный заряд взрывчатки. Пилоту нужно лишь нажать кнопку, чтобы двигатель разнесло на мелкие кусочки.

— Понятно.

— Заряд — единственная взрывчатка на борту. У корабля нет ни пушек, ни управляемых ракет, ни другого оборудования. Это — предельно облегченная машина, в которой ради скоростных качеств пожертвовано всем лишним; его единственное спасение — шустро смыться подобру-поздорову. А на это, уверяю тебя, корабль вполне способен. Вруби все двадцать двигателей — и никто в нашей галактике не сможет тебя догнать.

— По мне — неплохо звучит, сэр, — одобрительно заметил Лиминг, облизывая губы.

— Это отличный корабль. Он просто обязан быть отличным. Единственное, что нам неизвестно — достаточно ли он хорош, чтобы вынести все передряги долгого, очень долгого полета. Самая ненадежная часть любого космического корабля — дюзы. Рано или поздно они выгорают. Меня тревожит именно это. На новом корабле дюзы защищены специальной внутренней обшивкой; теоретически, они должны выдержать многие месяцы работы. Но на практике может и не получиться. Понимаешь, к чему я клоню?

— Ни ремонта, ни запчастей на вражеской территории и никакого способа вернуться обратно, — кивнул головой Лиминг.

— Верно. Причем корабль должен быть уничтожен. И с этого момента пилот, если ему удалось выжить, окажется один, совсем один в просторах вселенной. Шансов вновь увидеть человечество у него практически никаких.

— Бывают ситуации и похуже. Я бы предпочел остаться живым неизвестно где, чем трупом здесь. Пока живешь — надеешься.

— Ты все еще хочешь рискнуть?

— Конечно, сэр.

— Тогда пеняй, несчастный, на себя, — с мрачным юмором произнес Маркхэм. — Ступай по коридору, седьмая дверь направо. Доложить полковнику Фармеру. И скажи, что тебя прислал я.

— Есть, сэр.

— Но сначала попробуй застегнуть свою чертову ширинку. Сейчас же, при мне!

Лиминг покорно повторил попытку. Молния застегнулась, как по маслу. Он изумленно уставился на адмирала с выражением оскорбленной невинности.

— То-то, — многозначительно промолвил Маркхэм. — Я сам начинал с рядовых и еще не забыл такие проделки. Меня не проведешь!

Полковник Фармер из Военной разведки оказался тучным и краснолицым. Несмотря на туповатый вид, он был весьма проницателен. Когда Лиминг вошел в кабинет полковника, тот изучал огромную карту звездного неба, висевшую на стене. Фармер резко обернулся, будто ожидал удара в спину.

— Тебя что, не учили стучаться перед тем, как войти?

— Учили, сэр.

— Почему же ты не постучал?

— Забыл, сэр. Я размышлял о разговоре, который только что был у нас с адмиралом Маркхэмом.

— Это он послал тебя ко мне?

— Да, сэр.

— А, так ты — тот самый пилот дальней разведки? Не думаю, что коммодор Крутт расстроится, когда ты уйдешь от него. Ты ведь у коммодора как бельмо на глазу, верно?

— Нет, сэр, — возразил Лиминг, — просто у него в заднице стреляет, когда он пытается сесть на меня верхом.

— В армии к подобным вещам приходится привыкать.

— Извините, сэр, но я не согласен. В армию идут, чтобы воевать с врагом, а не по каким-то другим соображениям. Я не малолетний преступник и не нуждаюсь в том, чтобы коммодор или кто-то там еще меня перевоспитывали.

— Здесь вы с ним расходитесь. Он поборник дисциплины. — Фармер усмехнулся собственным мыслям и добавил: — Крутт по фамилии, да и нравом крут. — Некоторое время он разглядывал собеседника, потом продолжил более серьезно: — Ты выбрал себе нелегкую работу, парень.

— Это меня не беспокоит, — заверил его Лиминг. — Рождение, женитьба и смерть тоже нелегкий труд.

— Ты рискуешь никогда не вернуться.

— Ну и что… Все мы когда-нибудь отправимся в путь, из которого нет возврата.

— Не стоит говорить об этом с таким мрачным удовольствием, — заметил Фармер. — Ты женат?

— Нет, сэр. Каждый раз, когда у меня к этому идет дело, я залезаю в кровать и отлеживаюсь, пока не пройдет охота.

— Боже! — простонал Фармер, возведя глаза к потолку.

— А вы чего ожидали? — несколько агрессивно осведомился Лиминг. — Пилот-разведчик работает в одиночку. Он — словно жук в консервной банке; ему волей-неволей приходится приучать себя обходиться без многого, особенно без общения. Удивительно, на какие лишения способен человек, если как следует постарается.

— Ну-ну, — успокоил его Фармер. Он указал на звездную карту. — Вот эти светлые точки обозначают вражескую передовую. Звездная туманность за ними — неисследованное пространство. Сообщество может оказаться значительно слабее, чем мы предполагаем, так как его фронт — тоньше тонкого. Или, напротив, оно может быть гораздо более мощным, так как его влияние распространяется далеко в глубины галактики. Единственный способ выяснить, с чем нам придется столкнуться, — провести глубокий рейд по тылам врага.

Лиминг промолчал.

— Мы намерены направить специальный корабль-разведчик вот в этот район, где занятые противником миры далеко отстоят друг от друга. Здесь оборона Сообщества несколько рассредоточена, а средства обнаружения относительно редки, — Фармер ткнул пальцем в темное пятно на карте. — Учитывая скорость нашей новой машины, можно надеяться, что у неприятеля навряд ли хватит времени, чтобы тебя опознать. У нас есть все основания полагать, что ты сможешь проскользнуть в тыл без всяких затруднений.

— Надеюсь, — кивнул Лиминг, сообразив, что от него ожидают ответа.

— Единственное опасное место находится вот здесь, — передвинув палец на дюйм, Фармер указал на яркую звезду. — В этой системе, принадлежащей латианам, находятся как минимум четыре большие базы их космического флота. Если тут будут болтаться их патрули, они могут перехватить тебя — скорее случайно, чем преднамеренно. Поэтому мы вышлем сильный эскорт, который прикроет тебя в начале пути.

— Это неплохо.

— Если эскорт вступит в бой, ты не должен ввязываться. В любом случае это бесполезно, так как на твоем корабле нет боевого вооружения. Ты воспользуешься тем, что противника отвлекут, смоешься из зоны обстрела и проскочишь через передовые позиции Сообщества. Ясно?

— Да, сэр.

— Дальше тебе придется проявить личную инициативу. Запомни — нам все равно, как далеко тянутся миры с разумной жизнью; можно лететь до потери пульса и не добраться до конца. Нам только нужно знать — как далеко за передовой находятся миры, поддерживающие регулярную связь с Сообществом. Если встретишь обитаемую планету, которая снюхалась с Сообществом, немедленно сообщи на базу все, что сможешь разузнать.

— Есть, сэр!

— Как только ты убедишься, что достиг конца контролируемого неприятелем пространства, немедленно возвращайся. Если возможно, сохрани корабль. Если нет, его придется превратить в груду металлолома. Ты ни в коем случае не должен бросать его в открытом космосе, топить в океане и так далее. Корабль должен быть уничтожен. Маркхэм тебе об этом уже говорил?

— Да, сэр.

— Отлично. Тебе дается сорок восемь часов, чтобы уладить личные дела. Потом ты должен прибыть в десятый космопорт. — Фармер протянул руку. — Желаю удачи.

— Полагаете, она мне пригодится? — усмехнулся Лиминг. — У вас ведь на лице написано, что вы сильно сомневаетесь, в том, что снова увидите меня. Но я вернусь. Хотите пари?

— Нет, — ответил Фармер, — я никогда не спорю, мне жутко не везет. Но если ты вернешься, я своими руками уложу тебя в постельку.

— Ловлю на слове, — предупредил Лиминг.

Он вернулся в свою крохотную комнатку и обнаружил, что ее уже занял какой-то парень. Этот тип смущенно уставился на него.

— Ты Лиминг?

— Точно.

— Я Дэвис, Джек Дэвис.

— Приятно познакомиться, — кивнул Лиминг и, достав чемоданы, принялся их собирать, небрежно швыряя внутрь рубашки, воротнички и носовые платки.

Сидя на кровати, Дэвис сообщил:

— Мне сказали, что я могу занять твою комнату, потому что ты сегодня уезжаешь.

— Все правильно.

— Далеко собрался?

— Точно не знаю. Возможно, слишком далеко.

— Ты рад, что уезжаешь?

— Еще бы! — Лиминг изобразил восторг.

— Не могу сказать, что осуждаю тебя, — произнес Дэвис и мрачно задумался. Потом сказал: — Я прибыл сюда пару часов назад и доложился дежурному офицеру Базы. Таких деспотов поискать, — и он выдал сжатое, неприукрашенное описание коммодора Крутта. — А как его зовут?

— Чепуховер, — с готовностью сообщил Лиминг.

— Да? Какая необычная фамилия..

— Ничего подобного, — закрывая чемодан, Лиминг надавил на крышку коленом, защелкнул один замок и взялся за второй. — Это имя старо как мир. Ты наверняка уже слышал о Чепуховерах, ведь правда?

— Да, действительно.

— Ну, в такой дыре их предостаточно.

— Пожалуй, ты прав. Чепуховер только разок глянул на меня и тут же заорал: «Постричься!» — Дэвид уныло погладил ежик на макушке. — Ну, пошел я, постригся. Что же это за Космический Флот? Только появишься, так сразу и норовят оболванить! Как ты думаешь, что было дальше?

— Тебе выдали щетку и расческу.

— Вот именно, — он опять потер макушку. — Только зачем?

— По той же причине, почему они делают все остальное, — объяснил Лиминг, — МПМ.

— МПМ? Что это такое?

— Это девиз ребят из резерва. Тебе придется повторять его по двадцать раз на дню. Мысли Пачкают Мозги.

— Понятно, — сказал Дэвис, приняв озабоченный вид.

— Единственный способ избежать всего этого — поссориться с Круттом. Тогда он избавится от тебя — после того, как вконец достанет.

— Крутт? А это кто?

— Чепуховер, — быстро поправился Лиминг. — Ребята за глаза зовут его Крутт. Если не хочешь Неприятностей, никогда не называй его Крутом в лицо. Он любит, чтобы к нему обращались «мистер Чепуховер».

— Спасибо, что подсказал, — с благодарностью отозвался ничего не подозревающий Дэвис.

— Не за что. Приподними-ка задницу с койки — мне нужно достать пижаму.

— Извини, — Дэвис привстал, потом уселся снова.

Запихав пижаму в чемодан, Лиминг закрыл его и тщательно осмотрелся.

— Вот, пожалуй, и все. Война затянулась в связи с полным отсутствием исправных застежек на штанах. Эту информацию я получил из самых верхов. И меня отправляют ускорить победу. Так что теперь всем вам остается посиживать спокойно да считать дни. — Он направился к двери, держа в каждой руке по чемодану.

Опять поднявшись с кровати, Дэвис неловко пробормотал:

— Удачной посадки.

— Спасибо.

Первым, кого встретил Лиминг в коридоре, был коммодор Крутт. Слишком навьюченный, чтобы отдать честь, он по-уставному сделал равнение налево, на что Крутт ответил коротким кивком. Коммодор прошел мимо и вошел в комнату. Из-за двери раздался его громкий хриплый голос:

— А, Дэвис! Значит, с жильем уже устроился. Сегодня ты мне не понадобишься, так что можешь вылизывать этот свинарник, чтобы подготовиться к моему вечернему обходу.

— Так точно, мистер Чепуховер!

— Что?!!

Лиминг покрепче ухватил чемоданы и дал деру.

Корабль был просто загляденье — такого же диаметра, как обычная разведывательная ракета, но раза в два длиннее. Эти пропорции придавали ему вид не одноместного поискового судна, а скорее миниатюрного крейсера. Стоя вертикально, он, казалось, доставал носом почти до самых облаков.

Внимательно разглядывая корабль, Лиминг поинтересовался:

— А есть еще такие же?

— Три, — ответил Монтичелли, главный инженер космопорта. — Все они упрятаны в других местах под усиленной охраной. Строгий приказ сверху гласит, что корабли этого типа можно использовать лишь по очереди. Пока твой не возвратится, второй посылать нельзя.

— Значит, я иду первым в списке, да? А если я не вернусь? Что, если машину придется уничтожить, а вы не сможете ничего узнать?

Инженер пожал плечами.

— Это забота не моя, а Военного Совета. Я только подчиняюсь директивам сверху, что тоже не сахар.

— Хм! Может быть, они установили какой-то срок, в который я должен уложиться? А если я не вернусь вовремя, меня будут считать пропавшим без вести.

— Они об этом ничего не сказали?

— Нет.

— Тогда и тебе нечего волноваться. Жизнь и так слишком коротка. А во время войны для многих становится еще короче. — Монтичелли хмуро посмотрел на небо. — Каждый раз, когда корабль взлетает, я никогда не знаю, увижу ли его снова.

— Правильно, настроение перед стартом нужно поднимать, — сказал Лиминг. — Да вы просто весельчак!

— Извини, парень, я совсем забыл, что на этот раз летишь ты, — усмехнулся инженер и кивнул в сторону расположенного неподалеку здания: — Там у нас стоит дубликат носовой кабины, специально для тренировок. С неделю тебе придется изучать новые приборы и правила пользования субпространственной связью. Можешь начинать, когда захочешь.

— Главное, что меня волнует, — это автопилот, — заявил Лиминг. — Он должен быть абсолютно надежным. Нельзя неделями лететь без сна, а если корабль несется без руля и без ветрил, тут уже не вздремнешь. По-настоящему хороший автопилот — все равно, что добрая фея.

— Послушай, сынок, если бы автопилот мог не только держать курс, но еще и думать, и сам передавать сведения, мы послали бы корабль без тебя. Но ты не волнуйся, — Монтичелли снисходительно похлопал собеседника по плечу, — тут установлена лучшая модель. Он позаботится о корабле — даже если ты устроишь себе медовый месяц и космос совсем вылетит у тебя из головы!

— Я вижу тут единственное сходство, — бросил Лиминг. — В обоих случаях мне пришлось бы поднапрячься.

Он пошел к зданию и следующую неделю почти не вылезал из тренировочной кабины.

Взлет состоялся через час после заката. Черный бархат ясного неба был усеян звездами. Трудно было представить, что где-то далеко, на невероятном расстоянии отсюда, плывут в космической тьме неисчислимые обитаемые миры, между которыми осторожно пробираются корабли Сообщества — в то время, как флоты Земли, Сириуса, Ригеля и других союзников несут патрульную службу по всему необъятному фронту.

Длинные цепочки дуговых фонарей слегка подрагивали под легким ветерком, пролетающим над огромным полем космопорта. За барьерами, ограждавшими стартовую площадку, стояла группа людей: отсюда, с высоты, Лиминг не мог их как следует разглядеть. Наверное, они собрались понаблюдать за взлетом. Он скорчил гримасу и представил, как корабль падает и вся эта свора, будто наскипидаренная, мчится к убежищу. Ему не пришло в голову, что в случае аварии он навряд ли сумел бы насладиться этим зрелищем.

Из маленького динамика, расположенного на стене кабины, раздался голос:

— Пилоту приготовиться.

Он нажал на кнопку. Что-то щелкнуло, корабль взревел и содрогнулся. Огромное круглое облако пыли и пара прокатилось по бетону и скрыло из вида барьеры. Надсадный рев и вибрация продолжались: Лиминг сидел спокойно, внимательно наблюдая за приборной панелью. Стрелки двадцати указателей поползли вправо, дернулись и замерли. Все двадцать кормовых дюз были готовы к работе.

— Пилот, все в порядке?

— Да.

— Можете стартовать. — Пауза. — Ни пуха ни пера!

— К черту!

Перед тем, как мягко подать на себя рукоятку тяги, он еще с полминуты продувал дюзы. Дрожь усилилась, рев постепенно перешел в вой, иллюминаторы кабины затуманились, и небо потускнело.

Целую секунду, показавшуюся ему вечностью, корабль покачивался, стоя на хвосте Затем медленно пополз вверх: фут, ярд, десять ярдов. Вой перешел в визг. Внезапно скорость подъема резко возросла, словно корабль получил хороший пинок в зад. Он рванулся ввысь. Сто футов, тысяча, десять тысяч. Корабль пронзил облака и устремился в ночное небо. Иллюминаторы очистились Вокруг сияли мириады звезд, огромным шаром висела луна.

Динамик слабо проскрипел:

— Отличная работа, пилот.

— Я всегда работаю отлично, — отозвался Лиминг. — До встречи в сумасшедшем доме.

Ответа не последовало. Внизу понимали, что он ощущает чувство безграничной свободы и безнаказанности, так называемый «взлетный хмель». Ему было подвержено большинство пилотов — когда родная планета оставалась за кормой корабля, а впереди виднелись только звезды. Симптомы заключались в язвительных замечаниях и ругани, которые дождем сыпались с небес на землю.

— Пойди постригись! — орал в микрофон Лиминг. Он так и покатывался от смеха в своем кресле, пока корабль набирал скорость. — И вылижи этот свинарник! Тебя учили, как отдавать честь? Мысли Пачкают Мозги!

На Земле по-прежнему молчали.

— Но внизу, в космопорте, в башне управления полетами, дежурный офицер повернулся к Монтичелли и сказал:

— Знаешь, мне кажется, что Эйнштейн не довел дело до конца.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть гипотеза — по мере приближения к скорости света умственные способности у человека стремятся к нулю.

— Возможно, в этом что-то есть, — признал Монтичелли.

— Свинина с бобами, свинина с бобами, господи, опять свинина с бобами, — быстро затихая, верещал динамик в башне управления. — Снимай штаны, потому что я хочу проверить твое зрение. Теперь вдохни. Крутт, от которого все мрут, а…

Дежурный офицер отключил связь.

Глава 2

Эскорт присоединился к нему в Сирианском секторе; встреча произошла неожиданно — в то время, когда он спал Крепким сном. Сигнал вызова включил сирену, пронзительный вой которой заставил его вылететь из койки. Несколько секунд он недоуменно озирался вокруг пол вибрировал под его ногами, в голове отдавалось мерное тиканье автопилота.

— Зерн кайд уит? — проскрипел динамик. — Зерн кайд уит?

Это был кодированный запрос о принадлежности его судна.

Усевшись в пилотское кресло, Лиминг повернул ручку передатчика, который выбросил в пространство короткую серию цифр. Затем он протер глаза и поглядел на экран переднего обзора. Невооруженным глазом он мог видеть только мириады звезд, мерцавших в темноте.

Лиминг включил инфракрасные датчики: теперь по экрану параллельно его курсу полз ряд светящихся точек. Вторая группа кораблей, выстроившихся клином, маячила далеко впереди. Конечно, он увидел не сами суда, а тепловое излучение, которое испускали их раскаленные добела дюзы и шлейфы выхлопных газов.

— Кифа! — раздалось из динамика: это означало «все в порядке».

Лиминг заполз обратно в койку, натянул на лицо одеяло и положился на автопилот. Минут через десять он начал дремать: ему уже, пригрезилось, будто он спит в открытом космосе, где уже никто не сможет его достать. Вдруг, отставив код, динамик рявкнул на нормальном языке:

— Сбавь ход, пока мы тебя не потеряли!

Он подпрыгнул, как ужаленный, сел и тупо уставился на передатчик. Кто-то только что говорил с ним — голосом, которым отдают команды на плацу. Или ему послышалось? Лиминг подождал немного, но ничего не произошло, и он опять прилег. Динамик тут же нетерпеливо заорал:

— Ты что, оглох? Убавь скорость, пока мы тебя не потеряли!

Раздраженный Лиминг вылез из-под одеяла, сел за пульт управления и неторопливо приступил к работе. Передний тормозной двигатель выпустил две струи пара, тут же пролетевших вдоль бортов корабля. Кормовые дюзы уменьшили тягу. Он наблюдал за приборами, пока не решил, что стрелки ушли влево достаточно далеко для того, чтобы всех осчастливить. Тогда он вернулся в постель и снова закутался в одеяло. Ему казалось, что он раскачивается в небесном гамаке и наслаждается волшебным покоем, но из передатчика снова донесся рев:

— Еще! Еще убавь!

Он сбросил одеяло, доплелся до пульта и убавил-таки скорость еще раз. Затем, наклонившись к передатчику, произнес страстную речь Местами она состояла из междометий, а также включала обширный экскурс в основные функции человеческого организма. Нисколько он знал, среди его изумленных слушателей должны были находиться два контр-адмирала и с дюжину коммодоров. Бели так, то он неплохо их просветил.

В ответ Лиминг не услышал ни резких окриков, ни возмущенных начальственных голосов; За подобные упражнения в ораторском искусстве на большом боевом корабле ему влепили бы сорок нарядов и отправили под трибунал. Но в космическом флоте существовало негласное мнение, что разведчики, месяцами лишенные общества себе подобных, на девяносто процентов становятся готовыми клиентами для психиатра. При исполнении служебных обязанностей они могли говорить все, что им заблагорассудится. Как правило, они так и поступали. Великолепно, когда тебя официально считают рехнувшимся.

На протяжении трех недель конвой сопровождал Лиминга в таком мрачном молчании, которым обычно окружают в семье слабоумного родственника. Все это время он бесился от нетерпения, потому что их максимальная скорость была куда меньше, чем у его корабля, и необходимость приноравливаться к ним вызывала у Лиминга ощущение автогонщика, следующего за похоронной процессией.

Главным виновником неторопливости их шествия являлся сирианский линкор «Уоссун», здоровенный неуклюжий дредноут, который плелся, как разжиревший гиппопотам; все прочие, более скоростные крейсера и истребители были вынуждены плестись вместе с ним. Лиминг не знал названия этого корабля, но понимал, что перед ним линкор, поскольку на инфракрасном экране тот походил на светящуюся горошину в окружении огненных булавочных головок. Каждый раз, когда Лиминг видел эту горошину, он отпускал 6 ее адрес грязное ругательство. Однажды, в очередной раз выпуская пары, он услышал, как динамик снова включился и впервые за много дней произнес:

— Понк!

Понк? Какой, к черту, понк? Насколько он помнил, это слово обозначало что-то очень важное. Он спешно пролистал книгу кодов и нашел: «Враг в поле зрения».

На его экранах неприятеля не было видно. Наверно, вражеские корабли находились вне зоны обнаружения локатора и были замечены летящим далеко впереди авангардом, который состоял из четырех эсминцев.

— Волна Ф, — раздался приказ из динамика.

Значит, готовясь к сражению, они поменяли частоту сигналов. Лиминг повернул ручку настройки многоволнового приемника с деления Т на деление Ф. Из динамика быстро понеслись лаконичные донесения кораблей конвоя.

— Резервная группа, влево двадцать, отклонение двенадцать.

— Есть!

— Конец связи.

— Есть!

На экранах пять светящихся точек быстро отделились от основной группы и ринулись вперед. Четыре из них были обычными крохотными точками, а пятая посредине — размером с половину горошины. Крейсер и четыре истребителя покидали поле боя с благородной целью отрезать неприятеля от его ближайшей базы.

В космическом пространстве, где скорости были колоссальны, а расстояния — невообразимы, эта тактика никогда не срабатывала, что, однако, не мешало обеим сторонам применять ее при каждом удобном случае. В зависимости от состояния вашего желчного пузыря, это можно было рассматривать или как неиссякаемый оптимизм, или как неизлечимую глупость.

Маленький отряд с максимальной скоростью мчался в засаду, надеясь затеряться в обманчивом звездном лабиринте, пока приближающийся неприятель не разгадает их нехитрый маневр. В это время «Уоссун» со своим сопровождением продолжал двигаться прежним курсом. Впереди, почти у предела радиуса действия локаторов эскорта, четыре эсминца развивали наступление, даже не пытаясь рассредоточиться или изменить курс.

— Две группы по десять сходятся под углом сорок пять градусов вправо, уклон спуска пятнадцать, — доложили истребители, идущие в авангарде.

— Тип? — затребовал «Уоссун».

— Пока неясно.

Шесть часов молчания. Затем;

— Две группы идут тем же курсом, похоже, что в каждой по два тяжелых крейсера и восемь мониторов.

Это было чисто умозрительное предположение, основанное на теории, согласно которой — чем ярче объект светится на инфракрасном экране, тем больше корабль. Лиминг смотрел на свои экраны, прекрасно сознавая, что вражеские суда действительно могли быть боевыми кораблями, как предполагали наблюдатели, но они могли с той же вероятностью оказаться и эскортируемыми транспортами. С начала космических войн тихоходные грузовики часто принимали за мониторы.

Медленно, невыносимо медленно двадцать еле заметных точек вползли на его экраны. Теперь локаторы противника могли обнаружить и его корабль, и остальные, боевые суда конвоя. Четверку передовых эсминцев латиане заметили много часов назад; по-видимому, столь небольшие силы не вызвали тревоги либо были приняты за своих Интересно наблюдать за реакцией этих растяп, когда они врежутся в мощную эскадру союзников.

Однако Лиминг не получил возможности полюбоваться этим зрелищем. Динамик пронзительно заверещал: «Опасность сверху!», и его глаза автоматически метнулись к экранам верхнего обзора. Они были усеяны массой быстро увеличивающихся точек. Лиминг прикинул, что на эскорт пикируют шесть или восемь десятков кораблей, но пересчитывать их он не стал. С первого взгляда было ясно, что вражеские орудия нацелены прямо ему в переносицу.

Лиминг вцепился в рычаги управления. В следующий миг его стройный и тонкий, как спица, корабль задрал нос к зениту и на полной мощности рванул вверх. Перегрузка вдавила Лиминга в кресло, и его кишки попытались обвиться вокруг позвоночника. Он представил, какой эффект произведет на неприятеля его стремительный рывок, и ухмыльнулся. Итак, сначала они обнаружат таинственное исчезновение корабля с перекрестья своих прицелов, а затем этот корабль промчится сквозь их строй с невиданной доселе скоростью. Если повезет, они могут подумать, что такой фокус способны выкинуть и остальные суда союзников. Каждого капитана космического флота преследует постоянный кошмар: ему на хвост садится другой, более скоростной корабль Дюзы, пылающие огнем, — самое слабое место любого судна: в двигательном отсеке надежную защиту установить невозможно.

Лиминг упрямо двигался вперед. Выбранный им курс должен был в конце концов привести его прямо в тыл атакующего противника. Он внимательно следил за экранами. Плотная группа кораблей латиан уже четыре часа приближалась к эскадре союзников; еще немного — и враги окажутся в зоне обстрела.

Но тут их нервы сдали. Непонятная тактика союзников, продолжавших спокойно двигаться вперед, в то время как один корабль кометой мчался в их тылы, заставляла подозревать ловушку. Подозрительность и непоколебимая вера в коварство союзников являлась единственным товаром, в котором Сообщество никогда не испытывало недостатка. Поэтому их корабли внезапно отвернули вправо и разошлись в разных направлениях, как лепестки распускающегося цветка. Очевидно, их локаторы искали другой, более мощный флот, скрывающийся в засаде вне пределов видимости.

Капитан одного из латианских легких крейсеров вдруг понял, что новый курс приведет его в зону обстрела ракет, которыми, предположительно, был вооружен странный сверхскоростной корабль Лиминга. Он попытался спастись, еще раз изменив курс, и попал под прицел орудий «Уоссуна». Линкор дал залп, и его ракеты точно накрыли крейсер противника. Вспыхнул взрыв чудовищной силы, и тепловая волна на некоторое время ослепила все инфракрасные экраны.

Новый взрыв сверкнул в звездной пустоте, далеко за пределами досягаемости орудий и ракет эскорта. Несколько минут спустя высокий пронзительный голос, искаженный статическим электричеством, доложил, что уничтожен одинокий вражеский эсминец. Эта неожиданная потеря, произошедшая за пределами основного поля боя, утвердила неприятеля в уверенности, что «Уоссун» и сопровождающие его суда — не что иное, как приманка в мышеловке, за которой может таиться нечто гораздо более внушительное. Корабли латиан продолжали быстро расходиться широким конусом, пытаясь одновременно обнаружить скрытую угрозу и не попасть в ловушку. — «Точь-в-точь как косяк перепуганных рыбешек», — пробормотал Лиминг. Для сверхскоростного истребителя, способного догнать и расстрелять корабли врага один за другим, уничтожение рассеявшегося флота было бы несложной задачей. Но приходилось мириться с тем, что его безоружный разведчик мог лишь пугать неприятеля, в то время как сам Лиминг изрыгал в адрес латиан тщетные проклятия. На время он совершенно забыл о своей основной задаче, не говоря уже о строгом приказе ни при каких обстоятельствах не ввязываться в космический бой. «Уоссун» быстро напомнил ему об этом резким выговором:

— Пилот-разведчик, куда вы прете, черт возьми?

— Вверх и обратно, — холодно ответил Лиминг.

— От вас больше вреда, чем пользы, — съязвили на «Уоссуне», оставив его подвиги без надлежащей оценки. — Не суетитесь и валяйте дальше, пока все идет хорошо.

Лиминг заорал в микрофон:

— Вы думаете, я не знаю, что только мешаю всем? Плюнь на построении — пойдешь под трибунал! Помни, парень, коммодору ВСЕГДА, нужно отдавать честь! Стоять смирно, когда говоришь со мной! Сломанные застежки на штанах — это саботаж! Выше ногу, сонная тетеря, — раз, два, левой, но-о!

Как и прежде, его слушатели ничего не ответили. Лиминг взялся за рычаги;, теперь он двигался параллельно эскорту, но значительно выше. На нижнем экране он увидел, как корабли сопровождения начали разворачиваться по плавной дуге, готовясь лечь на обратный курс. Это означало, что конвой покидает его и отправляется домой. Перепуганный враг, до сих пор не рискнувший войти в зону обстрела, должно быть, принял этот маневр за очередную хитрость и продолжал упорно воздерживаться от атаки.

Корабль Лиминга быстро удалялся от эскорта, и вскоре огоньки кораблей сопровождения исчезли с экранов. Впереди и справа показались две новые вражеские группы. Они двигались в плотном строю и на большой скорости; очевидно, это были два торговых конвоя, старавшиеся держаться поближе к крейсерам прикрытия, Лиминг дал им уйти с чувством глубокого сожаления. Будь у него оружие, он налетел бы на этот парад и уничтожил парочку транспортов, пока экипажи крейсеров не успели проснуться! Но теперь он на полном ходу нырнул сквозь передовую линию вражеских кораблей и согласно инструкции направился к неисследованным тылам. Внезапно на его кормовом экране одна за другой сверкнули две вспышки. Далеко позади прекратили свое существование еще два корабля, но определить, чьи они, было невозможно. Он попытался выяснить это, настроившись на частоту конвоя и послав непрерывный запрос: «Что происходит? Что происходит?» Никакого ответа. На экране полыхнул третий взрыв. Лиминг был уже совсем далеко, но, выпустив в эфир кодовый номер своего корабля, попытался наладить связь еще раз. Никакого ответа.

Если сражение еще продолжается, они скорее всего слишком заняты, чтобы отвечать на его запросы. Он многое отдал бы за возможность вернуться назад, ввязаться в заварушку и добавить к космическому  мусору обломки двух-трех латианских посудин. Однако, как заметили с «Уоссуна», его безоружный корабль был бы только обузой в бою.

Раздосадованно покусывая нижнюю губу, Лиминг скорчился в пилотском кресле и хмуро уставился на передний экран. Его корабль стрелой мчался в тем-, ноту враждебного космоса. В расчетное время он вышел из зоны радиодосягаемости эскадры союзников. Теперь ему не смог бы помочь никто.

С первым миром все оказалось проще некуда. Противник был твердо уверен, что ни один корабль союзников не сумеет проникнуть так далеко без дозаправки и смены дюз. Вероятно, поэтому любое судно, обнаруженное в округе, автоматически считалось своим — или, по крайней мере, нейтральным. На подходе к обитаемой системе неприятельские локаторы засекли корабль Лиминга, но никто не удосужился послать радиовызов, который наверняка выявил бы в нем чужака — ведь пароля он не знал.

Лиминг подобрался к этой системе, пристроившись к небольшому конвою, который возвращался назад со звездного фронта. Он долго двигался за вражескими судами, пока не понял, каким курсом они следуют. Однако он не мог терять дни и недели, плетясь у них в хвосте, поэтому, обогнав караван, Лиминг помчался вперед и наконец приблизился к обитаемой планете — пункту назначения конвоя.

Изучить этот мир оказалось несложно. Он дважды облетел планету по экватору на небольшой высоте, позволявшей вести визуальное наблюдение. Для того чтобы составить полное представление о ее статусе в Сообществе, уровне развития и промышленном потенциале, не нужно было исследовать всю ее поверхность. То, что он увидел на протяжении двух витков, вполне удовлетворило бы разведывательную службу союзников. Он обнаружил три космопорта, два из которых пустовали, а в третьем находились восемь торговых судов неизвестной принадлежности и три боевых корабля Сообщества. Ряд признаков указывал на то, что этот мир густо населен, вполне цивилизовав и к тому же обладает значительной военной мощью. Его можно было уверенно отнести к сторонникам Сообщества.

Вернувшись в открытый космос, Лиминг настроился на специальную волну X и по дальней связи передал всю собранную информацию вместе с данными о приблизительных размерах планеты, ее массе и звездных координатах.

— Я снизился и облетел вокруг этой свалки, — сообщил он и, прикрыв микрофон ладонью, скорчился от хохота. На память ему пришла точно такая же ситуация, послужившая поводом к небольшому конфликту, во время его первого экзамена. Тогда, отвечая на вопрос о способах изучения вражеских миров, он написал: «Я должен осторожно приблизиться к незнакомой планете и затем очень быстро облететь ее». Листок вернулся обратно с пометкой; «Почему?» Он ответил; «Болтаться там слишком долго было бы вредно для моего здоровья». Это стоило ему десяти баллов и бесстрастного комментария; «Неправильно и неостроумно». Но экзамен он, тем не менее, сдал.

Ответа на сообщение не последовало, впрочем, Лиминг и не ждал его. Он мог без особого риска посылать информацию, но обратные сигналы, направленные с территории союзников в тыл противника, наверняка возбудили бы подозрения. Радиосвязь была узконаправленной, и латианская разведка только и ждала случая перехватить и попытаться расшифровать любое сообщение с передовой союзников. Однако вряд ли посты перехвата обратят внимание на сигналы, посланные с дальней окраины гигантского сектора пространства, контролируемого Сообществом.

Следующие двенадцать населенных планет он обнаружил точно так же, как и первую; определяя направление межзвездных трасс, Лиминг следовал по ним до конечных пунктов. Каждый раз он передавал информацию, и каждый раз ответом ему было гробовое молчание.

Внезапно он обнаружил, что тоскует по звуку человеческого голоса; он летел уже достаточно долго для того, чтобы люди перестали внушать ему отвращение. Много дней он был заточен в громыхающей консервной банке своего корабля. Дни превращались в недели, недели — в месяцы, и мало-помалу его стало одолевать одиночество. В самом деле, куда ни посмотри — звезды без конца и края, планетам нет числа, и ни одной живой души вокруг! Теперь он был бы счастлив услышать даже занудный голос Крутта, отчитывающий его за действительные или мнимые провинности, а сладостные воспоминания о перепалках с начальством приводили его в восторг.

Тяжелее всего давались дни, когда корабль летел по инерции с выключенными двигателями; тишина, бесконечная, безбрежная, почти лишала его рассудка. Он пытался нарушить безмолвие и начинал петь во весь голос или спорить сам с собой вслух. Но это приносило мало радости; его вокальные таланты были ниже всякой критики, а спор он не мог ни выиграть, ни проиграть.

Ночами его мучили кошмары. Иногда ему снилось, что автопилот сломался и корабль во весь опор мчится прямо на раскаленное солнце. Он пробуждался в холодном поту и перед тем, как вновь погрузиться в сон, быстро, но тщательно проверял все приборы. Случалось, что его будил грохот включавшихся двигателей; он вяло лежал в трясущейся койке и прислушивался к их протяжному реву.

Несколько раз в сонных видениях он бежал куда-то по громыхающим, вибрирующим темным коридорам, ощущая за спиной стремительный топот ног, но имелись ли у его преследователей ноги? Он с воплем просыпался — за секунду до того, как его должны были схватить… схватить чем-то, похожим на руки, но он знал, что, эти ужасные конечности не были руками.

Возможно, тяготы и лишения дальнего полета переносились бы легче, используй он бортовую аптечку, битком набитую удивительными лекарствами, предназначенными для излечения любого мыслимого заболевания души и тела. Только кто знает, помогут они или нет. Если нет, то все эти средства не стоят выеденного яйца. А если да., тут возникала другая проблема Лиминг не без причины опасался, что снадобья военных медиков способны вызвать у него эйфорию.

Однажды, перед тем, как лечь спать, он все же проглотил так называемую «нормализующую» таблетку; судя по описанию, она гарантировала избавление от кошмаров и счастливые, увлекательные сны. В результате он провел десять безумных часов в гареме турецкого султана Сны были до того увлекательными, что проснулся он выжатым, как лимон, и больше никогда эти пилюли не принимал.

Он выслеживал очередной торговый караван, в надежде обнаружить тринадцатую планету, когда тишину нарушил живой голос. Лиминг двигался далеко позади и выше группы судов, экипажи которых, чувствуя себя в глубоком тылу совершенно спокойно, видимо, не обращали никакого внимания на радары и не догадывались о присутствии чужого корабля. Лениво покручивая ручку настройки приемника, он случайно обнаружил частоту, на которой велись переговоры между транспортами.

У неведомых существ были громкие, гортанные голоса, а речь их на слух удивительно напоминала земную. Лиминг воспринимал эти таинственные звуки как диалог, который трансформировался в его сознании в знакомые слова.

Первый голос:

— Майор Сморкун поставил пудинг в печь.

Второй голос:

— Когда Сморкун поставил пару свеч?

Первый голос:

— Вчера поставил пудинг, как всегда.

Второй голос:

— Клянусь, приятель, это ерунда.

Первый голос:

— И пусть его умнет зеленый кот.

Второй голос:

— К чему майору жечь голодный скот?

Следующие десять минут собеседники вели язвительный спор о зеленых котах и голодных скотах, не забывая упоминать несчастного Сморкуна, его пудинг, гуси и свечи. Лиминг вспотел от напряжения, пытаясь проследить аргументы и контраргументы обеих сторон. Наконец в голове у него что-то щелкнуло и, настроив свой передатчик на нужную волну, он заорал:

— Кретины! Не пора ли вам разобраться с этими котами и скотами?

Наступила мертвая тишина, затем первый голос нерешительно проскрипел:

— Гнорф, пару свеч и пудинг в печь?

— Ни в коем случае! — крикнул Лиминг, не давая бедному Гнорфу возможности похвастать своими талантами по части запекания свечей в пудинги. Последовала новая пауза, после которой Гнорф обиженно предложил, не адресуясь ни к кому конкретно:

— Вмазать пудинг тебе в рот?

— Слопай свечку, идиот! — рявкнул Лиминг. Он веселился напропалую.

Первый собеседник прокомментировал:

— Слишком толстая.

— Могу себе представить, — согласился Лиминг.

— Шпиц шприц? — внезапно вопросил Гнорф с интонацией, явно означавшей; «Кто там?»

— Майор Сморкун, — отрекомендовался Лиминг. По каким-то таинственным причинам, эта информация вызвала продолжительные дебаты. Собеседники подробно обсудили прошлое бедняги Сморкуна, затем коснулись его будущих перспектив, но постепенно разговор опять вернулся к зеленым котам и голодным скотам.

В определенные моменты спор горячо разгорался вокруг таких насущных проблем, как намерение Сморкуна запечь в пудинге дюжину свеч. В конце концов они достигли в этом вопросе взаимного согласия и перешли к анализу способов бить баклуши. Первый утверждал, что это лучше делать днем, второй настаивал на понедельнике.

— Боже мой, — выдохнул в микрофон Лиминг.

Должно быть, эти звуки напомнили спорящим что-то близкое, поскольку они внезапно оборвали свой диспут и Гнорф опять поинтересовался:

— Шпиц шприц?

— Пошел-ка ты, лопух, — опять развеселился Лиминг.

— Кто опух? Я опух, энк? — судя по интонации, Гнорф был не на шутку взволнован.

— Ага, — подтвердил Лиминг. — Энк!

Очевидно, это переполнило чашу терпения неведомых собеседников, поскольку их голоса пропали, а с ними исчез даже треск и гул радиопомех. Похоже, Лиминг, сам того не подозревая, умудрился ляпнуть нечто исключительно непристойное.

Вскоре приемник снова ожил, и теперь уже другой гортанный голос запросил на скверном, но беглом космоарго:

— Чья коабл? Чья коабл?

Лиминг не ответил. После долгой паузы голос повторил:

— Чья коабл?

Лиминг не отзывался. Запрос был не закодирован; значит, враг считал, что поблизости не может находиться чужое судно. Караван продолжал безмятежно продвигаться вперед, не меняя курса и не выказывая видимых признаков тревоги. Очевидно, у них отсутствовали мощные локаторы и они просто не могли обнаружить Лиминга. Запрос «Чей корабль» был сделан, скорее всего, наобум, для проверки — перед тем, как начинать поиски шутника среди своей компании.

Получив точные данные о курсе противника, Лиминг пулей промчался мимо и в расчетное время приблизился к тринадцатой планете. Он исследовал ее, отправил информацию домой и принялся за поиски следующей. Это не заняло много времени: очередной обитаемый мир находился в соседней солнечной системе.

Шло время. Лиминг прозондировал обширный участок пространства, принадлежащий Сообществу. Разделавшись с пятнадцатью планетами, он испытал искушение вернуться на базу для отдыха и техосмотра. Этот полет уже сидел у него в печенках. Он мечтал ощутить ароматы Земли, вдохнуть свежий воздух и вкусить радости общения с остальным человечеством. Но корабль находился в отличном состоянии, да и топлива ушло всего пятнадцать процентов. К тому же Лиминга подогревала мысль о возможном продвижении по службе: чем тщательней он выполнит работу, тем больший триумф ожидает его по возвращении. Эти веские соображения заставили его продолжать полет.

Он исследовал в общей сложности семьдесят две планеты, пока не достиг заранее запланированной точки глубоко во вражеском тылу. Отсюда он должен был отправить закодированное сообщение в сторону Ригеля, окруженного аванпостами союзников.

С интервалом в два часа Лиминг передавал единственное кодовое слово «гжи!» — «Готов продолжать. Жду инструкции». На это он мог получить один из двух кратких ответов — или «ворс», то есть «Информации достаточно. Возвращайтесь немедленно», или «жми», значившее «Нам требуются дополнительные данные. Продолжайте разведку».

Но вместо этого он принял отрывистый звуковой всплеск — сжатую серию чисел. Они так быстро сменяли друг друга, что разобрать их на слух он не смог. Лиминг записал сигналы и затем воспроизвел их на медленной скорости. Потом заглянул в шифровальную книгу и с ее помощью прочел: «47926. Пилот-разведчик произведен в звание лейтенанта. Действительно со дня получения».

Лиминг долго глазел на радиограмму, перед тем как снова передать, «гжи! гжи!». К своему изумлению, в ответ он услышал «пет!». Он повторил попытку и опять получил «пет!». Это двусмысленное междометие повергло его в недоумение. Тщательно обдумав ситуацию, Лиминг пришел к выводу, что столкнулся с происками некоей радиостанции Сообщества, включившейся в игру с целью его запугать. Теоретически противник вряд ли мог сделать это; ведь Лиминг использовал гораздо более высокие частоты, чем диапазон, который предпочитали латиане. К тому же и его сигналы, и ответные были закодированы. Тем не менее, кто-то это сделал.

Своим далеким слушателям в окрестностях Ригеля он сообщил интересные подробности о физиологических отправлениях майора Сморкуна, умявшего в один присест пудинг со свечами: пусть-ка попробуют разобрать, что к чему. Пусть эти тупицы усвоят, что отныне имеют дело не с простым пилотом-разведчиком, а с настоящим лейтенантом. Если же это известие перехватит неприятель, то он, пожалуй, временно прекратит военные действия, чтобы раз и навсегда окончательно разобраться с фокусами таинственного Сморкуна.

Заключив, что домой его не зовут, Лиминг продолжал полет. И лишь четыре дня спустя, листая от скуки шифровальную книгу, он по случайности наткнулся на слово «пет!», означавшее «На ваше усмотрение».

Он решил, что было бы очень неплохо вернуться домой, имея на счету семьдесят две обнаруженные и обследованные планеты, но если их будет круглое число, а именно — сто, то результаты наверняка покажутся более впечатляющими. Тогда его произведут, по меньшей мере, в космические адмиралы; значит, он сможет приказать полковнику Фармеру постричься, а коммодору Крутту — надраить пуговицы. Он будет расхаживать повсюду, бряцая медалями: рядовые и кадеты станут почитать его как святого, а тыловые крысы за глаза начнут называть свиньей.

Эта картина выглядела так соблазнительно, что Лиминг тут же настроился на вожделенный результат — сто планет, и ни одной меньше! Словно для того, чтобы дать ему возможность поскорее искупаться в лучах славы, в следующей солнечной системе обнаружилось сразу четыре вражеских мира, что увеличило счет до семидесяти шести. Вскоре Лиминг довел его до восьмидесяти. Затем до восьмидесяти одного.

Первые признаки надвигавшейся катастрофы обнаружились, когда он приближался к восемьдесят второй планете.

Глава 3

На экранах его радаров светились две точки. Они были крупными, но определить, военные это корабли или торговые транспорты, не представлялось возможным. Суда шли в кильватерном строю и явно направлялись в те места, где он еще не был.

Применив свою безотказную тактику, Лиминг некоторое время просто следовал за ними, чтобы выяснить, к какой звезде они держат путь, а затем рванул вперед. Он настолько обогнал эти корабли, что их отметки уже пропали с экранов, как вдруг одна из дюз выплюнула свою внутреннюю обшивку миль на сорок назад. Он понял это, когда на панели управления зазвенел сигнал тревоги, стрелка указателя мощности скакнула влево на полшкалы, а стрелка соответствующего термометра поползла к красной отметке, обозначающей точку плавления.

Лиминг спешно отключил подачу топлива к вышедшему из строя двигателю. Давление в нем тут же упало до нуля; температура поднялась на несколько градусов, затем начала медленно падать.

В хвостовой части корабля размещались двадцать огромных цилиндрических двигателей, окаймленных восемью рулевыми сравнительно небольшого диаметра. Отказ одного двигателя еще не был катастрофой. Это означало лишь пятипроцентное снижение мощности — и соответствующую потерю функциональной эффективности корабля. На Земле ему говорили, что можно пожертвовать даже восемью двигателями — в случае, если они расположены симметрично: тогда его скорость и маневренность снизятся до уровня латианских эсминцев.

С точки зрения технического превосходства над врагом пока беспокоиться было не о чем. Он все еще двигался так быстро, что по сравнению с ним корабли противника казались космическими черепахами. Тревогу внушало то, что внезапная авария отражающей обшивки одного из основных двигателей являлась сигналом об общем состоянии дюз. Насколько он понимал, следующий двигатель мог полететь в любую минуту, а за ним вскоре последуют и остальные.

В глубине души он чувствовал, что пришла пора разворачиваться к дому, пока все еще не так плохо. С другой стороны, Лиминг подозревал, что до Земли ему уже не добраться, поскольку он слишком долго жег двигатели и залетел чересчур далеко. Похоже, кораблю скоро конец — он был уверен в этом настолько, насколько вообще можно быть в чем-то уверенным.

Но гибель корабля не обязательно означает гибель пилота, даже если ему придется, подобно заблудшей душе, скитаться меж враждебных светил. Предчувствие, говорившее Лимингу, что корабль собирается сыграть в ящик, уверяло его также, что самому пилоту это не грозит. Он прямо-таки сердцем чуял, что еще доживет до того дня, когда, фигурально выражаясь, сможет высморкаться в носовой платок полковника Фармера.

Итак, отказавшись от намерения развернуться на обратный курс и поспешить к Ригелю, он упрямо продолжал двигаться к восемьдесят второй планете, достиг ее, обследовал и передал информацию. Затем Лиминг обнаружил оживленную трассу между этой планетой и соседней солнечной системой; он снова двинулся в путь в надежде отыскать планету номер восемьдесят три и добавить ее к своему списку. Второй двигатель потерял обшивку на полпути к ней, а третий перед самой целью.

Тем не менее, он облетел этот мир и направился в открытый космос с намерением передать полученные данные, но до этого дело не дошло. Одновременно выгорели обшивки еще пяти двигателей, и он был вынужден срочно сбавить скорость, пока оставшиеся без термозащиты дюзы не расплавили весь хвост.

Судя по тому, что корабль упорно не желал лететь прямо, неисправные двигатели группировались по одну сторону от его продольной оси. Теперь Лиминг мог двигаться только по пологой дуге, которая со временем превратится в окружность, замыкающуюся вокруг планеты, которую он только что оставил позади. Вдобавок судно начало медленно вращаться, в результате у Лиминга создалось впечатление, что все звездное небо крутится перед его глазами. В отчаянии он попытался выправить курс с помощью рулевых двигателей, но это вызвало лишь жуткую вибрацию, которая, в сочетании с вращением, чуть не свела с ума. Теперь огненный выхлоп за кормой его судна походил на вытянутую спираль.

Корабль продолжал идти по кривой, пока восемьдесят третья планета снова не показалась в бортовых иллюминаторах. Еще два двигателя выбросили назад длинные светящиеся облака раскаленной керамической пыли. Планета стремительно росла. Полетел еще один двигатель.

Очевидно, как космическое транспортное средство, корабль не оставлял никаких надежд, и лучшее, на что Лиминг мог рассчитывать, — посадить его в целости и сохранности, дабы спасти свою собственную шкуру. Он собрал все силы, чтобы выполнить эту ответственную задачу. Хотя корабль находился не в лучшем состоянии, им еще можно было управлять, рулевые двигатели работали отлично, а в исправности тормозных, размещавшихся на носу, он не сомневался.

Когда планета заполнила экран переднего обзора и ее бугристая поверхность распалась на горы, холмы и долины, он выключил оставшиеся главные двигатели и, удерживая корабль с помощью рулевых на прямом курсе, начал постепенно сбрасывать скорость. Продольное вращение прекратилось, и темп спуска начал замедляться, но его руки, вцепившиеся в рычаги управления, покрылись испариной.

Несомненно, приземлиться в нормальном положении — то есть на хвост — ему уже не удастся. Мощности двигателей явно не хватало, чтобы повернуть машину носом вверх и опуститься на огненном столбе регулируемого реактивного выхлопа. Корабль был в том ужасном состоянии, которое диспетчеры космопортов называют «слаб на задницу», а это значило, что пилоту придется садиться на брюхо — причем на той скорости, которая позволила бы до последнего момента сохранять управление.

Лиминг впился глазами в экран, на котором холмы росли, долины раздвигались, а туманный зеленый пушок превращался в ясно различимые вершины деревьев.

Панорама планеты разворачивалась перед ним, будто под огромным микроскопом. Пытаясь выровнять машину перед посадкой, он включил четыре главных двигателя и нижние рулевые.

Нос корабля приподнялся: он проскочил над долиной и перемахнул через надвигавшийся холм на высоте нескольких сотен футов. Пару минут спустя, миновав пятимильную лесную полосу, Лиминг обнаружил шеренгу решетчатых мачт с радиоантеннами, большое селение у реки и еще один лес, за которым расстилалось огромное болото. Как раз то, что нужно! Мысленно сотворив короткую молитву и врубив тормозные двигатели на полную мощность, он ввел машину в пологий вираж. Несмотря на этот ловкий маневр, первый удар о землю выбросил его из кресла и швырнул прямо на металлическую стенку кабины. Корабль со скрипом и кряхтением еще скользил вперед, когда Лиминг уже был на ногах. Тело его покрывали многочисленные синяки, но до более серьезных повреждений дело, к счастью, не дошло.

Пробравшись к пульту управления, он выключил тормозные двигатели и вырубил все энергопитание. Через несколько мгновений корабль потерял скорость и остановился. Наступила полная тишина, о которой Лиминг в последние тревожные недели уже успел забыть. Она буквально давила на барабанные перепонки: каждый вздох казался оглушительным свистом, каждый шаг сопровождался громким металлическим лязгом.

Он подошел к шлюзу и взглянул на показания анализатора атмосферы. Давление наружного воздуха не превышало пятнадцати футов на квадратный дюйм, и состав его оказался сходным с земным — с несколько увеличенным содержанием кислорода. Лиминг миновал шлюз и, встав на закраину люка, увидел в полутора десятках футов под собой поверхность планеты.

Он не мог воспользоваться автоматическим трапом, так как тот должен был опускаться от шлюза к хвосту, а сейчас корабль находился в горизонтальном положении. Конечно, он сумел бы повиснуть на руках и спокойно спрыгнуть вниз, но обратно ему уже не забраться: прыгать в высоту на четырнадцать футов он не умел. Единственное, чего ему сейчас не хватало, — это простой веревки.

— Они продумали все, — громко сетовал Лиминг, ощущая вполне объяснимое желание излить досаду. — Они продумали все на свете. Поэтому на двадцать футов веревки у них мозгов не хватило. Следовательно, мне остается только ее вообразить, а это значит, что я выжил из ума. Каждый, кто разговаривает сам с собой, выжил из ума. Сумасшедший имеет право говорить все, что ему заблагорассудится. И когда я вернусь, я им все скажу и говорить буду долго!

Слегка разрядившись, он вернулся в кабину и начал бесполезные поиски чего-нибудь, что могло бы заменить веревку. Он уже собирался разрезать одеяло на полосы и связать их, когда вспомнил об электропроводке, соединявшей пульт управления с двигательным отсеком. Несмотря на спешку, ему понадобилось полчаса, чтобы освободить провода, подходящей длины от клемм и вырвать их из стенных креплений.

Все это время нервы Лиминга были на пределе; он пристально вслушивался в доносившиеся снаружи звуки, ожидая появления врагов. В этом случае пришлось бы включить взрывное устройство и взлететь на воздух вместе с кораблем. Главное, чтобы машина не попала в руки противника; его собственная жизнь по сравнению с этим значила не так уж много.

Естественно, Лиминг не горел желанием превратиться в окровавленный фарш, разбросанный по всей округе, и поэтому работал быстро. Когда он привязал один конец кабеля к замку люка и опустил другой вниз к земле, вокруг никого еще не было видно.

Он спустился в густую, мягкую растительность, слегка напоминающую вереск. Подбежав к кормовой части корабля и бросив взгляд на двигатели, он понял, что ёму крепко повезло. Одиннадцать главных дюз уже лишились термозащитной обшивки, а остальные девять были в таком плачевном состоянии, что явно не смогли бы выдержать больше, чем два-три дня постоянной работы.

О том, чтобы произвести ремонт или хотя бы поднять корабль в воздух и перебраться в более укромное местечко, не могло быть и речи. Его многострадальная посудина и так поставила рекорд всех времен и народов, проделав путь сквозь добрую часть галактики, меж чужих солнц и вокруг неведомых планет. Теперь все это в прошлом. Лиминг в тоске поник головой. Уничтожение такого корабля казалось хладнокровным убийством, но другого выхода не было.

Только сейчас он окинул взглядом мир, в котором очутился. Небо было темно-синего цвета, который переходил в пурпурный с тусклой белесой дымкой на восточном горизонте. Солнце уже перевалившее зенит, казалось больше и красней земного: его лучи, слегка обжигали кожу, но Лимиту это было приятно. Верескоподобная растительность покрывала равнину, простиравшуюся к востоку до горизонта, где едва виднелись первые ряды деревьев. Он мог различить гигантский шрам, прорезанный кораблем в лесу. В полумиле к западу мелкий кустарник тоже сменялся огромными деревьями.

Лиминг опять оказался в затруднении. Тот, кто не подумал о веревке, не учел и следующего: если сейчас взорвать корабль ко всем чертям, то вместе с ним пилот лишится массы вещей, необходимых для выживания — прежде всего, огромного запаса концентратов. Чтобы спасти этот груз, Лиминг должен вытащить его из корабля, перенести в безопасное место и спрятать куда-нибудь, где бы его не обнаружили вражеские патрули.

Идеальным местом для тайника был ближайший лес. Но чтобы сохранить все жизненно необходимое, снаряжение, пришлось бы совершить туда несколько ходок, рискуя при этом нарваться на врага вдали от корабля. Если он станет, как намеревался, кочующим с места на место беглецом, то, возможно, ему без труда удастся найти достаточно пищи, чтобы прожить здесь многие годы. Но уверенности в этом не было. О приютившем его мире он пока не знал ничего — кроме того, что в нем существует разумная жизнь и что планета является частью Сообщества или союзником латиан. Единственное, что ему оставалось, — предполагать, что местная форма разумной жизни, как и все остальные известные расы, более или менее человекоподобна.

Понимая, что нужно спешить, он не слишком долго обдумывал ситуацию. Пришла пора действовать, а не размышлять. Лиминг с остервенением взялся за работу. Он начал выбрасывать из шлюза коробки и банки, одну за другой, и занимался этим, пока не очистил всю кладовку.

Патрулей врага, к счастью, все еще видно не было, и Лиминг принялся по частям перетаскивать груз к вершине. Гнетущее беспокойство заставляло его прилагать слишком много усилий: всякий раз он пытался унести с собой больше, чем мог ухватить. Путь к лесу усеивали оброненные банки, которые приходилось подбирать при возвращении к кораблю. Поскольку обратно он мчался бегом, останавливаясь только для того, чтобы подобрать упавшие вещи, до корабля он добрался почти бездыханным и уже наполовину нагруженным.

Наконец, взмокнув от усилий, он закончил работу, опять забрался в корабль и в последний раз осмотрелся, прикидывая, что бы еще прихватить с собой. Свернув одеяла, он увязал их в водонепроницаемую накидку; такой узел удобно нести за спиной. С сожалением Лиминг бросил взгляд на передатчик. Конечно, он мог бы послать радиограмму с сообщением, что потерпел аварию на планете номер восемьдесят три, и дать ее координаты. Но это не сулило ему ничего хорошего. Ни один из кораблей союзников, кроме специальных разведывательных машин, не смог бы добраться в такую даль без дозаправки и смены дюз. И даже если бы какой-то корабль умудрился совершить столь длительный перелет, у него оставалось бы не слишком много шансов найти и подобрать одинокого землянина, скрывающегося во враждебном мире.

Убедившись, что ничего стоящего не осталось, он натянул непромокаемый комбинезон, взял под мышку узел и со вздохом нажал красную кнопку на краю пульта. Лиминг знал, что между включением и взрывом должно пройти две минуты, так что времени оставалось немного. Миновав шлюз, он прыгнул вниз, тяжело шмякнулся в кусты и изо всех сил рванул к лесу. К тому времени, когда он добежал до деревьев, ничего не случилось. Скрывшись за стволом толстенного дерева, он ждал взрыва.

Секунды тянулись одна за другой. Никакого эффекта. Что-то тут было не так. Возможно, те типы, что позабыли о веревке, забыли и о запасе с детонатором. Время от времени он выглядывал из-за дерева, прикидывая, не вернуться ли ему, чтобы проверить, подключен кабель к взрывному устройству или нет.

И тут корабль взлетел на воздух. Он взорвался с оглушительным грохотом, от которого покачнулись деревья и содрогнулись небеса. Вверх взметнулся колоссальный столб дыма, огня и бесформенных обломков. Взрывная волна, гнавшая горячий воздух, накатила на ствол дерева, за которым прятался Лиминг; на мгновение он почувствовал, что задыхается. Затем пошел ливень из кусков искореженного металла, падавшего на землю.

Испытывая благоговейный трепет, Лиминг выглянул из-за дерева и увидел дымящуюся воронку, окруженную двумя-тремя акрами выжженной земли. И тут он совершенно ясно осознал, что смотрит на останки своего корабля, а до Земли — многие миллионы миль.

Когда враги наконец появятся, они наверняка начнут искать пропавший экипаж. Первоначальное обследование этого мира, хоть и проведенное наспех, всего за один виток экватора, показало, что здесь существует высокоразвитая цивилизация. Лиминг обнаружил космопорт с пятью торговыми судами и одним легким крейсером Сообщества; правда, все корабли были допотопные. Совершенно очевидно, что туземцы достигли высокого уровня развития и вполне могут сообразить, сколько будет дважды два. Сравнительно небольшая глубина воронки и широкий разброс обломков свидетельствовали, что корабль не потерпел катастрофу, а был взорван после благополучной посадки. Обитатели близлежащего селения могут сообщить, что между появлением корабля над их крышами и последовавшим вслед затем взрывом прошло порядочно времени. Далее, будет установлено, что в этом районе не пропадал ни один корабль Сообщества. Исследование обломков выявит, что в них присутствуют чужеродные материалы. Отсюда неизбежно заключение: корабль принадлежал врагу, а его команда, в целости и сохранности, куда-то скрылась.

Он решил, что имеет смысл убраться подальше от места взрыва, пока неприятельские патрули не начали обшаривать всю округу. Возможно, ему на роду написано быть схваченным, но его дело — постараться оттянуть этот злосчастный день. Главное в жизни — еда, питье и жилище, причем самое главное — все-таки еда. Именно это обстоятельство несколько задержало его отступление. Зато теперь провианта ему хватит на несколько месяцев.

Но одно дело — иметь, совсем другое — сохранись, Во что бы то ни стало он должен найти тайник, к которому мог бы время от времени возвращаться — с уверенностью, что спрятанному добру ничего не грозит. Он углубился в лес, широкими зигзагами двигаясь в поисках подходящего места для временного тайника. Видимость была отличной, поскольку местное светило поднялось высоко, а деревья не слишком мешали обзору.

Он искал тут и там, ворча про себя и награждая непристойными эпитетами тех, кто комплектовал снаряжение разведывательного корабля. Будь у него лопатка, он давно уже выкопал бы тайник и припрятал свои вещички. Но лопата отсутствовала, а копать землю голыми руками было бы слишком долго.

В конце концов он наткнулся на что-то вроде пещеры между толстенными корявыми корнями огромного дерева. Далеко не лучший вариант, но выбирать не приходилось. К тому же он забрался в самую чащу, и это внушало надежду, что обнаружить тайник будет непросто. Немного подумав, он нашел тяжелый булыжник и изо всех сил швырнул его в пещеру. Оттуда не донеслось ни визга, ни воя, ни рычания. Пещера была пуста.

Еще чае Лиминг потратил, чтобы перетащить сюда свой запас продуктов и тщательно его уложить. Себе он оставил лишь недельный паек. Когда дело было сделано, он замаскировал вход комьями земли и ветками. Теперь он был уверен, что даже полк вражеских солдат, прочесывая лес, навряд ли найдет его тайник.

Уложив недельный запас продовольствия в небольшой рюкзак и привязав к нему одеяло, Лиминг быстро зашагал к югу, придерживаясь опушки леса. Конкретного плана действий у него еще не было, но он понимал, что нужно поскорее смываться, пока не обнаружена воронка от взрыва и неприятельские патрули не начали прочесывать окрестности. Он сомневался, что поиски будут продолжаться дольше нескольких дней; после этого враги могут поверить в гибель экипажа.

С другой стороны, розыски еще не начались и такое длительное отсутствие интереса к его персоне удивляло Лиминга. Во всяком случае, решил он, вернуться за едой через неделю будет относительно безопасно.

Он шел уже три часа и проделал путь в десяток миль, когда наконец заметил первые признаки активности неприятеля. Он устало тащился между лесом и заросшим кустами торфяником, когда из-за горизонта появилась черкая точка, стремительно выросла в размерах и беззвучно пронеслась над ним; через несколько секунд он услышал пронзительный визг.

Двигаясь на такой высоте и скорости, пилот навряд ли сумел его заметить. Лиминг спокойно стоял V тени дерева и наблюдал, как самолет промчался на север. Он опять превратился в крохотную точку, потом повернул и начал круговой облет местности. Насколько Лиминг мог судить, машина кружила над местом взрыва.

Было ясно, что сообщение о взрыве передали куда-то в центр. Теперь, обнаружив место катастрофы, самолет дал радиограмму и начал барражировать над ним. Когда на базе, выславшей машину, получат сообщение о гибели корабля, начнется большой переполох; возможно, местное начальство примет его на свой счет и начнет выяснять, откуда он тут взялся. Если повезет, этот процесс займет некоторое время — пока им не станет ясно, что они имеют дело с чужим судном, скорее всего — вражеским, которое забралось в далекий тыл Сообщества.

В любом случае, теперь они примутся искать уцелевший экипаж с особым рвением, Лиминг решил, что настала пора углубиться в лес, под прикрытие деревьев. Правда, идти придется медленнее, однако там его будет труднее обнаружить. В путешествии по лесу таились две опасности, но с обеими приходилось мириться за неимением лучшего.

Во-первых, он мог сбиться с пути, пойти по кругу и в конце концов вновь очутиться в районе посадки корабля; тогда он попадет прямо в руки тех, кто его там поджидает. Во-вторых, Лиминг рисковал встретиться с неизвестными формами дикой жизни — с плотоядными тварями, обладающими невероятным аппетитом. У него имелось весьма эффективное средство защиты от нападения хищника, но использовать его Лимингу очень не хотелось. Это был пневматический пистолет, стреляющий разрывными капсулами, наполненными отвратительно пахнущей жидкостью.

Любое живое существо, вдохнув этот аромат, вывернет желудок наизнанку; та же участь может постигнуть и стрелка, если он не учтет, куда дует ветер.

Некий земной гений пришел к выводу, что трон царя зверей занимает не лев и не гризли, а небольшое кошкоподобное создание — старина Джо Скунс. Каждая его битва с врагами сводится к победоносному отступлению с поднятым хвостом. Другой гений синтезировал жуткую жидкость, в семьдесят раз более мерзкую, чем выделения старины Джо. В результате Лиминг оказался перед выбором: либо удирать от зверя изо всех сил, рискуя при этом очутиться у него в желудке, либо вывернуть свой — за компанию с этим несчастным созданием.

Однако свобода стоит любого риска, так что он углубился подальше в лес и продолжал путь. Спустя примерно час он услышал стрекотание множества вертолетов, пронесшихся над его головой на север. Судя по звуку, их было довольно много, но он не увидел ни одной машины, так как кроны деревьев заслоняли большую часть неба.

Лиминг решил, что вертолеты наверняка везут поисковые группы в район взрыва. Спустя некоторое время одинокая машина с громким жужжанием медленно пролетела над лесом — так низко, что поток воздуха от ее винтов заставил трепетать верхние ветви деревьев. Вертолет двигался неторопливо, и его гул походил на бодрое жужжание вентилятора. Лиминг замер, прижавшись к шишковатому древесному стволу; стрекот мотора, постепенно удалялся. Вскоре он почувствовал усталость и решил передохнуть у поросшего лишайником пригорка. Лимингу казалось, что он слишком быстро теряет силы; поразмыслив, он пришел к выводу, что этот мир крупнее Земли Или обладает большей массой. Он чувствовал; что вес его увеличился сравнительно с земным — процентов на Десять или чуть больше Но, возможно, он просто, потерял форму после длительного заточения в корабле. В любом случае скорость его упадет и, соответственно, уменьшится расстояние, которое он сумеет одолеть за день.

И тут до него дошло, что день в этом мире длится значительно дольше, чем на Земле. Заходящее солнце стояло градусах в сорока над горизонтом. Судя по длине дуги, которую светило прошло с момента посадки, местные сутки составляют тридцать — тридцать два часа. Ему придется приспосабливаться к такому распорядку — дольше спать и дольше идти. Это, будет не так-то просто.

«Полнейшая изоляция. Черт возьми, как это мерзко», — подумал он, поглаживая продолговатую выпуклость под левым карманом своего комбинезона. Эта выпуклость была там всегда, так что он уже почти забыл о ее существовании. Если же Лиминг и вспоминал о ней, то полагал, что все комбинезоны снабжены подобными выпуклостями — по причинам, известным лишь всемирному профсоюзу портных. Внезапно, в порыве гениального озарения, он вспомнил, как кто-то однажды показывал ему на эту самую выпуклость и объяснял, что там хранится аварийный комплект.

Вытащив карманный нож, Лиминг подпорол подкладку и достал небольшую плоскую коробочку из коричневой пластмассы. Рядом с ее ободком была тонкая щель не больше волоска толщиной, но ни замочной скважины, ни кнопки, ни ручки он не обнаружил.

Лиминг пытался открыть коробочку и так и этак, но ничего не получалось. Он пробовал вставить в щель лезвие ножа, чтобы таким образом взломать эту штуку, но нож соскочил, и он лишь поранил себе большой палец. Посасывая его, он свободной рукой стал шарить за подкладкой в надежде найти какие-нибудь инструкции на сей случай.

Единственным зримым результатом розысков была грязь под ногтями. Помянув бога, дьявола И умников из генерального штаба, он в раздражении шваркнул коробку о землю. То ли удар был официально утвержденным способом ее открывания, то ли возымели действия его проклятия; но эта дрянь открылась. Лиминг тут же принялся тщательно, исследовать ее содержимое, сулившее ему надежду на выживание.

Для начала он обнаружил крохотный, с горошину, пузырек, украшенный черепом с костями, в котором плескалась желтая маслянистая жидкость. Судя по всему, это был яд — на крайний случай. Если даже не принимать во внимание череп, инстинкт подсказывал Лимиту, что там вряд ли находится приворотное зелье.

Затем на свет появилась вытянутая узенькая бутылочка с содержимым, напоминающим грязноватую слизь. На ней красовалась наклейка с длинным впечатляющим перечнем витаминов, белков и прочих полезных для организма веществ. Когда принимать это снадобье, в каких дозах и сколь часто, судя по всему, нужно было решать самому пациенту — или жертве.

Далее он обнаружил маленькую запечатанную баночку без всяких этикеток. Распечатать ее было невозможно, так как крышка отсутствовала. В баночке могло находиться все что угодно — от лососины до гуталина или шпаклевки. Если бы ему потребовалось зашпаклевать иллюминаторы, чтобы оградить себя от происков врага, он ни за что бы не расстался с таким ценным предметом снаряжения.

Отбросив ее в сторону, Лиминг достал следующую баночку. Она была длиннее, уже и, к счастью, имела крышку. Отвернув ее, он обнаружил внутри головку разбрызгивателя. Он встряхнул баллончик, и ему на ладонь брызнул мелкий порошок, напоминающий перец. Ну, что ж, такая штука будет полезна, если ему придется сбивать со следа гончих собак — которые, конечно, должны водиться на всех планетах галактики. Лиминг осторожно понюхал ладонь. Порошок пахнул точь-в-точь как молотый перец. Он злобно чихнул, вытер руку носовым платком, закрыл баночку и произнес пару ласковых слов в адрес специалистов космобазы. Результат не замедлил сказаться: платок воспламенился прямо у него в кармане. Лиминг стремительно вытащил его, кинул на землю и затоптал ногами. Снова открыв баллончик, он выпустил из него несколько крупинок на чахлое засыхающее деревце. Минуту спустя оно запылало, стреляя искрами. При этом повалил ужасный дым, так что деревце пришлось немедленно загасить.

Экспонат номер пять говорил сам за себя — если, конечно, вы обладаете ясновидением. Это была очередная бутылочка с бесцветной жидкостью и с этикеткой, на которой значилось: «Две капли на сто фунтов безуглеродной жидкости». Особо зловещий оттенок сему таинственному предписанию придавал опять-таки череп со скрещенными костями. Рассмотрев бутылочку, Лиминг решил, что жидкость является либо ядом, либо сногсшибательной приправой из китайского ресторана. Очевидно, если вам предстоит встреча с двадцатидвухтонным носорогом, то следует вычислить необходимую дозу и всадить ее в несчастное животное, предварительно растворив порошок в безуглеродной жидкости. После такого подвига можно не опасаться за свою жизнь: носорог, несомненно, упадет замертво или заснет.

Под номером шестым шла миниатюрная фотокамера, которую можно было спрятать в кулаке. К проблеме выживания она не имела ни малейшего отношения. Должно быть, в этот набор ее включили с совершенно иными намерениями. Вероятно, земная разведслужба решила, что тот, кто выберется живым из враждебного мира, пожелает увезти с собой на память сувениры в виде фотографий. Что ж, приятно думать, что кто-то обладает подобным оптимизмом. Лиминг сунул камеру в карман — не столько в надежде ею воспользоваться, сколько потому что она являлась прекрасным образчиком земной технологии, слишком ценным для того, чтобы его выкинуть.

Седьмой и последний дар оказался самым желанным и, на его взгляд, единственно стоящим: это был компас со светящейся стрелкой. Лиминг аккуратно спрятал его во внутренний карман.

После некоторых размышлений он решил сохранить баночку с самовозгорающимся порошком, а от остальной ерунды избавиться. Он зашвырнул яд и бутылочку с неаппетитным содержимым подальше в кусты; за ними последовала банка с подозрительной шпаклевкой. В результате раздался чудовищный взрыв, поднялся столб пламени и огромное дерево, вырванное с корнями, взлетело футов на двадцать вверх.

Взрывная волна опрокинула Лиминга на землю, но он успел вскочить вовремя, чтобы увидеть, как над вершинами деревьев поднялась струя дыма, похожая на указующий перст. Ясное дело, заметить ее можно было издалека — не хуже, чем аэростат с полотнищем, на котором трехметровыми буквами было бы написано: «ВОТ ОН, Я!»

Лимингу оставалось одно — поскорее сматывать удочки. Схватив свои пожитки, он со всех ног припустил на юг. Он пробежал уже мили две, когда позади раздался бодрый шум вертолета. Немного позже он различил стрекотание еще одной машины, которая, очевидно, садилась там, где он слегка нашалил. Должно быть, в лесу как раз освободилось место для посадки, поскольку баночка со взрывчаткой расчистила достаточное пространство.

Он попытался бежать быстрее, но ему приходилось продираться сквозь кусты, карабкаться по крутым холмам, форсировать овраги и ложбины — причем все это время Лимингу казалось, что у него на ногах сапоги сорок пятого размера.

Солнце садилось, тени удлинялись, и ему опять пришлось остановиться на отдых. Он был совершенно измотан и не имел ни малейшего представления о пройденном расстоянии: двигаться по прямой оказалось невозможным, а блуждания между кустами не давали возможности правильно оценить путь. Тем не менее, никаких посторонних звуков слышно не было; хотя планета, несомненно, кишела жизнью, он чувствовал себя, так, словно был единственным существом во всем космосе.

Передохнув, Лиминг шел до наступления темноты, которую едва рассеивали лишь бесчисленные звезды и две крошечные луны. Тогда он перекусил и лег спать на укромной полянке, завернувшись в одеяла и положив рядом пистолет со зловонными капсулами. Бог его знает, какой зверь мог подобраться к нему посреди ночи; но у Лиминга уже не было сил над этим думать. Что бы ни случилось, человеку непременно нужно поспать — даже если он рискует проснуться в чьем-нибудь желудке.

Глава 4

Убаюканный тишиной и усталостью, Лиминг проспал двенадцать часов. Но сон его был тревожным. Дважды он просыпался, ощущая, что рядом в темноте кто-то крадется. Лиминг лежал, не двигаясь, сжимая пистолет и тараща глаза в ночной мрак, пока его опять не одолевал сон. Пробудившись во второй раз, он увидел в небесах пять лун, причем самая маленькая из них очень быстро передвигалась по небосводу с легким, но различимым свистом. Зрелище было столь мимолетным и неправдоподобным, что он так до конца и не понял, то ли действительно видит его воочию, то ли досматривает очередной сон.

Он хорошо выспался, но до рассвета было еще далеко. Чувствуя прилив бодрости, Лиминг скатал одеяла, посмотрел на компас и попытался продолжить путь на юг. Он шел вперед, время от времени спотыкаясь о невидимые в темноте корни деревьев и проваливаясь по колено в невесть откуда взявшиеся ручьи. Пожалуй, при свете звезд и луны он еще смог бы двигаться по полю. Но не по лесу. Лиминг с сожалением остановился: не имело смысла изводить себя, ковыляя в полумраке по лесным прогалинам, то и дело сменяющимся участками кромешной тьмы. Каким-то образом он умудрился отыскать еще одну поляну и расположился на ней, нетерпеливо ожидая наступления утра.

Когда на горизонте появились первые проблески зари, что-то прошуршало в кустах, ярдах в ста от него. Он нервно вскочил выставил перед собой пистолет, прислушиваясь к посторонним звукам. Кусты шуршали, опавшие листья шелестели, ветки — трещали — мимо пробиралась невидимая тварь.

Судя по неторопливо удалявшемуся тяжелому топоту, животное было вялым и грузным. Ничего не различая в темноте, Лиминг не мог понять, проходит ли за кустами целое стадо или только одна зверюга — кошмарное существо вроде колоссального червя, прародителя всех анаконд и удавов. Но, к счастью, тварь не пожелала познакомиться с ним поближе и мирно удалилась.

Наконец рассвело, и Лиминг смог продолжить путь на юг. Он шел до полудня, пока не наткнулся на огромную каменистую впадину в скале, весьма похожую на заброшенную каменоломню. По краям она поросла деревьями, а дно покрывали невысокие кусты, меж которыми извивался прозрачный ручеек. Сверху свисали лианы; их яркая зелень выделялась на серой поверхности камня.

Лиминг насчитал в скале шесть расщелин, которые, вероятно, вели в другие пещеры меньших размеров. Оглядевшись по сторонам, он решил, что нашел себе отличное убежище. Конечно, он не собирался сидеть тут до старости, справедливо полагая, что длительное пребывание в одном месте вряд ли пойдет ему на пользу. Однако здесь можно на время затаиться, переждать вызванную его вторжением суматоху и обдумать план дальнейших действий.

Спуск по крутой, почти отвесной скале на дно впадины оказался совсем не простым делом. Лиминг, однако, был доволен: то, что трудно для него, будет не менее трудным для других и отпугнет любой патруль, который вздумает рыскать в этих местах. Правда, ему не пришло в голову, что поисковая группа способна легко достигнуть дна с помощью вертолета.

Вскоре он нашел подходящую пещеру, скинул поклажу и блаженно растянулся на сухом песке. Теперь настало время подумать о горячей пище. Передохнув, Лиминг набрал сухих веток, разжег небольшой костер, налил воды в походный котелок и приготовил из своих запасов густой суп. Он проглотил это варево вместе с витаминизированными хлебцами и, наевшись до отвала, пришел в благодушное настроение.

Для моциона он немного побродил по своим затерянным владениям, простиравшимся акра на четыре. Вокруг на восемьдесят футов возвышались скалистые, стены, над которыми еще футов на двести вздымались кроны гигантских деревьев. Если бы корабль приземлился здесь в обычном вертикальном положении, никто не смог бы разыскать его долгие годы — разве что заметить случайно сверху. Лиминг пожалел, что не обнаружил это место раньше; он наверняка попытался бы сесть тут и сохранить корабль, который можно было бы использовать как дом — а в случае необходимости и как крепость. Неприятелю пришлось бы попотеть, чтобы извлечь его из прочного металлического корпуса; к тому же у него оставались в полной сохранности рулевые и тормозные двигатели, боевая мощность которых не уступала нескольким артиллерийским батареям.

В земле повсюду виднелись какие-то дыры. Подобные отверстия он обнаружил и у подножия каменных стен. Чем-то они напоминали Лимингу кроличьи норы. Если бы обитатели были похожи на земных кроликов, то можно существенно пополнить запасы продовольствия.

Опустившись на четвереньки, Лиминг заглянул в две-три норы, но не сумел ничего разглядеть. Он нашел длинную тонкую палку и пошуровал ею внутри, но безрезультатно. В конце концов он притаился поодаль и просидел, не двигаясь, часа два. Вдруг из норы появилось нечто смахивающее на толстого лохматого паука; существо заметило его и тут же убралось восвояси. Возможно, оно и было съедобно, но одна мысль об этом вызывала тошноту.

Вдруг ему пришло в голову, что, несмотря на обилие деревьев, он не видел и не слышал ничего похожего на птиц. Если какие-то летающие создания и обитали в лесу, то они вели ночной образ жизни. Кроме того, здесь совсем не было насекомых, что его весьма радовало. В любом незнакомом мире насекомообразные представляли серьезную угрозу для жизни странствующего землянина. На Гипатии, например, существовали жуки-визгуны, которые носились со скоростью шестьсот миль в час. Такой жук мог на лету аккуратно продырявить человека, космический скафандр и все что угодно ничуть не хуже пули, выпущенной из пистолета сорок пятого калибра.

Неподалеку от скал Лиминг обнаружил густые заросли растений, напоминавших земной папоротник. Их огромные перистые листья источали приятный аромат. Он набрал большую охапку, кинул ее на сухой пол пещеры, а сверху расстелил одеяла. Теперь у него была постель — самая мягкая и удобная со времен детства.

Хотя Лиминг тянул волынку как мог, остаток дня оказался свободным. Он исследовал каменоломню вдоль и поперек, поел, прибрался в пещере, выполнил массу полезных, но совершенно необязательных дел, а солнце все не собиралось заходить, По его подсчетам, до наступление темноты оставалось еще часов шесть. Собственно, ничто не мешало Лимингу завалиться спать прямо сейчас, но тогда пришлось бы бодрствовать посреди столь же долгой ночи. Приспособиться к чужому времени всегда непросто.

Тогда он сел у входа в пещеру и стал размышлять, чем бы заняться в ближайшем будущем. Для начала придется несколько недель потратить, чтобы перетащить запас продовольствия из тайника у места взрыва. Потом, используя пещеру, как опорный центр, стоит произвести вылазки по всем ближайшим направлениям и собрать максимум сведений о потенциале планеты.

Если его исследования покажут, что он способен выжить в этом мире, наступит время более далеких путешествий. Он проведет осторожную разведку населенных территорий и в конце концов найдет космопорт. Может быть, удача улыбнется ему — он сумеет похитить заправленный топливом вражеский корабль и убраться отсюда подобру-поздорову..

Конечно, пока это пустые мечты, шанс на успех — один из тысячи, скорее — из десяти тысяч, но может же ему выпасть счастливый случай! Да, остается всего-навсего найти этот шанс и заставить его сработать! Но если даже удастся захватить подходящий космический разведчик, все равно остается куча проблем. Отсюда ни один корабль не сможет добраться до ригелианского сектора без дозаправок горючим и смены дюз. Значит, посередине пути ему предстоит украсть еще одно судно. С другой стороны, то, что сделано один раз, всегда можно повторить. Впрочем, у него так мало шансов вновь увидеть родную Землю, что сейчас не стоит ломать себе голову; лучше положиться на удачу, памятуя о старой поговорке: пока живешь — надейся.

Незадолго до сумерек у него над головой пронесся реактивный самолет, напомнив, что на планете существует разумная и довольна активная жизнь. До сих пор абсолютная тишина и полное отсутствие птиц и насекомых делали ее похожей на курорт для заблудившихся пилотов космофлота. Укрывшись над нависающим карнизом пещеры, он проследил, как небольшое пятнышко пересекло небосвод и исчезло где-то на юге. Чуть позже он залег спать.

Рано утром над ним друг за другом пролетели восемь вертолетов. Следуя цепью на расстоянии сотни ярдов, они проплыли футах в пятидесяти от макушек деревьев. Было решительно непонятно, что надеялись разглядеть пилоты под густой сенью ветвей, но поиск несомненно продолжался.

«Трудитесь, трудитесь», — подумал Лиминг, лениво наблюдая за проплывавшими над его убежищем машинами. Очевидно, они получили приказ осмотреть местность, хотя вряд ли им удастся заметить что-нибудь интересное. Наверняка пилоты радовались временной свободе и отпускали шуточки по поводу дуболома, пославшего их сюда. Можно побиться об заклад, что сам он никогда в жизни не видел лес с вертолета, однако благодаря своему рангу Имел полное право судить, каким именно способом нужно искать блох в собачьей шерсти. Мысли пачкают мозги — это справедливо в любой части космоса. Лиминг придерживался мнения, что войны не кончаются победой умников, они завершаются поражением ТОЙ стороны, где остолопов больше. А кроме того, войны продолжаются довольно долго, так как кретинизм обеих противоборствующих сторон примерно одинаков.

К концу четвертого дня у него челюсти сводило от  зевоты. Ничего не скажешь, всю жизнь мечтал торчать в пещере. Придется браться за дело. Нужно поскорее встряхнуться и для начала перепрятать запас продовольствия. Он чувствовал — пора заводить эту чертову канитель с переброской тайника в новую пещеру, подальше к югу.

На рассвете он выступил в путь и как можно быстрее устремился на север. От бодрой ходьбы он так воспрянул духом, что с трудом удержался от желания засвистеть на ходу. Его марш-бросок и так наделал достаточно шума, нет смысла и дальше привлекать внимание патрулей, которые, быть может, уже рыщут по лесу.

Приближаясь к месту посадки, он сбавил шаг. Здесь, как нигде, необходимо быть начеку — кто знает, сколько вражеских патрулей околачивается поблизости. Когда до тайника рукой было подать, он уже крался, перебегая от дерева к дереву, при этом то и дело останавливаясь, чтобы оглядеться и прислушаться.

Лиминг убедился, что тайник в целости и сохранности, и у него отлегло от сердца. Все припасы оказались на месте, в полной неприкосновенности.

Похоже, что враг не объявлялся ни здесь, ни даже в радиусе пятидесяти миль отсюда. Приободрившись, он решил подойти к опушке и еще раз осмотреть место взрыва. Интересно, хватило ли у туземцев ума забрать обломки корабля, чтобы выяснить их происхождение. Конечно, толку от такой информации немного, но Лиминга разбирало любопытство, а кажущаяся безопасность притупила его бдительность.

Медленно и осторожно, словно кошка, подкрадывающаяся к птичке, он добрался до края леса и оказался ярдах в двухстах от места, где ожидал увидеть воронку. Проскользнув под прикрытием деревьев еще дальше, он замер и, забыв обо всем на свете, устремил взгляд на останки корабля. Вокруг по-прежнему валялись искореженные обломки металла, так что невозможно было сказать, исчезло что-нибудь или нет.

Осмотревшись по сторонам, Лиминг с изумлением обнаружил, что в четверти мили от него, у края леса, выстроились рядком три вертолета. Машины были явно пусты, и вокруг никто не отсвечивал, значит, экипаж где-то неподалеку. Волосы у него зашевелились, и он попятился обратно в лес. Но не успел сделать и пары шагов.

За спиной зашуршала палая листва, в позвоночник уперлось что-то твердое, и хриплый гортанный голое произнес:

— Смудж!

Досадуя на собственную дурость, Лиминг обернулся. Перед ним стоял гуманоид на голову ниже его самого, зато раза в два толще. Мощный, приземистый экземпляр, облаченный в форму мышиного цвета и металлическую железную каску, сжимал в руках некий опасный предмет, напоминающий ружье. Кожа у незнакомца была чешуйчатая, как у ящерицы, над лишенными век глазами выступали роговые наросты. Он смотрел на Лиминга холодным немигающим взглядом кобры.

— Смудж! — повторил толстяк, подтолкнув его ружьем.

Подняв руки, Лиминг попытался изобразить улыбку и быстро сказал на космоарго:

— Не нужно. Я друг, я свой.

Ни малейшего эффекта. То ли собеседник не понимал космоарго, то ли смекнул, что ему нагло врут. Во всяком случае, выражение крокодильей морды никак не изменилось и в глазах ничего не мелькнуло. Он резко свистнул. Лиминг заметил, что губы его при этом не шевельнулись, — казалось, звук идет прямо из горла.

На его зов из леса, по соседству с вертолетами, выскочило еще десятка два солдат. Земля дрожала под ногами, пока они неуклюже, вразвалку, мчались на подмогу. Столпившись вокруг Лиминга, они без всякого любопытства, с нечеловеческим равнодушием уставились на него. Потом залопотали что-то похожее на тот идиотский разговор, в который он встрял во время космического полета.

— Позвольте мне проинформировать гуся!

— Заткнись, не видишь, сколько ног у порося?

— Я свой, я друг, — снова изрек Лиминг с подобающим случаю достоинством.

Это заявление заставило их дружно замолкнуть. Все как один уставились на него змеиным взглядом, а самый здоровенный осведомился:

— Шпиц шприц?

— Я разведчик Сообщества, прибыл к вам издалека, — увещевал их Лиминг, как будто клялся на невидимой Библии, — так что требую немедленного освобождения.

Его речь снова не произвела ни малейшего впечатления. Никто не улыбнулся, не бросился с поцелуями. Стало ясно, что ни один из них ни слова не знает на космоарго. Совсем темный народ, и вдобавок ни одного офицера на всю команду.

— Нет, вы послушайте… — начал он, опуская руки.

— Смудж! — заорал взявший его в плен здоровяк, угрожающе выставив ружье.

Лиминг снова поднял руки и злобно уставился на солдат. Теперь они начали быстрый обмен мнениями, в котором почему-то часто упоминались сыр и запальные свечи. Придя к общему согласию, его обыскали, отобрав все что можно, в том числе и подтяжки.

Потом погнали к вертолетам. Подчиняясь грубой силе, он мрачно плелся вперед, поддерживая руками спадающие штаны. Считалось, что штаны должны держаться сами собой, подтяжки прилагались на всякий пожарный случай. Но за время полета Лиминг заметно похудел, так что талия в обхвате уменьшилась, а демонстрировать неприятелю задницу он решительно не собирался.

Повинуясь команде, он залез в вертолет и тут же быстро повернулся в надежде захлопнуть дверь, оставив конвоиров снаружи, и попытаться взлететь. Не тут-то было. Один из солдат лез за ним по пятам, а когда Лиминг обернулся, тот уже протискивался в кабину. Вслед за ним внутрь набилось еще четверо. Пилот сел в кресло и включил двигатель.

Лопасти винта над головой дрогнули и закружились, постепенно набирая обороты. Машина пару раз подпрыгнула, оторвалась от земли и взмыла в багряное небо.

Путешествие оказалось недолгим. Пролетев над равниной, покрытой лесами и болотами, они снизились над большим селением, которое Лиминг видел сверху всего несколько дней назад. Вертолет мягко сел на бетонную площадку позади унылого здания, которое показалось Лимиту чем-то средним между казармой и сумасшедшим домом.

Солдаты вошли в здание, прогнали пленного по коридору и втолкнули в каменный мешок. Тяжелая дверь с крошечным зарешеченным оконцем захлопнулась. В замке повернули ключ. Через минуту в оконце показался один из конвоиров.

— Мы еще загнем Мордотройду салазки, — обнадежил он Лиминга.

— Спасибо, — отозвался тот. — Чертовски любезно с вашей стороны.

Толстяк убрался. Лиминг раз десять обошел свою камеру, потом расположился на голом деревянном настиле, который, вероятно, должен был служить одновременно и сиденьем, и лежанкой. В камере не было даже окна, чтобы выглянуть наружу, да и вообще никакого отверстия, кроме двери. Опершись локтями о колени, Лиминг закрыл лицо руками.

Господи, ну и дурака же он сваляй! Ну что ему стоило захватить побольше еды и поскорее сматывать удочки? Казалось бы, такое везенье, тайник оказался цел — ну и будь доволен, хватай вещички и вали. Нет, надо было повсюду совать свой нос и влезть прямехонько в ловушку. Видимо, нервное напряжение от долгого полета или что-то в составе здешней атмосферы ударило ему в голову. Как бы то ни было, он влип — теперь они наделают из него котлет.

Впрочем, что толку гадать о будущем. Он знал, что Сообщество уже захватило несколько сотен пленных, в основном — поселенцев с окраинных планет, на которые напало без всякого предупреждения. Судьба их была покрыта мраком. По слухам, каждый народ, входивший в Сообщество, придерживался собственных принципов обращения с военнопленными — кто более гуманных, а кто и менее. Поскольку про аборигенов этой планеты он вообще ничего не знал, то об их тактике оставалось только догадываться — или же, как в его случае, испытать ее на собственной шкуре.

Ходили разговоры — правда, никто не знал, насколько они соответствуют истине, — что латиане, к примеру, считают настоящими военнопленными только тех, кто попадется безоружным, а тех, у кого окажется при себе оружие, расстреливают на месте. Даже наличие ножа служит поводом для немедленной расправы, если только его лезвие длиннее среднего пальца руки владельца. Хотя не исключено, что все эти россказни — сплошное вранье. Космическая служба издавна считалась рассадником неисправимых трепачей.

Лиминг не знал, сколько он так просидел. Часы у него отобрали, а определиться по солнцу возможности не было. Через некоторое время охранник открыл дверь и вполне понятным жестом скомандовал ему на выход. Лиминг вышел и обнаружил в коридоре второго охранника. Один двинулся впереди, второй — следом за пленным. Так они прошествовали по всему зданию и вошли в просторный кабинет.

Его единственный обитатель начальственного вида тип, сидел за столом, заваленным содержимым карманов пленника. Лиминг приблизился, все так же поддерживая руками штаны. Охранники, демонстрируя тупое усердие, встали по обе стороны от двери.

Сидящий за столом изрек на приличном космоарго:

— Я майор Клавиз. Обращаться ко мне будете почтительно, как к большому начальнику. Ясно?

— Да.

— Ваше имя, чин и личный номер?

— Джон Лиминг, лейтенант, 47926.

— Биологический вид?

— Землянин. Вы когда-нибудь видели землян?

— Вопросы здесь задаю я, — жестко сказал Клавиз, — а вы должны на них отвечать. — Он сделал паузу, чтобы его слова получше дошли до пленника, а затем продолжал. — Вы прибыли сюда на корабле, построенном на Земле, не так ли?

— Конечно, — бодро согласился Лиминг.

Подавшись вперед, Клавиз многозначительно спросил;

— На какой планете вы пополняли запас топлива?

Лиминг молчал: мысли его лихорадочно кружились. Ясное дело, никто не поверит, что он добрался сюда без единой дозаправки. Они убеждены, что ему помогли на какой-то планете, входящей в Сообщество. Теперь от него потребуют выдать предателей. Прекрасная возможность посеять раздор в рядах противника, но — увы! — для него она неосуществима. Ведь он только проводил разведку вражеских территорий и не приземлялся ни на одной из планет. Так что теперь даже рада спасения собственной шкуры он не сумеет сказать ничего конкретного ни об одном из народов, населяющих те планеты Сообщества, которые попались на его пути.

— Только не питайтесь делать вид, что не знаете, — с издевкой предупредил Клавиз.

— И знаю, и не знаю, — ответил Лиминг. — Мне известен только номер планеты — Х13173. Но я не имею ни малейшего представления, как вы ее называете или как они сами себя называют.

— Утром мы представим вам подробные карты звездного неба, и вы точно укажете нам ее местонахождение. А пока посоветую вам как следует освежить свою память. — За этим последовала еще одна пауза, сопровождаемая немигающим змеиным взглядом. — Вы доставили нам немало хлопот. Мне пришлось прилететь сюда, потому что я единственный на этой планете, кто владеет космоарго.

— А как же латиане?

— Мы не латиане, и вы это прекрасно знаете. Мы — занги. Мы не собираемся рабски подражать обычаям своих союзников. Сообщество — это объединение свободных народов.

— Я понимаю, что вы так считаете, но могут быть и другие мнения.

— Меня совершенно не интересуют другие мнения. И я не намерен обсуждать с вами проблемы Межзвездной политики. — Обозрев разбросанное по стелу добро, Клавиз выудил из него перечницу. — В Момент захвата у вас при себе оказался вот этот контейнер с зажигательным порошком. Его проверили, так что нам все известно. Зачем вы носили его с собой?

— Он входит в мой аварийный комплект.

— Зачем в аварийном комплекте зажигательный порошок?

— Чтобы развести костер, сварить еду или просто погреться, — сказал Лиминг, мысленно проклиная неведомого изобретателя комплекта.

— Не верю. Разве вам не хватило бы зажигалки?

— Зажигалки ломаются, или в них кончается заправка.

— Порошка тоже не хватило бы навечно. Вы мне лжете. Вам он нужен для диверсии.

— За здорово живешь устраивать несколько поджогов в миллионах миль от дома? Если уж мы бьем Сообщество, то делаем это покруче и с большим толком.

— Возможно, так и есть, — согласился Клавиз. — Но меня далеко не удовлетворило ваше объяснение.

— Если я скажу вам правду, вы мне все равно не поверите.

— Позвольте мне судить об этом.

— Хорошо. Порошок был включен в комплект только потому, что кто-то из больших начальников посчитал это гениальной мыслью.

— Почему он так посчитал?

— Потому что любая его мысль — заведомо гениальная.

— Не понимаю.

— Я и сам не понимаю. Зато он понимает, а это главное.

— Только не для меня, — отрезал Клавиз. — В любом случае мы намерены провести анализ состава этого порошка. Очевидно, от контакта с воздухом он не воспламеняется, иначе носить его с собой было бы слишком рискованно. Для того чтобы воспламениться, он должен войти в соприкосновение с горючим веществом. Корабль, начиненный подобным грузом, способен уничтожить массу посевов. И если поджоги будут продолжаться систематически, то по всей планете может начаться голод, не так ли?

Лиминг промолчал.

— Полагаю, одна из причин, приведших вас сюда, — испытание этого порошка в военных целях.

— Да мы могли бы спокойно испытать его у себя в пустынях, а не переть его через всю галактику.

— Испытание на вражеской территории — совсем другое дело.

— Если бы я волок его сюда для того, чтобы учинить несколько поджогов, то уж наверное прихватил бы тонн сто, а не несколько унций.

Клавиз не нашелся, что возразить, а потому решил перейти к следующему из лежащих на столе предмету.

— Насколько я понимаю, это миниатюрная камера. Замечательный прибор, и сработан искусно. Но ведь съемка с воздуха проще, быстрее и эффективнее, да и заснять можно гораздо больше, чем такой игрушкой. Не представляю, зачем она вам?

— Я тоже, — признался Лиминг.

— Так зачем же вы таскали ее с собой?

— Просто пожалел выкинуть.

Ответ был принят. Взяв камеру, Клавиз положил ее себе в карман.

— Это я могу понять. Она прекрасна, как жемчужина. Отныне камера переходит в мою личную собственность. — Он оскалился — это, судя по всему, должно было означать улыбку победителя. — Военный трофей! — Потом с брезгливой снисходительностью взял подтяжки и подтолкнул к Лимиту. — Можете взять себе. И наденьте сейчас же. В моем присутствии пленный должен быть одет прилично. — Он молча подождал, пока тот справится со штанами, потом продолжил: — Еще у вас нашли компас со светящимся циферблатом. На мой взгляд, единственная полезная вещь.

Лиминг безмолвствовал.

— Кроме, пожалуй, вот этого, — Клавиз взял в руки пистолет-вонючку. — То ли настоящее оружие, то ли просто муляж. — Он пару раз нажал на курок, но ничего не произошло.

— Что это такое?

— Оружие, естественно.

— Как же тогда им пользоваться?

— Для начала нужно оттянуть ствол назад.

— И так делают каждый раз?

— Да.

— Значит, это пневматический пистолет?

— Точно.

— Трудно поверить, что ваше начальство снабдило вас таким примитивным оружием, — засомневался Клавиз.

— Не нужно недооценивать этот пистолет, — ответил Лиминг. — У него есть свои преимущества. Ему не нужны патроны. Из него можно стрелять любыми подходящими по калибру пулями, причем почти бесшумно. К тому же, как средство устрашения он ничуть не хуже любого другого пистолета.

— То, что вы сказали, весьма резонно, признался Клавиз, — только я сомневаюсь, все ли вы мне сообщили.

— Попробуйте — убедитесь сами, — сказал Лиминг. При одной мысли о подобном испытании его чуть не вывернуло наизнанку.

— Именно так я и намерен поступить.

Перейдя на родной язык, Клавиз сказал что-то одному из охранников.

С некоторой неохотой тот прислонил свое ружье к стене, пересек комнату и взял в руки пистолет. Под руководством Клавиза он упер оружие стволом в пол и налег на него. Под нажимом ствол вошел вовнутрь, потом снова выдвинулся. Направив пистолет на стену, охранник спустил курок. Раздалось шипение. Из дула вылетела крохотная капсула и разбилась о стену, и содержимое мгновенно превратилось в газ. Секунду Клавиз с удивлением смотрел на мокрое пятно. И вдруг ему ударила в нос жуткая вонь. Он позеленел, согнулся пополам и так блеванул, что свалился со стула.

Зажав нос левой рукой, Лиминг правой схватил со стола компас и ринулся к двери. Выстреливший из винтовки охранник к этому времени уже катался по полу, изо всех сил стараясь вывернуться наизнанку, так что до остальных ему не было никакого дела. Второй страж выронил ружье, прислонился к стене и выдал целую очередь отвратительных звуков. Никто из этой троицы не смог бы сейчас не то что помешать побегу — даже штаны подтянуть.

С зажатым носом Лиминг распахнул дверь, пулей пронесся по коридору и выскочил наружу. Услышав его топот, из помещения появились еще трое охранников. Но тут же остановились как вкопанные и выкатили друг на друга содержимое своих желудков.

На улице Лиминг наконец отпустил нос. Поспешая к вертолету, который доставил его сюда, он, как рыба, жадно хватал свежий воздух. Поскольку в казарме — да и вообще в поселке — в любую минуту могла подняться тревога, а убежать своим ходом он не надеялся, единственным шансом на спасение оставался вертолет.

Примчавшись к нему, Лиминг вскочил в кабину и запер дверцу. За управление незнакомой машиной он не беспокоился, поскольку во время полета внимательно следил за действиями пилота. Все еще тяжело дыша, он завел мотор. Закрутились лопасти. Нервы у Лиминга были натянуты, как пружина.

Из пропитанного вонью входа никто еще не появлялся, но кто-то выскочил из других дверей, расположенных поодаль. Этот тип явно не подозревал, что случилось нечто из ряда вон выходящее. И поэтому был безоружен. Однако быстро смекнул, что застрекотавший вертолет захвачен неприятелем. Он заорал и замахал руками, но винт продолжал наращивать обороты. Тогда солдат нырнул обратно в дом и выбежал с ружьем.

Машина, подпрыгнув несколько раз, наконец взлетела. — Внизу, как взрыв петарды, треснул ружейный выстрел. В пластиковой обшивке кабины появились четыре пробоины. Что-то вонзилось Лимиту в мочку уха, потекла кровь. Тахометр на приборной доске разлетелся вдребезги. Пару раз что-то тяжела, как молотом по наковальне, ударило по двигателю, но он продолжал работать. Вертолет исправно набирал высоту.

Нагнувшись, Лиминг посмотрел вниз сквозь продырявленный фонарь кабины. Ранивший его солдат вставлял в ружье новую обойму. Когда вертолет, поднявшись на пятьсот футов, стал быстро уходить, грянул второй залп. Раздался резкий свист, и от хвостового винта отлетел обломок металла, но, к счастью, потеря оказалась единственной.

Лиминг еще раз бросил взгляд на землю. Рядом со снайпером в небо пялилось еще с полдюжины солдат.

Но стрелять больше никто не пытался: все равно беглеца уже не достать.

Он все еще смотрел в их сторону, когда вся компания, снова воспользовавшись незагазованным входом, кинулась обратно в дом. Лиминг догадывался, куда они направлялись: скорее всего, в радиорубку.

Поднявшееся было настроение резко упало. Пока он в небе один, но это, по всей вероятности, ненадолго. Главное, чтобы ему хватило времени убраться подальше, приземлиться и вновь продолжить путь по лесу.

Глава 5

Что и говорить, побег дался ему нелегко. Во многом его положение даже ухудшилось. Раньше, тайком разгуливая по лесу, он мог спокойно выспаться и перекусить. Теперь же весь этот мир знал, что сбежавший землянин на свободе. Глаз на затылке у него нет, так что наблюдать в полете за всем небом не удастся. И даже они не спасли бы его, появись вдруг какая-нибудь сверхскоростная машина, вроде реактивного самолета. Если он, паче чаяния, сумеет незаметно сесть, все равно придется шнырять по лесу безоружным.

Он мысленно проклинал себя за то, что так поспешно выскочил из кабинета Клавиза. Судя по всему, стрелявший охранник рухнул прямо на пистолет и накрыл его своим телом. Но у него хватило бы времени оттащить лежащего и снова завладеть оружием. Да еще у двери валялись два ружья, любое из которых можно было прихватить с собой. Конечно, Лиминг понимал, что тогда его единственной заботой было не сделать ни единого вдоха, пока не выберешься на свежий воздух. И все же он наградил себя Орденом идиота.

Да, он мечтал об одном — убраться подальше от тошнотворного зловония, но, пошевеливайся он побыстрее, ничто не помешало бы ему забрать с собой оружие. С другой стороны, кое-что полезное могло оказаться и на борту вертолета. Летя на высоте две тысячи футов, он пытался держать в поле зрения все небо впереди, позади, слева, справа и над собой, да при этом еще и поглядывать вниз. Так что исследовать содержимое кабины пока не было никакой возможности. С этим придется повременить до посадки.

Вот он уже летит над лесом, по которому недавно бродил. И тут его осенило: ведь когда его схватили и увезли, в этом районе оставалось еще два вертолета. Возможно, они уже отбыли на свою неведомую базу. А может быть, все еще находятся здесь, готовые подняться по сигналу тревоги.

Удвоив бдительность, он продолжал осматриваться по сторонам. Машина летела над лесом. Минут через двадцать у горизонта возникла крохотная точка. На таком расстоянии ему не удалось определить, что это: вертолет, реактивный самолет или еще что-нибудь. И надо же: именно в эту минуту двигатель зачихал и выпустил тонкую струйку дыма. Лопасти винта, мгновение поколебавшись, закрутились снова.

Взмокнув от волнения, Лиминг всматривался в далекую точку. Мотор опять сбился с ритма и испустил облако дыма. Точка несколько выросла в размерах, но двигалась она под углом и, похоже, направлялась не в его сторону. Возможно, это был первый вестник воздушной погони, которая вскоре его обнаружит. Тут мотор закашлял, винты замедлили вращение и вертолет стал терять высоту. Время от времени из-под обшивки вырывались клубы смрадного дыма, напоминавшего по запаху горелую рыбу. «Если пуля пробила маслопровод, — подумал Лиминг, — долго мне не протянуть». Пора снижаться, пока машина не потеряла управление.

Спускаясь, он манипулировал хвостовым винтом в попытке заложить вираж и найти в лесной чащобе подходящее место для посадки. Он снизился до тысячи, затем до пятисот футов, но просвета все еще не было видно. Оставалось только использовать в качестве амортизаторов верхушки деревьев и надеяться на лучшее.

Переключив хвостовой винт на обратный ход, чтобы прекратить поступательное движение, он плюхнулся на огромное дерево, способное с виду выдержать целый дом. Однако внешность оказалась обманчивой, Огромные ветви, слишком хрупкие, чтобы вынести вес машины, тут же обломились. Под их душераздирающий треск машина стала скачками проваливаться сквозь крону; при этом Лиминг чувствовал себя, как в бочке, громыхающей вниз по крутой лестнице.

Последний этап падения был самым долгим и завершился в густых зарослях кустарника, которые и смягчили удар. Лиминг выбрался наружу весь в синяках, с разбитой скулой. Задетое пулей ухо кровоточило. Он взглянул вверх. В растительности над его головой образовалась изрядная дыра, но он сомневался, что враг ее обнаружит — разве что с бреющего полета.

Вертолет лежал на боку. С поломанных, искореженных винтов свисала древесная кора и ветки кустарника. Он в спешке обшарил большую шестиместную кабину в поисках чего-нибудь путного. Оружия, там не оказалось. Он нашел двадцатидюймовый гаечный ключ из металла, напоминающего бронзу, и прихватил его с собой, решив, что это все-таки лучше, чем ничего. Под двумя задними креслами он обнаружил аккуратные емкости, наполненные местной едой — весьма специфической и не слишком аппетитной на вид. Но сейчас он был так голоден, что согласился бы съесть даже дохлого козла, облепленного мухами. Он попробовал круглый бутерброд из чего-то, видом и вкусом напоминающего пресную лепешку, смазанную тонким слоем белого жира. Ему удалось проглотить этот шедевр местной кулинарии и удержать его в желудке. Теперь Лиминг почувствовал себя веселее. Насколько он мог судить, жир извлекали из беременных ящериц, но ему: было уже все равно. Желудок требовал добавки, и он съел еще два бутерброда. Там оказалась целая куча таких бутербродов плюс изрядный запас странных сине-зеленых кубиков, скорее всего прессованных овощей. Была еще банка опилок, запахом напоминавших молотый арахис, а вкусом — дикую смесь говяжьего фарша и водорослей. И наконец, пластмассовая бутыль с какими-то белыми таблетками неизвестного назначения.

Решив на всякий случай не связываться с таблетками, Лиминг высыпал их в траву, но бутылку решил сохранить — сойдет для воды. Банка из-под обезвоженной дряни тоже пригодится: прочная, удобная, она послужит ему кастрюлей Теперь у него есть и еда, и примитивное оружие; не в чем только перенести добычу. По карманам все не рассовать.

Пока он ломал голову над этой проблемой, в полумиле к востоку по небу протарахтел какой-то летательный аппарат. Как только звук замер, что-то завыло параллельным курсом в полумиле к западу.

Справившись с искушением ринуться к месту, получше укрытому от взгляда сверху, он достал из ящика с инструментом нечто вроде пилы и срезал им обшивку с кресла. Из нее получился отличный мешок, несколько неуклюжий с виду, без лямок и ручек, но зато подходящего размера. Набив его своими пожитками, Лиминг в последний раз обыскал покалеченный вертолет и обнаружил, что циферблат альтиметра закрыт увеличительным стеклом. Ободок вокруг него был прочным и неподатливым, так что Лимингу пришлось попотеть, чтобы вытащить линзу.

Под кожухом двигателя он нашел канистру с жидкостью для очистки ветрового стекла. Это была легкая металлическая бутылка емкостью примерно в кварту. Открыв ее, он вылил содержимое и наполнил канистру горючим из бензобака: Это последнее приобретение поможет ему быстро развести огонь. Пусть Клавиз подавится зажигалкой и перечницей; теперь у него, Лиминга, есть кое-что получше Линза не снашивается и не портится. Он так обрадовался своей добыче, что даже не подумал — ночью-то от линзы никакого прока.

В миле от него снова завыли невидимые реактивные самолеты Они по-прежнему следовали параллельным курсом, но теперь в обратном направлении: Судя по всему, облаву ведут методично. Другие машины, должно быть, бороздят воздух где-то поблизости. Не обнаружив пропавшую машину на максимально возможном расстоянии от места похищения, патрули скоро смекнут, что она где-то приземлилась, и начнут ее высматривать, летая на малой высоте.

То есть поведут тщательные поиски с бреющего полета.

Теперь, когда он подготовился к переходу, его мало трогало, что с воздуха вот-вот обнаружат брешь в листве, а за ней — упавший вертолет. Пока успеют высадить десант, он уйдет уже далеко и затеряется в чащобе. Его беспокоило одно: не оказалось бы у противника специально натасканных тварей, которые смогут пойти по его следу. Ему ничуть не улыбалась мысль встретиться с зангастанским сухопутным осьминогом или какой-нибудь прочей местной живностью. Еще отыщет по запаху и обовьет во сне скользкими щупальцами! Такая участь гораздо больше подошла бы кое-кому из оставшихся дома, на Земле. Здесь эти записные крикуны наверняка бы заткнулись.

Однако пора было приниматься за дело. Взвалив мешок на плечи, Лиминг отправился в путь. К ночи он отошел от брошенного вертолета мили на четыре. Больше он не сумел бы одолеть даже при самом большом желании: света звезд и трех Крошечных лун не хватало, чтобы разглядеть дорогу. Все это время оживление в небе продолжалось. Полеты прекратились только с наступлением темноты.

Лучшим ночлегом, который ему удалось найти, оказалась ложбинка между корнями громадного дерева. Из камней и дерна он соорудил на ее краю нечто вроде ширмы, достаточно высокой, чтобы скрыть костер от наземных наблюдателей.

Управившись с работой, он набрал сухих веток, сучьев и листьев. И тут-то, когда все для костра было готово, он вдруг понял, что огонь ему не развести. В темноте от линзы никакого толка; она хороша только днем, при солнечном свете.

Неудача вдохновила Лиминга на длинный поток витиеватых ругательств, после чего он отправился на поиски и в конце концов, наткнулся на палку с заостренным концом. Он принялся упорно и энергично вращать ее в трещине сухого бревна. Понемногу в трещине собирался древесный порошок. Так ему пришлось работать двадцать семь минут подряд, налегая на палку всем своим весом. Наконец древесная пыль затеплилась, и от нее пошел тонкий дымок. Лиминг поспешно сунул в тлеющий огонек щепку, смоченную вертолетным топливом, и мгновенно вспыхнуло пламя. Он так обрадовался, как будто в одиночку выиграл сражение.

Теперь у него есть настоящий костер. Потрескивание пламени и вьющиеся над костром искры придали одиночеству Лиминга некоторый уют. Вывалив смесь говядины и водорослей на глянцевитый лист размером с половину одеяла, он на три четверти наполнил жестянку водой и поставил ее на огонь. В воду он бросил часть смеси с листа и овощной кубик, надеясь, что из этого выйдет горячий сытный суп. Ожидая, пока сварится еда, он собрал еще дров, сложил их под рукой, подсел поближе к костру и съел бутерброд с жиром.

После того, как суп прокипел на медленном огне, Лиминг снял его, чтобы потом, когда тот остынет, можно было отхлебывать прямо из банки. Когда наконец он попробовал варево, вкус его оказался гораздо лучше, чем можно было ожидать. Суп был густой, крепкий и слегка припахивал грибами. Лиминг съел его до дна, вымыл банку в ближнем ручье, высушил ее рядом с костром и вновь наполнил смесью с листа. Выбрав из своих запасов самые крупные сучья, он положил их в костер, чтобы тот горел как можно дольше, и улегся поблизости.

Он собирался часок-другой поразмыслить над ситуацией и прикинуть планы на будущее, но уже через пять минут убаюкивающее тепло и сытость в желудке совсем сморили его. Лиминг лежал, растянувшись, посреди чащи, над ним вздымалось огромное дерево, вокруг высились его могучие корни, рядом горел костер. А сам он, слегка похрапывая, спал самым глубоким и долгим в своей жизни сном.

Так он проспал десять часов, поэтому пробудиться ему пришлось среди ночи. Открыв глаза, он увидел сквозь кроны деревьев мерцающие звезды, показавшиеся ему на какой-то унылый миг невероятно далекими. Отдохнувший, но озябший, он сел и посмотрел себе под ноги. От костра ничего не осталось. Все сгорело дотла.

Лиминг горько пожалел, что пару раз не проснулся, чтобы подкинуть дров. Но он спал так крепко, словно принял снотворное. Должно быть, что-то из местной пищи подействовало на земной организм усыпляюще.

Подвинувшись к кострищу, он ощупал землю — еще совсем теплая. Тогда, протянув руку, он поворошил горячий пепел. Вспыхнули три-четыре искорки, палец обожгло. Схватив ветку, Лиминг макнул ее в банку с горючим, а потом пошуровал в тлеющей золе. Она вспыхнула, как факел. Вскоре он опять грелся у полыхающего костра. Пережевывая бутерброд, он наконец обратил мысли к делам насущным. Первое, что пришло ему в голову, — он опять крепко просчитался, когда грабил вертолет. Снять всего одну обшивку с кресла! Будь у него хоть капля здравого смысла — содрал бы все, и спальные принадлежности готовы. По ночам ему придется туго без одеял, если только не удастся все время поддерживать огонь. А так завернулся бы в чехлы и дремал себе в тепле.

Проклиная собственную дурость, Лиминг стал прикидывать, не вернуться ли к вертолету, чтобы исправить ошибку. Но все же решил, что риск слишком велик. Один раз он уже попался, вернувшись на место преступления. Нужно быть махровым идиотом, чтобы снова клюнуть на ту же удочку. Придется на первое время обойтись без одеял или их замены А будет дрожать от холода — сам виноват. На то мудрое, дальновидное Провидение и создало глупцов, чтобы переносить тяготы. Так что поделом ему. Свалял дурака — плати отсутствием элементарного удобства.

Конечно, даже самый дальновидный человек может по невезению угодить в ловушку или стать жертвой непредвиденных обстоятельств. Случай всегда работает наобум — то за тебя, то против. Но все равно, чем сильнее тебя бьет, тем живее шевели мозгами, чтобы выпутаться из беды. Преграды для того и существуют, чтобы их преодолевать, а не орошать слезами.

Лиминг напряг извилины и пришел сразу к нескольким выводам. Во-первых, остаться на свободе — это еще не все. Ведь у него нет ни малейшей охоты провести остаток дней в бегах, да еще на чужбине. Нужно как-то выбираться с этой планеты, как говорится, послав ей прощальный поцелуй.

Во-вторых, вырваться отсюда и вернуться на Землю можно не иначе, как на звездолете. Поэтому предстоит решить непростую задачу — всего-навсего умыкнуть подходящий звездолет. Первый попавшийся здесь не подойдет. Ведь он в одиночку не управится ни с военным кораблем, ни с торговым, ни с пассажирским лайнером. Тут не обойтись без целого экипажа. Нужен одно-двухместный разведчик, заправленный под завязку и Полностью готовый к длительному полету. Таких полно. Но одно дело — отыскать, а совсем другое — угнать.

В-третьих, даже если каким-то чудом удастся захватить корабль и затеряться в космосе, то он, решив одну большую проблему, тут же вляпается в ничуть не меньшую. Кораблю не добраться до Ригеля, а тем более до Земли, без ремонта и дозаправки. Ни одна из планет Сообщества не станет оказывать ему такие услуги, разве что ему повезет и он наткнется на каких-нибудь наивных идиотов. Единственный выход из ситуации — сесть на планету тайком, бросить отслуживший корабль и угнать новый. А если и этот корабль не сможет выдержать полет до конца, придется опять садиться и захватывать третий.

Перспектива, прямо скажем, безрадостная, один шанс из миллиона. Тем не менее, бывали случаи, когда выпадал именно этот миллионный шанс. Почему бы ему не выпасть и на этот раз?

Существовала еще одна возможность, но ее он отбросил как нереальную: затаиться в надежде, что война вскоре закончится и его с миром отпустят домой. Только кто знает, когда это случится. Лиминг понимал, что это может случиться и тогда, когда он будет уже дряхлым старцем, и лет через пятьдесят после его смерти. Все войны на одно лицо: бывают времена, когда кажется, что они никогда не кончатся, и трудно даже представить, что можно жить в мире.

Тут его философские раздумья нарушил чей-то утробный кашель. Из темноты на него уставилось четыре зеленых глаза. Подскочив к костру, он схватил горящую ветку и бросил ее в зверя. Описав огненную дугу, она упала в кусты. Глаза поморгали и исчезли. Послышался шорох. Громоздкая тварь поспешно ретировалась. Постепенно шум замер вдали, Лиминг не разобрал, одна тут была скотина или две, ходила она или ползала, и вообще что это было — зангастанский вариант тигра, рыскающего в поисках добычи, или всего-навсего любопытная буренка. В любом случае, живность исчезла.

Привалившись к стволу дерева, он до рассвета поддерживал огонь, с опаской поглядывая вокруг. Когда взошло солнце, Лиминг позавтракал жестянкой супа и бутербродом. Затоптав угли, он собрал свои пожитки и двинулся на юг. Это направление уведет его от центра поисков, но, к несчастью, отдалит на много миль от тайника с настоящей земной пищей. С другой стороны, путь на юг приближает его к экватору, где при облете планеты он заметил три космопорта. А где порты — там и корабли.

Не прошло и часа с восхода солнца, когда у него над головой промчался реактивный самолет. Чуть позже, едва не задевая верхушки деревьев, медленно пролетели четыре вертолета. Пока они не исчезли, Лиминг, припав к земле, лежал под кустами. Потом снова тронулся в путь, и тут его чуть было не обнаружили с легкого геликоптера, следовавшего сразу за вертолетами. Он вовремя услышал свист винтов, растянулся за трухлявым бревном и постарался превратиться в бесформенную кочку. Когда эта штука проплывала над ним, он спиной ощутил поток воздуха от ее пропеллеров. Ветви ближних деревьев заволновались, роняя сухие листья. Лимингу пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не шелохнуться, пока пара немигающих змеиных глаз шарила по земле.

Но пилота удалось провести, и геликоптер удалился. Лиминг поднялся на ноги, взглянул на компас и двинулся дальше, яростно проклиная все геликоптеры, их создателей и пилотов. Они летали медленно, имели небольшой радиус действия и вмещали одного человека. Но опасность заключалась в том, что они были почти бесшумны. Забудь беглец о бдительности, вдумайся о своем — и он не ощутит приближения машины, пока не почувствует поток воздуха от ее винта. Судя по столь ранней активности преследователей, можно было предположить, что его побег здорово разозлил какую-то шишку. «Навряд ли это Клавиз, — подумал он. — Майор занимает не такое уж высокое положение. За дело взялся кто-то повыше и чином, и влиянием. Такой наверняка сделал козлов отпущения из бедняги Клавиза и всех охранников той казармы». Устало продолжая путь, он гадал, что теперь ожидает Клавиза. Похоже, все что угодно. Могут сварить в кипящем масле, а могут и разжаловать в рядовые. В чужом мире трудно измерить дисциплинарные воздействия земными мерками.

Одно ясно как день: если его, Джона Лиминга, опять схватят, о нем позаботятся получше — к примеру, его могут спеленать, как мумию, отрезать ступни или придумать что-нибудь еще поприятнее. У него был один-единственный шанс вырваться на свободу, и он использовал его на все сто. Другого ему никто не даст. У любого народа беглецов считают опасными смутьянами, заслуживающими особого обращения.

Весь день он упорно брел к югу. Раз шесть ему приходилось прятаться, пока то одна, то другая машина не скрывалась из вида. К наступлению сумерек он все еще находился в лесу. Воздушная разведка закончилась. Ночь была точь-в-точь похожа на предыдущую: те же сожаления по поводу отсутствия одеяла и те же сложности с разведением костра. Насытившись, он сидел у ласкающего взор огня, дав долгожданный отдых усталым ногам и недоумевая, почему враг не додумается организовать ночные поиски. Хоть костер и замаскирован от наземных преследователей, с самолета его обнаружить проще простого. Ему понятно, что мгновенно загасить пламя не удастся.

Следующий день прошел без особых событий. Похоже, что полеты прекратились. Во всяком случае, он не видел ни одной машины. Возможно, его преследователи по каким-то только им одним известным причинам сосредоточили поиски где-то в другом месте.

Без всяких помех и проволочек Лиминг одолел приличное расстояние; когда солнце поднялось повыше, он разжег при помощи линзы бездымный костерок и соорудил себе поесть Он плотно пообедал. Местная пища, пресная, но сытная, не наносила его организму никакого вреда. Обозрев остатки провианта, он увидел, что еды хватит еще дней на пять-шесть.

На второй день, к вечеру, он достиг южной границы леса и вышел на широкую дорогу. За ней лежали возделанные поля с редкими постройками, которые он принял за фермы. Милях в четырех над долиной вздымалось нагромождение каменных зданий, окруженных высокой стеной. С такого расстояния он не смог определить, что это — крепость, тюрьма, больница, сумасшедший дом, засекреченный завод или нечто невообразимое, что занги предпочитают скрывать от посторонних глаз. Чем бы это ни было, выглядело оно довольно зловеще. Интуиция подсказывала: держись отсюда подальше.

Отступив ярдов на двести, обратно в лес, он нашел густо заросшую лощину, присел на бревно и пересмотрел свои планы. Теперь, когда перед ним до самого горизонта, а может быть и дальше, простиралась равнина, по которой, наверное, раскиданы города и поселки, нечего и думать тащиться по ней средь бела дня. На планете, населенной приземистыми квадратными типами с чешуйчатой шкурой, худощавому и светлокожему землянину так же легко сойти за своего, как медведю в церковном хоре. Его опознают с первого взгляда, особенно если по радио и телевидению уже передали его приметы вместе с сообщением о розыске.

В Сообщество входило около двадцати народов, половину из которых занги и в глаза не видели. Но они приблизительно представляют себе, как выглядят их собратья по оружию, и беглого землянина опознают сразу. Шанс надуть врага, выдав себя за неопытного союзника, ничтожно мал; даже если ему и удалось бы запудрить мозги горстке крестьян, все равно бы его, скорее всего, задержали и доставили на проверку к начальству.

К этому времени лес ему уже порядком надоел: сплошные деревья, глушь, никакой живности. Но теперь он показался надежным прибежищем, защиты которого предстоит лишиться. Дальше придется идти ночами, а спать днем, если, конечно, удастся найти подходящее укрытие для сна. Перспектива не из приятных.

Ясно одно. Если он хочет добраться до космопорта и угнать корабль, придется шагать, невзирая ни на опасность, ни на рельеф. Иначе остается сидеть в лесу, вечно настороже, рыскать по окраинам в поисках пищи и жить отшельником, пока не околеешь.

До конца долгого дня оставалось еще несколько часов. Пока не стемнело, он решил перекусить и слегка вздремнуть. Сказано — сделано. Лиминг достал линзу, разжег небольшой костер и приготовил себе банку горячего супа с парой бутербродов. Потом свернулся калачиком в куче гигантских листьев и смежил веки. Ласково пригревало солнце. Он уже задремал, когда по находившейся рядом дороге прогрохотало с полдюжины машин.

Проснувшись, он яростно выругался в их адрес, закрыл глаза и постарался снова уснуть. Однако вскоре его вновь разбудили звуки проезжавших грузовиков.

Так продолжалось до тех пор, пока в небе не зажглись звезды и две из пяти маленьких лун не бросили призрачный свет на окружающий ландшафт. Наблюдая за дорогой, он стоял в тени дерева, дожидаясь, пока местные жители улягутся спать — если, конечно, они и вправду ложатся, а не свисают со стропил, как летучие мыши.

За это время мимо проехало еще несколько небольших грузовиков. Освещая путь оранжевыми фарами, они испускали клубы белого дыма и пыхтели, как игрушечные паровозики. Лиминг решил, что у них паровые двигатели, которые работают, скорее всего, от котлов на дровяном топливе. Но проверить догадку пока не представлялось возможным.

В иных обстоятельствах его ничуть не заинтересовало бы, как действуют зангастанские грузовики, но сейчас это приобрело особую важность: могла представиться возможность угнать машину и таким образом облегчить себе путь. Вот только он, первоклассный космический пилот, не имел ни малейшего представления, как управлять машиной на паровом ходу. Режьте его на части — все равно придется сознаться, что он не научился ездить даже на велосипеде.

Размышляя над пробелами своего образования, он решил, что надо быть сущим дураком, чтобы мечтать о возможности угнать машину, задумчиво уставясь в темноту. Человек действия сам идет навстречу шансу, а не ждет, когда его принесут на блюдечке с голубой каемочкой.

Поругивая себя, он нашарил в темноте замечательный гладкий булыжник величиной с кулак и стал ждать приближения жертвы. Однако первая машина проехала в обратном направлении по противоположной стороне дороги. Прошло больше часа, пока не показались еще две, но они тоже шли по дальней стороне шоссе, одна за другой. На той стороне не было ни деревьев, ни кустов, словом, никакого укрытия; оставалось одно — терпеливо сидеть на своем месте, надеясь на удачу.

Ему показалось, что прошла уже целая вечность, когда вдали наконец появилась пара оранжевых огней. Фары увеличивались, свет их становился все ярче, и Лиминг застыл наготове.

Точно рассчитав момент, он выскочил из-за дерева, с силой швырнул камень и отскочил назад в темноту. В спешке и волнении он промахнулся. Камень пролетел всего в дюйме от ветрового стекла и грохнулся на дорогу. Водитель, не заметивший ничего, кроме промелькнувшей неясной тени, беспечно гнал машину дальше, не ведая о том, что его только что чуть не ухлопали.

Отпустив несколько замечаний, скорее выразительных, нежели содержательных, Лиминг подобрал Камень и опять встал на стражу. Следующий грузовик проехал одновременно с другим, шедшим в обратном направлении. Лиминг снова спрятался за деревом. Машины разминулись почти напротив его укрытия. Злобно проводив взглядом их удаляющиеся огни, он вернулся на свой пост.

Было уже поздно, и движение по дороге почти прекратилось Лимингу пришлось ждать довольно долго, пока с его стороны опять не показался свет фар. На этот раз он действовал тщательнее и прицелился точнее. Сделав прыжок, он метнул камень и отскочил. Глухо треснул прозрачный пластик, и в ветровом стекле появилась дыра. Гортанный голос проорал что-то по поводу индюшачьей ноги, что на местном наречии, вероятно, было страшным ругательством. Проехав еще ярдов двадцать, грузовик остановился. Из кабины вылез здоровенный квадратный детина и побежал к задней части грузовика, очевидно полагая, что кого-то сбил. Лиминг только этого и ждал и встретил его с гаечным ключом наперевес. Водитель его даже не увидел. Зайдя за машину, он получил ключом по макушке и, даже не пискнув, повалился наземь. На какой-то миг Лиминг струхнул, решив, что прикончил бедолагу. В принципе, одним зангом больше, одним меньше — разница небольшая. Его заботила собственная судьба. Даже земляне не слишком-то жаловали пленников, совершивших при побеге убийство.

Но, судя по исходившим от жертвы булькающим и хрюкающим звукам, умирать она явно не собиралась. Оттащив тело с обочины под дерево, Лиминг обыскал водителя, но брать было нечего. Пачка бумажных денег землянину ни к чему — все равно потратить их он не сможет.

Тут на горизонте появилась приземистая цистерна с топливом. Ожидая ее приближения, Лиминг сжал в руке ключ, готовый, в зависимости от обстоятельств, драться или дать деру. Однако машина спокойно протарахтела мимо, не проявив никакого интереса к стоящему на обочине грузовику.

Забравшись в кабину, Лиминг осмотрелся и обнаружил, что машина приводилась в движение вовсе не паром, как он сначала подумал. Двигатель продолжал работать, но в нем не было ничего, хотя бы отдаленно, напоминающего топку. Единственным намеком на источник энергии был сильный запах спирта, смешанного с ароматизированным маслом.

Опыта ради он ткнул в первую попавшуюся кнопку — фары погасли. Он надавил снова — они зажглись. От нажатия следующей кнопки раздался пронзительный кошачий вой. Следующая не произвела никакого эффекта, и Лиминг решил, что она приводит в действие стартер. Немного повозившись с управлением, он обнаружил, что единственная педаль — это ножной тормоз, а рычаг на рулевом колесе заставляет машину двигаться назад и вперед со скоростью, пропорциональной углу его отклонения. Не было ничего похожего ни на рукоятку передач, ни на переключатель фар, ни на ручной тормоз. Словом, смесь ультрасовременного и допотопного.

Удостоверившись, что сумеет вести машину, он нажал на рычаг. Грузовик двинулся вперед, быстро разогнался и покатил с вполне приличной скоростью. Он подвинул рычаг еще — скорость увеличилась. Слева проносился лес, справа — равнина, а дорога казалась желтой лентой, убегающей под капот. Вот это жизнь! Откинувшись в кресле, он в полном восторге заорал неприличную песню.

Дорога раздваивалась. Не раздумывая, Лиминг выбрал ту, что шла на юг. Она привела его к беспорядочно разбросанной, почти не освещенной деревушке. Выехав за ее пределы, он попал на шоссе, прямой линией рассекавшее долину надвое. Теперь в небе сияли все пять лун и пейзаж приобрел призрачный, угрожающий вид. Снова нажав на рычаг, он помчался еще быстрее.

Миль через восемьдесят Лиминг миновал город. По пути он не раз встречал одиночные машины, продолжая двигаться по-прежнему спокойно и беспрепятственно. Затем проехал мимо высокой каменной стены, окружавшей группу зданий, вроде тех, которые он уже видел раньше. Вглядываясь в темноту, он пытался рассмотреть, охраняется ли стена сверху. Но для этого пришлось бы остановить машину и вылезти из кабины, а такая перспектива ему не улыбалась. Он предпочел, пока не поздно, убраться побыстрее и как можно дальше.

Лиминг уже несколько часов не останавливаясь ехал на полной скорости, когда в небе расцвел огненный бутон и, как багряное перышко, взлетел на фоне звездного неба. Вот перо описало полную дугу, становясь по мере снижения все ярче и крупнее.

Приближался космический корабль. Где-то за горизонтом, чуть правее, должен находиться космопорт. Может быть, там, совсем рядом, стоит полностью снаряженный в путь корабль-разведчик и так и просится в полет. При этой мысли Лиминг облизнулся.

Двигатель работал отлично. Машина проехала через оконечность большого леса. Он запомнил место на тот случай, если вскоре придется бросить грузовик и снова передвигаться на своих двоих. Опыт последних дней привил ему растущую привязанность к лесам. Во враждебном мире только они сулили свободу и уединение.

Дорога постепенно сворачивала влево, все более приближая его к предполагаемому местонахождению скрытого космопорта. Грузовик стремительно миновал одну за другой четыре деревушки — тихие, темные, погруженные в глубокий сон. Дорога опять раздваивалась, но на этот раз он оказался в недоумении. Какой путь ведет к космопорту?

Поблизости стоял дорожный указатель, но надпись на незнакомом языке ему ни о чем нё говорила. Остановив машину, он вышел и, насколько это было возможно при тусклом освещении, попытался выбрать верное направление. Судя по состоянию покрытия, правым ответвлением пользовались гораздо чаще. Выбрав именно его, Лиминг покатил вперед.

Прошло уже довольно много времени, но космопорт все еще не показывался, и Лиминг начал подумывать, что совершил ошибку И тут впереди, у горизонта, в небе появилось слабое зарево. Оно исходило откуда-то из-за холма, который сглаживался по мере приближения. Лиминг въехал на перевал и в неглубокой долине увидел множество прожекторов, освещающих здания, бетонные платформы, пусковые шахты и четыре стреловидных корабля, вертикально застывших на поле.

Глава 6

В пору было бы запрыгать от радости. Но на Лиминга вдруг навалилась усталость и тревога. Осуществление побега казалось теперь совсем не таким простым делом, как он предполагал, — что-то обязательно сорвется.

Свернув на обочину, Лиминг затормозил и выключил свет. Затем изучил обстановку более тщательно. С такого расстояния корабли выглядели слишком крупными для разведчиков, но слишком мелкими и допотопными для боевых судов: Скорее всего, это грузовики, бороздящие космос на случайных рейсах.

Если допустить, что они в полной исправности и готовы к полету, тогда опытный и хладнокровный пилот вполне смог бы поднять такой корабль даже в одиночку. А окажись на нем вдобавок автопилот, можно было бы продержаться несколько дней, а то и недель. Без помощи автоматики он наверняка свалится от усталости задолго до того, как доберется в какое-нибудь подходящее место. С разведчиком такой проблемы не существовало: все одноместные корабли, как правило, начинены электроникой. Лиминг прикинул, что команда такой сравнительно небольшой торговой посудины должна насчитывать никак не меньше двенадцати, но и не больше двадцати человек.

К тому же он видел, что один из кораблей только что приземлился. Значит, по крайней мере один из четырех еще не заправлен и не готов к полету. И кто знает, какой именно… Но все равно корабль в руках стоит десяти в небе. У пилота при одном виде застывшего на старте корабля просто руки чешутся.

Ему не хотелось до последней минуты расставаться с грузовиком, да и по натуре он был склонен к риску. Все это вместе взятое навело Лиминга на мысль, что нет никаких резонов подкрадываться к кораблю, пересекая пешком залитый светом космопорт. Гораздо лучше захватить врага врасплох — въехать в ворота, остановиться прямо у корабля и вскарабкаться по трапу, пока никто не понял, что к чему.

А уж внутри, задраив шлюз, он окажется в относительной безопасности. Им понадобится куда больше времени, чтобы выкурить его оттуда, чем ему для изучения незнакомой системы управления и подготовки к старту. Он засядет в этой металлической крепости и первый же выхлоп из дюз расчистит вокруг площадку радиусом в пару десятков ярдов. У врага есть единственный способ его остановить — подтащить тяжелую артиллерию, продырявить или опрокинуть корабль. Но когда подкатят большие пушки, он уже будет пересекать орбиту ближайшей луны.

Утешаясь подобными мыслями, Лиминг вывел грузовик на дорогу и набрал скорость. Но в то же время в глубине души он прекрасно понимал все безумие своей затеи. Ведь ничего не стоит напороться на пустую, незаправленную ракету, которая взлететь не сможет. Тогда обозленным зангам останется только посиживать вокруг да ждать, пока он сдастся или умрет голодной смертью. Нечего и мечтать, что они окажутся тугодумами и позволят ему перебраться на другой корабль.

Стрелой промчавшись по долине, грузовик сделал пологий вираж и устремился к главным воротам космопорта. Они были почти закрыты, но между створками оставался промежуток шириной в ярд. По одну сторону стоял вооруженный часовой, а за воротами виднелась сторожка охранников.

Когда грузовик показался в поле зрения часового и с ревом рванулся прямо на него, солдат, вылупив Глаза в тупом изумлении, отреагировал как типичная тыловая крыса. Вместо того, чтобы взять автомат наизготовку, он выскочил на дорогу и изо всех сил принялся открывать ворота. Та створка, в которую, он упирался, распахнулась как раз вовремя, чтобы пропустить бешено мчащийся грузовик. Тут часовой возмутился: почему водитель не сказал ему ни «привет», ни «проваливай к черту», ни что-нибудь еще, столь же любезное. Потрясая оружием, он неуклюже исполнил боевой танец, сопровождая его злобными выкриками.

Сосредоточившись на управлении и больше ни на что не обращая внимания, Лиминг стал во весь опор огибать космопорт по периметру, направляясь к месту стоянки кораблей. Кучка покрытых чешуей типов, попавшихся ему на пути, бросилась врассыпную, стараясь увернуться от колес.

Еще дальше из ангара выехал низкий длинный автокар, нагруженный топливными баками, и остановился посреди дороги. Водитель так и вылетел со своего места и попытался удрать подальше, когда грузовик, едва, не перевернувшись, вильнул мимо.

Выбрав самый крайний корабль, куда врагам пришлось бы дольше добираться, Лиминг затормозил у его кормы, выскочил из кабины грузовика и задрал голову. Где же трап? Обежав вокруг, он обнаружил трап с противоположной стороны и, как перепуганная мартышка, стал карабкаться наверх Удовольствие сомнительное — все равно, что взбираться по заводской трубе. На полпути он остановился, чтобы передохнуть, и огляделся вокруг. К кораблю бежала сотня фигурок, которые с такой высоты казались совсем крохотными. За ними следовали четыре машины и еще какая-то штука, вроде бронетранспортера. Он полез дальше, стараясь карабкаться как можно быстрее и всё же соблюдая осторожность — он был уже так высоко, что каждое неловкое движение могло оказаться роковым.

По мере приближения к верхнему шлюзу его беспокойство нарастало. Еще несколько секунд — и он будет недосягаем для снайперов. Но враг тоже не дремлет и хоть сейчас может начать обстрел При одной мысли, что в последний момент его сможет достать шальная пуля, внутри у Лиминга все свело, и он попытался прибавить темп. Он быстро преодолел последнюю дюжину ступенек трапа, добрался до шлюза, и вдруг в его голову уперся какой-то металлический стержень. Удивившись, он поднял взгляд и обнаружил, что смотрит прямо в дуло ружья вполне приличного калибра.

— Шатси, — приказал владелец ружья, указывая вниз. — Амаш!

На мгновение у Лиминга мелькнула безумная мысль — повиснуть на одной руке, а другой схватить противника за ногу. Он уже было приготовился к броску, но охранник то ли оказался слишком нетерпелив, то ли разгадал его замысел — только приклад ружья больно стукнул его по пальцам.

— Амаш! Щатси-амаш!

Медленно и неохотно Лиминг стал спускаться.

С каждой ступенькой его отчаяние росло. Одно дело, если бы его схватили в начале погони. Но теперь, когда все уже почти позади, когда успех так близок! Тысяча чертей! Ему почти удалось удрать — вот что обиднее всего!

На этот раз его упрячут как следует и вдвойне усилят охрану. И если даже ему удастся опять смыться, шансы покинуть планету теперь равны нулю. Если на каждом корабле засядет вооруженный охранник, то всякий раз, сунув голову в шлюз, он будет снова попадать в ловушку. Видно, он застрял на этой вонючей планете надолго — пока ее не захватит земной десант или пока не кончится война. Любого из этих событий можно дожидаться десятилетия — или века.

Спустившись вниз, он шагнул на бетонную площадку и обернулся, ожидая удара в живот или оплеухи. Но увидел вокруг сборище чешуйчатокожих.

Солдат с абсолютно непроницаемыми физиономиями. С ними был офицер, казавшийся скорее удивленным, чем озлобленным. Одарив Лиминга немигающим взглядом, он выдал поток непостижимой тарабарщины, закончив ее на вопросительной ноте. Лиминг развел руки и пожал плечами.

Офицер повторил попытку. Лиминг снова пожал плечами и изо всех сил попытался изобразить раскаяние. Сообразив, что установить контакт не удастся, офицер что-то рявкнул в толпу. Тут же объявились четыре вооруженных конвоира, затолкали пленника в бронетранспортер, захлопнули дверь и повезли его в неизвестном направлении.

Приехав на место, они провели его в какой-то каменный дом и сунули в заднюю комнату, приставив для компании пару часовых; еще двое стерегли дверь. Сидя на низком жестком стуле, Лиминг битых два часа пялился в стену и вздыхал. Охранники, скорчившись на стульях и не проронив ни слова, не спускали с него немигающих змеиных глаз.

Наконец солдат принес еду и питье. Лиминг молча проглотил пищу и потратил еще два часа на изучение стены. Все это время его мозг напряженно работал. Туземцы явно не соображали, что изловили землянина. Судя по их поведению, они отнюдь не уверены, с кем имеют дело.

До некоторой степени их можно — было понять. На стороне союзников сражались обитатели тринадцати планет; четыре расы были гуманоидными, а еще три очень походили на людей. Сообщество, в свою очередь, являлось случайным и не особенно прочным конгломератом, насчитывающим как минимум двадцать видов, три из которых также походили на обитателей Земли. Ожидая указаний высшего начальства, эта странная крокодилья публика просто не могла разобраться, кто перед ней — друг или враг.

Тем не менее, они были настороже. Лиминг мог себе представить, что происходит, пока он тут просиживает задницу. Скорее всего, офицер снял телефонную трубку — или как это у них называется — и позвонил в ближайший гарнизон. Местный командир быстренько отфутболил его в военный штаб. Про рапорт Клавиза там уже и думать забыли, и десятизвездная шишка передаст запрос на главную радиостанцию. Оператор отправит депешу трем союзникам-гуманоидам: не затерялся ли в этом районе след их разведчика?

Когда придет отрицательный ответ, туземцы смекнут, что в их космическую империю залетела редкая пташка. Им это навряд ли придется по вкусу. Тыловым войскам, окопавшимся далеко от линии фронта, обычно достаются все трофеи и никаких забот. Они мечтают только об одном — чтобы и дальше все шло так же тихо и мирно. Внезапное вторжение врага там, где его никто не ждет, нарушит привычный уклад их жизни и, безусловно, вызовет раздражение. Так что на воинские почести ему рассчитывать не приходится. К тому же они вполне могут подумать; сегодня пробрался один разведчик — завтра жди целую армию. Кому же охота получить удар с тыла?

Когда новость дойдет до Клавиза, он примчится во весь опор и напомнит, что Лиминга ловят уже не в первый раз, а во второй. Ну и что в конце концов с ним сделают? Лиминг терялся в догадках. Ведь раньше он просто не давал им времени как следует развернуться. Навряд ли его сразу расстреляют. Если они достаточно цивилизованная публика, то сперва устроят перекрестный допрос, а потом засадят его в тюрягу. А если нецивилизованная — тогда откопают Клавиза или кого-нибудь из своих союзников, знающих язык Земли, и, не гнушаясь никакими жестокостями, вытянут из пленника все нужные сведения.

В те незапамятные времена, когда конфликты ограничивались одной-единственной планетой, существовало защитное средство, так называемая Женевская Конвенция. Она предусматривала организацию нейтральной инспекции лагерей для военнопленных, доставку им писем из дома и продуктовых посылок. Теперь ничего подобного нет. У пленника всего два способа защиты: собственные силы плюс слабое утешение, что соотечественники могут отыграться на захваченном в плен неприятеле. Причем второе — скорее мечта, нежели реальность. Ведь отыграться они смогут в том случае, если узнают, что с кем-то из своих в плену жестоко обращаются.

Время тянулось еле-еле. Караул сменялся уже два раза. Еще раз принесли поесть. Наконец он увидел, что за окном темнеет. Украдкой поглядывая в сторону единственного окна, Лиминг решил, что пытаться из него выскочить под прицелом двух ружей — чистое самоубийство. Маленькое оконце находилось так высоко, что в спешке через него не очень-то протиснешься. Как бы ему сейчас пригодился пистолет-вонючка!

Первейший долг пленного — смыться. Для этого придется с нечеловеческим терпением выжидать подходящий момент и, как только подвернется удобный случай, использовать его на всю катушку. Один раз это ему почти удалось, так почему бы вторично не попытать счастья? А если пути на свободу нет, нужно его изобрести.

Да, перспектива не из приятных. И похоже, скоро она станет еще неприятнее. Знай он туземный язык или любой другой язык сообщества, он бы даже полиглота Клавиза заставил поверить, что черное — это белое. Беззастенчивая наглость имеет свои преимущества. Как знать, может быть, приземлившись, он сумел бы сладкими речами и безграничной самоуверенностью вместе с необходимой дозой нахальства, заставить туземцев отремонтировать ему дюзы и даже пожелать счастливого пути, так что они даже и не заподозрили бы, что оказали услугу врагу. Сладкая мечта, но совершенно бесплодная. Он не умел болтать ни на одном языке Сообщества, что сразу же подрубало ее под корень. Даже младенца не уговоришь расстаться с погремушкой, если вместо слов будешь издавать нечленораздельное мыкание. Но должен же быть какой-то шанс! Уж он ухватился бы за него сразу и обеими руками! Если, конечно, противник настолько глуп, чтобы такой шанс предоставить.

Оценивая стражников — так же, как когда-то взвешивал способности офицера, своих первых конвоиров и Клавиза, — Лиминг решил, что они навряд ли принадлежат к интеллектуальной элите Сообщества. Зато у них медвежья хватка и крокодилья злоба — как раз то, что надо, чтобы засадить человека в кутузку и гноить там до скончания веков.

Вот уж ничего не скажешь — прирожденные тюремщики.

Его продержали взаперти четыре дня, с регулярными интервалами доставляя еду и питье. Долгими ночами он спал вполглаза, часами думал и часто угрюмо взирал на своих невозмутимых стражей. Мысленно Лиминг уже изобрел тысячу планов освобождения, рассмотрел их и отверг. Большинство казались надуманными, фантастическими и нереальными.

Однажды он дошел до того, что попытался загипнотизировать охранников, неотрывно глядя на них, пока у самого глаза чуть не закрылись. На них это не произвело ни малейшего впечатления. Как все пресмыкающиеся, они обладали способностью сохранять неподвижность и тупо пялиться в пространство до второго пришествия.

На утро четвертого дня в комнату ввалился офицер, гаркнул «Амаш!» и указал на дверь. Его тон и манеры явно не отличались дружелюбием. По-видимому, кто-то распознал в госте неприятельского лазутчика.

Поднявшись, Лиминг вышел в сопровождении четырех охранников. Двое шли впереди, двое сзади, шествие замыкал офицер. На дороге их поджидал обитый сталью фургон. Лиминга впихнули в кузов и заперли дверь. Два охранника вскочили на заднюю подножку и вцепились в поручни. Третий сел в кабину к водителю. Путешествие длилось тринадцать часов, причем все это время пленник трясся в полной темноте.

Когда машина наконец остановилась, Лиминг уже изобрел новое, на редкость гнусное словечко. Он не преминул его выпалить, как только отворилась дверь.

— Хлюндик — энк! — заорал он.

— Амаш! — рявкнул охранник, не оценив вклад пленника в словарь бранных выражений, и бесцеремонно подтолкнул его в спину.

Лиминг неуклюже замаршировал из машины на землю.

Он успел увидеть высоченные стены на фоне ночного неба, а над ними — зарево ярких огней. Потом его провели в железные ворота и дальше, в просторную комнату, где его уже поджидало шестеро типов крайне мрачной наружности.

Один из шестерых подмахнул бумагу, которую вручил ему начальник конвоя. Когда стража вышла, закрыв за собой дверь, все шестеро недружелюбно уставились на пришельца.

Один из них что-то произнес начальственным тоном и знаками приказал Лимиту раздеться.

Лиминг тут же обозвал его хлюндиком вонючим, окопавшимся в тыловом болоте. Однако ничего хорошей из этого не вышло. Шестеро громил схватили его, мигом раздели догола и обыскали всю одежду, обращая особое внимание на швы и карманы. По ходу действия они продемонстрировали замечательную сноровку специалистов, которым уже не раз доводилось выполнять подобную работу и которые знали, что искать и где. Никто не проявил ни малейшего интереса к анатомии чужака, хотя он красовался перед ними в чем мать родила.

Наконец его пожитки отложили в сторону, а одежду швырнули обратно. Пока Лиминг облачался, специалисты копались в его башмаках, что-то недовольно бурча. Оставив пленнику минимум, необходимый для того, чтобы прикрыть наготу, и на этом успокоившись, они выпустили его через заднюю дверь, провели по массивной каменной лестнице вниз и втолкнули в камеру. Стук захлопнувшейся двери прозвучал как удар судьбы.

Из ночной темноты в густо зарешеченное отверстие, расположенное под самым потолком, пробивался свет восьми звездочек и одной крохотной луны. Нижнюю часть оконца окрашивал слабый желтоватый отблеск наружного освещения.

Ощупью передвигаясь в темноте, он наткнулся на деревянную скамью, стоявшую у стены. Лиминг пошевелил ее — она подалась. Подтащив скамью к отверстию, он взобрался на нее, но выглянуть наружу так и не удалось: не хватало пары футов. Он возился с тяжелой скамьей, пока ему не удалось прислонить ее к стене под углом, потом осторожно поднялся на самый верх и приник к решетке.

С высоты сорока футов открывалось голое вымощенное камнем пространство, которое тянулось вправо и влево, насколько позволял видеть ограниченный обзор. Пространство замыкала гладкая каменная стена, возвышавшаяся до уровня его глаз. Вверху стена заострялась, образуя угол градусов в шестьдесят… Над ней на высоте десяти дюймов был туго натянут ряд гладкой, без шипов, проволоки.

Из невидимых источников, расположенных справа и слева, вырывались мощные лучи света, озаряя всю площадь между тюремным корпусом и наружной стеной, равно как и обширное пространство за ней. И никаких признаков жизни. Только стена, море света, да нависшая ночь с далекими звездами.

— Так, значит, я в тюрьме, — произнес Лиминг. — Ну уж это ни в какие ворота!

Он спрыгнул на невидимый пол, и от этого легкого толчка скамья рухнула с оглушительным грохотом. Можно было подумать, что он раздобыл ракету и умчался на ней, пробив крышу. По коридору затопали, в тяжелой железной двери открылся глазок, через него брызнул луч света. В отверстии появился зрачок.

— Сач инвигия, фаплап! — гаркнул надзиратель.

Лиминг обозвал его плоскостопым толстозадым хлюндиком и добавил еще шесть слов — более старых, затертых от долгого употребления, но все еще достаточно выразительных. Глазок захлопнулся. Лиминг лег на жесткую скамью и постарался уснуть.

Через час он стал яростно дубасить в дверь и, когда глазок приоткрылся, выпалил:

— Сам ты фаплап!

Только После этого ему удалось заснуть.

Завтрак состоял из миски чуть теплой каши, напоминавшей перловку, и кружки воды. Подали еду с пренебрежением. Поглощая ее, Лиминг кривился от отвращения: она была еще хуже той мешанины, которой он перебивался, скитаясь в лесах. С другой стороны, тогда у него был не тюремный паек, а пропитание каких-то бедолаг-вертолетчиков.

Немного погодя к нему заявился тонкогубый субъект в сопровождении двух охранников. При помощи множества телодвижений посетитель объяснил, что пленнику надлежит освоить цивилизованную речь, более того, освоить ее срочно, в приказном порядке. Обучение должно начаться незамедлительно.

Озадаченный такой перспективой, Лиминг спросил:

— А где же майор Клавиз?

— Щипнос?

— Почему Клавиз не может присутствовать при переговорах — он что, онемел?

До собеседника наконец дошел смысл вопроса. Тыкая перед собой указательным пальцем, он изрек:

— Клавиз — жир-жир-жир!

— Не понял.

— Клавиз — жир-жир-жир! — Он несколько раз ударил себя в грудь, сделал вид, что валится на пол, и таким образом дал весьма недвусмысленно понять, что Клавиз отправился на тот свет, причем не без вмешательства высших инстанций.

— Ну и пироги! — изумился Лиминг.

Но наставник уже деловито извлек стопку детских книжек с картинками и начал приобщать Лиминга к знаниям. Охранники тем временем подпирали стенку и явно томились от безделья. Лиминг, со своей стороны, способствовал процессу обучения так, Как можно способствовать только врагу не понимал ни единого слова, не произносил правильно ни единого звука — в общем, не упускал случая продемонстрировать полнейшую лингвистическую непрошибаемость.

К полудню урок закончился, что ознаменовалось прибытием очередной миски каши, в которой плавал кусочек какой-то жилистой дряни — ни дать ни взять, крысиная ляжка. Лиминг выхлебал кашу, пососал мясо и отодвинул миску. Потом стал думать: что скрывается за их намерением обучить его туземной речи?

Прикончив беднягу Клавиза, враг стал жертвой собственной жестокости — лишился единственного на планете знатока космоарго. Возможно, где-то на планетах Сообщества есть и другие, но чтобы вытащить одного из них сюда, потребуется уйма времени и хлопот. Кто-то свалял дурака, подписав Клавизу смертный приговор, а теперь старается исправить промах, обучая пленника чирикать по-своему.

Очевидно, у противников нет ничего похожего на электронные средства допроса, распространенные на Земле. Значит, они могут извлекать информацию только обычным методом вопросов и ответов, усиленным неизвестными мерами воздействия. Им нужны сведения — и они постараются их заполучить во что бы то ни стало. Чем больше он станет тянуть с освоением их языка, тем дальше отодвинет день, когда ему устроят допрос с пристрастием — если, конечно, он правильно угадал их намерения.

Его размышления прервал приход охранников. Они отперли дверь и приказали Лимиту выходить. Проведя пленника по коридору и вниз по лестнице, они выпустили его в просторный двор, по которому бесцельно слонялись под ярким солнцем какие-то существа. Лиминг так и замер от изумления.

Ригелиане! Их тут не меньше двух тысяч.

Союзники, боевые соратники Земли! С нарастающим волнением он стал присматриваться к ним, пытаясь отыскать в толпе более знакомые черты. Ну хотя бы парочку землян. Или, на худой конец, несколько человекоподобных центраврийцев.

Но тщетно. Вокруг шлепали на своих подгибающихся конечностях одни пучеглазые ригелиане, и видок у них был такой безотрадный, будто позади бесцельно прожитая жизнь, а впереди — ни малейшего просвета.

И все же Лиминг с первого взгляда почуял: что-то в них не так. Они видели его так же ясно, как и он их. Он, единственный землянин, космический союзник, должен был вызвать их законный интерес. Им бы столпиться вокруг него, забросать вопросами о последних событиях, поделиться новостями.

Как бы не так. № один из них даже ухом не повел. Держались так, будто появление землянина их совершенно не трогает. Лиминг намеренно неторопливо прошелся по двору, просто напрашиваясь на проявление братских чувств. Ригелиане расступались, некоторые посматривали украдкой, но большинство притворялось, что в глаза его не видят. И ни единого дружеского слова. Похоже, они сознательно устроили ему бойкот.

Он настиг в углу двора кучку риге лиан и, почти не скрывая злости, выпалил:

— Кто-нибудь из вас говорит на земном?

Они пялились на небо, на стену, на землю, друг на друга и молчали.

— Кто-нибудь знает центаврийский?

Не отвечают.

— А как насчет космоарго?

Молчание.

Потеряв терпение, Лиминг перешел к другой группе. Бесполезно. За час он забросал вопросами две-три сотни ригелиан и не получил в ответ ни единого слова. Он был совершенно ошарашен. В их повадке не было ни презрения, ни враждебности — что-то совсем другое. Пытаясь рассуждать логически, он пришёл к выводу, что по неизвестным ему причинам они держатся настороже и боятся вступать с ним в разговор.

Сидя на каменной ступеньке, он наблюдал за ними, пока пронзительный свисток не возвестил окончание прогулки. Ригелиане построились в длинные шеренги, готовясь вернуться в свой барак. Тюремщики дали Лимингу пинка под зад и загнали обратно в камеру.

Он на время отложил загадку странного поведения союзников. Думать будем, когда стемнеет — больше-то делать нечего. Оставшиеся светлые часы он решил посвятить изучению книг, чтобы уйти далеко вперед в освоении туземного языка, в то же время притворяясь отстающим.

Не исключено, что когда-нибудь беглость речи ему весьма пригодится. Жаль, что он не удосужился выучить, к примеру, ригелианский…

И он с головой ушел в работу, пока с наступлением темноты буквы и картинки не стали сливаться. Лиминг проглотил вечернюю порцию варева, а потом растянулся на скамье, закрыл глаза и напряг извилины.

За всю свою сумбурную жизнь он встретил не больше двух десятков ригелиан. И никогда не был ни в одной из их трех тесно сгрудившихся солнечных систем. То немногое, что он о них знал, было основано на слухах. Про ригелиан говорили, что они обладают высоким уровнем умственного развития, что они хорошие работники и издавна, еще со времен первого контакта, состоявшегося уже почти тысячелетие назад, проявляют к землянам неизменное дружелюбие. Пятьдесят процентов ригелиан владеют космоарго, а около одного процента знает язык Земли.

Значит, если верить этим цифрам, несколько сотен типов во дворе должны его понимать — не на одном языке, так на другом. Почему же они шарахаются от него и помалкивают? И почему демонстрируют такое трогательное единодушиё?

Решив во что бы то ни стало разгадать эту головоломку, Лиминг изобрел, рассмотрел и отбросил дюжину теорий — в каждой оказывался какой-нибудь изъян, не выдерживающий проверки. И только часа через два он наткнулся на очевидную разгадку.

Ведь ригелиане — пленники, их лишили свободы на неопределенный срок. Кто-то из них, возможно, раз-другой и видел землянина, но все они знают, что в рядах Сообщества есть несколько народов, внешне напоминающих людей. Они не могут с уверенностью сказать, что Лиминг — именно землянин, и не хотят рисковать, а вдруг он окажется шпионом, подсадной уткой и попытается выведать их замыслы.

Это, в свою очередь, означает кое-что еще. Если целая толпа пленных чересчур подозрительно настроена к предполагаемому предателю, значит, им есть что скрывать. Вот оно! Он даже хлопнул себя по колену от удовольствия. Ригелиане вынашивают план побега и не хотят рисковать.

Они слишком давно томятся в неволе, так что заключение им по меньшей мере осточертело, а по большей — довело до полного отчаяния и попытки к бегству. Обнаружив выход или находясь в процессе его поиска, они не желают подвергать свой замысел опасности, откровенничая с чужаком сомнительного происхождения. Теперь весь вопрос в том, как рассеять их подозрения, завоевать доверие и добиться, чтобы его приняли в компанию. Придется как следует поломать голову.

На следующий день, в конце прогулки, один из стражей профессионально замахнулся увесистой задней конечностью и наградил Лиминга дежурным пинком. Лиминг проворно обернулся и заехал ему в физиономию кулаком. Четверо охранников вскочили и задали провинившемуся хорошую трепку. Причем постарались на совесть, так что никто из наблюдавших эту сцену ригелиан не мог принять ее за обычный спектакль. Получился наглядный урок, чего Лиминг в сущности и добивался. Бесчувственное тело выволокли со двора и потащили по лестнице. Лицо у Лиминга было разбито в кровь.

Глава 7

Только через неделю Лиминг смог снова показаться во дворе. Доверие досталось ему тяжелой ценой — на лицо его все еще страшно было смотреть. Он побродил в толпе ригелиан — как прежде, без всякого успеха, — выбрал уютное местечко на солнышке и уселся.

Вскоре один из пленных устало растянулся на земле в нескольких метрах от него и, не спуская глаз со слонявшихся поодаль охранников, тихо, почти шепотом, спросил:

— Ты откуда?

— С Земли.

— Как сюда попал?

Лиминг вкратце поведал ему свою историю.

— Как дела на фронте?

— Мы медленно, но верно тесним их. Но до окончательной победы еще далеко.

— Ты думаешь, война протянется еще долго?

— Не знаю. Трудно сказать. — Лиминг с любопытством разглядывал собеседника. — А ваша команда как здесь оказалась?

— Мы не военные. Штатские колонисты. Наше правительство послало передовые отряды, одних мужчин, на четыре новые планеты, принадлежащие нам по праву первооткрывателей. Всего двенадцать тысяч человек. — Ригелианин промолчал, внимательно огляделся, примечая, где находятся тюремщики. — Сообщество бросило на нас войска. Это случилось два года назад Все закончилось очень быстро. Мы не ждали нападения и были дочти безоружны. Мы даже не знали, что идет война.

— И они снова захапали ваши четыре планеты?

— То-то и оно. Еще и поиздевались над нами всласть.

Лиминг понимающе кивнул. Циничный и безжалостный захват — вот первопричина той страшной войны, которая распространилась теперь на большой участок галактики. На одной из планет колонисты оказали героическое сопротивление и все до одного погибли. Возмущенные этой бойней союзники нанесли ответный удар и теперь успешно теснили противника.

— Ты сказал — двенадцать тысяч. Где же остальные?

— Раскиданы по тюрьмам, вроде этой. Ты, конечно, выбрал отменную каталажку, чтобы пересидеть войну. Сообщество сделало эту планету своей главной тюрьмой. Она вдали от зоны боевых действий, навряд ли ее вообще обнаружат. Туземцы мало годятся для космических войн, зато вполне сойдут для того, чтобы охранять пленных. Они спешно строят огромные тюрьмы по всей планете. Если война затянется, эта космическая каталажка будет набита под завязку.

— Так ваша компания загорает здесь уже два года?

— Да, а кажется, что уже десять.

— И вы что же, ничего не предпринимали, чтобы смыться отсюда?

— Ничего особенного, — согласился ригелианин. — Но и этого было достаточно, чтобы расстреляли сорок человек.

— Сочувствую, — искренне сказал Лиминг.

— Не бери в голову. Я прекрасно понимаю, каково Тебе. Первые недели — самые тяжелые. Одна мысль, что тебя посадили на веки вечные, может свести с ума, если не научиться воспринимать ее философски. — Он огляделся и заметил здоровенного охранника, несущего караул у дальней стены. — Пару дней назад этот лживый боров хвастал, что на планете уже двести тысяч заключенных, и еще добавил, что через год их будет два миллиона. Надеюсь, что он до этого не доживет.

— Я отсюда свалю, — сказал Лиминг.

— Как?

— Пока не знаю. Но все равно свалю. Не гнить же здесь заживо. — Он с надеждой ожидал чего-то от собеседника — например, что и другие чувствуют то же самое, или, может быть, едва уловимого упоминания о грядущих переменах, намека, что и он сможет принять в них участие.

Поднимаясь, ригелианин пробормотал:

— Что ж, желаю удачи. Тебе понадобится много сил.

Так ничего и не открыв, он засеменил прочь.

Раздался свисток, охранники заорали:

— Меро, фаплапы! Амаш!

На этом все закончилось.

Следующие четыре недели Лиминг часто беседовал с тем же ригелианином и с двумя десятками других, получая от них кое-какие отрывочные сведения. Но все они становились странно уклончивы, стоило ему поднять вопрос об освобождении. Они были дружелюбны, даже сердечны, но неизменно держали рот на замке.

Однажды, беседуя с одним из них, Лиминг спросил:

— Почему нужно обязательно разговаривать со мной украдкой и шепотом? Ведь охранникам, похоже, до лампочки, когда вы болтаете между собой.

— Тебе еще не устраивали перекрестного допроса. Но если они заметят, что мы слишком много с тобой разговариваем, то постараются вытянуть из тебя все, что мы сказали, и будут особенно интересоваться, не хочет ли кто-нибудь устроить побег.

Лиминг сразу же ухватился за милое ему слово.

— Да ведь побег — как раз то, ради чего стоит жить. Если кто-то хочет попытаться, я, быть может, смогу помочь. Я опытный космолетчик, а это что-то да значит!

Но собеседник сразу же охладил его пыл.

— Ничего не выйдет.

— Но почему?

— Мы в этой каталажке уже давно и усвоили многое из того, чему тебе еще только предстоит научиться.

— Например?

— Мы заплатили тяжелую цену за то, чтобы узнать — попытка побега проваливается, когда о ней знают слишком многие. Какая-нибудь подсадная утка обязательно выдаст. Или найдется самовлюбленный болван, который все испортит, начав в неподходящий момент.

— Но ведь я-то не подсадная утка и не болван? Я не такой кретин, чтобы самому отрезать себе путь к свободе.

— Так-то оно так, — согласился ригелианин. — Да только заключение диктует свои, особые условия. Вот одно твердое правило, которое мы здесь ввели: план побега — исключительная собственность тех, кто его задумал, и только они могут осуществить попытку, используя свой метод. Больше никому об этом не сообщают. И никто ничего не знает, пока не начнется заварушка. Секретность — это тот защитный экран, который потенциальные беглецы должны поддерживать изо всех сил. И они ни на миг не позволят ни единой душе заглянуть в него, даже землянину, даже опытному космолетчику.

— Значит, я сам по себе?

— Боюсь, что так. Ты в любом случае сам по себе. Мы спим в общих бараках, по пятьдесят человек в каждом. А ты один в своей камере. Ты ничем не сможешь нам помочь.

— Что ж, тогда я распрекрасно помогу себе сам! — сердито бросил Лиминг.

На этот раз первым ушел он.

Он томился в неволе уже тринадцать недель, когда учитель преподнес ему неожиданный сюрприз, можно сказать, фейерверк. Заканчивая урок, который отличался от других разве что особой тупостью Лиминга, учитель нахмурился и слегка подался вперед.

— Вам, вероятно, нравится рядиться в одежды идиота. Что же, по-вашему, я тоже идиот? Как бы не так! Меня не проведешь — вы усвоили гораздо больше, чем прикидываетесь. Через семь дней я доложу коменданту, что вы готовы к экзамену.

— Повторите, пожалуйста, — попросил Лиминг, изобразив на лице растерянность.

— Через семь дней вас будет допрашивать комендант.

— Меня уже допрашивал майор Клавиз.

— Это было на словах. А теперь Клавиз мертв и у нас нет никаких записей ваших показаний.

Дверь за, ним захлопнулась. Принесли кашу и желтушный шматок какой-то жесткой дряни. Похоже, местный провиантский отдел прямо-таки одержим идеей доказать, что крысиные ляжки — вполне съедобная пища. Подошло время прогулки.

— Мне сказали, что через неделю меня пропустят через мясорубку.

— Не бойся, — успокоил его ригелианин. — Им ведь прикончить тебя — раз плюнуть. Их удерживает только одно.

— Что же именно?

— У союзников пленных тоже хватает.

— Да, но ведь чего не знаешь, того не жалеешь.

— Всем зангам придется крепко пожалеть, если перед победителями откроется перспектива — обменять живехоньких пленников на сгнившие трупы.

— Вот тут ты прав, — согласился Лиминг. — Для такого случая было бы неплохо заиметь девять футов веревки и услужливо помахивать ею перед носом у коменданта.

— Было бы неплохо заиметь большую бутылку витков и пышную самочку, и чтобы она гладила меня по голове, — вздохнул ригелианин.

— После двух лет полуголодного существования тебя еще не оставляют такие мысли? Хотел бы я увидеть тебя в лучшей форме.

— Это так, мечты, — ответил ригелианин. — Люблю помечтать о несбыточном…

Снова раздался свисток. Миновали часы напряженных дневных занятий. Снова миска эрзац-каши. Потом темнота и горстка звездочек, заглядывающих в зарешеченное оконце под самым потолком. Кажется, время остановилось — как будто и его обнесли высокой стеной.

Лиминг неподвижно лежал на скамье, а в голове роились бесконечные мысли. Ведь не может быть такого места, из которого нельзя выбраться. Немного силы и смекалки, времени и терпения — и выход обязательно найдется. Те бедолаги, которых застрелили при попытке к бегству, выбрали не то время и не то место, либо то время, да не то место, либо то место, но не то время. Или пренебрегли силой, положившись на смекалку — обычная ошибочка перестраховщиков. Или пренебрегли смекалкой, положившись на мускулы — ошибка беспечных.

Закрыв глаза, Лиминг тщательно взвесил ситуацию. Он в камере с каменными стенами, твердыми как гранит, и толщина их — никак не меньше четырех футов. Единственные отверстия — узкий проем, закрытый пятью толстыми стальными прутьями, да бронированная дверь, у которой постоянно несут караул охранники.

Что до него самого, то у него нет ни ножовки, ни отмычки, никаких инструментов — ничего, кроме затрапезной одежонки, в которой он тут загорает. Бели разобрать скамейку на части, да еще умудриться сделать это неслышно, он станет обладателем нескольких деревяшек, дюжины шестидюймовых гвоздей и пары стальных болтов. Ничего из этого хлама не сгодится на то, чтобы открыть дверь или перепилить оконную решетку. А больше под рукой ничего нет.

Снаружи тянется ярко освещенная полоса шириной пятьдесят ярдов, которую нужно пересечь, чтобы обрести путь к свободе. Потом — гладкая стена в сорок футов высотой, где даже не за что уцепиться Наверху — скат, слишком крутой, чтобы удержаться на ногах, пока перебираешься через сигнальную проволоку. А коснись ее или попробуй перерезать — тут же завоет сирена.

Эта высоченная стена окружает всю тюрьму. В плане она восьмиугольная и на каждом углу — по сторожевой вышке с часовыми, прожекторами и пулеметами. Чтобы выбраться, нужно, не задев проволоку, перелезть через стену, залитую светом прожекторов, под самым носом у часовых, а у них ведь руки так и чешутся тебя ухлопать. Но и это еще не все. За стеной — ярко освещенная полоса земли, которую тоже придется преодолеть Даже если какой-нибудь смельчак перемахнет через стену, его тут же изрешетят, как только он попытается метнуться в спасительную темноту.

Да, во всем чувствуется рука профессионала, который знает, как держать птичек в клетке. Убежать через эту стену практически невозможно. Разве что кто-то выберется из своей камеры или барака, имея при себе веревку да еще бесстрашного сообщника, который прорвется в щитовую и в нужную минуту вырубит электричество. Вот тогда дело может выгореть. А потом — вверх по стене, через отключенную сигнальную проволоку и вперед, в темноту!

Но в его одиночке нет ни веревки, ни кошек и ничего такого, что можно было бы приспособить взамен. Нет отчаянного и надежного сообщника. Да и будь у него все это, он все равно счел бы такой проект чистейшим самоубийством.

Каждый раз, отыскав даже самую ничтожную зацепку и взвешивая тот минимум условий, который потребуется для ее осуществления, он проигрывал всю ситуацию не менее сотни раз. К середине ночи он так натрудил мозги, что в голову стало лезть все подряд, даже вовсе безумные идеи.

Скажем, можно оторвать от куртки пластмассовую пуговицу и проглотить ее в надежде, что его переведут в больницу. Конечно, больница тоже расположена за оградой, но может быть, из нее легче удрать. Потом он еще раз подумал и решил, что засорениё кишечника — вовсе не гарантия, что его куда-то переведут. Они могут всего-навсего влить в него сильнодействующее слабительное и тем самым только усугубить и без того неприятное положение.

На рассвете он пришел к окончательному выводу. Команда из тридцати, сорока или пятидесяти ригелиан, вкалывая в поте лица, может подвести подкоп под стену и обе освещенные полосы земли и таким способом вырваться на волю. Он же может взять только одним — хитростью. Ничего другого ему не остается.

Лиминг испустил громкий стон и пожаловался самому себе:

— Что ж, дружище, придется пошевеливать мозгами за двоих…

Эта случайно вырвавшаяся фраза засела у него в голове и стала бродить, как дрожжи. Через некоторое время он сел, обалдело уставился на крошечный клочок неба и сказал, едва сдерживаясь, чтобы не закричать:

— Ну, конечно же, вот оно — за двоих!

Эта идея крепко засела в голове Лиминга, и ко времени прогулки у него начал вырисовываться план. Перво-наперво требовалось соорудить какое-нибудь хитрое приспособление. Распятие или хрустальный шар дают обладателю слишком важные психологические преимущества, чтобы ими пренебречь.

Вещица может иметь любую форму, размер и конструкцию — главное, чтобы она была явной и бесспорной новинкой. К тому же эффект от нее будет сильнее, если изготовить ее не из тех материалов, которые можно отыскать в камере — частей одежды или скамьи.

В самом деле, лучше, чтобы она состояла из чего-нибудь другого и несла на себе несомненную печать загадочной, неизвестной технологии. Навряд ли ригелиане сумеют ему помочь. Они по двенадцать часов в сутки ишачат в тюремных мастерских — участь, которая, возможно, суждена и ему, после того, как он пройдет допрос и обнаружит свои способности. Ригелиане производили форменные куртки и штаны, ремни и сапоги, кое-какие осветительные и электрические приборы. Им претило работать на армию, но перед ними стоял простой выбор: вкалывать или голодать.

Судя по их рассказам, у них не было ни малейшей возможности тайком вынести из мастерских что-либо действительно ценное, вроде ножа, стамески, молотка или полотна ножовки. В конце смены пленников выстраивали, и никому не позволялось выходить из строя, пока не проверят каждый станок, не пересчитают и не запрут все инструменты.

За первые пятнадцать минут дневной прогулки Лиминг прочесал весь двор в поисках предмета, который мог бы хоть как-то пригодиться.

Он бродил взад-вперед, вперив глаза в землю, как несчастный малыш, потерявший монетку. Ему удалось найти всего-навсего две деревяшки четыре на четыре дюйма и в дюйм толщиной: он сунул их в карман, не имея ни малейшего понятия, что с ними делать.

Закончив поиски, Лиминг примостился у стены и перекинулся словом с парой ригелиан. Он не мог сосредоточиться на беседе, и при появлении насторожившегося охранника собеседники ретировались. Потом к нему подобрался еще один ригелианин.

— Что, землянин, все еще надеешься выбраться отсюда?

— Естественно.

Собеседник фыркнул и почесал за ухом — жест, который его соплеменники использовали как выражение вежливого сомнения.

— Думаю, что наши шансы куда выше.

Лиминг пронзил его взглядом.

— Почему это?

— Нас много и мы вместе, — уклончиво ответил ригелианин, как будто опасаясь сболтнуть лишнее. — Что можно сделать в одиночку?

— Обдурить их и смыться при первой же возможности, — сказал Лиминг.

Тут он заметил на пальце, почесывающем ухо, кольцо и зачарованно уставился на него. Он и раньше видел эти незатейливые украшения. Многие ригелиане носили такие же. И кое-кто из охранников тоже. Кольцо представляло собой изящную штучку, состоящую из четырех-пяти витков тонкой проволоки, концы которой были изогнуты и запаяны таким образом, что образовывали инициалы владельца.

— Где ты откопал такое сокровище?

— Что я откопал?

— Кольцо.

— А, ты про это. — Опустив руку, ригелианин с довольным видом полюбовался кольцом. — Мы сами их делаем в мастерских. Помогает от скуки.

— Ты хочешь сказать, что охрана вам не запрещает?

— Они не вмешиваются. Ведь от этого нет никакого вреда. А потом, мы сделали несколько штук для охранников. И еще мы делаем для них автоматические зажигалки. Могли бы наделать и для себя, если бы они нам были нужны. — Он помолчал с задумчивым видом и добавил: — Мы полагаем, что охранники торгуют кольцами и зажигалками за пределами тюрьмы. Во всяком случае, у нас есть такая надежда.

— А зачем это вам?

— Может быть, они наладят постоянную выгодную торговлю. И тогда, после того, как они все это надежно устроят, мы урежем поставки и потребуем комиссионных в виде лишнего пайка или кое-каких неофициальных поблажек.

— Отличная мысль, — одобрил Лиминг. — Всем вам не помешало бы обзавестись приличным бизнесменом, способным проталкивать товар в большие города. Как насчет того, чтобы взять меня в долю?

Слабо улыбнувшись, ригелианин ответил:

— Самоделки никого не волнуют. Но стоит охранникам заметить, что пропала одна маленькая отвертка, пиши пропало. Всех разденут догола, и провинившемуся не поздоровится.

— Не станут же они поднимать шум из-за пропавшего моточка проволоки, ведь так?

— Скорее всего, нет. Ее там полно, материалы они не проверяют. Только что можно сделать из мотка проволоки?

— Одному богу известно, — согласился Лиминг. — И все же он мне нужен.

— Замок проволокой не откроешь, возись хоть сто лет, — предупредил собеседник. — Слишком уж она тонкая и мягкая.

— Мне всего-то и нужно на набор зулусских браслетов. Зулусские браслеты — моя слабость.

— А что это такое?

— Какая разница? Ты только достань мне такой проволоки, вот и все.

— В ближайшем будущем ты сможешь стащить ее сам. После допроса они пошлют тебя работать в мастерские.

— Она нужна мне раньше. И как можно скорее. Чем больше и чем скорее, тем лучше.

Ригелианин помолчал, обдумывая просьбу, и наконец сказал:

— Если ты что-то задумал, держи свой план при себе. Не выдавай его никому даже намеком. Начнешь открывать рот — тебя тут же накроют.

— Спасибо за добрый совет, дружище, — ответил Лиминг. — Так как насчет проволоки?

— Увидимся завтра, в это же время.

С этими словами ригелианин отошел от него и затерялся в толпе.

В назначенный час ригелианин был на месте и передал ему добычу.

— Тебе этого никто не давал, ясно? Ты сам нашел во дворе. Или обнаружил у себя в камере. Или сотворил из чистого воздуха. Но ни от кого не получал.

— Не волнуйся. Тебе это ничем не грозит. И еще — тысяча благодарностей.

Проволока была медная, луженая, свернутая в тугой моточек. Ночью он размотал его у себя в камере; оказалось, что длина проволоки чуть больше его роста — около семи футов.

Лиминг сложил ее пополам и стал сгибать и разгибать, пока она не переломилась. Одну половину он спрятал под крышкой скамьи. Следующую пару часов он потратил на то, чтобы вытащить из скамьи гвоздь. Гвоздь вылезал с трудом и здорово поцарапал ему пальцы, но Лиминг не отступал, пока не добился своего.

Отыскав одну из деревяшек, он определил ее центр и каблуком вогнал в него конец гвоздя; По коридору протопали шаги. Он засунул свою поделку под скамью, подальше от посторонних глаз и успел улечься как раз перед тем, как открылся глазок. Блеснул луч света, заглянул холодный змеиный зрачок, раздалось ворчание. Свет исчез, глазок закрылся.

Возобновив работу, Лиминг стал крутить гвоздь туда-сюда, время от времени ударяя по нему каблуком, Занятие оказалось нудным, но теперь у него, во всяком случае, появилось дело. Так он трудился, пока наконец не просверлил деревяшку на две трети толщины. Тогда он взял половину проволоки и разломал ее на две неравные части. Из короткого куска он соорудил аккуратную петлю с двумя концами длиной три-четыре дюйма каждый. Он постарался, чтобы петля как можно больше походила на правильную окружность. Потом длинным куском туго обмотал петлю, так что получилась плотная спираль с концами такой же длины, как и у петли.

Прислонив скамью к стене, он подобрался к окну. Рассматривая свое, творение в отблеске уличных прожекторов, Лиминг внес несколько мелких исправлений и остался доволен. Он поставил скамью на место и с помощью гвоздя сделал на ее конце две маленькие засечки, отметив точный диаметр петли. Наконец он подсчитал число, витков в спирали. Их оказалось двадцать семь.

Важно было запомнить все детали — ведь ему предстояло воспроизвести по возможности точно такую же штуковину. Именно сходство поможет заморочить противнику голову. Если заговорщик создает два загадочных предмета, одинаковых по цели и назначению, трудно не прийти к мысли: он знает, что делает, и замышляет нечто страшное.

В завершение своих приготовлений Лиминг аккуратно вставил гвоздь на прежнее место. Он ему еще понадобится как ценный инструмент. Тюремщики никогда не смогут его найти и отнять, потому что для постороннего наблюдателя скамья выглядит нетронутой и не внушает подозрений.

Он осторожно всунул все четыре конца свернутой спирали в просверленную дырку, так что из квадратной деревяшки получилась подставка. Вот и нужная вещица, непонятная штуковина, путь к спасению. Теперь он — первый изобретатель и единственный владелец надувателя Лиминга оригинальной конструкции.

Некоторые химические реакции происходят только при наличии катализатора, вроде церемонии бракосочетания, которая обретает силу в присутствии официального лица. Некоторые уравнения можно решить, только включив в них известную величину, которая обозначается буквой X. Если у вас чего-то недостает, чтобы получить желаемый результат, нужно добавить необходимый компонент. Если вам нужна отсутствующая помощь со стороны, нужно ее изобрести.

«В тех случаях, когда человек не мог совладать с природой голыми руками — думал Лиминг, — вышеупомянутая природа покорялась и повиновалась Человеку плюс X. Так повелось испокон веков: Человек плюс орудие или оружие».

Но вовсе не обязательно, чтобы X был чем-то материальным или конкретным, смертоносным или даже видимым. Он может быть неосязаемым и недоказуемым, вроде угрозы геенны огненной или обещания райского блаженства. Он может быть мечтой, иллюзией, наглой, беззастенчивой ложью — словом, чем угодно.

И безошибочно испытать его можно одним-единственным способом — сработает он или нет. Если да, значит это то, что нужно.

Вот и посмотрим..

Нет никакого смысла использовать язык Земли, разве что для заклинаний, когда в них возникнет необходимость. Здесь никто не понимает языка, для туземцев он все равно, что неразборчивое бормотание. К тому же его отвлекающий маневр, когда он притворялся неспособным к освоению местного наречия, теперь бесполезен. Враг знает, что он может говорить на нем почти так же бегло, как и сами туземцы.

Держа свое спиральное сооружение в левой руке, он подошел к двери, прижал ухо к закрытому глазку и прислушался. Только через двадцать минут он услышал глухой звук приближающихся шагов охранника.

— Ты меня слышишь? — спросил он не слишком громко, но так, чтобы его услышали в коридоре. — Ты меня слышишь?

Быстро отступив, он растянулся на животе и установил спираль прямо перед собой.

— Ты меня слышишь?

Глазок щелкнул и приоткрылся, в нем появился свет, а за ним и недовольный зрачок.

Начисто игнорируя наблюдателя и действуя с видом человека, слишком занятого своим делом, чтобы замечать чье-либо присутствие, Лиминг продолжал вещать в спиральную петлю:

— Ты меня слышишь?.

— Что ты делаешь? — грубо спросил часовой.

Услышав посторонний голос, Лиминг решил, что на этот раз судьба поворачивается к нему лицом. Этот тип по имени Марсин был способен разве что прицелиться и выстрелить или в крайнем случае поднять крик и позвать на помощь. Ни для чего другого он умом не вышел. Пожалуй, при медицинском освидетельствовании ему бы пришлось основательно поработать мозгами, чтобы сойти хотя бы за полудурка.

— Что ты делаешь? — Марсин повысил голос.

— Вызываю, — ответил Лиминг, как будто только сию секунду очнулся и заметил постороннего.

— Вызываешь? Кого вызываешь и куда?

— Не твое хлюндячье дело, — с явным нетерпением ответил Лиминг. Сосредоточив все внимание на спирали, он повернул ее на пару градусов. — Ты меня слышишь?

— Не положено! — не унимался Марсин.

Лиминг громко вздохнул с видом человека, вынужденного терпеть дурацкие выходки, и спросил:

— Что не положено?

— Вызывать.

— Не будь идиотом. Нам, землянам, вызывать разрешается всегда. Что бы с нами стало, если бы мы не могли это делать, энк?

От такого у Марсина совсем ум за разум зашел. Он ничего не смыслил в землянах или в особых привилегиях, которые считались для них жизненно необходимыми. К тому же он не имел ни малейшего понятия, что с ними стало бы без этих привилегий.

А кроме того, Марсин не решался войти в камеру, чтобы пресечь непонятные действия узника. Вооруженному охраннику запрещалось заходить в камеру в одиночку, и это правило строго соблюдалось с тех пор, как отчаявшийся ригелианин пристукнул часового, схватил его оружие и порешил шестерых, пытаясь вырваться на свободу.

Если возникала необходимость вмешаться, предписывалось отыскать начальника караула и потребовать унять розоволицего чужеземца, нарушающего тишину разговорами с какой-то непонятной петлей. Начальник был пренеприятным типом и имел привычку громко обсуждать вслух детали интимной жизни своих подчиненных. Стоял самый глухой час между полуночью и рассветом, время, когда больная печень начальника караула бурчала особенно громко. К тому же он, Марсин, и без того слишком часто оказывался у него ублюдочным фаплапом.

— Кончай вызывать и ложись спать, — приказал Марсин с ноткой отчаяния в голосе, — или утром я доложу дежурному офицеру о твоем неповиновении.

— Покатался бы лучше на верблюде, — посоветовал ему Лиминг. Он повернул спираль, как будто тщательно ее настраивая. — Ты меня слышишь?

— Я тебя предупредил! — не отставал Марсин, не спуская со спирали глаз.

— Сказано, фибли отсюда! — взревел Лиминг.

Марсин захлопнул глазок и отфиблил.

Естественно, Лиминг проспал — ведь он почти всю ночь провел за работой. Пробуждение было грубым и внезапным.

Дверь с грохотом распахнулась, и в камеру ворвались три охранника, за ними вошел офицер. Пленника без всяких церемоний стащили со скамьи, раздели и совершенно голым вытолкали в коридор. Пока охранники обыскивали его одежду, офицер слонялся по камере, наблюдая за ними. «Вылитый педик», — решил Лиминг.

Ничего не обнаружив в одежде, они стали обыскивать камеру. Один из них сразу же нашел петлю на подставке и отдал ее офицеру. Тот взял ее так осторожно, как будто это был букет, в котором могла оказаться бомба.

Другой охранник наткнулся на вторую деревяшку, отфутболил ее в сторону и позабыл о ней. Оттащив скамью от стенки, они заглянули за нее, но перевернуть и поискать под ней не сообразили. Тем не менее, их долгая возня со скамьей начала действовать Лимиту на нервы, и он решил, что пора прогуляться. Нисколько не смущаясь своей наготы, он прошествовал по коридору.

Офицер издал яростный рев и напустил на него охранника. Тот так и вылетел из камеры, голося, чтобы Лиминг остановился. На шум из-за угла коридора появился четвертый охранник и угрожающе поднял ружье. Лиминг повернулся и ретировался.

Подойдя к офицеру, который вышел из камеры и уже кипел от злости, он остановился, принял скромную позу и сказал:

— Взгляните — «Сентябрьское утро».

Для офицера это был пустой звук.

Размахивай петлей, он подпрыгнул от ярости и заорал:

— Это что такое?

— Моя собственность, — с неприкрытым достоинством заявил Лиминг.

— Вы не имеете права ни на какую собственность. Военнопленным не разрешается ничего иметь при себе.

— Кто это сказал?

— Это я вам говорю! — довольно злобно ответил педик.

— А кто вы собственно такой? — поинтересовался Лиминг, демонстрируя чисто научный интерес.

— Клянусь Великим Голубым Солнцем, вы еще узнаете, кто я такой! Стража, взять его в камеру и…

— Вы здесь не начальник, — перебил его Лиминг с наглой самоуверенностью. — Здесь все решает комендант. Тут мы с ним заодно. Если не верите, пойдите и спросите его.

Охранники мешкали в явной нерешительности. Они единодушно отдали всю инициативу офицеру. Но герой что-то утратил свой пыл Недоверчиво уставившись на узника, он колебался.

— Вы что же, утверждаете, что комендант позволил вам держать при себе этот предмет?

— Я говорю, что он не возражал. Значит, и вы не можете возражать. Катитесь-ка в свой свинарник и не старайтесь перепрыгнуть через голову начальства.

— Свинарник? Это еще что такое?

— Не ваше дело.

— Я справлюсь у коменданта.

Утратив спесь и уверенность, офицер повернулся к охранникам.

— Возвратите его обратно в камеру и пусть ему принесут обычный завтрак.

— Надеюсь, мне вернут мою собственность, энк? — напомнил Лиминг.

— Не раньше, чем я увижусь с комендантом.

Охранники затолкали его в камеру. Он оделся.

Прибыл завтрак — обычная миска размазни. Он обругал стражников за то, что ему не принесли яичницу с беконом, и сделал это нарочно, с дальним прицелом. Демонстрация самоуверенности и некоторой агрессивности была необходимым условием для продолжения игры.

Учитель почему-то не явился, так что Лиминг провел все утро, шлифуя по книгам беглость речи. Днем его выпустили во двор, и он, смешавшись с толпой, не смог обнаружить признаков какой-то особой слежки.

Его знакомый прошептал:

— Мне удалось стащить еще моток проволоки. Я его захватил с собой на тот случай, если он тебе понадобится. — Он сунул проволоку Лимиту и, убедившись, что она исчезла в его кармане, добавил: — Это все, что я сумел достать. Больше не проси. Нельзя слишком часто испытывать судьбу.

— В чем дело? Это становится опасным? Тебя подозревают?

— Пока все тихо. — Ригелианин настороженно огляделся. — Но если другие узнают, что я таскаю проволоку, то немедленно последуют моему примеру. Они разворуют ее на всякий случай, надеясь пронюхать, зачем она мне понадобилась, чтобы потом использовать таким же образом. За два года в тюрьме все мы стали отъявленными эгоистами. Каждый так и старается оттяпать у ближнего лишний кусок — неважно, настоящий или воображаемый. От этой собачьей жизни все худшее в нас вылезает на поверхность — как, впрочем, и лучшее.

— Понятно.

— Пары моточков никто не хватится, — продолжал собеседник. — Но если поднимется паника, проволока начнет исчезать в огромных количествах. И тогда не миновать жутких разборок. Я вовсе не хочу давать повод для повального шмона.

— То есть, ты хочешь сказать, что как раз сейчас твои товарищи не могут рисковать, подвергая себя тщательному обыску?

Ригелианин шарахнулся, как испуганный конь.

— Я тебе этого не говорил.

— Но я-то не хуже других знаю, сколько будет дважды два. — Лиминг ободряюще подмигнул собеседнику. — А еще я умею держать язык за зубами.

Он проводил взглядом проковылявшего прочь ригелианина. Потом обыскал двор в надежде найти еще какие-нибудь деревяшки, но безуспешно. Ну и ладно, не в них дело. В крайнем случае можно обойтись и так.

Послеобеденное время он посвятил упражнениям в языке и сумел сосредоточиться на учебе без всяких помех. В тюремной жизни есть одно, пожалуй единственное, преимущество: можно заняться самообразованием.

Когда дневной свет стал меркнуть и сквозь решетку засияли первые бледные звезды, он стал так дубасить ногой в дверь, что грохот разнесся по всему зданию.

Глава 8

Топот бегущих ног. Глазок открылся. За ним был все тот же Марсин.

— А, это ты, фаплап! — приветствовал его Лиминг. Он презрительно фыркнул. — Ты, конечно, уже натрепался. Наябедничал офицеру, чтобы выслужиться. — Он выпрямился, во весь рост. — Что ж, мне тебя жаль. Я бы сто раз предпочел оказаться в своей шкуре, чем в твоей.

— Тебе жаль? Меня? — Марсин всполошился. — Это еще почему?

— Потому что тебе несдобровать.

— Мне?

— Кому же еще? Не сразу, если тебе от этого легче. Сначала подождешь, помучаешься. А уж потом получишь сполна. Можешь, конечно, мне не верить. Поживем — увидим.

— Я только выполнял свой долг, — чуть ли не извиняясь, оправдывался Марсин.

— Это тебе зачтется, — утешил его Лиминг, — за все получишь по заслугам.

— Не понимаю, — заныл Марсин, нутром ощущая беду.

— Поймешь — не обрадуешься. И те вонючие фаплапы, которые лупили меня во дворе, — тоже. Можешь передать, что наказание для них уже отмерено.

— Я не должен с тобой разговаривать, — сказал Марсин, смутно сознавая, что чем дольше он стоит у глазка, тем прочнее к нему прилипает. — Мне пора идти.

— Ступай. Только мне кое-что нужно.

— Что?

— Мне нужен мой боцамагилви — та штука, которую забрал офицер.

— Ты ее не получишь без разрешения коменданта. А его нет и не будет до завтрашнего утра.

— А мне-то что. Мне он нужен сейчас.

— Сейчас нельзя.

— Ну и ладно. — Лиминг небрежно махнул рукой. — Сделаю еще один.

— Не положено, — крайне неуверенно напомнил ему Марсин.

— Ха-ха! — ответил Лиминг.

После того, как совсем стемнело, он вынул из-под скамьи проволоку и соорудил вторую штуковину — точную копию первой. Его дважды прерывали, но не застукали ни разу.

Закончив работу, он поставил скамью дыбом и влез на нее. Вынув из кармана недавно полученный моток проволоки, крепко привязал один конец к среднему пруту решетки, а сам моток подвесил за окном. Разведя слюной пыль, он старательно замазал блестящую поверхность проволочного кольца, так что заметить его можно было разве что уткнувшись в решетку носом. Потом соскользнул на пол и водворил скамью на место. Оконце располагалось так высоко, что нижняя часть решетки с пола была не видна.

Подойдя к двери, Лиминг прислушался и, выбрав подходящий момент, спросил:

— Ты меня слышишь?

Когда показался свет и глазок открылся, он нюхом почуял, что за дверью сгрудилась целая толпа охранников, а глаз в отверстии принадлежит вовсе не Марсину.

С головой уйдя в свое занятие, он принялся медленно и осторожно поворачивать петлю, одновременно вопрошая:

— Ты меня слышишь? Ты меня слышишь?

Повернув устройство градусов на сорок, он остановился, придал голосу выражение нескрываемого восторга и воскликнул:

— Наконец-то явился! Ты уж лучше держись поблизости, чтобы можно было поговорить нормально и не вызывать тебя через спираль.

Потом замолчал, изобразив на лице такую мину, как будто внимательно слушает. Глаз в отверстии выпучился, затем исчез и тут же сменился другим.

— Договорились, — сказал Лиминг, устраиваясь поудобнее, как будто для задушевной беседы. — При первой же возможности я их тебе покажу, а уж ты делай с ними, что пожелаешь. Давай-ка перейдем на свой язык. А то вокруг слишком много любопытных. — Набрав побольше воздуха, он стремительно затараторил без всяких пауз: — Отверзлась ткань и в тот же миг растрескался зеркальный лик сбылось проклятье взвился крик владычицы…

Отверзлась дверь, и в тот же миг два охранника чуть не рухнули в камеру головами вперед, стремясь поскорее завладеть добычей. Еще двое маячили в коридоре, между ними красовался педик. На заднем плане боязливо переминался Марата.

С криком «готово!» охранник схватил спираль и выскочил обратно в коридор. Его спутник пулей вылетел следом. Оба чуть не спятили от восторга. Дверь закрылась только секунд через десять, и Лиминг не преминул воспользоваться их оплошностью. Сделав охранникам «козу», он потыкал в их сторону растопыренными пальцами. В детстве они называли это «чертовы рожки» — классический жест для насылания порчи.

— Видел? — произнес он с выражением, обращаясь к невидимому собеседнику. — Вот они, те самые с чешуйчатой шкурой, про которых я тебе говорил. Ведь так и напрашиваются на беду. Любят ее, обожают, просто жить без нее не могут! Ты уж выдай им от души.

Вся компания явно оробела, потом дверь захлопнулась со зловещим лязгом. Припав ухом к глазку, Лиминг услышал их удаляющиеся шаги и монотонное бормотание.

За десять минут он отломал кусок проволоки от висевшего за окном мотка и снова замаскировал разведенной в слюне пылью конец проволоки, привязанной к решетке. Через полчаса очередной безупречно выполненный боцамагилви был готов. Благодаря постоянной практике Лиминг становился специалистом по быстрому и точному изготовлению этих штуковин.

Деревяшек для подставок больше не осталось. Тогда он, воспользовавшись выдернутым гвоздем, выкопал ямку в грязи, забившейся меж каменными плитами, которыми был вымощен пол его камеры. Вставив в ямку концы спирали, он покрутил штуковину туда-сюда, чтобы облегчить ритуал вращения. Потом яростно заколотил в дверь.

Дождавшись нужного момента, он улегся на живот и, припав к спирали, принялся декламировать третий параграф Статьи 27, Раздела 9, Подраздела В Космического Устава. Лиминг выбрал его как шедевр бюрократического словоблудия — одно-единственное предложение длиною в тысячу слов, смысл которого известен одному Всевышнему.

«В том случае, когда заправка производится в качестве аварийной меры на станции, не включенной в официальный перечень базовых станций и не определенной в качестве базовой станции для особых случаев в Поправке А (5) В к Разделу А (5), вышеупомянутую станцию надлежит рассматривать так, как если бы она была определена в качестве базовой станции в Поправке А (5) В к разделу А (5), при условии, что авария подпадает под утвержденный перечень технических неисправностей, приведенных в Разделе (29–33) с последующим приложением, как соответствующая базовым станциям, если таковые..».

Глазок приоткрылся и снова захлопнулся. Кто-то удалялся на всех парах. Через минуту коридор затрясся, словно по нему мчался отряд кавалерии. Снова открылся и закрылся глазок. Дверь распахнулась.

На этот раз его раздели догола, обыскали одежду, перетрясли всю камеру, причем в повадках тюремщиков не было и намека на братскую любовь. Они перевернули скамью, стали ее швырять, простукивать, ковырять — разве что под лупой не рассматривали.

Наблюдая эту возню, Лиминг поощрял их труды зловещим хихиканьем. Раньше он ни за что не смог бы зловеще хихикнуть — даже разок, даже на спор, суливший крупный выигрыш. Теперь же это давалось ему без малейшего труда. Воистину нет пределов человеческому совершенству!

Одарив его взглядом, полным неприкрытого злорадства, один из охранников вышел и вернулся, волоча тяжеленную лестницу. Приставив ее к стенке, он с величайшей подозрительностью обследовал оконный проем. Но такой осмотр не мог дать ничего путного: ведь на уме у него была исключительно сохранность решетки. Каждый прут он хватал обеими руками и энергично тряс. Но проволочное колечко ускользнуло от его внимания. Закончив, он с удовлетворенным видом спустился вниз и убрался вместе с лестницей.

Следом за ним ушли и остальные. Лиминг оделся и прижал ухо к глазку. Слышалось только слабое сопение да иногда шорох одежды Он сел на скамью и стал ждать. Вскоре блеснул свет и глазок отворился.

Налепив на отверстие два растопыренных пальца, Лиминг изрек:

— Умри, фаплап!

Глазок захлопнулся. Послышались удаляющиеся шаги, только что-то уж слишком громкие Он снова принялся ждать. Прошло полчаса мертвой тишины — и глаз снова появился, получив за свое долготерпение еще одну «козу», сопровождаемую проклятием. Если это был все тот же глаз, то он прямо-таки напрашивался на страшную кару.

Игра продолжалась с неодинаковыми перерывами часа четыре, пока наконец обладателю глаза это не надоело. Тогда Лиминг незамедлительно соорудил новую спираль и заорал в нее что есть мочи, чем вызвал еще один набег. На этот раз его не раздевали и камеру не обыскивали, удовольствовавшись конфискацией загадочного предмета. Симптомы усталости были налицо.

Проволоки осталось всего на один ускоритель сердечного ритма. Он решил сохранить ее на будущее, а пока — вздремнуть. Скудная пища и недосыпание грозили подорвать его силы.

Рухнув на скамью, он вздохнул и прикрыл воспаленные глаза. Через пару минут он выдал такой храп, как будто перепиливал решетку. В коридоре воцарилась паника, за которой последовало очередное вторжение.

Проснувшись от гвалта, Лиминг призвал на головы тюремщиков все мыслимые напасти. Потом снова улегся. Он вымотался до чертиков, но и они не меньше.

Он спокойно проспал до полудня, сделав единственный перерыв для обычного гнусного завтрака. Потом настало время обычного гнусного обеда. На прогулку его не выпустили. Он дубасил и лягал дверь, требуя, чтобы ему сообщили, почему его лишают прогулки, и угрожая всем и каждому принудительной кастрацией. Никакого эффекта.

Тогда он присел на скамейку и погрузился в раздумья. Может быть, отмена единственной поблажки — месть за то, что по его милости они всю ночь скакали, как перепуганные блохи? Или они подозревают ригелиан и не хотят, чтобы он с ними встречался?

Так или иначе, он дал врагам прикурить! В одиночку задал им по первое число! А это уже кое-что. То, что боец попал в плен, вовсе не значит, что он вышел из боя Даже из-за толстых стен он сумеет докучать противнику, отнимая время и энергию, подрывая моральный дух, обезвреживая хотя бы немногих из вражеской шайки.

«Теперь — решил он, — самая пора распространить и усилить заклятье». И сделать это нужно как можно основательнее. Чем шире он, его распространит и чем более туманными словами облечет, тем успешнее сумеет приписать его действию любые несчастья, которые раньше или позже не преминут случиться.

Так бывает с цыганскими гаданиями. Люди склонны придавать особый смысл туманным изречениям, когда возникают и вырисовываются обстоятельства, которые можно истолковать на свой лад. Тут даже не нужно быть особо легковерным. Заставьте человека что-то ожидать, а потом, когда представится случай, он так и ахнет от удивления.

— Очень скоро на вашем пути встретится высокий брюнет.

После этого годится любой мужчина, ростом выше среднего и не белобрысый. А очень скоро — любой срок от пяти минут до пяти лет.

— Мамочка, вчера заходил страховой агент, так вот он мне улыбнулся! Ты ведь помнишь, что говорила цыганка?

Чтобы получилось что-то стоящее, нужно приспособиться к окружению. Если окружение в корне отличается от обычного, то и приспосабливаться к нему придется совершенно по-особому. Насколько ему известно, он; Лиминг, — единственный землянин в тюрьме и вдобавок единственный узник, содержащийся в одиночке. Значит, его тактика не должна иметь ничего общего с планами ригелиан.

Ригелиане что-то затевают, тут нет никакого сомнения. Они не стали бы таиться и осторожничать впустую. Почти наверняка они роют тоннель. Может быть, и сейчас кто-то из них, сидя под землей, скребет и царапает землю голыми руками. Пробивается через грунт и скалу, извлекая раз за разом горстку породы. Продвигается за ночь на мучительные два-три дюйма. Да еще постоянный, нескончаемый риск, что тебя обнаружат, поймают и, скорее всего, безжалостно прикончат. Труд целого года может мгновенно пойти насмарку от единственного окрика, одной автоматной очереди.

А между тем, чтобы выбраться из неприступного каменного мешка, вовсе не обязательно совершать отчаянный и эффектный побег. Имея достаточно терпения, изобретательности, красноречия и хитрости, можно убедить врага распахнуть двери и вытолкать тебя на свободу.

Просто нужно хорошенько поворочать мозгами, которыми наградил тебя Господь.

По теории вероятности в тюрьме и за ее стенами должны происходить разные события, в том числе и неприятные для врага. У кого-то из офицеров, прямо под портупеей, могут случиться колики. Или какому-нибудь охраннику повезет слететь с лестницы, ведущей на сторожевую вышку, и сломать ногу. Кто-то может потерять деньги, штаны или голову. Где-то поблизости может рухнуть мост, или сойти с рельсов поезд, или разбиться при взлете корабль. Или произойдет взрыв на фабрике боеприпасов. Или какой-нибудь военачальник сыграет в ящик. И тогда, сумей Лиминг доказать, что автор большинства этих напастей — именно он, у него сразу появятся козыри. Главное — так все обставить, чтобы они не смогли его разоблачить и отомстить ему, бросив в камеру пыток.

Вот идеальная стратегия: найти такой способ убедить врага в своих кознях, чтобы он при этом уверился в собственном бессилии противостоять им. Если это выгорит, что само по себе большой вопрос, неприятель должен прийти к логическому выводу, что единственный способ избавиться от постоянной напасти — это избавиться от самого Лиминга, причем живого и невредимого.

Если — а это тоже большой вопрос — ему удалось бы накрепко связать причину и следствие, то им, дабы избавиться от следствия, пришлось бы устранить причину.

Задача, как именно достичь столь фантастического результата, — колоссальная проблема, которая, будь он дома, привела бы его в полное смятение. Скорее всего, он просто объявил бы ее неразрешимой, несмотря на основную заповедь звездных войн, согласно которой неразрешенных ситуаций не бывает. Но у него было целых три месяца, чтобы выносить свой план, а суровая необходимость прекрасно стимулирует умственную деятельность. Очень хорошо, что у него была идея наготове, всего через десять минут пришло время пустить ее в ход.

Дверь распахнулась, на него мрачно уставились трое охранников, один из них проскрипел:

— Тебя срочно требует комендант. Амаш, фаплап.

Лиминг вышел со словами:

— Запомните раз и навсегда: я вам не фаплап, ясно?

Охранник пнул его под зад.

Комендант лениво развалился за письменным столом. С каждой стороны от него сидело по младшему офицеру. Это был огромный верзила. Глаза без век, прикрытые роговыми наростами, придавали ему холодный, пронизывающий вид.

Пока он изучал Лиминга, тот непринужденно расположился в удобном кресле, но офицер, сидевший справа, сразу же рявкнул:

— Стоять смирно в присутствии коменданта!

Комендант махнул рукой, отменяя приказ, и устало сказал:

— Пусть сидит.

«Сделал уступку для начала», — подумал Лиминг.

Он с любопытством покосился на стопку бумаг на столе. «Должно быть, полный перечень моих прегрешений, — предположил он. — Что ж, время покажет. В любом случае, у меня есть про запас пара-другая уловок, которые, можно пустить в ход против врага. Скажем, было бы просто жаль не воспользоваться их неведением. Союзники ничего не знают о зангах. Но и сами занги почти или совсем ничего не знают о некоторых союзных расах, в том числе и о землянах. Общаясь с ними, они общаются с неизвестной величиной».

А отныне эта величина удваивается, поскольку к ней добавлен X.

— Мне дали понять, что вы уже освоили наш язык, — начал комендант.

— Что толку отрицать, — признался Лиминг.

— Вот и отлично. Теперь расскажите нам все о себе.

— Я ведь уже рассказывал. В беседе с майором Клавизом.

— Меня это не волнует. Вы будете отвечать на мои вопросы, и я рекомендую вам говорить правду.

Разложив на столе официальный бланк, он поднял перо.

— Наименование родной планеты?

— Земля.

Комендант записал транслитерацию на своем языке и продолжал допрос:

— Наименование расы?

— Землянин.

— Наименование вида?

— Homo nosipaca[1], — сказал Лиминг, сохраняя на лице выражение полнейшей серьезности.

Записав название, комендант с сомнением осведомился:

— А что это значит?

— Человек, странствующий в космосе, — ответил Лиминг.

— Г-м, — ответ произвел на собеседника впечатление. — Ваше имя?

— Джон Лиминг.

— Джон Лиминг, — повторил комендант, записывая имя.

— И еще Юстас Фенакертибан, — без заминки отбарабанил Лиминг.

Этот ответ тоже был записан, хотя комендант с некоторым трудом подыскал подходящие кружки и закорючки, чтобы передать имя Фенакертибан. Он дважды просил Лиминга повторить чужеземную фамилию. Тот с достоинством сделал такое одолжение. Изучая результат, напоминающий китайский рецепт приготовления супа из тухлых яиц, комендант спросил:

— Значит, у вас принято носить по два имени и по две фамилии?

— Совершенно верно, — подтвердил Лиминг. — Иначе никак нельзя: ведь нас двое.

Вздернув несуществующие брови, собеседник продемонстрировал некоторое удивление.

— Вы хотите сказать, что вас всегда зачинают и рождают парами? Каждый раз — по две идентичных особи мужского или женского пола?

— Нет, нет, ничего, подобного. — Лиминг напустил на себя вид человека, вынужденного объяснять очевидную истину. — Когда землянин рождается, он сразу же обзаводится Юстасом.

— Юстасом?

— Да.

Комендант нахмурился, поковырял в зубах и взглянул на других офицеров. Если он думал, что обнаружит у них хоть искорку понимания, то ему не повезло. На их физиономиях читалась смертельная скука, как у людей, явившихся исключительно для того, чтобы поддержать компанию.

— И что же это за Юстас? — спросил комендант после длительного молчания.

Уставившись на него с неприкрытым изумлением, Лиминг спросил:

— Как, вы не знаете?

— Здесь вопросы задаю я. А вы отвечаете. Что это за Юстас?

— Невидимая часть человеческого существа, — бодро сообщил ему Лиминг.

Чешуйчатая физиономия коменданта озарилась проблеском понимания.

— А, вы имеете в виду душу? Вы даете своим душам отдельные имена?

— Ничего подобного. У меня своя душа, а у Юстаса — своя. Подумав, он добавил: — По крайней мере, я полагаю, что души есть у нас обоих.

Откинувшись в кресле, комендант вперил в него немигающий взгляд. Повисла долгая тишина, и все это время офицеры, сидевшие по обе стороны от коменданта, продолжали изображать из себя болванов.

Наконец комендант сдался.

— Не понимаю.

— В таком случае, ясно, — с наглым торжеством заявил Лиминг, — что у вас самих нет местного эквивалента Юстаса. Вы — каждый сам по себе, в одиночку. Что ж, вам не повезло.

Хлопнув ладонью по столу, комендант придал голосу командные нотки и приказал:

— Отвечайте конкретно: что такое Юстас? Объясните как можно доступнее.

— Я не в том положении, чтобы скрывать от вас информацию, — с притворной неохотой уступил Лиминг. — К тому же это не так важно. Даже если вы в совершенстве во всем разберетесь, все равно поделать ничего не сможете.

— Это мы еще посмотрим, — воинственно заметил комендант. — Кончайте Ходить вокруг да около и выкладывайте про ваших Юстасов все, что знаете.

— Каждый землянин от рождения и до смерти ведет двойную жизнь, — поведал Лиминг. — Он живет, поддерживая тесную мысленную связь с существом, которое всегда зовется Юстасом — таким-то или этаким. Мой, например, оказался Юстасом Фенакертибаном.

— И вы можете по-настоящему видеть это существо?

— Нет, ни в коем случае. Его невозможно ни увидеть, ни учуять, ни потрогать.

— Тоща откуда вам известно, что он — не заблуждение, свойственное вашему народу?

— Во-первых, потому что у каждого землянина есть свой Юстас. С моим я могу подолгу беседовать, если, конечно, он находится где-то поблизости. В глубинах моего разума я слышу, как он ясно и логично высказывает свои мысли.

— А ушами его можно услышать?

— Нет, только мысленно. У нас телепатическая связь или, точнее, квазителепатическая.

— Так я и поверил, — с явным сарказмом заявил комендант. — Все слышали, как вы говорили вслух, орали, что есть мочи. Это тоже телепатия, энк?

— Если нужно усилить мысли, чтобы послать их на большое расстояние, тогда лучше выражать их словами. Все люди так поступают, когда, решая какой-нибудь вопрос, разговаривают сами с собой. Разве вы никогда не разговариваете с собой?

— Не ваше дело. Есть ли у вас доказательства, что ваш Юстас — не игра воображения?

Глубоко вздохнув, Лиминг решительно продолжал:

— Он наделен способностью делать много такого, после чего остаются очевидные последствия. — Он перевел взгляд на совсем отключившегося офицера слева от коменданта. — Скажем, если мой Юстас заимеет зуб на этого офицера и сообщит мне, что намерен устроить ему падение с лестницы, и если в скором времени ваш офицер свалится с лестницы и сломает себе шею.

— Это может оказаться простым совпадением, — насмешливо парировал комендант.

— Может, — согласился Лиминг. — Только не исключено, что таких совпадений окажется слишком много. Если Юстас пообещает, что сделает сорок или пятьдесят вещей подряд, и все они произойдут, это может означать следующее: либо он выполнил обещание, либо он пророк, каких не знает мир. Только Юстасы не претендуют на роль пророков. Ни одно живое существо, будь оно видимым или невидимым, не способно столь точно предвидеть будущее.

— Это похоже на правду.

— Вы признаете, что у вас есть отец и мать?

— Ну, разумеется, — согласился комендант.

— И не считаете это чем-то странным или необычным?

— Конечно, нет. Появиться на свет без участия родителей — немыслимое дело.

— Вот и мы точно так же признали, что у нас есть Юстасы, и не мыслим жизни без них.

Комендант обдумал это заявление и сказал офицеру, сидевшему справа:

— Это попахивает взаимным паразитированием. Было бы интересно узнать, какую пользу они получают друг от друга.

— Бессмысленно спрашивать, что имеет от меня Юстас, — вклинился в разговор Лиминг. — Я не сумею объяснить, потому что сам не знаю.

— И вы хотите, чтобы я вам поверил? — спросил комендант, всем своим видом показывая: «Меня не проведешь». Он обнажил зубы — Вы же говорили, что можете с ним разговаривать. Почему бы не спросить его самого?

— Нам, землянам, уже давным-давно надоело задавать подобный вопрос. Пришлось закрыть тему и просто принять такое положение дел.

— Почему?

— А потому что ответ всегда один и тот же. Юстасы охотно допускают, что мы для них необходимы, но не могут объяснить, зачем. Именно потому, что нам этого не понять.

— Не исключено, что это лишь отговорка, уловка, продиктованная инстинктом самосохранения. Они не говорят вам потому, что не хотят, чтобы вы об этом узнали.

— Ну и что вы нам предлагаете делать?

Уклонившись от ответа, комендант продолжал:

— А какую выгоду имеете вы от этого союза? Вам-то от вашего Юстаса какой прок?

— Он обеспечивает общение, покой, новости, советы и…

— И что еще?

Уперевшись руками в колени и подавшись вперед, Лиминг выпалил коменданту прямо в лицо:

— А если понадобится — то и месть!

Удар попал в самую точку. Комендант отпрянул со смешанным выражением досады и недоверия. Младшие офицеры незаметно поежились. Чтобы тебя прикончил какой-то призрак — это уже не война, а черт знает что!

Взяв себя в руки, комендант выжал кривую усмешку и заметил:

— Вы у нас в плену. И содержитесь в заключении уже довольно долго. Что-то ваш Юстас не особенно переживает на этот счет.

— Пока нет, — охотно согласился Лиминг.

— Что значит «пока»?

— Ведь Юстас — существо свободное и по собственной воле странствующее во вражеском окружении. У него полно срочных дел, так что пока он занят по горло. Он уже немало сделал и еще много чего сделает в свое время и на свой лад.

— Неужели? И что же он намерен сделать?

— Поживем — увидим, — многозначительно произнес Лиминг.

Собеседники не проявили никакого энтузиазма.

— Никому еще не удавалось посадить землянина в тюрьму больше, чем наполовину, — продолжал он, — на телесную, видимую, осязаемую половину. Зато другую половину вам не поймать никакими силами. Она никому не дается в руки. Бродит себе по свету, вынюхивая военные тайны, устраивает мелкие диверсии — словом, живет в свое удовольствие. Вы сами заварили кашу — вам и расхлебывать.

— Мы? Никто вас сюда не звал. Вы свалились на нашу голову без всякого приглашения.

— У меня не было выбора. Ведь я совершил аварийную посадку. Ваш мир мог оказаться дружественным. Но этого не случилось Кого же теперь винить? Если уж вы встряли в войну с союзниками на стороне Сообщества, сами теперь и отдувайтесь, в том числе и за все проделки Юстаса!

— Вот мы вас шлепнем, и дело с концом.

Лиминг надменно усмехнулся.

— И тем самым еще раз осложните свою участь.

— Каким же образом?

— Юстас живет дольше своего партнера-землянина. Когда человек умирает, его Юстасу требуется от семи до десяти лет, чтобы уйти из жизни. У нас есть древняя песня, в которой говорится: старые Юстасы никогда не умирают — они просто исчезают. В нашем мире блуждают тысячи одиноких, неприкаянных Юстасов, которые постепенно исчезают.

— И что с того?

— Убейте меня — и вы обречете моего Юстаса на полное одиночество. Ведь рядом с ним не будет ни человека, ни другого Юстаса. Дни его сочтены, и он это знает. Терять ему нечего, поскольку его уже больше не сдерживают соображения моей безопасности. Поскольку я ушел навеки, он сможет снять меня со счета и уделить все свое внимание чему его душе угодно.

— Он покосился на собеседника и добавил:

— Как пить дать, он впадет в ярость и учинит форменный погром. Не забывайте: для него вы — враги. Его не остановят никакие сантименты или угрызения совести.

Комендант молча соображал. Поверить в услышанное было весьма трудно, и он с трудом удержался от искушения сразу же начисто отмести все эти россказни. Но до начала звёздных войн было так же трудно поверить в гораздо более фантастические истории, которые теперь воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Он не решался отмахнуться от услышанного, как от заведомой чепухи. Давно прошли те времена, когда можно было позволить себе излишнюю самоуверенность. Космические полеты всех известных звездных рас дали лишь самые поверхностные сведения об одной-единственной галактике из невообразимого множества миров, составляющих вселенную. Кто знает, какие невероятные тайны еще ожидают своих открывателей — в том числе, быть может, и такие эфирные создания, как эти Юстасы.

Да, глупцы верят, потому что доверчивы — или же доверчивы, потому что глупы. Умные люди ничего не принимают на веру, но и не отвергают все подряд, ибо понимают всю ограниченность своих познаний. В данный момент комендант остро понимал, что его познания по части так называемых землян близки к нулю. Может статься, что они и вправду двойные существа — наполовину Джо, наполовину Юстасы.

— Все это не то чтобы совсем невероятно, — глубокомысленно изрек он, — однако не внушает особого доверия. В Сообщество кроме нас самих входят еще около двадцати народов. Но я что-то не слышал, чтобы хоть один из них состоял с кем-нибудь в подобной связи.

— А как же латиане? — возразил Лиминг, назвав лидеров противника, главных зачинщиков войны.

Комендант порядком удивился:

— Вы хотите сказать, что у них тоже есть Юстасы?

— Да нет же! У них есть нечто похожее, только попроще. Каждым латианином на подсознательном уровне руководит существо, которое называет себя Гомиком — Гомик такой-то или этакий. Сами латиане об этом, разумеется, и понятия не имеют. Мы бы тоже не знали, если бы нам не подсказали наши Юстасы.

— А они откуда узнали?

— Как вам известно, до сих пор самые жестокие бои велись в латианском секторе. И обе стороны взяли пленных. Так вот, наши Юстасы рассказали нам, что у каждого латианского пленного есть Гомик, который им руководит. Только сами латиане пребывают на этот счет в счастливом неведении. — Он с ухмылкой добавил: — Юстасы не скрывают, что они этих самых Гомиков ни в грош не ставят. Скорее всего, Гомики — довольно примитивная форма совместной жизни.

Комендант нахмурил чело и произнес:

— Это уже что-то конкретное, факт, который можно проверить. Только как, если сами латиане не в курсе дела?

— Проще простого, — успокоил его Лиминг. — У них в плену полно землян. Пусть кто-нибудь спросит этих пленных, каждого по отдельности, есть ли у латиан Гомики.

— Вот что мы сделаем, — решительно сказал комендант и с видом человека, собирающегося вывести мошенника на чистую воду, повернулся к офицеру, сидевшему от него по правую руку. — Баджащим, вызови-ка нашего старшего офицера связи при латинском штабе и прикажи ему допросить пленных землян.

— Если уж на то пошло, вы можете для полной гарантии сделать двойную проверку, — перебил его Лиминг. — Мы называем всех тех, кто связал свою жизнь с невидимым существом, Шизиками. Спросите у пленных, считают ли они всех латиан Шизиками.

— Возьми на заметку — пусть тоже спросит, — приказал комендант. Потом снова обратился к Лимиту: — Вы не могли предвидеть вынужденной посадки и последующего плена; кроме того, вас содержали в строгой изоляции. Стало быть, вы не могли сговориться с землянами, которые находятся в латианском плену.

— Вы совершенно правы.

— Таким образом, я буду судить о ваших показаниях в зависимости от тех ответов, которые придут на мой запрос. — Он в упор посмотрел на собеседника. — И если эти ответы не подтвердят вашу версию, я буду знать, что вы в некотором отношении бессовестный лгун. А может быть, и во всех отношениях. Учтите, у нас есть особые, весьма эффективные методы обращения с лгунами.

— Этого следовало ожидать. Но если ответы действительно подтвердят мои слова, тогда вы поверите, что я сказал правду?

— Нет, — отрубил комендант.

Теперь пришел черед Лиминга удивляться.

— Как же так?

— Я уже сказал, что вы, скорее всего, не могли установить прямую связь с пленными землянами. Но это еще ничего не значит. Ваш Юстас мог сговориться с их Юстасами…

Откинувшись в кресле, он рывком выдвинул ящик И положил на него спираль. Потом еще одну и еще. Целую кучу спиралей.

— Ну, — со зловещим торжеством осведомился он, — что вы на это скажете?

Глава 9

Лиминг впал в состояние, близкое к панике. Он понимал, что имеет в виду собеседник. Ведь он мог общаться со своим Юстасом, а тот, в свою очередь, с другими Юстасами. А другие Юстасы могли общаться со своими партнерами, попавшими в плен.

Надо поскорее выбираться из этой западни!

Обычно он соображал быстро, но после трех месяцев полуголодного существования ум его, похоже, стал терять проворность. Сказывалось отсутствие приличной пищи. Как Лиминг ни старался пришпорить мысли, они еле-еле ворочались.

Троица за столом так и застыла в ожидании. Они ловили выражение его лица, считая секунды, которые понадобятся для ответа. Чем дольше он будет раздумывать, тем неубедительнее получится. И наоборот, чем быстрее он выдаст что-нибудь подходящее, тем правдоподобнее оно прозвучит. На их физиономиях уже начало проступать злорадство. Лиминг совсем было пал духом, как вдруг увидел зацепку и ухватился за нее.

— Вы ошибаетесь сразу по двум причинам.

— Назовите их.

— Во-первых, Юстасы не могут общаться через такие колоссальные расстояния. Их мысленные сигналы так далеко не распространяются Для того чтобы вести беседы с другими мирами, Юстасу необходима помощь землянина, у которого, в свою очередь, должна быть радиоаппаратура.

— Это все одни слова, — заметил комендант. — Если Юстас действительно способен общаться через любые расстояния, то вам выгоднее скрыть этот факт. Было бы весьма глупо признавать такие вещи.

— У меня нет ничего, кроме слов, не важно — верите вы им или нет.

— Лично я не верю, во всяком случае, пока.

— Но ведь ни один отряд землян не бросился мне на выручку, а это обязательно случилось бы, сообщи им Юстас о моей судьбе.

— Ха! — воскликнул комендант. — Чтобы добраться сюда, у них ушло бы куда больше времени, чем то, которое вы здесь сидите. Может быть, вдвое больше. И то при условии, что им каким-то чудом удалось бы прорваться через линию фронта. Отсутствие спасательного отряда еще ничего не значит. — Он подождал и, поскольку ответа не последовало, закончил: — Так что, если у вас есть еще что-нибудь, постарайтесь быть поубедительнее.

— Есть, есть, — заверил его Лиминг. — И тут уже дело не в моих словах, а в ваших.

— Что за чушь! Я ничего не говорил о ваших Юстасах.

— Напротив, вы сказали, что они могут вступить в сговор.

— Ну и что же?

— А то, что сговор может быть только в том случае, если Юстасы существуют на самом деле. Если же мои показания — ложь, то Юстасы не существуют, а между несуществующими созданиями никак не может возникнуть сговор.

Комендант сидел не шелохнувшись, по его лицу разливался слабый багрянец Он выглядел, да и ощущал себя, как охотник, попавший в свой капкан. Было видно, что офицер слева от него из последних сил старается удержать непочтительный смешок.

— Если же вы не верите в Юстасов, — продолжал вдохновенно заливать Лиминг, — то по законам логики вы не можете верить и в сговор между ними. С другой стороны, если вы верите в возможность сговора, то придется вам поверить и в Юстасов. Конечно, если вы в здравом уме и к тому же в штанах с лампасами.

— Стража! — закричал комендант, злобно указывая пальцем на Лиминга. — Отвести его обратно в камеру!

Охранники с готовностью погнали пленника к дверям, но комендант внезапно передумал.

— Стойте! — рявкнул он. Схватив спираль, он замахал ею перед Лимингом. — А где вы взяли материал для этой штуки?

— Юстас принес. Кто же еще?

— Убирайтесь с глаз долой!

— Мерс, фаплап! — стали подгонять его охранники, подталкивая прикладами. — Амаш! Амаш!

Остаток дня и все утро следующего он провалялся на скамье, обдумывая случившееся, планируя дальнейшие шаги, а в минуты отдыха — восхищаясь собственным превращением в отчаянного и беззастенчивого лгуна.

Снова и снова он сравнивал свой путь к освобождению, прокладываемый одним лишь языком, с попытками ригелиан добыть свободу голыми руками. Кому повезет больше? И, что еще важнее, кто, выбравшись на свободу, там и останется? Ясно одно: его метод менее утомителен для оголодавшего, обессилевшего тела, но зато куда более изнурителен для нервной системы У него есть еще одно преимущество — пока ему удалось отвлечь их от намерения выжать из него военные тайны. Так ли это? Может быть, с их точки зрения, его откровения по поводу двойной природы землян гораздо важнее всех подробностей вооружения, которые могут оказаться ложью. Во всяком случае, ему на какое-то время удалось избежать допроса, а ведь он мог оказаться весьма жестоким, и болезненным. Таким образом, оттянув расправу, он только добавил блеска подлинному перлу мудрости, который гласит: мысли пачкают мозги.

Из любви к искусству он дождался подходящего момента, и охранник, заглянувший в глазок, застал его в разгар произнесения цветистой благодарности в адрес Юстаса на некую таинственную, неназванную услугу. Как и ожидалось, это заставило перепуганного Марсина задуматься, кто же именно сплоховал и попался на Юстасову удочку. Наверняка скоро и начальник караула задаст себе тот же вопрос. А в свое время и другие офицеры.

Около полуночи, так и не в силах уснуть, Лиминг пришел к выводу: нет смысла делать дело наполовину. Если дело стоящее, то и делать его нужно как следует. Это относится и ко лжи, и к злодейству — как, впрочем, и ко всему остальному. Мало довольствоваться многозначительной усмешкой, прознав, что враг понес легкие потери.

Можно идти гораздо дальше. Никто на этом свете не застрахован от капризов фортуны. И удачи, и неудачи случаются в любом уголке вселенной. Так почему бы не приписать и то и другое Юстасу? И почему бы ему, Лимиту, в связи с этим не присвоить право карать и миловать?

И это еще не все Удача и неудача — события со знаком плюс. Можно, минуя нулевую область, завладеть событиями со знаком минус. Благодаря Юстасу он сумеет поставить себе в заслугу не только то, что произошло, — будь то хорошее или плохое, — но и то, чего не произошло. Тогда ему останется только заявлять права на случившееся, а в промежутках — стричь купоны с несбыточного.

Лиминг не смог побороть искушения начать немедленно. Скатившись со скамьи, он обработал кулаками и сапогами всю дверь сверху донизу. Охранник только что сменился, потому что глаз, заглянувший в камеру, принадлежал Колуму, тому самому типу, который не так давно пнул его под зад. Колум мог дать Марсину сто очков вперед: ведь он умел считать на всех двенадцати пальцах — если, конечно, предоставить ему достаточно времени для раздумий.

— Так это ты! — сказал Лиминг, демонстрируя огромное облегчение. — Как я рад! Я постарался, чтобы он отстал от тебя и хотя бы ненадолго оставил в покое. Он чересчур горяч и слишком уж суров. Я вижу, что ты гораздо умнее других охранников и, стало быть, способен измениться к лучшему. Я дал ему понять, что ты слишком сообразителен, чтобы ходить в сержантах. Его нелегко переубедить, но для тебя я постараюсь.

— Ну да? — изрек наполовину польщенный, наполовину испуганный Колум.

— Так вот, пока он оставил тебя в покое, — повторил Лиминг, зная, что собеседник не сможет его опровергнуть — Он еще ничего тебе не сделал, пока. — Он усилил нажим. — Я постараюсь как можно крепче держать его в узде. Только тупые грубияны заслуживают медленной смерти.

— Вы правы, — с готовностью поддакнул Колум. — Вот только…

— Теперь, — решительно перебил его Лиминг, — все зависит только от тебя. Докажи, что я не ошибся, доверяя тебе, и ты убережешь себя от участи, которая ждет тугодумов. Мозгами нужно пошевеливать, ведь так?

— Да, но…

— А тот, кому Бог мозгов не дал, в ход их пустить не может. Ты со мной согласен?

— Так-то оно так, но…

— Все, что от тебя требуется, чтобы доказать свою сообразительность, — это передать коменданту записку.

Колум так и вытаращил глаза от ужаса:

— Никак нельзя. В этот час его не положено беспокоить. Начальник караула не позволит. Он…

— Тебя и не просят доставить коменданту записку сию же минуту. Вручишь утром ему лично, когда он проснется.

— Это другое дело, — с явным облегчением сказал Колум. — Только я должен вас предупредить: если записка ему не понравится, попадет вам, а не мне.

— Меня он не тронет, иначе я его так трону! — заявил Лиминг, как будто констатировал непререкаемую истину. — Давай, пиши.

Прислонив ружье к противоположной стене коридора, Колум откопал в недрах кармана карандаш и бумагу. Глаза его выпучились от напряжения. Он готовился к невероятно трудной задаче — нацарапать десяток-другой слов.

— Его Высокородию, Мерзейшему из Надзирателей.

— Что такое «мерзейший из надзирателей»? — спросил Колум, борясь с незнакомым написанием земных слов.

— Это такой титул, вроде «Вашего Высочества». Ведь он у вас и вправду высокий, — Лиминг почесал нос, наблюдая, как охранник потеет над письмом.

Потом стал медленно диктовать, стараясь, чтобы каллиграфический талант Колума поспевал за его темпом.

— Питание скудное, и качество его отвратительное. Я ослаб, потерял в весе, все ребра торчат наружу. Моему Юстасу это не по нраву. Чем больше я худею, тем больше он свирепеет. Стремительно приближается момент, когда я вынужден буду снять с себя всякую ответственность за его поступки. Поэтому прошу Ваше Высокомерзейшее Надзирательство отнестись к этому со всей серьезностью.

— Больно уж много слов, да еще какие длинные, — посетовал Колум с видом измученного крокодила. — Когда сменюсь с дежурства, придется переписать поразборчивее.

— Понимаю и ценю те труды, которые ты взял на себя, желая мне помочь. — Лиминг так и излучал братскую любовь. — Именно поэтому я уверен, что ты будешь жив-здоров до тех пор, пока не выполнишь мое поручение.

— Хотелось бы пожить подольше, — заныл Колум, снова выпучив глаза. — Ведь я тоже имею право жить, верно?

— Именно так я ему и сказал, — произнес Лиминг, сделав вид, как будто промучился всю ночь, доказывая неоспоримый факт, но гарантировать успех пока не может.

— Мне больше нельзя говорить с вами, — спохватился вдруг Колум, подхватив ружье. — И вообще разговаривать с вами не положено. Если начальник караула меня застукает…

— Его дни сочтены, — холодно произнес Лиминг. — Он не переживет даже собственной смерти.

Колум, уже протянувший было руку, чтобы закрыть глазок, замер, будто его хватили, обухом. Потом спросил:

— А разве можно пережить свою смерть?

— Все зависит от метода убийства, — пояснил Лиминг. — Есть такие, о которых ты никогда не слыхал и даже вообразить себе не можешь, что это такое.

Тут Колум потерял к беседе всякий интерес и захлопнул глазок. Лиминг вернулся на свою скамейку и растянулся на ней во весь рост. Свет угас. Семь звезд заглянули в оконце — и путь к ним ему не заказан!

Наутро завтрак запоздал на час, но зато он состоял из миски тепловатой кашицы, двух толстых ломтей черного хлеба, густо намазанных жиром, и большой кружки теплой жидкости, отдаленно напоминающей слабенький кофе. Он проглотил все это с растущим торжеством. По контрасту с тем, что ему приносили обычно, сегодняшняя еда казалась рождественским обедом. Настроение резко подскочило.

Ни в этот день, ни на следующий приглашение на вторую беседу не поступило. Комендант затаился на целую неделю. Как видно, Его Мерзейшее Надзирательство все еще ожидает ответа из латианского сектора и не склонно предпринимать никаких действий до его получения. Тем не менее, еда стала получше, и Лиминг расценил этот факт как подтверждение того, что кто-то хочет застраховать себя от напастей.

Затем, как-то рано поутру, ригелиане устроили представление. Из камеры их не было видно, но зато прекрасно слышно. Каждый день, примерно Через час после рассвета, раздавался топот двух тысяч пар ног, который удалялся в сторону мастерских. Обычно это был единственный звук — ни голосов, ни обрывков разговоров, только усталая поступь да изредка выкрики охраны.

На этот раз они шли с песней, и в их пронзительных голосах слышался ясный вызов.

Оглушительный нестройный хор выводил что-то вроде: «Аста Зангаста — грязный старикашка, у него на пузе блохи, а в носу — какашка!» Это должно было звучать глупо и по-детски. Но нет, их единодушный порыв, казалось, придавал песенке скрытую угрозу.

Заорали охранники. Пение становилось все громче, причем вместе с силой звука рос и вызов. Стоя под окном, Лиминг напряженно прислушивался. Именно в такой оскорбительной форме он впервые услышал упоминание об Асте Зангасте, который, вероятно, был правителем этой планеты, диктатором, а может быть — просто главным головорезом.

Рев двух тысяч глоток достиг крещендо. Охранники бесновались, но их выкрики тонули в общем гвалте. Где-то раздался предупредительный выстрел. Часовые на сторожевых вышках развернули пулеметы, нацеливая их на двор.

— Выродок ушастый этот Аста Зангаста! — взревели вдали ригелиане, доводя свою эпическую поэму до победного конца.

Раздались удары, выстрелы, звуки потасовки, яростные вопли. Двадцать охранников в полном вооружении промчались мимо окна Лиминга, спеша к невидимой свалке. Гомон продолжался полчаса. Потом постепенно утих. Повисшая вслед за этим тишина была почти осязаема.

Во время прогулки весь тюремный двор оказался в полном распоряжении Лиминга: больше никого из пленников не было. Мрачный и озадаченный, он слонялся взад-вперед, пока не наткнулся на Марсина, стоящего на карауле.

— А где остальные? Что с ними приключилось?

— Они нарушили дисциплину и потеряли уйму времени. Теперь их задержат в мастерских, пока они не выполнят дневную норму. Сами виноваты. Они нарочно затянули начало работы, чтобы уменьшить выработку. Мы даже не успели их пересчитать.

Лиминг ухмыльнулся ему в лицо.

— Кое-кому из охранников не поздоровилось?

— Было дело, — признался Марсин.

— Но не сильно, — подсказал Лиминг. — Ровно настолько, чтобы они почувствовали, что их ожидает. Вот и пораскинь мозгами!

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что сказал, — пораскинь мозгами. — Потом добавил: — Но с тобой-то ничего не случилось. Призадумайся и на этот счет!

Он лениво удалился, оставив Марсина в тревоге и недоумений. Потом шесть раз обошел двор, напряженно размышляя. Внезапное нарушение дисциплины, допущенное риге лианами, несомненно взбаламутило всю тюрьму, — теперь суматохи хватит на целую неделю. Он ломал себе голову, чего они добивались. Может быть, они пошли на это, чтобы хоть как-то развеять отчаяние и тяготы жизни взаперти. От одной зеленой скуки можно решиться на самые безумные выходки.

На седьмом круге он все еще терялся в догадках, как вдруг случайная фраза Марсина обрушилась на него, как удар дубины: «Мы даже не успели их пересчитать». Черт возьми! Вот вам и повод для утреннего тарарама. Хоровое общество решило увильнуть от переклички. И причина их стремления избежать обычной процедуры могла быть только одна.

Снова отыскав Марсина он пообещал:

— Завтра кое-кто из охраны пожалеет, что родился на свет.

— Вы что, угрожаете?

— Просто предсказываю будущее. Передай мои слова дежурному офицеру. Это поможет тебе избежать неприятностей.

— Ладно, передам, — сказал Марсин, заинтригованный, но все же благодарный.

События следующего утра доказали: он был прав на сто процентов, предполагая, что ригелиане — слишком трезвый народ, чтобы навлечь на себя синяки и шишки, не имея на то веских причин. Противнику понадобился целый день, чтобы прийти к аналогичному выводу.

Через час после рассвета ригелиан выгнали во двор, барак за бараком, группами по пятьдесят человек, вместо обычной нескончаемой колонны. Их пересчитали по пятьдесят, что было не сложно. Но даже столь простая арифметика отказала, когда в одном из бараков обнаружилось всего двенадцать человек, причем все как один слабые, болезненные, раненые, словом, ни на что не годные.

Разъяренные охранники ворвались в барак, чтобы выволочь тридцать восемь недостающих. Но их там не оказалось. Дверь была в целости и сохранности, оконная решетка невредима. Охранники долго метались в панике, пока кто-то из них не приметил; что одна из плит в полу чуть-чуть сдвинута. Они подняли ее и обнаружили глубокую яму, от которой отходил тоннель. Один из охранников весьма неохотно спустился в яму, залез в тоннель и вскоре благополучно выбрался наружу, на порядочном расстоянии от стены. Стоит ли говорить, что тоннель оказался пуст.

Завыли сирены, по всей тюрьме затопали сапоги охранников, офицеры заорали противоречащие друг другу приказы. Словом, вся тюрьма превратилась в дурдом. Ригелиане получили сполна за то, что сорвали вчерашнюю перекличку и тем самым дали беглецам дневную фору. Заработали сапоги и ружейные приклады. Изувеченных и потерявших сознание оттаскивали в сторону.

Всю ответственность за побег свалили на старосту из провинившегося барака — высокого хромого ригелианина. Его схватили, допросили, приговорили, поставили к стенке и расстреляли. — Лиминг этого не видел, зато отлично слышал хриплые выкрики: «На караул… целься… огонь!» и последовавший за ними залп.

Он, как памятник, расхаживал взад-вперед по камере, сжимая кулаки. Живот скрутило, как будто там угнездился змеиный выводок. Про себя он крепко ругался. Его разбирало одно желание, одна пламенная мечта: свернуть шею какой-нибудь зангастанской шишке. Глазок открылся и тут же захлопнулся: плюнуть надзирателю в глаз Лиминг не успел.

Суматоха не утихала. Распалившиеся охранники обыскали все бараки подряд, проверяя двери, решетки, полы, даже потолки. Офицеры выкрикивали кровожадные угрозы в адрес мрачно сбившихся в кучки ригелиан, если они мешкали, выполняя приказ.

На закате солдаты наружной охраны приволокли семерых измученных, вывалянных в грязи беглецов. Прием их ждал короткий и суровый: «На караул… целься… огонь!»… Лиминг бешено забарабанил в дверь, но глазок не открылся и никто не подал голоса. Через два часа он сделал из оставшейся проволоки последнюю спираль. Полночи он провел, во всю глотку выкрикивая в нее страшные угрозы. Никакой реакции.

В середине следующего дня им овладела глубокая безысходность. Он прикинул, что у ригелиан на подготовку побега ушел почти год. И вот результат: восемь трупов и тридцать один человек пока не пойманы. Если им удастся держаться вместе и не растерять друг друга, то тридцать один человек — достаточная команда, чтобы захватить любой корабль вплоть до истребителя. Но, полагаясь на собственный опыт, он знал, что их шансы на успех ничтожны.

Ведь такой крупный побег переполошил всю планету. Теперь в каждом космопорте выставят сильную вооруженную охрану и не снимут до тех пор, пока не поймают последнего из них При удаче беглецы смогут продержаться на свободе довольно долго. Но все равно они привязаны к планете и в итоге обречены на поимку и последующую расправу.

А пока их товарищи расхлебывают кашу, которую они заварили, да и его собственные планы оказались под угрозой. Нет, он ничуть не против побега. Пусть им повезет. Вот только случился бы он месяца на два раньше или позже.

Лиминг мрачно заканчивал обед, когда за ним явились четверо охранников.

— Вас срочно требует комендант.

Вид у них был злой и подавленный. У одного на чешуйчатой башке красовалась повязка, у другого глаз совсем заплыл.

«Не могли выбрать лучшего времени», — подумал Лиминг. Ведь комендант взовьется, как ракета, при первом же намеке на любое возражение. Попробуй поспорить с начальственным олухом, доведенным до белого каления, — одни эмоции, никакой логики, слова не даст сказать. Весь вымотаешься, пока чего-нибудь добьешься.

Четверка повела его по коридору — двое спереди, двое позади. Левой, правой, левой, правой, бух, бух, бух — это наводило на мысли о церемониальном шествии на гильотину. Казалось, за углом, в треугольном дворике, поджидают священник, топор на веревке, плетеная корзина да деревянный ящик.

Все вместе они ввалились в ту же комнату, что и в прошлый раз. Комендант сидел за столом, но младших офицеров поблизости не наблюдалось. Кроме коменданта, в комнате был только пожилой господин в штатском, занимавший кресло по правую руку. Когда пленник вошел, старикан устремил на него острый, пронзительный, изучающий взгляд.

— Это Паллам, — представил его комендант с таким неожиданным радушием, что Лиминг даже опешил. Потом добавил с оттенком благоговения: — Его направил к нам сам Зангаста.

— Психиатр, как я полагаю? — предположил Лиминг, подозревая ловушку.

— Ничего подобного, — спокойно ответил Паллам. — Меня в основном интересуют различные аспекты симбиоза.

Волосы у Лиминга так и зашевелились. Ему вовсе не улыбалось, чтобы его допрашивал ученый. У таких типов, как правило, цепкий, совсем не военный ум и скверная привычка испортить хорошую байку, обнаружив в ней противоречия.

«Определенно, этот безобидный на вид старикашка и есть главная угроза», — решил он.

— Паллам хотел бы задать вам несколько вопросов, — сообщил комендант, — но это потом. — На лице его появилось самодовольное выражение. — Для началам хочу сказать, что очень обязан вам за сведения, которые вы сообщили в нашей прошлой беседе.

— Вы имеете в виду, что они сослужили вам пользу? — спросил Лиминг, с трудом веря собственным ушам.

— Весьма существенную, в свете серьезного и в высшей степени глупого побега. Все охранники, отвечавшие за четырнадцатый барак, будут переброшены в районы боевых действий, где их отправят в космопорты, которым угрожает нападение. Впредь неповадно будет так грубо пренебрегать своими обязанностями. — Он задумчиво взглянул на собеседника и продолжал: — Меня ожидала бы такая же участь, не посчитай Зангаста побег пустяком по сравнению с теми важными данными, которые я получил от вас.

Несмотря на изумление, Лиминг не преминул этим воспользоваться.

— Когда я к вам обратился, вы лично распорядились, чтобы меня кормили получше. Вы, разумеется, ожидали ответного подарка?

— Подарка? — комендант опешил. — Я ни о чем таком не думал.

— Тем лучше, — одобрительно заметил Лиминг, восхищенный великодушием тюремщика. Благое дело — благо вдвойне, — если оно не сопряжено ни с какими скрытыми мотивами. Юстас это непременно учтет.

— Вы хотите сказать, — вставил Паллам, — что его нравственные принципы идентичны вашим?

Черт бы побрал этого типа! Однако он не дремлет. Теперь держи ухо востро!

— В некотором отношении сходны, но не идентичны.

— Каково же самое важное отличие?

— Видите ли, — сказал Лиминг, стараясь выиграть время, — это трудно сформулировать. — Он потер лоб, а в голове его в это время бешено роились мысли. — Я бы сказал, что у нас разный подход к вопросу о мести.

— Тогда объясните разницу, — потребовал Паллам, устремляясь по следу, как голодная ищейка.

— С моей точки зрения, — признался Лиминг, мысленно посылая собеседника ко всем чертям, — он слишком склонен к садизму.

Неплохо, теперь он сумеет оправдаться, если к нему начнут приставать со всевозможными претензиями.

— В каком смысле? — не отставал Паллам.

— Я предпочитаю действовать сразу, не откладывая дело в долгий ящик. Он же норовит продлить мучения жертвы.

— Продолжайте, — настаивал Паллам, проявляя невыносимое занудство.

— Если бы мы с вами были смертельными врагами и если бы у меня, в отличие от вас, было ружье, я бы выстрелил и убил вас. Если же Юстас приговорит вас к смерти, он поведет дело медленно, не торопясь.

— Опишите его метод.

— Для начала он даст вам почувствовать, что вы обречены. А потом и пальцем не пошевельнет до тех пор, пока вы полностью не поверите, что все это только иллюзия, что вам ничего не грозит. Тут он напомнит о себе легким ударом. Когда возникшие страхи и опасения улягутся, он снова ударит, уже посильнее. И так далее, — и так далее, по нарастающей — причем столько раз, сколько нужно.

— Нужно для чего?

— Для того чтобы вам стала ясна ваша участь, а муки ее ожидания оказались невыносимыми. — На мгновение задумавшись, он добавил: — Ни один Юстас еще никого не убил. Они используют свою оригинальную тактику. Либо устраивают несчастный случай, либо вынуждают жертву наложить на себя руки.

— Доводят жертву до самоубийства?

— Именно это я имел в виду.

— И нет никакой возможности избежать подобной участи?

— Почему же, есть, — возразил Лиминг. — Жертва может в любую минуту обезопасить себя и освободиться от всех страхов, если искупит зло, нанесенное партнеру Юстаса.

— И такое искупление немедленно прекратит вендетту?

— Совершенно верно.

— А вы лично это одобряете?

— Да. Если моя обида перестает быть реальной и превращается в воображаемую, Юстас ее больше не замечает и никак на нее не реагирует.

— Значит, вот к чему все сводится, — многозначительно произнес Паллам. — Его метод дает мотив и возможность для раскаяния, а ваш — нет?

— Пожалуй, так.

— И это означает, что у него чувство справедливости развито более гармонично?

— Но он бывает и совершенно безжалостен, — возразил Лиминг, не в силах придумать ничего более удачного.

— Это к делу не относится, — отрезал Наллам.

Он задумчиво помолчал, потом заметил коменданту:

— Похоже, что в данном союзе партнеры не равны. Невидимый компонент к тому же еще и высший. В сущности он — господин материального раба, но проявляет свое господство так тонко, что раб первый же начнет отрицать свою участь.

Он испытующе взглянул на Лиминга, но тот сжал губы и ничего не сказал «Ах ты, хитрый боров, — подумал Лиминг, — если ты пытаешься спровоцировать пленного на бурный спор, то ничего у тебя не выйдет. Оставайся в заблуждении, что ты взвесил меня на весах и обнаружил недовес: нет ничего зазорного в том, что меня считают менее развитым, чем плод моего же собственного воображения».

Теперь уже явно лукавя, Паллам кинул пробный шар:

— Когда ваш Юстас берет отмщение в свои руки, он поступает так потому, что обстоятельства не позволяют ни вам, ни сообществу землян свершить надлежащую кару?

— Приблизительно, — осторожно подтвердил Лиминг.

— Иными словами, он действует только в том случае, когда вы или закон бессильны?

— Он берется за дело, когда возникает необходимость.

— Вы что-то скрываете. Необходимо выяснить вопрос до конца. Если вы сами или ваши товарищи могут кого-то наказать и приводят приговор в исполнение — станет ли кто-то из Юстасов его наказывать тоже?

— Нет, — ответил Лиминг, беспокойно ерзая.

— Если вы сами или ваши товарищи не могут кого-то наказать или не наказывают, вмешивается ли тогда Юстас, чтобы привести приговор в исполнение?

— Только в том случае, если оставшийся в живых землянин пострадал безвинно.

— Тогда Юстас пострадавшего действует от лица своего партнера?

— Да.

— Прекрасно! — заявил Паллам. — Он подался вперед и пристально уставившись на собеседника, зловеще произнес: — А теперь давайте предположим, что ваш Юстас найдет вескую причину, чтобы наказать другого землянина. Как тогда поступит Юстас? Жертвы?

Глава 10

Западня была расставлена ловко и основана на знании того факта, что ответы на вопросы, касающиеся реальных, знакомых, повседневных вещей, должны следовать автоматически, почти без раздумий. Обманщику же для поиска спасительной лжи всегда нужно какое-то время, чтобы придать ответу правдоподобие. По всему, Лиминг должен был бы попасться. И если этого не случилось, то вовсе не из-за его особой сообразительности.

Мысли его все еще беспорядочно кружились, а рот уже открылся и из него сами собой вылетели слова:

— Да ничего особенного.

На какой-то безумный миг он даже подивился — уж не сам ли Юстас пожаловал сюда, чтобы разделить их компанию?

— Почему же?

Воодушевленный тем, как ловко его язык овладел ситуацией, Лиминг предоставил ему полную свободу.

— Я уже говорил вам и повторяю еще раз, никого из Юстасов ни на секунду не озаботит обида, которая является целиком воображаемой. У землянина, виновного в преступлений, нет никакого повода для жалоб. Он сам навлек на себя месть и только сам может себя спасти. Если он не любитель неприятностей, тогда ему нужно понять это и исправить то зло, которое он кому-то причинил.

— А его Юстас станет принуждать или подталкивать своего партнера к совершению поступка, необходимого для того, чтобы отвести наказание?

— Поскольку сам я никогда не бывал в роли преступника, — с глубочайшим достоинством ответствовал Лиминг, — то не могу сообщить на этот счет ничего определенного. Полагаю, что не особо погрешу против истины, если скажу, что земляне потому ведут себя в рамках правил, что их вынуждает к этому связь с Юстасами. У них просто нет особого выбора.

— А если подойти с другой стороны — есть ли у землян какой-то способ принудить Юстасов вести себя в рамках правил?

— Тут не нужно никакого принуждения. Юстас всегда прислушивается к доводам партнера и действует в рамках общепринятых понятий о справедливости.

— Я ведь уже говорил вам, — сказал Паллам в сторону, обращаясь к коменданту, — что этот землянин — низшая форма данной парочки. Он снова обратился к пленнику: — Все то, что вы нам рассказали, вполне приемлемо, поскольку соответствует действительности — до известной степени.

— Что значит «до известной степени»?

— Дайте мне закончить, — попросил Паллам. — Я не вижу никакой разумной причины, исходя из которой Юстас любого преступника позволит, чтобы его партнера довели до самоубийства. Поскольку они — существа, независимые от окружающих и, наоборот, взаимозависимые друг от друга, бездеятельность Юстаса противоречит основному закону самосохранения.

— Никто не кончает жизнь самоубийством, пока не получит сдвига по фазе.

— Пока что?

— Не сойдет с утла, — пояснил Лиминг. — Ведь сумасшедший как интеллектуальный партнер никуда не годен. Для Юстаса он все равно что умер. Нет никакого смысла его оберегать или мстить за него. Юстасы водятся только с нормальными.

Паллам уцепился за это и взволнованно спросил:

— Так, значит, та польза, которую они извлекают из партнерства, коренится где-то в умах землян?

Может быть, они извлекают из вас необходимую для себя умственную пищу?

— Вот уж не знаю.

— А бывает, что вы устаете от своего Юстаса, ощущаете изнеможение, может быть даже некоторое отупение?

— Да! — с энтузиазмом подхватил Лиминг. Приятель, до чего же ты прав! Сейчас он с превеликим удовольствием придушил бы этого чертова Юстаса.

— Я бы изучал этот феномен месяцами, — обратился Паллам к коменданту. — Невероятно интересная тема! У нас нет никаких данных о симбиотической связи у живых организмов, за исключением растений и шести видов низших злаков. И вдруг — обнаружить ее у высших позвоночных, причем у разумных разновидностей, да к тому же один из них — невидимый! Замечательно, поистине замечательно!

На лице коменданта застыло воодушевление, хотя он понятия не имел, что привело собеседника в такой восторг.

— Ознакомьте его с рапортом, — напомнил Паллам.

— Из Латианского сектора получен рапорт от нашего офицера связи, полковника Шомута, — сообщил Лимингу комендант. — Шомут владеет космоарго, и это позволило ему допросить множество пленных землян, не прибегая к помощи латианского переводчика. Мы дали ему еще кое-какие дополнительные сведения, поэтому результат очень важен.

— А вы чего ожидали? — небрежно обронил Лиминг, в душе сгорая от любопытства.

Не удостоив его вниманием, комендант продолжал:

— Он сообщил, что большинство пленных отказались отвечать на вопросы или давать какие бы то ни было объяснения. Они решительно и бесповоротно молчали. И это вполне понятно. Они никак не могли поверить, что из них не пытаются вытянуть военной тайны. Никакие уговоры полковника Шомута не подействовали — они так и не открыли рта. — Он вздохнул при мысли о подобном упрямстве. — Но кое-кто все же заговорил.

— Любители поболтать везде найдутся, — заметил Лиминг.

— Некоторые офицеры заговорили, и среди них — капитан крейсера Томпас… Томпус..

— Томас?

— Да-да, именно так. — Повернувшись в кресле, комендант нажал на кнопку в стене. — Вот запись беседы с ним, которую мы получили по радио.

Из перфорированной решетки, вделанной в стену, донеслось хриплое шипение. Оно сделалось громче, потом стихло, превратившись в отдаленный шум. Послышались голоса.

Шомут: Капитан Томас, я получил приказ проверить кое-какие поступившие к нам сведения. Вы ничего не потеряете, ответив на мои вопросы, и ничего не выиграете, если откажетесь отвечать. Здесь нет латиан, только я и вы. Можете высказываться совершенно свободно. Все, что вы сообщите, мы сохраним в полной тайне.

Томас: Ну и ловко же вы это — про латиан! Только ваши фокусы меня не одурачат. Враг — всегда враг, независимо от внешности и названия. Валите отсюда — все равно ничего из меня не вытянете.

Шомут, терпеливо. Капитан Томас, предлагаю вам сначала выслушать и обдумать вопросы, а потом уже решать — отвечать на них или нет.

Томас, недовольно: Ну, ладно. Что там у вас?

Шомут: Правда ли, что наши союзники латиане — Шизики?

Томас, после продолжительного молчания: Вы хотите знать истинную правду?

Шомут: Безусловно.

Томас, с оттенком злорадства: Терпеть не могу говорить о ком-то плохо за глаза, даже если это вонючий латианин, но бывают моменты, когда приходится признать: грех есть грех, грязь есть грязь, а латианин — тот, кто он есть, ясно?

Шомут: Прошу вас, отвечайте на вопрос.

Томас: Латиане — шизики!

Шомут: И у них есть Гомики?

Томас: Послушайте, где вы набрались таких сведений?

Шомут: Это наше дело. Будьте любезны отвечать.

Томас, с вызовом: Мало того, что у латиан есть гомики — их появится еще чертова уйма, пока мы с вами тут чирикаем.

Шомут, в недоумении: Разве это возможно? Нам стало известно, что каждым латианином на подсознательном уровне руководит его Гомик. Значит, общая численность Гомиков должна быть ограничена. Она не может возрастать, разве что при рождении новых латиан.

Томас, поспешно. Вы меня не так поняли. Вот что я имел в виду. По мере роста потерь у латиан, численность непристроенных Гомиков будет все возрастать. Ясно, что даже самый распрекрасный Гомик не способен руководить трупом, ведь так? Поэтому слоняющихся без дела Гомиков будет куда больше, чем уцелевших латиан.

Шомут: Теперь я вижу, что вы имеете в виду. Это создаст весьма серьезную психологическую проблему. (Пауза.) Скажите, капитан Томас, не возникает ли у вас предположения, что такая масса одиноких Гомиков сможет подчинить себе каких-нибудь других живых существ, кроме латиан?

Томас, голосом настолько зловещим, что хоть орден вручай: Я бы ничуть не удивился.

Шомут: Вы не знаете точно?

Томас: Нет.

Шомут: А правда, что истинная природа латиан знакома вам только потому, что вас о ней уведомил-, ваш Юстас?

Томас, изумленно: Что-что?

Шомут: Ваш Юстас. Почему это вас так удивляет?

Томас, оправившись настолько стремительно, что мог бы заработать к ордену еще и ленту: Мне послышалось, что вы сказали «Юность». Как это глупо с моей стороны. Ну конечно же, мой Юстас. Вы совершенно правы.

Шомут, понизив голос: Здесь содержится более четырехсот пленных землян. Это означает, что по планете беспрепятственно разгуливают более четырехсот Юстасов. Правильно?

Томас: Не могу отрицать.

Шомут. Тяжелый латианский крейсер «Ведер» разбился всмятку при посадке. Латиане приписали аварию ошибке команды. Но это случилось как раз через три дня после того, как сюда доставили ваших пленных. Вы считаете, что это просто совпадение?

Томас, просияв: Разбирайтесь сами.

Шомут: Вы понимаете, что в данной ситуации ваш отказ от ответа — сам по себе ответ?

Томас: Делайте какие угодно выводы. Я не выдам военной тайны Земли.

Шомут: Ладно. Давайте попробуем еще что-нибудь. В нескольких градусах к югу отсюда расположен самый крупный топливный склад в этой части галактики. Неделю назад он взлетел на воздух — весь, до последней постройки. Ущерб весьма тяжелый. Флот Сообщества обездвижен на длительное время.

Томас, с восторгом: Ура!!!

Шомут: Латианские специалисты выдвинули гипотезу, что искра статического электричества якобы вызвала взрыв бака, в котором была течь, а от него уже стало взрываться все остальное. У специалистов всегда наготове какие-нибудь правдоподобные объяснения.

Томас: Ну и что же тут не так?

Шомут. Склад функционировал более четырех лет. И все это время не было никаких искр.

Томас: Куда вы клоните?

Шомут, с нажимом: Вы сами признали, что в этом районе слоняется больше четырехсот Юстасов, которые могут делать все, Что им заблагорассудится.

Томас, тоном неподкупного патриота: Я ничего не признавал. И вообще, не отвечу больше ни на один вопрос.

Шомут. Этот ответ вам подсказал ваш Юстас?

Молчание.

Шомут-. Если ваш Юстас здесь, можно ли с вашей помощью его допросить?

Ответа не последовало.

Выключив запись, комендант сказал:

— Такие вот дела. Восемь других офицеров-землян дали более или менее сходные показания. Остальные постарались скрыть факты, но, как вы уже слышали, у них ничего не вышло. Сам Зангаста прослушал запись, и он всерьез озабочен сложившейся ситуацией.

— Пусть не берет в голову, — посоветовал Лиминг.

— Почему?

— Потому что все это сплошная инсценировка, цирк да и только. Мой Юстас подговорил их Юстасов — вот и все.

Физиономия коменданта так и вытянулась.

— Когда мы с вами виделись в прошлый раз, вы уверяли, что без помощи Юстасов никакого сговора быть не может… но теперь уже все равно:

— Я рад, что вы наконец разобрались, что к чему.

— Не будем зря терять время, — нетерпеливо вмешался Паллам. — Все это не имеет никакого значения. Доказательства, которые подтверждают ваши слова, достаточно весомы — как бы мы к ним ни относились.

Получив подсказку, комендант продолжал:

— Я сам провел кое-какое расследование На протяжении двух лет у нас бывали мелкие неприятности с ригелианами, но ни одной особо серьезной. И вот после того, как вы свалились на нашу голову, происходит массовый побег. Очевидно, он был запланирован задолго до вашего появления, но, тем не менее, случился вскоре после него, да еще и при обстоятельствах, наводящих на мысль о посторонней помощи. Спрашивается, откуда пришла поддержка?

— Понятия не имею, — многозначительно произнес Лиминг.

— Восемь моих охранников, то и дело оскорбляя вас, постепенно вызывали вашу враждебность. Из них четверо находятся в госпитале с тяжелыми ранениями, еще двоим предстоит отправка в район боевых действий. Полагаю, что раньше или позже двое остальных тоже попадут в беду — это всего лишь вопрос времени.

— Двое остальных взялись за ум и заслужили прощение. С ними ничего не случится.

— Неужели? — Комендант был явно удивлен.

Но Лиминг не унимался:

— Я не могу дать таких же гарантий тем, кто расстрелял беглецов, их офицеру, или начальнику, приказавшему расстрелять беззащитных пленников.

— Мы всегда расстреливаем заключенных, виновных в побеге. Это давно установленное правило и необходимая мера устрашения.

— А мы всегда расправляемся с палачами, — парировал Лиминг. — Это тоже давно уже установленное правило и мера устрашения.

— Говоря «мы», вы подразумеваете себя и вашего Юстаса? — встрял Паллам.

— Да.

— А какое до этого дело вашему Юстасу? Ведь жертвы-то не земляне. Просто кучка буйных ригелиан.

— Ригелиане — наши союзники. А союзники — значит друзья. Мне претит, когда их хладнокровно и бессмысленно уничтожают. А Юстас очень чутко реагирует на мои настроения.

— Но не обязательно им повинуется?

— Нет.

— На самом деле, — наседал Паллам, решив все выяснить раз и навсегда, — если рассмотреть вопрос, кто кому подчиняется, то именно вы служите ему.

— Во всяком случае, частенько, — признался Лиминг, перекосившись, как будто у него только что выдернули больной зуб.

— Видите, вы сами лишний раз подтверждаете то, что уже говорили раньше, — коварно усмехнулся Паллам. — Вот в чем основная разница между землянами и латианами: вы сознаете, что вами руководят, а латиане о своем положении понятия не имеют.

— Да никто нами не руководит — ни на сознательном уровне, ни на подсознательном, — упирался Лиминг. — Наша жизнь построена на основе взаимного партнерства, ну, как у нас с женой. Иногда она нам уступит, иногда — вы ей. И никому из вас не приходит в голову считаться, кто уступает чаще, скажем, за месяц, или требовать, чтобы уступки делались точно поровну. Так ведь всегда бывает. И никто не в обиде.

— Мне трудно судить, поскольку я никогда не был женат, — изрек Паллам, потом обратился к коменданту: — Продолжайте.

— Как вам, вероятно, уже известно, Сообщество отвело нашей планете роль своей главной тюрьмы, — сказал комендант. — На сегодняшний день у нас скопилось порядочно пленных, в основном ригелиан.

— Ну и что же?

— На подходе новые партии. На следующей неделе должны доставить две тысячи центаврийцев и шестьсот тетиан, которых мы поместим в только что построенную тюрьму. Сообщество начнет посылать нам все новые и новые партии, как только мы будем готовы их принять и появятся свободные корабли. — Он задумчиво посмотрел на собеседника. — Пройдет какое-то время, и они завалят нас землянами.

— И чем же такая, перспектива вас не устраивает?

— Зангаста решил отказаться от приема землян.

— Это его дело, — с вежливым безразличием заметил Лиминг.

— У Зангасты светлая голова, — так и лучась патриотическим восторгом, произнес комендант. — Он твердо уверен: собрать на одной планете целую армию разномастных пленников да еще добавить к ней несколько тысяч землян означало бы создать взрывоопасную смесь, заварить такую кашу, что потом не расхлебаешь! Ведь этак можно и вовсе утратить власть на планете, которая к тому же стратегически расположена в тылу Сообщества, и стать мишенью для яростных атак своих же союзников.

— Вполне возможная ситуация, — согласился Лиминг. — Я бы даже сказал, очень вероятная. А еще точнее, практически неизбежная. Только она — не единственная забота Зангасты. Просто ее он счел возможным предать гласности. Есть у него еще и личный интерес.

— Какой же?

— Ведь это сам Зангаста издал приказ расстреливать беглецов. Наверняка он — иначе никто бы не осмелился их прикончить. А теперь Зангаста струсил: как знать, может, Юстас ночами уже сидит у его изголовья и посмеивается. Вот он и думает, что, скопись здесь несколько тысяч Юстасов, угроза для него возрастет пропорционально. Только он ошибается.

— Почему ошибается?

— Потому что причин для страха нет не только у раскаявшегося, а еще и у трупа! Пусть на планету свалятся хоть пятьдесят миллионов Юстасов — мертвецу уже все равно. Зангасте лучше отменить приказ о расстреле, если, конечно, жизнь ему дорога.

— Я передам ему ваш совет. Только отмена приказа может и не понадобиться. Ведь я вам уже сказал: у него светлая голова. Он разработал тонкую стратегию, в результате которой все ваши показания пройдут последнюю решающую проверку. В то же время она поможет наилучшим образом решить его личные проблемы.

Ощутив смутную тревогу, Лиминг спросил:

— Могу ли я узнать, что он собирается предпринять?

— Мы получили распоряжение поставить вас в известность. Он уже приступил к делу. — Для пущего эффекта комендант сделал паузу, потом заключил: — Он послал Содружеству радиограмму с предложением начать обмен пленными.

Лиминг заерзал на стуле. Святые угодники, ну и, наломал же он дров своими угрозами мести! Ведь с самого начала он добивался только одного: всеми правдами и неправдами выбраться из тюрьмы и попасть в такое место, откуда можно было бы отчалить на всех парах. Болтал, как заведенный, чтобы перемахнуть через стены. И вот теперь они берут его небылицы и устраивают звон по всей галактике! Вот уж воистину, задумав сеть обмана прясть, рискуешь сам в нее попасть.

— Более того, — продолжал комендант, — Содружество заверило нас в своем согласии, при условии, что обмен пойдет чин за чин. То есть капитана за капитана, навигатора за навигатора и так далее.

— Вполне разумно.

— Зангаста, в свою очередь, — сказал комендант, скалясь, как голодный волк, — тоже дал согласие, но при условии, что первыми Содружество заберет землян и обменяет их в соотношении двое за одного. Сейчас он как раз ожидает ответа.

— Двое за одного? — хлопая глазами, переспросил Лиминг. — Вы хотите сказать, что он требует двоих пленных за каждого землянина?

— Ну что вы, конечно, нет! — Комендант ухмыльнулся еще шире, так что десны обнажились. — Нам должны вернуть двух солдат Сообщества за каждого землянина и его Юстаса. Два за два — ведь это вполне справедливо, не так ли?

— Не мне судить, — Лиминг чуть не поперхнулся. — Решать будет Содружество.

— А пока не придет ответ и обоюдное согласие не будет достигнуто, Зангаста хотел бы создать для вас более подобающие условия. Вас переведут в офицерские казармы, расположенные за пределами тюрьмы, вы получите офицерский паек и разрешение на загородные прогулки. С вами будут временно обходиться, как с гражданским лицом, словом, создадут все удобства. От вас требуется одно — обещайте, что не попытаетесь бежать.

Вот чертова перечница! Все россказни Лиминга были нацелены на конечный побег. Не отказываться же от него теперь! И все же он не хотел давать слово чести, чтобы тут же его бесстыдно нарушить.

— Никаких обещаний, отрезал он.

Комендант не верил своим ушам.

— Вы, наверное, шутите?

— Даже не думаю. Просто у меня нет выбора. Военный закон Земли не позволяет военнопленным давать никаких обещаний.

— Но почему?

— Да потому что ни один землянин не может нести ответственность за своего Юстаса. Как я могу поклясться, что не убегу, если за другой моей половиной уследить невозможно? Разве может один близнец дать клятву за другого?

— Стража! — взревел комендант, но вид у него был явно разочарованный.

Целых двенадцать дней Лиминг слонялся по камере, ночами время от времени болтая с Юстасом, в расчете на подслушивающих под дверями. Ну и влип же он в историю! Но теперь отступать уже поздно — или пан, или пропал..

Еды по-прежнему давали вдоволь, хотя качество, оставляло желать лучшего. Охрана толком не знала, как с ним обращаться, — так всегда бывает, если пленнику каким-то образом удается снюхаться с начальством. Еще четверых пойманных ригелиан водворили на место, но не расстреляли. Судя по всему, он пока еще держит врага на мушке.

Хотя Лиминг ни словом ни о чем не обмолвился, остальные заключенные откуда-то прознали, что именно он неким загадочным образом повинен в общем послаблении режима. Во время прогулок они выказывали — ему глубокое почтение, как человеку, которому удалось достичь невозможного, Но время от времени их любопытство все же прорывалось наружу.

— Тебе известно, что последних четырех не расстреляли?

— Да, — признался Лиминг.

— Говорят, что ты положил конец расстрелам.

— Кто говорит?

— Да так, слухи ходят.

— Вот именно, слухи ходят.

— Интересно, почему первых пойманных расстреляли, а следующих — нет? Должна же быть какая-то причина.

— Может быть, зангов совесть заела, пусть даже с опозданием, — предположил Лиминг.

— Нет, здесь что-то другое.

— Ну и что же?

— Кто-то их достал.

— Кто же например?

— Я не знаю. Но ходят упорные слухи, что ты совсем приручил коменданта.

— Похоже на правду, верно? — поддел собеседника Лиминг.

— Лично я так не думаю. Но с землянами надо всегда держать ухо востро. — Немного поразмыслив, он спросил: — А что ты делаешь с той проволокой, которую я для тебя таскал?

— Хочу связать из нее пару носок. Нет ничего удобнее и прочнее, чем проволочные носки.

Так он отделывался от любопытных и помалкивал, не желая будить напрасные надежды. В душе у него росло беспокойство. Ведь ни союзники в целом, ни Земля в частности понятия не имеют о Юстасах. Предположим, противник сделает предложение об обмене пленных два за одного, и оно будет отвергнуто с вполне понятным негодованием. Категорический отказ с их стороны может обернуться для него неприятными вопросами, на которые он не сумеет ответить.

Тогда противника раньше или позже осенит, что ему довелось повстречать первейшего в мире лгуна. И Лимингу устроят какую-нибудь хитроумную проверку. Он провалится — тут-то все и начнется. Он ни в коей мере не переоценивал свою заслугу в том, что ему так долго удавалось водить противника за нос. Из тех немногих книг, которые ему довелось прочесть, явствовало, что в основе религии зангов лежит почитание духов предков. К тому же зангам знаком так называемый полтергейст. Почва была подготовлена задолго до него. Он лишь вспахал ее и засеял. Если жертва уже верит в двух невидимых существ, ее не так уж трудно убедить проглотить и третье.

Но когда союзники передадут Асте Зангасте недвусмысленное предложение катиться подальше, третий призрак скорее всего будет с яростью извергнут. Если только не удастся ценой очередной убедительной выдумки протолкнуть этот плод воображения обратно, пока его не изрыгнули окончательно.

Но как?

Лиминг уже в который раз бился над этим вопросом, когда за ним снова явилась стража. Комендант был у себя, но Паллама с ним не оказалось. Вместо него на Лиминга с любопытством воззрилась целая дюжина штатских. Всего, значит, тринадцать — как раз подходящая компания, чтобы признать его созревшим для мясорубки.

Он сел, чувствуя себя в центре всеобщего внимания — совсем как шестихвостая мускусная крыса в зоопарка Четверо штатских тут же принялись по очереди его атаковать. Их интересовал один-единственный предмет; бопамагилви. Похоже, что они часами развлекались с ним и в результате только дошли до легкого обалдения, что их вовсе не устраивало.

— На каком принципе основан бопамагилви? Он что, концентрирует телепатический сигнал в узкий пучок большого диапазона? На каком расстоянии ваш Юстас выходит из зоны прямой связи, так что приходится вызывать его с помощью этого устройства? Почему для получения ответа необходимо сначала провести направленный поиск? И прежде всего, откуда вы знаете, как сделать спиральную петлю?

— Я не могу вам объяснить. Откуда знает птица, как вить гнездо? Это чисто инстинктивное знание. Я всегда знал, как вызвать своего Юстаса, с тех самых пор, как сумел согнуть кусок проволоки.

— А не мог ваш Юстас вложить вам в голову необходимые знания?

— Если честно, то я об этом никогда не задумывался. Тем не менее, очень может быть.

— Любая ли проволока годится?

— Да, если она не содержит железа.

— Все ли земные спирали одинаковой конструкции и размера?

— Нет, все зависит от владельца.

— Мы произвели тщательный и доскональный обыск землян, которые содержатся в латианском плену. Ни у кого из них подобных приборов не оказалось. Как вы это объясните?

— Им они просто не нужны.

— Почему же?

— Потому что их в плену больше четырехсот и они всегда могут рассчитывать, что как минимум несколько Юстасов в нужный момент окажутся под рукой.

Когда Лимингу кое-как удалось от них отбиться, у него просто ум за разум зашел, а душа провалилась в пятки. Потом настал черед коменданта.

— Союзники наотрез отказались принимать пленных землян первыми или обменивать их из расчета два к одному и вообще дальше обсуждать этот вопрос. Что вы на это скажете?

Собрав остатки воли в кулак, Лиминг ответил:

— Посудите сами, на вашей стороне — больше двадцати разных народов, самые могущественные из них — бесспорно, латиане и зебы. Неужели вы думаете, что Сообщество согласилось бы с предложением союзников отдать приоритет при обмене какой-то определенной расе? Окажись такими счастливчиками, к примеру, танзиты — что ж, по-вашему, латиане и зебы так и проголосуют, чтобы они попали домой первыми?

Тут вмешался высокий, начальственного вида субъект в штатском:

— Я — Даверд, личный помощник Зангасты. Он придерживается такого же, мнения и считает, что землян просто забаллотировали. Поэтому я уполномочен задать вам один вопрос.

— Какой же?

— Ваши союзники знают о Юстасах?

— Нет.

— Вам удалось скрыть от них истинное положение вещей?

— Никому и в голову не приходило что-то от них скрывать. Просто для друзей такое положение вещей не очевидно. Ведь Юстасы эффективны только в борьбе с врагами — тогда их уже ни от кого не скроешь.

— Прекрасно. — Даверд подошел поближе и напустил на себя заговорщический вид. — Латиане развязали войну, а зебы вступили с ними в военный союз. Все остальные, в том числе и мы, оказались втянутыми по разным причинам. Латиане сильны и заносчивы, но мы знаем, что они не отвечают за свои действия.

— А мне-то что до этого?

— Мы, более слабые народы, не можем противостоять латианам или зебам в одиночку. Но, объединившись, мы станем достаточно сильны, чтобы выйти из войны и поддерживать нейтралитет. Поэтому Зангаста связался с остальными.

Господи, ну и дела! Вот чего можно добиться, имея всего-навсего моток медной проволоки!

— Сегодня он получил от них ответ, — продолжал Даверд. — Они готовы создать единый фронт во имя обретения всеобщего мира — при условии, что союзники признают их нейтралитет и проведут обмен пленными.

— Такое трогательное единодушие среда мелкой рыбешки говорит о многом, — злорадно вставил Лиминг.

— О чем же?

— О том, что силы союзников недавно одержали победу. При этому кому-то изрядно досталось.

Даверд не сказал ни да, ни нет.

— На этой планете вы — единственный пленный землянин. И Зангаста считает, что вас можно прекрасно использовать.

— Каким же образом?

— Он решил отослать вас на Землю. Ваша задача — убедить землян, чтобы они поддержали наши начинания. Запомните: если вам это не удастся, сотням тысяч инопланетных пленников придется несладко.

— В подобных случаях полагается говорить: я умываю руки и ни за что не отвечаю. Но вы тоже запомните — вздумаете сделать из пленных козлов отпущения, раньше или позже придется поплатиться.

— Союзники ничего не узнают, — парировал Даверд — Ведь здесь не будет ни землян, ни Юстасов, так что некому будет тайком их проинформировать. Таким образом мы нейтрализуем землян. Так что союзники не смогут воспользоваться сведениями, которых у них не будет.

— Да уж, — согласился Лиминг. — Тем, чего у тебя нет, никак не воспользуешься.

Они снарядили легкий эсминец с командой из десяти зангов. Сделав единственную посадку для заправки и смены дюз, он доставил их на базовую планету, находившуюся на передней линии фронта.

База была аванпостом латиан, но их ничуть не заинтересовали плацы младших партнеров. К тому же им и в голову не пришло, что человекообразное существо в зангастанском экипаже — настоящий землянин. Латианские техники тут же принялись менять обшивку дюз, готовя истребитель в обратный путь. Тем временем Лиминга пересадили на одноместный латианский корабль-разведчик, на котором не было никакого вооружения. Перед отлетом все десять зангов отдали ему церемониальный салют.

С этой минуты Лимингу оставалось полагаться только на себя. Взлет показался сущим адом. Пилотское кресло было ему велико и вдобавок подогнано под латианскую задницу, так что все выпуклости и вогнутости приходились не туда. Приборы — совершенно незнакомые и расположены не там, где положено. Кораблик мощный и быстроходный, но слушается рулей совсем иначе, чем земной. Лиминг так и не понял, как это ему удалось, но, тем не менее, он ухитрился взлететь.

Потом его преследовали постоянные опасения, что корабль засекут локаторы союзников и их орудия разнесут его в клочья.

Он мчался среди звезд, положившись на везение и не прикасаясь к передатчику. Сигнал вызова на вражеской частоте мог в единый миг превратить его в удобную мишень.

Лиминг держал курс прямо на Землю. Спал он тревожно и чутко. Не стоило доверять дюзам, хотя продолжительность полета была втрое меньше той, которую он проделал на своем корабле. Незнакомому автопилоту не стоило доверять хотя бы потому, что он был вражеской конструкции. Самому кораблю не стоило доверять по той же причине. Союзным войскам не стоило доверять, потому что у них была манера сначала дать залп, а потом уже задавать вопросы.

Скорее благодаря счастливому случаю, нежели умелому управлению, он пересек линию фронта незамеченным. Такой подвиг при достаточной наглости мог бы совершить и противник, только навряд ли отважился бы: ведь мало попасть на территорию союзников, куда труднее оттуда выбраться.

Наконец, в один прекрасный миг, Лиминг на всех парах вынырнул над ночной стороной Земли и плюхнулся на поле в двух милях к западу от главного космопорта. Было бы совсем уже глупо рисковать, сажая латианскую посудину посредине космопорта.

Кое-кто, вздремнувший у тяжелой пушки, мог вздрогнуть от неожиданности и пальнуть.

Луна уже ярко сияла, отражаясь в реке Цобаш, когда он пешком подошел к главным воротам. Послышался окрик часового:

— Стой, кто идет?

— Лейтенант Лиминг и Юстас Фенакертибан.

— Подойдите для опознания.

Он поплелся вперед, размышляя про себя, что такой приказ — сущее идиотство. Часовой видит его впервые в жизни и не смог бы отличить даже от Минни Мак Свини. Хотя, конечно, — мысли пачкают мозги!

У ворот на него обрушился мощный сноп света. Из ближайшей будки выскочил какой-то молодчик с тремя нашивками на рукаве. Он тащил сканнер, за которым волочился тонкий черный кабель Этим сканнером он стал размахивать перед прибывшим, сосредоточив основное внимание на его лице.

Из громкоговорителя в будке последовал приказ: Отвести в штаб разведки!

Они уже было пошли, но тут часовой встревоженно заверещал:

— Эй, а где же второй парень?

— Какой еще парень? — остановившись, спросил сержант и начал озираться по сторонам.

— А ну-ка, дыхни! — посоветовал Лиминг.

— Но ведь вы сами назвали мне два имени, — чуть не лопаясь от злости настаивал часовой.

— Попроси сержанта хорошенько — он тебе выдаст еще парочку, — сказал Лиминг. — Ведь так, сержант?

— Ладно, пошли, — проворчал сержант, проявляя какую-то болезненную раздражительность.

Они добрались до штаба разведки. Дежурил полковник Фармер. Он воззрился на Лиминга и произнес:

— Вот те на!

Потом повторил это еще семь раз.

— В чем дело? — без всякого вступления насел на него Лиминг. — Почему мы отказываемся махнуть пленных землян два к одному?

Казалось, Фармер с трудом приходил в себя от кошмарного сна.

— Так ты об этом знаешь?

— Стал бы я спрашивать, если бы не знал!

— Ладно. Но зачем нам принимать такое дурацкое предложение? Ведь мы, слава богу, еще не спятили!

Лиминг наклонился над столом, опираясь на него руками, и изрек:

— Непременно соглашайтесь, но на одном условии.

— На каком условии?

— Чтобы они заключили такой же договор в отношении латиан. Двое наших за одного латианина и одного Гомика.

— Кого-кого?

— Одного Гомика. Латиане это скушают, как пить дать. Они раструбили по всему свету, что один латианин стоит двух врагов. Слишком уж они самодовольны, чтобы отказаться от такого предложения. Они объявят его доказательством того, что их помощь известна даже противнику.

— Но как же… — начал Фармер, испытывая легкое головокружение.

— Среди их союзников начнется столпотворение, каждый поспешит согласиться первым. У них есть свои соображения, до которых латиане доедут, когда будет уже слишком поздно… Попробуйте хотя бы ради шутки. Двоих наших — за одного латианина и его Гомика…

Фармер вскочил, выпятив брюхо, и взревел:

— Кто такой этот чертов Гомик?

— Насчет Гомика можно выяснить, проще простого, — посоветовал Лиминг. — Спросите у своего Юстаса.

Начиная заметно нервничать, Фармер сбавил тон до задушевного и продолжал со всей доступной ему мягкостью:.

— Твое появление меня просто потрясло. Ведь уже много месяцев, как тебя объявили без вести пропавшим. Все считают, что ты погиб.

— Я совершил вынужденную посадку на краю света и попал в плен. Кучка покрытого чешуей сброда, который именует себя зангами, закатала меня в тюрьму.

— Ладно-ладно, — сказал полковник, успокаивающе помахивая руками. — Лучше расскажи, как Тебе удалось от них улизнуть.

— Фармер, вам я не могу лгать. Я заморочил их своим бопамагилви.

— ???

— А потом отчалил на их жестянке с десятью фаплапами на борту. — Не обращая внимания на собеседника, он изо всех сил пнул стол, так что дождь чернильных клякс обрушился на промокашку. — А теперь давайте сюда кого-нибудь из контрразведки. Надеюсь, у них не контрмозги? Пошлите радиограмму: двое наших за одного облезлого латианина и Гомика Тергомикера в придачу. — Он огляделся с безумным видом. — И еще — найдите, где бы мне вздремнуть. Я просто с ног валюсь от усталости.

Сдерживаясь из последних сил, Фармер выдавил:

— Лейтенант, как вы разговариваете с полковником?

— Как умею, так и разговариваю. Майор Сморкун поставил пудинг в печь. Куда девался ваш зеленый кот? — Лиминг снова пнул ногой стол. — Ну, скорее же, полковник! Положите меня в постельку!

Оса

(пер. Виктории Межевич)

Глава 1

Он проскользнул в комнату и, не говоря ни слова, уселся в предложенное ему кресло. На лице вошедшего застыло недоумение; он до сих пор не понимал, что же, собственно, происходит, и эта загадочность порядком надоела ему.

Здоровенный тип, сопровождавший его с самой Аляски, удалился, тихо прикрыв за собой дверь, и теперь он оставался наедине с мужчиной, восседавшим за обширным письменным столом. Небольшая табличка, прикрепленная к столу, извещала, что его владельца зовут Вильям Вулф. Имя не слишком соответствовало его наружности: он смахивал скорее на лося, чем на волка.

Вулф произнес, спокойно и жестко:

— Полагаю, мистер Моури, вы имеете право требовать объяснений. — Он сделал паузу и добавил: — Вы их получите. — И он не мигая уставился на собеседника.

Целую минуту Джеймс Моури выдерживал этот испытующий взгляд. Затем спросил:

— Когда?

— Скоро.

Вулф продолжал рассматривать его. Неприятный, оценивающий взгляд словно проникал под кожу; а лицо собеседника было столь же теплым и выразительным, как гранитная поверхность могильной плиты.

— Вы можете встать?

Моури поднялся со стула.

— Повернитесь.

Он нехотя повернулся.

— Пройдитесь по комнате.

Он сделал несколько шагов.

— Гм… Гм… — промычал Вулф, и в этом междометии не ощущалось ровным счетом ничего — ни одобрения, ни досады. — А теперь, мистер Моури, постарайтесь не удивляться. Я прошу вас, выгните ноги колесом… Да, да… А теперь сделайте несколько шагов в таком положении… Я не шучу, уверяю вас.

Вывернув колени насколько это было возможно, Моури неуклюже заковылял по комнате. Казалось, он скачет на невидимой лошади. Затем Джеймс снова уселся на стул и веско произнес:

— Надеюсь, что мне, по крайней мере, заплатят за это. Не в моих правилах кататься за три тысячи миль только затем, чтобы бесплатно покривляться на потеху публике.

— Не надейтесь. Здесь деньгами не пахнет, и вы не получите ни цента. Правда, если повезет, останетесь в живых.

— А если не повезет?

— Умрете.

— Вы чертовски откровенны, — отметил Моури.

— На этой работе приходится быть откровенным. — Вулф еще раз придирчиво оглядел гостя. — Вы справитесь. Да, я уверен, вы справитесь.

— Справлюсь с чем?

— Сейчас объясню. — Открыв ящик, он достал несколько листков и протянул их через стол. — Для начала прочтите вот это. Так вы лучше поймете, чего мы, собственно, хотим от вас.

Моури взглянул на листки. Перед ним были машинописные копии газетных репортажей. Устроившись поудобнее на стуле, он медленно и внимательно прочитал их.

В первой заметке сообщалось об одном типе, учинившем переполох в Румынии. Сделал он это таким образом: встал посреди улицы, увлеченно уставился в небо и при этом громко выкрикивал нечто вроде: «Голубые огни! Смотрите, голубые огни!» Собрались зеваки, и некоторые из них тоже начали что-то кричать.

Скоро скопилась целая толпа. Народ прибывал с каждой минутой.

Вот уже зрители запрудили магистраль, затем все соседние улицы… Полиция пыталась разогнать толпу, но это только прибавило суматохи. Какой-то идиот вызвал пожарную команду. В толпе нашлось немало истериков, которые клялись, что видят или видели что-то странное над облаками. К месту происшествия устремились корреспонденты и фоторепортеры. Слухи росли, как снежный ком. Правительство послало военных летчиков на разведку. Паника распространилась на двести квадратных миль, а тот, кто вызвал ее, предусмотрительно смылся.

— Забавно, если не сказать больше, — заметил Моури.

— Читайте дальше.

Второй репортаж был посвящен дерзкому побегу из тюрьмы двух отъявленных убийц. Они угнали машину и успели проехать шестьсот миль, пока их не схватила полиция. На свободе они пробыли ровно четырнадцать часов.

В третьем подробно описывалась автомобильная катастрофа: трое погибли, один получил серьезные увечья и через девять часов скончался, машина полностью разбита.

Возвратив бумаги, Моури спросил:

— А я-то здесь при чем?

— Рассмотрим заметки в том порядке, в котором вы их прочитали, — начал Вулф. — Они подтверждают некое, давно известное нам, правило, хотя вы, возможно, его не знаете. Возьмем случай номер один. Этот румын не делал ничего противозаконного, абсолютно ничего — смотрел на небо и бормотал какие-то глупости. Но, тем не менее, он заставил засуетиться правительство. Да что там засуетиться! Они запрыгали, как блохи на раскаленной сковородке! Следовательно, при определенных условиях действие и реакция на него могут иметь абсолютно несопоставимые масштабы. Не делая ничего особенного, можно достичь результатов несравнимо больших, чем затрачивая значительные усилия.

— Ну, допустим, — согласился Моури.

— Теперь о сбежавших из тюрьмы. Их действия совершенно ординарны: перелезли через стену, схватили первую попавшуюся машину, гнали, как сумасшедшие, пока у них не кончился бензин, и наконец сдались полиции. — Вулф наклонился вперед, и тон его стал многозначительным: — Но в течение четырнадцати часов в поисках было занято шесть самолетов, десять вертолетов, сто двадцать патрульных машин, бесчисленное количество телефонных линий и каналов радиосвязи, не говоря уже о полиции, депутатах, отрядах добровольцев, охотниках, следопытах, лесничих и национальных гвардейцах. Общее число участвовавших в операции в трех штатах составило двадцать семь тысяч человек.

— Фью! — присвистнул Моури, подняв брови.

— И, наконец, рассмотрим автомобильную катастрофу. Ее причина известна. Пассажир, умерший через несколько часов, перед смертью успел рассказать, что машина шла на высокой скорости и водитель не справился с управлением, потому что отмахивался от залетевшей в окно осы.

— Однажды со мной чуть не случилось то же самое.

Не обратив внимания на это замечание, Вулф продолжал:

— Вес осы — несколько граммов. Ее размеры по сравнению с человеком ничтожны, а силу можно вообще не брать во внимание. Единственное ее оружие — крошечное жало с каплей муравьиной кислоты, причем в данном случае она им даже не воспользовалась, тем не менее, убила четырех взрослых мужчин и превратила большую мощную машину в груду металлолома.

— Понимаю, — согласился Моури, — но все-таки причем здесь я?

— При том, — ответил Вулф, — что вы должны стать осой. Мы так хотим.

Откинувшись на спинку стула, Моури внимательно посмотрел на собеседника.

— Этот громила, который притащил меня сюда, был агентом Секретной службы — я видел его документы. Я нахожусь в правительственном учреждении, и вы, несомненно, чиновник высокого ранга. Но мне все же сдается, что вы сошли с ума.

— Возможно, — сухо ответил Вулф, — но я так не думаю.

— Вы хотите, чтобы я что-то сделал?

— Да.

— Что-то необычное?

— Да.

— Сопряженное с риском для жизни?

— Боюсь, что так.

— Причем бесплатно?

— Именно так.

Моури встал и потянулся за шляпой.

— Не знаю, как вы, но я пока не спятил.

— Вы спятили, — тем же бесцветным голосом сказал Вулф, — если вас устраивает перспектива быть уничтоженным сири.

Бросив шляпу, Моури снова сел.

— Что вы имеете в виду?

— Идет война.

— Кто ж этого не знает? — Он пренебрежительно махнул рукой — Мы воюем с Сирианской империей уже десять месяцев. Так пишут газеты. Так сообщает радио. Так трезвонят по видео. Так утверждает правительство. И я не вижу причин им не доверять.

— Если вы так доверчивы, то, возможно, проглотите и кое-что еще.

— Что же именно?

— Население Земли не склонно беспокоиться, пока война идет где-то далеко. Правда, враг уже дважды атаковал Солнечную систему, но обе атаки были отбиты Общественность верит в неуязвимость нашей обороны, и эта вера оправдана. Никакие силы противника не смогут сломить ее.

— Ну, так о чем же речь?..

— Войны выигрывают или проигрывают, третьего не дано. Но ведь обороняясь, мы не достигнем победы! — Неожиданно он с силой стукнул кулаком по столу, от чего ручка подлетела в воздух на два фута. — Нам нужно сделать гораздо большее! Мы должны захватить инициативу, уложить противника на обе лопатки и разделать под орех!

— Надеюсь, когда-нибудь так и произойдет…

— Может быть, — сказал Вулф. — А может быть и нет. Это зависит от многого.

— От чего же?

— Например, от того, сумеем ли мы разумно распорядиться нашими ресурсами — и в первую очередь, людьми. В том числе такими, как вы.

— А если конкретнее? — предложил Моури.

— Видите ли, в техническом отношении мы опережаем Сирианскую империю. В некоторых областях наше преимущество незначительно, в других мы намного их обогнали. Следовательно, мы способны создать лучшее оружие и более эффективные средства обороны. Но есть кое-что, о чем наша общественность не подозревает — просто потому, что никто не счел нужным ее проинформировать. Враг превосходит нас численно — на каждого землянина приходится двенадцать сири. Соответственно, они обладают количественным перевесом в вооружении в той же пропорции.

— Это точно?

— К сожалению, абсолютно точно, хотя пропаганда замалчивает подобные факты. Наш военный потенциал имеет качественное превосходство, у сири же преимущество количественное. Очень серьезная проблема; следует знать о ней и пытаться разрешить всеми возможными способами. Но мы же не можем начать плодиться, как мухи!

— Понятно. — Моури закусил нижнюю губу и задумался.

— Однако, — продолжал Вулф, — наше положение уже не выглядит столь безнадежным, если вспомнить, что один бездельник сумел вызвать переполох в правительстве, двое — на четырнадцать часов связать силы целой армии в двадцать семь тысяч человек, а крошечная оса уничтожить четверых гигантов и их огромную машину. — Он помолчал, наблюдая, какой эффект произвели его слова, и закончил: — Отсюда следует, что если подходящий человек в подходящем месте и в подходящее время нацарапает на стене пару слов, то сможет вывести из строя целую дивизию врага, будучи вооружен лишь куском мела.

— Хм-м... Вы собираетесь вести войну совершенно нетрадиционными методами…

— Это делает их еще более эффективными.

— … и во мне хватает цинизма, чтобы воздать им должное. Такие фокусы всегда меня привлекали.

— Нам это известно, — сказал Вулф. Он взял папку со стола и перелистал страницы. — Когда вам исполнилось четырнадцать, вы были оштрафованы на сто сирианских гильдеров за то, что выразили свое мнение об одном из местных чиновников прямо на стене его дома, буквами в двадцать дюймов высотой. Ваш отец принес извинения, со ссылками на юношеское легкомыслие. Сири были оскорблены, но все же замяли дело.

— Я утверждал и продолжаю утверждать, что Разадут — продажный толстопузый лжец, — заявил Моури. Потом он уставился на папку. — Что это там у вас — моя биография?

— Да.

— Не слишком ли вы любопытны?

— Приходится. Считайте это частью платы за выживание расы.

Отложив папку, Вулф продолжал:

— Мы обладаем информацией о каждом жителе Земли. Не вдаваясь в технические детали, скажу, что мы почти мгновенно можем выяснить имена всех, имеющих вставные зубы, всех, кто носит обувь одиннадцатого размера, или всех появившихся на свет от рыжеволосых женщин., ну и, конечно, выловить парной, которые попытаются увильнуть от призыва. Без особых хлопот мы можем выбрать любую нужную нам овцу из стада.

— И что, я и есть та самая овца?

— Это только сравнение!. В нем нет ничего оскорбительного. — Его губы судорожно искривились, что означало, видимо, улыбку. — Сначала мы отобрали около шестнадцати тысяч человек, свободно владеющих несколькими сирианскими диалектами. После исключения из списка женщин и детей он сократился до девяти тысяч. Затем, шаг за шагом, мы отсеяли престарелых, немощных, слабых, ненадежных, не подходящих по темпераменту, слишком низкорослых, слишком высоких, слишком толстых, слишком худых, слишком тупых, слишком безрассудных, слишком осторожных и так далее. У нас осталось совсем немного кандидатур на роль «осы».

— Какие требования к ним предъявляются?

— Несколько; но главное — кандидат должен быть человеком невысокого роста, способным ходить чуть вывернув ноги, с ушами, плотно прилегающими к голове, и лицом сизого цвета. Другими словами, он должен выглядеть так, чтобы у сири не возникло никаких сомнений по поводу его внешности.

— Ни за что! — воскликнул Моури. — Ни за какие деньги! У меня розовая кожа, есть зубы мудрости и уши оттопыриваются!

— Лишние зубы можно вырвать. Хирурги удалят часть хряща и прилепят ваши уши к голове, не оставив никаких следов операции. Процедура безболезненная и простая, все заживет за две недели. Это мнение медиков, так что не спорьте. — Его губы снова искривились. — Что касается цвета кожи — с этим нет затруднений. Лица некоторых землян благодаря выпивке приобретают такой оттенок, который и не снился сири. Мы покрасим вас с гарантией на четыре месяца, а потом вы сможете поддерживать нужный цвет с помощью специального препарата.

— Но…

— Послушайте. Вы родились в Машаме, столице Диракты, материнской планеты, с которой началась космическая экспансия сири: ваш отец вел там торговые дела. Вы жили на Диракте до семнадцати лет, а затем вернулись на Землю. Сейчас вам двадцать шесть, ростом и телосложением вы не отличаетесь от сири, вы все еще великолепно говорите на их языке. Причем с превосходным машамским акцентом, что добавляет правдоподобия. Около пятидесяти миллионов сири отличаются таким же произношением. Мистер Моури, вы прекрасно подходите для той работы, которую мы собираемся вам поручить.

— А что, если я пошлю поручение к черту, да и вас заодно? — с любопытством спросил Моури.

— Было бы весьма жаль, — ответил Вулф холодно. — Военные времена заставляют вспомнить старую поговорку: один доброволец стоит тысячи призывников.

— Намекаете, что готовы сцапать меня по повестке? — Моури сделал раздраженный жест. — Дьявольщина! Так вот, добровольно я могу — но не терплю, когда меня заставляют что-то делать!

— Здесь об этом сообщается, — сказал Вулф, указывая на папку. — Джеймс Моури, двадцати шести лет, нрав — беспокойный, упрямый. Если загнать его в угол, способен обломать рога Сатане.

— Ну, слышу голос моего старика. Это что, он вам сказал?

— Наша служба не распространяется относительно своих источников информации.

— Хм, — Моури погрузился в мрачные размышления, затем спросил: — Предположим, я соглашусь. И что дальше?

— Мы направим вас в школу. Там в течение шести-восьми недель вы пройдете подготовку по специальному курсу, очень интенсивному и сложному. Предупреждаю, что заняты вы будете под завязку. Вас напичкают всем, что может пригодиться: оружие, взрывчатые смеси, саботаж, пропаганда, психологическая война, картография, ориентирование по компасу, маскировка, дзюдо, средства связи и еще добрая дюжина предметов. К концу обучения вы получите достаточно знаний, чтобы как следует попортить нервы противнику.

— А потом?

— Вас тайно забросят на одну планету, колонию сири и ваша задача будет заключаться в том, чтобы доставить им максимум неприятностей.

Последовало долгое молчание. Наконец Моури произнес с некоторым сожалением:

— Однажды, когда мой отец был сильно не в духе, он сказал: «Знаешь ли, сынок, дураком ты родился, дураком и помрешь». — Он глубоко вздохнул. — Старик оказался прав. Ну что ж, я согласен.

— Мы знали, что вы примете такое решение, — невозмутимо ответил Вулф.

Они снова встретились через два дня после окончания тяжелого курса, который Моури прошел вполне удовлетворительно. Вулф приехал в школу и зашел в его комнату.

— Ну, как учеба?

— Садизм чистейшей воды, — ответил Моури, скорчив гримасу. — Эти два месяца меня доконали; я чувствую себя разбитым душевно и телесно.

— У вас будет масса времени для отдыха — путешествие продлится довольно долго. Вы отправляетесь в четверг.

— Куда?

— К сожалению, не могу сейчас сообщить. Вашему пилоту вручен запечатанный пакет с указанием пункта высадки, который он вскроет на заключительном этапе пути. В случае аварии или нападения противника он должен уничтожить пакет.

— Какова же вероятность, что нас могут перехватить?

— Небольшая. Ваш корабль намного быстрее, чем любой вражеский эсминец. Тем не менее, мы должны застраховаться от случайностей. Вы знаете о зловещей репутации сирианской службы безопасности — Кайтемпи. У них и гранитный валун исповедуется во всех смертных грехах. Если Кайтемпи схватит вас по дороге и сири узнают, куда вы направляетесь, они предпримут контрмеры и попытаются обезвредить вашего преемника прямо по прибытии на место.

— Моего преемника? По этому поводу у меня есть вопрос, на который, кажется, никто не собирается отвечать. Может быть, хоть вы меня просветите?

— Что за вопрос? — спросил Вулф.

— Я буду на той планете один, или вы посылаете туда и других агентов? Если там работают наши люди, то как я могу с ними связаться?

— Считайте, что вы — единственный землянин на многие миллионы миль, — ответил Вулф. — У Вас не будет контактов. Но зато вы не сможете никого выдать Кайтемпи. Что бы они ни делали, им не выжать из вас информацию, которой у вас нет. Возможно, вы изойдете кровавым потом, охрипнете от воплей и наврете им с три короба, лишь бы от вас отстали, но ничего полезного из вас не выжмут.

— Я предпочел бы, чтобы вы не смаковали эту перспективу, — заметил Моури с укором. — И все же я хотел бы знать, будут ли подобные мне «осы» действовать на других планетах сири. Это послужило бы мне утешением и моральной поддержкой.

— Но вы же не единственный курсант, проходивший тут обучение, не правда ли? Другие занимались здесь не только для того, чтобы составить вам компанию. — Вулф протянул руку. — Удачной охоты! Надеюсь, вы станете проклятьем для наших врагов — и благополучно вернетесь назад.

— Я вернусь, хотя, кажется, это будет нелегко, — заверил его Моури, а про себя подумал: «Кажется, это вообще нереально.»

Рано или поздно Кайтемпи нападет на его след. И замечание Вулфа о «вашем преемнике» говорило, что потери учтены и запланированы — как и меры по замене тех, кому не повезло.

Тут ему пришло в голову, что он сам тоже является чьим-то преемником. Может быть, там, куда он направляется, какой-нибудь бедняга уже потел и вопил под пытками в застенках Кайтемпи. В таком случае служба безопасности сири уже ожидает его прибытия. Возможно, именно сейчас радары обшаривают небо, а Кайтемпи облизывается в предвкушении следующей жертвы, остолопа по имени Моури, двадцати шести лет, беспокойного и упрямого.

Ну что ж, он добровольно дал согласие, пути назад нет. Похоже, ему предстоит стать героем именно потому, что у него не хватило смелости отпраздновать труса. Размышляя на эту тему, он постепенно пришел к философскому смирению и предавался ему несколько недель, пока не настал срок и капитан корвета не пригласил его в центральный салон.

— Хорошо спали?

— Только не последние дни, признался Моури. — Двигатели грохотали сильнее, чем обычно. Ваш корабль так сотрясался, что вместо того, чтобы спать, приходилось изобретать новые ругательства.

Капитан криво усмехнулся.

— Вы преуспели бы в этом больше, если бы знали, что за нами гнались четыре сирианских эсминца. Мы вышли на предельную скорость, и они отстали.

— А вы уверены, что сири и теперь не следят за нами?

— Они исчезли из поля видимости наших детекторов — значит, нас они не видят. Их приборы менее совершенны.

— Слава Богу, — сказал Моури.

— Я вскрыл пакет. Мы будем на месте через сорок восемь часов.

— Где?

— Планета называется Джеймек. Слыхали?

— Да, ее изредка упоминали в сирианских программах новостей. Это один из пограничных миров их империи, если я не ошибаюсь, с небольшим населением и еще не освоенный полностью. Я никогда не встречал жителей Джеймека и почти ничего о нем не знаю. — Он почувствовал раздражение. — Вся эта секретность, конечно, замечательная штука, но гораздо легче освоиться на планете, получив о ней информацию заранее. Мое положение и так чертовски опасно, а отсутствие нужных данных может стоить мне головы. Возможно, это мелочь, но я почему-то дорожу своей головой.

— Вы получите всю информацию о Джеймеке, которая у нас есть. Вместе с приказом в пакет были вложены эти материалы, — капитан бросил на стол пачку бумаг, несколько карт и больших фотографий. Затем он указал на аппарат, стоявший у стены — Это — стереоскопический проектор. Воспользуйтесь им, чтобы подыскать подходящее место посадки. Выбор целиком за вами. Мое дело — высадить вас в целости и сохранности в выбранной вами точке и незаметно убраться.

— Сколько у меня времени?

— Вы должны указать нужный пункт не позднее, чем через сорок часов.

— А выгружаться? У меня есть кое-какое оборудование..

— На это дается двадцать минут, и ни секундой больше. Мне очень жаль, но ничего не поделаешь. Если мы приземлимся в штатном режиме посадки — останется заметный след, который вскоре обнаружат с воздуха, и тогда за вами начнется охота. Придется зависнуть на антигравах. А они берут слишком много энергии, поэтому стоит поторопиться. Двадцать минут — самое большее, что мы можем себе позволить.

— Хорошо, — Моури пожал плечами в знак согласия, взял бумаги и начал читать. Капитан вышел.

Джеймек, девяносто четвертая планета, колонизированная Сирианской империей. Масса — семь восьмых массы Земли, но площадь суши почти в два раза меньше земной; остальное пространство занимает океан. Первые поселенцы появились в этом мире два с половиной столетия назад; в настоящее время население насчитывает около восьмидесяти миллионов. Несмотря на существование городов, железных дорог, космодромов и всех остальных признаков цивилизации, большая часть планеты пока не освоена и пребывает в первозданном состоянии.

Моури провел немало времени у стереоскопа, тщательно изучая поверхность Джеймека, не переставая при этом удивляться качеству и величине снимков. Кому-то пришлось здорово рисковать, занимаясь аэрофотосъемкой планеты с такого близкого расстояния. Во всякой войне на одного прославленного и увешанного орденами героя приходится сотня неизвестных, но не менее мужественных людей.

Через сорок часов он сделал выбор. Принять решение было нелегко. Любое место имело свои недостатки, еще раз подтверждая тривиальную истину, что идеальных укрытий не существует. Одно, великолепно расположенное со стратегической точки зрения, казалось легкодоступным для любопытных, другое было превосходно замаскировано, но слишком удалено от индустриальных центров.

Капитан шагнул в салон со словами:

— Надеюсь, вы выбрали место на ночной стороне, иначе придется кружить около планеты до наступления темноты, а это нежелательно. В таких случаях лучше всего — совершить посадку и сразу же взлететь — прежде, чем они успеют засечь корабль и поднять тревогу.

— Здесь, — Моури показал точку на фотоснимке. — Правда, этот пункт гораздо дальше от дороги, чем мне бы хотелось — около двадцати миль, и все по девственному лесу. Каждый раз, когда мне что-нибудь понадобится, придется целый день добираться до тайника. Но с другой стороны, вряд ли туда кто-нибудь сунется, а это самое главное.

Вставив фотографию в проектор, капитан включил его и, сосредоточенно нахмурившись, стал разглядывать снимок.

— Вот тут, над обрывом?

— Нет, у подножия скалы. Видите — рядом с выходом скальной породы. Кстати, что это такое — здесь, чуть-чуть к северу?

Капитан взглянул еще раз.

— Трудно сказать наверняка; похоже на пещеры. — Он отошел от проектора и взял микрофон внутренней связи: — Хэм, зайди, пожалуйста, в центральный салон.

Хэмертон, главный штурман, появился через минуту. Внимательно посмотрев на фотографию, он нашел отмеченное место и сравнил снимок с картой полушарий Джеймека. Затем он сделал быстрые вычисления.

— Мы успеем приземлиться тут в ночное время. Однако придется поспешить.

— Вы уверены?

— Если направиться прямо в эту точку, то останется даже пара часов в запасе. Но это непозволительный риск — их радарная сеть определит место высадки с точностью до полумили. Поэтому придется сначала опуститься к самой поверхности за нижнюю границу зоны действия радаров и двигаться на небольшой высоте. Отвлекающий маневр займет некоторое время, но если повезет, успеем завершить высадку за полчаса до восхода солнца.

— Давайте отправимся прямо на место, — предложил Моури. — Это уменьшит ваш риск, а меня, возможно, и не зацапают. Ведь я все равно рискую, не так ли?.

— Чушь, — отрезал капитан. — Мы вошли в зону видимости их радаров. Они уже запрашивают нас, но мы не можем ответить, не зная кода. Очень скоро до сири дойдет, кто мы такие. Тогда они выпустят целую тучу самонаводящихся ракет, но, как обычно, слишком поздно. А как только мы опустимся ниже границы действия их радаров, они начнут поиск в радиусе пятисот миль вокруг точки нашего неожиданного исчезновения. — Капитан хмуро посмотрел на Моури. И ты, приятель, будешь в самом центре этого круга.

— Похоже, вы в этом деле собаку съели, — заметил Моури, надеясь, что его собеседник попадется на удочку и кое-что прояснит. Не обратив внимания на приманку, капитан продолжал:

— Пока мы летим чуть выше верхушек деревьев, сири нас не засекут. Поэтому мы нырнем вниз за пару тысяч миль от места высадки и будем двигаться зигзагами. Моя задача — высадить вас в указанной точке так, чтобы об этом никто не узнал. Если мне не удастся ее выполнить, экспедиция теряет всякий смысл. Положитесь на меня. Идет?

— Конечно, — смущенно согласился Моури. — Как скажете.

Офицеры вышли, и он глубоко задумался. Внезапно прозвучал сигнал тревоги, Моури успел схватиться за поручни и висел на них, пока корабль бросало из стороны в сторону. Моури ничего не видел и не слышал, кроме глухого гула двигателей, но его воображение рисовало зловещий пучок инверсионных следов, которые оставляли несущиеся вверх ракеты, пятьдесят сверкающих стрел, устремившихся на задах чужого металла.

Сигнал тревоги звенел еще одиннадцать раз — и каждый раз он сопровождался воздушной акробатикой. Теперь можно было услышать слабый свист; это означало, что они вошли в верхние слои атмосферы. Корабль опускался, и свист постепенно перешел в негромкое гудение. Поверхность планеты приближалась.

Моури посмотрел на свои руки. Пальцы не дрожали, но ладони покрывала испарина, в позвоночнике покалывало, колени подкашивались, желудок сводили спазмы. Не дай Бог, стошнит при посадке на виду У всей команды. Хорош же он будет в таком случае…

Где-то далеко, на другом краю черной космической пустыни, находилась некая планета, и жители ее здорово наловчились использовать компьютерный банк данных, а поэтому придется ему теперь засунуть голову в львиную пасть. Про себя он проклял компьютеры, тех, кто придумал их, и тех, кто ими пользовался. Выругавшись, он почувствовал себя лучше, но дрожь в коленях осталась.

Теперь, когда цель была так близка, философское восприятие ситуации, поддерживающее его до сих пор, улетучилось. Не находя себе места, он бесцельно слонялся по салону, иногда хватаясь за поручни, и от всего сердца мечтал послать эту затею к черту.

Когда болтанка наконец прекратилась и корабль неподвижно замер на антигравах над заданной точкой, Моури начал испытывать фаталистическое нетерпение человека, обреченного врачами на сложную операцию, избежать которой невозможно. По нейлоновой лестнице он быстро соскользнул вниз, на землю. За ним последовали двенадцать членов экипажа корвета, которые тоже очень спешили, но по другой причине. Они работали как сумасшедшие, поминутно озабоченно поглядывая на небо.

Глава 2

Скала была частью высокого плато, вздымавшегося на четыреста футов над лесом. У ее подножья бурлил извилистый ручеек, окаймленный валунами и мелкой галькой. В скале неподалеку от берега виднелось отверстие, служившее входом в узкую глубокую пещеру.

В нее и перенесли тридцать дюралевых цилиндров, выгруженных из кормового отсека корабля, аккуратно составив их у дальней стены крышками вверх — так, чтобы Моури мог легко разобрать оттиснутые на них номера. Закончив работу, двенадцать членов экипажа с обезьяньим проворством вскарабкались вверх по лестнице, которую тут же втянули за собой. Офицер помахал Моури рукой из открытого люка и крикнул на прощание:

— Задай им перцу, сынок!

Дюзы корвета фыркнули пламенем, и поток раскаленного воздуха взъерошил вершины деревьев на целую милю вокруг. Это был дополнительный, но неизбежный риск. Листья могли обуглиться, завять или изменить цвет — для патрульного самолета это послужит гигантской стрелкой, указывающей на место посадки. Корабль удалялся, быстро набирая скорость; он двигался над самой землей — сначала прямо, потом, следуя за изгибом долины, повернул к северу.

Провожая его глазами, Моури догадывался, что корвет еще не скоро выйдет в открытый космос. Ради его безопасности капитан пойдет на дополнительный риск — корвет увидят в небе над несколькими городами и особо важными военными объектами Джеймека. Если повезет, с помощью этой тактики им удастся убедить противника в том, что земной корабль занимается аэрофотосъемкой и не собирается высаживать десант.

Клюнут ли сири на подобный трюк, станет ясно днем, а сейчас только занимался рассвет. Если начнется прочесывание местности с воздуха, значит, несмотря на все ухищрения, у врага возникли подозрения. Впрочем, охота может начаться и в другом месте, вне поля его зрения и слуха.

Взглянув на темневший за ручьем лес, Моури решил, что пробираться по таким дебрям в полумраке не стоит. Он сел на валун и, ожидая восхода солнца, бросил взгляд в ту сторону, куда улетел корабль. Пожалуй, даже за мешок бриллиантов он не согласился бы оказаться сейчас на месте капитана корвета. Но, возможно, сам капитан не захотел бы поменяться с ним и за два мешка.

Через час он забрался в пещеру, открыл контейнер и вынул из него изрядно потертый кожаный чемодан, в сирианском происхождении которого не усомнился бы ни один эксперт. И неудивительно — ведь это был его собственный чемодан, купленный в Машаме на Диракте много лет назад.

Легко перепрыгнув через ручей, Моури вошел в лес и направился на запад, время от времени проверяя направление по карманному компасу. Против ожидания лес оказался не таким уж непроходимым и идти было сравнительно легко. Огромные деревья росли близко друг к другу, их кроны переплетались, образуя плотный навес, в просветах которого лишь изредка проглядывали клочки неба. К счастью, подлесок был редким. Он быстро шагал вперед, стараясь не спотыкаться о выступающие корни. Путешествие почти не утомляло его; вскоре Моури сообразил, что на Джеймеке его вес стал фунтов на двадцать меньше — и в такой же пропорции уменьшился вес его багажа.

Одолев двадцать миль и лишь раз устроив себе привал, чтобы перекусить, он выбрался к дороге, за два часа до захода солнца. Поставив чемодан за деревом у обочины, он уселся на него и насладился пятнадцатиминутным отдыхом, не спуская глаз с дороги. Пока он не заметил ни одного разведывательного корабля, бороздящего небо в поисках десанта с Земли. На дороге тоже было тихо; пока он отдыхал, никто не проехал ни в том, ни в другом направлении.

Передохнув, Моури привел себя в порядок, стряхнул грязь и листья с одежды, повязал свой шейный платок типичным сирианским узлом и, достав зеркальце, придирчиво оглядел себя с ног до головы. Его костюм, точная копия сирианского, не вызовет никаких подозрений; в этом он не сомневался. Сизая физиономия, приплюснутые уши и машамский акцент тоже были вполне убедительны. Но главная его защита — предубеждение, коренящееся в сознании любого сири; никто не заподозрит в нем переодетого землянина, просто потому, что это покажется слишком нелепым.

Удостоверившись, что он вошел в роль на все сто процентов, Моури выбрался из-под навеса густых ветвей, уверенно перешел дорогу и с другой стороны внимательно осмотрел место, где он вышел из леса, стараясь тщательно его запомнить. Лес надежно скрывал убежище, и одному Богу было ведомо, когда ему придется в спешке нырнуть сюда.

В пятидесяти ярдах на обочине дороги возвышалось огромное дерево, его ствол и толстые корявые ветви причудливо обвивала молодая поросль. Моури постарался в точности запечатлеть его в памяти, а для большей верности вывернул из земли плоский камень и установил вертикально рядом со стволом.

Получилось похоже на одинокое надгробие. Он с тоской посмотрел на камень и легко представил высеченную на нем эпитафию: «Джеймс Моури — уроженец Земли, двадцати шести лет, беспокойный и упрямый. Задушен Кайтемпи». Возможно, это было предзнаменованием, знаком того, что он подписал свой смертный приговор. Но Моури не верил в предзнаменования, и это его утешило.

Стараясь не думать о Кайтемпи, он двинулся вдоль дорога; теперь походка Моури намекала, что ноги его обладают должной степенью кривизны. С этого момента ему необходимо стать сири — физически и психически. Он Шир Агаван, лесничий, сотрудник Джеймекского Министерства Природных Ресурсов, государственный чиновник, освобожденный от воинской обязанности. Впрочем, он мог изготовить соответствующие документы и стать кем угодно.

Моури шел быстро и легко; солнце тем временем начало клониться к горизонту. Он собирался поймать попутную машину, но хотел сделать это как можно дальше от места, где вышел из леса, чтобы ненароком не привлечь к нему внимания. Как все разумные расы, сириане имели языки. Причем одни их распускали, а другие держали за зубами. А были и такие типы с невыразительными физиономиями, которым хорошо платили за то, что они внимательно слушали. И эти мрачные личности, сложив два и два, неизменно получали четыре. Сейчас Моури угрожали не ружья и орудия пыток, а слишком болтливые языки и внимательные уши.

Он успел пройти больше мили, прежде чем навстречу ему один за другим проехали два динокара и газовый грузовик. Он прошагал еще милю, прежде чем его догнала попутная машина. Это был еще один газовый грузовик, огромное, грязное, дряхлое чудовище, двигавшееся с грохотом, лязгом и фырканьем.

Встав на обочине, он поднял руку и напустил на себя ту высокомерную важность, которая производила безотказное впечатление на сирианских мелких сошек. Грузовик резко затормозил, окутав его облаком выхлопных газов. В кузове лежало тонн двадцать съедобных корнеплодов. Из кабины на него уставились два сирианца. Работяги — в обтрепанной мешковатой одежде, покрытой грязными пятнами.

— Я — государственный служащий, — важно сообщил Моури, окинув бедняг презрительным взглядом. — Мне нужно в город.

Сидевший с его стороны открыл дверь и подвинулся к водителю, освободив место. Моури взобрался в кабину и втиснулся на деревянное сиденье, которое было слишком узким для троих. Свой чемодан он поставил на колени. Грузовик взревел и двинулся вперед; сидевший посередине сири тупо уставился на чемодан.

— Похоже, вы — машамец, — осмелился начать разговор водитель.

— Правильно. Кажется, мы не можем рта раскрыть, не выдав себя.

— Никогда не был в Машаме, — продолжал водитель. Он говорил с певучим акцентом, характерным для уроженца Джеймека. — Хотел бы я прогуляться туда когда-нибудь. Говорят, замечательное места — Он бросил взгляд на своего соседа. — Верно, Снат?

— Ага, — согласился Снат, все еще пожирая глазами чемодан.

— К тому же в Машаме, да и вообще на Диракте, гораздо безопаснее, чем здесь. Может быть, мне там больше бы повезло. День сегодня выдался плохой, просто отвратительный. Правда, Снат?

— Ага, — подтвердил Снат.

— Почему? — спросил Моури.

— Этот соко, этот проклятый грузовик три раза ломался с утра и дважды застрял в грязи. Последний раз нам пришлось разгрузить его, чтобы вытащить, а затем загрузить снова. Нелегкая работа с таким грузом. Было чертовски тяжело. — Он сплюнул в окно. — Верно, Снат?

— Ага, — буркнул Снат.

— Случается, — сказал Моури сочувственным тоном.

— Ну, остальное вы знаете, — сказал водитель сердито. — Плохой сегодня был день.

— Что знаю? — осторожно спросил Моури.

— Да о новостях, будь они неладны!

— Я с самого утра в лесу. Там не узнаешь новостей.

— В десять утра по радио сообщили об увеличении военного налога. Как будто мы и так мало платим! Затем в двенадцать часов передали, что корабль спакумов шпионит в нашем небе. Им пришлось признать это, ведь мы не глухие, чтобы не слышать, как палят пушки, и не слепые, чтобы не видеть, куда они стреляют. — Он подтолкнул своего приятеля. — Правда, Снат?

— Ага, — промямлил Снат.

— Вы только представьте, вонючий спакумский корабль шныряет прямо над крышами! Вы понимаете, что это значит? Они определяют мишени для бомбардировок. Ну, я думаю, им не удалось улизнуть. Надеюсь, каждый спакум, пролезший сюда, нарвется на наши заграждения.

— Я тоже, — сказал Моури, усиленно изображая патриотизм. — А ты, Снат? — Он ткнул своего соседа под ребра.

— Ага! — Снат и на этот раз не имел возражений.

Итак, водитель продолжал жаловаться на неудачи и тяжелую жизнь, на тупоумие инженеров, проектирующих грузовики, на тяготы и дороговизну войны, а также не переставал удивляться наглости спакумов, появившихся над Джеймеком средь бела дня. Все это время Снат, стиснутый меж двух попутчиков, не сводил глаз с кожаного чемодана Моури и бурчал свои односложные ответы, когда его, что называется, тянули за язык.

— Можете остановиться здесь, — объявил Моури, когда они миновали городские пригороды и пересекли широкий проспект.

Грузовик затормозил и он спрыгнул, пробормотав на прощание:

— Долгих вам лет.

— Долгих лет.

Моури стоял на тротуаре и задумчиво наблюдал за громыхающей машиной, пока она не скрылась из вида. Ну что ж, он прошел первое небольшое испытание и не вызвал никаких подозрений. Ни водителю, ни Снату и в голову не пришло, что он и есть тот самый «спакум» — «клоп». Это уничижительное прозвище землян не вызывало у Моури никаких отрицательных эмоций. С чего бы? Сейчас он был Шир Агаваном, стопроцентным сири, уроженцем Машамы.

Моури огляделся вокруг. Он прибыл в Пертейн, столицу Джеймека, город с населением, превышающим два миллиона человек. Крупнейший город планеты, центр гражданского и военного управления Джеймека, ядро вражеского укрепленного района. Именно поэтому потенциально он был самым опасным местом для деятельности разведчика — и в то же время самым многообещающим.

Достигнув центра города, Моури бродил там до сумерек, изучая расположение и внешний вид нескольких маленьких отелей. Наконец он выбрал один, на боковой улочке, что отходила от основной магистрали. Пожалуй, эта тихая, скромная на вид гостиница сгодится на первое время, пока он не найдет лучшего пристанища. Однако Моури не торопился требовать номер.

Сначала он хотел удостовериться, что с его документами все в порядке: если что-нибудь окажется не так, он сунет голову в петлю. Его снабдили микроскопически точными копиями документов, имевших хождение в Сирианской Империи девять или десять месяцев назад. Возможно, за это время произошли какие-то изменения и его бумаги уже недействительны.

Моури не хотел, чтобы это произошло в гостинице, за закрытыми дверями, словно в мышеловке. Улица казалась ему менее опасной. В крайнем случае он сможет бросить чемодан, а заодно и свою нелепую походку, и дунуть куда-нибудь, словно дьявол, преследующий девственницу. Итак, он спокойно прошел мимо отеля, исследовал близлежащие улицы и наконец наткнулся на полицейского. Быстро оглядевшись вокруг и наметив путь возможного отступления, он подошел к представителю местной власти.

— Простите, офицер, я здесь впервые, — сказал он, старательно изображая туповатого простака. — Я прилетел с Диракты несколько дней назад.

— А, так вы заблудились?

— Нет, офицер… Право, мне очень неловко… — Он пошарил в кармане, вытащил удостоверение личности и протянул его полицейскому. Мышцы на ногах у Моури напряглись; в любую минуту он был готов дать деру. — Понимаете, приятель из Пертейна сказал, что мое удостоверение недействительно. Теперь, говорят, требуют фотографию в голом виде. Но он, знаете ли, такой шутник… постоянно меня разыгрывает. Не знаю, верить ли ему.

Нахмурившись, полицейский внимательно изучил лицевую сторону плотной карточки, затем перевернул ее и не менее тщательно обследовал оборотную. Затем он вернул удостоверение Моури.

— Ваши документы в полном порядке. Передайте своему приятелю, что такого дурацкого правила не существует. И лучше бы ему поменьше болтать на эту тему. — Полицейский нахмурился еще сильнее. — Если он будет продолжать в том же духе, то скоро пожалеет. Кайтемпи не церемонится с теми, кто распространяет лживые слухи.

— Да, офицер, — сказал Моури, притворяясь испуганным. — Я скажу ему, чтобы он не валял дурака. Долгих лет.

— Долгих лет, — сухо ответил полицейский.

— Ура! Он распахнул дверь отеля с таким видом, словно был его владельцем, и с достоинством обратился к портье:

— Мне нужна комната с ванной на десять дней.

— Ваши документы.

Он подал карточку.

Портье списал его фамилию, вернул документ и протянул Моури регистрационную книгу.

— Распишитесь здесь, — он указал на строчку.

Первое, что сделал Моури, очутившись в номере — с удовольствием вымылся. Затем обдумал ситуацию. Итак, он забронировал номер на десять дней, он сделал это для отвода глаз; в его планы вовсе не входило так долго оставаться на одном месте. Если порядки Империи действуют на Джеймеке, то еще до конца недели его судьба могла оказаться в руках какого-нибудь любознательного агента, регулярно проверяющего регистрационную книгу; он знал, что такие типы любят задавать коварные вопросы. Конечно, у него на все был готов ответ, но осе, — забравшейся в чужой улей, не стоит привлекать внимания хозяев.

Он прибыл в Пертейн слишком поздно, чтобы в тот же день найти идеальное убежище. Завтра он приступит к поискам квартиры — лучше всего в районе, обитатели которого не имеют привычки совать нос в чужие дела. A сегодня он может посвятить вечерние часы осмотру города, изучению местности и прикидке своих будущих действий.

Перед тем, как выйти из гостиницы, он хорошо закусил. Для уроженца Земли пища показалась бы довольно странной и почти несъедобной. Но Моури поглощал ее с аппетитом, вспоминая о детстве. Покончив с ужином, он подумал, что здесь и самый опытный разведчик мог бы провалиться. Сирианская пища вызвала бы у него приступ тошноты.

Оставшуюся часть вечера он знакомился со столицей Джеймека, причем не столь поверхностно, как могло показаться со стороны. Он бродил по городу с напускной беззаботностью, запоминая все, что представлялось ему интересным и полезным. Но главная задача Моури заключалась в анализе общественного мнения и состояния умов различных групп населения.

В любом обществе, вступившем в войну, власть правительства — сильна она или нет — все же не абсолютна. В любой войне, насколько праведными ни казались бы ее цели, нельзя полностью мобилизовать общество на их достижение. Никогда в истории на велось еще военных действий, в которых высшее командование было едино, а рядовые сплотились, все как один, под его руководством.

Всегда существует недовольное меньшинство, которое выступает против войны по самым разнообразным причинам — таким, как эгоистическое стремление спасти свою жизнь; страх перед страданиями и болью; философское или моральное отрицание насилия; недоверие правительству; нежелание играть второстепенные роли; неуверенность в победе и боязнь поражения; психологическое неприятие ситуаций; когда на тебя могут орать по любому поводу, и еще по тысяче и одной причине.

Ни одна политическая или военная диктатура не достигла стопроцентного успеха в выявлении и подавлении недовольных, которые обычно прячутся за стеной молчания и ждут своего часа. Итак, по теории вероятности, часть населения Джеймека должна иметь подобные настроения. К тому же кроме пацифистов и псевдопацифистов существуют преступные элементы, чья жизненная философия сводится к поискам легкой наживы и которые всеми силами пытаются избежать таких неприятных вещей, как массовые игрища на военном плацу.

«Оса» вполне может использовать всех тех, кто равнодушен к звукам боевой трубы и не желает маршировать под дробь барабанов. Даже если нельзя непосредственно обнаружить и использовать этих людей, важен сам факт их существования. Но сначала надо убедиться, что среди населения Джеймека действительно есть недовольные.

К полуночи Моури вернулся в гостиницу, уверенный, что в Пертейне имеется достаточное количество козлов отпущения. В автобусах и барах он перебросился парой фраз с тремя-четырьмя десятками жителей и подслушал обрывки разговоров еще сотни человек.

Их высказывания казались весьма патриотичными, и ни одно слово нельзя было толковать как прямое предательство или подрывную деятельность. Сильный, глубоко укоренившийся ужас перед Кайтемпи заставлял недовольных придержать языки; никто не жаждал привлечь к себе внимание этой организации. Но в речах многих можно было уловить легкий, почти незаметный оттенок крамолы. Когда два таких человека вступали в разговор, заговорщицкий вид выдавал их с головой, любой соглядатай распознал бы их в толпе с пятидесяти метров; однако их тон, жесты и полунамеки не представишь трибуналу в качестве состава преступления.

Да, все они — недовольные, алчные, самовлюбленные эгоисты, трусы и преступники — все они могут быть использованы в целях землян. Если не хватает собственных сил, следует воспользоваться слабостями противника.

Забравшись в постель и мысленно перебирая услышанное в этот вечер, Моури зачислил всех этих инакомыслящих в ряды мифической подпольной организации под названием Дирак Ангестун Гесепт — Партия Свободы Сириуса. Затем он назначил себя президентом ДАТ, ее секретарем, казначеем и исполнительным директором в планетарном секторе Джеймека. То, что члены партии понятия не имели о ее существовании и не участвовали в выборах президента, его ничуть не смущало.

Моури также абсолютно не беспокоило их нежелание своевременно уплачивать взносы в виде собственных голов, которые, рано или поздно, начнет собирать Кайтемпи. Если ему удастся заставить одних сири выслеживать и душить других, а те, в свою очередь, будут тратить энергию только на то, чтобы скрываться и отстреливать душителей, на долю представителей далекой земной цивилизации останется меньше грязной работы.

С этой отрадной мыслью Джеймс Моури, он же Шир Агаван, заснул. Его дыхание было слишком медленным и ритмичным для сири, всхрапы — слишком басистыми, и вместо того, чтобы спать на животе, он растянулся на спине. Но в запертой комнате никто не мог увидеть беззащитного землянина, спавшего глубоким сном.

Когда один человек вынужден заменять целую армию, волей-неволей приходится быстро передвигаться, использовать любой шанс и не тратить зря времени. Моури нужно было обследовать город и подыскать себе убежище получше. Но чтобы сделать первые ходы в игре, ему все равно пришлось бы исходить город вдоль и поперек. Поэтому он решил объединить обе задачи.

Моури открыл чемодан, воспользовавшись специальным ключом с изолирующей прокладкой. Он прекрасно знал, как надо обращаться с чемоданом, и все же тонкая струйка пота скатилась у него по спине. Замок, таивший смертельную опасность, выглядел абсолютно невинно. Но Моури не мог отделаться от ощущения, что однажды изолирующий пластик сотрется и ключ сыграет роль металлического запала. В таком случае взрыв уничтожит все в радиусе ста ярдов.

Кроме заминированного замка в чемодане находилось с десяток небольших свертков и изрядное количество образцов земного полиграфического искусства в виде денег и листовок с клейким слоем. Денег было очень много. Если исчислять его состояние в сирианских гильдерах, он был миллионером.

Моури извлек пачку листовок — не слишком большую, но вполне достаточную, чтобы загрузить его работой на целый день. Затем, опять обливаясь потом, он осторожно закрыл чемодан.

Постоянная возня с взрывным устройством, которое в любой момент может разнести тебя в клочья, — не очень-то приятное занятие, однако это дает определенные гарантии безопасности. Если какой-нибудь ретивый сыщик вздумает обыскать комнату и проверить содержимое чемодана, все улики будут уничтожены. К тому же взрыв вызовет такой переполох, что владельцу опасного багажа все станет ясно за три квартала от дома.

— Покинув отель, Моури сел в двухъярусный автобус, пересекавший город из конца в конец, и прилепил первую листовку к заднему стеклу верхнего салона, оказавшегося пустым. Он вышел на следующей остановке, с удовлетворением наблюдая, как десяток пассажиров садится в автобус. Примерно половина из них поднялась наверх.

Текст листовки был набран крупными, отчетливыми буквами: «Война приносит богатство избранным, несчастье — большинству. Придет время — и Дирак Ангестун Гесепт отомстит разжиревшим негодяям и утешит обездоленных».

В этот день подобный призыв подействует сильнее, чем месяц назад. Моури повезло — его прибытие совпало с увеличением военного налога. Похоже, джеймекцы достаточно накалены, чтобы не сорвать листовку в порыве патриотического негодования. Возможно, они расскажут знакомым о появлении загадочной организации, бросающей вызов правительству, военным властям и Кайтемпи. При пересказе новость обрастет дополнительными подробностями, словно снежный ком. Подобные слухи имеют свойство распространяться очень быстро.

Через пять с половиной часов Моури избавился от восьмидесяти листовок, ухитряясь оставаться незамеченным. Несколько раз он рисковал и едва не попался, но ему везло. Пятьдесят шестая листовка доставила ему особенное удовольствие.

Помогла суматоха, вызванная столкновением двух грузовиков. Водители затеяли злобную перебранку, их окружила толпа зевак. Тем временем Моури шлепнул пятьдесят шестую листовку прямо в центр витрины магазина — в тот момент, когда разгоряченные зрители прижали его к стеклу. Сделав свое дело, он затесался в толпу и был уже далеко, когда кто-то заметил новое украшение витрины. Позабыв про аварию, люди повернулись к прозрачному стеклу, на котором четко выделялся белый бумажный прямоугольник. Моури стоял в задних рядах.

Обнаруживший листовку тощий пучеглазый сири ткнул в нее пальцем и, запинаясь, пробормотал:

— Вы только посмотрите! Да они чокнулись в этом магазине! Кайтемпи их всех упрячет за решетку!

Моури продвинулся немного вперед, чтобы лучше видеть, и стал читать листовку вслух:

— «…Те, кто сегодня открыто призывают с трибун к продолжению войны, завтра взойдут на эшафоты и будут в слезах молить о пощаде. Дирак Ангестун Гесепт».

Он нарочито нахмурился:

— Вряд ли это сделал кто-то из магазина. Они бы не посмели.

— Н-но кто-то в-все-таки осмелился, — резонно заметил пучеглазый.

— Да, — Моури подозрительно посмотрел на него. — Ты заметил первый. Так, может быть, это ты?

— Я? — пучеглазый полиловел, что соответствовало смертельной бледности. — Я ее и не касался. Вы что, д-думаете, я спятил?

— Тем не менее, кто-то же сделал это!

— Это не я, — взволнованно заявил пучеглазый; он выглядел очень испуганным. — Какой-то придурок.

Другой сири, помоложе и побойчее, прервал пучеглазого:

— Нет, на психа не похоже. Тут кое-что посерьезнее!

— С чего ты взял? — казалось, глаза у тощего сейчас выкатятся из орбит.

— Если бы у парня поехала крыша, он, скорей всего, просто писал бы на стенах. Дураки так и делают. А это, — он кивнул в сторону витрины, — напечатано в типографии. Кто-то здорово рисковал головой, чтобы прилепить здесь листовку. Я уверен, что за ловкачом стоит подпольная организация.

— Тут так и написано, — перебил его чей-то голос, — Партия Свободы Сириуса.

— Никогда о такой не слыхал, — заметил кто-то.

— Вот и услышал теперь, верно? — заметил Моури.

— Н-нужно что-то д-делать, — заявил пучеглазый, бестолково размахивая руками.

Принимать меры входило в обязанности полицейского. Страж порядка, вообразивший, что произошло убийство, уже проталкивался к витрине сквозь толпу. Он посмотрел на тротуар, разыскивая тело, потом нагнулся и стал шарить по асфальту — очевидно, думая, что покойник оказался невидимым. Ничего не обнаружив, полицейский выпрямился, обвел взглядом собравшихся и рявкнул:

— Ну, в чем дело?

Пучеглазый снова ткнул пальцем — на этот раз с таким видом, словно ему был вручен патент на изобретение:

— Взгляните, офицер, что тут налеплено на витрине.

Полицейский взглянул — и увидел. Он, по крайней мере, дважды прочитал листовку, причем лицо его из сизого стало фиолетовым, а потом багровым. Покончив с чтением, достойный страж порядка повернулся к толпе:

— Кто это сделал?

Никто не знал.

— У всех вас есть глаза — вы что, внезапно ослепли?

Очевидно, дело обстояло именно так.

— Кто заметил первым?

— Я, — сказал пучеглазый гордо.

— Но ты не видел, кто это наклеил?

— Нет.

Полицейский выставил вперед подбородок:

— Ты уверен?

— Да, офицер, — выдавил пучеглазый, начиная нервничать. — Тут случилась небольшая авария, и мы все смотрели, как два в-в-во… — от страха он начал заикаться сильнее и уже не смог продолжить фразу.

Отмахнувшись от пучеглазого словно от назойливой мухи, полицейский обратился к толпе; голос его звучал угрожающе:

— Тот, кто будет уличен в сокрытии личности преступника, разделит с ним вину и получит такое же наказание:.

Стоявшие в первых рядах отступили на несколько шагов, а те, кто находился подальше, сразу же вспомнили о своих делах и поспешили удалиться. Лишь около тридцати самых любопытных — и Моури в их числе — не сдвинулись с места.

— Может быть, в магазине что-нибудь видели? — скромно предположил Моури.

Полицейский огрызнулся:

— Не лезь не в свое дело, коротышка!

Затем он громко фыркнул, вошел в магазин и потребовал управляющего. Этот почтенный гражданин вышел на улицу и с ужасом воззрился на свою витрину, после чего стал проявлять симптомы глубокого нервного потрясения.

— Мы-мы-мы ничего не знаем, офицер. Я уверяю вас — уверяю, что мы тут ни-ни-ни при чем. Ведь эта… эта гадость наклеена снаружи, а не изнутри! Кто-то из прохожих устроил такую мерзость, ясно же! И я ума не приложу, почему он выбрал нашу витрину… наш патриотизм ни у кого не вызывает сомнений и…

— Кайтемпи понадобится не больше пяти секунд, чтобы это проверить, — с ухмылкой заявил полицейский.

— Но я сам офицер запаса в…

— Заткнись. — Полицейский ткнул толстым пальцем в возмутительную листовку. — Сорвать!

— Будет сделано, офицер! Так точно, офицер! Я немедленно очищу витрину!

Управляющий подцепил край листовки и попытался оторвать ее от стекла. Но не тут-то было; земная технология достигла совершенства в создании клеящих веществ. После нескольких неудачных попыток управляющий смущенно посмотрел на полицейского, зашел в магазин, взял нож и снова принялся за работу. Ему удалось оторвать по маленькому треугольному кусочку по углам; текст при этом не пострадал.

— Принеси горячей воды и попытайся ее размочить, — скомандовал полицейский, быстро теряя терпение. Он повернулся к толпе и приказал всем убираться. Любопытные неохотно двинулись прочь.

Перед тем, как завернуть за угол, Моури оглянулся: управляющий возил тряпкой по стеклу витрины; рядом стояло ведро, над которым подымался пар. Моури ухмыльнулся: вода, особенно горячая, легко вступала в реакцию с гидрофлуоресцирующим веществом, входившим в состав типографской краски.

По пути Моури прилепил еще пару листовок — там, где их трудно не заметить, где они могли вызвать приличный переполох. Прошло двадцать минут; вода уже должна была прореагировать с краской, и он не устоял — вернулся к злополучному магазину.

Листовки на витрине уже не было, но на ее месте четкие белые буквы красовались прямо на стекле. Теперь уже не только ведро, но и полицейский с управляющим исходили паром; они метались около витрины и яростно орали то на дюжину граждан, пытавшихся прочитать текст, то друг на друга.

Проходя мимо, Моури слышал, как полицейский вопил:

— Мне плевать, что твоя поганая витрина стоит две тысячи гильдеров! Или забей наглухо, или меняй стекло! Либо то, либо другое!

— Но, офицер! Две тысячи…

— Делай, как тебе сказано! Умышленно или нет — ты предоставил свою витрину для подрывной пропаганды! Это серьезное преступление во время войны!

Моури не спеша удалился; его никто не видел и ни в чем не заподозрил. У него еще оставалось восемнадцать листовок, так что работы хватило до темноты. В этот день он нашел себе подходящее убежище.

Глава 3

Моури остановился у гостиничной стойки и с деланным сожалением обратился к портье:

— Ох уж эта война! Все так сложно, ничего нельзя планировать заранее! — Он всплеснул руками; земляне в подобном случае пожимают плечами. — Я должен уехать завтра, может быть, дней на семь. Так неудачно все сложилось!

— Вы хотите отказаться от номера, господин Агаван?

— Нет. Я забронировал его на десять дней и заплачу за это время. — Моури вытащил из кармана пачку гильдеров. — Если я вернусь вовремя, то смогу снова занять свой номер, в противном случае… Он опять сделал руками волнообразный жест и добавил: — Ну, что ж, не повезет, так не повезет.

— Как вам будет угодно, господин Агаван, — ответил портье, выписывая квитанцию и протягивая ее постояльцу. Речь шла о чужих деньгах, и его ничуть не волновало, как постоялец их растранжирит.

— Спасибо, — поблагодарил Моури. — Долгих лет!

— Долгих лет, — ответил портье, но судя по интонации — скончайся клиент прямо у стойки, он бы и глазом не моргнул.

Моури зашел в ресторан и поужинал. Затем поднялся в номер, вытянулся на кровати, дав отдых гудящим ногам, и стал ждать наступления темноты. Когда погасли последние блики заката, он достал из чемодана новую пачку листовок, взял кусок мела и вышел.

На этот раз все было намного проще. Тусклое уличное освещение было ему на руку; к тому же теперь он был хорошо знаком со всеми заслуживающими внимания местами и мог не отвлекаться на поиски квартиры. В течение четырех часов Моури постарался обезобразить листовками как можно больше стен и витрин самых шикарных магазинов, которые днем особенно привлекали внимание прохожих.

Выйдя из отеля в семь тридцать, к полуночи он наклеил ровно сто листовок и вывел большими четкими буквами «ДАТ» на двадцати четырех стенах.

Надписи были сделаны особым мелком земного производства, очень похожим на обычный, но с одной интересной особенностью — мел въедался в поры кирпича при попытке смыть его водой, чем больше тратилось усилий, чтобы избавиться от надписи, тем ярче она проступала на стене. Существовал единственный способ уничтожить надпись — снести стену и построить новую.

Утром Моури позавтракал и покинул отель вместе со своим заминированным чемоданом. Игнорировав динокары, что ждали пассажиров у двери отеля, он влез в автобус. Моури пересаживался девять раз, меняя направления и маршруты без всякого плана. Пять раз он оставлял чемодан в автоматической камере хранения и путешествовал без багажа. Возможно, не стоило так тщательно запутывать следы, но — кто знает! — все могло случиться; он был обязан не только скрыться от реальной опасности, но и предупредить возможность ее появления. Например, вполне возможен такой вариант:

«Мы из Кайтемпи. Предъявите-ка регистрационную книгу… Хм-м — вроде имена те же, что и в прошлый раз… Кроме этого Шир Агавана. Кто он такой, а?»

«Из службы лесной охраны, офицер».

«Вы узнали это из его документов?»

«Да, офицер. Они были в полном порядке».

«В каком учреждении он служит?»

«В Министерстве природных ресурсов».

«Вы видели печать министерства на его личной карточке?»

«Не помню… Возможно… но я не могу точно сказать».

«Следует обращать внимание на такие вещи. Вы ведь знаете, что ими заинтересуются при проверке».

«К сожалению, офицер, я не могу запомнить каждую деталь документов, которые проходят через мои руки за неделю».

«Не мешало бы вам посерьезней относиться к работе… Правда, с этим Агаваном все, кажется, в порядке. Сделаю на всякий случай запрос о его личности. Где тут у вас телефон?»

Любопытный агент набирает номер, задает несколько вопросов, бросает трубку и раздраженно обращается к клерку:

«В списках сотрудников министерства Шир Агаван не значится! У этого типа фальшивые документы! Когда он покинул отель? Был ли встревожен? Не говорил, куда направляется? Отвечай, идиот! И ключ от его номера, быстро! Он взял динокар? Опиши мне его поподробнее. Так, у него был чемодан… Какой, а?»

С подобным риском неизбежно сталкиваешься, когда ищешь пристанища в местах, известных, находящихся под постоянным наблюдением. Риск невелик, но все же он существует. Когда приговоренный к смертной казни шпион будет ожидать исполнения приговора, мысль о том, что его поймали чисто случайно, покажется не особенно утешительной. Чтобы продолжать борьбу и победить, воин-одиночка должен всегда и во всем быть хитрее врага.

Довольный, что теперь самый настырный сыщик не сможет проследить его маршрут по городу, Моури втащил свой чемодан на четвертый этаж грязной и тесной многоквартирной коробки, вошел в нанятую вчера двухкомнатную квартиру, и в лицо ему ударил спертый воздух, комнаты пропахли какой-то кислятиной. Остаток дня пришлось посвятить уборке.

Найти его здесь будет непросто. Хозяин, тип с подозрительно бегающими глазами, не потребовал никаких документов, сдавая квартиру Густ Хуркину, мелкому железнодорожному служащему, честному, трудолюбивому, простому парню, который станет платить регулярно и в срок. Хозяин ничего не имел против сомнительных постояльцев — в этом квартале темные личности пользовались уважением: как правило, у них было гораздо больше гильдеров в карманах.

Закончив с уборкой, Моури купил газету и изучил ее от корки до корки в поисках каких-либо упоминаний о его вчерашних похождениях. Но об этом в газете не было ни слова. Сначала Моури почувствовал разочарование, но, поразмыслив, приободрился.

Выступление против войны и открытая оппозиция правительству — это не та новость, которую станут расписывать в передовых статьях; ни один редактор не пропустил бы подобную информацию. Конечно, будь у него выбор-, такая сенсация! Но выбора-то у местных журналистов как раз и не было; все их материалы наверняка подвергались цензура Это означало, что его деятельность была замечена и уже приняты кое-какие меры, пока еще самые простые.

В любом случае, игра только начиналась Негромкое жужжание крылышек «осы» уже заставило правительство придержать прессу. Мера недостаточная и неэффективная. Она не сработает, потому что к ней прибегли с единственной целью потянуть время, пока соответствующие органы выработают план действий.

Чем дольше правительство будет умалчивать о событиях вчерашнего дня, тем активнее они станут обсуждаться населением, перемешиваясь с невероятными слухами, заставляя задуматься многих. Чем дальше и прочнее молчание, тем более многозначительным начнет оно казаться людям, осведомленным о случившемся. А в военное время самый деморализующий вопрос: «Что же еще они от нас скрывают?»

Сотни граждан зададут его завтра, послезавтра и на следующей неделе; имеющие странную силу слова «Дирак Ангестун Гесепт» подхватят тысячи людей, передавая их из уст в уста, — и все потому, что какова бы ни была реальная мощь этой организации, правительство боится о ней сообщать. Так станет ли простой человек доверять руководству, которое твердит о своей неустрашимости, а само боится рассказать о том, что случилось в столице? Резонный вопрос, не так ли?

Болезнь выглядит более зловещей, когда принимает характер эпидемии и поражает отдаленные районы. Именно поэтому первой вылазкой Моури из его нового убежища стала поездка в Радин, город в двухстах сорока милях на юг от Пертейна. Население — триста тысяч; важный промышленный центр — гидроэлектростанция, добыча бокситов, алюминиевый комбинат.

Моури выехал утренним поездом, переполненным самыми разнообразными Типами, согнанными войной со своих насиженных мест; тут были угрюмые рабочие, скучающие солдаты, чванливые мелкие начальники, бесцветные личности неопределенного рода занятий. А прямо напротив Моури сел свиноподобный тип, ходячая карикатура на Министра продовольствия Джеймека.

Поезд тронулся и понесся вперед. Пассажиры входили и выходили на промежуточных остановках. Свиное Рыло, не удостаивая Моури вниманием, с вельможной рассеянностью взирал на мелькавший за окном пейзаж, а вскоре заснул, приоткрыв во сне рот. При этом он стал еще больше походить на борова; для полного сходства оставалось только засунуть ему в пасть лимон.

Когда до Радина оставалось тридцать миль, дверь в соседний вагон со стуком распахнулась и появился полицейский в сопровождении двух плотных субъектов в штатском. Эта троица остановилась около ближайшего пассажира.

— Ваш билет, — потребовал полицейский.

Пассажир протянул кусочек плотного пластика; на лице его появилось испуганное выражение.

Полицейский внимательно с обеих сторон изучил билет и передал его своим спутникам, которые проделали то же самое.

— Удостоверение личности.

Документ был осмотрен столь же тщательно, правда, полицейский проверял его довольно небрежно, но зато оба типа в штатском старались вовсю.

— Ваш пропуск.

Он тоже подвергся тройной проверке и был возвращен вместе с билетом и документами. Пассажир облегченно вздохнул. Полицейский ткнул пальцем в следующего:

— Ваш билет!

Моури, сидевший в другом конце вагона, наблюдал за проверкой с любопытством и смутным чувством тревоги. Однако когда тройка взялась за седьмого пассажира, он встревожился не на шутку.

По неизвестным причинам парочка в штатском разглядывала документы этого человека значительно дольше. Несчастный пассажир начал заметно нервничать. Проверяющие с подозрением уставились на его напряженное лицо. В глазах у них появился хищный блеск.

— Встать! — рявкнул один из них.

Пассажир вскочил и, дрожа, вытянулся перед ними. Хотя вагон не слишком сильно трясло, он шатался. Под присмотром полицейского типы в штатском с профессиональной ловкостью обыскали пассажира. Они вывернули содержимое его карманов, осмотрели и засунули обратно; потом ощупали беднягу с ног до головы, не смущаясь присутствием окружающих.

Один из них, не обнаружив ничего, достойного внимания, выругался сквозь зубы и прикрикнул на пассажира:

— Ну, чего дрожишь?

— Я не очень хорошо себя чувствую, — ответил несчастный слабым голосом.

— Неужели? Что с тобой такое?

— Меня укачивает. Мне всегда плохо в поездах.

— Выдумываешь ерунду! — тип в штатском посмотрел на своего напарника и, потеряв терпение, махнул рукой — Да садись ты!..

Пассажир, тяжело дыша, опустился на место. От ужаса он весь покрылся фиолетовыми пятнами.

Полицейский задержал на нем взгляд еще на секунду, фыркнул и обратился к номеру восьмому.

— Билет.

До Моури оставалось еще человек десять.

Он не имел ничего против проверки документов — не мешает лишний раз убедиться в их надежности, но обыск! С полицейским наверняка не будет хлопот, зато двое других явно из Кайтемпи; стоило им заглянуть в его карманы — пиши пропало. Пройдет какое-то время, пока на Земле поймут, что его молчание — молчание могилы, и каменноликий Вулф примется обрабатывать очередного простофилю:

— Повернитесь! Пройдитесь, искривив ноги! Мы хотим сделать из вас «осу»!

Тем временем большинство пассажиров уже прошло контроль и теперь сосредоточенно наблюдало за тем, что творилось в конце вагона, стараясь при этом придать своим лицам выражение максимальной лояльности. Моури украдкой взглянул на Свинорылого, который мирно покачивался напротив, свесив голову на грудь и приоткрыв рот. Спит или только притворяется?

Моури не мог этого точно определить, но времени на колебания не осталось — троица уже приближалась, и он решил рискнуть. У себя за спиной он нащупал узкую, но глубокую щель в обивке кресла между спинкой и сидением. Не спуская глаз со Свинорылого, Моури вытянул из кармана пачку листовок и два мелка и затолкал их поглубже в щель. Спящий не шевелился.

Через две минуты полицейский грубо ткнул Свинорылого в плечо, отчего тот громко всхрапнул и открыл глаза, тупо уставившись на контролеров.

— Ну? В чем дело?

— Ваш билет, — потребовал полицейский.

— Транспортная проверка? — отозвался Свинорылый с неожиданным пониманием. — Ну, ладно, — мясистыми пальцами он извлек из нагрудного кармана пеструю карточку в прозрачном пластике и протянул ее тройке с таким видом, будто это был ключ от райских врат. На лице полицейского появилась заискивающая улыбка. Громилы в штатском вытянулись, как будто их застали спящими на посту.

— Прошу прощения, господин майор, — промямлил полицейский.

— Все в порядке, вы находитесь при исполнении служебных обязанностей, — заметил Свинорылый снисходительно-презрительным тоном. И он обвел глазами вагон, явно наслаждаясь сознанием своего недосягаемого превосходства над простыми смертными.

Наблюдая за этой сценой, Моури едва сдерживал отвращение. Его правая нога зачесалась от желания дать кое-кому хорошего пинка по жирной заднице. Чтобы случайно не выдать себя, он крепко прижал ее к полу.

Теперь полицейский, раздраженный публичным унижением, занялся Моури.

— Билет.

Моури предъявил его, стараясь выглядеть спокойным и слегка утомленным. Маска безразличия давалась ему нелегко, так как теперь он находился в центре всеобщего внимания. К тому же его пристально разглядывал Свинорылый и сверлили взглядами двое агентов в штатском.

— Удостоверение!

Оно подверглось тройной проверке.

— Пропуск!

Моури протянул пропуск, внутренне готовясь к команде «Встать!».

Но таковой не последовало. Стараясь поскорее избавиться от начальственного взгляда жирного майора, троица быстро просмотрела документы. Моури засунул карточки в карман и, стараясь не показать своего облегчения, обратился к соседу:

— Странно, с чего это вдруг такая проверка?

— Не твое дело, — отрубил Свинорылый самым оскорбительным тоном.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Моури.

На этом разговор и закончился. Свинорылый смотрел в окно и, похоже, спать больше не собирался. Про себя Моури пожелал ему провалиться в ад; не так-то просто будет вытащить листовки, пока этот идиот бодрствует.

Дверь с грохотом захлопнулась — полицейский и агенты Кайтемпи закончили проверку и перешли в следующий вагон. Вдруг поезд остановился так резко, что несколько пассажиров оказались на полу. В хвосте поезда послышались крики.

Тяжело поднявшись, Свинорылый встал, открыл окно, высунул голову наружу и посмотрел назад — туда, откуда доносился шум. Вдруг выхватив из кармана пистолет, он с удивительным для своих габаритов проворством пронесся по проходу и выскочил из вагона. Крики стали громче.

Моури выглянул в открытое окно. Вдоль путей бежало несколько человек во главе с полицейским и, агентами Кайтемпи. Он заметил, как они вскинули руки, и в утреннем воздухе раздался звук выстрелов. Было невозможно разглядеть, в кого они стреляли.

Позади всех, пытаясь догнать своих коллег, тяжело трусил Свинорылый. Из всех окон торчали головы любопытных. Моури спросил у ближайшей головы:

— Что случилось?

— Эти трое пришли проверять документы А какой-то тип; как их увидел, сразу бросился к другой двери и спрыгнул с поезда. Они остановили состав и погнались за ним.

— Он не разбился, когда прыгал?

— По нему не скажешь. Во всяком случае, бежал он, как чемпион по мейке. Навряд ли его догонят.

— Кто же он такой?

— Понятия не имею. Наверное, преступник, которого разыскивают.

— Да уж, — заметил Моури, — если бы за мной гнались люди Кайтемпи, я бы драпал как последний спакум.

— Еще бы! — согласился собеседник.

Моури покинул свой наблюдательный пост и сел на место. Остальные пассажиры приклеились к окнам, полностью поглощенные происшествием. Момент был подходящий. Моури незамётно запустил руку в тайник, вытащил листовки с мелками и засунул их в карман.

Поезд стоял около получаса, но ничего интересного больше не произошло. Наконец состав тронулся; тут же в проходе появился Свинорылый и тяжело плюхнулся на сиденье. Лицо толстяка было таким кислым, что этой кислоты вполне хватило бы, чтобы замариновать всю его жирную тушу.

— Поймали, господин майор? — спросил Моури как можно почтительней.

Свиное Рыло посмотрел на него — с открытой враждебностью:

— Не твое дело!

— Конечно, конечно, господин майор, — выдавил Моури.

Они снова замолчали и не проронили ни слова до конца пути. Радин был конечной станцией, и вагон опустел. В толпе пассажиров Моури направился к выходу из вокзала, но не спешил начинать обработку витрин и стен.

Вместо этого он стал следить за Свинорылым.

Оставаться при этом незамеченным не составляло труда. Вряд ли Свинорылому могло прийти в голову опасаться слежки. Он шествовал, как живое олицетворение закона, для которого простые смертные значили не больше, чем пыль под ногами.

Выйдя из-под арки вокзала, Свинорылый свернул направо и тяжелой поступью направился к автостоянке. Там он остановился у длинного зеленого динокара, нашаривая в кармане ключи.

Спрятавшись за выступ стены, Моури наблюдал, как «объект» открыл дверцу и втиснулся внутрь. Тогда он бросился к стоянке такси, и забрался в первую свободную машину. Зеленый динокар еще не успел скрыться.

— Куда вам? — спросил водитель.

— Не могу сказать точно, — начал Моури, — я, видите ли, был здесь только однажды и довольно давно. Но дорогу помню и буду говорить, куда ехать.

Мотор загудел, машина набрала скорость; Моури не отрывал взгляда от зеленого динокара и время от времени давал краткие инструкции. Конечно, гораздо проще было бы приказать двигаться вслед за зеленой машиной. Но тогда водитель свяжет его со Свиным Рылом или, по крайней мере, с его динокаром. А в Кайтемпи превосходно умели выколачивать подобную информацию. Моури избрал более сложный способ, зато таксист ничего не заподозрит.

Они миновали центр Радина; наконец зеленая машина резко повернула налево и по пандусу съехала в гараж многоквартирного дома. Такси промчалось еще пару сотен ярдов, прежде чем Моури показал шоферу на ближайшее здание:

— Приехали. — Моури вылез из машины, доставая деньги. — Неплохо иметь хорошую зрительную память, верно, приятель?

— Ага, — протянул шофер. — С вас гильдер шестьдесят.

Моури протянул ему два гильдера и провожал машину взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Быстро вернувшись к нужному дому, он вошел в огромный вестибюль и, усевшись в кресло, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Он выглядел как человек, дремлющий в ожидании приятеля; неподалеку сидело еще несколько таких же посетителей. Никто из них не обратил на Моури внимания.

Не прошло и минуты, как в противоположном конце вестибюля из двери, ведущей в подземный гараж, показался Свинорылый. Не удостоив никого взглядом, он втиснулся в один из лифтов. На световом табло над дверью замелькали огоньки. Наконец вспыхнула цифра семь, затем отсчет пошел в обратном порядке; загорелся ноль, дверь автоматически Открылась, лифт был пуст.

Еще через пять минут Моури зевнул, потянулся, взглянул на часы и покинул здание. В ближайшем телефоне-автомате он набрал номер коммутатора дома.

— Я должен был встретиться с одним человеком внизу, в вестибюле, почти час назад, — объяснил он. — К сожалению, я задерживаюсь. Если он все еще ждет, я хотел бы передать ему, что не смогу прийти.

— Этот человек — наш жилец? — осведомилась Телефонистка.

— Да, конечно, но я никак не могу вспомнить его имя, у меня, знаете ли, такая плохая память на имена… Он полный, тяжелые черты лица, живет на седьмом этаже. Майор… майор… ну и дырявая же у меня голова!

— Это, наверное, майор Саллана, — подсказала телефонистка.

— Верно! — радостно воскликнул Моури. — Все время в голове вертелось…

— Не вешайте трубку. Я посмотрю, ждет ли он еще.

Последовала минутная пауза, затем вновь послышался голос телефонистки:

— Нет, он уже ушел. Я набрала номер его квартиры, но никто не ответил. Ему что-нибудь передать?

— Нет, не нужно. Ему, наверное, надоело ждать. Да и дело не очень важное. Долгих лет.

— Долгих лет, — отозвалась женщина.

Значит, никто в квартире не снял трубку. Похоже, Свиное Рыло забежал домой и почти сразу же вышел — если только не залез в ванну. Что маловероятно — он бы не успел за это время наполнить ее, раздеться и плюхнуться в воду. Если же толстяк действительно отсутствует, то у Моури есть блестящая возможность, которую, несомненно, не стоит упускать.

Хотя интуиция подсказывала ему, что нужно поторопиться, Моури не сразу направился к дому. Он посмотрел на улицу сквозь стекло телефонной будки. Удостоверившись, что никто не наблюдает за ним, он налепил одну из своих листовок на дверцу и удовлетворенно усмехнулся: теперь ее заметит каждый, кто зайдет сюда позвонить. Листовка гласила. «Войну развязали властолюбцы. Дирак Ангестун Гесепт покончит с войной и с ее поджигателями!»

Снова войдя в подъезд, Моури с напускной уверенностью пересек вестибюль и шагнул в свободный лифт. Он повернулся, собираясь закрыть дверь, и краем глаза заметил, что кто-то спешит к лифтам. Свиное Рыло собственной персоной! Моури вздрогнул.

Майор пребывал в состоянии глубокой задумчивости и еще не увидел Моури, но неизбежно узнал бы его, стоило им столкнуться лицом к лицу. Моури понял, что должен торопиться. Он моментально захлопнул дверь и нажал кнопку третьего этажа. Лифт заскользил вверх, — потом остановился. Не открывая дверь, Моури услышал, как соседняя кабина прошла мимо, тогда Джеймс спустился вниз и вышел из здания. Расстроенный и злой, он тихо чертыхайся, проклиная свое невезение..

До самого вечера он как сумасшедший носился по городу и наконец успокоился, украсив стены и витрины Радина сотней листовок и дюжиной надписей. Ему удалось избежать свидетелей, хотя несколько раз он, как обычно, едва успел унести ноги.

Решив, что на сегодня достаточно, он выбросил в канализационный люк половинку исписанного мелка и почувствовал себя в большей безопасности. Теперь, если его остановят и обыщут, то не найдут никаких улик.

В десятом часу Моури наконец поел — первый раз после завтрака. Покончив с этим занятием, он нашел в телефонной книге номер Салланы и позвонил, но никто ему не ответил. Тогда он решился. Направившись к знакомому дому, он, как и в первый раз, вошел в вестибюль и без помех поднялся на седьмой этаж. Бесшумно ступая по ковру, устилавшему коридор, Моури читал таблички на дверях, пока не нашел нужную квартиру.

Он постучал.

Молчание.

Он постучал еще раз, погромче, но так, чтобы не привлечь внимание соседей.

Никто не отозвался.

Тут он применил полученные в разведшколе знания. Вытащив из кармана связку ключей, на первый взгляд ничем не примечательных, он занялся замком, и через тридцать пять секунд дверь открылась. Скорость была чрезвычайно важна: войди сейчас кто-нибудь в коридор, его поймали бы с поличным. Но, к счастью, никто не появился, и Моури без помех проскользнул внутрь, осторожно закрыв за собой дверь.

Он сразу же быстро осмотрел квартиру — в ней не оказалось ни спящих, ни пьяных; Все четыре комнаты были пусты; майор Саллана отсутствовал.

Вернувшись в первую комнату, Моури внимательно оглядел ее и заметил лежащий на шкафчике пистолет. Пистолет оказался заряженным, и Моури засунул его в карман.

Затем он вскрыл громоздкий секретер и начал рыться в ящиках, действуя со скоростью и сноровкой профессионального взломщика, — этому его научили в школе.

Когда Моури выдвинул четвертый по счету ящик и увидел его содержимое, волосы у него на голове зашевелились. В квартире майора он рассчитывал найти объяснение столь подобострастного поведения полицейского и агентов Кайтемпи. Несомненно, для этого была причина и теперь она находилась у него перед глазами.

Да, ради этого стоило пойти на риск! В ящике лежала толстая пачка официальных бланков с надписью вдоль верхнего края: ДИРАК КАЙМИНА ТЕМПИТИ ЛЕШАН РАДИН.

В переводе это означало: «Сирианская Секретная Полиция — Сектор Радин». Не удивительно, что эти головорезы готовы были лизать пятки толстому майору! Свинорылый оказался большой шишкой в Кайтемпи, выше по рангу, чем армейский бригадный генерал, а может быть, и командующий космическим флотом! Да, тут было чем поживиться!

Это открытие заставило Моури поторопиться. Из кучи вещей, сложенных в дальней комнате, он вытащил небольшой чемоданчик, Вскрыл его и вышвырнул на пол хранившуюся там одежду Затем запихнул в него все бланки из ящика. Чуть позже он обнаружил небольшую машинку, которая при нажатии на ручку оттискивала на бумаге буквы «ДКТ», увенчанные крылатым мечом. Машинка тоже отправилась в чемоданчик.

Покончив с секретером, Моури занялся шкафчиком для бумаг; ноздри у него раздувались, как у почуявшей след гончей. Он выдвинул верхний ящичек — и вдруг уши его уловили какой-то слабый звук. Он замер, внимательно прислушиваясь. Это был скрежет ключа в замочной скважине. Похоже, с первого оборота замок не сработал; скрежет раздался опять.

Моури прижался к стене рядом с дверью, так, чтобы, открывшись, она заслонила его. Ключ снова заскрежетал, замок щелкнул, и Свинорылый ввалился в квартиру.

Толстый майор сделал несколько шагов, прежде чем до него дошло, что случилось. Он остановился как вкопанный и недоуменно воззрился на взломанный секретер. В это время дверь за его спиной захлопнулась и, обернувшись, Свинорылый оказался лицом к лицу с грабителем.

— Добрый, вечер, — холодно приветствовал его Моури.

— Ты? — Свиное Рыло уставился на него с видом оскорбленного достоинства. — Что ты здесь делаешь? Что все это значит?

— Я — просто вор. И это значит, что вас ограбили.

— Да знаешь ли ты, мерзавец, что я…

— В таких случаях, — прервал его Моури, — обязательно кто-то становится жертвой. На этот раз ваша очередь. Не вижу причины, почему вам должно постоянно везти, — философски заметил он.

Свинорылый шагнул вперед.

— Сидеть! — резко приказал Моури, вскинув пистолет.

Но майор не сел, хотя и остановился. Он твердо стоял на ковре, его маленькие глазки злобно сверлили гостя; лицо потемнело. Наконец он сказал, сдерживая ярость:

— Брось пистолет!

— Это вы мне? — переспросил Моури.

— Ты сильно рискуешь, — заявил Свинорылый с непробиваемым апломбом человека, долгие годы внушавшего ужас окружающим. — Стоит тебе узнать кто я такой…

— Я это знаю, — не дал ему закончить Моури. — Ты — жирная крыса из Кайтемпи. Профессиональный мучитель, платный палач, бесстыжий соко, готовый пытать и убивать за деньги и из садистского удовольствия. В кресло — живо!

И все же Свинорылый не подчинился. Хотя принято считать, что все задиры — трусы, майор, видимо, был исключением. Как многие люди подобного сорта, он обладал своеобразной жестокой отвагой. Глаза его сверкнули ненавистью; он сделал неуклюжий, но быстрый шаг в сторону и сунул руку в карман.

И все же глаза, которые так часто и с таким спокойствием наблюдали за агонией жертвы, на этот раз выдали его. Пистолет Моури коротко рявкнул — тр-р-р-рат, негромко, но весьма эффективно. Несколько секунд Свинорылый, пошатываясь, оставался на ногах; на его лице застыло выражение крайнего изумления. Наконец колени толстяка подломились и он грохнулся на пол. Комната содрогнулась.

Осторожно приоткрыв входную дверь, Моури выглянул в коридор и прислушался. Все было тихо. Ни шагов, ни криков; никто не бежал за помощью, не спешил узнать, что случилось Если до соседних квартир и долетел приглушенный звук выстрела, там, видимо, приняли его за шум уличного транспорта.

Убедившись, что оснований для беспокойства нет, Моури закрыл дверь, склонился над трупом и внимательно осмотрел его. Свинорылый был мертвее мертвого — короткая очередь из автоматического пистолета оставила семь дырок в его тучном теле.

Моури разочарованно вздохнул. Не каждый день в его руки попадался крупный чин Кайтемпи! Он предпочел бы каким-нибудь способом вытрясти из этого типа ответы на некоторые важные вопросы. Правда, неизвестно, удалось бы это ему или нет, но стоило, по крайней мере, попытаться. Он многое хотел знать Например, имена несчастных, которых сейчас обрабатывала Кайтемпи, их физическое состояние и места заключения. Коренные жители планеты, спасенные из петли, были бы лучшими помощниками для «осы».

Но труп не может поделиться информацией, и Моури оставалось только сожалеть об упущенных возможностях.

В целом же он был вполне доволен. Во-первых, ему удалось убрать одного из палачей Кайтемпи — и, следовательно, оказать немалую услугу не только Земле, но и самим сирианам. Во-вторых, дерзкое убийство идеально вписывалось в его план действий; трудно придумать лучшее подтверждение содержавшихся в листовках угроз, чем окровавленный труп. Такое свидетельство существования оппозиции трудно оставить без внимания.

Он обыскал труп и нашел сокровище, о котором мечтал с той самой минуты, когда агенты в поезде подобострастно замерли перед Свинорылым. Яркая карточка, запрессованная в прозрачный пластик. На ней имелись знаки, печати и подписи, удостоверяющие, что предъявитель сего — майор Секретной полиции. Однако имя и приметы владельца не указывались; вместо них стоял длинный кодовый номер. По-видимому, в Кайтемпи не слишком доверяли даже друг другу, и Моури мог теперь воспользоваться этим.

Он снова занялся шкафчиком для бумаг. Большинство документов не представляло интереса — их содержание было известно земной разведке. Но зато Моури обнаружил три папки с делами осужденных, имена которых также были закодированы. Очевидно, Свинорылый взял их из местного управления, чтобы изучить на досуге.

Моури быстро просмотрел несколько страниц. Насколько он мог судить, эта безымянная троица оказалась в немилости из-за своих непомерных политических амбиций. Осужденные были потенциальными соперниками лиц, находившихся у власти. В документах ничего не говорилось об их казни, и Моури решил, что они еще живы — иначе Свинорылый не стал бы тратить время на изучение этих бумаг. Во всяком случае, их исчезновение может доставить неприятности властям.

Он сунул папки в чемоданчик. Затем быстро осмотрел квартиру еще раз, боясь пропустить что-нибудь важное, обыскал одежду, висевшую в спальне и прихожей, но не обнаружил ничего интересного. Наконец он занялся уничтожением улик, которые могли бы навести Кайтемпи на его след.

Он положил пистолет в карман, взял чемоданчик и остановился на пороге, бросив взгляд на мертвое тело.

— Долгих лет!

Свиное Рыло не удостоил его ответом.

Майор в полном молчании возлежал на полу. Его пухлая рука судорожно сжимала листок бумаги с надписью: «Казнен Партией Свободы Сириуса».

Глава 4

Удача не покидала Моури: он успел на вокзал как раз к отправлению поезда в Пертейн. Это было весьма кстати, так как вокзальная полиция от нечего делать могла прицепиться к засидевшемуся в зале ожидания пассажиру. Конечно, ничего не стоило предъявить документы или, в крайнем случае, воспользоваться похищенным удостоверением Салланы; но в его положении лучше было не привлекать к себе лишнего внимания.

Подошел поезд, и Моури проскользнул в вагон; ни один из полицейских, что шатались по перрону, не обратил на него внимания. Вскоре состав тронулся и с громыханием покатил в ночь. В такой поздний час большинство мест в вагоне пустовало. Моури на всякий случай устроился подальше от соседей. Среди них всегда найдется какой-нибудь тип с острым глазом и хорошей памятью. Джеймс поудобнее устроился в кресле, глаза его слипались. После трудного дня Моури был не прочь вздремнуть, надеясь, в случае проверки, на надежность своих документов, удостоверение Кайтемпи или пистолет.

Одно было ясно — если труп обнаружат в течение трех-четырех часов, в местном курятнике начнется изрядный переполох; тогда, скорее всего, поезд остановят и всех пассажиров тщательно обыщут. У Кайтемпи нет описания Моури, но стоит заглянуть в его чемоданчик — и все станет ясно даже самому тупоголовому агенту.

Моури беспокойно дремал под гипнотический перестук колес. Каждый раз, когда хлопала дверь или дребезжало окно, он просыпался, сжимаясь как пружина. В голове у него, вертелась мысль о том, что вот-вот срочная радиограмма догонит поезд:

«Остановить и обыскать всех пассажиров поезда 11.20 из Радина!»

Однако проверок не было. Состав замедлил ход и, лязгая колесами на стыках, подкатил к перрону столичного вокзала. Сонные пассажиры, в скудном голубоватом свете люминесцентных ламп похожие на трупы, столпились у выхода. Моури помедлил, чтобы оказаться в самом конце. Он неторопливо тащился по проходу среди нескольких кривоногий бездельников, пытаясь разглядеть, не поджидает ли его на вокзале батальон ухмыляющихся полицейских.

Если его действительно Ждет засада, остается только два варианта действия. Во-первых, можно бросить чемодан с драгоценной добычей, первым открыть стрельбу и попытаться исчезнуть в поднявшейся суматохе. В случае успеха он отделается легкими ранениями.

Второй вариант не многим лучше — подойти к самому свирепому верзиле-полицейскому и, сунув кейс ему в руки, сказать с видом простака: «Простите, офицер, но один из пассажиров бросил этот чемодан прямо мне под ноги. С чего это он вдруг?» Если сразу поднимется шум, есть шанс добраться до ближайшего угла, а там броситься бежать со всех ног.

Моури успел взмокнуть от напряжения, пока дошел до конца перрона и убедился, что страхи его были напрасны. Ему впервые пришлось убить человека, и за этот грех он расплачивался страхом, представляя полчища мчавшихся по его следам агентов Кайтемпи, — в то время как охота даже не началась. На перроне у барьера стояли двое полицейских, не проявляя ни малейшего интереса к потоку пассажиров; они зевали от скуки, лениво перебрасываясь фразами. Их взгляды равнодушно скользнули по лицу проходящего мимо Моури.

Но радоваться было рано. На вокзале его чемодан не привлекает внимания, но когда он появится с ним на улице ночного города, полиция вполне может заинтересоваться, куда и зачем направляется прохожий с чемоданом в столь поздний час.

Конечно, можно взять такси, но это тоже небезопасно. Водители имеют хорошую память и любят поговорить. А на допросе в Кайтемпи даже самый молчаливый из них станет весьма разговорчивым.

«— Это вы взяли пассажира с чемоданом, прибывшего поездом в 11.20 из Радина?

— Да. Молодой парень, в руках — небольшой чемоданчик.

— Заметили что-нибудь подозрительное? Может быть, он нервничал или выглядел усталым?

— Пожалуй, нет. Обычный пассажир. Он не местный. Говорил с настоящим машамским акцентом.

— Помните, куда отвезли его, а?

— Да, могу показать».

Немного подумав, он сунул кейс в автоматическую камеру хранения и решил дойти до дома налегке. Теоретически, чемодан мог спокойно оставаться там в течение суток. Но если его обнаружат, то используют как приманку.

В обществе, где для длинных рук компетентных органов нет ничего недоступного, у Кайтемпи имеются ключи от всех замков. Ее агенты могут вскрыть и обыскать каждый почтовый ящик, каждую камеру хранения в радиусе тысячи миль от места происшествия, если кому-то придет в голову, что это поможет найти убийцу. Когда он вернется за чемоданом, нужно будет держать ухо востро — не исключено, что около камер хранения случайно окажутся несколько мускулистых ребят.

Он быстрым шагом приближался к своему дому. До подъезда оставалось уже ярдов пятьсот, когда от темной стены на противоположной стороне улицы отделились два полицейских.

— Эй, ты!

Моури остановился. Они перешли дорогу и молча уставились на него. Затем один перевел взгляд на сверкающее звездами ночное небо, оглядел пустынную улицу и снова уставился на Моури.

— Поздненько гуляешь, а?

— А что здесь такого? — ответил тот извиняющимся тоном.

— Здесь мы задаем вопросы, — отрезал полицейский. — Где это ты был до сих пор?

— В поезде.

— Откуда?

— Из Камасты.

— Куда направляешься?

— Домой.

— На такси вышло бы быстрее, верно?

— Да, — согласился Моури. — Но я опоздал. Уже поздно, все машины разъехались. Так не повезло! — он сокрушенно вздохнул.

— Ну, целая история!

Тут вмешался второй полицейский. Он решил допросить подозреваемого по форме номер семь: угрожающе сузил глаза, выставил челюсть и заговорил хрипловатым голосом. Иногда ему удавалось таким образом добиться виноватого взгляда или, наоборот, выражения абсолютной — и потому крайне подозрительной — невинности. Он был большим специалистом по части тактики номер семь, постоянно тренировался на жене и репетировал в спальне перед зеркалом.

— А может, парень, и духу твоего не было в Камасте, а? Может, ты любишь гулять по ночам и что-нибудь клеить на витрины и стены?

— Нет, что вы, офицер, — сказал Моури, внутренне содрогнувшись. — Что мне, делать нечего? Разве я похож на психа?

— Пожалуй, это не слишком бросается в глаза, — признал полицейский. — Но какой-то тип, ненормальный или совсем наоборот, начал развлекаться такими дедами.

— Ну, конечно, я понимаю, вы хотите его поймать. Я и сам психов не люблю. Меня от них прямо трясти начинает. — Он сделал нетерпеливый жест. — Если собираетесь делать обыск, то, может, приступим? У меня был тяжелый день; устал, знаете ли, как собака и хочу поскорее домой.

— Нет, думаю, это лишнее. Покажи документы.

Моури достал карточку. Первый полицейский только взглянул на нее, а второй даже не стал себя утруждать.

— Ладно, иди. Но учти, если будешь разгуливать по ночам — нарвешься на неприятности. Идет война, понятно?

— Да, офицер, — ответил Моури робко.

Он спешил убраться от них подальше, возблагодарив Бога и судьбу за то, что предусмотрительно избавился от багажа. Если бы чемодан был при нем, вряд ли бы удалось отделаться так легко. Если бы полицейские попытались обыскать чемодан, ему пришлось бы предъявить реквизированной у Салланы удостоверение. Но Моури не хотел с этим торопиться — пока убийство Свинорылого не обнаружат и скандал не поутихнет.

Добравшись до своего жилища, он разделся, но уснул не сразу. Лежа в постели, он еще раз внимательно рассмотрел удостоверение Кайтемпи. Это был документ исключительной важности, и теперь Моури разрывался между двумя противоречивыми желаниями: избавиться от него или поскорее использовать.

Если учесть особенности социально-политической системы Сирианской Империй, то удостоверение Кайтемпи, несомненно, может наводить ужас на любой принадлежащей сири планете. Один вид крылатого меча заставит девяносто девять процентов гражданского населения бухнуться на колени и прославлять тайную полицию, зарывшись носом в грязь. В этом для «осы» и заключалась ценность подобного документа. Однако Земля не снабдила Моури подобным оружием — он сам добыл его. Очевидно, земная разведка не располагала оригиналом такого удостоверения.

Там, среди звезд, на зелено-голубоватой планете под названием Земля, способны сделать дубликат чего угодно, кроме человеческой жизни; да, пожалуй, и с нее могут снять копию. Возможно, там нуждаются в этом удостоверении. Ведь таким документом можно снабдить каждую «осу» и спасти многих разведчиков, обреченных в иных обстоятельствах на мучительную смерть.

Но для него пожертвовать удостоверением в пользу своего земного начальства равнозначно потере ферзя в шахматной партии. Он долго колебался, но перед тем, как заснуть, все же решил в первое же посещение пещеры отправить подробный отчет о своих успехах и уникальном документе, который ему удалось добыть. Пусть Земля решает, что с ним делать.

В полдень Моури вернулся на вокзал, послонялся там минут десять, делая вид, что встречает кого-то. Придав лицу слегка утомленное, скучающее выражение, он внимательно изучал обстановку. Пятьдесят или шестьдесят пассажиров, с таким же безразличным и утомленным видом, находились неподалеку от камер хранения. Казалось, за камерами никто из них не наблюдал. По вокзалу болталась дюжина типов весьма мускулистого сложения, в манерах которых проглядывало нечто официальное; однако они, в основном, следили за пассажирами на перроне.

Наконец он решил рискнуть; неторопливо подошел к своей ячейке и вставил ключ в скважину, жалея, что не имеет третьего глаза на затылке. Открыв дверцу, Моури вытащил чемоданчик и оглянулся. В этот момент, держа в руках улики своего преступления, он чувствовал себя крайне неуютно. Если что-то должно произойти, то именно сейчас. Тяжелая лапа опустится на его плечо, раздастся торжествующий рев, и люди с хищным оскалом и безжалостными глазами сомкнутся вокруг него..

Но этого не случилось. Он медленно двинулся к выходу, настороженный, как лисица, заслышавшая вдали лай гончих. За вокзальными воротами он вскочил в рейсовый автобус и забился в угол, бросая по сторонам осторожные, внимательные взгляды.

Возможно, никто не заметил его, никто им не интересовался, никто не шел по его следам, и люди Кайтемпи все еще безуспешно обшаривают Радин, не имея ни малейшего представления, где продолжать поиски. Но Моури не мог успокоиться, опасаясь недооценить их профессионализм. Оставался один шанс из тысячи, что он ничего не заметил и привел их прямиком к камере, что его решили оставить на свободе, надеясь выйти на остальных членов мифической Партии Свободы Сириуса.

Он наблюдал за пассажирами, входившими и выходившими на остановках, за пролетавшими мимо динокарами и даже за небом, словно ожидал, что над автобусом с минуты на минуту зависнет полицейский вертолет. Он пересаживался раз пять, протащил чемодан по темным закоулкам, по проходным дворам и галереям трех универмагов, которые покидал через незаметные боковые выходы.

В результате всех этих маневров Моури убедился в отсутствии слежки; тогда он отправился домой, засунул кейс под кровать и глубоко, облегченно вздохнул. Его предупреждали, что деятельность разведчика способна доставить массу сильных впечатлений. Похоже, так оно и есть.

Вновь покинув квартиру, он купил стопку конвертов и дешевую пишущую машинку. Остаток этого дня и весь следующий он прилежно трудился, печатая краткие послания на фирменных бланках Кайтемпи. Моури не боялся оставить на письмах отпечатки пальцев; их подушечки были обработаны особым способом, так что на бумаге не обнаружат ничего, кроме расплывчатых неясных пятен.

Закончив эту работу, он целый день провел в библиотеке, кропотливо выискивая нужную ему информацию, делая подробные выписки, а вернувшись домой, надписал конверты и наклеил марки.

К вечеру Моури успел отправить более двухсот писем редакторам газет, дикторам радио, высшим офицерам и важным правительственным чиновникам, шефам полиции крупнейших городов, известным политикам и членам кабинета министров.

Послание, вызывающе напечатанное под грифом Кайтемпи, снабженное печатью с крылатым мечом, было кратким, но содержательным:

«Саллана первый.

За ним последуют другие.

Список у нас длинный.

Дирак Ангестун Гесепт».

Итак, первая фаза операции была завершена. Моури сжег коробку из-под конвертов и выбросил пишущую машинку в речку, выбрав место поглубже. Если ему придется еще раз заняться письмами, он купит другую и избавится от нее таким же образом. Если потребуется, он сможет купить и выбросить сотню пишущих машинок. Чем больше их будет, тем забавнее. Пусть в Кайтемпи занимаются анализом его посланий; они обнаружат различные шрифты, принадлежащие неизвестным пишущим машинкам, и решат, что имеют дело с гигантской организацией. К тому же каждая сделанная им покупка ведет к дестабилизации экономики Джеймека, наводняя планету фальшивыми деньгами.

Следующим шагом стал визит в контору по прокату динокаров. Он нанял машину на неделю под именем Шира Агавана и дал адрес отеля, в котором остановился в первый день. С помощью динокара Моури избавился от пятисот листовок, расклеив их в шести городках и тридцати деревнях вокруг столицы Работа здесь была связана с большим риском, чем в Пертейне или Радине. В деревнях приходилось труднее всего, и чем меньше было селение, тем больше опасностей его подстерегало. В городе, где обитают сотни тысяч или миллионы людей, никто не обращает вникания друг на друга; но в местечке с населением в несколько сотен человек незнакомца заметят, запомнят, проследят за каждым его шагом.

Во многих случаях деревенские зеваки облегчали Моури задачу, давая возможность налепить листовку, пока все их внимание было приковано к машине. Дважды кто-то записывал номер его динокара — очевидно, Просто ради интереса. Он поступил весьма предусмотрительно, использовав псевдоним, к которому не собирался возвращаться впредь. Очень скоро полиция свяжет появление листовок с немногословным и таинственным незнакомцем, исколесившим округу на динокаре ХС-І7978.

В конце четвертой недели Моури заложил последнюю листовку в фундамент мифического джеймекского подполья. И тут он упал духом.

Газеты и правительственные радиостанции хранили гробовое, молчание о подрывной деятельности на Джеймеке. Ни словом они не обмолвились об убийстве Салланы — Свинорылого. Казалось, правительство нисколько не беспокоило ни жужжание «осы», ни таинственная и грозная, но — увы — воображаемая Партия Свободы Сириуса.

Моури не видел никаких результатов своей деятельности и не знал, есть ли они вообще. Иногда вся эта бумажная война казалась ему чепухой — несмотря на утверждение Вулфа, что целую армию можно поставить на колени с помощью двух-трех пропагандистских заклинаний. Получалось, что он, Моури, размахивает кулаками в темноте — возможно, ему и удалось зацепить кого-то по носу, но противник даже не удосужился нанести ответный удар.

В результате первоначальный энтузиазм Моури несколько поостыл. Чтобы подогреть его снова, требовалось какое-то проявление эмоций противоборствующей стороны — крик боли, проклятье или угроза: тогда он поймет, что удар попал в цель. Хотя бы тяжелое дыхание врага!.. Но Джеймс не слышал и этого.

Он больше не в силах был переносить одиночество. Не было товарищей, с которыми он мог бы разделить тяжкий груз неясных предположений и тревожных предчувствий; товарищей, которые нуждались бы в его поддержке и одобрении, а в нужный момент были бы готовы прийти на помощь. Никого, никого рядом… ни одной живой души, разделяющей с ним опасности нелегального существования в чужом мире, ни единого человека, с кем можно переброситься словом… или хотя бы посмеяться… В роли осы он мог рассчитывать только на собственные душевные силы, а их требовалось поддерживать зримыми свидетельствами успеха его операций — но этого как раз и не было.

Вскоре его хандра превратилась в депрессию такой силы, что Моури целых два дня не выходил из дома, — мрачно слоняясь по квартире из угла в угол. На третий день им внезапно овладело растущее чувство тревоги. Моури не стал с ним бороться; в разведшколе ему сотню раз твердили о необходимости прислушиваться к интуиции.

«Осознание того, что на вас ведется серьезная охота, может вызвать аномальное обострение психического восприятия — вплоть до проявления шестого чувства. Именно поэтому матерых преступников так трудно поймать. Многие рецидивисты, которых разыскивала полиция, умудрялись неожиданно улизнуть в самый последний момент, проявляя чудеса изобретательности. На самом деле такой тип вдруг чуял, что пахнет жареным и пора уносить ноги. Для спасения собственной шкуры делайте то же самое. Если вы почувствуете, что кто-то сел вам на хвост, не ждите, не проверяйте, не тяните время — сматывайтесь!»

Да, именно так его учили. Он вспомнил, как в свое время размышлял о природе этого странного чувства — предвидения опасности. Может быть, в его основе лежала телепатия?

Полиция не устраивает облаву без предварительного наблюдения за преступником. Агенты, которым поручена слежка, сосредотачивают внимание на предмете своих забот, и жертва иногда ощущает некие исходящие извне импульсы, которые воспринимаются на уровне подсознания и создают ощущение опасности.

Нечто подобное Моури чувствовал сейчас. Поэтому, взяв свои вещи, он покинул квартиру с черного хода. Никто не слонялся поблизости, никто не видел, как он выходил, никто не заметил, куда он направился.

Незадолго до полуночи во дворе его бывшего дома появилось четверо крепких парней; они расположились так, чтобы блокировать черный ход. У парадного подъезда со стороны улицы остановились две машины с такими же типами; дверь распахнулась под сильным ударом, и агенты устремились наверх. Они пробыли там часа три и чуть не прикончили хозяина — прежде чем убедились в его полной невиновности.

Моури об этом ничего не знал. Его деятельность вызвала наконец ответную реакцию, но, к счастью, он сумел проворонить столь явное доказательство успеха своих операций.

Он выбрал новое убежище в полутора милях от старого — длинную узкую комнату на верхнем этаже полуразвалившегося здания в самом опасном квартале Пертейна, в районе, где тротуары очищали единственным способом — спихивая мусор на мостовую. Документы здесь никого не интересовали; одна из самых похвальных привычек обитателей этого квартала заключалась в том, что они не лезли в чужие дела. Чтобы снять комнату, оказалось достаточным предъявить купюру в пятьдесят гильдеров. Взамен он получил старый ключ.

Моури пользовался им недолго — он сразу же приобрел надежный замок и врезал его в дверь. А также поставил новые шпингалеты на окно, хотя оно находилось в сорока футах над землей и к нему было трудно пробраться. И наконец, он сделал небольшой люк на крышу, которым предполагал воспользоваться, если лестница будет заблокирована агентами Кайтемпи.

В таком районе стоило опасаться только мелких воришек — крупные не станут размениваться на комнаты в трущобах. Моури решил, что новый замок и шпингалеты на окне окажутся для них серьезным препятствием. Он доверял своим беспокойным соседям не больше, чем сами соседи доверяли друг другу.

Пришлось затратить немало времени на уборку, чтобы привести комнату в жилой вид. Если он когда-нибудь попадет в застенки Кайтемпи, то там будет не до соблюдения правил гигиены; но на свободе ему хотелось жить в чистоте. Когда он закончил свой труд, комната стала такой опрятной, какой, видимо, не была с тех пор, как из нее ушли строители.

Депрессия и чувство нависшей опасности наконец покинули Моури. В хорошем настроении он вышел из дома и бодро зашагал по улице, которая упиралась в заваленный мусором пустырь. Поблизости никого не было; оглянувшись, он положил конфискованный у Свиного Рыла пистолет на краю тротуара — так, что его не заметил бы только слепой. Затем, сунув руки в карманы, чуть искривив ноги, он двинулся обратно. Ярдах в семидесяти ему попался подходящий подъезд; Моури встал там в небрежной позе, с видом человека, не столь глупого, чтобы утруждать себя честным трудом. Такая манера считалась весьма модной в квартале, избранном им для проживания.

Джеймс бездумно созерцал противоположную сторону улицы, но время от времени бросал цепкий взгляд на пистолет, валявшийся на тротуаре.

Дальнейший ход событий еще раз подтвердил, что люди редко смотрят себе под нога. За четверть часа тридцать человек прошли мимо пистолета, ничего не заметив; один даже наступил на него. Наконец оружие увидел парень со впалой грудью, ногами, кривыми, как колесо, и темно-сизыми пятнами на лице. Он застыл на месте, глядя на пистолет; потом наклонился, чтобы разглядеть его получше, и уже протянул было руку к оружию, но в последний момент передумал и поспешил убраться. Кривоногий парень перешел улицу перед носом Моури; на лице его застыло выражение неудовлетворенного желания и страха.

«Не прочь стащить, но боится», — решил Моури.

Прошли еще двадцать прохожих. Из них двое заметили пистолет, но притворились, что ничего не видят. Не решились они и вернуться, чтобы завладеть оружием, когда поблизости никого не будет. Вероятно, они догадались, что пистолет был опасной уликой, от которой кто-то счел нужным избавиться, и не горели желанием таскать такую штуку в своем кармане.

Человек, в конце концов поднявший пистолет, похоже, не боялся ничего. Крепко сбитый, с квадратной челюстью и раскачивающейся походкой, он даже не замедлил шагов, хотя сразу же заметил оружие. Остановившись на углу ярдах в пятидесяти, он оглянулся с видом человека, заблудившегося в незнакомом районе, затем вытащил из кармана записную книжку и притворился, что ищет в ней адрес. Тем временем его острые маленькие глазки обшаривали улицу; однако Моури, укрывшегося в тени подъезда, он не заметил.

Через несколько минут он пошел обратно, ловко уронил записную книжку на пистолет, сгреб и то и другое одним движением и спокойно двинулся дальше. В руке его осталась только записная книжка; пистолет исчез куда-то с непостижимой скоростью, свидетельствовавшей о долгой практике в такого рода делах.

Позволив незнакомцу удалиться на достаточное расстояние, Моури выскользнул из подъезда и последовал за ним. Он надеялся, что идти недалеко. Этот тип с квадратной челюстью был серьезным клиентом; в случае длительной слежки он обнаружит преследователя и попытается отделаться от него любым способом. Моури очень не хотелось упускать свою с таким трудом выслеженную добычу.

Квадратная Челюсть бодро ковылял по тротуару, потом юркнул направо в узкий грязный переулок, а на следующем перекрестке повернул налево. Он шел уверенно и спокойно и, казалось, не подозревал, что за ним следят. В конце улицы Квадратная Челюсть вошел в дешевый ресторан с пыльными окнами и вывеской, настолько облупившейся, что ее невозможно было прочесть. Чуть позже Моури решительно распахнул дверь и вошел.

Воняло потом, прогорклой пищей и зисом. Бармен с жёлтовато-сизой физиономией встретил Моури неприветливым взглядом, видимо, специально приготовленным для незнакомцев. Дюжина посетителей, сидевших в полумраке у заляпанной некрашеной стены, смотрела не ласковей. Вид у них, был довольно-таки кровожадный.

Моури небрежно оперся о стойку и обратился к Железной Роже, стараясь говорить внушительно:

— Неплохо бы выпить чашечку кофе, а, приятель?

— Кофе? — Бармен дернулся, словно его кольнуло шилом. — Клянусь кровью Джеймы, это же спакумское пойло!

— Ага, — согласился Моури. — И я собираюсь облевать им весь пол. — Он хрипло рассмеялся. — Проснись, парень, и налей мне зиса!

Бармен оскалился, оценив шутку, достал с полки стеклянную кружку, которую, несомненно, мыли не чаще раза в неделю, налил до краев низкосортным зисом и протянул Моури:

— С тебя шесть десятых.

Расплатившись, Моури понес кружку к маленькому столику в самом темном углу; двенадцать пар глаз внимательно следили за ним. Усевшись, он внимательно осмотрел зал, не обращая внимания на повисшую мрачную тишину. Он вел себя так, словно был завсегдатаем в подобных трущобах. Взгляд его уткнулся в Квадратную Челюсть — как раз в тот момент, когда сия достойная личность, встав с кружкой, в руке, прошествовала через зал и уселась за его столик.

Этот акт признания сразу же разрядил обстановку. Напряжение спало, головорезы у стены потеряли всякий интерес к Моури, бармен облегченно переступил с ноги на ногу, снова раздался тихий шелест голосов. Очевидно, Квадратная Челюсть был одним из почетных клиентов этого заведения и его знакомые пользовались неограниченным доверием.

Сидевший напротив Моури головорез представился.

— Меня зовут Архава, Бутин Архава. — Он подождал ответа, которого так и не последовало, затем продолжал: — Ты не отсюда. С Диракты. И конечно, из Машамы, судя по акценту.

— Ловко подмечено, — отозвался Моури.

— Приходится ловчить, дураки обычно кончают в петле. — Он хлебнул из кружки. — Будь ты местным, ты не зашел бы сюда. А может, ты — из Кайтемпи?

— Да ну?

— Нет, не похоже… Они не рискнули бы послать сюда тебя одного. Они бы отправили шестерых, а может, и больше. Им известно, что в баре «Сузун» всякое случается.

— Меня, — сказал Моури, — это вполне устраивает.

— А меня — еще больше.

Бутин Архава шевельнулся, и над краем стола показалось дуло пистолета Свинорылого; оно было направлено прямо на собеседника:

— Я не люблю, парень, когда за мной следят. Учти, если эта пушка случайно бабахнет, никто здесь даже не пошевельнется… ну, а ты надолго избавишься от волнений. Так что лучше рассказывай. Зачем ты за мной шел, а?

— Выходит, ты все время знал, что я за тобой иду?

— Конечно! И что с того? — Квадратная Челюсть поиграл пистолетом. — Ну, говори!

— Ты вряд ли поверишь, когда я скажу, — склонившись над столом, Моури усмехнулся прямо в оскалившуюся рожу: — Я хочу дать тебе тысячу гильдеров.

— Очень хорошо, — сказал Архава с полным равнодушием, — просто прекрасно. — Его глаза сузились — И ты готов прямо сейчас полезть в карман и вытащить денежки, не так ли?

Моури кивнул, все еще улыбаясь.

— Несомненно — если ты достаточно храбр, чтобы позволить мне это.

— Не купишь, не на такого напал, — огрызнулся Архава. — Хозяин положения — я и им останусь, ясно? Давай лезь в карман, но если ты вытащишь пушку, тебе же будет хуже. Ну, давай! А я послежу.

Под дулом нацеленного ему в лоб пистолета Моури сунул руку в правый карман, вытащил пачку новеньких двадцаток и протянул через стол:

— Вот, все твои.

Секунду Квадратная Челюсть смотрел на деньги, выкатив глаза; затем сделал неуловимое движение, и пачка исчезла. Пистолет тоже был убран. Архава откинулся на спинку стула и изучающе уставился на Моури; он казался озадаченным и был полон самых черных подозрений.

— А теперь скажи, парень, чего ты хочешь от меня?

— Ровным счетом ничего, — заверил Моури. — Считай, что это — от твоего поклонника.

— И где же он?

— Перед тобой.

— Но ты ведь меня видишь в первый раз, клянусь пятками Джеймы!

— Я надеюсь узнать тебя получше, — сказал Моури. — Я надеюсь познакомиться с тобой настолько близко, чтобы решить для себя один очень важный вопрос.

— А именно?

— Достоин ли ты получить, — Моури хлопнул себя по карману, — значительно большую сумму.

— Не пудри мне мозги, парень!

— Что ж, прекрасно. Разговор окончен. Приятно было познакомиться. А теперь — двигай на свое место.

— Не бухти! — Облизнув пересохшие губы, Архава осторожно оглядел зал и перешел на шепот: — Сколько?

— Двадцать тысяч, — произнес Моури.

Его собеседник всплеснул руками, будто отбивался от назойливой мухи.

— Ш-ш, не так громко. — Квадратная Челюсть опять настороженно покосился в сторону других посетителей бара. — Ты действительно сказал двадцать тысяч?

— Ага.

Архава глубоко вздохнул:

— Кого надо пришить?

— За эту цену — только одного.

— Ты серьезно?

— Я только что дал тебе тысячу гильдеров — куда уж серьезнее. Можешь проверить; перережь горло кому надо и получи гонорар — только и всего.

— И ты говоришь, это только начало?

— Да. Если твои услуги меня устроят, то у тебя и дальше будет работенка. Тут целый список, — Моури снова коснулся кармана, — и за каждого я плачу двадцать тысяч наличными.

Он внимательно поглядел на собеседника, сделал паузу и произнес предостерегающим тоном:

— Если продашь меня Кайтемпи, получишь тысяч десять без всякого риска, но потеряешь выгодную работу и огромные деньги — миллион или даже больше. — Моури снова помолчал и добавил с явным сарказмом: — Не стоит закапывать золотоносную жилу, верно?

— Конечно, нет — если ты не псих и все это правда. — Архава был явно возбужден; Моури почти физически ощущал, как мысли в голове бандита скакали словно блохи на раскаленной сковородке. — А с чего ты взял, что я — профессиональный убийца?

— Это мне неизвестно. Но я догадываюсь, что ты. — тертый парень и не раз имел дело с полицией… Иначе ты не сидел бы здесь и вряд ли поднял бы мой пистолет. — Квадратная Челюсть вздрогнул, и Моури засчитал себе очко. — Мне нужен именно такой человек, способный сделать для меня грязную работенку, или, в крайнем случае, познакомить меня с кем-нибудь подходящим… Лично мне все равно, кто займется делом, ты или твой дядюшка Сматси. Отсюда попахивает деньжатами, — Моури в третий раз хлопнул по карману, — и тебе нравится их запах. Но чтобы нюхать их в свое удовольствие, придется пошевелиться.

Архава медленно кивнул, сунул руку в карман и пощупал пухлую пачку двадцаток. В его глазах зажегся странный огонек.

— Я не занимаюсь такими делами, они не совсем по моей части, знаешь ли… К тому же их не провернешь в одиночку. Но…

— Но что?

— Пока ничего. Мне нужно подумать. И обсудить все это с парой друзей.

Моури поднялся.

— Я даю тебе четыре дня, чтобы подобрать команду и обмозговать мое предложение. Но через четыре дня ты должен решить — да или нет. Я буду здесь в такое же время. — Он легко, но властно дотронулся до плеча собеседника. — И учти, я тоже не люблю, когда меня выслеживают. Лучше не ходи за мной, если хочешь стать богатым и дожить до старости.

С этими словами Моури вышел. Архава послушно остался сидеть, в задумчивости глядя на дверь. Через некоторое время он заказал еще один зис. Голос его звучал необычно хрипло.

Бармен, подвинув кружку к локтю Архавы, спросил без особого интереса:

— Твой приятель, Бутин?

— Ага… Некто Дасам Хайн.

Так сириане называли коллегу земного Санта Клауса.

Глава 5

Ранним утром Моури зашел в контору по прокату динокаров и взял машину на имя Морфида Пайса, проживающего в Радине. Это было другое заведение. Он не мог рисковать и пользоваться два раза подряд услугами одного и того же агентства; скорее всего, полиция уже побывала в первом и задала немало вопросов хозяину. Если он снова сунет туда нос, его обязательно, опознают и постараются задержать под любым предлогом, а сами бросятся звонить в полицию.

Моури неторопливо выехал из города, внимательно управляя машиной, чтобы случайно не привлечь внимание одного из патрульных динокаров, снующих по трассе. Вскоре он остановился у дерева с причудливой кроной и увидел под ним большой валун, похожий на могильную плиту. Сделав вид, что возится с машиной, он подождал несколько минут, пока дорога не опустела. Затем быстро съехал с обочины на траву и углубился в лес ярдов на пятьдесят.

Потом он вернулся пешком к шоссе и убедился, что машину не видно в зарослях густого кустарника. Ногами и длинной веткой расправил примятую траву, чтобы скрыть следы колес на въезде в лес. Проделав все это, Моури быстро двинулся к пещере.

Он добрался туда во второй половине дня. Еще в лесу за полмили др места он почувствовал, как начало пульсировать кольцо на; среднем пальце его левой руки. Пульсация усиливалась по мере приближения к тайнику. Теперь он мог не блуждать в чаще, а выйти прямо к цели. Кольцо реагировало на сигнал, излучаемый из контейнера под номером двадцать два. В случае, если бы некий посторонний объект размером с человека оказался в пещере, излучение бы прекратилось.

В пещере было еще кое-что, кроме невидимой системы предупреждения. Возможно, любознательных парней, обнаруживших тайник, заинтересует содержимое хранящихся в нем дюралевых цилиндров, включая тридцатый контейнер. Шутки с ним, несомненно, кончатся таким взрывом, что он будет слышен даже в далеком Пертейнё.

Добравшись до тайника, Моури вскрыл контейнер номер два и, пока не зашло солнце, поспешил насладиться настоящим земным обедом. Он не был особенным чревоугодником, но успел проголодаться и, подобно изгнаннику, тосковал по домашней пище. Вкус консервированного ананасового сока показался ему божественным — он растянул маленькую баночку на двадцать минут, смакуя каждую каплю.

Поев, он приободрился; затерянные в космической бездне силы, что стояли за его спиной, теперь казались уже не столь призрачными и далекими.

С наступлением темноты Моури выкатил из пещеры контейнер номер пять и установил его на крошечном пляже у ручья. Высокий серебристо-серый цилиндр был направлен к звездам. Сдвинув сегмент обшивки на его боковой поверхности, Моури извлек маленькую рукоятку, вставил ее в паз около основания цилиндра и с силой надавил. Из контейнера послышалось равномерное успокаивающее гудение.

Он снял с цилиндра верхнюю крышку, для чего ему пришлось приподняться на цыпочки, потом уселся на ближайший камень и застыл в ожидании. Наконец в аппарате что-то щелкнуло и звук стал громче. Моури знал, что теперь цилиндр излучает беззвучные сигналы, которые мчатся все дальше и дальше, преодолевая безбрежные просторы космоса:

«Вирруи-дзт-пам! Вирруи-дзт-пам! — Вызывает Джеймек! Вызывает Джеймек!»

Ему оставалось только терпеливо ждать. Передача шла не на Землю, родная планета была слишком далеко для прямой связи. Она предназначалась для космической станции связи и оперативного штаба, которые находились гораздо ближе — возможно, в пределах Сирианской Империи. Он не знал их точного местонахождения и, следовательно, как любил повторять Вулф, не мог выдать эти сведения врагу.

Моури не надеялся на быстрый ответ. Там, на станции, затаившейся в космической тьме, одновременно принимали сотни сигналов на сотнях частот, и линии связи были заняты, пока не закончится обмен информацией с очередными абонентами. Приходилось ждать своей очереди.

Прошло три часа; цилиндр, стоявший на галечном пляже, продолжал издавать еле различимое гуденье. Вдруг наверху, рядом с крышкой, замигал маленький красный огонек.

Проклиная свой маленький рост, Моури на цыпочках потянулся к откинутой верхней крышке и вытащил что-то вроде обычной телефонной трубки. Прижав ее к уху, он произнес:

— Джи Эм на Джеймеке.

Прошло несколько минут, прежде чем ему ответили. Голос в трубке дрожал и прерывался, но это был голос землянина, и слова звучали на родном языке. Моури услышал:

— Готовы записать ваше сообщение. Валяйте.

Моури предпочел бы говорить сидя, но соединительный шнур оказался слишком коротким, и ему пришлось стоять. Не слишком удобно для длительной беседы, поэтому он старался говорить побыстрее. «Осиные истории простака Моури», — подумал он невесело и начал подробно излагать состояние дел. Ответа снова пришлось ждать долго. Наконец голос в трубке прожужжал:

— Прекрасно, вы отлично поработали!

— Да? Что-то мне так не кажется. Я всю планету обклеил бумагой, и никакой реакции!

— Реакция есть, и какая! — возразил далекий голос. Его тембр ритмически менялся пять раз в минуту — в такт со сменой частоты передачи. Эта предосторожность затрудняла перехват сигналов противником. — Нам со стороны виднее.

— И что же вам видно?

— Котел закипает медленно, но верно. Их войска уже очень разбросаны; тем не менее, идет крупное перемещение частей из центра Империи на периферию. Они постепенно выдыхаются и все больше распыляют свои силы, боясь потерять внешние планеты. Чем шире они рассредотачиваются, тем слабее их оборона. Чем слабее оборона, тем легче захватывать их планеты. Подождите, я проверю, какова ситуация у вас — Голос замолк и через несколько минут раздался снова: — Да, как я и предполагал, они не осмеливаются выводить войска с Джеймека, хотя солдаты очень нужны в некоторых других местах. Возможно, сюда даже будут переброшены дополнительные силы с Диракты. И все из-за вас!

— Что ж, приятно слышать. — Неожиданная мысль пришла к нему в голову, и он с надеждой спросил: — Послушайте, кто вам это сообщил?

— Служба наблюдения и расшифровки. Они прослушивают вражеские каналы связи.

— А-а-а… — разочарованно протянул Моури. — Он надеялся услышать еще об одном агенте земной разведки на Джеймеке. Впрочем, если бы даже такой агент и существовал, ему бы об этом не сказали. Они не рискнут давать информацию, которую из него могли бы выжать в Кайтемпи.

— А как быть с удостоверением и штампом Кайтемпи? Вы заберете или оставить их у себя мне?

— Подождите, я выясню.

Передача прервалась больше, чем на час, затем Моури услышал:

— Простите за задержку. Огромные расстояния требуют времени для связи. Вы можете оставить эти вещи у себя. Мы недавно получили такие же — их приобрел один из наших агентов.

— Приобрел? Как?

— Ценой собственной жизни. А что стоило ваше удостоверение?

— Жизни майора Салланы, как я докладывал.

— Да, такие документы обходятся недешево. — Последовала пауза. Затем: — Заканчиваю связь. Удачи!

— Спасибо.

Моури неохотно повесил трубку, выключил передатчик, поставил крышку на место и закатил цилиндр обратно в пещеру. Он был готов до утра слушать все что угодно, лишь бы ощущать невидимую связь с далекой родиной.

— Удачи, — сказал голос в трубке, не подозревая, насколько это слово было привычней и ближе, чем чуждое «долгих лет».

Вскрыв один из контейнеров, Моури вытащил несколько пакетов и небольших свертков; часть он распихал по карманам, другие засунул в холщовую сумку, какие носили сирианские фермеры. Он решил не дожидаться рассвета. Теперь он лучше знал лес и был уверен, что найдет дорогу даже в темноте. Идти будет труднее и дольше, но Моури не терпелось поскорее добраться до машины.

Перед тем, как покинуть пещеру, он нажал потайную кнопку на контейнере номер двадцать два, прекратившем излучение, как только Моури очутился в своем тайнике. Через минуту невидимый барьер, который никто не мог преодолеть незаметно, будет восстановлен.

Он быстро вышел из пещеры, нагруженный тяжелыми свертками, и к тому времени, когда кольцо на среднем пальце снова начало пульсировать, успел пройти ярдов тридцать. Моури медленно пробирался вперед, осторожно нащупывая путь. По мере удаления от пещеры пульсация ослабевала; наконец, когда он отошел на восемьсот ярдов, она прекратилась совсем.

После этого ему пришлось, по крайней мере, сотню раз сверяться с компасом, вглядываясь в слабо люминесцирующий циферблат. К шоссе Моури вышел в полумиле от машины — вполне приемлемое отклонение для двадцатипятимильного перехода, две трети которого проделаны в темноте. Через два часа после рассвета он добрался до места; глаза у него слезились от напряжения, ноги болели. Он с облегчением влез в машину, незаметно вывел ее из леса и покатил по шоссе к ненадежному убежищу, которое считал своим домом.

День, на который он назначив рандеву Архаве, начался довольно примечательно. По радио и телевидению, через газеты и систему оповещения населения правительство выступило с одним и тем же объявлением. Моури услышал, как загрохотал громкоговоритель за два квартала от его дома; пронзительные крики разносчиков газет раздавались на улице. Спустившись вниз, он купил газету и прочитал ее за завтраком.

«В соответствии с Актом о военном положении приказом Министерства обороны Джеймека устанавливается: все организации, общества, партии и прочие корпоративные союзы должны пройти регистрацию в Центральном регистрационном бюро Пертейна не позднее двадцатого числа сего месяца. Их руководителям необходимо в деталях указать цели и задачи соответствующих организаций, обществ, партий и других корпоративных союзов, сообщить адреса, по которым проводятся собрания, и полный список членов.

В соответствии с Актом о чрезвычайных полномочиях правительства в военное время и настоящим приказом Министерства обороны Джеймека устанавливается: после двадцатого числа сего месяца любая организация, общество, партия, союз, не прошедшие регистрацию по каким-либо причинам, в соответствии с вышеизложенным приказом будут считаться нелегальными. Членство в нелегальной организации, оказание помощи и сочувствие любому из ее членов будет считаться преступлением против государства и караться смертной казнью».

Итак, они наконец-то сделали ответный ход. Дирак Ангестун Гесепт должна либо официально заявить о своем существовании, либо подвергнуться уничтожению. С помощью простой законодательной уловки они расставили хитроумную ловушку, оставив только две возможности: смерть или моральное уничтожение. Этот психологический трюк выбьет всех слабых и колеблющихся из рядов ДАТ.

У слабых развяжутся языки. Они заговорят. Они выдадут одного за другим всех членов от рядовых до главарей. Смертельная болезнь поразит партию; гниль, появившись в одном месте, распространится на весь организм, уничтожая его. Так обстоят дела — по крайней мере, в теории.

Ухмыльнувшись, Моури еще раз перечитал сообщение, наслаждаясь каждым словом. Правительству придется попотеть, пока оно отыщет провокаторов в рядах ДАТ. Не очень-то много информации можно выжать из людей, которые даже не подозревают о своем членстве в Партии Свободы Сириуса. В несуществующей армии предателей не бывает.

Например, Бутин Архава нанят партией — и с хорошим жалованьем, надо заметить, — но даже не подозревает об этом. Никто не счел нужным ему об этом сказать. Кайтемпи может схватить его и разрезать на куски — но палачи не услышат ни одного слова о Партии Свободы Сириуса.

В середине дня Моури заглянул в Центральное регистрационное бюро. Как и следовало ожидать, очередь тянулась от двери до самого барьера, за которым два надменных чиновника выдавали бланки. Очередь, состоящая из руководителей и служащих торговых союзов, обществ любителей зиса, видеоклубов и других всевозможных организаций, продвигалась медленно. Худощавый старик, скучавший в конце очереди, был региональным секретарем Сирианской ассоциации любителей ящериц. Коренастый толстяк, пыхтевший перед ним, представлял пертейнский клуб ракетомоделистов. Никто во всей очереди, казалось, не был способен даже плюнуть в спакума, не то что заниматься антиправительственной деятельностью.

Встав в очередь, Моури обратился к тощему старику:

— Ну и чушь придумали, правда?

— Ага, одной Джейме известно, зачем это нужно.

— Вероятно, хотят выделить граждан с особыми талантами, — предположил Моури, — радиолюбителей, фотографов и прочих в том же духе. Правительство могло бы с толком использовать людей с техническими познаниями в военное время.

— Так бы прямо и сказали, — нетерпеливо перебил его старик. — Опубликовать список профессий и заставить всех зарегистрироваться — только и всего.

— Да, пожалуй, вы правы.

— Наша ассоциация интересуется ящерицами. Чем мы можем быть полезны?

— Понятия не имею. А чего в них вообще интересного — в ящерицах?

— Вы когда-нибудь пробовали за ними наблюдать?

— Нет, — признался Моури без особого стыда.

— Тогда вам не понять, какое это захватывающее занятие.

Толстячок повернулся и произнес с чувством собственного превосходства:

— Мой клуб строит модели ракет.

— Детские забавы, — огрызнулся старик.

— Это вы так думаете. Но любой из наших парней — потенциальный инженер-ракетчик, а во время войны такие ребята — ценный товар.

— Продвигайтесь, — сказал старик, подтолкнув его в спину.

Они сделали несколько шагов вперед Старик спросил Моури:

— А ваши чем занимаются?

— Гравировкой по стеклу.

— Ну, это высокое искусство! Я видел несколько очень красивых работ. Но слишком роскошных и дорогих. Такие вещи недоступны человеку со средним достатком. — Он громко фыркнул. — Как могут способствовать граверы по стеклу нашим победам?

— Попробуйте догадайтесь, — отозвался Моури.

— Возьмем ракеты, — снова, встрял толстячок. — Уж они-то необходимы в космической войне и…

— Продвигайтесь, — снова скомандовал старик.

Они добрались до барьера, на котором громоздились стопки бланков, и получили по одному. Затем каждый двинулся в свою сторону, а очередь из вновь пришедших все тянулась и тянулась от двери к барьеру. Моури отправился на главпочтамт и, присев за свободный стол, аккуратно и четко заполнил бланк. Он получил особое удовольствие, использовав для этого государственные чернила и государственную ручку.

Название организации: «Дирак Ангестун Гесепт».

Цель организации: «Уничтожение существующего строя и прекращение войны с Землей».

Обычное место собраний: «Любое, где Кайтемпи не сможет, нас найти».

Список членов: «Шутить изволите!»

Подпись: «Джейма Шалапутра».

Последнее заставит кое-кого посинеть от злости. Это было рассчитанное оскорбление глубоко почитаемого священного изваяния Джеймы. В вольном переводе подпись звучала как «Джейма Каменная Задница».

Моури купил конверт и уже собрался отослать свое творение в бюро, когда ему пришла в голову еще одна мысль. Он взял заполненный бланк, вернулся в квартиру и с помощью украденного в Радине штампа украсил его печатью Кайтемпи. В таком виде он его и отправил.

Эта затея доставила ему огромное удовольствие. Еще месяц назад было бы чистым ребячеством тратить время на подобные проделки: на письмо, скорее всего, не обратили бы внимания, посчитали бы выходкой сумасшедшего. Но теперь — другое дело. Власти обнаружили свою озабоченность, если не страх. В таком настроении вряд ли они игнорируют его послание. Пожалуй, этот издевательский выпад только подогреет их гнет, что пойдет на пользу дела, так как в ярости человек не способен трезво оценивать ситуацию и мыслить логически.

Тот, кто затеял бумажную войну, использует бумажное оружие — и оно с течением времени может стать не менее разрушительным, чем взрывчатка. Однообразие материала отнюдь не ограничивает выбор тактики. Бумага может содержать замаскированное предупреждение, открытую угрозу, тайный искус, призыв к неповиновению; бумага — это плакаты на стенах, наклейки на окнах, листовки, тысячами разбрасываемые с крыш, карточки, оставленные на сиденьях автобусов или незаметно засунутые в карманы… наконец, деньги.

Да, деньги.

За деньги можно купить дела, подтверждающие слова. Эти разноцветные клочки бумаги заставят сири уничтожать друг друга, избавляя землян от подобной неприятной обязанности.

В назначенный час он отправился в бар «Сузун».

Оказалось, однако, что власти пока что вполне способны оценивать ситуацию и мыслить логически. Ответный удар не ограничивался утренним распоряжением. Они пошли гораздо дальше, организовав облавы на улицах.

Моури чуть не попался с первого же раза. К счастью, ему удалось увернуться, но праздновать успех было рано: избежав одной ловушки, он рисковал попасть в другую. Шансы на печальный исход были велики, так как главная опасность заключалась в непредсказуемости следующего удара.

Он шел к месту назначенной встречи, когда улицу вдруг перегородила цепь полицейских. Вторая цепь выстроилась в четырехстах ярдах за первой. В онемевшую толпу, оказавшуюся в оцеплении, врезалось несколько человек в гражданском — несомненно агентов Кайтемпи. Они тут же начали с профессиональным искусством обыскивать всех, кто попал между двумя кордонами. Тем временем полицейские внимательно следили, чтобы никто не нырнул в подъезд и не сбежал через черный ход.

Возблагодарив судьбу за то, что оказался вне зоны обыска, Моури повернул назад и заспешил домой. Поднявшись в квартиру, он сжег все документы на имя Шира Агавана и растер пепел в пыль.

Все. С этой личностью отныне и во веки веков покончено, аминь! Больше он никогда не воспользуется столь звучным именем.

Распечатав один из свертков, Моури достал новые документы, удостоверявшие, что их владелец — Крег Вулкин, специальный корреспондент одного из ведущих информационных агентств Диракты. В некотором отношении его новая легенда была лучше предыдущей. Она вполне объясняла его машамский акцент. К тому же проверка этих документов займет целый месяц, так как придется запрашивать метрополию.

Вооруженный новыми бумагами, он снова вышел из дома. Хотя Моури в какой-то степени обезопасил себя на тот сличай, если ему придется отвечать на каверзные вопросы, риск, что они будут заданы, значительно возрос. Он шел по улице, и странное предчувствие попавшего в облаву зверя овладело им.

Какую цель преследовала Кайтемпи, устраивая повальные обыски? Возможно, ее руководители надеются выловить распространителей подрывных материалов? Или они ищут «соко» — предателей, организовавших ДАТ? А может быть, таким образом пытались изловить мифического Шира Агавана, на чье имя был взят динокар? Но, как бы там ни было, ясно было одно: кто-то из джеймекских шишек потерял терпение.

К счастью, до бара он добрался без приключений. Он сразу заметил Архаву, который сидел с двумя приятелями за дальним столиком. Их скрывал полумрак, но сами они прекрасно видели всех входящих.

— Ты опоздал, — в тоне Архавы одновременно послышались упрек и почтительность, пропорциональная размерам предполагаемой сделки. — Мы думали, ты уже не придешь.

— Меня задержала облава. Полиция свирепствует. Вы что, ребята, взяли банк или похитили любимую наложницу военного министра?

— Нет, мы тут ни при чем. — Архава покачал головой и ткнул пальцем в своих компаньонов: — Познакомься — Гурд и Скрива.

Моури слегка кивнул, внимательно рассматривая головорезов. Они были очень похожи, скорее всего — братья. Плоские лица, тяжелый взгляд, заостренные уши плотно прилегают к черепу. Судя по виду, каждый готов продать другого в рабство, если за это хорошо заплатят.

— Мы не услышали твоего имени, — процедил Скрива, ощерившись. У него были редкие острые зубы.

— И не услышишь, — ответил Моури.

— Да ну? — взвился Гурд.

— Это вас не должно волновать, — сказал Моури. — Если твой котелок варит хоть немного, тебе должно быть ясно — не имеет значения, кто снабжает гильдерами; важно, что они есть.

— Да, он прав, парни, — вступил в разговор Архава; глаза у него заблестели. — Деньги остаются деньгами, откуда бы они ни появились. Заткнитесь.

— Мне просто хотелось знать, — смущенно промямлил Гурд.

Архава продолжил разговор с настойчивостью дельца, почуявшего выгодную сделку:

— Я рассказал парням о твоем предложении. Они заинтересовались. — Квадратная Челюсть повернулся к приятелям. — Не так ли?

— Ага, — кивнул Скрива и уставился на Моури. — Тебе нужно кого-то пришить. Так?

— Мне нужно убрать одного человека; каким способом — меня не интересует.

— Что ж, это мы можем… — На его лице появилось выражение такой свирепости, что Моури понял: этот тип еще в младенчестве был достойным клиентом для тюрьмы.

Затем Скрива добавил:

— За пятьдесят тысяч.

Глубоко вздохнув, Моури встал и шагнул к двери.

— Долгих лет!

— Вернись! — Скрива вскочил, замахав руками.

Архава был явно напуган и выглядел так, словно любимый дядюшка неожиданно лишил его богатого наследства. Гурд нервно облизнул губы.

Открыв дверь, Моури остановился на пороге:

— Ну что, будем говорить серьезно или нет?

— Конечно, — взмолился Скрива. — Я просто пошутил! Иди сюда, садись!

— Принеси-ка нам четыре зиса, — обратился Моури к бармену, скучавшему за стойкой. Затем он вернулся за столик. — Только без глупых шуток. У меня нет чувства юмора.

— Забудем об этом, — с готовностью предложил Скрива. — У нас есть несколько вопросов.

— Выкладывай, — милостиво разрешил Моури. Он взял у официанта кружку с зисом, глотнул и покровительственно посмотрел на Скриву.

Тот спросил:

— Кого нам нужно прихлопнуть? И как мы получим деньги?

— Для начала займитесь полковником Хейгом Ридарта. — Моури нацарапал что-то на листке бумаги и протянул его Скриве. — Тут его адрес.

— Ясно, — произнес тот, взглянув на листок. — А деньги?

— Пять тысяч — сейчас, в знак моего доверия; остальные — когда дело будет сделано. — Моури остановился и предостерегающе поднял палец. — Но нашего отчета мне недостаточно. Об убийстве должны сообщить в новостях, а до тех пор я не дам ни гроша.

— Не очень-то нам доверяешь, да? — сказал Скрива, нахмурившись.

— Не больше, чем следует.

— Мы тоже.

— Послушайте, — произнес Моури, стараясь говорить убедительно, — нам придется иметь дело друг с другом, нравится это вам или нет. У меня имеется длинный список. Если вы справитесь с первым заданием и я вас обману, полагаю, вы не будете работать дальше, ведь так?

— Да.

— Вы можете меня заложить, но тогда денег вам не видать — больших денег. Намного больше, чем заплатят в Кайтемпи за десяток таких, как я. Понимаете? Я плачу намного щедрее, чем Кайтемпи, парни. Вы что, не хотите разбогатеть?

— Мне противно даже помыслить о такой глупости, — заверил Скрива. — А где же пять тысяч?

Моури передал под столом пакет. Трое головорезов, шурша бумажками, пересчитали деньги. Затем Скрива поднял голову, лицо его разрумянилось.

— Считай, ты нас купил. Кто этот соко, Хейг Ридарта?

— Один жук, который слишком зажился на этом свете.

Тут было не слишком много правды. В справочнике Хейг Ридарта значился как командир отряда космической обороны. Но его имя упоминалось в одном письме, которое Моури нашел в квартире Свиного Рыла. Очевидно, Хейг Ридарта был сотрудником Кайтемпи, в чине не ниже старшего офицера; следовательно, он являлся весьма подходящей кандидатурой для намеченной акции.

— Почему тебе захотелось его убрать? — спросил Гурд, все еще надутый и подозрительный.

Прежде чем Моури успел ответить, Скрива зашипел на него:

— Заткнись! Это не твоя забота. Ты можешь не раскрывать пасть хотя бы за двадцать тысяч?

— Мы их еще не получили, — резонно заметил Гурд.

— Получите, не сомневайся, — успокоил его Моури. — И даже намного больше. В тот день, когда газеты или радио сообщат о смерти Хейга Ридарты, я приду сюда в это же время, принесу пятнадцать тысяч и сообщу имя следующего клиента.

— Да уж, советую тебе не задерживаться, — сердито пробурчал Гурд.

У Архавы был свой интерес:

— А какая доля пойдет мне — за то, что я нашел ребят?

— Не знаю. — Моури повернулся к Скриве. — Сколько вы собираетесь ему дать?

— Кто? Я? — Скрива был очень удивлен.

— Да, ты. Этот господин хочет получить комиссионные. Или, по-твоему, я должен ему платить из своего кармана? Думаешь, я печатаю деньги?.

— Кому-то из вас придется раскошелиться, не то… — начал Архава, и это была его роковая ошибка.

Скрива наклонился к нему, дыша прямо в лицо:

— Не то — что?

— Ничего, — просипел Архава, отпрянув. — Абсолютно ничего.

— Так-то лучше, — одобрил Скрива; в его голосе зазвучали стальные ноты. — Так намного лучше. Сиди тихо, будь умницей, Бутин, и тебе достанутся крошки с нашего стола. Если начнешь суетиться, не сможешь проглотить даже крошек. Боюсь, ты уже очень близок к этому. А ведь как плохо, когда парень не может глотать. Тебе бы это не понравилось, правда, Бутин?

Архава сидел неподвижно, прикусив язык. На лице у него проступили багровые пятна.

Снова наклонившись к нему, Скрива прошипел:

— Кажется, я задал тебе вопрос? Тебе бы это не понравилось, а?

— Нет, — хрипло ответил Архава, отодвигаясь вместе со стулом, чтобы оказаться подальше от жуткой физиономии Скривы.

Моури решил, что, пожалуй, наступило время удалиться. Он даже набрался смелости сказать Скриве:

— Смотри, никаких фокусов, если хочешь остаться в деле.

С этими словами он вышел. Но не думал, что кто-то из бандитов рискнет пойти за ним. Они побоятся отпугнуть такого клиента — лучшего из лучших за всю историю существования преступности на Джеймеке.

Моури шел быстрым шагом, обдумывая результаты встречи. Он решил, что поступил мудро, не проявив особой щедрости. Вряд ли бандиты станут больше его уважать, если он начнет швырять деньгами направо и налево — что он вполне мог себе позволить в случае необходимости. Они будут торговаться, пытаясь выжать максимальную сумму, что в конце концов приведет только к раздорам.

Пожалуй, он поступил верно, не выделив ничего для Архавы и оставив их препираться из-за денег. Показательная реакция. Группа, даже такая маленькая, сильна настолько, насколько сильно ее слабое звено. Любой из них, готовый заложить всех Кайтемпи, мог сорвать операцию. Очень важно заранее обнаружить потенциального предателя. И тут поведение Бутина Архавы вселяло опасения: «Кому-то придется раскошелиться, не то»…

Проверить эти подозрения можно будет только тогда, когда деньги будут заплачены и сообщники поделят добычу. Ну что ж, если обстоятельства потребуют, его список несколько изменится; следующим в нем будет Бутин Архава. Моури не чувствовал ни жалости, ни угрызений совести. Для него все сириане оставались врагами, и ни один не был ни хуже ни лучше другого.

Моури двигался к дому, погруженный в свои размышления и не замечая ничего вокруг. Он уже решил, что, пожалуй, придется перерезать Архаве горло, когда тяжелая лапа внезапно опустилась на его плечо и чей-то голос рявкнул прямо в ухо:

— Руки за голову, мечтатель! Сейчас посмотрим, что у тебя в карманах. Пошевеливайся! Ты что, глухой? Руки за голову, я сказал!

В состоянии шока он поднял руки и почувствовал, как чьи-то пальцы умело ощупывают его одежду. Рядом с ним стояли в той же позе сорок или пятьдесят застигнутых врасплох прохожих. В ста ярдах от них улицу перегородила шеренга флегматичных полицейских. С другой стороны маячила точно такая же равнодушная цепь. На этот раз он угодил прямо в ловушку.

Глава 6

Моури стоял с поднятыми руками; мысли лихорадочно метались у него в голове. Слава Богу, он избавился от денег, было бы трудно объяснить, зачем у него при себе такая сумма. Если эти типы ищут Шира Агавана, то им крайне не повезло. В любом случае, нельзя допустить, чтобы его забрали для выяснения личности. Если только это возможно… Большинство из тех, кому удалось пережить допросы в Кайтемпи, остались калеками. Придется оглушить мерзавца, который его обыскивает, и мчаться как ветер, полагаясь на удачу. Смерть от пули полицейского быстрее и легче, чем в камере пыток…

— О! — перебил его мысли громкий возглас. Тип в штатском, проводивший обыск, держал открытый бумажник Моури, разглядывая удостоверение Свинорылого. Суровое выражение исчезло с его тяжелого лица, словно его стерли тряпкой. — Один из наших? Офицер? — Он внимательно посмотрел на Моури. — Но я вас не знаю.

— И не можете знать, — высокомерно произнес Моури. — Я только сегодня прибыл из штаба на Диракте. — Он скорчил гримасу. — И вот какой прием меня ожидал!

— Ничего не поделаешь, — извиняющимся тоном объяснил агент. — Подрывную деятельность нужно подавить любой ценой, а здесь, как и на других планетах, это реальная угроза. Вы же знаете, как обстоят дела в Диракте, — так вот, на Джеймеке не лучше.

— Ситуация вскоре изменится, — авторитетно заявил Моури. — В ближайшем будущем мы планируем большую чистку. После нее хлопот поубавится. Движение недовольных захлебнется, если покончить с руководителями. Когда отрубают голову, тело умирает.

— Надеюсь, вы правы. Нам хватит войны со спакумами, и ни к чему лишняя возня с предателями в тылу.

Он закрыл бумажник и протянул его Моури. В другой руке агент держал документы на имя Крега Вулкина, в которые он даже не заглянул. Подождав, пока Моури засунет бумажник в карман, он вернул ему остальные бумаги и ухмыльнулся:

— Держите ваши фальшивые документы.

— Ничто, выданное в законном порядке, не может быть фальшивым, — сказал Моури, неодобрительно нахмурившись.

— Да, конечно, я просто не подумал. — Агент стушевался, стараясь побыстрее закончить разговор. — Простите, что пришлось подвергнуть вас обыску. Я рекомендую вам как можно скорее зарегистрироваться в местном штабе, чтобы они разослали вашу фотографию и мы знали бы вас в лицо. Иначе вас будут часто останавливать и обыскивать.

— Я так и сделаю, — пообещал Моури, не в силах представить что-либо менее соответствующее его намерениям.

— Простите, но я должен заняться другими. — Агент кивнул ближайшему полицейскому и переключил внимание на человека с кислой физиономией, который ожидал обыска. Тот неохотно поднял руки и позволил агенту обшарить его карманы.

Моури направился к цепи полицейских; они разомкнулись и дали ему пройти. В такие минуты, подумал он, необходимо сохранять невозмутимость и спокойствие, излучая неколебимую самоуверенность, которой он, кстати, вовсе не испытывал.

Он прошел ярдов шестьсот и находился уже на углу, когда какое-то инстинктивное предчувствие заставило его оглянуться. Полицейские все еще блокировали улицу, а за их цепью собрались четыре агента Кайтемпи и что-то обсуждали. Один из них — тот самый, что выпустил Моури, — показал в его сторону. Остальные трое повернули головы, потом продолжили спор, яростно жестикулируя. Им потребовалось еще десять секунд, чтобы принять решение:

— Остановите его!

Полицейские в шеренге начали с удивлением озираться; глаза их пытались обнаружить убегающего преступника. Моури почувствовал, как напряглись ноги; он был готов припустить вперед на максимальной скорости. Усилием воли он заставил себя идти ровным шагом.

На улице скопилось довольно много народу; одни глазели на проверку, другие торопились туда же, куда двигался сам Моури. Большинство старались не обращать внимания на происходящее и поскорее унести ноги. Моури шел вместе со всеми, спокойно и не спеша. Такая тактика обманула полицейских; в течение нескольких драгоценных секунд они не шевелились, сжимая оружие и пристально всматриваясь в толпу, чтобы определить виновника переполоха.

Это позволило Моури выиграть время, повернуть за угол и скрыться из виду. В тот момент агенты Кайтемпи наконец сообразили, что полицейские ничего не понимают. Потеряв терпение, они сами бросились в погоню. Полдюжины стражей порядка тяжело топали сзади, все еще не представляя, почему и за кем идет погоня.

Поравнявшись с молодым парнем, который неспешно брел по тротуару, Моури хлопнул его по спине:

— Быстрее! Они гонятся за тобой! Кайтемпи!

— Почему? Я же ничего не…

— Это ты им потом скажешь! Беги же, дурак!

Юноша колебался несколько мгновений — пока не услышал приближающийся тяжелый топот и вопли преследователей, которых пока скрывал угол дома. Он побледнел и рванул по улице с такой скоростью, что мог спокойно обогнать зайца.

Моури не спеша вошел в ближайшую лавчонку — это была кондитерская. Ткнув пальцем в сторону полок, он как ни в чем не бывало, попросил:

— Дайте, пожалуйста, десять вон тех пирожных с орехами и еще…

Пятьдесят служителей закона выскочили из-за угла. Они промчались мимо магазина, издавая торжествующие вопли. Моури понял, что полицейские заметили бегущего человека, и с видом полного недоумения уставился в окно. Толстый сирианец за прилавком тяжело вздохнул.

— Что происходит? — спросил Моури.

— Гонятся за кем-то, — поставил диагноз Толстячок. Он снова вздохнул и почесал выпирающее брюшко. — Они вечно за кем-нибудь гонятся. Ну и жизнь! Ну и война!

— Не сладко теперь приходится, верно?

— О, да! Каждый день, каждую минуту что-нибудь происходит. Если верить новостям, вчера вечером мы разбили спакумские космические силы в десятый раз. Сегодня мы преследуем остатки флота, который был уничтожен вчера. В течение нескольких месяцев мы с триумфом отступали под натиском полностью деморализованного противника. — Он с отвращением махнул пухлой рукой и вздохнул в третий раз. — Простите, я слишком толстый, и мозги у меня заплыли жиром. Вы, кажется, что-то просили?

— Десять пирожных с жареными орехами.

Последний полицейский тяжелой трусцой продолжал погоню из чистого упрямства. На бегу он для важности два раза выпалил в воздух.

— Вы понимаете, что я имею в виду? — сказал Толстячок. — Итак, вы просили…

— Десять этих маленьких пирожных с жареными орехами. Еще я хочу заказать особый праздничный торт, который должен быть готов через пять дней. Возможно, вы покажете мне образцы или что-нибудь порекомендуете?

Моури ухитрился провести в лавочке минут двадцать, что стоило ему несколько лишних гильдеров. Он мог бы проболтать с хозяином еще дольше, но по его расчетам за двадцать минут погоня ушла достаточно далеко. Не имело смысла больше тянуть время, так можно попасть в руки раздосадованных полицейских, когда они вернутся, чтобы прочесать район.

На полпути домой он едва поборол искушение отдать пирожные мрачному блюстителю порядка, который попался ему навстречу. Но время детских игр прошло, и нужно было соблюдать осторожность. Чем чаще ему приходилось уворачиваться от ударов правительственной мухобойки, тем меньше удовольствия он получал от роли «осы».

В своей комнате Моури не раздеваясь бросился на постель и попытался подвести итоги дня Он выбрался из капкана, но был на волосок от гибели. Можно было только догадываться, что заставила агентов Кайтемпи броситься за ним. Возможно, вмешательство какого-то начальника, заметившего, как он прошел через кордон.

«— Кого это вы отпустили?

— Офицера, капитан.

— Что вы хотите сказать? Какой еще офицер?

— Офицер Кайтемпи, капитан. Я его не знаю, но удостоверение у него в порядке. Он сказал, что только что прибыл с Диракты.

— Удостоверение, да? А вы запомнили номер?

— Когда ж я успел? Да оно подлинное, не сомневаюсь. Попробую вспомнить — да, кажется СХВ80313… или, может быть, СХВ80131… Я не уверен.

— Удостоверение майора Салланы значилось под номером СХВ80131! Ты, безмозглый соко, в твоих руках был убийца майора!

— ОСТАНОВИТЕ ЕГО!»

Если все так и было, они поймут, что упустили настоящего убийцу Салланы До сих пор полицейские даже не представляли, где начать поиски; им была известна лишь мифическая таинственная ДАТ. Теперь у Кайтемпи есть три важные нити. Они знают, что убийца в Пертейне. У них есть его описание. Один из агентов Кайтемпи может его опознать.

Другими словами, ему придется туго. Бесчисленные глаза станут выслеживать любого человека, похожего на него. Участятся облавы, сети начнут расставляться все шире и затягиваться все плотнее. А ему тем временем придется ходить по улицам, таская в карманах такие вещи, от которых у Кайтемпи потекут слюнки. Нужно будет посещать бар «Сузун», имея при себе кучу денег, и в случае обыска вряд ли удастся доказать, что это милостыня для нищих.

Итак, по крайней мере в Пертейне, от пыточной камеры его отделяет теперь всего один шаг. Моури даже застонал. Он никогда не требовал от жизни слишком многого… Так, пустяки: небольшой дворец, уютный диван, на котором он мог бы растянуться под опахалами преданных слуг… и этого хватит. Но оказаться в сирианской камере смертников, полузамерзшим да к тому же выкрашенным в цвет переспелой сливы… Нет, знаете ли, не к тому он стремился всю жизнь.

Чтобы немного отвлечься от мрачных мыслей, он  вспомнил обрывок разговора: «Подрывная деятельность… подавить любой ценой… реальная угроза. Вы знаете, как обстоят дела на Диракте… на Джеймеке не лучше».

Это говорило о многом: он понял, что Дирак Ангестун Гесепт не просто нелепая выдумка Вулфа, состряпанная специально для администрации Джеймека. Нет, у партии был имперский размах; ее деятельность велась более чем на ста планетах, она обладала колоссальной мощью — вернее, псевдо-мощью — на Диракте, в сердце Сирианской Империи. Ее влияние было в сто раз больше, чем казалось ему с этой отдаленной периферийной планеты. Для сирианских властей партия представляла огромную опасность, подстерегающую у задней двери, пока земляне пытаются высадить переднюю.

Чудесно! Дуйте в трубы, бейте в литавры! Значит другие «осы» тоже усердно трудятся, и хотя их разделяют чудовищные расстояния, они делают общее дело.

Какой-то важный чин из Штаба верховного командования — психолог или законченный циник — сообразил, что жесткие порядки сильно остудили патриотический пыл гражданского населения. Непрерывный поток чрезвычайных приказов, декретов, постановлений, запретов, служебное рвение агентов полиции и Кайтемпи, обыски, проверки, допросы — все это привело к той вялой, пессимистической покорности, которую продемонстрировал Толстячок из кондитерской. Упавший боевой дух требовалось как-то поднять. Что ж, если у граждан есть хлеб, следовательно, им недостает зрелищ.

Для восполнения этого недостатка было разыграно целое шоу. Радио, телевидение и газеты дружно взялись за дело.

Великая победа в секторе Центавра!

«Вчера крупные космические силы землян были блокированы в районе Альфы Центавра. Яростно атакуя, они пытались вырваться из окружения. Четвертый, шестой и седьмой имперские флоты неожиданным маневром отрезали им путь к отступлению. Враг понес колоссальные потери. Данные уточняются, пока известно, что мы потеряли четыре фрегата и легкий крейсер; всех членов экипажей удалось спасти. Уничтожено более семидесяти кораблей противника».

Это сообщение постоянно звучало в эфире; победные реляции заполнили газеты. Прилагались фотографии фрегата «Хашим» и тяжелого крейсера «Джеймек», снимки членов их экипажей, сделанные год назад во время отпуска; портрет генерала Пент-Гурхана, приветствующего одного из промышленных воротил; статуя Джеймы, бросающая тень на распростертое у подножия знамя Земли; и наконец — настоящий шедевр — фотография пятисотлетней давности, запечатлевшая группу хмурых, ободранных бандитов с монголоидным разрезом глаз, снабженная подписью: «Космонавты с Земли, спасенные нашими парнями из подбитого и потерявшего управление корабля».

Один обозреватель мастерски возместил недостаток фактов патетическим описанием героизма космических десантников, спасших землян от смерти в ледяном мраке космоса, растянув его на половину газетного листа. В конце отмечалось, что недостойным землянам очень повезло с противником — столь самоотверженным и благородным.

Моури прочел весь этот хлам, но так и не решил, что это: подтасовки или откровенная, стопроцентная ложь. Пренебрежительно фыркнув, он пролистал газету, не надеясь найти что-либо стоящее. Но на последней странице оказалась маленькая заметка:

«Полковник Ридарта, командир семьдесят седьмого космического отряда сил обороны, прошлой ночью найден мертвым в своей машине. Он был убит выстрелом в голову. Пистолет, из которого произведен выстрел, обнаружен рядом с машиной. Версия о самоубийстве, отпадает. Ведется расследование».

Итак, тандем Гурд — Скрива не терял времени даром. Да, деньги — замечательная штука, особенно если земные печатные станки могут производить их в неограниченном количестве и с небольшими затратами. Деньги — страшное оружие, способное наносить врагу потери за миллионы миль от линии фронта.

Эта неожиданная исполнительность создавала новые затруднения. Чтобы продолжить столь успешно начатое сотрудничество, нужно поскорее расплатиться, но на дороге к кафе его может снова подстерегать, ловушка. И теперь его не спасет удостоверение Свинорылого, хотя за пределами Пертейна оно еще может быть полезным. Документы на имя Крега Булкина, специального корреспондента, в полном порядке, но если его обыщут и найдут деньги — пиши пропало.

Пока он колебался, Верховное командование Джеймека решило эту проблему за него. Оно затеяло грандиозное представление — парад победы. Под трубы и барабаны трех оркестров плотная колонна войск, танков, самоходных орудий, передвижных радарных установок, огнеметов, ракетных батарей и другой боевой техники вошла в Пертейн с запада и с лязгом и скрежетом двинулась на восток.

Вертолеты и реактивные самолеты плыли над самыми крышами домов, стремительные космические разведчики кружили на головокружительной высоте. Тысячи горожан высыпали на улицы, приветствуя войска скорее по привычке, чем из энтузиазма. Моури понял — этот шанс послан ему свыше. Облавы могут устроить на периферийных улицах и в городских трущобах, но их не будет на главном проспекте, пересекающем Пертейн с востока на запад, по которому, движется вся эта впечатляющая выставка Стоит ему добраться, до проспекта — и он может выехать из города. Он начнет действовать в других местах, пока не настанет время снова сосредоточить внимание на столице.

Моури заплатив своему угрюмому домохозяину за два месяца вперед, что вызвало у того только радостное удивление. Проверив, на месте ли его фальшивые документы, он торопливо засунул в чемодан пачки гильдеров, запас свежих листовок, несколько небольших свертков и наконец вышел из дома.

На пути к центру города ловушек не оказалось: полицейские не могли всюду поспеть. Затерянный в толпе зевак, Он шел со своим чемоданчиком по проспекту, идти было трудно. Толпа запрудила тротуар до самых домов. Время от времени ему приходилось проталкиваться за спинами поглощенных зрелищем людей.

По дороге ему часто попадались забитые досками витрины — те, что он украсил своими листовками.

В некоторых стекла уже заменили, и Моури по пути шлепнул на них двадцать семь прокламаций, пока потенциальные свидетели тянулись на цыпочках, чтобы лучше видеть процессию. Одну листовку он прилепил на широченную, ровную, как стена, спину полицейского: искушение было слишком велико. Бравый страж порядка зачарованно глядел на колонну танков и не обратил внимания на слабый нажим сзади, а в результате был украшен транспарантом от плеча до плеча:

«Кто заплатит за эту войну?

Те, кто ее начал.

Они расплатятся своими деньгами и своими жизнями.

Дирак Ангестун Гесепт».

Через три часа толкотни и давки он добрался до предместий. Хвост процессии все еще шумно тянулся. Зрителей заметно поубавилось, хотя самые рьяные продвигались вместе с войсками.

Дома здесь были слишком шикарными, чтобы привлечь внимание полиций и Кайтемпи. За ними начинались поля, и проспект переходил в шоссе, ведущее в Радин. Моури шел по нему вслед за замыкающими процессию войсками, пока колонна солдат и машин не повернула налево, в сторону Камасты, где находилась крупная военная база. Зеваки отстали. Сжимая ручку чемодана, Моури шагал в сторону Радина.

Настроение у него было паршивое. Он никак не мог отвязаться от мысли, что его выжили из города, и это ему не нравилось. Казалось, с каждым своим шагом он отступает дальше и дальше, сдает позиции противнику. Он предпочел бы встретить опасность лицом к лицу, а не избегать ее. Но выбора не было.

В разведшколе ему не раз повторяли:

«Возможно, собственное упрямство приводит вас в восторг. Ну что ж, в одних обстоятельствах это качество называют отвагой, в других — глупостью. Нам не нужен бессмысленный героизм. Никогда не забывайте об осторожности, даже если она выглядит как трусость. Настоящее мужество — это способность преодолеть собственный характер ради выполнения задания. Именно этого мы хотим от вас. Мертвый герой не может быть полезен своей родине».

Хм! Легко сказать, но нелегко сделать! Погруженный в невеселые размышления, он подошел к металлической табличке на обочине. На ней значилось: «Радин — 33 дена». Моури осмотрелся — дорога была пуста. Достав из чемодана небольшой пакет, он зарыл его у основания столбика.

В тот же вечер он въехал в самый дорогой отель Радина. Если Кайтемпи все же удалось напасть на его след в столице, они наверняка заметят его пристрастие к самым бедным и грязным районам и скорее всего начнут перетряхивать трущобы и притоны. Пожалуй, дорогой отель — последнее место, куда им придет в голову заглянуть. Но все же не следует забывать про регулярные проверки гостиниц, которые время от времени устраивает полиция или Кайтемпи.

Забросив в номер чемодан, он сразу же вышел. Время поджимало. Моури шел быстро, не беспокоясь о возможных облавах, — по какой-то неизвестной причине они проводились только в столице. Из телефонной будки в миле от гостиницы он позвонил в Пертейн. Ему ответил неприветливый голос, экран остался темным.

— Бар «Сузун».

— Скрива тут?

— Кто его спрашивает?

— Я.

— Мне это о многом говорит. Почему бы тебе не включить сканер?

— Слушай, ты, — прорычал Моури, не спуская глаз с темного экрана, — позови Скриву, и пусть он сам разбирается в своих делах. Ты что, его секретарь?

В трубке фыркнули, затем последовала долгая тишина, и наконец послышался голос Скривы:

— Кто это?

— Включи свой экран, и я включу мой.

— Я понял, узнаю по голосу — сказал Скрива. Он включил сканер, и его не слишком приятная физиономия появилась на экране. Моури сделал то же самое. Увидев его лицо, Скрива нахмурился. — Я думал, ты встретишься с нами здесь. Почему ты звонишь?

— Мне пришлось убраться из города. Я не могу вернуться.

— Вот как? — недоверчиво и угрожающе протянул бандит.

— Да, именно так, — отрезал Моури. — И не пытайся разговаривать со мной таким тоном, на меня это не действует, понятно? — Он сделал небольшую паузу чтобы слова его казались более значительными. — У вас есть динокар?

— Возможно, — уклончиво ответил Скрива.

— Если ты хочешь получить свое, забудь про недоверие и пошевеливайся.

Моури поднес свою трубку к экрану, постучал по ней и дотронулся до ушей, напоминая о том, что разговор может подслушиваться.

— Поезжайте по радинскому шоссе и поищите под дорожным указателем тридцать третьего дена. Не берите Архаву с собой.

— Эй, когда ты..

Он повесил трубку, прервав раздраженную тираду Скривы, и отправился на поиски местного штаба Кайтемпи, адрес которого обнаружил в корреспонденции Свинорылого.

Вскоре он поравнялся с массивным серым корпусом. Стараясь не подходить слишком близко, Моури шагал по другой стороне улицы, исподтишка разглядывая острую крышу; само здание его не интересовало. Еще час он слонялся по городу без всякой видимой цели, изучая крыши домов.

Удовлетворенный результатами, он разыскал городскую ратушу и тоже внимательно обозрел ее верхнюю часть. Еще немного побродив по улицам, явно восхищаясь звездами, он вернулся в отель.

На следующее утро Моури вытащил из чемодана небольшой пакет, засунул его в карман и направился к огромному административному зданию, замеченному накануне вечером. С деловым видом он вошел в вестибюль и поднялся в лифте на последний этаж. Там он обнаружил пыльный, редко используемый проход; в конце его с потолка свешивалась складная лестница.

Вокруг не было ни души. Даже если кто-нибудь появится, вряд ли он проявит излишнее любопытство. Впрочем, Моури заготовил ответы на любые вопросы. Опустив лестницу, он быстро вскарабкался по ней и вылез через люк на крышу. Из пакета он достал крошечный приборчик с зажимами, соединенный длинным тонким кабелем с вилкой на другом конце.

Взобравшись на невысокую мачту, он пересчитал телефонные провода, закрепленные на фарфоровых изоляторах, проверил направление седьмого из них и прицепил к нему свой приборчик. Затем Моури слез с мачты, протянул кабель до края крыши и аккуратно спустил его вниз — так, чтобы он на всю длину свешивался вниз. Его раздвоенный конец болтался в метре от тротуара.

Пока он сидел на крыше, с полдюжины человек прошло мимо болтающегося кабеля, не проявив к нему никакого интереса. Двое мимоходом глянули вверх и, увидев, что кто-то возится на крыше, равнодушно отправились дальше. Никого не интересует рабочий, лазающий по крышам или спускающийся в люк, если только он делает это достаточно уверенно.

Моури вернулся в вестибюль и вышел из здания без всяких помех. В течение ближайшего часа он беспрепятственно повторил эту операцию на другой крыше. На следующий день он приобрел новую пишущую машинку, бумагу и конверт Было еще далеко до вечера, когда Моури вернулся в гостиницу и приступил к работа Она заняла остаток дня и значительную часть следующего. Потом машинка нашла вечный покой на дне радинского озера.

В результате запасы Моури пополнили двести двадцать писем, предназначенных для отправки в будущем; еще двести двадцать он немедленно послал тем, кто уже получил первое предупреждение:

«Хейг Ридарта стал вторым.

Список у нас длинный.

Дирак Ангестун Гесепт».

Он надеялся, что получатели не придут в восторг от второго письма, а ведь их ожидало еще и третье!

После обеда Моури наконец нашел время просмотреть вчерашние и свежие газеты, но не нашел в них ожидаемого сообщения. Ничего не говорилось о безвременной кончине Бутина Архавы. Может быть, случилось что-нибудь непредвиденное? Не заартачились ли Гурд и Скрива, узнав имя новой жертвы? Или, возможно, они просто тянут время?

Среди новостей не было ничего необычного. Победа приближалась с каждым днем. Потери в реальном или мифическом сражении у Альфы Центавра получили официальное подтверждение и составили одиннадцать сирианских боевых кораблей и девяносто четыре земных. Эти цифры смаковали передовицы всех газет.

На одной из последних страниц затерялась крохотная заметка, сообщавшая, что сирианские силы по стратегическим причинам покинули Федиру и Федару, сорок седьмую и сорок восьмую планеты Империи. Намекалось, что возможен отход и с Гумы, шестьдесят второй планеты, чтобы спрямить линию фронта.

Ну вот они и признали то, что больше невозможно скрывать: с двумя планетами пришлось расстаться, и третью ждет такая же участь. Хотя об этом и не упоминается, совершенно ясно, что земляне захватили все упущенное сирианами. Моури усмехнулся, вспомнив слова продавца в кондитерской: «Месяцами мы с триумфом отступаем перед деморализованным противником, наступающим в полном беспорядке».

Он дошел до телефонной будки и позвонил в «Сузун»:

— Вы забрали деньги?

— Да, — сказал Скрива, — а ты запаздываешь с оплатой второго дела.

— Я ничего не прочел об этом.

— И не прочтешь. Вряд ли покойного можно опознать.

— Ну что ж, я плачу, когда есть подтверждение. Пока ты его не предоставишь, говорить не о чем. Нет доказательств — нет денег.

— Не бухти, получишь свои доказательства. Можешь взглянуть в любой момент.

Моури быстро обдумал это предложение.

— У вас динокар недалеко?

— Ага.

— Тогда я буду ждать вас на той же дороге у отметки восьмого дена. Часов в десять вечера.

Машина появилась вовремя. Моури прислонился к столбику с металлической табличкой — смутная тень в ночном полумраке на фоне полей и деревьев. Динокар подъехал ближе, свет его фар разрезал темноту. Скрива вышел, вытащил из багажника небольшой мешок, открыл его и показал содержимое Моури.

— Боже праведный! — воскликнул тот, чувствуя спазмы в желудке.

— Грубовато сработано, — согласился Скрива. — Шея у него оказалась крепкая, нож был тупой, и Гурд торопился. — Бандит посмотрел на посеревшее лицо Моури. — В чем дело? Ты что, такой чистоплюй?

— Пожалуй, крови могло быть поменьше… Что вам стоило просто пристрелить его?

— Соблюдение санитарных норм ты нам не оплачиваешь. Хочешь, чтобы все было чисто и элегантно — подними расценки.

— Ну, что ж…, а впрочем, я не жалуюсь.

— Надеюсь, что нет. Бутин начал тащить одеяло на себя. — Скрива пнул мешок. — Ведь так, Бутин?

— Уберите это. У меня портится аппетит.

Мрачно усмехнувшись, Скрива забросил мешок в придорожную канаву и протянул руку:

— Деньги!

Отдав бандиту сверток, Моури молча ждал, пока тот с помощью Гурда пересчитает в машине купюры. Головорезы ласково ощупывали каждую бумажку, причмокивая и обмениваясь поздравлениями.

Закончив Скрива насмешливо оскалился:

— Мы получили двадцать тысяч ни за что, парень.

— Почему? — спросил Моури.

— Мы все равно бы его пришили — за твои денежки или бесплатно. Бутин собирался нас заложить. Глаза у него бегали… у этого вонючего соко… Ведь верно, Гурд?

Гурд ограничился жестом, полоснув ребром ладони по шее.

Облокотившись на дверцу машины, Моури сказал:

— У меня есть для вас новая работа. Как, возьметесь? — Не дождавшись ответа, он показал еще один сверток: — Здесь десяток приспособлений, снабженных зажимами; к ним прикреплены мотки тонкого кабеля Я хочу, чтобы вы подсоединили эти устройства к телефонным линиям в центре Пертейна. Их нужно закрепить так, чтобы сами приборчики оставались незаметными, а кабели свешивались на улицу.

— Но, — возразил Скрива, — если видны провода, то рано или поздно кто-нибудь обнаружит и сами устройства. Не пойму, зачем прятать то, что все равно неизбежно будет найдено?

— Не пойму, зачем я плачу вам хорошие деньги за такие пустяки, — отозвался Моури. — Пять тысяч гильдеров за штуку. Пятьдесят тысяч за все.

Скрива беззвучно присвистнул.

— Я сумею проверить, выполнена ли работа на самом деле, — продолжал Моури, — поэтому не пытайтесь меня одурачить. Учтите, мы в одном деле. Не будем портить отношения.

Выхватив пакет, Скрива процедил:

— Думаю, ты ненормальный, но кто я такой, чтобы жаловаться при таких ставках?

Зажглись фары, машина взревела и умчалась. Моури смотрел вслед динокару, пока тот не скрылся из виду, затем побрел обратно в Радин, добрался до телефонов и позвонил в местный штаб Кайтемпи. Он не включил сканнер и постарался придать своему голосу распевные интонации, характерные для уроженцев Джеймека.

— Кто-то лишился головы, начальник.

— Что?

— У отметки восьмого дена по дороге в Пертейн лежит голова. Отрезанная, в мешке.

— Кто говорит? Кто..

Моури повесил трубку. Без сомнения, они проверят звонок. В его планы входило, чтобы власти нашли голову Архавы и опознали ее. Он заставит Кайтемпи подыграть ему — и это доставило ему злорадное удовлетворение. Вернувшись в отель, он взял очередной пакет, снова вышел и отправил двести двадцать писем:

«Бутин Архава был третьим.

Список у нас длинный.

Дирак Ангестун Гесепт».

Покончив с этим, Моури в течение часа гулял перед сном, расхаживая по улицам и обдумывая сделанное за день. Очень скоро кто-нибудь заинтересуется свисающими с крыш проводами и вызовет электрика или телефонного техника. Это повлечет спешную проверку всей телефонной сети на Джеймеке — и тогда обнаружатся еще несколько подключений.

В такой ситуации перед властями встанут три довольно неприятных вопроса: кто подслушивал, как долго и что ему удалось узнать?

Он не завидовал жертвам этой мистификации, чья власть с каждым днем становилась все более призрачной — в то время как земляне, согласно официальной версии, терпели поражение за поражением, занимая одну за другой сирианские планеты. Беспокоен сон венценосца — особенно если в его постель забралась оса.

Незадолго до двенадцати Моури свернул на улицу, где находились его шикарные апартаменты, и резко остановился. У ярко освещенного подъезда выстроилась шеренга сверкающих динокаров, пожарная машина и скорая помощь. Между машинами сновали полицейские. Мускулистые парни в штатском вели наблюдение за окрестностями.

Двое из них, появившись в темноте, подошли к Моури.

— Что случилось? — спросил он тоном надзирателя в воскресной школе.

— Не твое дело. Предъяви документы. Пошевеливайся, чего ты ждешь?

Глава 7

Моури острожно сунул руку во внутренний карман. Агенты внимательно следили за ним, ожидая подвоха, готовые мгновенно отреагировать, если вместо документов увидят что-нибудь другое. Он вынул удостоверение со штампом Диракты и визой Джеймека и протянул его агентам. Оставалось надеяться, что этим дело и кончится.

Но этого оказалось мало. Агенты, видимо, готовы были рыть землю, лишь бы кого-то сцапать. Явно случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Специальный корреспондент, — процедил парень покрупнее, презрительно выпятив губу. Он поднял взгляд на Моури: — Что еще за специальный корреспондент?

— Я командирован сюда с заданием освещать военные новости в ракурсе Джеймека. Меня не интересуют гражданские дела. Ими занимаются обычные корреспонденты.

— Понятно. — Агент окинул Моури долгим пронзительным взглядом. Его глаза были холодными и какими-то скользкими — как у человека, привыкшего наносить удары исподтишка. — Откуда вы получаете информацию о ходе военных действий?

— Из официальных источников, в основном — из Отдела военной информации Пертейна.

— У вас нет других источников?

— Конечно есть. Я прислушиваюсь к разговорам и сплетням.

— И что вы делаете с этим материалом?

— Я анализирую его, готовлю статью и посылаю рукопись в Отдел цензуры. Если они ее одобряют, значит, мне повезло. Если нет, ну, что ж, — он беспомощно развел руками, — я начинаю работать над новой.

— Следовательно, — коварно предположил агент, — вас хорошо знают и в Отделе военной информации, и в Отделе цензуры? Они удостоверят вашу личность, если их попросить, а?

— Без сомнения, — заверил Моури, моля Бога, чтобы это побыстрее кончилось.

— Прекрасно! Назовите имена тех сотрудников, которых вы знаете лучше всего, и мы с ними немедленно свяжемся.

— Что, ночью?

— Не стоит волноваться по поводу позднего времени: речь идет о вашей шкуре.

Это переполнило чашу. Моури врезал ему в переносицу, быстро и яростно, вложив в удар всю силу. Агент покачнулся, упал и неподвижно замер на тротуаре. Однако второй парень не был рохлей. Не мешкая ни секунды, он подскочил на своих кривых ногах: к Моури и ткнул ему в лицо пистолет.

— Подними лапы, соко, не то я…

С отчаяньем человека, которому нечего терять, Моури стремительно пригнулся, схватил агента за кисть, завел его руку за плечо и с силой дернул. Агент пронзительно вскрикнул и сделал кульбит в воздухе. Его пистолет упал на асфальт. Моури подобрал его и помчался так, как не бегал никогда в жизни.

За угол, вдоль по улице, и — в переулок. Он оказался позади отеля и, пробегая мимо, заметил, что там, где находилось окно его номера, в стене красуется огромная дыра. Перепрыгнув через кучу битого кирпича и деревянных обломков, он пролетел до конца переулка и свернул на соседнюю улицу.

Вот оно. Его вычислили — возможно, в результате одной из проверок регистрационной книги отеля. Они обыскали комнату, затем попытались открыть чемодан железной отмычкой. Тут-то и грохнуло! Если в комнате было много народа, взрыв прикончил не меньше дюжины… Это им надолго запомнится! Но если они до него доберутся… Он бежал так быстро, насколько хватало сил, сжимая пистолет и прислушиваясь, не началась ли уже погоня. Вскоре по радио передадут сигнал тревоги, затем — перекроют все выходы из города: железные дороги, шоссе, автобусные линии. Он должен любой ценой оказаться по ту сторону кордона раньше, чем сделают оцепление.

Моури бежал, стараясь избегать главных улиц, где снуют патрульные машины с вооруженными сыщиками. В этот поздний час на улицах было пустынно, в толпе не затеряешься. Дороги опустели, законопослушные граждане уже спали, и бегущий человек с оружием в руках выглядел более чем подозрительна. Но ничего не поделаешь. Если двигаться прогулочным шагом с невинным видом, ловушка захлопнется раньше, чем он успеет выскочить.

Кроме быстрых ног ему помогала темнота. Моури мчался по аллеям, пересек шесть улиц и уже собрался проскочить седьмую, но вдруг замер в тени деревьев. По улице медленно ехала машина, набитая полицейскими и агентами Кайтемпи, которые высовывались из окон, пытаясь смотреть сразу во все стороны.

Он притаился в своем укрытии; сердце учащенно билось, грудь ходила ходуном, струйки пота катились по спине. Как только охотники скрылись из виду, он метнулся на другую сторону улицы и припустил дальше. Еще пять раз, проклиная задержку, он ждал, пока проедет патрульная машина.

В шестой раз Моури остановился по другой причине. Он притаился в подворотне, заметив свет фар автомобиля, поворачивающего на аллею из поперечной улицы. Забрызганный грязью динокар остановился в двадцати ярдах от него. Из машины вылез человек, шагнул к ближайшей двери и вставил ключ в замок. Моури выскочил из подворотни с быстротой кошки, прыгнувшей на воробья.

Дверь открылась, когда взревел мотор, и машина рванулась с места, набирая скорость. Пораженный хозяин потерял полминуты, с открытым ртом глядя вслед стремительно удалявшейся собственности. Затем он громко выругался и бросился в дом — очевидно, к телефону.

«Фортуна изменчива», — думал Моури, сжимая руль. Нет худа без добра, и надежда вдруг начинает подмигивать, когда дела из рук вон плохи. Повернув на широкий, хорошо освещенный проспект, он снизил скорость.

Два грузовика, полные полицейских, промчались ему навстречу, третий обогнал его динокар. Их не заинтересовала забрызганная грязью машина и ее пассажир, спешащий домой в поздний час. Они охотились за взмокшим от страха и усталости парнем, который, по их предположениям, все еще метался по городу. Моури прикинул, что у него есть минут десять, пока по радиосвязи не объявят об угоне. Пожалуй, стоило пристрелить владельца автомобиля: это дало бы несколько лишних минут. Но сожалеть было поздно.

Через семь минут за окнами промелькнули последние дома Радина, впереди была незнакомая дорога. Машина неслась вперед, свет фар неровно разрезал темноту, стрелка спидометра приближалась к предельной отметке. Еще двадцать минут — и он проскочил большую деревню, темную, погруженную в сон. Через милю за поворотом показался белый шлагбаум поперек дороги, на обочинах блеснули пуговицы и металлические шлемы. Моури стиснул зубы и, не снижая скорости, направил машину прямо в центр шлагбаума. Динокар разбил деревянную планку и помчался дальше, в сторону брызнули обломки. Он ощутил пять ударов по корпусу автомобиля; в заднем стекле появились два круглых отверстия, третье — на стыке лобового стекла и крыши.

Очевидно, по радио передали сигнал тревоги, и силы безопасности попытались оцепить максимальную территорию вокруг города. Он обнаружил себя, прорвавшись через кордон. Теперь им стало известно, в каком направлении он движется; несомненно, об этом они могут судить гораздо лучше, чем он сам. Ему никогда не доводилось ездить тут — окрестности казались совершенно незнакомыми, и не было карты, чтобы сориентироваться. Что еще хуже — он остался без документов и почти без денег. Взрыв чемодана лишил Моури всего снаряжения — кроме того, что было в карманах. Правда, есть еще краденая машина и пистолет.

Вскоре он выехал на перекресток; на обеих сторонах дороги тускло поблескивали указатели. Резко затормозив, Моури вылез из машины и подошел к ближайшей табличке. На ней значилось; «Радин — 27 ден». На другой — «Валапан — 92 дена». Так, значит, он едет в Валапан. Конечно, вся полиция там уже поставлена на ноги и попытается на этот раз его не упустить.

О левой стороны на указателе было написано; «Пертейн — 51 ден». Он снова сел в машину и повернул налево.

Хотя признаков погони не ощущалось, но это еще ни о чем не говорило. Возможно, именно сейчас какой-нибудь умник с радиопередатчиком и большой картой рассылает патрульные машины так, чтобы заблокировать его динокар, и ждет поступления новых данных.

У отметки девятого дёна Моури увидел еще один перекресток, место было знакомое. Впереди уже виднелось зарево ночных огней Пертейна, а где-то справа начиналась тропа, ведущая к пещере в лесу. Рискнув проехать еще несколько миль в сторону Пертейна, он расстался с машиной. Когда ее найдут, наверняка сделают вывод, что беглец решил затеряться в большом городе. Прекрасно — они зря потратят время и силы на розыски в столице.

Он пошел назад, к лесу, по обочине дороги. Чтобы добраться до дерева с надгробной плитой, понадобилось еще два часа. За это время он одиннадцать раз нырял в лес, прячась от патрульных машин, битком набитых полицейскими. Похоже, целая армия поднята на ноги среди ночи и направлена на его поиски — отличный результат, как сказал бы Вулф.

Наконец он углубился в лес, направляясь к пещере.

В пещере все было без изменений. Моури возблагодарил небеса, добравшись до нее; здесь он чувствовал себя в большей безопасности, чем где-либо на этой враждебной планете. Вряд ли агентам Кайтемпи удастся проследить его путь через двадцать миль девственного леса — даже если они вылезут из кожи.

Присев на один из контейнеров, он некоторое время колебался между долгом и желанием. В соответствии с инструкцией, при каждом посещении пещеры ему следовало включать передатчик и посылать на базу отчет о проделанной работе. Моури прекрасно представлял, что произойдет, если он подчинится инструкции. Последует приказ оставаться в убежище и не предпринимать больше никаких действий. Потом за ним пришлют корабль и перебросят на какую-нибудь другую сирианскую планету, где он сможет начать все сначала. На Джеймек доставят его преемника.

Моури такая перспектива не устраивала. Можно долго толковать о несомненных преимуществах замены засветившегося агента новым — для разведчика это означает провал, поражение. Он, Джеймс Моури, отказывается считать себя побежденным. Пошли они к дьяволу! Возможно, Кайтемпи что-то и учуяла, но это еще не значит, что им удастся его схватить!

Кроме того, уже выполнен первый этап плана и даже часть второго. Остается третий этап — наращивание давления до такой степени, что противник не сможет защищать переднюю дверь, всецело занятый обороной задней.

Третий этап заключался в бомбардировке стратегических объектов — как его собственными силами, так и с помощью нанятых людей. Моури располагал необходимым снаряжением для первого и деньгами для второго. В еще нераспакованных контейнерах денег хватит на покупку дюжины боевых кораблей — и еще останется команде на сигареты. В одном из серых цилиндров хранились сорок безобидных на вид игрушек, каждая из которых могла поднять на воздух что угодно — в нужном месте и в нужное время.

Он не мог начинать наступательные действия без приказа, так как обычно третьему этапу предшествует массированная атака космических сил Земли. Но можно продолжать готовить почву для дальнейших действий, все время напоминая о существовании Дирак Ангестун Гесепт, устроить еще несколько покушений, забросать столицу листовками. Это и есть его главная цель — вызывать головную боль у власть предержащих.

Нет, он не выйдет на связь. Надо еще немного поработать — и плевать он хотел, схватит его Кайтемпи или нет. Им удалось выкурить его из Кадина — но они не заставят Джеймса Моури покинуть планету! Это уж слишком.

Вскрыв пару контейнеров, он разделся и застегнул на талии широкий пояс, набитый гильдерами, — от чего сразу же потолстел. Сверху Моури напялил плохо скроенное громоздкое одеяние — обычный костюм сирианских фермеров. Пара накладок, закрепленных под скулами, сделала его лицо шире и круглее. Затем он выщипал брови, сделав их кустистыми, а волосы подрезал на сельский манер.

Свое преображение Моури завершил с помощью краски, которая придала его лицу неровный лиловатый оттенок, характерный для сириан с плохой кожей. Последним штрихом была инъекция в щеку, около правой ноздри — через два часа на этом месте будет красоваться оранжевое родимое пятно.

Теперь он превратился в средних лет фермера, грубого работягу, любителя хорошо поесть и опрокинуть лишнюю кружку зиса. В соответствии с новыми документами его звали Ратан Гусулкин, землепашец. В них также значилось, что он эмигрировал с Диракты пять лет назад. Это объясняло его машамский акцент — единственное, чего он не мог скрыть.

Прежде чем начать новую жизнь — и новую роль, — он с удовольствием поел и позволил себе четыре часа сна — роскошь, которой ему так не хватало в последние сутки. Затем Моури отправился в путь Не доходя мили две до Пертейна, он закопал пакет с пятьюдесятью тысячами гильдеров под южной опарой моста. Где-то поблизости на дне реки покоилась его пишущая машинка.

Он позвонил в «Сузун» из первой же будки, встретившейся ему в Пертейне. Трубку сняли сразу; голос был незнакомый, резкий, экран оставался темным.

— Это бар «Сузун»? — спросил Моури.

— Скрива здесь?

После небольшой паузы последовало:

— Он где-то здесь, наверху либо на заднем дворе. Кто его спрашивает?

— Его родная матушка.

— Ну, загибаешь! Я ведь слышу, что…

— Какое тебе дело? — рявкнул Моури в трубку. — Скрива здесь или нет?

Тон голоса внезапно изменился, став вдруг неестественно ласковым:

— Не вешай трубку. Я сейчас попробую его найти.

— Не стоит беспокоиться. А Гурд здесь?

— Нет, его не было сегодня. Подожди минуточку, я пошел за Скривой. Он или наверху, или…

— Послушай, парень, — приказал Моури и, вытянув губы, оглушительно свистнул. Затем швырнул трубку на рычаг, вышел из будки и пошел прочь — быстрым шагом, но так, чтобы не привлекать внимания. Напротив в дверях магазинчика торчал скучающий продавец, разглядывая Моури с ног до головы. Его заметили и четверо парней, оживленно болтавших у витрины лавки. Пять свидетелей, пять описаний внешности Ратана Гусулкина.

«Не вешай трубку!» — настаивал незнакомец, тщетно пытаясь скрыть привычную властность. Это был не бармен, и в голосе не чувствовалось нагловатой развязности, характерной для завсегдатаев «Су-зуна». Он говорил повелительным тоном, как полицейский или агент Кайтемпи. Да, не вешай трубку, дурачок — мы еще не вычислили, откуда ты звонишь!

Пройдя триста ярдов, Моури вскочил в автобус. Обратили ли внимание продавец и люди у магазина, как он уехал? Автобус затрясся по разбитой мостовой, патрульная машина поравнялась с ним и резко затормозила у телефонной будки. Автобус свернул за угол. Моури подумал, что был на грани провала.

Без сомнения, в баре «Сузун» засада. Стремительность, с которой у будки появились полицейские, подтверждала это. Оставалось только гадать, что заставило их заняться баром в районе трущоб. Возможно, нитью послужила отрубленная голова в мешке.

А может быть, попались Гурд и Скрива, развешивая провода над улицами. Он живо представил, как они топали тяжелыми башмаками по крышам, поднимая шум на всю округу. Ослепленные жаждой наживы, они были там заметны так же хорошо, как пара подвыпивших слонов.

Если их поймали, то заставят говорить. Когда щипцами один за другим отрывают ногти или тыкают электроды в уголки глаз, даже самые непрошибаемые становятся разговорчивыми. Да, они заговорят. Но не смогут рассказать ничего интересного. Только странную историю о ненормальном типе с машамским акцентом и бездонным кошельком. Ни слова о Дирак Ангестун Гесепт. Ни звука о земной интервенции на Джеймек.

Но есть еще пятеро, которые могут сообщить кое-что поинтереснее.

«— Видели, кто только что вышел из будки?

— Ага. Деревенщина, толстый такой. Вроде спешил.

— Куда он направился?

— Вон туда. Сел в сорок второй автобус.

— Как он выглядел? Опишите-ка его поподробнее. Ну, живо?

— Среднего роста, средних лет, круглолицый, еще цвет лица такой нездоровый. Брюхо у него — будь здоров. На щеке родинка. Меховая куртка на нем и коричневые холщовые брюки, на ногах — тяжелые башмаки. Ну, знаете, типичный фермер.

— Достаточно. Джалек, гони за автобусом. Где микрофон? Надо передать его приметы. Если поторопимся, поймаем его.

— Хитрый, гад! Сразу почуял неладное, когда Латим снял трубку. Свистнул ему в ухо и слинял. Держу пари, не поехал он на этом автобусе. Где-то здесь у него машина.

— Хватит трепаться, давай за автобусом! Двоих уже упустили, упустим третьего — придется объясняться.

— Ага, знаю».

Моури вышел из автобуса и тут же пересел в другой, идущий в обратную сторону. Но на этот раз он не собирался колесить по городу, запутывая следы. Теперь все было значительно забавнее у Кайтемпи почти наверняка есть его описание, и на ноги, похоже, поднят весь Джеймек.

Пересаживаясь в третий раз, он попал на экспресс, идущий за город. Из экспресса он вышел, не доезжая милю до места, где были спрятаны пятьдесят тысяч, — для тех, кому, если трезво сопоставить факты, оставалось жить не более пятидесяти часов. Он вновь направлялся к заветной пещере в лесу.

Но сейчас было не время заботиться о деньгах. Того и гляди на дороге покажутся патрульные машины. Поиски толстопузого фермера вряд ли ограничатся одним Пертейном. В любой момент может начаться прочесывание пригородов! Пока светло, лучшее, что он мот предпринять, — исчезнуть и больше не доказываются в прежнем обличье.

Двигаясь быстрым шагом, Моури без помех добрался до леса. Некоторое время он шел по обочине дороги, скрываясь за деревьями всякий раз, когда слышал шум мотора. Но движение становилось все более интенсивным, и он наконец потерял надежду найти свой ориентир до наступления темноты. К тому же он очень устал, глаза слипались, ноги гудели.

Забравшись подальше в лес, он нашел удобную, хорошо замаскированную ложбинку и, удовлетворенно вздохнув, растянулся на мягком мху. Он долго лежал, задумчиво глядя на небо в просветах между листьями.

Вулф уверял, что один человек может отвлечь на себя целую армию. Интересно знать, сколько человек поднято сейчас на ноги и какая от этого польза. Самое трудное в одинокой жизни «осы» — невозможно выглянуть из-за кулис и оценить, хотя бы приблизительно, реакцию противника на представление.

Сколько драгоценных человеко-часов стоила врагу его деятельность? Тысячи? Десятки тысяч? Миллионы? Куда бы пошли эти человеко-часы, если бы он не заставлял использовать их с другой целью? Этим в конечном счете и измеряется успех его пребывания на Джеймеке.

С такими мыслями он и заснул. Уже опустилась ночь, когда Моури проснулся, свежий и полный сил. Настроение его улучшилось. Все могло быть хуже, значительно хуже. Например, если бы он отправился в «Сузун», прямо в распростертые объятия Кайтемпи. А там бы быстро разобрались, что за рыбка угодила в сети, — применив свои излюбленные методы получения информации. Моури далеко не был уверен в своей стойкости. В Кайтемпи молчат лишь те, кто успел покончить с собой, прежде чем начался допрос.

Пробираясь в темноте к пещере, он благодарил судьбу, мудрость или интуицию, надоумившую его позвонить в бар. Затем его мысли обратились к судьбе Гурда и Скривы. Если их поймали — что очень важно, — у него больше нет союзников, опять придется действовать одному. А найти им замену будет не так легко.

Если же им удалось унести ноги, то как с ними связаться? «Сузун» был единственной явкой. Они, вероятно, тоже жаждут встретиться с ним. Но в таком большом городе, как Пертейн, можно искать друг друга месяцами. Эту проблему надо как-то решить.

Добравшись до пещеры на рассвете, Моури снял башмаки, сел на гальку у ручья и опустил гудящие ноги в воду. Он все еще прикидывал, как разыскать Гурда и Скриву, если те по-прежнему на свободе. Когда-нибудь Кайтемпи снимет засаду в баре — либо удовлетворившись достигнутым, либо потеряв терпение. Тогда можно будет зайти туда и попытаться что-нибудь разузнать. Но когда это случится — через месяц? Через год?

Конечно, в новом обличье он сможет побродить около бара, пока не встретит кого-нибудь из завсегдатаев, знакомых с Гурдом и Скривой. Но это рискованная затея: вполне возможно, «Сузун» долгое время останется в центре внимания Кайтемпи и агенты в штатском будут хватать всех подозрительных в радиусе полумили от бара.

Потратив целый час на обдумывание различных вариантов, он наконец нашел приемлемый способ установления контакта с братьями — если только они на свободе и способны соображать. Может быть, что-нибудь и выйдет. Этих головорезов дураками не назовешь, к тому же надежда на неиссякаемый поток гильдеров должна стимулировать их природную хитрость.

Он оставит им записку на прежнем месте, под отметкой тридцать третьего дена по дороге в Радин. Ведь за последнее задание им причитается пятьдесят тысяч гильдеров — вполне достаточно, чтобы подстегнуть их умственную деятельность.

Тем временем взошло солнце, его лучи пробились сквозь кроны деревьев, и в пещере стало тепло. День был прекрасный, Моури не смог противостоять искушению устроить себе выходной и отложить все дела на потом. Он нуждался в отдыхе: постоянное бегство, тревожный сон и нервное напряжение измотали его до предела.

Целый день он грелся на солнце рядом с пещерой, наслаждаясь тишиной, покоем и привычной земной пищей. Никто его не беспокоил, патрули не прочесывали лес, в небе не шныряли самолеты-разведчики.

Очевидно, противнику не приходило в голову устраивать поиски в лесной глуши — ведь он действовал только в густонаселенных районах. Что ж, с их точки зрения такой вывод логичен. Дирак Ангестун Гесепт слишком большая разветвленная организация, чтобы поместиться в пещере.

Оса выросла до таких гигантских размеров, что никто не будет терять время на ее поиски в кроличьих норах.

Этой ночью он спал крепко и спокойно, как ребенок. Следующее утро Моури провел в приятном безделье; в полуденную жару искупался в ручье. Ближе к вечеру он занялся туалетом и для начала коротко постригся на армейский манер. Еще одна инъекция — и родимое пятно на щеке исчезло. Он перекрасился с ног до головы; цвет кожи стал светлее, с легким пурпурным оттенком. Специальные пластинки, заменившие удаленные зубы мудрости, сделали его лицо шире, челюсти — массивнее.

Он полностью сменил одежду. Туфли военного образца, гражданский костюм из дорогого магазина, шейный платок, повязанный так, как носили офицеры космического флота. Картину довершили часы в платиновом корпусе и платиновый браслет, на котором болтался покрытый орнаментом опознавательный жетон.

Теперь он выглядел как человек из высших слоев общества, новый набор документов, покоившийся в кармане, подтверждал это. Их владелец, полковник Крисна Халопти, сотрудник Управления военной разведки, имел право требовать содействия со стороны любых сирианских властей.

За незаконное присвоение высшего офицерского звания полагается смертная казнь, но какое это имеет значение — он и так приговорен. Нельзя умереть дважды.

Удовлетворенный результатами своих усилий, Моури уселся на контейнер и написал короткое письмо: «Я пытался встретиться с вами в баре, но там было полно соко. Деньги для вас я закопал у основания левой южной опоры моста Асако. Если вы свободны и хотите еще поработать, оставьте записку с вашими координатами».

Не поставив подписи, он сложил записку и засунул ее в пластиковый конверт. В карман он положил маленький бесшумный автоматический пистолет. Оружие было сирианского производства, и среди документов Моури имелось поддельное разрешение на него.

Новая роль была еще опаснее предыдущих. Проверка официальных списков состава вооруженных сил мгновенно выведет его на чистую воду. Зато будет на руку традиционное преклонение сири перед чинами и званиями. Если вести себя достаточно самоуверенно и надменно, даже Кайтемпи не осмелится его заподозрить.

Часа через два после наступления темноты Моури нажал кнопку на двадцать втором контейнере и отправился в путь. На этот раз его чемодан был больше и тяжелее, чем обычно. Ему снова предстоял изнурительный двадцатимильный переход — угораздило же его выбрать убежище так далеко от дорога. Но в конечном счете это не слишком дорогая плата за безопасность.

На этот раз идти пришлось дольше: Моури не хотел сразу выходить на дорогу — полковнику военной разведки не пристало ловить попутку. Поэтому он двинулся вдоль лесной опушки к перекрестку, где находилась автобусная остановка.

Стоя за деревьями, Моури дождался скоростного экспресса, на котором доехал до центра Пертейна. В течение получаса он обзавелся динокаром. Но этот раз Моури не стал брать машину напрокат — она была нужна ненадолго. Прогуливаясь, он нашел дино, который его устраивал, забрался в кабину и уехал.

Выехав из столицы по дороге на Радин, у отметки тридцать третьего дена он остановился, подождал, пока шоссе не опустело, и зарыл письмо у столбика. Затем вернулся в Пертейн и аккуратно припарковал машину там, откуда ее угнал. Все это заняло чуть более часа; вероятно, хозяин даже не заметил пропажи автомобиля и никогда не узнает, что им кто-то воспользовался.

Следующей целью был Центральный столичный почтамт. Моури вытащил из чемодана полдюжины тяжелых свертков, надписал на них адреса и отправил. В каждой из посылок находился массивный металлический ящик, внутри которого лежали дешевые часы и листок бумаги. Часы зловеще тикали — достаточно громко, чтобы привлечь внимание мнительного человека. На листке было краткое послание:

«Эта коробка могла бы убить вас.

Две такие коробки в подходящее время в подходящем месте, соединенные, могут убить сотню тысяч. Кончайте с войной, или мы покончим с вами.

Дирак Ангестун Гесепт».

Бумажные угрозы, больше ничего, но достаточно серьезные, чтобы еще больше растревожить противника. Эти посылки напугают получателей и зададут новую работу Кайтемпи. Без сомнения, военные предоставят телохранителей каждой большой шишке на Джеймеке — только для этого понадобится целый полк.

Начнут проверять почту и вскрывать все подозрительные посылки в специальной камере. Перевернут весь город в поисках компонентов атомной бомбы. Силы гражданской обороны приведут в состояние боевой готовности, на улицах начнут хватать людей с подозрительными свертками и пакетами. Воцарится хаос.

Да, после трех убийств и обещаний продолжить список власти не посмеют отмахнуться от угроз ДАТ и не сочтут их бредом сумасшедшего. Им придется считаться с возможностью замены игрушечных бомб на настоящие.

Шагая по улице, Моури представлял себе, как его адресаты в панике швыряют посылки в ведра с водой, пока их секретари названивают в саперную часть. Увлеченный этим занятием, он не сразу обратил внимание на резкий свистящий звук, раздавшийся над столицей. Остановившись и оглядевшись по сторонам, он, однако, не заметил ничего необычного. Казалось, что народу на улицах убавилось, но многие, как и он сам, стояли и растерянно озирались по сторонам.

Глава 8

И тут полицейский хлопнул его по плечу:

— Спускайся, ты, остолоп!

— Спускаться? — Моури недоуменно посмотрел на него. — Куда? В чем дело?

— В убежище! — заорал полицейский, размахивая руками. — Ты что, не узнаешь сигнал воздушной тревоги?

Не дожидаясь ответа, он ринулся дальше, крича другим прохожим:

— Спускайтесь! Все вниз! Вниз!

Повернувшись, Моури направился к ближайшему административному зданию и по узкой крутой лестнице спустился в подвал. Он с удивлением обнаружил его полным народу. Несколько сотен человек сошли в убежище, не дожидаясь напоминаний. Они сидели на деревянных скамьях, стояли, прислонившись к стенам, толпились посередине подвала, и Джеймсу пришлось сесть на собственный чемодан.

Сидевший рядом с Моури старичок, уставившись на него слезящимися глазами, раздраженно сказал:

— Воздушная тревога! И что вы думаете по этому поводу?

— Ничего, — ответил Моури. — Что толку об этом думать? Все равно от меня ничего не зависит.

— Но ведь мы недавно разбили спакумский космический флот, — заверещал старичок, обращаясь в лице Моури ко всем, находившимся в убежище. — Об этом тысячу и один раз твердили по радио и в газетах. Спакумский флот уничтожен! Так почему же объявляют тревогу, а? Ну-ка, объясните мне.

— Возможно, это учебная тревога, — попытался успокоить его Моури.

— Учебная? — старик в ярости плюнул. — Кто сказал, что учебная? Да и зачем нам учебные тревоги? Если спакумские силы разбиты, незачем нам прятаться! Нам не от кого прятаться! И нам не нужны учебные тревоги!

— Что вы ко мне привязались? — сказал Моури; въедливый старикан уже утомил его. — В конце концов, не я же дал сигнал тревоги.

— Но какой-то поганый идиот его дал! — настаивал старичок. — Какой-то лжец, соко, который вкручивает нам, что война почти закончена, хотя до этого еще очень далеко! Откуда нам знать, сколько правды в их словах? — Он опять плюнул на пол. — Сначала блестящая победа в секторе Центавра, потом объявляют воздушную тревогу. Они, наверное, думают, что мы — сборище…

Тут к нему подскочил коренастый, плотный мужчина и заорал:

— Заткнись!

Но старичок слишком увлекся своими излияниями, чтобы сохранить осторожность, слишком разгорячился, чтобы обратить внимание на властные нотки в голосе коренастого. Он каркнул в ответ:

— Не собираюсь! Я шел домой, а меня сюда затолкали — какому-то болвану, видите ли, приспичило включить сирену и…

Коренастый мужчина отвернул лацкан куртки, под которым обнаружился значок тайной полиции, и свирепо гаркнул:

— Я сказал, замолчать!

— Что вы себе позволяете? В моем возрасте я не собираюсь…

Резким движением Коренастый выхватил резиновую дубинку и изо всех сил ударил старика по голове. Тот упал как подкошенный.

Кто-то выкрикнул из толпы:

— Какой позор!

Несколько человек что-то пробормотали, люди заволновались, но никто ничего не сделал.

Ухмыляясь, Коренастый обвел толпу вызывающим взглядом и дважды пнул старика — в лицо и в живот. Подняв голову, он уставился на Моури и с вызовом спросил:

— Ну?

Моури спокойно произнес:

— Вы из Кайтемпи?.

— Предположим. Тебе-то что за дело?

— Просто решил полюбопытствовать.

— Совершенно ни к чему. Не суй нос куда не следует, парень.

Толпа снова зашевелилась и неодобрительно загудела. В убежище спустились двое полицейских и уселись на нижней ступеньке лестницы, вытирая вспотевшие лица. Нервы у них, похоже, были на пределе. Агент Кайтемпи присоединился к ним, вытащил из кармана пистолет и положил на колено. Моури загадочно улыбнулся. Старик все еще не пришел в сознание, дыхание с хрипом вырывалось из его горла.

Постепенно в подвале воцарилась полная тишина, снаружи не доносилось ни звука. Люди напряженно прислушивались, стараясь уловить любой шорох, доносившийся с улицы. И вот через полчаса послышались отдаленные хлопки пусковых установок, затем — резкий пронзительный вой ракет противовоздушной обороны.

Напряжение сразу же увеличилось — всем стало ясно, что это не салют. Где-то недалеко находится спакумский корабль, и его смертоносный груз может в любой момент обрушиться на их головы.

Еще один ракетный залп. Снова тишина. Полицейские и агент поднялись, прошли в глубь подвала и сели лицом к лестнице. В убежище было слышно — только учащенное дыхание людей; некоторые дышали судорожно, словно им не хватало воздуха. На всех лицах читался страх, в воздухе кисло запахло потом. Моури подумал, как чертовски нелепо будет погибнуть под бомбами земного корабля.

Через десять минут пол содрогнулся, стены заходили ходуном и все здание затряслось. С улицы долетел звон бьющегося стекла — очевидно, докатилась ударная волна. Но других звуков не последовало — ни грохота мощного взрыва, ни монотонного рева двигателей промчавшегося в стратосфере корабля. И эта тишина была на редкость зловещей.

Только через три часа раздался сигнал отбоя. Облегченно вздыхая, люди поспешили наружу, равнодушно переступая через тело старика, — он так и остался лежать в убежище. Полицейские отправились налево, коренастый агент Кайтемпи — в другую сторону. Моури нагнал его и вежливо произнес;

— Отделались легким испугом. Полагаю, взрыв произошел достаточно далеко.

Агент что-то буркнул.

— Я хотел поговорить с вами, — продолжал Моури, — но в убежище было слишком много народу.

— Да? Ну, давай, поговорим.

В ответ Моури вытащил удостоверение, офицерскую карточку и показал их Коренастому.

— Полковник Халопти, военная разведка.

Просмотрев документы, агент несколько смягчился.

— Так что же вы хотели сказать — что-нибудь об этом упрямом старом болване?

— Нет, он свое получил. Здорово вы с ним разделались. — Моури отметил самодовольное выражение, появившееся на лице агента, и добавил; — Такой старикашка вполне мог завести всю толпу.

— Да, это так. Лучшее средство управления этим стадом — вовремя обезвредить заводил.

— Когда прозвучал сигнал тревоги, я направлялся в городской штаб Кайтемпи — просить в помощь себе надежного агента, — объяснил Моури. — А вы, я вижу, парень не промах — как раз такой мне и нужен. Как вас зовут?

— Саграматолу.

— А, так вы из системы К-17! Там у всех такие сложные имена.

— Да. А вы, как я понимаю, с Диракты. Халопти — Диракское имя, и к тому же у вас машамский акцент.

Моури рассмеялся.

— Экие мы с вами проницательные — ничего от нас не скроется!..

— Да уж.

Коренастый посмотрел на Моури с явным любопытством и спросил:

— Зачем я вам понадобился?

— Я собираюсь взять руководителя одной из ячеек ДАТ. Все надо сделать быстро и без шума. Если послать за ним полсотни человек — его дружки успеют лечь на дно. Лучшая тактика — хватать их по одному. Как говорят спакумы — «Тише едешь, дальше будешь».

— Да, так лучше всего, — согласился Саграматолу.

— Я мог бы справиться и один, но мне нужен человек на случай, если этот тип попытается смыться через черный ход. — Он сделал паузу, дав возможность собеседнику вникнуть в смысл его слов, и закончил: — Если вы сможете мне помочь — это украсит ваш послужной список.

Глаза у агента сузились и сверкнули; слова Моури явно воодушевили его. Коренастый кивнул головой.

— Я был бы рад, если только в штабе не возражают.

— Можете спросить их, — небрежно ответил Моури, внутренне похолодев. — И знаете, что будет?

— Что?

— Они не разрешат пойти вам и подсунут мне офицера постарше чином, — Моури сделал презрительный жест. — Я сам — полковник, но в данном случае предпочитаю, чтобы со мной был крепкий опытный работник, которого я выберу лично.

Коренастый выпятил грудь.

— Да уж, можете получить такого кадра… Знаете, офицеры бывают разные.

— Вот именно! Ну так что, вы пойдете?

— Конечно! Мне достаточно вашего слова. Когда мы начнем?

— Немедленно.

— Прекрасно, — сказал Саграматолу, что-то соображая про себя. — Во всяком случае, еще три часа я на дежурстве.

— Замечательно. У вас есть динокар гражданского образца?

— Все наши дино не должны отличаться от обычных.

— На моем — военная эмблема, — солгал Моури. — Лучше возьмем ваш.

Коренастый согласился без возражений — еще бы, такой шанс отличиться! — Палачи, служившие в Кайтемпи, страдали особой формой алчности — их не могла не соблазнить возможность найти еще одну жертву.

Они вышли к стоянке, и Саграматолу сел за руль большого черного дино. Забросив чемодан на заднее сиденье, Моури сел рядом. Машина выехала на улицу.

— Куда?

— Южный район, за заводом Рид Энджин. Дальше я покажу.

Театрально рубанув рукой по шее, Коренастый сообщил:

— Мы уже по горло сыты мерзавцами из ДАТ. Давно пора с ними разделаться. Как вы их выследили?

— Мы засекли эту ячейку на Диракте. Один из них попался нам в руки и заговорил.

— Пришлось с ним повозиться? — причмокнув, предположил Саграматолу.

— Да.

— Только так можно что-то выколотить из них, — он свернул за угол, еще раз причмокнул. — Если хорошенько поработать, у них развязываются языки. Правда, это не спасает их от смерти.

— Само собой, — одобрительно подтвердил Моури.

— Недавно мы забрали дюжину в баре, что в квартале Лаксин, — сообщил Саграматолу. — Тоже раскололись. Но пока что не сообщили ничего дельного. Сознались во всех мыслимых преступлениях, кроме членства в ДАТ. Утверждают, что об этой организации им ничего не известно.

— Как вы вышли на этот бар?

— Одному болвану отрезали голову — с трудом его опознали. Оказалось, он был завсегдатаем заведения. Мы навели справки и схватили несколько его любящих друзей. Шестеро уже сознались в убийстве.

— Шесть человек? — Моури нахмурился.

— Да. Они прикончили своего приятеля в разное время, в шести разных местах, имея на то шесть разных причин. Грязные соко, конечно, врут, но мы из них выжмем правду!

— Судя по вашим словам, больше похоже на обычные бандитские разборки. Где же здесь политические мотивы?

— Не знаю. Начальство это с нами не обсуждает. Вроде бы точно известно, что с тем типом расправилась ДАТ, значит, кто бы это ни сделал, он связан с организацией.

— Может быть, бандитам просто заплатили, — предположил Моури.

— Возможно. Их тоже могли обмануть. — Коренастый с отвращением фыркнул. — Нам и с войной достаточно хлопот, а тут еще эти подпольщики… Просто с ног сбились. Так больше продолжаться не может.

— А как облавы на улицах, дали что-нибудь?

Сначала нам вроде бы везло, но потом о них стало всем известно. Мы решили прекратить облавы дней на десять. Пусть мерзавцы успокоятся и почувствуют себя в безопасности. Тут-то мы их и накроем!

— Отличная мысль! Да, в наше время приходится шевелить мозгами!

— Не без этого, полковник!

Моури тронул агента за плечо.

— Вот мы и приехали. Сейчас налево, а потом сразу направо.

Машина промчалась мимо ограды машиностроительного завода, въехала на узкую ухабистую улицу и свернула в другой переулок. Вокруг, тянулись полупустынные кварталы трущоб — ветхие здания, перемежающиеся пустырями и помойками. Они остановились и вышли из динокара.

Оглядевшись, Саграматолу сказал:

— Типичный рассадник всякой заразы. Пару лет назад мы выкурили отсюда шайку религиозных фанатиков. Они справляли свои мерзкие обряды в одном из старых складов.

Моури брезгливо сморщился:

— Вы хотите сказать, что они исповедовали религию спакумов?

— Да, настоящие верующие! Но на виселице языки у них вываливались не хуже, чем у любого грешника. — Саграматолу ухмыльнулся — воспоминания, видимо, были приятными. Потом он взглянул на Моури. — Теперь куда?

— По этому переулку.

Моури первым вошел в длинный грязный переулок, заканчивающийся тупиком. Через несколько минут они уперлись в глухую двенадцатифутовую стену. Переулок был пуст, лишь слабый гул движения на ближайшей магистрали да скрип ржавого дорожного указателя, раскачивающегося на ветру, нарушали тишину.

Моури кивнул на дверь в стене:

— Черный ход. Мне нужно две-три минуты, чтобы обойти кругом и добраться до парадного подъезда. А потом могут быть любые неожиданности. — Он попытался открыть дверь, но она не поддавалась. — Заперта.

— Лучше открыть, чтобы ему было куда бежать, — предложил Саграматолу. — Когда он поймет, что приперт к стенке, то может попытаться застрелить вас, чтобы улизнуть с главного хода. Тогда я не смогу помочь. Эти соко становятся опасными, когда им нечего терять. — Агент полез в карман и вытащил связку отмычек. Ухмыляясь, он добавил: — Лучше позволить ему сбежать — тогда он попадет прямо мне в руки.

С этими словами Саграматолу повернулся к двери, оказавшись спиной к Моури, начал возиться с замком. Моури оглянулся.

В переулке никого не было.

Вытащив пистолет, он спокойно, с расстановкой произнес:

— Ты пнул старика, когда тот валялся без сознания.

— Да, конечно, — отозвался агент, все еще пытаясь открыть замок. — Надеюсь, этот придурок уже сдох. — Внезапно голос Саграматолу осекся: офицер понял всю неуместность замечания Моури. Агент обернулся, опираясь рукой о дверь; дуло пистолета смотрело ему в лоб. — Что это? Что… что ты…

Выстрел был не громче хлопка пневматического пистолета. Мгновение Саграматолу держался на ногах, во лбу у него зияло голубоватое отверстие. Его рот раскрылся в идиотской гримасе. Потом колени агента подогнулись, и он рухнул лицом вниз.

Сунув пистолет в карман, Моури склонился над телом. Не теряя времени, он обыскал труп Коренастого, проверил содержимое бумажника, но взял только полицейский значок. Быстро покинув переулок, он сел в машину, доехал до центра города и затормозил неподалеку от магазина подержанных динокаров. Он прошел пешком остаток пути до площадки, где стояло множество видавших виды машин. К Моури мгновенно подскочил тощий сири, его хитрые глазки блеснули, когда он оценил дорогой костюм, часы и платиновый браслет клиента — тут пахло поживой!

— Вам повезло, — вкрадчиво объявил Тощий. — Вы попали в единственное место на Джеймеке, где можно купить за бесценок хорошую вещь. Торгуем чуть ли не в убыток себе. Не теряйтесь! Идет война, цены вот-вот подскочат, в любом случае не прогадаете. Вот, взгляните на этого красавца! А цена! Подарок, просто подарок! Это…

— Со зрением у меня все в порядке, — прервал его Моури.

— Да-да, конечно! Я только хотел обратить ваше внимание…

— Я знаю, что мне нужно, — оборвал продавца Моури. — И не собираюсь ездить на такой развалине. Я не самоубийца.

— Но…

— Как вы заметили, идет война! И очень скоро запчасти будет совершенно невозможно достать. Мне нужна машина, которую я мог бы разобрать на детали. — Он показал на ближайший динокар. — Например вот эта. Сколько?.

— Она в прекрасном состоянии, — принялся расписывать продавец, стараясь не встречаться с Моури взглядом. — Мотор совсем новенький. И посмотрите на номер… прошла перерегистрацию.

— Это я вижу!

— …и ни одной дырочки в корпусе. Я ее даром отдаю, просто даром…

— Сколько?

— Девятьсот девяносто, — сказал продавец, еще Раз взглянув на костюм и платиновые безделушки.

— Грабеж, — ответил Моури.

Они торговались с полчаса, в итоге Моури заполучил дино за восемьсот двадцать. Он заплатил и уехал на новой машине. Приобретение Моури так скрипело, дребезжало и стонало, что было ясно: Джеймса надули, по крайней мере, на двести гильдеров. Однако сожалений он не испытывал.

Проехав с милю, он остановился на пустыре, закаленном металлоломом. Здесь, вдали от свидетелей, Моури начал трудиться над своим дино: разбил фары и лобовое стекло, снял колеса и номерные знаки, разобрал мотор — одним словом, превратил его в ободранный остов. Затем, подогнав к пустырю машину убитого агента, он погрузил в нее свою добычу.

Через полчаса, утопив в реке колеса, номерные знаки и еще кое-какие части с динокара Саграматолу, он поставил на него новые номера и отбыл. Итак, обмен номеров стоил ему восемьсот двадцать фальшивых гильдеров — пожалуй, не слишком дорогая плата за безопасность.

Зная, что облав пока опасаться нечего, Моури мотался по городу до наступления темноты. Поставив машину в подземный гараж, он купил газету и прочитал ее за ужином.

По версии этого печатного органа, единственный земной истребитель, упоминающийся не иначе как «трусливый налетчик», сумел прорваться через линию космической обороны и сбросить бомбу на укреплённый арсенал в Шугруме. Взрыв произвел незначительные разрушения, а «налетчик» был тут же уничтожен.

Если верить статье, налет был не опаснее блошиного укуса — вдобавок, блоху немедленно прихлопнули. Интересно, сколько читателей проявили подобное легковерие? Шугрум находился на расстоянии трехсот миль от столицы — и тем не менее Пертейн изрядно тряхнуло. Поглядеть бы, что осталось после взрыва… Скорее всего — кратер пару миль диаметром.

На второй странице газеты сообщалось, что силами охраны правопорядка и законности схвачены сорок восемь предателей — членов Партии Свободы Сириуса. Ведется следствие. Однако ни подробностей, ни имен, ни конкретных обвинений в статье не было.

Такая практика характерна для общества с тайным судопроизводством, где любого могут схватить прямо на улице и никто никогда больше не увидит его. В Сирианской Империи не существовало института присяжных заседателей и открытых судебных процессов. Если арестованный родился под счастливой звездой, его, возможно, и выпустят — искалеченного, без извинений и возмещения ущерба. Но, как правило, родственники несчастного не получали даже урны с прахом.

Сорок восемь схваченных обречены — независимо от того, кто они на самом деле или за кого их принимают. С другой стороны, вся эта газетная писанина — вранье. Власть имущих наконец допекло и они нашли шестерых козлов отпущения, объявив их членами ДАТ и для пущей важности умножив их число на восемь. Циничное искажение фактов — обычный пропагандистский прием в военное время.

На одной из последних страниц в крохотной заметке сообщалось об отступлении сирианских сил с планеты Гума — «чтобы более эффективно использовать их в зоне боевых действий». Отсюда следовало, что захваченная Гума расположена далеко от линии фронта, — нелепость, очевидная для любого читателя, способного мыслить логически. Но девяносто процентов населения не трудились размышлять; они проглатывали любую предложенную им чушь — и были вполне довольны.

Но гвоздем номера была редакционная статья. Эта помпезная проповедь строилась на утверждении, что для полной победы необходимо напрячь все силы, и, следовательно, в политической жизни империи нет места плюрализму. Все до единого должны сплотиться и активно поддержать решение правительства вести войну до победного конца. Сомневающиеся и колеблющиеся, ворчуны и нытики, лентяи я тунеядцы — такие же предатели, как шпионы и саботажники. С ними надо покончить раз и навсегда — быстро и безжалостно.

Да, это уже вопль паники — хотя Дирак Ангестун Гесепт прямо не упоминалась. В военное время все пропагандистские материалы спускаются сверху — и там, наверху, кое-кто явно почувствовал себя крайне неуютно. Оса невелика, но жалит больно. Возможно, некоторые из этих типов получили маленькие, неприятно тикающие посылочки, и им не слишком понравился переход от общих угроз к конкретным действиям.

Когда наступила ночь, Моури направился к себе на квартиру. Он пробирался туда крайне осторожно — любое убежище неожиданно может превратиться в ловушку. Помимо агентов полиции или Кайтемпи, приходилось опасаться хозяина, который безусловно заинтересуется, увидев в комнате нового жильца, да еще такого респектабельного на вид. Хозяин, конечно, изрядный пройдоха и умеет держать язык за зубами, но в Кайтемпи он расскажет что угодно, лишь бы спасти свою шкуру. Доверять ему не стоит. Как, впрочем, и никому другому в этом враждебном мире.

Вокруг дама все было чисто, засады не было. Моури незаметно проскользнул к себе. В комнате все было так, как он оставил, никаких следов обыска… Он растянулся на кровати, вытянув гудящие нош, и принялся обдумывать положение дел. Очевидно, теперь придется приходить и уходить из дома только в темноте. Можно, правда, попытаться найти другое пристанище — в квартале поприличнее, более соответствующем его новому обличью, но Моури не хотелось терять время, да это и не было столь необходимо.

На следующий день ему пришлось не раз пожалеть о взорванном в Радине чемодане и его содержимом. Моури пришлось провести целое утро в публичной библиотеке, занимаясь кропотливой и скучной работой по восстановлению списка имен и адресов. Следующие два дня ушли на подготовку нужного количества писем, и когда работа наконец была завершена, Моури с облегчением вздохнул.

«Саграматолу — четвертый.

Список длинный.

Дирак Ангестун Гесепт».

Итак, он убил одним выстрелом нескольких зайцев. Во-первых, отомстил за несчастного старика, что доставило ему огромное удовлетворение. Во-вторых, нанес Кайтемпи еще один удар, разделавшись с ее агентом, а заодно приобрел машину, которую невозможно опознать. И наконец, он еще раз подтвердил решимость ДАТ во что бы то ни стало прорваться к власти.

Чтобы джеймекская администрация не расслаблялась, вместе с письмами Моури отослал еще шесть посылок. Внешне они не отличались от предыдущих: внутри слышалось такое же тихое тиканье, но на этом сходство и заканчивалось. Через определенное время — от шести до двадцати часов после отправки — или при попытке вскрытия каждая посылка взорвется с такой силой, что адресата размажет по стенам.

На четвертый день после возвращения в свою квартиру в Пертейне Моури незаметно выскользнул из здания, взял машину и наведался к отметке тридцать третьего дена по дороге на Радин. Несколько патрульных машин обогнали его по пути, но их экипажи не проявили интереса к одинокому динокару. Доехав до отметки; Моури слегка разворошил землю у основания столба и нашел свой собственный целлофановый пакет, в котором теперь лежала маленькая карточка. Он прочёл: «Асако 19-1713».

Сработало!

Остановившись у первой же телефонной будки, Моури отключил сканер и набрал номер. Незнакомый голос зазвучал в трубке, но экран остался тёмным. Очевидно, на другом конце соблюдали те же меры предосторожности.

— Это девятнадцать — семнадцать — тринадцать, — раздалось в трубке.

— С Гурдом или Скривой можно поговорить? — спросил Моури.

— Подождите, — приказал голос.

— Только недолго, — предупредил Моури, — или до свидания.

В ответ что-то буркнули. Моури сжимал трубку, в руке, одновременно наблюдая за дорогой, готовый выскочить из кабины, как только интуиция подскажет ему, что пора сматываться. В разведшколе ему советовали всегда Прислушиваться к подсознательному чувству опасности. И наверное, его ангел-хранитель все время порхал где-то поблизости — раз Моури до сих пор жив и на свободе.

Джеймс уже собирался удрать, когда услышал низкий голос Скривы:

— Кто это?

— Твой благодетель.

— А, ты! Что-то я ничего не получил от тебя!

— А я от вас. Ты что, перепугался? В чем дело?

— Не телефонный разговор, — сказал Скрива. — Нам лучше встретиться. Ты где?

В голове Моури пронеслись разные мысли. «Ты где?» Что, если Скриву используют как наживку? Они вполне могли добиться от него добровольного сотрудничества — если дали ему понять, каковы будут последствия отказа.

С другой стороны, вряд ли Скрива стал бы спрашивать, где он находится. В Кайтемпи давно определили бы, откуда он звонит. Более того, в их интересах подольше задержать его у телефона, а Скрива явно спешил закончить разговор. Да, пожалуй, все чисто.

— Ты что — онемел? — рявкнул Скрива в трубку; голос его был полон нетерпения.

Это окончательно убедило Моури — все в порядке.

— Я думаю. Что, если мы встретимся у столбика, где ты оставил номер своего телефона?

— Годится.

— Только ты и Гурд, — предупредил Моури, — никого больше.

— Кажется, кто-то перепутался? — спросил Скрива. — Я сейчас буду.

Снова подъехав к отметке, Моури остановил машину на обочине и стал ждать. Через двадцать минут появился динокар Скривы. Бандит вышел, сделал несколько шагов и в нерешительности остановился. На его лице появилась растерянная ухмылка, затем он сунул руку в карман и торопливо огляделся. Но других машин поблизости не было.

Моури усмехнулся:

— Что тебя беспокоит, парень? Нечистая совесть или пустой кошелек?

Шагнув поближе, Скрива воззрился на него с нескрываемым удивлением.

— Так это ты! Что это с тобой?

Не ожидая ответа, он обошел вокруг машины и сел на переднее сиденье.

— Тебя и не узнать.

— Так и задумано. И тебе не мешало бы измениться… к лучшему. Сильно озадачишь полицейских.

— Может быть, — отозвался Скрива, затем, помолчав, сказал: — Они схватили Гурда.

Моури напрягся.

— Как? Когда?

— Этот придурок спустился с крыши и угодил прямо в лапы двух агентов Кайтемпи. Мало того, он еще полез за пистолетом.

— Он должен был выдать себя за электрика., или сказать, что проверяет телефонную линию. Может быть, тогда ему удалось бы выпутаться.

— Гурд никогда ничего не умел объяснять, — возразил Скрива. — Он просто так устроен — не умеет работать языком. Мне все время приходилось вытаскивать его из всяких историй.

— Но тебя же не тронули?

— Я был на другой крыше за квартал от него. Они меня не заметили. Все кончилось прежде, чем я смог спуститься на помощь Гурду.

— Что с ним случилось?

— То, чего следовало ожидать Не успел он сунуть руку в карман, как получил дубинкой по голове. Потом его запихали в фургон.

— Не повезло парню, — сочувственно произнес Моури. — Немного подумав, он спросил: — А что стряслось в баре «Сузун»?

— Точно не знаю. В тот момент мы с Гурдом были далеко, и один приятель посоветовал не показываться там. Говорят, туда вломились человек двадцать из Кайтемпи, зацапали всех парней и устроили засаду. Я в «Сузуне» больше не показывался. Наверное, какой-то соко распустил язык.

— Может быть, Бутин Архава?

— Каким образом? Гурд снес ему башку раньше, чем он мог проболтаться.

— Возможно, он сумел кое-что рассказать уже после того, как пообщался с Гурдом. Знаешь, потерял голову и…

Скрива прищурился:

— Ты это о чем?

— Ладно, не обращай, внимания. Ты забрал сверток под мостом?

— Ага.

— Хочешь еще, или уже так разбогател, что гильдеры тебя больше не волнуют?

Глядя на Моури и что-то подсчитывая в уме, Скрива спросил:

— Сколько у тебя денег?

— Хватит, чтобы оплатить твои труды.

— Мне это ни о чем не говорит.

— Не говорит — и не надо, — заверил бандита Моури. — Так что же ты думаешь?

— Мне нравятся деньги…

— Вполне разумно, — согласился Моури.

— Я их просто обожаю… — продолжал Скрива таким тоном, словно рассказывал притчу.

— А кому же не по вкусу гильдеры? Ага, кто же их не любит? Вот и Гурд… — Скрива замолчал, потом добавил: — Если кто к ним безразличен — он либо дурак, либо покойник.

— Ближе к делу, — нетерпеливо отозвался Моури. — Хватит ходить вокруг да около, мы не можем торчать здесь весь день.

— Я знаю одного парня, который тоже очень любит деньги.

— Ну и что?

— Он тюремщик, — многозначительно добавил Скрива.

Отодвинувшись к краю сиденья, Моури внимательно посмотрел на него.

— Давай напрямую. Чем он может помочь и сколько это стоит?.

— Он говорит, что Гурд и несколько наших старых друзей сидят в одной камере. Их пока не пропустили через мясорубку, но рано или поздно это произойдет. Кайтемпи обычно дает время поразмыслить о будущем, потом легче развязываются языки.

— Обычный метод, — согласился Моури. — Сначала из них сделают психопатов, а потом — калек.

— Да, вонючие соко, — Скрива сморщился и сплюнул в окно. — Когда приходит время, из Кайтемпи приезжают за нужным человеком в тюрьму, показывают ордер и забирают его к себе для допроса. Иногда его привозят обратно через несколько дней - уже инвалидом. А чаще не привозят. Тогда они присылают в тюрьму свидетельство о смерти для отчетности.

— Дальше.

— Этот парень, любитель гильдеров, сообщит мне номер камеры Гурда и обычное время визитов Кайтемпи в тюрьму. Еще он раздобудет экземпляр официального бланка — ордера на выдачу заключенного. — Сделав паузу, Скрива закончил: — Он хочет сто тысяч.

Моури беззвучно присвистнул.

— Думаешь, стоит попытаться вытащить Гурда?

— Ага.

— Я не знал, что ты так его любишь.

— По мне, пусть он сгниет там, — раздраженно сказал Скрива. — Он расплачивается за собственную тупость. С какой стати я должен беспокоиться о нем?

— Ну и пусть сгниет. А мы сэкономим сто тысяч.

— Да, — согласился Скрива, — но…

— Но что?

— Мне не помешала бы его помощь… и там есть еще два подходящих парня. Они бы и тебе пригодились, если найдется работенка. К тому же в тюрьме Гурд заговорит, а он слишком много знает. Лучше его вытащить — пока Кайтемпи не взялась за него… Подумай… и что такое для тебя сто тысяч?

— Слишком большая сумма, чтобы выбрасывать на ветер, — резко ответил Моури. — А к тому же… Где гарантия, что ты не врешь?

Лицо Скривы потемнело от гнева.

— Так ты мне не веришь, да?

— Нужны доказательства.

— Может быть, организовать тебе экскурсию в тюрьму?

— Очень остроумно. Ты, похоже, забыл, что Гурд сообщит массу интересного о тебе, но не сможет ничего конкретного рассказать обо мне — даже если будет орать до посинения. Вот так, приятель. Я трачу деньги — мои деньги — на решение своих проблем, а не твоих.

— Так тебе на нас с Гурдом наплевать?… — спросил Скрива все еще угрожающим тоном.

— Я этого не говорил. Я только подчеркнул, что не намерен бросаться деньгами за просто так. Я плачу за результат.

— Что ты имеешь ввиду?

— Скажи этому жадному ублюдку, что мы заплатим ему двадцать тысяч за ордер Кайтемпи. Из рук в руки: нам — бланк, ему — деньги. Остальные восемьдесят тысяч он получит после того, как Гурд и остальные парни будут на свободе.

На угрюмой физиономии Скривы промелькнуло удивление, затем — нечто похожее на благодарность и наконец сомнение:

— А если он не согласится?

— Тогда ничего не получит.

— Предположим, он согласится, но не поверит, что я смогу достать остальные деньга? Как мне убедить его?

— Даже не пытайся, — посоветовал Моури. — Для того чтобы подзаработать, ему, как и всякому другому, придется раскинуть мозгами. Если не захочет, останется в нищете.

— Возможно, он предпочтет бедность риску.

— Сомневаюсь. Он ничем особенно не рискует и прекрасно знает об этом. У него есть шанс нагреть нас, но вряд ли он им воспользуется.

— Какой шанс?

— Предположим, мы приезжаем с ордером — а нас уже поджидает Кайтемпи. Значит, парень нас продал. В Кайтемпи ему заплатят не больше пяти тысяч за голову — итого десять плюс наши двадцать за бланк. Так?

— Так, — согласился Скрива, еще не очень понимая, в чем дело.

— Но он потеряет обещанные восемьдесят тысяч. Разница достаточно велика, чтобы служить гарантией его честности — до момента, когда он зацапает всю сумму.

— Так, — повторил Скрива, заметно повеселев.

— После этого — вжик! — сказал Моури. — Сразу рвем когти, и чем быстрее, тем лучше — так, чтобы и дьявол нас не догнал.

— Дьявол? — Скрива удивленно уставился на него. — Это же спакутское ругательство!

Моури покрылся испариной, но ответил как ни в чем не бывало:

— Естественно. Во время войны каких только словечек не подцепишь! Особенно на Диракте.

— А, конечно, на Диракте, — повторил Скрива, успокоившись. Он выбрался из машины. — Я поеду, встречусь с этим тюремщиком. Надо торопиться. Звякнешь мне завтра в это время, идет?

— Хорошо.

Когда динокар Скривы скрылся из виду, Моури вырулил с обочины и поехал в Пертейн.

Глава 9

На следующий день Моури предстояла довольно легкая и не очень рискованная работа. Он намеревался поболтать с пертейнскими сплетниками — в точном соответствии с методикой постепенного воздействия, которой его обучили в школе.

«Сначала необходимо создать внутреннюю оппозицию. Не важно, существует ли она на самом деле, главное — убедить противника в ее существовании».

Это он уже выполнил.

«Во-вторых, нужно заставить власти опасаться этой оппозиции. Пусть они в панике начнут наносить удары вслепую».

Этого он тоже добился.

«В-третьих, необходимо отвечать на удары противника открытым сопротивлением, чтобы заставить его действовать так же открыто, привлечь внимание общественности к этой борьбе и создать впечатление, что оппозиция уверена в своих силах».

И этого он достиг.

«Четвертый этап осуществят наши космические силы. Мы нанесем мощные удары, чтобы развеять миф о неуязвимости обороны противника. В результате моральное состояние населения станет нестабильным».

Налет на Шугрум создал нестабильность.

«Пятый этап — распространение слухов. Люди будут готовы поверить им, начнут передавать слухи — и эти истории ничего не потеряют при пересказе. Искусная полуправда, распространившись среди больших групп населения, может посеять тревогу и неуверенность на значительной территории. Но аккуратно выбирайте собеседников. Если вы нарветесь на фанатичного патриота, вам конец».

В каждом городе на обитаемой планете в любой части галактики местный парк — прибежище праздношатающихся и болтунов. Именно чуда и направился Моури утром. Парк пользовался популярностью в основном у стариков и старух. Молодежь и люди средних лет предпочитали держаться подальше от таких мест: их всегда могли спросить, почему они не на работе.

Усевшись рядом с мрачным, громко сопевшим стариком, Моури уставился на клумбу лохматых цветов и упорно разглядывал их, пока Сопун наконец не повернулся к нему и не произнес, желая начать разговор:

— Вот и еще двух садовников забрали!

— Да? Куда же?

— В армию. Если заберут остальных, я не знаю, что станет с этим парком. За ним должен кто-то присматривать.

— Да, тут надо потрудиться, — согласился Моури, — но я думаю, война сейчас — главное.

— Конечно, война всегда на первом месте, — отозвался старик с некоторым неодобрением. — Пора бы ее кончать. Но она все тянется и тянется. Иногда я сомневаюсь, кончится ли она вообще когда-нибудь.

— Да, это вопрос, — поддакнул Моури.

— Все наверняка не так здорово, как они сообщают, — продолжал Сопун ворчливо. — Иначе с войной уже давно бы покончили. Она не тянулась бы так долго.

— Лично я думаю, что дело плохо. — Моури помедлил и продолжал доверительным тоном: — Я даже знаю это наверняка.

— Вы знаете? Откуда?

— Возможно, не стоит рассказывать такие вещи… впрочем, скоро это все равно станет известно всем.

— Что именно? — настаивал старик с настойчивым любопытством.

— Да о том, что случилось в Шугруме. Мой брат вернулся оттуда сегодня утром и рассказал мне.

— Ну, что же он рассказал?

— Он поехал туда по делам, но не смог добраться. В сорока денах от города поставлено оцепление, и его завернули. В зону не пускают никого, кроме военных, спасательных отрядов и врачей.

— Неужели?

— Мой брат сказал, что встретил одного парня., ему удалось спастись: убежал в чем мать родила — вся одежда сгорела. Он рассказал, что Шугрум почти стерт с лица земли. Камня на камне не осталось. Триста тысяч погибших. Тошнит от зловония. Говорит, все настолько ужасно, что газетам запретили давать репортажи с места событий, даже упоминать об этом.

Уставившись прямо перед собой, сопящий старичок помалкивал и казался здорово напуганным.

Моури добавил еще несколько красочных деталей, посидел немного и отчалил. Все, что он рассказал, обязательно будет повторено, в этом он мог не сомневаться. Дурные новости распространяются быстро. Чуть позже, в полумиле от старичка, он подцепил на крючок человека с выпученными маленькими глазками и злым лицом — такие обыкновенно рады услышать о какой-нибудь беде.

— Даже в газетах боятся упоминать об этом, — закончил Моури очередной вариант своей истории..

Пучеглазый нервно сглотнул.

— Если один спакумский корабль смог прорваться и сбросить мощную бомбу, смогут и другие.

— Да, правда.

— На самом деле они ведь могли бы сбросить и не одну бомбу. Почему они этого не сделали?

— Возможно, они проводили пробный налет. Теперь, убедившись, что это нетрудно, они вернутся с настоящим грузом. Тогда от Пертейна мало что останется. — Моури потянул книзу мочку правого уха и цыкнул; на Земле в подобном случае он провел бы ребром ладони по горлу.

— Но кто-то же должен о нас позаботиться, — занервничал Пучеглазый.

— Я собираюсь позаботиться о себе сам, — сообщил Моури. — Выкопаю за городом щель поглубже.

Оставив собеседника парализованным от страха, Моури пошел дальше и вскоре выбрал похожего на труп типа, очевидно, владельца похоронного бюро на пенсии.

— Мой близкий друг — командир эскадры космического флота — рассказал по секрету, что спакумская атака превратила Гуму в практически необитаемую планету. Он думает, что спакумы не разбомбили Джеймек только потому, что собираются в ближайшее время его захватить.

— И вы в это верите? — спросил Гробовщик.

— Не знаешь, во что верить, когда правительство заявляет одно, а получается совсем другое. Но, конечно, это только личное мнение моего приятеля. Правда, он служит в космическом флоте и знает много такого, о чем мы и понятия не имеем.

— Но ведь было официально заявлено, что спакумский флот уничтожен.

— Да, они еще повторяли это, когда бомбы уже падали на Шугрум, — напомнил Моури.

— Верно! Я сам почувствовал взрыв! В моем доме вылетело два стекла и бутылка с зисом грохнулась со стола.

К середине дня жуткие истории о катастрофах в Шугруме и на Гуме, а также советы опасаться кошмарного бактериологического оружия и других ужасов, услышали тридцать посетителей парка. Получившие эту информацию явно не собирались держать ее при себе. Уже к вечеру тысяча человек узнает невеселые новости. А к полуночи не меньше десяти тысяч начнут распространять панические слухи. К утру их будет сто тысяч — и так далее, пока слухи не захлестнут весь город.

В условленное время он позвонил Скриве:

— Какие новости?

— Бланк у меня. Деньги готовы?

— Ага.

— Надо заплатить до завтрашнего утра. Что, если мы встретимся на старом месте?

— Нет, — сказал Моури. — Привычки вредят здоровью. Давай выберем другое место.

— Где?

— Есть некий мост, под которым ты нашел деньги в прошлый раз. Как насчет пятой отметки за мостом в южном направлении?

— Годится. Можешь приехать сразу?

— Мне нужно еще взять машину. Это недолго. Жди меня в семь.

Он добрался до отметки вовремя; Скрива уже ждал. Передав деньги, Моури взял ордер и внимательно изучил его. С первого взгляда было ясно: сделать копию ему не по силам. Бланк был так густо покрыт сложным орнаментом с замысловатыми завитушками, что походил на банкноту большого достоинства. Конечно, его могли бы скопировать на Земле, но ему с этим не справиться — даже при помощи обширного инструментария для подделки документов, который хранился в пещере.

Бланк был использован три недели назад, его, видимо, выкрали из тюремной картотеки. В нем содержалось указание об отправке на допрос в Кайтемпи заключенного по имени Мабин Гаруд, но оставалось место еще для десяти фамилий. Число, имя и номер заключенного были напечатаны в соответствующих графах. Внизу красовалась размашистая подпись чернилами — очевидно, чиновника Кайтемпи.

— Ну, бумага в наших руках, — начал Скрива. — Что же дальше?

— Я не смогу скопировать ордер, — сообщил Моури. — Слишком трудно и займет много времени.

— Ты хочешь сказать, нам не удастся его использовать? — в голосе Скривы прозвучало сердитое разочарование.

— Я этого не говорил.

— Так что же делать? Заплатить этой вонючке двадцать тысяч или вбить бланк ему в глотку?

— Можешь заплатить. — Моури еще раз тщательно осмотрел документ. — Думаю, поработав сегодня ночью, смогу вытравить дату, имя и номер. Подпись, конечно, оставим.

— Рискованное дело! Подчистку легко обнаружить.

— Да, когда это сделано не мной. Я смогу восстановить поверхность бумаги и стертые линии рисунка. — Моури сделал паузу и задумчиво проговорил: — Пожалуй, без этого можно будет обойтись. Если немного повезет, новый текст ляжет на старое место. Вряд ли они станут рассматривать бланк через микроскоп.

— Будь они столь предусмотрительны, мы бы не гуляли до сих пор на свободе, — философски заметил Скрива.

— Мне понадобится пишущая машинка. Придется утром купить.

— Я могу достать тебе машинку на вечер, — предложил Скрива.

— Да? К какому времени?

— К восьми часам.

— В хорошем состоянии?

— Практически новая.

Моури с удивлением воззрился на бандита.

— Не мое дело, конечно, но зачем тебе пишущая машинка?

— На продажу. Я продаю разные вещи.

— Вещи, которые случайно попадают тебе в руки?

— Именно так, — подтвердил Скрива без тени смущения.

— Впрочем, меня это не интересует. Главное, ты ее достанешь. Встречаемся в восемь.

Машина Скривы тронулась. Подождав, пока она скроется из виду, Моури тоже поехал в город Он перекусил и к восьми вернулся к отметке на шоссе. Вскоре появился Скрива с пишущей машинкой.

— Мне нужны полные имена Гурда и двух его приятелей, — сказал Моури. — Кроме того, необходимо узнать их тюремные номера. Можешь это сделать?

— Я их уже знаю. — Вытащив из кармана клочок бумаги, Скрива назвал номера, а Моури записал их.

— Тебе известно, когда из Кайтемпи обычно приезжают за заключенными?

— Да. Обычно между тремя и четырьмя часами дня. Раньше — никогда, очень редко — позже.

— Сумеешь ли ты выяснить к завтрашнему полудню, находятся ли еще Гурд и остальные парни в тюрьме? У нас будет бледный вид, если мы приедем за заключенными, которых уже отправили в Кайтемпи.

— Я проверю, — заверил Скрива. Его лицо напряглось. — Ты что, собираешься на дело завтра?

— Когда-нибудь все равно придется. Чем дольше мы станем откладывать, тем больше риск. А чем тебе не нравится завтра, а?

— Ничем, просто я не думал, что мы начнем так скоро.

— Почему?

— Я считал, что на подготовку уйдет больше времени.

— Готовить больше нечего, — заявил Моури. Бланк есть. Я подделаю ордер на выдачу трех заключенных. Затем — либо они нам поверят, либо нет. Если да — все в порядке. Если нет — стреляем первыми и сматываем удочки.

— Можно подумать, это так легко, — возразил Скрива. — Все, что у нас есть, — поддельная бумага. Ее недостаточно, чтобы…

— Да, этого мало, согласен. К тому же десять против одного — в кутузке удивятся, увидев незнакомые лица. Придется принять дополнительные меры.

— Какие еще меры?

— Не беспокойся, это мое дело. Раздобудь только пару помощников. Парням придется лишь сидеть в машинах с серьезным видом и не болтать. Каждому — пять тысяч.

— Пять тысяч? Да за такие деньги я наберу целый полк! А пожалуй, и два полка. Не знаю только, хороши ли они будут в бою.

— Это неважно, лишь бы ребята солидно выглядели. И предупреди — им не надо изображать крутых парней, как в баре «Сузун», понятно? Они должны походить на агентов Кайтемпи. — Моури подтолкнул локтем своего собеседника. — То же самое относится и к тебе. Когда мы приступим к операции, все трое должны быть чистыми и опрятными, в отглаженных костюмах и аккуратно завязанных галстуках. Я хочу, чтобы вы выглядели так, словно собрались на свадьбу. И если ты меня с этим подведёшь — я выхожу из игры. Можешь сам выручать своих дружков — я тебе не помощник. Начальник тюрьмы наверняка не такой идиот, чтобы не отличить уголовников от полицейских.

— Может, нам серьги в уши вдеть? — ядовито поинтересовался Скрива.

— Лучше бриллиант на пальце, чем грязная шея, — отрезал Моури. — По мне, так пусть будет перебор с украшениями, лишь бы вы не выглядели как шайка бродяг. Ваш шикарный вид никого не удивит — многие ищейки обычно любят пустить пыль в глаза. — Он сделал паузу, ожидая, что Скрива что-нибудь ответит, но тот молчал. Моури продолжил: — Кроме того, ребята должны быть надежные, а то, боюсь, получив по пять тысяч от меня, они захотят получить еще столько же в Кайтемпи.

Тут Скрива был в своей стихии. Он мрачно усмехнулся и пообещал:

— Никто из них не скажет ни слова — это я тебе гарантирую.

Такое заявление прозвучало достаточно зловеще, но Моури пропустил его мимо ушей.

— И последнее: нужны два динокара. Можно воспользоваться нашими, но тогда придется менять номера. Что скажешь?

— Угнать пару дино не сложнее, чем выпить кружку зиса. Фокус в том, чтобы освободиться от них как можно раньше. Чем дольше мы будем их использовать, тем больше шансов, что нас заметут.

— Придется поторапливаться, — сказал Моури. — Возьми их перед самой операцией. Мы оставим наши машины на стоянке с другой стороны моста Асако. Как только выедем из тюрьмы — прямым ходом туда и пересаживаемся на свой транспорт.

— Ага, так лучше всего, — согласился Скрива.

— Тогда договорились. Я буду ждать у восточных ворот городского парка завтра в два часа. Ты заедешь за мной со своими ребятами.

Тут Скрива почему-то забеспокоился; его взгляд внезапно стал подозрительным. Он нервно потер ладони, открыл и закрыл рот. Моури, с интересом наблюдая за ним, спросил:

— Ну, в чем дело? Ты что, передумал?

Скрива сделал усилие, стараясь собраться с мыслями, и выпалил:

— Послушай, что тебе Гурд? А тем более другие? Зачем ты платишь хорошие деньги и рискуешь своей шкурой, чтобы вытащить их из тюрьмы? Мне этого не понять.

— Многое в жизни трудно понять. Например, непонятно, кому нужна война, но мы увязли в ней по уши.

— Плевать на войну! При чем здесь это?

— При том, — возразил Моури. — Что мне она не нравится, как и многим другим И если почаще пинать правительство, она ему тоже придется не по вкусу.

— А, так вот в чем дело! — Скрива рассматривал его с искренним изумлением; очевидно, в голове бандита не укладывалось, что кто-то может рисковать жизнью и деньгами из из политических соображений. — Значит, ты хочешь насолить властям?

— Ты против?

— Мне абсолютно наплевать, — сказал Скрива и добавил с достоинством: — Политика — грязная игра. Каждый, кто лезет в нее, — просто псих. В итоге он не получит ничего, кроме бесплатных похорон.

— Ну, это будут мои похороны, а не твои.

— Конечно. Потому-то мне и наплевать. — Скрива явно испытывал большое облегчение, выяснив сокровенные мотивы щедрости Моури. Он кивнул и завершил разговор: — Встречаемся у входа в парк завтра.

— Не опаздывай. Если вас не будет вовремя, меня не ищи.

Как и в прошлый раз, он подождал, пока машина Скривы скрылась из вида, и только тогда направился в город. Он подумал: хорошо, что Скрива обычный уголовник. Его просто не интересует политика, этика, патриотизм и другие подобные материи, если на них нельзя заработать. Очевидно, свою деятельность в последнее время он рассматривает как весьма прибыльную, хотя и противозаконную; однако ему не приходит в голову назвать ее предательством. Различие между уголовщиной и изменой выше его понимания.

Любой мерзавец из компании Скривы продаст Кайтемпи родную мать — но не из чувства долга перед отечеством, а просто за пять тысяч гильдеров.

С такой же легкостью они продадут Моури и удовлетворенно положат деньги в карман. Они не заложили его с потрохами только потому, что им не выгодно сворачивать шею курице, несущей золотые яйца. Так что если Скриве удастся раздобыть помощников и машины, завтра он появится на месте вовремя. В этом Моури был уверен.

Ровно в два часа дня большой черный динокар остановился у восточных ворот парка; Моури сел в машину, и дино рванул с места. Другой дино, более потрепанный, следовал чуть позади первого.

Скрива, сидевший за рулем, был таким нарядным и респектабельным, каким вряд ли его когда-нибудь видели. От него слегка попахивало модным лосьоном и, казалось, чувствовал он себя не в своей тарелке. Не отрывая взгляда от дороги, он ткнул через плечо большим пальцем в парня, расположившегося на заднем сиденье. Этот тип с нависшими бровями и квадратной челюстью был вымыт, выбрит и отполировав не хуже Скривы.

— Познакомьтесь с Литором. Самый шустрый верт на Джеймеке.

Моури повернул голову и вежливо кивнул. Литор ответил ему пристальным взглядом. Моури потер лоб, вспоминая, что же такое «верт». Кажется, он никогда раньше не слышал этого слова, а сейчас не решился спросить, что оно значит. Быть может, это не просто местный жаргон; слово могло войти в обиход за годы его отсутствия. Проявлять свое невежество, пожалуй, не стоило.

— Парень в другой машине — Брэнк, — пояснил Скрива. — Тоже классный верт. Правая рука Литора. Так, Литор?

Самый шустрый верт на Джеймеке что-то проворчал в ответ. Надо отдать ему должное, он очень походил на угрюмого агента Кайтемпи.

Изрядно попетляв по боковым улочкам, они выехали на главную магистраль и остановились. Мимо двигалась колонна тяжелых грузовиков, набитых солдатами и военной техникой. Казалось, она никогда не кончится; машины тянулись нескончаемым потоком. Скрива начал тихо бормотать ругательства.

— Посмотри, как эти парни глазеют по сторонам, — заметил Моури, наблюдая за солдатами. — Должно быть, их только что перебросили сюда.

— Ага, с Диракты, — подтвердил Скрива. — Сегодня приземлились шесть транспортов. Ходят слухи, что вылетело десять, но добрались только шесть.

— Неужели? Плохи же здешние дела, если, не считаясь с такими потерями, сюда перебрасывают дополнительные силы..

— А что вообще есть в жизни хорошего… кроме пачки гильдеров в два моих роста? — Скрива оскалился и плюнул в окно в сторону громыхающих грузовиков. — На сколько они нас еще задержат? Так и будем торчать здесь, пока двое придурков не поднимут шум из-за пропавших машин? Полиция решит, что мы специально ее дожидаемся.

— Ну и что? — спросил Моури. — Ведь твоя совесть чиста, не так ли?

Скрива опять презрительно сплюнул. Наконец колонна военных грузовиков прошла. Динокар рванулся с места, вылетел на дорогу и помчался вперед.

— Полегче, приятель, — посоветовал Моури. — Будет очень обидно, если нас остановят за превышение скорости.

Скрива затормозил неподалеку от тюремных ворот. Второй динокар встал рядом. Бандит повернулся к Моури.

— Прежде чем идти, я хотел бы взглянуть на бумагу.

Вытащив ордер из кармана, Моури протянул его Скриве. Тот внимательно изучил бланк и передал Литору.

— Кажется, порядок. Как ты полагаешь?

Литор бесстрастно взглянул на своего шефа.

— Либо сойдет, либо нет. Скоро узнаем.

Почувствовав что-то зловещее в этом замечании, Скрива вновь засомневался. Он повернулся к Моури.

— Значит, входим, показываем бумагу и ждем, пока не приведут парней, так?

Именно так.

— А что, если кроме бумаги они потребуют показать удостоверения?

— Покажет, — Моури хлопнул себя по карману. — Специально припас для такого случая.

— Да? И откуда же?

— Какая разница? Выглядит оно вполне убедительно, — ушел от ответа Моури. — А ты прикрепи на лацкан эту штуку, — он протянул Скриве значок Саграматолу. — При необходимости сунешь им в нос.

С удивлением рассматривая значок, Скрива спросил:

— Где ты его взял?

— Подарил один приятель из Кайтемпи. Я очень обаятельный, понимаешь?

— За дурачка меня держишь? Никто из этих вонючих соко даже не подумает…

— С ним случилось несчастье, — вставил Моури. — Ну, а дальше, сам понимаешь. Мертвые агенты обычно очень любезны.

— Прикончил его?

— Не надо быть таким любопытным, — нравоучительно заметил Моури.

— Да какое тебе дело? — подал голос Литор с заднего сиденья. — Не стоит терять время. Давайте, шевелитесь, и покончим с этим или плюнем на все — и по домам.

Взбодренный этим замечанием, Скрива нажал на газ. Но чем ближе была их цель, тем больше Моури мучился сомнениями. Неудача означает петлю. А если и повезет, поднимется такой шум, что придется отсиживаться в норе целый месяц. В результате он получит трех недотеп, возможно, лишнюю обузу на свою шею.

Он уже жалел, что затеял всю эту историю. Без Гурда с приятелями, пожалуй, было бы безопаснее… Конечно, четыре головы лучше, чем одна, и три лишних пистолета тоже не повредят, но он прекрасно обошелся бы без тарарама, который поднимется из-за побега. Вся эта шумиха потянется за ним, как хвост за кометой.

Но отступать было поздно. Они приближались к тюрьме, ее стальные ворота уже поблескивали впереди на фоне каменной стены. Подкатив к ним, обе машины остановились. Моури вышел. За ним следовал Скрива, серьезный и внушительный в своем парадном костюме.

Моури нажал на кнопку звонка. Маленькая дверца, врезанная в стальную створку ворот, приоткрылась с пронзительным скрипом. Вооруженный охранник вопросительно смотрел на них, стоя в дверном проеме.

— Ордер Кайтемпи на выдачу трех заключенных, — объявил Моури с приличествующим случаю высокомерием.

Кинув взгляд на машины и сидящих в них вертов охранник пропустил Моури со Скривой, закрыл дверь и задвинул засов.

— Что-то вы сегодня рановато.

— Да, много работы. Мы торопимся.

— Сюда.

Они двинулись за охранником, Скрива шёл позади, держа руку в кармане. Охранник провел их в административное здание, где, миновав коридор с решетчатой раздвижной дверью, они оказались в небольшом кабинете. За столом восседал дородный сири с угрюмой физиономией, перед ним красовалась табличка: «Комендант Торник».

— Ордер на выдачу для допроса трех заключенных, официально заявил Моури, — Вот документы, комендант. Мы очень торопимся и будем признательны, если их приведут поскорее.

Торник нахмурился, взял бланк и, не посмотрев на него, потянулся к телефону. Набрав номер, он отдал распоряжение привести троих заключенных в кабинет. Затем комендант откинулся на стуле и без всякого выражения уставился на посетителей.

— Я вас раньше не встречал.

— Конечно, комендант. Это естественно.

— Да?

— Дело в том, что эти заключенные не обычные преступники. Мы имеем основания подозревать, что они являются боевиками Дирак Ангестун Гесепт. Поэтому их будут допрашивать и в Военной Разведке, и в Кайтемпи. Я — представитель ВР.

— Да? — отозвался Торник; лицо его по-прежнему оставалось бесстрастным. — К нам никогда раньше не приезжали сотрудники ВР. Вы можете предъявить удостоверение?

Достав документ, Моури протянул его Торнику. Все шло не так быстро и гладко, как он надеялся. Очевидно, комендант любил потянуть время.

Быстро проглядев документы, Торник вернул удостоверение и заметил:

— Полковник Халопти, ситуация несколько необычная. Ордер в порядке, но я обязан отправлять заключенных только в сопровождении агентов Кайтемпи. Это очень строгое правило, и я не могу его нарушить даже ради полковника Военной Разведки.

— Но меня сопровождают люди из Кайтемпи, — ответил Моури. Он бросил на погруженного в прострацию Скриву многозначительный взгляд. Тот пришел в себя и отвернул лацкан пиджака, демонстрируя нагрудный знак. Моури добавил: — Мне дали трех агентов, пояснив, что их присутствие обязательно.

— Да, все правильно. — Открыв ящик стола, комендант вытащил солидного вида бланк и заполнил его, списав все данные из предъявленного Моури ордера. Закончив свой труд, он с сомнением хмыкнул, посмотрел на бланк, потом перевел взгляд на Моури. — Боюсь, что ваша подпись тут не годится, полковник. Только представитель Кайтемпи имеет право удостоверить расписку о выдаче заключенных.

— Я поставлю свою подпись, — с готовностью предложил Скрива.

— Но у вас только значок, а не офицерское удостоверение, — возразил Торник. — Вы всего лишь агент.

Проклиная про себя идиотскую приверженность коменданта к формальностям, Моури вмешался в разговор:

— Агент — из Кайтемпи и временно находится в моем подчинении. Я — офицер, но не из службы Кайтемпи.

— Да, но…

— Расписка о выдаче заключенных должна быть удостоверена офицером и представителем Кайтемпи. Следовательно, все условия будут соблюдены, если мы оба ее подпишем.

Торник глубоко задумался, уставившись в стену остекленевшими глазами и мысленно листая страницы инструкций. Наконец, он очнулся и кивнул головой.

— Да, надо соблюдать… соблюдать все правила. Распишитесь оба.

Тут дверь распахнулась, впустив Гурда с приятелями; все трое дружно позвякивали ручными кандалами. За ними в комнату вошел охранник, вытащил ключ и снял наручники. Гурд, изможденный и равнодушный, не отрывал глаз от пола; выражение лица у него было довольно кислое. Второй парень, видимо — прекрасный актер, по очереди мерил презрительным взглядом Торника, Моури и Скриву. Третий, охваченный телячьим восторгом, блаженно разулыбался, так что Скриве пришлось на него цыкнуть. Улыбка исчезла. К счастью, ни Торник, ни охранник ничего не заметили.

Моури уверенным росчерком подписал бланк; Скрива быстро поставил внизу свою закорючку. Трое заключенных стояли молча. Гурд все разглядывал пол, второй парень злобно кривил рот, третий весьма ненатурально изображал горе. Вид у него был, как на похоронах богатой тетушки. Моури решил, что номер третий — глуп и его ждет ранняя кончина.

— Благодарю, комендант, — Моури повернулся к двери. — Пошли!

В крайнем изумлении Торник подскочил на своем стуле и воскликнул:

— Как, без наручников, полковник? Вы не привезли с собой наручники?

Гурд напрягся, номер второй сжал кулаки, номер третий почти упал в обморок.

Обернувшись, Моури сказал:

— В специализированном транспорте ВР стальные кандалы крепятся к днищу машины. — Он улыбнулся с видом превосходства. — У нас в Военной. Разведке полагают, что для побега преступнику нужны ноги, а не руки.

— И то верно, — согласился Торник.

Они вышли вслед за тем асе охранником, который привел их в кабинет. Моури и Скрива сопровождали заключенных, замыкая шествие. Опять по коридору, через решетчатую дверь, через главный вход и по двору. Вооруженные охранники, патрулирующие по стене, окружавшей тюрьму, безразлично смотрели на них. Пять пар ушей напрягались, пытаясь уловить крики или топот ног из административного здания: пять кулаков были готовы в любую минуту оглушить провожатого.

Подойдя к воротам, охранник уже протянул руку к засову, собираясь открыть маленькую дверь, когда кто-то снаружи нажал на звонок. Неожиданный резкий звук ударил по нервам. Скрива наполовину выдернул пистолет из кармана. Гурд шагнул к охраннику с искривившимся от злобы лицом. Актер подпрыгнул, словно его стегнули. Простак открыл рот и едва не вскрикнул от испуга — однако только судорожно сглотнул, когда каблук Моури придавил ему ногу.

Только охранник сохранял спокойствие. Повернувшись спиной к остальным и не замечая их реакции на звонок, он трудился над засовом. Наконец дверь открылась; за ней стояли четыре мрачных типа в гражданском.

Один из них кратко сообщил:

— Кайтемпи! За заключенными.

По причине, известной только ему, охранник не счел странным, что одна делегация Кайтемпи сметает другую. Он пропустил во двор четверку вновь прибывших и придержал дверь, пока выходили те, кто приехал раньше. Однако агенты не направились сразу в административное здание. Правда, они сделали несколько шагов в этом направлении; но потом, будто сговорившись, одновременно обернулись и уставились на Моури и его спутников. Необычный вид заключенных и неописуемый ужас на лице Простака привлекли их внимание.

До того, как дверь захлопнулась, выходивший последним Моури успел услышать, как агент рявкнул на охранника:

— Эй, ты! Откуда эти типы?

Он не расслышал ответа, но вопроса было вполне достаточно.

— Быстрее! Бежим! — приказал он.

Они бросились к машинам, подгоняемые нетерпением и страхом. Рядом с их динокарами стоял еще один большой неуклюжий автомобиль; за рулем никого не было. Литор и Брэнк проворно распахнули Дверцы.

Влетев в первый динокар, Скрива завел мотор; Гурд влез на заднее сиденье и плюхнулся на колени Литору. Двое остальных забрались в машину Брэнка.

Моури, задыхаясь, крикнул Скриве:

— Подожди! Я посмотрю, удастся ли угнать их дино!

Он бросился к третьей машине и яростно дернул Дверную ручку. Она не поддавалась. Внезапно ворота распахнулись и кто-то закричал:

— Стоять! Стоять, не то…

Брэнк быстро высунул руку в боковое окно и выпалил четыре раза подряд. Он промазал, но своего добился — кричавший юркнул обратно за ворота. Моури помчался назад и нырнул на сиденье рядом со Скривой.

— Проклятая колымага! Заперта! Сматываемся, живо!

Машина рванулась вперед и помчалась по дороге; Брэнк следовал за ними. Глядя через заднее стекло, Моури видел, как четыре человека выбежали из тюремных ворот и торопливо бросились к своему динокару. Они потеряли несколько драгоценных секунд, пока открывали дверцы и рассаживались в машине. Моури повернулся к Скриве.

— Эти соко погонятся за нами, — сказал он. — И оповестят по рации патрули.

— Да, но пока нас еще не сцапали.

Глава 10

Гурд спросил:

— Никто не додумался прихватить лишнюю пушку?

— Возьми мою, — ответил Литор, протягивая оружие.

Гурд жадно схватил пистолет и с неприятной улыбкой посмотрел на верта.

— Не хочешь, чтоб тебя поймали с оружием, да? Лучше, если меня с ним сцапают? Настоящий верт, точно!

— Заткнись, — огрызнулся Литор.

— Это кто просит меня заткнуться? — завелся Гурд Он говорил с трудом, словно у него болело горло. — Парень делает на мне деньги — иначе бы духу его здесь не было! Сидел бы дома, в тепле, да проверял свои запасы левого зиса, а меня бы душили в Кайтемпи. И он еще советует мне заткнуться! — Наклонившись вперед, Гурд похлопал Моури по плечу дулом пистолета. — Сколько он получит с дела, машамец? Сколько ты ему обещал?

Его резко качнуло; машина повернула за угол, пронеслась по узкой улочке, взвизгнув шинами по асфальту, свернула направо, затем налево. Динокар Брэнка на такой же скорости сделал первый поворот, второй, но налево за Скривой не последовал. Его машина понеслась прямо, и вскоре они потеряли ее из виду.

Свернув еще раз, они оказались в переулке с односторонним движением, промчались по нему и выехали на параллельную улицу. Преследователей не было видно.

— Мы потеряли Брэнка, — сказал Моури. — А остолопы из Кайтемпи, кажется, потеряли нас.

— Пожалуй, они гонятся за Брэнком. Когда мы разъехались, им пришлось выбирать, за кем гнаться. А Брэнк был к ним ближе… — Скрива ухмыльнулся. — Нас это устраивает, не так ли?

Моури ничего не ответил.

— Вонючий верт велит мне заткнуться, — пробормотал Гурд.

Они ныряли в темные боковые улочки, мчались, запутывая следы, но не встретили ни одной патрульной машины. Последний поворот — и они устремились к мосту, за которым оставили свои дино. Внезапно сзади раздался резкий сильный щелчок. Моури обернулся, готовый увидеть полицейскую машину, севшую им на хвост.

Однако их никто не преследовал. На заднем сиденье Литор навалился боком на дверцу, как будто спал. Над правым ухом у него красовалась маленькая дырочка, из которой сочилась струйка крови.

Гурд ухмыльнулся Моури и буркнул:

— Одним вертом меньше… А нам спокойнее.

— Теперь в этой машине будет еще и труп, — вздохнул Моури. — Как будто и без того мало хлопот. Не вижу, в чем смысл..

Скрива перебил его:

— Парни из Кайтемпи поторопились, стреляя наугад. Жаль, что они уложили Литора. Он был самым лучшим вертом на Джеймеке.

Он резко затормозил, выпрыгнул из машины, перебежал через площадку и полез в свой дино. Гурд последовал за ним, не выпуская пистолет из рук и не заботясь о том, что его может кто-нибудь увидеть.

Моури задержался у дверцы, пока Скрива заводил машину.

— А как же Брэнк?

— Что — Брэнк?

— Если мы оба уедем, он не сможет найти другую машину!

— Смеешься? В городе, набитом динокарами?

Скрива медленно тронул с места.

— Брэнка здесь нет, и остальное — его забота. Пусть сам справляется со своими трудностями. А нам, пока нет погони, нужно поторапливаться в одно безопасное местечко. Поезжай за нами.

С этими словами Скрива нажал на газ. Моури подождал, пока он не удалится на четыреста ярдов, и последовал за ним, постепенно увеличивая дистанцию. Стоит ли ехать с Гурдом и Скривой, чтобы попасть в очередной бандитский притон? Операция с тюрьмой завершена, он достиг своей цели, продемонстрировав возможности ДАТ. Брэнк потерялся, Литор мертв, так что вертам платить не надо. Если ему понадобятся услуги Гурда и Скривы, у него есть телефон, а также их секретный почтовый ящик под дорожным указателем.

Были еще соображения, по которым ему стоило побыстрее расстаться с братьями. Во-первых, документы на имя полковника Халопти больше не стоят ни гроша; к вечеру в результате проверки выяснится, что они фальшивые. В Пертейне опять становилось слишком жарко. Лучше выбираться из города, пока не поздно.

Во-вторых, ему давно пора передать очередной отчет; он чувствовал угрызения совести из-за того, что не выполнил эту работу в прошлый раз. Если не послать отчет в ближайшее время, другого случая может не представиться. А Земля должна находиться в курсе его дел.

К этому времени первая машина почти скрылась из виду. Повернув направо, Моури двинулся назад, в город. На улицах заметно прибавилось полиции, подкрепленной к тому же войсковыми частями. Патрульные машины сновали, как мухи, но никто не счел нужным остановить и допросить его. Прохожих на тротуарах было меньше, чем обычно, и выглядели они измученными, запуганными, мрачными.

Остановившись у тротуара возле какого-то заведения, Моури сидел в машине, как будто ждал кого-то, и наблюдал за происходящим на улице. Полицейские, некоторые в форме, другие — в гражданском, патрулировали парами. Армейские держались группами по шесть человек. Их главная задача, казалось, состояла в том, чтобы бросать на прохожих устрашающие взгляды, а также задерживать, обыскивать и допрашивать каждого, кто им не нравился. Они внимательно наблюдали за машинами, разглядывали сидящих внутри, записывали номера динокаров.

Пока Моури сидел в своем дино, на него обратили внимание по крайней мере раз двадцать. Он выдерживал все изучающие взгляды со скучающим видом — и, вероятно, сыграл удачно, поскольку к нему ни разу не подошли. Но так не могло продолжаться вечно. Какой-нибудь особо ретивый агент решит проверить его — хотя бы потому, что этого не сделали другие. Находясь тут, он испытывает судьбу.

Моури отъехал, стараясь аккуратно вести машину, чтобы не привлекать внимание многочисленных полицейских. Случилось, без сомнения, что-то серьезное. Может быть, правительству наконец пришлось признать, что дела на фронте складываются не в пользу Империи? Или же слухи о Шугруме, которые он распространял, оказались настолько близки к истине, что факты больше невозможно скрывать? А что, если парочка важных чиновников вскрыла его посылки и оказалась размазанной по потолку? Ясно было одно: недавний побег не мог вызвать такой переполох, хотя, возможно, и послужил его причиной.

Моури нетерпеливо свернул в густонаселенный район, где снимал квартиру. Он собирался взять вещи и смыться как можно быстрее. На улице, рядом с его домом, как обычно подпирали стену несколько бездельников, бросая по сторонам равнодушные взгляды. Но что-то в них было не то. Грязная одежда и ленивые позы, обычные для мелкой местной шпаны, но уж больно эти молодчики были упитанными, и посматривали вокруг слишком высокомерно.

Волосы у него встали дыбом, и по спине пробежал холодок, словно у почуявшего, ловушку зверя. Однако Моури продолжал вести машину так, словно эта улица была для него всего лишь еще одним отрезком долгого, утомительного пути. Взгляд его скользнул вдоль шеренги домов. Около фонаря стояли два загорелых парня в одних рубашках. Неподалеку еще четверо подпирали стену. Шестеро болтали, расположившись вокруг старого, полуразвалившегося грузовика, который приткнулся к тротуару как раз напротив его дома. Еще трое стояли в подъезде. И все они проводили Моури долгим тяжелым взглядом, когда он с безразличным видом проезжал мимо.

Итак, здесь устроена засада, но у них явно отсутствует описание его внешности. Возможно, это всего лишь фантазии, обман воображения. Однако инстинкт подсказывал Моури, что вся улица находится под наблюдением и единственный шанс уйти — ехать без остановок, не проявляя никакого интереса к окружающему. Он даже не рискнул взглянуть на своё окно, чтобы проверить, видны ли там следы взрыва — такого же, как в Радине. Любопытство может дорого ему стоить; достаточно любого неосторожного жеста, чтобы эта шайка начала действовать.

Всего он насчитал сорок крепких парней, слонявшихся вокруг и изображавших примерных бездельников. Приближаясь к концу улицы, он замётил, как из подъезда вышли четверо и встали на краю тротуара. Их внимание было сосредоточено на его машине; похоже, они собирались остановить его просто так, на всякий случай.

Вовремя среагировав, Моури притормозил и подъехал к двум типам, сидевшим на ступеньках крыльца, Он опустил стекло и высунул голову. Один из сидящих встал и подошел к нему.

— Простите, — сказал Моури смущенно, — кажется, я заблудился. Как добраться до улицы Асако? Мне сказали, что нужно повернуть сначала направо, а на втором перекрестке налево. Но я попал сюда.

— Где вам это сказали?

— У военных казарм.

— Некоторые не могут отличить правую руку от левой, — осуждающе заметил незнакомец. — Надо сначала повернуть направо, на втором перекрестке налево и снова направо — после арки.

— Спасибо. В таком огромном городе легко заблудиться.

— Конечно, когда придурки показывают дорогу, левой пяткой. — Он вернулся на крыльцо и снова сел, ничего не заподозрив.

Очевидно, предмет их забот был непохож на бравого полковника Халопти. Возможно, и засаду устроили на кого-то другого, тоже обитающего на этой трущобной улице. Но Моури не хотел искушать судьбу и не собирался возвращаться в свою комнату. Бели он ошибется, это будет стоить ему жизни.

Четверо, выстроившиеся впереди на краю тротуара, вернулись на место и снова облокотились о стену; видимо, беседа Моури с одним из их соратников успокоила агентов. Они не обратили на его машину внимания. Повернув направо, Моури возблагодарил небеса и нажал на газ. Однако расслабляться пока не стоило. Ехать далеко, а город превратился в гигантскую ловушку.

И действительно, на выезде из столицы его остановил патруль. Несколько секунд Моури колебался — затормозить или промчаться мимо. Он выбрал первое. В прошлом ему уже случалось удачно блефовать; может быть, повезет и на этот раз. К тому же попытка сбежать выдаст его с головой; каждая патрульная машина в округе устремится в погоню. Моури затормозил, надеясь, что все обойдется.

Патрульная машина ехала рядом с ним; сидевший около шофера полицейский высунулся в окно.

— Куда направляетесь?

— В Палмар, — ответил Моури, назвав городок в двадцати денах к югу от Пертейна.

— Это вам так кажется. Вы что, не слышали новостей?

— Нет, я с утра в дороге и был так занят, что даже не мог поесть как следует. Что случилось?

— Город закрыт. Никого не выпускают без специального пропуска. Поворачивайте назад, и советую вам в следующий раз быть в курсе событий. Купите, себе вчерашнюю газету.

Голова полицейского исчезла, патрульная машина умчалась.

Моури смотрел ей вслед, и знакомое чувство безысходности охватывало его. Снова он был загнанным зверем. Если бы сейчас кто-нибудь остановил его машину или просто заинтересовался им, это вызвало бы у Моури единственную нервную реакцию: «Вот оно!» Собственно говоря, он, без сомнения, попадется, если будет тянуть время.

Моури колесил по городу, пока не наткнулся на стенд со свежими газетами, еще влажными от типографской краски. Он задержался на несколько минут, читая заголовки. Они были набраны огромными буквами и, по-видимому, могли неприятно поразить любого читателя.

ПЕРТЕЙН НА ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ. ПЕРЕМЕЩЕНИЯ ЗАПРЕЩЕНЫ — РАСПОРЯЖЕНИЕ ВЛАСТЕЙ — ВСЕМУ НАСЕЛЕНИЮ ГОРОДА НЕ ПОКИДАТЬ ЕГО ПРЕДЕЛОВ. РЕШИТЕЛЬНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ПРОТИВ ДИРАК АНГЕСТУН ГЕСЕПТ. ПОЛИЦИЯ ПРЕСЛЕДУЕТ ПОЧТОВЫХ ТЕРРОРИСТОВ. ДЕРЗКИЙ ПОБЕГ ИЗ ТЮРЬМЫ: ДВОЕ УБИТЫ, ДВОЕ СХВАЧЕНЫ.

Он быстро пробежал короткую заметку под последним заголовком. Агенты Кайтемпи, обнаружив тело Литора, занесли это убийство на свой счет. Таким образом, замечание Скривы было пророческим. Простака застрелили, Брэнка и второго парня взяли живьем. Они уже сознались в принадлежности к революционной партии. Никаких упоминаний, что двоим удалось уйти, и ни слова о полковнике Халопти.

Возможно, власти умышленно скрыли некоторые обстоятельства — чтобы у сбежавших возникло ощущение безопасности. Но он не попадется на эту удочку! Он больше не станет показывать свое удостоверение агентам Кайтемпи и полицейским. Но он не мог заменить его другим. Документы, которые находились поблизости, были заперты в чемодане и окружены кучкой агентов. Другие оставались в пещере, в лесу, дорогу к которому блокировали войска.

Войска. Да, возможно, это слабое звено, место, где ему удастся прорваться… Вероятно, солдаты и армейские офицеры проинструктированы не так тщательно, как полиция и Кайтемпи… К тому же военные обычно не склонны спорить с полковником, даже если тот в гражданском. Пожалуй, только равный по званию офицер мог рискнуть арестовать его и допросить. Но Моури не мог себе представить, чтобы полковник или, скажем, бригадный генерал возглавлял дорожный пост. Более вероятно, что этим вечером любой офицер чином выше младшего лейтенанта греется где-нибудь в штабе или пьет в баре, хвастая своими подвигами. Да, пожалуй, просочиться сквозь сеть легче всего именно в этом месте. Либо он вырвется на свободу, либо останется в городе и будет схвачен.

От столицы расходилось около шестидесяти магистралей. Главные дороги — широкие шоссе, ведущие в Радин и Шугрум, которыми он не раз пользовался, — скорее всего, охраняются более тщательно, чем второстепенные, связывающие Пертейн с небольшими поселками и отдельными предприятиями. Возможно, основные магистрали блокированы не только армией, но и полицией совместно с Кайтемпи.

Многие из второстепенных и проселочных дорог были Моури неизвестны. Но неподалеку начиналась дорога на Палмар, которую он знал. Она шла примерно параллельно главному большому шоссе и вела в нужную сторону. Выехав на эту дорогу, он не сможет никуда свернуть с нее на протяжении сорока денов. Придется доехать до Палмара и только оттуда перейти на проселочную дорогу, ведущую в Валапан. А там — еще полчаса езды до заветного дерева.

Минуя пригороды Пертейна, он постепенно продвигался к выбранной им дороге. Домов становилось все меньше, потом они исчезли совсем. Когда Моури пересекал сельскохозяйственную зону, впереди показалась полицейская машина; мгновение — и она промчалась мимо. Моури с облегчением вздохнул. Возможно, патрульные машины слишком торопились, чтобы тратить на него время, или решили, что у водителя есть пропуск.

Минут через пять он повернул и увидел в двухстах ярдах контрольно-пропускной пункт. Пара военных грузовиков перегораживала дорогу; между ними оставалась щель, в которую едва мог протиснуться динокар. Около дюжины солдат с, автоматами, явно скучая, стояли перед грузовиками. Не видно было ни полиции, ни агентов Кайтемпи.

Моури сбавил скорость и остановился, но не выключил мотор. Солдаты уставились на него с тупым любопытством. Из-за ближайшего грузовика появился широкоплечий, приземистый сержант и двинулся к машине;

— У вас есть разрешение на выезд?

— Я в нем не нуждаюсь, — ответил Моури высокомерным тоном четырехзвездного генерала. Открыв бумажник, он показал свое удостоверение, моля бога, чтобы его вид не вызвал триумфального охотничьего вопля.

Ничего не произошло. Сержант взглянул на документ, вытянулся и отдал честь. Заметив его реакцию, стоявшие рядом солдаты подтянули животы, а на их лицах появилось выражение служебного рвения.

Извиняющимся тоном сержант сказал:

— К сожалению, полковник, должен попросить вас подождать. По инструкции мне следует предварительно доложить дежурному офицеру, если через пост следует лицо, которое имеет право проехать без пропуска.

— Даже если речь идет о сотруднике Военной Разведки?

— Было особо подчеркнуто, что этот приказ относится ко всем без исключения. Я обязан его выполнять.

— Конечно, сержант, — снисходительно согласился Моури. — Я подожду.

Еще раз отдав честь, сержант направился в палатку за грузовиками. Тем временем солдаты застыли, напряженно вытянувшись, помня о присутствии высокого начальства. Очень скоро сержант вернулся; с ним был очень молодой озабоченный лейтенант.

Офицер подошел прямо к машине, отдал честь и открыл рот, но Моури опередил его:

— Можете стоять вольно, лейтенант.

Парень сглотнул, замялся и наконец выдавил:

— Полковник, сержант сообщил мне, что у вас нет разрешения на выезд.

— Да, это так. А у вас есть?

Застигнутый врасплох лейтенант чуть помедлил и с удивлением ответил:

— Конечно, нет.

— Почему же?

— Я при исполнении служебных обязанностей.

— Я тоже, — сообщил Моури.

— Да, полковник. — Лейтенант снова замялся; казалось, он был чем-то озадачен. — Вы не могли бы показать мне ваше удостоверение? Это простая формальность. Я уверен, что все в порядке.

— Конечно, все в порядке, — многозначительно произнес Моури, словно по-отечески предостерегал молодого и неопытного офицера от необдуманного шага. И снова вытащил свои документы.

Лейтенант только мельком взглянул на его удостоверение.

— Благодарю вас, полковник. Понимаете — приказ есть приказ.

Затем он решил показать свое усердие: шагнул вперед, четким движением отсалютовал — на что Моури слегка кивнул головой — и, выполнив поворот кругом, щелкнул каблуками и гаркнул:

— Пропустить!

Солдаты послушно расступились. Моури въехал в проход между грузовиками. Миновав пост, он нажал на газ, набирая скорость. Несмотря на успех, он не испытывал радости. Ему было жаль молодого лейтенанта, который очень скоро станет мальчиком для битья. Моури представил, что произойдет, когда на поет прибудет старший офицер — проверить, как идут дела.

— Что-нибудь новенькое, лейтенант?

— Ничего интересного. Никаких происшествий. Все спокойно. Пост проехал только один человек — кстати, без пропуска.

— Да? Почему же вы его не задержали?

— Это был полковник Халопти.

— Халопти? Где-то я слышал это имя… Я уверен, его упоминали в штабе…

Лейтенант, желая помочь:

— Он офицер Военной Разведки.

— Ага, ага. Но с этим именем что-то связано… Почему нам никогда не дают точной информации? Лейтенант! У вас есть передатчик?

— Здесь нет. Только на том посту, что расположен на главной дороге. У меня полевой телефон.

— Достаточно. Я позвоню.

Чуть позже:

— Ты, недоумок! За этим Халопти охотятся по всей планете! А он ускользнул у тебя из рук! Да за это расстрелять мало! Ну-ка, быстро: когда он проехал? С ним кто-нибудь был? Он мог уже добраться до Палмара? Ну, напряги свои куриные «мозги и отвечай! Ты запомнил номер его машины? Конечно, нет - разве можно ждать, что такой болван..»

И так далее, и тому подобное. Да, за ним могут броситься в погоню в любой момент. Возможно, это случится через два-три часа, возможно — через десять минут. Мысль о последствиях заставила Моури набрать рискованную для такой дороги скорость.

Он проскочил через маленький сонный Палмар, ожидая, что местная полиция вот-вот откроет по нему стрельбу. Ничего не случилось, лишь несколько человек проводили его взглядами из окон. Никто не видел, как за городом он свернул с дороги на проселок, ведущий к шоссе Пертейн-Валапан.

Теперь пришлось снизить скорость. Динокар трясло и подбрасывало на ухабах, а двигался он раза в четыре медленнее. Если кто-нибудь попадется навстречу, его машина застрянет тут навсегда — на такой узкой дороге невозможно ни разъехаться, ни повернуть назад. В вечернем небе раздался рев реактивных самолетов; они стремительно пронеслись в вышине, равнодушные к творившимся на земле делам. Вскоре на горизонте появился низко летящий вертолет, помаячил вдали, повернул обратно и исчез. Очевидно, он кружил над Пертейном, инспектируя кольцо оцепления.

Никого не встретив, Моури добрался до шоссе Пертейн-Валапан. Прибавив скорость, он направился к своему дереву. Его обогнали несколько тяжелых военных грузовиков — и больше ни одной машины, ни в город, ни из города. Столица была наглухо заблокирована.

Когда он добрался до «могильной плиты» и развесистого дерева, служивших ему ориентирами, дорога была пустынной. Воспользовавшись этим, Моури выехал на лесную опушку и, пока было возможно, продолжал свой путь на машине. Вернувшись пешком назад, он аккуратно уничтожил следы автомобильных шин на въезде в лес и проверил, не видно ли машину с дороги.

Наступила ночь — значит, его путь к пещере снова будет медленным и трудным. Он отверг соблазн переночевать в машине и начать путешествие на рассвет. Но все же лучше скорее добраться до пещеры — там будет удобнее и намного безопаснее. Он сможет полакомиться настоящей земной пищей, а затем вытянуться в полный рост и спокойно уснуть, вместо того чтобы по-сириански свернуться клубочком и дремать вполглаза на сиденье динокара. Итак, он решил добраться до пещеры и, не откладывая дело в долгий ящик, пока еще не совсем стемнело, тронулся в дуть.

Когда забрезжило утро, Моури подходил к своему убежищу — усталый, с воспаленными глазами. Его кольцо пульсировало уже пятнадцать минут, и он был уверен, что неприятные неожиданности ему не грозят. Миновав галечный пляж, он вошел в пещеру и приготовил себе еду, а после еды заполз в спальный мешок и отключился. С отчетом придется подо-, ждать, к тому же для выполнения новых инструкций нужна свежая голова.

Должно быть он действительно нуждался в отдыхе, так как проспал весь день. Когда Моури открыл глаза, уже снова сгущались сумерки. Приготовив ужин, он с наслаждением съел его и почувствовал себя самым счастливым человеком в мире.

Насвистывая и при этом безбожно фальшивя, Моури слегка размялся и, бросив взгляд на нераспечатанные контейнеры, ощутил укол сожаления: как много еще не сделано! В одном из контейнеров находилось все необходимое — включая документы, — чтобы еще тридцать раз изменить и внешность, и положение в обществе. Но в сложившейся ситуации он успеет сделать это в лучшем случае раза три. Другой был набит пропагандистскими материалами и оборудованием для печати листовок и новых писем. Моури мечтательно улыбнулся.

«Айт Литор — пятый.

Список длинный.

Дирак Ангестун Гесепт».

Но это теперь не сработает — агенты Кайтемпи записали Литора на свой счет. Хорошо бы использовать имена тех, кто пострадал от взрывов бомб, посланных по почте, но такой информации у него нет. Впрочем, время пропаганды прошло. Вся планета встала на дыбы, с Диракты брошены подкрепления, развернуты крупные воинские силы, готовые ударить по несуществующей революционной армии. В таких обстоятельствах письма с угрозами — просто булавочные уколы.

Выкатив пятый контейнер, он установил его на пляже, включил передатчик и стал ждать. Так прошло часа два. И вот:

«Вирруи-дзт-пам! Вирруи-дзт-пам!

Вызывает Джеймек! Вызывает Джеймек!»

Наконец контакт был установлен и прерывающийся из-за помех голос произнес:

— Начинайте. Мы готовы к записи.

— Джи Эм на Джеймеке, — ответил Моури. Затем он начал передавать информацию о последних событиях. Хотя он старался говорить как можно быстрее, передача заняла довольно много времени.

В заключение он сказал:

— Сейчас я не рискую возвращаться в Пертейн. Надо подождать, пока улягутся страсти, а когда это произойдет, сказать трудно. Думаю, что паника распространится и на другие города. Они ничего не обнаружат в столице и начнут систематически прочесывать все остальные населенные пункты.

Наступила долгая пауза, затем далекий голос сообщил:.

— Мы не заинтересованы в том, чтобы на Джеймеке воцарилось спокойствие. Наоборот, необходимо еще больше обострить ситуацию. Немедленно приступайте к девятому этапу.

— К девятому? — удивился он. — Я же закончил только четвертый! А как же пятый, шестой, седьмой и восьмой?

— Забудьте о них. Слишком мало времени. К Джеймеку приближается корабль с новой «осой». Мы послали разведчика специально для выполнения девятой стадии, так как от вас долгое время не было сообщений и возникло подозрение, что вы провалились. Но теперь ваш преемник останется на борту, подберем для него другую планету. Не теряйте времени, приступайте к работе.

— Но девятый этап предполагалось осуществить непосредственно перед захватом планеты!

— Вы совершенно правы, — сухо подтвердил голос. — Повторяю, времени у вас мало.

Передатчик отключился. Сеанс связи закончился. Моури закатил цилиндр обратно в пещеру. Затем он вышел наружу и поднял взгляд к звездам.

Задача девятого этапа заключалась в еще большем рассредоточении и дезорганизации воинских ресурсов противника, в максимальном давлении на его ослабленную, скрипящую военную машину. Это, возможно, будет одной из последних капель.

На заключительной стадии требовалось придать неразберихе и панике всеобъемлющий характер, добившись ее распространения не только на суше, но и в морских просторах планеты. На Джеймеке нанести такой удар было сравнительно просто. Колонизированный мир, населенный существами одной расы, не знал ни международных конфликтов, ни локальных войн и поэтому не нуждался в мощном флоте. Все военно-морские силы Джеймека состояли из отряда быстроходных легковооруженных катеров береговой охраны.

Даже торговый флот по земным меркам был невелик. Сири не успели освоить Джеймек до конца: только шесть сотен судов бороздили, его моря по двадцати хорошо изученным маршрутам. И самый крупный корабль имел водоизмещение не болёе пятнадцати тысяч тонн. Тем не менее, оборонный потенциал планеты во многом зависел от бесперебойных морских перевозок. Задержка рейсов или значительное отклонение от графика движения нанесла бы большой урон экономике Джеймека.

Неожиданный переход от четвертого этапа к девятому означает, что приближающийся земной корабль несет груз специальных понтонов, которые скрытно будут сброшены вдоль известных морских трасс. В разведшколе Моури подробно ознакомился с этой тактикой и хорошо представлял свою роль в операции. Задача была той же, что и раньше — заставить противника размахивать кулаками, отбиваясь от несуществующей угрозы.

Устройство понтона было крайне простым — больше всего он напоминал обыкновенную нефтяную бочку с двадцатифутовой трубкой, торчавшей из крыши. К верхней части трубки крепился яркий наконечник. Внутри бочки находился несложный механизм, приводившийся в действие магнитным датчиком.

Понтон плавал у самой поверхности воды таким образом, что наружу торчал только наконечник и четыре-пять футов трубки. При приближении к стальному корпусу судна на четыреста ярдов срабатывал магнитный датчик и все устройство уходило под воду. Когда корабль удалялся, понтон снова всплывал.

Чтобы эта акция оказала желаемое воздействие, необходимо было заранее подготовить почву. Еще в начале войны противнику подкинули информацию о планах секретного производства крошечных подводных лодок с экипажем из трех человек, целая флотилия которых легко могла бы поместиться в грузовом отсеке космического корабля. Теперь Моури оставалось только привлечь внимание к проблемам морских перевозок, устроив несколько взрывов на торговых судах.

Моряки Джеймека не хуже прочих умели умножить два на два. Если все пойдет по плану, то при виде торчащей из воды трубки судно устремится в ближайший порт, взывая о помощи. Другие корабли, получив сигнал тревоги, либо потеряют много времени на обход опасного места, либо вообще останутся в порту. Судостроительные заводы прекратят выпуск и ремонт грузовых судов, переключившись на изготовление бесполезных эсминцев. Бесчисленные самолеты, вертолеты и даже космические разведчики займутся патрулированием и стрельбой по обнаруженным понтонам.

Самое забавное в этой игре то, что совершенно не важно, обнаружит ли противник обман. Вояки могут поднять понтон, разобрать на части и продемонстрировать его действие каждому моряку на планете — это никого не убедит. Если взорваны два корабля — могут взорваться и еще двести. Перископ остается перископом, и быстрого способа отличить настоящий от поддельного не существует. Ни один капитан не захочет выяснять истину, рискуя нарваться на торпеду.

Алапертейн (малый Пертейн) был самым крупным портом Джеймека с населением в четверть миллиона. Он находился в сорока денах к западу от столицы и примерно в семидесяти денах к северо-западу от пещеры.

Скорее всего, там еще довольно спокойно, полицейские и Кайтемпи менее подозрительны, менее активны, чем в Пертейне: Моури никогда не бывал в этом городе и, следовательно, активности Дирак Ангестун Гесепт в нем не наблюдалось. Скоро ситуация изменится, но Моури не чувствовал жалости к властям Алапертейна.

Да, на Земле знают, что делать, и он должен Подчиняться приказу. Придется навестить Алапертейн и выполнить задание как можно скорее. Он справится один, без Гурда и Скривы — после побега они слишком опасные союзники.

Открыв контейнер, Моури достал толстую папку с документами и просмотрел их, выбирая, какую Из тридцати личин ему стоит надеть на этот раз. Каждая предназначалась для выполнения определенной задачи. Среди них было полдюжины вполне, подходящих, способных оправдать его интерес к докам, причалам и кораблям. Он выбрал документы мелкого чиновника планетарной Службы морских перевозок.

Через час, загримировавшись в соответствии с новой ролью. Моури превратился в пожилого костлявого бюрократа, взирающего на мир сквозь очки в стальной оправе. Он полюбовался в зеркало на свою работу и ворчливо пробурчал несколько слов. Перевоплощение было завершено.

Конечно, длинные волосы были бы здесь более кстати, но приходилось довольствоваться короткой военной стрижкой полковника Халопти. О парике не могло быть и речи; за исключением очков, правила маскировки запрещали все, что можно сорвать, снять или содрать. Поэтому Моури выбрил себе лысину на Макушке и на этом покончил с прической.

Наконец он взял новый чемодан и открыл его пластмассовым ключом. Несмотря на регулярное повторение этой рискованной операции, он продолжал ее ненавидеть — его не покидало ощущение, что чемодан в один прекрасный момент может закапризничать. Возможно, уже не одна «оса» погибла подобным образом, а земное начальство просто замяло дело.

Из другого контейнера Моури извлек три мины; две он собирался пустить в дело, одну взял про запас. Мины имели полусферическую форму; плоскую сторону охватывало выступающее магнитное кольцо, а на выпуклой находилась кнопка часового механизма. Каждая весила одиннадцать фунтов, и вместе они составляли ношу, от которой Моури с радостью бы избавился. Упаковав их в чемодан, он набил карманы деньгами, проверил пистолет и, включив контейнер двадцать два, отправился в путь — снова в кромешной тьме.

Он был сыт по горло долгим и трудным путешествием от пещеры к дороге. На фотографии местности, которую он рассматривал в стереоскоп на корабле, расстояние выглядело небольшим, но в действительности требовалось немало времени и сил, чтобы его преодолеть, особенно если идти в темноте с тяжелым чемоданом. Моури не раз проклял сделанный им выбор, хотя прекрасно понимал, что отдаленность убежища служила надежной защитой.

Уже совсем рассвело, когда он подошел к динокару и с радостью закинул чемодан на заднее сиденье. На дороге было тихо, ни одной машины. Моури быстро вернулся к своему дино, выехал из леса и, выйдя из кабины, уничтожил следы колес. Затем он направился в Алапертейн по самой дальней от гудящей столицы дороге.

Через пятнадцать минут ему пришлось остановиться. Дорогу заполнили военные грузовики, с урчанием выбиравшиеся на шоссе. С них спрыгивали солдаты и неровными рядами углублялись в лес по обеим сторонам дороги. Дюжина мрачных мужчин в гражданском сгрудилась в кузове грузовика под охраной четырех солдат.

Пока Моури наблюдал за происходящим, к машине подошел капитан и спросил:

— Откуда следуете?

— Из Валапана.

— Вы там живете?

— Да. В Киестре, на выезде из Валапана.

— Куда направляетесь?

— В Алапертейн.

Его ответ, казалось, удовлетворил офицера. Он собрался отойти.

Моури обратился к нему.

— Что случилось, капитан?

— Прочесываем лес. Вылавливаем трусов и отвозим туда, где им положено находиться.

— Трусов? — Моури был озадачен.

— Ага. Позапрошлой ночью некоторые желтопузые соко удрали из Пертейна и ушли в леса. Слишком пекутся о своей шкуре, понятно? Вчера утром их примеру последовали и другие. Если бы мы не приняли меры, сегодня полгорода отправились бы в лес. Прямо тошнит от этих гражданских!

— Но почему они бегут?

— Из-за слухов. — Он презрительно фыркнул. — Слишком много болтают.

— А вот из Валапана никто не бежит, — продолжил разговор Моури.

— Пока нет, — ответил капитан.

Он пошел по шоссе, подгоняя лениво тащившуюся вдоль опушки группу солдат.

Последние грузовики прошли, и Моури нажал на газ. Похоже, правительство собирается как следует закрутить гайки, а население так перепугано, что ищет спасения в лесу. Совпадение начала кампании с побегом, видимо, чистая случайность.

Под мерный шелест шин динокара Моури задумался о судьбе Гурда и Скривы. Поймали их, или им удалось схорониться где-то внутри кольца? Проезжая через какой-то поселок, он чуть не поддался мгновенному искушению позвонить своим бандитам, но в последний момент изменил, решение и, хотя это было совершенно бесполезно и довольно рискованно, он все же остановился на минуту, чтобы купить утреннюю газету.

В ней не было ничего интересного — обычная смесь бравады, угроз, обещаний, указаний и предостережений. В одной заметке категорически утверждалось, что арестованы восемьдесят членов Дирак Ангестун Гесепт, «в том числе один из главарей». Моури невольно посочувствовал несчастному, которого наградили столь высоким званием. Ни о Гурде и Скриве, ни о полковнике Халопти нигде не упоминалось.

Выбросив газету, он продолжал свой путь. Незадолго до полудня Моури был в центре Алапертейна и спросил у прохожего, как проехать в порт. Хотя он снова проголодался, тратить время на еду не хотелось. Алапертейн не был закрыт, на улицах было спокойно, и ни одна патрульная машина, ни один полицейский не заинтересовались Моури. Стоило поспешить и воспользоваться благоприятной ситуацией, пока она не изменилась к худшему. Поэтому, забыв на время про обед, он направился прямо в порт.

Поставив свой дино на стоянке местной судостроительной компании, Моури подошел к воротам, что вели к первому пирсу, посмотрел через очки на полицейского и спросил:

— Как пройти в кабинет управляющего портом?

Полицейский ткнул пальцем:

— Вон туда, как раз напротив третьих ворот.

Через несколько минут Моури уже был в конторе.

Он нетерпеливо забарабанил пальцами по стеклянной перегородке — пожилой человек, раздраженный и усталый после долгого пути. В окошечке показалась голова младшего клерка.

— Что вам угодно?

Сунув ему под нос свои документы, Моури сказал:

— Мне необходимо знать, какие суда покинут порт до рассвета и у каких причалов они стоят.

Клерк послушно вытащил длинную узкую книгу и начал листать страницы. Ему и в голову не пришло усомниться в правомочности подобного вопроса. Бумаги с грифом службы морских перевозок было для него более чем достаточно; к тому же всем известно, что пока ни Алапертейну, ни кораблям не угрожают космические силы спакумов.

— Пункты назначения вас интересуют? — подобострастно спросил клерк.

— Нет, это не имеет значения. Мне нужны только названия кораблей, номера пирсов и время отплытия.

Моури вытащил огрызок карандаша с блокнотиком и нетерпеливо уставился на клерка поверх очков.

— Четыре корабля, — сообщил тот. — «Китси» уйдет в восемь часов от третьего пирса. «Антус» — в восемь от первого. «Су-катра» — в девятнадцать часов от седьмого. «Су-лиман» отплывает в девятнадцать и от того же пирса. — Он перевернул страницу и добавил: — В девятнадцать часов должен был уйти «Мелами», но обнаружились неполадки в машинном отделении. Скорее всего, рейс отложат на несколько дней.

— Тогда он меня не интересует.

Моури вернулся к машине, достал чемодан и направился к седьмому пирсу. Дежурный полицейский бросил взгляд на его документы и пропустил на территорию порта без вопросов. Шагнув за ворота, Моури уверенно двинулся к длинному пакгаузу, над которым возвышались краны и несколько труб. Обогнув здание, он вышел прямо к корме «Су-катры».

С первого взгляда было ясно, что сейчас нечего и думать о том, чтобы незаметно прикрепить магнитную мину. Корабль стоял у пирса, и вокруг него сновали грузчики, перетаскивая по трапам на палубу ящики из стоявших внизу машин. Тут же присутствовало и начальство, наблюдая за ходом работ. С другой стороны пирса под погрузкой стоял «Су-лиман».

Некоторое время Моури раздумывал, стоит ли искать «Антус» и «Китси». Его не устраивало, что эти суда стоят у разных причалов, довольно далеко друг от друга. Здесь же два корабля были рядом. Если «Антус» и «Китси» тоже принимают груз, он только зря потратит время.

Похоже, он поспешил и появился тут слишком рано. Лучше всего было бы уйти и вернуться попозже, когда рабочие разойдутся по домам. Однако полицейский у ворот или береговой патруль могут заинтересоваться, зачем ему понадобилось входить на территорию порта после окончания рабочего дня. Любая попытка объясниться скорее всего выдаст его с головой. К примеру:

«— Я должен передать письмо капитану „Су-катры“.

— В самом деле? Как его зовут?»

Или:

«— Мне необходимо доставить исправленную накладную на уголь на „Су-лиман“.

— Да? Разрешите посмотреть? В чем дело — не можете найти? Как же вы собираетесь передать накладную, если у вас ее нет? Если ее нет в карманах, возможно, она в чемодане. Почему бы вам не поискать и там?»

Он двинулся прочь от кораблей, мимо торца пакгауза, который тянулся вдоль всего причала. Его раздвижные двери были приоткрыты, между створками оставалась щель в три фута. Не раздумывая, он вошел внутрь. Одна стена до потолка была завалена грузами всех форм и размеров, у противоположной еще оставалось свободное место. В центре склада, напротив главных ворот громоздились ящики, коробки и мешки, которые грузчики перетаскивали на «Су-катру».

Заметив на ближайших к нему ящиках пометку «Мелами», Моури бросил взгляд на суетившихся вдалеке грузчиков. Никто за ним не наблюдал, и он проскользнул за большой контейнер. Теперь его не было видно из глубины пакгауза, зато вполне мог заметить любой, проходивший мимо раздвижных дверей. Подняв чемодан над головой, он пробрался по узкому проходу между двумя другими контейнерами, влез на большой, похожий на гроб ящик и скорчился в темной нише между предназначенным для «Мелами» грузом и стеной пакгауза.

Ему было не слишком удобно. Он не мог сесть и не мог выпрямиться в полный рост. Пришлось оставаться в полусогнутом положении, пока, устав от неудобной позы, он не догадался встать коленями на чемодан. Зато он был в безопасности: «Мелами» задерживается, и никому не придет в голову ворошить этот груз ради забавы.

Моури показалось, что он провел в своем убежище целую вечность. Наконец прозвучал сигнал и рабочий день закончился. Сквозь стену пакгауза были слышны шаги грузчиков, закончивших смену. Никто не потрудился закрыть двери сарая, и он не мог решить, хорошо это или плохо. Запертые двери означали, что на пирсе никого не осталось и территория не охраняется — если не считать полицейского при воротах. Возможно, двери оставлены открытыми, потому что вот-вот прибудет ночная смена или усиленный наряд, охраны.

Выбравшись из своей ниши, Моури сел на ящик и потер зудящие колени. Он ждал еще два часа — на случай, если кто-то из особо ретивых служащих остался работать сверхурочно. Наконец терпение его иссякло; он прошел по пустынному пакгаузу и остановился у дверей, выходящих на причал, сквозь которые было видно «Су-катру».

Достав из чемодана магнитную мину, он установил часовой механизм с упреждением на двадцать четыре часа и пропустил через ушко крепления длинный тонкий шнур. Затем выглянул в дверь. На пирсе никого не было, только несколько матросов возились на верхней палубе.

Моури решительно вышел из-под защиты пакгауза, преодолел десять ярдов, отделявших его от корабля, и бросил мину в воду между бортом и стенкой пирса. Тяжелый диск упал с громким всплеском и ушел в воду насколько позволял шнур. Теперь мина находилась в восьми футах под водой; она еще не закрепилась. Моури подергал шнур, чтобы магнитное кольцо повернулось к борту корабля. Мина сразу же устремилась к корпусу и стукнулась о него с лязгом, который, казалось, был слышен вдоль всего пирса. Моури быстро отпустил один конец шнура, потянул за другой и вытащил его из ушка.

Наверху, на палубе, появился матрос, бросил взгляд на пустынный пирс и сплюнул вниз. В это время Моури как ни в чем не бывало уже шагал к пакгаузу неторопливо и уверенно. Матрос посмотрел, как он вошел в здание склада, взглянул на звезды, еще раз сплюнул в воду и вернулся к своим делам.

Вскоре Моури повторил всю процедуру у «Су-лимана», забросив вторую мину на глубину восьми футов, Она тоже должна была сработать через двадцать четыре часа. Громкий лязг снова привлек внимание — трое любопытных матросов посмотрели вниз. Однако, поторчав немного у борта и никого не заметив, они быстро забыли про подозрительный звук.

А Моури уже шел к воротам. Навстречу ему попались двое молодых офицеров, возвращавшихся на корабль. Занятые разговором, они не обратили внимания на пожилого чиновника, спешившего домой. Если бы эти парни знали, сколько времени им предстоит по его милости болтаться в воде, они бы с радостью размозжили ему череп.

Когда Моури уходил из порта, у ворот уже дежурил другой полицейский.

— Долгих лет!

— Долгих лет! — отозвался полицейский, равнодушно кивнув головой.

Моури прошел по дорожке вдоль ограды, затем свернул за угол и оказался у ворот третьего пирса, напротив автостоянки. Он бросил взгляд в сторону своего динокара, находившегося в сотне ярдов, и резко остановился. Машина была на месте, но капот был поднят и двое полицейских, склонившись, внимательно изучали двигатель.

Значит, они вскрыли машину отмычкой, чтобы добраться до крышки капота Вряд ли они занимались этим ради забавы — их явно интересовало нечто вполне конкретное.

Отступив за угол, Моури быстро все обдумал. Ясно, что полицейские проверяют серийный номер двигателя, — Через минуту один из них залезет под машину, чтобы списать номер кузова. Итак, в Кайтемпи, сообразив, что машина Саграматолу обзавелась другим номерными знаком, начали проверять все динокары этой модели и года выпуска.

Прямо перед Моури находилась служебная машина любознательных исследователей; со стоянки ее не было видно. Наверное, полицейские специально поставили ее тут, чтобы при необходимости блокировать выезд. Когда они сообразят, какое везенье им подвалило, то ринутся сюда, чтобы устроить засаду.

Моури осторожно выглянул из-за угла. Один из полицейских что-то возбужденно говорил, другой чиркал в записной книжке. Итак, у — него есть в запасе минута: прежде чем вернуться, они захлопнут капот и закроют машину, чтобы владелец ничего не заподозрил.

Если действовать с уверенным видом, ни один прохожий не задаст лишних вопросов. Он быстро направился к полицейской машине и нажал на дверную ручку. Заперто. У него не было ни отмычки, ни времени, чтобы ею воспользоваться, — мечта обменять один динокар на другой не осуществилась. Моури открыл чемодан, вытащил запасную магнитную мину и завел механизм на час. Затем лег на землю, протиснулся под машину, прилепил мину в центре днища, вылез наружу и отряхнулся. Семь человек видели, чем он занимается, и никто не сказал ни слова. Как и везде, обитатели Алапертейна предпочитали не иметь дел с полицией.

Схватив чемодан, Моури быстро двинулся прочь. Сворачивая за угол, он обернулся. Один полицейский сидел в машине и что-то говорил в микрофон. Другого не было видно — наверное, остался наблюдать за подозрительным динокаром. Сейчас эта парочка вызовет подмогу и автостоянку оцепит целый полк.

Опять суровые обстоятельства загнали его в угол. Он лишился машины, на которую так рассчитывал; она уже не раз выручала его. У Моури остался только пистолет, комплект фальшивых документов, толстая пачка поддельных купюр и чемодан, в котором не было ничего, кроме взрывного устройства, соединенного с замком.

Он избавился от чемодана, оставив его у входа на центральный почтамт. Небольшой взрыв в людном месте немного расшевелит городские власти. Теперь, когда полиция обнаружила его машину, им стало ясно, что убийца Саграматолу разгуливает по Алапертейну. Они устроят засаду, надеясь его сцапать, а тем временем патрульная машина взлетит на воздух. Затем какой-нибудь законопослушный гражданин сдаст его чемодан служащим почтамта — или, если повезет, в полицейский участок. Его попробуют вскрыть — и грохнет второй взрыв.

Рисуя в воображении эти соблазнительные картины, Моури быстро удалялся от автостоянки. Он прикинул шансы выбраться из города. Еще немного — и Алапертейн станет похож на растревоженный муравейник. Два мощных взрыва вызовут панику. Ему просто необходимо смыться, пока местные власти, следуя примеру столицы, не окружат город кольцом войск.

Глава 11

И тут Моури пожалел, что удостоверение Свиного Рыла погибло при взрыве в Радине. Теперь оно бы ему пригодилось. Он пожалел и о том, что отдал Скриве значок Саграматолу. Хотя он похож на агента Кайтемпи не больше, чем на розового дикобраза, и удостоверение, и значок позволили бы Моури остановить любую машину и приказать водителю отвезти его в любое место, вдобавок так припугнув беднягу, что тот не стал бы задавать лишних вопросов.

У Моури оставалось единственное преимущество: охотники не знали примет убийцы Саграматолу. Возможно они решили искать человека, похожего на полковника Халопти. Или же руководствуются описанием мифической личности, вырванным у заключенных на допросах. Вряд ли их заинтересует пожилой человек, слишком уставший от жизни, слишком недалекий, чтобы знать, с какого конца стреляет пистолет.

И все же они допросят каждого, кто сейчас покидает город, — даже если он выглядит, как сама невинность. Возможно, агенты Кайтемпи будут обыскивать всех отъезжающих, и тогда пистолет и крупная сумма денег выдадут его. Они могут задержать каждого подозреваемого и тщательно проверить его документы. У них вполне достаточно способов набросить петлю ему на шею.

Следовательно, о путешествии на поезде нечего и думать. То же относится и к междугородным автобусам. За ними будут вести пристальное наблюдение. Десять против, одного, что в случае кражи динокара вся полиция ринется на его поиски. Они решат, что преступник бросил свою машину и заменил ее другой, более надежной. И сейчас слишком позднее время, чтобы купить новый дино — все магазины уже закрыты. Однако… да, он может сделать то, что неоднократно проделывал раньше, — взять автомобиль напрокат.

На поиски агентства ушло около часа. Наступил вечер, и в одних прокатных конторах уже закончился рабочий день, другие собирались закрываться. Пожалуй, для Моури это было даже выгодно — поздний час объяснит его спешку.

— Я хотел бы взять этот спортивный автомобиль на четыре дня. Можно ли оформить его прямо сейчас?

— Да.

— Сколько?

— Тридцать гильдеров в день. Всего сто двадцать.

— Я беру его.

— Прямо сейчас?

— Да.

— Тогда я приготовлю машину и выпишу счет. Присаживайтесь. Я задержу вас только на несколько минут.

Клерк схватил со стола какие-то квитанции и торопливо удалился в маленькую комнату позади конторки. Дверь еще не успела закрыться, когда до Моури донеслись слова:

— Сисира, клиент очень спешит. Он не выглядит подозрительным, но ты все же позвони и сообщи им.

Прежде чем невидимый Сисира успел набрать номер, Моури уже выскочил из конторы, промчался до конца улицы и два раза повернул за угол. Охотники опередили его. Все агентства проката получили указание сообщать в Кайтемпи, о слишком торопливых клиентах. Его спасла неплотно прикрытая дверь. Если бы она захлопнулась и заглушила голос клерка, он все еще ждал бы там — и дождался бы агентов Кайтемпи.

«— Зачем вам этот дино, а? Куда вы собираетесь ехать? Где живете? Кто вы такой? Поднимите руки, мы посмотрим, что у вас в карманах».

Обливаясь холодным потом, Моури торопился подальше от этой автоловушки. Затем с облегчением выбросил очки и огляделся. Мимо проехал автобус с надписью «Аэропорт» и затормозил у остановки. Теперь он вспомнил, что проезжал мимо аэропорта по пути в город. Без сомнения, там тоже все оцеплено, но Джеймс не собирался ехать так далеко. Автобус довезет его до пригородов — вполне достаточно и этого. Без колебаний он забрался в салон.

Хотя Моури плохо знал Алапертейн, он примерно представлял, куда может добраться этим маршрутом, оставаясь еще в городской черте. Скорее всего, кордоны стоят на выезде из города — там, где кончаются дома. В этом пункте пассажиры могут рассматриваться как уезжающие из Алапертейна, и, следовательно, им стоит задать несколько вопросов. Нужно сойти немного раньше.

Своевременно покинув автобус, он двинулся пешком в том же направлении, надеясь, что удастся проскочить незамеченным. Был поздний вечер, солнце наполовину скрылось за горизонтом, быстро смеркалось.

Моури замедлил шаг, решив, что в темноте легче обойти кордоны. Однако до темноты оставалось еще время, и, чтобы не привлекать внимания, он свернул с шоссе и, надеясь сойти за местного, двинулся в обход по узким боковым улочкам; когда стемнело, он вернулся назад.

Он направлялся к городской черте, настороженно всматриваясь в темноту впереди. Вскоре фонари вдоль шоссе исчезли — как и дома с освещенными окнами — и вдали над аэропортом проступило разгорающееся зарево. Где-то здесь должен быть кордон.

Его обогнал автобус, исчез в густых сумерках и остановился, вспыхнув тормозными огнями. Моури осторожно приблизился и замер в двадцати ярдах от освещенного салона. Автобус был забит пассажирами и багажом. Трое полицейских поднялись в салон; двое проверяли документы, третий дежурил у выхода.

Справа на обочине стояла полицейская машина с открытой дверцей и погашенными огнями. Моури вряд ли заметил бы ее, если бы свет автобусных фар не отразился на полированном корпусе. Он подошел слишком близко — если внутри сидят полицейские, они услышат звук шагов и, как только он поравняется с автомобилем, выскочат и набросятся на него. Но машина была пуста.

Моури спокойно сел за руль, прикрыл дверцу и завел мотор. В автобусе полицейский раздраженно орал на испуганного пассажира; его напарники довольно ухмылялись. Они не услышали ни стука дверцы, ни ровного гудения мотора. Вырулив на шоссе, Моури включил фары. Два луча разрезали темноту, залив ослепительным светом дорогу и стоящий на ней автобус. Динокар промчался мимо, полицейские и пассажиры проводили его недоуменными взглядами.

Он гнал вперед, радуясь милости судьбы, компенсировавшей ему недавние неудачи. Пока поднимут — тревогу, пройдет время; только тогда опять начнется погоня. Судя по выражению лиц полицейских, они ничего не поняли. Вероятно, они подумали, что какой-то шустрый водитель решил проскочить мимо поста, пока они возятся с автобусом.

Но все же полиция наверняка захочет проверить, что случилось. Двое продолжат измывательство над пассажирами, а третий отправился на дорогу. И вряд ли он не заметит пропажу машины.

Ну и веселье тут начнется! Дорого бы он дал, чтобы только поглядеть на их физиономии! Ни патрульной машины, ни передатчика! Им придется отправиться в аэропорт, расположенный далеко за пределами города, или в поту и мыле мчаться в ближайший дом с телефоном. Они позвонят и доложат, что неизвестный злоумышленник угнал патрульную машину. Какую выволочку им предстоит получить!

Тут Моури вспомнил, что в полицейской машине есть рация. Он щелкнул тумблером и сразу же услышал:

— Десятый патруль. Докладываю. Подозреваемый утверждает, что разглядывал машины на стоянке только потому, что забыл, где запарковал свой динокар. Этот тип едва держится на ногах, речь сбивчивая, от него несет зисом. Возможно, притворяется.

— Десятому патрулю. Доставьте его в штаб, — последовал ответ.

Вскоре девятнадцатый патруль запросил подкрепление, чтобы окружить здание какого-то склада на побережье. Причина не была указана. Три машины получили приказ немедленно отправляться туда.

Моури повернул переключатель на другой канал. Долгое время ничего не было слышно, затем прозвучало:

— Пост К. Это Валтаган. Седьмой вошел в дом.

Из передатчика донесся приказ:

— Не спешить! Могут появиться и те двое.

Кажется, в чей-то несчастный дом сегодня вечером наведается Кайтемпи. Почему — остается только гадать, совсем не обязательно этот ночной визит связан с находкой машины Саграматолу. Кайтемпи хватает кого хочет — они зачисляют граждан в ряды ДАТ по своему усмотрению. Ну, что ж, Кайтемпи может суетиться изо всех сил — ей не удастся ни прихлопнуть «осу», ни уничтожить спакумский космический флот, ни выиграть войну.

Моури переключился обратно на полицейский канал; он надеялся вскоре услышать яростные вопли местного начальства в ответ на сообщение трех ротозеев о пропаже, патрульной машины. Пока что по рации продолжали звучать сообщения о подозреваемых и дезертирах, приказы патрульным машинам и прочую чепуху. Моури почти не слушал эту болтовню и гнал динокар с максимальной скоростью.

Он был в двадцати пяти денах от Алапертейна, когда все переговоры резко оборвались — включился мощный передатчик в столице.

— Сообщение особой важности — всем, всем. Похищена патрульная машина номер четыре. Вероятно, преступник продвигается к югу по шоссе на Валапан и сейчас находится в районе П6-П7.

Немедленно откликнулись больше десяти патрулей, находившихся в этой зоне или недалеко от нее. Штаб в Пертейне начал передвигать их, словно фигуры на шахматной доске, но номера и закодированные названия ничего не говорили Моури.

Одно было очевидно: если он поедет по валапанскому шоссе, очень скоро его обнаружат и все патрули в округе ринутся вдогонку. Пожалуй, бесполезно покидать шоссе, чтобы продолжить путь по сельским дорогам. Они наверняка готовы к такому маневру и уже сейчас предпринимают контрмеры.

Можно оставить машину с потушенными фарами где-нибудь в поле и пойти пешком — ее обнаружат не раньше следующего утра. Но если не удастся заполучить другой транспорт, идти до убежища в пещере придется целые сутки, а может быть, и дольше.

Слушая переговоры в эфире, раздражавшие его обилием загадочных географических названий, Моури понял, на чем основаны расчеты преследователей. Они полагали, что, двигаясь с определенной скоростью в определенном направлении, спустя некоторое время преступник окажется в определенном месте. Эта зона могла быть довольно большой, если учесть возможные объезды и остановки, но не бесконечной. Если заблокировать все выходы из нее, то останется только прочесать каждую дорогу внутри.

Предположим, они ничего не найдут. Десять шансов против одного, что они решат следующее: или беглец изменил направление и сейчас мчится, предположим, на север, или он ехал с большей скоростью, чем предполагалось, проскочил ловушку и теперь находится южнее. В любом случае поиски будут продолжаться либо вблизи Валапана, либо к северу от Алапертейна.

Проскочив на спуск мимо проселочной дороги, он затормозил, вернулся и свернул на нее. На шоссе показалось слабое зарево. Двигаясь по разбитой колее, Моури видел, как оно становилось все ярче. Когда свет фар приблизился, он остановился и выключил свои огни.

Он сидел в машине в полной темноте, когда на шоссе появился динокар. Почти машинально Моури открыл дверь и приготовился бежать, если машина съедет на его дорогу.

Она затормозила на перекрестке.

Моури вышел, остановился, сжимая в руке пистолет, чувствуя, как напряглись ноги. В следующий момент мотор взревел, машина рванулась с места и исчезла в темноте. Он не знал, был ли это патрульный динокар или просто случайный путник. В первом случае можно было предполагать, что полицейские разглядывали погруженную во мрак проселочную дорогу. И отбыли, не обнаружив ничего интересного. Они еще вернутся сюда — когда поиски на главных магистралях окажутся безрезультатными.

Глубоко вздохнув, Моури снова сел за руль, включил фары и двинулся вперед. Вскоре он добрался до фермы, остановился и бросил взгляд на окруженный хозяйственными постройками двор. В доме еще не спали, в окнах поблескивал свет. Он поехал дальше.

Джеймс миновал еще две фермы, прежде чем нашел подходящую. Там не светилось ни огонька, большой амбар стоял вдалеке от дома. Притушив фары, он медленно и тихо проехал через грязный двор по узкой дорожке, остановился у распахнутых ворот амбара, вылез из машины, взобрался на сено и лег.

На протяжении четырех часов он неоднократно видел мелькание фар на дороге. Дважды был слышен рокот мотора: проезжавшей мимо фермы машины. Каждый раз он приподнимался, сжимая пистолет. Но охотники явно не догадывались, что у него хватит нахальства притаиться внутри кольца облавы. Те, кто скрывался от полиции или Кайтемпи, никогда не вели себя так; обычно они бежали вперед, пока хватало сил.

Постепенно все стихло. Моури снова сел за руль и продолжил гонку. До рассвета оставалось три часа.

Если все пойдет гладко, он успеет добраться к своей отметине на лесной опушке еще в темноте.

Из штаба в Пертейне все еще шел поток приказов и инструкций — абсолютно непонятная ему тарабарщина. Но ответов было слышно все меньше. Моури не мог сообразить, хороший ли это знак. Ясно, что патрульные машины, которые вели переговоры, находятся далеко от него, но сколько их молчаливо рыскает рядом с ним? Если противник догадался, что его жертва может прослушивать частоты полицейской связи, то не исключена попытка усыпить ее бдительность.

Итак, Моури ничего не знал о том, где поджидает его засада, но продолжал двигаться к своей цели. Он трясся по грунтовой дороге, которая вывела бы его к шоссе, когда внезапно зеленая стрелка на энергоиндикаторе потемнела, фары погасли, радио отключилось. Машина, проехав по инерции несколько десятков ярдов, остановилась.

Осмотрев панель управления, он не обнаружил неисправности. Покопавшись некоторое время в темноте, Моури выдернул один из контактов энергоприемника и закоротил его. Но голубых искр разряда не появилось.

Значит, подача энергии из столицы прекращена. Все машины в определенном радиусе от Пертейна встали, включая служебный транспорт полиции и Кайтемпи. Только автомобили, находящиеся в зоне действия других энергопередатчиков, продолжают движение — если, конечно, эти передатчики работают.

Оставив машину, он пошел пешком. Вскоре он оказался на шоссе и стал двигаться быстрее — напрягая глаза и пытаясь разглядеть полицейских, которые могли поджидать за любым поворотом.

Через полчаса далеко позади него на дороге вспыхнули огни и послышался рокот моторов. В спешке свернув с шоссе, Моури свалился в канаву, выбрался из нее и залег в невысоких, но густых кустах на опушке. Огни приблизились, затем промчались мимо.

Это был военный разведпатруль, двенадцать человек на диноциклах с питанием от автономных, батарей. В блестящих пластиковых комбинезонах, в очках и дюралевых шлемах, они походили скорей на водолазов, чем на солдат. За спиной у каждого висел автомат с круглым магазином.

Видимо, власти раздражены до крайности, если остановили все движение и отправили армейские части на поиски пропавшего полицейского динокара. Пожалуй, с их точки Зрения эти действия оправданы. Дирак Ангестун Гесепт взяла на себя ответственность за убийство Саграматолу, и кто бы ни угнал патрульную машину, он, очевидно, член партии. Власти жаждали любой ценой заполучить этого человека.

Моури двигался короткими перебежками, потом отдыхал, переходя на быстрый шаг. Однажды он бросился на землю, уткнувшись лицом в мокрую, пахнущую рыбой поросль, которая на Джеймеке заменяла траву. Мимо прошел патруль из шести человек. В другой раз ему пришлось спрятаться от четверых солдат за деревом. Приближался рассвет, небо из черного становилось серым, и с каждой минутой становилось светлее.

Последний отрезок пути до леса оказался самым трудным. В течение десяти минут приходилось несколько раз прятаться; он не был уверен, что удалось остаться незамеченным — теперь местность просматривалась на большом расстоянии.

Неожиданная активность в этом районе могла означать, что похищенная машина наконец найдена. Следовательно, очень скоро они начнут поиски беглеца, который идет пешком. И весьма вероятно, что солдаты станут прочесывать не только ближайший к машине участок леса. Не имея возможности определить, как давно брошена машина, охотники решат, что он сделал это четырьмя часами раньше, и начнут искать гораздо дальше в сторону Пертейна.

Наконец он выбрался к своей отметке и теперь быстро продвигался по знакомому пути. Быстро светало. Он устал, проголодался и был вынужден отдыхать каждый час по десять минут, но в промежутках шел очень быстро. К середине дня, в часе ходьбы от пещеры, ему пришлось лечь на устланной листьями поляне и поспать. Моури прошел уже тридцать семь миль по земному счету; ему помогали отчаяние, необходимость и невысокая гравитация Джеймека.

Немного отдохнув, он продолжил путешествие и перешел с быстрой ходьбы на прогулочный шаг, когда достиг места, где обычно его кольцо начинало пульсировать. Но на этот раз сигнал безопасности отсутствовал. Он сразу же остановился, пристально, вглядываясь в прогалины между деревьями. Лес казался лабиринтом, сотканным из света и тени. Моури встряхнул головой. Может быть, где-то на дереве притаился замаскированный снайпер.

В ушах его зазвучали слова, столько раз слышанные в школе: «Кольцо обеспечивает вашу безопасность; не оставляйте его сигнал без внимания!»

Хорошо им говорить. Легко давать советы, труднее следовать им. Выбор был нелегкий — необходимо решить, идти ли к вожделенному убежищу, где ждали относительный комфорт, еда и необходимое снаряжение, или отказаться от всего того, что помогало ему выжить во враждебном мире. Это был выбор между возможностью остаться неуловимой и грозной осой или превратиться в бесполезное насекомое. Он медлил, борясь с искушением подойти к пещере, посмотреть, что там случилось.

В конце концов Моури пошел на компромисс. Он начал осторожно продвигаться вперед от дерева к дереву, используя как прикрытие все, что встречалось ему на пути. Следуя этой тактике, он приблизился к пещере еще на несколько сот ярдов. Но кольцо никак себя не проявляло. Сняв его, Моури со злостью поглядел на чувствительный кристалл датчика, протер тыльную часть и опять натянул на палец. Ничего.

Спрятавшись за выступающими корнями гигантского дерева, он снова обдумал ситуацию. Неужели кто-то действительно обнаружил убежище и устроил там засаду? Или вышел из строя контейнер-сторож?

Пока он в нерешительности стоял, прислонившись к стволу, в двадцати ярдах от него раздался едва слышный низкий звук. Моури никогда не обратил бы на это внимания, если бы опасность не обострила все его чувства. Звук походил на приглушенный кашель. Этого было достаточно. В пещере кто-то есть, и он не хочет, чтобы его слышали. Убежище раскрыто, и в нем затаились охотники, поджидая владельца.

Не отрывая взгляда от деревьев, Моури пополз назад. Ему потребовался час, чтобы отойти на милю, так осторожно он двигался. Решив, что расстояние, отделяющее его от пещеры, достаточно велико, он перешел на обычный шаг. Он не знал, куда идти и что делать.

Хотя подобные размышления не имели теперь смысла, он стал прикидывать, как противник сумел выйти на тайник. Самолеты-разведчики, оснащенные металлоискателями, пролетая на низкой высоте, могли обнаружить убежище — но лишь в том случае, если пилоты подозревали о его существовании и вели целенаправленный поиск в этом районе. Он не знал, что могло вызвать такие подозрения.

Скорее всего, на пещеру случайно наткнулись бежавшие в лес обитатели Пертейна. Конечно, они воспользовались случаем загладить свою вину и сообщили властям о находке.

Как бы там ни было, теперь это не играет никакой роли. Он потерял тайник и возможность дальнейшей связи с Землей. У него остались одежда, пистолет и двадцать тысяч гильдеров. Да, он — богач, все состояние которого — собственная шкура; впрочем, и та стоит недорого.

Ясно, пока есть силы, нужно как можно дальше отойти от пещеры — как только местные власти поймут, что наткнулись на тайник земного разведчика, они прочешут весь лес. И это может начаться в любую минуту.

Спотыкаясь, страдая от голодных спазм в желудке, он продолжал идти, ориентируясь по солнцу и стараясь двигаться на юго-восток. Когда наступили сумерки, Моури  почувствовал, что больше не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Свалившись в заросли похожего на камыш растения, он закрыл глаза и заснул.

Когда он проснулся, еще не рассвело. Он пролежал в полудреме до восхода солнца, потом снова отправился в путь. Ноги стали слушаться лучше, голова работала яснее, но голод продолжал мучить его.

В воздухе шла кипучая деятельность. Взад и вперед шныряли разведывательные самолеты и вертолеты. Что вызвало подобную активность, оставалось загадкой; не подняли же всю эту технику в воздух ради одного человека. Видимо, размеры тайника навели противника на мысль о целом спакумском десанте.

Моури представил, как растревожена столица, как засуетились все крупные шишки, непрерывно консультируясь с Дирактой. Улыбка искривила его запекшиеся губы. Те два рецидивиста, о которых рассказывал Вулф, и в подметки не годились ему, Джеймсу Моури. Эти типы оказались в центре внимания сорока семи тысяч человек в течение четырнадцати часов. А здесь, пожалуй, вся планета будет стоять на ушах по меньшей мере четырнадцать недель.

К ночи его желудок был наполнен только водой; от голода он беспокойно спал. Утром Моури продолжил свой путь через густой лес, простирающийся до экватора планеты.

Через пять часов он наткнулся на узкую тропинку, которая вывела его на опушку. Он увидел стоявшую в отдалении лесопилку и несколько домов, окруженных огородами. Два мощных грузовика замерли у ворот; Моури прожег их завистливым взглядом. Около машин никого не было, и он мог беспрепятственно угнать любую. Но сообщение о пропаже направит всю свору по его следу. Сейчас они понятия не имеют, где он и куда направляется. И пусть лучше остаются в неведении подольше.

Осторожно лавируя между деревьями, Моури выбрал время, прокрался на ближайший участок, торопливо набил карманы овощами и взял столько фруктов, сколько мог унести в руках. Вернувшись в лес, он на ходу съел часть своей добычи. Позже, в сумерках, он рискнул развести костер, испек овощи в углях и поужинал, оставив половину на завтра.

В этот день он не встретил ни одной живой души и не раздобыл никакой еды. Следующие сутки были еще хуже: только деревья, деревья и деревья; ни одного ореха, ни одной ягоды, никаких следов обитания человека, ничего съестного. С севера еще доносился слабый гул самолетов, и только это свидетельствовало, что на планете есть жизнь.

Через четыре дня он вышел на грунтовую дорогу к Элверу, поселению к югу от Валапана. Прячась в тени деревьев, Моури двигался по ней, пока не увидел дома. Все выглядело мирно, и ничто не говорило об усиленном наблюдении.

Он находился в самом плачевном состоянии, ослаб от голода, одежда перепачкалась и измялась. К счастью, во время последнего перевоплощения он изменил цвет лица, что надолго отодвинуло необходимость бриться. Короткая стрижка, выбранная для роли полковника Халопти, тоже выручала — иначе теперь он был бы похож на привидение.

Несколько минут Моури руками пытался отчистить одежду и привести себя в порядок. Затем он смело зашагал в поселок. Если даже за еду придется расплачиваться петлей на шее, он готов пойти на это — при условии, что удастся хорошо поесть и вытащить пистолет.

В поселке было несколько магазинов и ресторанчик, где обычно обедали водители грузовиков. Открыв дверь этого заведения, Моури сразу же проследовал в туалет, вымылся и посмотрел на себя в зеркало — впервые за много; дней. Он выглядел достаточно изможденным, чтобы привлечь внимание полицейских, однако, по крайней мере, не производил впечатления бездомного бродяги.

Вернувшись в зал, он сел у стойки, стараясь не пускать слюни. Кроме двух стариков, болтающих за столиком и слишком поглощенных беседой, чтобы обращать на что-нибудь внимание, посетителей в ресторане не было. Дородный парень в белом переднике появился за стойкой и с любопытством посмотрел на Моури.

— Что вы хотите?

Моури сделал заказ, получил тарелку и чуть не разрыдался от восторга. Он начал есть, стараясь не заглатывать большие куски, так как официант смотрел на него во все глаза. Закончив, он заказал следующее блюдо и так же неторопливо справился с ним. Это стоило ему немалых усилий. Он с радостью съел бы еще две порции и заказал шесть на вынос.

Когда он делал последний глоток, дородный официант спросил:

— Приехали издалека?

— Всего лишь из Валапана.

— Добрались пешком, да?

— Нет. Мой дино встал в двух денах отсюда. Займусь им позже.

Бармен с удивлением уставился на него.

— Вы приехали на машине? Как же вы выбрались из Валапана?

— Что вы имеете в виду? — спросил Моури; оборот, который принимала беседа, ему не понравился.

— Сегодня въезд и выезд из Валапана закрыт. Мне сказал полицейский.

— А когда закрыли город?

— Около половины десятого.

— Я уехал раньше семи, — заявил Моури. — Мне нужно было заглянуть в разные места по делам, и я отправился пораньше. Вовремя я успел!

— Да, — неуверенно согласился официант. — Но как вы собираетесь попасть обратно?

— Не имею понятия. Но когда-нибудь город откроют, верно? Не может же так продолжаться вечно.

Он расплатился и направился к двери.

— Долгих лет.

Он почувствовал, что убрался вовремя. Толстый официант не поверил ему, но, кажется, еще не решился сообщить куда следует. Этот любознательный тип относился к людям, которые колеблются до последнего, боясь показаться смешными.

Затем Моури посетил ближайший продовольственный магазин. Он купил изрядное количество концентратов, но пакет получился не слишком тяжелый. Здесь к нему не проявили особого интереса и разговор был коротким.

— В Валапане-то, слышали? Кошмар!

— Ага, — зевая, согласился Моури, чтобы поддержать беседу и услышать новости.

— Надеюсь, они прихлопнут всех вонючих спакумов.

— Ага, — повторил Моури.

— Проклятые спакумы! — продолжал продавец. — С вас шестнадцать и шесть десятых.

Выходя с пакетом, Моури окинул взглядом улицу. Парень из ресторанчика стоял у дверей и смотрел на него. Моури дружелюбно кивнул ему и направился к окраине поселка. Он еще раз оглянулся, когда миновал последний дом. Любопытный официант продолжал смотреть ему вслед.

Тщательно отмеряя порции, Моури растянул свои запасы на десять дней. Он продолжал скитаться в лесу, не встречая никого, кроме редких дровосеков, от которых успевал вовремя скрыться. Его путь лежал на запад, к Радину. Несмотря на риск, он собирался вернуться в ту часть Джеймека, о которой имел хоть какое-то представление.

Ближе к городу ему, вероятно, придется пустить в ход оружие, чтобы заполучить машину и новые документы. Он решил сделать это, даже если придется закопать труп в лесу. Затем он прощупает почву и, если в Радине относительно спокойно, попробует найти убежища Необходимо что-то предпринять, не прятаться же в лесу всю оставшуюся жизнь. На Джеймеке он был преступником. Что ж. Проявив некоторую инициативу, он и в этом качестве мог добиться успехов.

Моури не имел понятия о том, что попал в круговорот больших событий, что он уже больше не фигура в космической игре и даже своей собственной судьбе он отныне не хозяин.

Через два часа после заката, в последний день своего блуждания по лесам, Моури вышел к магистрали Радин-Камаста и двинулся параллельно дороге по направлению к Радину. Ровно в одиннадцать вечера ослепительно яркая вспышка осветила небо над военной базой в Камасте. Моури ощутил, как земля содрогнулась у него под ногами. Верхушки деревьев качнулись под ударной волной. Чуть позже вдалеке послышался приглушенный гром.

Движение на дороге уменьшилось, а потом и совсем замерло. Тысячи оранжевых змеек взвились над погруженным во тьму Радином и ринулись в ночное небо. Еще одна вспышка в районе Камасты. Что-то длинное, черное, грохочущее промчалось над лесом, на секунду заслонив звезды, обдав жаром деревья.

Издалека доносился слабый приглушенный рокот, треск, разрывы и щелчки, а также странный неясный гул, похожий на крики тысяч людей. Моури вышел на опустевшее шоссе и уставился вверх. Звезды померкли, когда в небе появились четыре тысячи боевых кораблей космического флота Земли, уничтоженного уже три раза, если верить сирианским газетам.

Моури, как ненормальный, пустился в пляс на безлюдной дороге. Он простирал руки к небу, орал, вопил, визжал и распевал бессмысленные песни без слов и мотива. Он принялся расшвыривать все свои двадцать тысяч гильдеров, и разноцветные бумажки закружились в воздухе, как конфетти.

В то время как основные силы земного флота пронеслись мимо, несколько кораблей начали опускаться, нацелившись в землю бледными зеленоватыми лучами антигравов. Моури завороженно смотрел, как совсем недалеко от него огромная неуклюжая махина, снабженная грандиозными гусеницами, зависла как перышко на двадцати вертикальных призрачных колоннах света и мягко приземлилась под протестующий скрип рессор.

Он помчался на юг, чувствуя, как учащенно бьется сердце. Он бежал, пока не наткнулся на отряд из сорока человек. Солдаты, видимо, услышали топот и явно поджидали его. Эти парни были на голову выше Моури и щеголяли в новенькой, с иголочки, зеленой форме. В руках они держали оружие, холодно поблескивающее в звездном свете.

— Полегче, муха навозная, — посоветовал голос, прозвучавший музыкой в ушах Моури: ведь это был язык Земли!

Моури перевел дыхание. Он не обиделся на «муху». Каждый синезадый сири заслуживал такое прозвище.

Моури коснулся рукава солдата, преградившего ему дорогу.

— Меня зовут Джеймс Моури. Я не сири, хотя им выгляжу. Я землянин.

Его собеседник, высокий, сухой сержант, насмешливо ухмыльнулся:

— А меня зовут Наполеон Бонапарт. Я тоже не тот, кем выгляжу. Я император. — Рукой, в которой поблескивал пистолет, сержант ткнул в сторону Моури. — Посадите его в клетку.

— Но я же землянин! — закричал Моури, простирая руки к своим освободителям.

— Да, очень похож, — равнодушно согласился сержант.

— И я говорю на земном языке!

— Конечно. Сто тысяч навозных мух могут на нем говорить. Они думают, что это им поможет. — Сержант снова взмахнул своим оружием. — В клетку его, Роган.

Роган выполнил приказ.

Двенадцать дней Моури слонялся по лагерю военнопленных. Это был крупный лагерь, куда согнали огромное количество сири. И с каждым днем народу все прибавлялось. Узников кормили, за ними был установлен тщательный надзор — и больше ничего.

Среди его товарищей по несчастью было по крайней мере пятьдесят заключенных, которые, хитро подмигивая, уверяли, что им нечего бояться: скоро пленных рассортируют и тогда справедливость восторжествует. Эти протары утверждали, что долгое время возглавляли Дирак Ангестун Гесепт, и, без сомнения, завоеватели с Земли оценят их заслуги по достоинству Они пророчили, что земляне скоро начнут награждать друзей и наказывать врагов. Только когда трех из них задушили во сне, хвастовство и угрозы прекратились.

По крайней мере десять раз Моури пытался привлечь внимание часовых, когда рядом не было сириан.

— Эй! Меня зовут Моури, я землянин.

И десять раз он слышал в ответ:

— Как вылитый!

Или:

— Неужели?

— Один долговязый парень сказал:

— Не морочь мне голову!

— Это так, клянусь вам!

— Ты и вправду землянин, да?

— Ага, — по привычке ответил Моури на сирианском.

— Вот тебе и «ага»!

Однажды он произнес свою фразу по буквам, чтобы его правильно поняли:

— Послушайте, я з-е-м-л-я-н-и-н.

На что часовой ответил:

— Как же, очень заметно.

Наступил день, когда всех заключенных построили на плацу, в центр его вышел капитан, взобрался на подставленный кем-то ящик, поднес ко рту мегафон и рявкнул на весь лагерь:

— Есть ли здесь Джеймс Моури?

Моури резво выскочил вперед привычной ковыляющей походкой.

— Я!

И он почесался, чем вызвал явное неодобрение капитана. Усмехнувшись, офицер произнес:

— Какого черта вы не сказали об этом раньше? Мы ищем вас по всему Джеймеку. Позвольте заметить, мистер, что у нас есть дела поважнее. Вы что, онемели?

— Я…

— Заткнитесь! Вас вызывают в военную разведку. Следуйте за мной.

Пролаяв это, он проводил Моури мимо охранников у ворот лагеря к сборному домику. По дороге Моури осмелился заикнуться:

— Капитан, много раз я пытался объяснить часовым, что…

— Заключенным запрещается разговаривать с часовыми, — отрезал капитан.

— Но я не заключенный..

— Тогда что вы тут делаете? — Не дожидаясь ответа, капитан распахнул дверь домика и сообщил:

— Вот он, этот бездельник.

Офицер разведки посмотрел на Моури, оторвавшись от бумаг.

— Так вы и есть Джеймс Моури?

— Так точно.

— Ну, что ж, — сказал офицер, — благодаря субпространственному радио нам хорошо известно о вашей деятельности.

— Неужели? — польщенно пробормотал Моури. Он уже приготовился услышать в свой адрес поздравления и похвалы и гордо поднял голову, ожидая венка героя.

Офицер равнодушно зевнул.

— Такой же агент работал на Артишейне, их десятой планете, — сообщил он. — Парень по имени Кингсли. От него давненько ничего не слышно. Похоже, его схватили, и, может быть, от бедняги уже ничего не осталось.

Моури начал понимать, куда он клонит.

— А я-то здесь при чем?

— Мы забросим вас на Артишейн. Отправление завтра.

— Что? Завтра?

— Вот именно. Мы хотим, чтобы вы стали «осой». — Офицер ухмыльнулся, затем озабоченно посмотрел на Моури. — Вы как, в порядке?

— Да, — ответил упавшим голосом Моури. — Вот только что-то с головой…

Абракадабра

(пер. Михаила Коркина)

Впервые за последние месяцы на палубах и во всех отсеках «Торопыги» воцарились покой, и тишина. Звездолет стоял на одной из посадочных площадок Сирипорта. Дюзы его уже остыли, обшивка была иссечена космической пылью; корабль напоминал стайера, завершившего изнурительный марафон. Да иначе и быть не могло — крейсер только что возвратился из дальнего полета, в котором отнюдь не все было так уж гладко.

И теперь, утвердившись на поле космодрома, «Торопыга» вкушал заслуженный отдых, который, впрочем, мог оказаться недолгим. Тишина и покой, покой и тишина! Ни тебе забот, ни хлопот, ни бесконечной нервотрепки полета, в продолжение которого без одного-двух авралов обходится редкий день. Только покой, только тишина.

Капитан Макноот, запершись у себя в каюте, предавался блаженному безделью; развалясь в кресле, он умостил ноги на краешке письменного стола и полностью расслабился. Атомные двигатели были остановлены, и впервые за все эти месяцы смолк адский шум машин. За исключением вахтенных, весь экипаж «Торопыги» — почти четыре сотни человек — был отпущен в увольнение. Раскинувшийся неподалеку залитый лучами яркого солнца город являл собою идеальное место для берегового кутежа. Вечером вкусит от этих радостей и сам Макноот — как только вернется на борт старший офицер Грегори. Можно будет, скинув с плеч бремя ответственности, окунуться наконец в благоухающие сумерки, разбавленные неоновым светом цивилизации…

В этом и заключена вся радость захода в порт.

Люди могут расслабиться — всяк на свой лад, разумеется. Комфорт и безопасность — чего же еще желать усталым космическим бродягам?

— Ну что там еще?

Постучавшись, в каюту вошел Бэрмен — начальник радиотехнической службы; по его лицу было видно, что он знает немало способов препровождения времени, куда более увлекательных, чем несение вахтенной службы.

— Радиограмма, сэр. Только что получена по ретрансляционной сети.

Он вручил капитану бланк и, отступив на шаг, застыл в ожидании — на тот случай, если понадобится записать ответ. Макноот взял радиограмму, опустил ноги на пол, выпрямился в кресле и прочитал вслух:

— «Терра, Штаб флота — Сирипорт, „Торопыге“. Оставайтесь в Сирипорте впредь до особого распоряжения. Контр-адмирал Уэйн У. Кассиди прибудет на борт семнадцатого. Фельдман, начальник оперативного отдела Сирианского сектора.»

Когда Макноот поднял глаза от радиограммы, на лице его застыла горестная гримаса. Он тяжело вздохнул.

— Что стряслось? — обеспокоенно спросил Бэрмен.

Макноот жестом указал на три книжицы, стопкой лежавшие на столе.

— Средняя. Страница двадцатая, — только и сказал он.

Бэрмен перелистал несколько страниц и вскоре обнаружил нужный абзац: «Уэйн У. Кассиди, контр-адмирал, главный инспектор кораблей и складов». Он с трудом проглотил застрявший в горле комок.

— Выходит…

— Именно, — безрадостно подтвердил Макноот. — Опять все как в Космической Академии со всеми ее дурацкими порядками. Крась переборки, драй палубу с мылом, плюй да суконкой полиpyй. — Он напустил на себя непроницаемое выражение и заговорил до отвращения начальственным тоном: — «Капитан, у вас имеется в наличии семьсот девяносто девять пайков неприкосновенного запаса, тогда как по инструкции их должно быть восемьсот. Записи о причинах недостачи в вахтенном журнале нет. Где же он? Что с ним случилось? И чем объяснить тот факт, что у одного из членов экипажа обнаружена нехватка пары штатных подтяжек? Вы подавали об этом рапорт по команде?»

— С чего это ему втемяшилось взяться именно за нас? — задал риторический вопрос откровенно испуганный обрисованной перспективой Бэрмен. — До сих пор ему не было до нас никакого дела!

— Как раз потому, — отозвался Макноот, с видом мученика разглядывая переборку напротив. — Пришел наш черед получать взбучку. — Тут взгляд его, сместившись, упал на календарь. — В нашем распоряжении еще три дня, и каждая минута теперь на вес золота. Попросите Пайка немедленно явиться ко мне.

Удрученный Бэрмен удалился. Вскоре явился второй офицер Пайк; несчастное выражение его лица явно подтверждало справедливость старого утверждения о том, что худые вести не лежат на месте.

— Выпишите требование на сто галлонов шаровой пластикраски. И второе — на тридцать галлонов белой эмали для внутренних помещений. Немедленно отправьте требования на склад космопорта. Позаботьтесь также о необходимом количестве кистей и краскопультов. И чтобы все это было на борту к шести вечера. Прихватите и протирочной ветоши — сколько сможете, ее дают даром.

— Людям это не понравится, сэр, — слабо возразил Пайк.

— Ничего, прикажут — враз понравится, — пообещал Макноот. — Вид сверкающего как стеклышко корабля оказывает благотворное влияние на моральное состояние экипажа. Так гласит Устав.

А теперь ступайте и быстренько отправьте требования на склад. Потом принесите мне инвентарные ведомости на запасы и оборудование. Нужно успеть провести инвентаризацию до прибытия Кассиди. Когда он заявится, у нас уже не останется ни единого шанса раздобыть недостающее или потихоньку сплавить лишнее.

— Есть, сэр!

Пайк развернулся и удалился в столь же мрачном настроении, что и Бэрмен.

* * *

Откинувшись на спинку кресла, Макноот бормотал что-то себе под нос. От предчувствия надвигающейся беды ныли кости. Недостача штатного имущества - дело серьезное, если только она не зафиксирована в своевременно составленном рапорте. В лучшем случае ее трактуют как несчастный случай, в худшем — как халатность. Но самое страшное — избыток. Он наводит на мысль о преднамеренном хищении казенного имущества при прямом попустительстве со стороны командира корабля.

Достаточно вспомнить недавний случай с Уильямсом, командиром тяжелого крейсера «Быстрый»: Макноот узнал об этой истории из сводки, случайно перехваченной радистами во время прохождения созвездия Волопаса. В хозяйстве Уильямса обнаружилось одиннадцать бухт проволоки для электрифицированных заграждений, тогда как по штату их должно было быть десять. Правда, на заседании военного суда удалось все-таки доказать, что лишнюю бухту не похитили со складов Адмиралтейства, чтобы в дальнейшем, как говорится на матросском жаргоне, «стравить за борт», поскольку на некоторых планетах она обладала изрядной меновой ценностью. Тём не менее Уильямсу влепили выговор, а это мало способствует продвижению по службе.

Макноот все еще предавался мрачным раздумьям, когда вернулся Пайк с толстенной пачкой инвентарных ведомостей.

— Приступим, сэр?

— А что нам еще остается? — Капитан с кряхтеньем поднялся из кресла, мысленно послав последнее «прости» дням отдыха в прекрасном городе, залитом неоновыми огнями. — Понадобится чертова прорва времени, чтобы перешерстить все хозяйство от носа до кормы. Поэтому осмотр личного имущества экипажа оставим напоследок.

Выйдя из каюты, командир направился в сторону носа; за ним уныло следовал Пайк. Когда они проходили мимо распахнутого люка главного шлюза, их заметил Горох. Он выскочил в коридор и присоединился к процессии. Предки этого крупного пса отличались скорее восторженным отношением к миру, нежели заботой о чистоте породы. Он гордо носил широкий ошейник с надписью «Горох — собственность косм. кор. „Торопыга“. Он был полноправным членом экипажа и прекрасно справлялся со своими обязанностями, которые заключались в том, чтобы не подпускать к трапу местную живность и — в редких случаях — распознавать опасность, невидимую глазу и недоступную обонянию человека.

Так эта троица и шествовала по коридору главной палубы: Макноот и Пайк с видом людей, приносящих себя в жертву служебному долгу, а за ними, вываля язык, Горох, всегда настроенный не упустить ни одной новой забавы.

Войдя в носовую рубку, Макноот плюхнулся в кресло первого пилота и взял, у Пайка ведомости.

— Тут вы ориентируетесь лучше меня, мои владения — штурманская. Поэтому я буду зачитывать, а вы — проверять наличие.

Он раскрыл папку и начал с первой страницы:

— К-1. Лучевой компас. Тип Д. Одна штука.

— Есть, — отозвался Пайк.

— К-2. Электронный дальномер-пеленгатор. Тип G-G. Одна штука.

— Есть.

— К-3. Гравиметры бортовые, модель Кассиш, одна пара.

— Есть.

Горох положил голову на колени Макнооту и, тихонько поскуливая, заглянул капитану в глаза. Он начал понимать, почему у этих двоих такой недовольный вид: занудная перекличка — игра совсем никудышная. Утешая пса, Макноот опустил руку, потрепал его за уши, но от дела не оторвался.

— К-187. Подушки из пенорезины для кресел пилотов. Две штуки.

— Есть.

* * *

К тому времени, когда на борт возвратился старший офицер Грегори, они уже успели добраться до крохотной рубки селекторной внутрикорабельной связи и в полумраке обшаривали углы. Гороху вся эта возня давно надоела, и он отправился искать себе более увлекательное занятие.

— М-24. Запасные громкоговорители, трехдюймовые, тип Т-2, комплект из шести штук, один.

— Есть.

Грегори заглянул в рубку и, удивленно выпучив глаза, поинтересовался:

— Что здесь происходит?

— Предстоит инспекторский смотр, — откликнулся Макноот, поглядывая на часы. — Пойдите и проверьте, доставили ли нам со склада все, что мы требовали, а если нет, то почему. Потом возвращайтесь сюда и поможете мне с инвентаризацией, а Пайка надо отпустить хоть на несколько часов.

— Выходит, все увольнения отменяются?

— Само собой. По крайней мере до тех пор, пока мы окончательно не избавимся от этого зануды. — Капитан обернулся к Пайку. — Когда будете в городе, постарайтесь отыскать и отправить на борт всех наших — кого только удастся отловить. Никакие уважительные причины не рассматриваются. И чтобы без задержек. Это приказ.

Пайк состроил несчастную мину. Грегори окинул его суровым взглядом, вышел, но тут же вернулся и доложил:

— Все заказанное прибудет со склада через двадцать минут.

Он завистливо посмотрел вслед удаляющемуся Пайку.

— М-47. Кабель внутренней связи, витой, экранированный, три катушки.

— Есть, — отозвался Грегори, мысленно проклиная себя на все лады. Дернул же его черт вернуться на борт раньше времени!

Инвентаризация продолжалась до ночи и возобновилась с рассветом. К этому времени в поте лица трудились уже три четверти экипажа, причем у всех был вид каторжников, приговоренных не за совершенные злодеяния, а лишь за преступные замыслы.

По узким коридорам приходилось передвигаться по-крабьи, бочком, чтобы ненароком не коснуться свежеокрашенных переборок — лишнее доказательство в пользу теории, согласно которой разумные обитатели Земли испытывают панический страх перед не высохшей краской; первое же пятно приводит их в отчаяние и на десять лет сокращает и без того убогую жизнь.

К концу второго дня непрерывного аврала зловещие предчувствия Макноота начали сбываться. Он заканчивал уже девятую страницу инвентарной ведомости камбузного имущества, а главный кок Жан Бланшар подтверждал наличие перечисляемых предметов. И здесь, выражаясь метафорически, они, благополучно пройдя почти две трети пути, напоролись-таки на риф и камнем пошли ко дну.

Макноот устало прочел:

— В-1097. Бидон для питьевой воды, эмалированный, один.

— Вот он, — откликнулся Бланшар, постучав по бидону пальцем.

— В-1098. Кор. ес, один.

— Quoi?[2] — недоуменно вопросил Бланшар.

— В-1098. Кор. ес, один, — повторил Макноот. — Что с вами? Можно подумать, на вас кирпич свалился. Мы на камбузе, не так ли? И вы — главный кок, верно? Так кому же еще знать, где тут что лежит? Где этот кор. ес?..

— Слыхом о таком не слыхал, — стоял на своем Бланшар.

— А должны бы слыхать. Он черным по белому вписан в ведомость штатного имущества камбуза. Так и написано: „кор. ес, один“. Опись составлялась четыре года назад во время приемки корабля. Мы сами все проверили и приняли под расписку.

— Ни за какой кор. ес я не расписывался, — продолжал упрямиться Бланшар. — Ничего подобного у меня на камбузе нет.

— Взгляните, — Макноот, сведя брови, показал коку опись.

Бланшар взглянул и презрительно фыркнул:

— У меня есть электрическая плита, одна штука. У меня есть котлы с паровой рубашкой, различной емкости, один комплект. У меня есть сковородки, шесть штук. Но никакого кор. еса нет. В жизни о нем не слышал. Понятия не имею, что это за штука! Он выразительно развел руками. — Нет у меня кор. еса.

— Должен быть, — настаивал Макноот. — Если Кассиди обнаружит пропажу, он нам устроит такое!..

— Ну так сами поищите, — язвительно предложил Бланшар.

— Послушайте, Жан, вы получили аттестат Кулинарной школы Международной ассоциации отелей; у вас свидетельство об окончании колледжа поваров Кордон Бло; вы награждены почетным дипломом Кулинарного центра Космического флота, — пустился перечислять Макноот. — Не можете же вы не знать, что такое кор. ес?

— Non d’un chien![3] — всплеснув руками, возопил Бланшар. — Что вам, тысячу раз повторить: нет у меня никакого кор. еса! И никогда не было! Сам черт не сыщет на камбузе кор. еса, если его вовсе нет! Что я вам, волшебник?

— Это часть камбузного оборудования, — гнул свое Макноот. — Раз кор. ес значится в описи, значит, он должен быть. Причем именно здесь, поскольку упоминается на девятой странице инвентарного списка имущества камбуза, за которое несет ответственность главный кок.

— Черта с два! — взорвался Бланшар и ткнул пальцем в сторону металлического ящика, укрепленного на переборке. — Вот усилитель внутренней связи. Он здесь на камбузе. Я что, и за него отвечаю?

По некоторым размышлениям Макноот вынужден был согласиться.

— Нет. Это относится к хозяйству Бэрмена. Оно расползлось по всему кораблю.

— Вот и спрашивайте с него этот сучий кор. ес! — торжествующе выкрикнул Бланшар.

— И спрошу. Если кор. ес не ваш, он может быть только имуществом Бэрмена. Однако сперва закончим инвентаризацию камбуза. Если я не буду действовать основательно и методично, у Кассиди появятся все основания разжаловать меня — хоть в рядовые. — Макноот вновь вернулся к ведомости. — В-1099. Кожаный ошейник с надписью и бронзовыми кнопками, для ношения собакой, один. Незачем искать его, Жан. Я сам видел его пять минут назад.

Отметив пункт в описи, он продолжал: — В-1100. Корзина спальная, камышового плетения, для собаки, одна.

— Вот она, — проговорил Бланшар, ногой отпиливая корзину в угол.

— В-1101. Подушка из пенорезины, по размеру корзины спальной, одна.

— Половина подушки, — уточнил Бланшар. — За четыре года Горох ее наполовину сгрыз.

— Возможно, Кассиди разрешит нам выписать со склада новую. Впрочем, это значения не имеет. Предъявим оставшуюся половину и по этому пункту будем чисты. — Макноот встал и закрыл папку. — Ну вот, с камбузом покончено. Пойду поговорю с Бэрменом по поводу недостающего пункта.

* * *

Бэрмен выключил УКВ-приемник, снял наушники и вопросительно посмотрел на капитана.

— При осмотре камбуза выявлена нехватка одного кор. еса, — объяснил свой приход Макноот. — Где он?

— А мне почем знать? Камбуз — царство Бланшара.

— Не совсем. Через камбуз проходит несколько ваших кабелей. У вас там две распределительные коробки и усилитель внутренней связи. Так где же кор. ес?

— Никогда о таком не слышал, — обалдело признался Бэрмен.

— Хватит мне лапшу на уши вешать! — взорвался Макноот. — Я уже наслушался таких отговорок от Бланшара! Четыре года назад у нас был кор. ес. Это сказано вот здесь — в корабельной копии документа, под которым стоит моя подпись. Прежде чем подписать ее, мы тогда все проверили. Значит, тогда кор. ес был. И значит, он должен быть, причем разыскать его надо до прибытия Кассиди.

— Очень сожалею, сэр, — посочувствовал Бэрмен, — однако ничем помочь не могу.

— Подумайте еще, — порекомендовал Макноот. — Вот, например, в носовой рубке установлен дальномер-пеленгатор. Как вы называете его в обиходе?

— Дапик, — ответил Бэрмен, не понимая, куда это клонит капитан.

— А это, — продолжал Макноот, указывая на импульсный передатчик, — это вы как называете?

— Пим.

— Детские словечки, а? Ну-ка, пораскиньте мозгами да вспомните, что вы прозвали четыре года назад кор. есом?

— Насколько мне известно, — честно подумав, ответил Бэрмен, — у нас никогда не было прибора, который называли бы кор. ес.

— Тогда почему же мы расписались в его приемке?

— Я нигде не расписывался. Расписывались вы.

— Да, расписывался я, а вы все проверяли наличие. Четыре года назад — скорее всего, это было на камбузе — я прочел: „Кор. ес, один“ — и кто-то из вас с Бланшаром произнес в ответ: „Есть“. Я положился на чье-то слово. Мне часто приходится полагаться на слова начальников служб. Я опытный штурман и назубок знаю все самоновейшие навигационные приборы, но не могу же я знать все на свете! Вот мне и пришлось положиться на слова человек, который знал — или должен был знать, — что такое кор. ес.

Внезапно Бэрмена осенило:

— Помните, капитан, во время приемки корабля часть оборудования еще Не была установлена по месту, его просто сложили — в главном трюме, в коридорах, на камбузе. Нам еще пришлось потом потратить чертову уйму времени, чтобы рассортировать все это и разместить, где положено. Возможно, этот самый кор. ес и лежал тогда на камбузе, но где он установлен сейчас? И кто за него отвечает? Очень может быть, что не Бланшар и не я.

— Посмотрим, что скажут другие, — согласился Макноот. — Вдруг Грегори, Уорт, Сандерсон или кто-нибудь другой знает, что это за штука и где она сейчас. Но где бы она ни была, ее необходимо найти. А если кор. ес отслужил свое и пришел в негодность, должен быть, составлен надлежащим образом оформленный акт списания.

Капитан вышел. Бэрмен состроил его спине рожу, снова надел наушники и вернулся к прерванной возне с приемником. Однако через час Макноот вернулся чернее тучи.

— Конечно, — желчно проговорил он, — нет у нас на борту такого прибора. Никто о нем не слышал, никто даже догадаться не в состоянии, что это такое!

— А вы составьте рапорт об его исчезновении.

— Что? Мало мне и без того неприятностей? Ведь вы не хуже меня знаете, что о любой утере или о всяком повреждении казенного имущества надлежит докладывать на базу, непосредственно после происшествия. Если я заявлю Кассиди, что кор. ес был утрачен во время полета, он тут же пожелает узнать, как, где, когда, при каких обстоятельствах, а главное — почему об этом не было доложено своевременно. А какой грандиозный скандал может разразиться, если вдруг выяснится, что эта штука стоит пол-миллиона! Нет, просто так от этого не избавишься.

— И где же выход? — полюбопытствовал Бэрмен, не подозревая, что тем самым шагает прямо в ловушку, расставленную хитрым капитаном.

— Есть только один выход, — сказал Макноот. — Самим изготовить кор. ес. И сделать это должны вы.

— Я? — переспросил Бэрмен, чувствуя, что кожа на голове топорщится от ужаса.

— Вы и никто другой. К тому же я уверен, что эта птичка из вашей клетки.

— Почему это?

— А потому, что такие сокращенные словечки типичны для ваших штучек. Готов побиться об заклад на месячное жалованье, что кор. ес — какая-то научная абракадабра. Может быть, что-то коротковолновое. Или, например, прибор для слепой посадки.

— Локатор слепой посадки называется „лос-пос“, — сообщил начальник радиотехнической службы.

— Вот видите! — воскликнул Макноот с таким видом, словно эти слова подтверждали его теорию. — Итак, вы изготовите кор. ес. Он должен быть готов к шести часам завтрашнего вечера. Именно в это время я приду его освидетельствовать. И не забудьте: он должен выглядеть внушительно и более того — приятно. И он должен убедительно действовать.

Бэрмен встал. Руки его бессильно обвисли, голос внезапно охрип.

— Как я могу изготовить кор. ес, даже не зная, что это такое?

— Кассиди тоже не знает, — плутовато ухмыльнулся Макноот. — Его волнует только количество, во всем остальном он мало что смыслит. Поэтому он пересчитывает предметы, смотрит на них, удостоверяет наличие и выслушивает замечания об их работе и степени износа. Нам нужно лишь соорудить внушительную абракадабру и заявить, что она-то и есть кор. ес.

— Святой Моисей, — потерянно прошептал Бэрмен.

— Не стоит полагаться на помощь библейских персонажей, — ласково посоветовал Макноот, — а лучше попробуем воспользоваться серым веществом, которым щедро наделил нас. Господа, паяльник в руки — и чтобы к шести завтрашнего вечера у нас был первоклассный кор. ес. Это приказ!

И Макноот удалился, как нельзя более довольный найденным выходом из положения. Оставшись в одиночестве в радиорубке, Бэрмен некоторое время тупо разглядывал переборку. Потом тяжело вздохнул и облизнул губы — раз, другой, третий…

* * *

Контр-адмирал Уэйн У. Кассиди прибыл точно в указанное время. Это был приземистый толстяк с багровым лицом и глазами снулой рыбы. Он не шел, а вышагивал.

— Здравствуйте, капитан. Не сомневаюсь, что у вас все в полном порядке.

— Как всегда, — не сморгнув глазом, заверил его Макноот. — Я службу знаю. — В голосе его звучала непоколебимая убежденность.

— Прекрасно, — одобрил Кассиди. — Я ценю командиров, ответственно относящихся к своим хозяйственным обязанностям. Однако должен с сожалением признать, что это можно сказать не про всех.

Адмирал взошел по трапу и прошествовал через люк главного шлюза, внутри которого его холодные глаза сразу же отметили свежую эмаль.

— Откуда вы предполагаете начать осмотр, капитан, с носа или с кормы?

— Инвентарные ведомости составлены в порядке от носа к корме, сэр. Может быть, проводить осмотр в таком же порядке?

— Прекрасно, — уронил контр-адмирал и неторопливо зашагал по главной палубе в сторону носа. По дороге он остановился, чтобы легонько погладить Гороха, а заодно осмотреть ошейник на собачьей шее. — Ухоженная собака, капитан. Есть от нее польза?

— На Мардии Горох спас жизнь пяти членам экипажа, подав лаем сигнал тревоги, сэр.

— Полагаю, все подробности внесены в корабельный журнал?

— Да, сэр. Журнал находится в штурманской рубке; и вы можете его проверить.

— В надлежащее время дойдем и до этого.

Контр-адмирал вошел в носовую рубку, опустился в кресло первого пилота, принял из рук Макноота папку, раскрыл и начал читать:

— К-1. Лучевой компас. Тип Д. Одна штука.

— Вот он, сэр, — указал на прибор Макноот.

— Работает исправно?

— Да, сэр.

Инспекции шла своим чередом. Адмирал проверил оборудование рубки внутренней связи, вычислительной и других помещений; наконец, дошла очередь и до камбуза. Здесь их встретил Бланшар, облаченный в ослепительно-белый, тщательно отутюженный костюм. Он недоверчиво посматривал на адмирала.

— В-147. Электрическая плита, одна.

— Вот она, — кок пренебрежительно ткнул пальцем в сторону плиты.

— Работает удовлетворительно? — осведомился Кассиди, окидывая Бланшара рыбьим взглядом.

— Слишком мала, — Бланшар выразительно развел руки, как бы охватывая весь камбуз. — Все слишком мало. Я chef de cuisine[4], а камбуз — настоящий чулан.

— Это боевой корабль, а не круизный лайнер, — оборвал его Кассиди. Нахмурившись, он вернулся к инвентарной описи. — В-148. Таймер к электрической плите, со шнуром и штепсельным разъемом, один комплект.

— Вот он, — буркнул Бланшар, всем видом показывая, что готов хоть сейчас вышвырнуть весь этот хлам в иллюминатор.

Проверяя наличие по описи, контр-адмирал все ближе и ближе продвигался к опасному месту, и по мере этого приближения нервное напряжение, царившее на камбузе, все возрастало. Наконец он произнес роковое:

— В-1098. Кор. ес, один.

— Morbleu[5]! — воскликнул в сердцах Бланшар. — Я уже говорил и повторяю: никогда не…

— Кор. ес. расположен в радиорубке, сэр, — поспешил вмешаться Макноот.

— Вот как? — Кассиди снова посмотрел в ведомость. — Тогда почему же он значится в описи имущества камбуза?

— Во время первоначального монтажа оборудования, сэр, кор. ес поместили на камбуза. Это один из тех портативных приборов, которые можно устанавливать там, где найдется подходящее место.

— Тогда его надо было перенести в опись оборудования радиорубки. Почему этого не сделано?

— Я ждал вашего распоряжения, сэр.

В рыбьих глазах промелькнуло удовлетворение.

— Вы правильно рассудили, капитан. Сейчас я перенесу сам.

Кассиди зачеркнул пункт на девятой странице описи имуществу камбуза и сделал соответствующую приписку на шестнадцатой странице описи радиорубки, поставив в, обоих местах собственноручную подпись.

— В-1099. Кожаный ошейник с надписью» Его я уже видел. Он был на собаке, — и контр-адмирал доставил очередную «птичку».

Через час он добрался до радиорубки. Бэрмен вскочил при виде начальства — плечи расправлены, грудь колесом… Однако руки и колени предательски подрагивали, а в устремленном на Макноота взгляде читалась немая мольба. Начальник радиотехнической службы напоминал человека, в штаны к которому забрался дикобраз.

— В-1098. Кор. ес. Один. — продолжал Кассиди свойственным ему голосом руководителя, измученного тупостью подчиненных.

Прерывистыми движениями плохо отрегулированного робота Бэрмен взял в руки небольшой ящичек, передняя стенка которого пестрела шкалами, выключателями и цветными лампочками. Внешне он больше всего походил на соковыжималку, собранную плохим радиолюбителем. Бэрмен пощелкал переключателями — лампочки вспыхнули и заиграли, переливаясь разнообразными сочетаниями огней.

— Вот он, сэр, — с трудом выговорил начальник радиотехнической службы.

— Ага! — Кассиди встал со стула и подошел поближе. — Не припомню, чтобы мне приходилось видеть такой прибор раньше. Впрочем, теперь одно и то же изделие выпускают в стольких модификациях. — Работает он исправно?

— Да, сэр.

— Это один из самых полезных корабельных приборов, — для вящей важности добавил Макноот.

— Каково же, собственно, его назначение? — полюбопытствовал адмирал, явно ожидая услышать от Бэрмена небывалые откровения.

Бэрмен побледнел, но Макноот тут же подоспел, на выручку.

— Полное объяснение довольно сложно, сэр, и отняло бы у вас слишком много времени. Но если не вдаваться в подробности, этот прибор позволяет сохранять необходимый баланс между противоположными гравитационными полями. Различные сочетания цветов указывают на степень и интенсивность разбалансировки гравитационных полей в любой заданный момент.

Узнав о столь несомненных достоинствах прибора, Бэрмен обнаглел.

— Здесь использована очень глубокая теория, — добавил он, — базирующаяся на постоянной Трепаччи.

— Понимаю, — кивнул Кассиди, не поняв, разумеется, ни слова. Он снова сел, отметил «птичкой» кор. ес и продолжил: — Т-44. Коммутатор автоматический, на сорок абонентов внутренней связи, один.

— Вот он, сэр.

Бросив беглый взгляд на коммутатор, адмирал вновь уткнулся в опись. Офицеры воспользовались этим мгновением, чтобы отереть вспотевшие лбы.

Победа!

Порядок!

Ха-ха!

* * *

Контр-адмирал Кассиди покинул борт крейсера «Торопыга» в прекрасном расположении духа, наговорив напоследок кучу комплиментов. Не прошло и часа, как весь экипаж уже со всех ног мчался в город — наверстывать упущенное. Макноот наслаждался миром неоновых огней по очереди с Грегори. И в течение следующих пяти дней на корабле царили мир и покой.

На шестой день Бэрмен принес в капитанскую каюту радиограмму, положил ее на стол и замер, ожидая реакции Макноота. У начальника радиотехнической службы было лицо праведника, получившего от ангела благую весть о том, что его вскоре должны живым взять на, небо. Макноот взял радиограмму.

«Терра, Штаб флота — Сирипорт, „Торопыге“. Немедленно прибыть на Терру для проведения капитального ремонта и переоборудования. Будет установлена новая модель двигателя. Фельдман, начальник оперативного отдела Сирианского сектора».

— Назад на Терру! — восхитился Макноот. — Капремонт — это ж минимум месяц отпуска. — Он посмотрел на Бэрмена. — Передайте всем вахтенным офицерам, пусть сейчас же отправляются в город и возвращают экипаж на борт. Когда люди узнают в чем дело — сами помчатся сломя голову.

— Есть, сэр! — расплылся в улыбке Бэрмен.

Все продолжали улыбаться и две недели спустя, когда Сирипорт остался далеко позади, а впереди, среди звездной россыпи, Солнце стало уже чуть больше, чем просто яркой звездой. Конечно, оставалось еще одиннадцать недель хорошего хода, но можно было и потерпеть. Домой на Терру! Ура!

Но после того, как однажды вечером Бэрмену открылась вдруг страшная правда, улыбки в капитанской каюте погасли разом. Начальник радиотехнической службы вошел и остановился, кусая губы, в ожидании, пока командир кончит делать запись в корабельном журнале. Наконец Макноот отодвинул от себя журнал, поднял глаза и нахмурился:

— Что случилось? Живот болит?

— Нет, сэр. Я просто думаю.

— Неужели это так больно?

— Я думаю, — похоронным тоном продолжал Бэрмен. — Вот мы возвращаемся на Терру для капитального ремонта. А что это значит? Мы уйдем с корабля, а вместо нас на борт хлынет толпа специалистов — Он бросил на капитана трагический взгляд. — Я говорю: специалистов!

— Разумеется, специалистов, — согласился Макноот. — Нельзя же доверить ремонт и переоборудование компании кретинов!

— Обыкновенному специалисту не по зубам отрегулировать кор. ес. Тут нужен гений.

Макноот резко откинулся на спинку кресла. Довольное выражение исчезло с его лица так стремительно, как будто он скинул маску.

— Боже мой! Вся эта история начисто вылетела у меня из головы. На Терре нам, пожалуй, никого не облапошить своим научным шаманством..

— Не выйдет, сэр, — подтвердил Бэрмен. Вслух он больше ничего не произнес, но весь его облик так и кричал: «Вы запихнули меня в это болото, вам и вытаскивать!» Он ждал, устремив взгляд на погрузившегося в размышления Макноота, потом, не выдержав, напомнил о себе: — Что вы предлагаете, сэр?

Мало-помалу на лице капитана проступила удовлетворенная улыбка.

— Разломайте эту штуковину и спустите осколки в утилизатор.

— Это не решит проблемы, сэр, — возразил Бэрмен. — У нас по-прежнему будет недостача одного кор. еса.

— Ничего подобного. Я составлю донесение о том, что он погиб в результате воздействия стихийных космических сил. — Капитан лихо подмигнул. — Мы ведь сейчас в глубоком космосе, а?

Он взял бланк для радиограмм и, взглянув на облегченно улыбавшегося Бэрмена, принялся писать: «Крейсер „Торопыга“ — Штабу флота на Терре. Пункт описи В-1098, кор. ес, один распался на части под воздействием гравитационных полей при прохождении через поле двойной звезды Гектор Большой — Малый. Материал использован как топливо для реактора. Прошу списать. Макноот, капитан».

Бэрмен отправился в свою рубку и немедленно отослал донесение на Терру. И снова целых два дня на корабле царили веселее и покой. Однако на третий начальник радиотехнической службы вновь появился в капитанской каюте с лицом озабоченным и встревоженным.

— Циркулярная радиограмма, сэр! — объявил он, протягивая бланк Макнооту. Тот прочитал: «Терра, Штаб флота — для передачи во все сектора. Чрезвычайно срочно и важно. С момента получения кораблям предписывается не покидать портов и баз. Кораблям, находящимся в полете, немедленно направиться в ближайшие космические порты и находиться там впредь до дальнейших указаний. Уэллинг, начальник аварийно-спасательной службы.»

— Где-то что-то случилось, — невозмутимо прокомментировал Макноот.

Сопровождаемый Бэрменом, он направился в штурманскую рубку. Сверившись с картами, капитан связался по селектору с Пайком:

— Началась какая-то паника. Полеты запрещены. Нам придется повернуть на Закстедпорт. Это около трех дней пути. Немедленно ложитесь на новый курс: право семнадцать градусов, склонение десять. — Он положил трубку и проворчал: — Вот и рассыпался сказочный месяц на Терре… А Закстед я всегда не переносил — грязная дыра. Люди обозлятся, и я не могу винить их за это.

— Как по-вашему, что могло случиться, сэр? — спросил расстроенный и обеспокоенный Бэрмен.

— Одному Богу ведомо. Последний раз такую циркулярную рассылали семь лет назад, когда на полпути между Террой и Марсом взорвался «Звездный странник». И пока не закончилось расследование, ни одному кораблю не давали разрешения на взлет. — Макноот задумчиво потер подбородок и продолжал: — А перед тем такую же заваруху устроили, когда разом свихнулась вся команда «Сарбакана». Что бы ни случилось теперь, будьте уверены: дело серьезное.

— Может, началась война?

— С кем? — Макноот пренебрежительно махнул рукой. — Ни одна планета не располагает флотом, способным противостоять нашему. Нет, тут дело скорее всего в технике. Ну да что гадать — скоро все равно узнаем. Нас поставят в известность еще до прибытия на Закстед. Или сразу после.

Их и в самом деле известили. Всего шестью часами позже Бэрмен ворвался в капитанскую каюту с лицом, прямо-таки искаженным от ужаса.

— Что еще стряслось? — спросил Макноот, глядя на него во все глаза.

— Кор. ес, — еле выдавил из себя Бэрмен; руки его дергались, словно он стряхивал с себя невидимых пауков.

— Что «кор. ес»?

— Опечатка в вашем экземпляре ведомости. Надо читать «кор. пес».

— Кор. пес? — только и переспросил Макноот; в его устах это прозвучало, как ругательство.

— Смотрите сами, — Бэрмен шваркнул бланк радиограммы на стол и, хлопнув дверью, опрометью выскочил из капитанской кают Макноот уставился на радиограмму. Она гласила: «Терра, Штаб флота — „Торопыге“. В вашей ведомости под шифром В-1098 значится корабельный пес Горох. Срочно и подробно сообщите, при каких обстоятельствах и каким образом животное распалось на части под воздействием гравитационных полей. Опросите экипаж и сообщите, какие симптомы наблюдались в это время у людей. Чрезвычайно срочно и важно. Уэллинг, начальник аварийно-спасательной службы».

Запершись в каюте, Макноот принялся грызть ногти. Время от времени, скосив глаза, он проверял, много ли осталось до живого мяса, и снова принимался грызть.

Андрей Балабуха

В глазах канатоходца

1

Бывают писатели, прямо-таки созданные на утеху грядущим исследователям и биографам. За примерами далеко ходить не надо. Возьмем хоть Даниэля Дефо, прекрасно известного всем нам с младых ногтей. Что за судьба! Купец, шпион, политический деятель, журналист, писатель — причем не просто беллетрист, а человек, по сути дела, заложивший основы современной английской прозы-. Хоть роман о нем пиши, хоть классическое литературоведческое исследование — на все материала в избытке. И немудрено, что многие современные писатели, искренне заботясь о благе критиков, лихо измышляют авантюрные биографии, творя о себе прижизненную легенду. Как тут не вспомнить язвительный пассаж из романа Фрица Лейбера «Серебряные яйцеглавы»-. Помните? «Гаспар де ла Нуи мыл посуду в парижских ресторанах, работал стюардом на космическом лайнере, был ассистентом в подпольном абортарии (по заданию криминальной полиции), шофером такси на Монмартре, камердинером виконта, чьи предки участвовали в крестовых походах, лесорубом в сосновых лесах Французской Канады, изучал межпланетное бракоразводное право в Сорбонне, проповедовал гугенотство среди черных марсиан и служил тапером в публичном доме. Принимая мескалин, он мысленно перевоплощался в пятерых знаменитых французских сводников и воссоздал для себя все перипетии их бесславной карьеры. Он провел три года в психиатрической лечебнице, где дважды пытался избить медсестру до смерти. Великолепный аквалангист, он продолжил на Венере бессмертные традиции своего соотечественника капитана Кусто и стал свидетелем подводных оргий венерианских русалок». И это, заметьте, о человеке, чья жизнь была «уж слишком спокойна, слишком животно-безмятежна даже для писателя-профессионала». Каково, а? Впрочем, одно очень точное замечание здесь есть. Бели жизнь писателя-профессионала не будет пусть не слишком, но хотя бы более или менее спокойной, у него попросту не останется времени писать.

К превеликому моему сожалению, Эрик Фрэнк Рассел не озаботился обзавестись подобной фантастической биографией. И даже о реальной его жизни нам известно очень и очень немногое — прежде всего потому, что яркими внешними событиями она не была богата. Он родился в 1905 году в Англии, в 1937 году дебютировал как писатель фантастическим рассказом «Сага Западного Пеликана», опубликованным в американском журнале «Эстаундинг сториз», и продолжал заниматься литературной деятельностью до самой смерти, до 1978 года. Бесхитростная фабула, не правда ли? Однако тут мне приходят на память слова Юрия Олеши: «Человек жил, жил и умер. Вот самый фантастический сюжет». Вот и давайте поговорим о сюжете. Не о внешних, фабулярных событиях, а о внутреннем мире, мире мыслей и идей, в котором Рассел жил и который он сам творил с завидной активностью.

II

Один из первых переведенных на русский, язык рассказов Рассела был опубликован в десятом томе старой, шестидесятых годов подписной «Библиотеке современной фантастики» — любители жанра прекрасно помнят и ценят это по сей день не устаревшее издание. Но вот любопытная деталь: в справке об авторе категорично утверждалось: «Рассел Эрик Фрэнк — американский писатель-фантаст». Грешным делом, тогда я приписал подобную ошибку исключительно безграмотности составителя, этих справок. И только много позже до меня дошло, что в каком-то смысле он был глубоко прав: англичанин по рождению, Рассел в своем творчестве переамериканил многих американцев, взяв на вооружение и успешно используя торопливую, скачущую, порой кажущуюся рваной стилистику американской фантастической прозы тридцатых — сороковых годов. Это не было ни случайностью, ни прихотью. В самой Великобритании периодических изданий, специализирующихся на фантастике, в те ходы почти не было. И едва ли не всем, кто хотел подвизаться на поприще НФ, приходилось выходить к читателям при посредстве многочисленных американских журналов, а значит, и вступать в острую творческую конкуренцию с заокеанскими коллегами. Но только Рассел зашел в американизации своей стилистики так далеко.

Объяснялось это вовсе не врожденной восприимчивостью или способностью к стилизации. И даже не только влиянием более опытных американских коллег, хотя вряд ли сыщется начинающий писатель, не испытавший на себе чьего-то влияния, Так и Рассел — в значительной мере ранние его рассказы были написаны под Стэнли Вейнбаума (увы, российскому читателю он, по сути дела, не известен, переведены пока два-три его рассказа — хотя и блестящих, одна «Марсианская одиссея» чего стоит!). Однако подлинные причины куда глубже. В эти годы Рассел всерьез увлекся психологией — психологией как наукой. И хотя в отличие, скажем, от Альфреда Э. Ван Вогта, которому также были свойственны подобные интересы, впоследствии практически никто из героев Рассела не стал профессиональным психологом, однако так или иначе сталкиваться с решением зачастую весьма непростых психологических проблем приходилось многим из них. Вспомните, например, исключительно тонкий по психологическому замыслу рассказ «Немного смазки».

Из множества течений и школ, существовавших в то время в психологической науке, ближе всего Расселу оказался бихевиоризм; это направление родилось в США в 1913 году — заявочным столбом послужила статья доктора Дж. В. Уотсона «Психология как наука о поведении» — и к тридцатым годам приобрело достаточное распространение и популярность. Основоположники бихевиоризма полагали, что до сих пор вся психологическая, наука была чисто виталистической, поскольку выросла из философии, корни которой, в свою очередь, уходят в религию..

Сам же бихевиоризм впутываться в длительные дискуссии о сознании и подсознании, а уж тем более — о душе не имел ни малейшего желания. В первом грубом приближении суть его можно определить формулой С → Р, где С — стимул к действию (цель), а Р — реакция, то есть само действие. Поведение человека — и человечества — складывается из множества отдельных действий, проследив каждое из которых, можно понять суть психологии человека. Подход, разумеется, упрощенно-механистический (современный бихевиоризм куда сложнее), но ведь и время-то было какое — Великий Конвейер, Святой Форд. — В приложении же к изящной словесности бихевиоризм означал замещение потока сознания потоком активности, то есть, в просторечии, прямого действия. Герои произведений, написанных с бихевиористских позиций, практически не тратят времени на рефлексию и пустопорожние размышления. Они действуют. Без раздумий. Вместо раздумий. Если же раздумья имели место, то читателям предлагается самостоятельно их реконструировать, исходя из поступков персонажей. Все это было свойственно многим писателям — бихевиористские идеи оставили в американской по преимуществу (но отчасти — и в европейской) литературе глубокий след. Приглядевшись в творчеству Эрика Фрэнка Рассела, вы и сами без Особого труда можете убедиться в этом.

Однако давайте вернемся чуть-чуть назад — к тому времени, когда Рассел еще только собирался заявить о себе на литературной поприще, и попробуем разобраться, что же привело его к такому намерению.

Подростковая увлеченность астрономией в тридцатые годы привела Рассела в Британское Межпланетное общество — основанную в 1933 году общественную организацию, ставившую своей задачей популяризацию и пропаганду космических полетов. Впоследствии общество разрослось, распушив роскошный кометный шлейф, где были и Технический комитет, объединивший проектировщиков и конструкторов космических кораблей, и множество исследовательских групп, занимавшихся самыми разными теоретическими и прикладными проблемами космонавтики, и редакции двух журналов — «Космический полет» и «Журнал БМО». Но все это — потом. В первоначальном же ядре этой кометы была просто группа любителей-энтузиастов, число которых чёрез три года после основания общества едва-едва достигло ста человек... И среди них было немало любителей научной фантастики - таких, например, как Артур Кларк. В таком окружении единомышленников, от увлечения НФ до попытки попробовать собственные силы в излюбленном жанре оставался один-единственный шаг. И было бы удивительно, не предприми Рассел этой попытки.

Третий из китов, на широких спинах которых удобно устроился фантастический мир Эрика Фрэнка Рассела, — это весьма колоритная фигура, имя которой Чарлз Хой Форт. В своей книге «Исследователи завтрашнего дня» американский критик НФ Сэм Московиц заметил, что влияние Чарлза Форта на мир идей научней фантастики было прямо-таки ошеломляющим. Вторя ему, известный издатель и писатель-фантаст Дональд А. Уоллхейм уверял, что ни одна работа, вышедшая из-под пера, находившегося когда-либо в человеческих руках, не принималась фантастами и любителями НФ с таким энтузиазмом, как книги Форта. И наконец, наш с вами герой Эрик Фрэнк Рассел со спартанской прямотой заявлял: «Три моих любимых писателя — это Чарлз Форт, Чарлз Форт и еще раз Чарлз Форт». Что же представляла собой столь популярная личность?

Сегодня деятели такого толка нам не в диковинку. Среднее и старшее поколение прекрасно помнят Эрика фон Деникена — если не по книгам, то по нашумевшим лет двадцать назад фильма «Воспоминания о будущем» и «Послание богов». А сейчас, когда издаются и переиздаются книги Александра Горбовского — такие, как «Загадки древнейшей истории» или «Иные миры»; когда чуть ли не в каждом городе то и дело вспухают всякие общества криптозоологов, уфологов, атлантологов, специалистов по общению с пришельцами из космоса и всяческих сопредельных пространств, когда спириты, астрологи и разнообразные черные, белые, а также инооттеночные маги едва ли не ежедневно обращаются к нам со страниц газет и с экрана телевизора, — что ж, нынче коллекцией необъяснимых и загадочных явлений никого не удивишь. А Чарлз Форт как раз и был собирателем самых разнообразных загадочных, таинственных, необъясненных и необъяснимых историй, в поисках которых он перерывал невероятное количество архивных документов, книг, газет и журналов. И все это собрание чудес и диковин он систематизировал и преподносил читателям в своих книгах — «Книге проклятых» (1919), «Новых землях» (1923), «Лo!» (1931) и «Диких талантах» (1932). А воздействие его на умы окружающих объяснялось, прежде всего, тем обстоятельством, что в длинном ряду коллекционеров непознаваемого и непознанного он был первым.

Впрочем, не только. Он не ограничивался собиранием и систематизацией фактов. Он еще и выдвигал гипотезы — совершенно сумасшедшие, на взгляд современников, но внутренне достаточно непротиворечивые. Порой его называли антисциентистом, однако не совсем справедливо. Форт отвергал не науку, а ее закосневших — с его, Форта, точки зрения — жрецов. Книги Форта являли собой подлинный кладезь тщательно подобранной, задокументированной, достоверной информации и собрание фантастических идей, способных поразить любой непредвзятый ум. И потому вовсе не удивительно, что фантасты, и поклонники жанра почитали тетралогию Форта не меньше, чем Четвероевангелие. После смерти Чарлза Форта его деятельность была продолжена усилиями основанного в 1931 году Общества Форта, куда входили: такие известные писатели, как, например, Бен Хект, Джон Купер Поувис, Александр Вулкотт и Теодор Драйзер. Общество издавало два журнала — «Сомнение» в США и «Ло!» в Великобритании. Почти одновременно возникла и Международная Фортианская, организация, выпускавшая в Америке «Журнал МФО», а в Англии — «Фортиан Таймс». Одно время Эрик Фрэнк Рассел был представителем МФО в Великобритании. Идеи Форта питали его творчество с первого до последнего дня. В частности, именно на них полностью построен «Зловещий барьер» — первый роман Рассела, опубликованный в американском журнале «Неведомое» в 1939 году, отдельным изданием вышедший в 1943, а в расширенном и несколько переработанном виде — том самом, в котором вы его прочли, в 1948 году. Все приведенные в романе странные, факты — от трагической истории Каспара Хаузера, этой загадочной фигуры начала прошлого века, на месте таинственной гибели которого в городском парке Ансбаха стоит памятник со словами: «Здесь один неизвестный был убит другим неизвестным», и вплоть до мельком помянутого необъяснимого исчезновения парохода «Уарата» — все эти факты почерпнуты из книг Форта или досье, собранных энтузиастами МФО. И сама идея о том, что человечество не одиноко на Земле, что рядом с нами живут не то невидимые повелители, не то незримые паразиты — тоже принадлежит Чарлзу Форту. Кстати, к идее паразитирующей на человечестве инопланетной жизни обращались и многие другие фантасты — вспомните хотя бы блистательных «Кукловодов» Роберта Хайнлайна. Да и сам Рассел не раз возвращался к ней в своих произведениях — и в некоторых рассказах, и в поздних романах «Трое для завоевания», увидевшем свет в 1956 году, и «Мозгокруты», вышедшем восемь лет спустя.

Однако не торопитесь усмотреть в Расселе этакого паразитировавшего на Форте «витона». Здесь все обстоит намного сложнее.

Наша русская традиция требует от писателя-фантаста прежде всего оригинальности собственных концепций — если, конечно, он сам придаёт этим концепциям хоть какое-то значение; бывают ведь — и достаточно часто — случаи, когда фантастическая посылка чисто условна, более того, сознательно неоригинальна, чтобы не отвлекать внимание от главного, от проблематики социальной, психологической или какой-то еще. Но уж если автор более или менее всерьез выдвигает фантастическую идею или гипотезу — она непременно должна быть нешаблонной. В — противном случае и между читателями, и среди критиков неизбежно отыщутся те, кто попрекнет этим автора. Кто из нас не слышал, а то и сам не произносил, с легким пренебрежением говоря об Александре Беляеве, например: «А, популяризатор идей Циолковского…»

Англо-американская традиция относится к такой ситуации диаметрально противоположно. Там идея — сама по себе ходячий товар, обладающий собственной ценностью. Роман «Фонтаны Рал» Артур Кларк написал, основываясь на идее ленинградского инженера Юрия Арцутанова, — и во время своего вояжа по нашей стране даже привез ему в благодарность микрокалькулятор. Однако первый свой литературный заработок сам Кларк полупил из рук Эрика Фрэнка Рассела. Дело было так. В одном из ранних, написанных еще под явным влиянием Стэнли Вейнбаума рассказов — он назывался «Пр-р-иит» по имени посетившего Землю космического пришельца — Рассел использовал идею юного Кларка. На прощанье Пр-р-иит дарит землянам придуманный Кларком цветомузыкальный инструмент — прошу заметить, все это происходило задолго до реального распространения цветомузыки. Так вот, когда рассказ был опубликован, Рассел честно отсчитал Кларку десять процентов гонорара. Правда, Кларк не признался, что свою идею он почерпнул у русского композитора Александра Скрябина. И еще один праздный вопрос занимает меня: что было бы с Арцутановым, получи он десятую долю гонорара за «Фонтаны Рая»? Впрочем, не будем отвлекаться. В недрах идей и фактографического материала Чарлза Форта устроил себе просторную экологическую нишу не один Рассел — там мирно паслось несколько десятков писателей;-фантастов. И никому не пришло в голову осудить их за это. Такова уж традиция.

Итак, с тремя китами, подпирающими Расселов художественный мир, мы разобрались. Теперь пора поговорить собственно об этом мире.

III

Хотя по западным стандартам литературное наследие Рассела не слишком велико — десять романов и восемь сборников, повестей и рассказов, — однако по нашим меркам он все-таки был писателем весьма плодовитым. О новеллистике его мы можем судить достаточно объективно — выпущенный в 1973 году издательством «Мир» в серии «Зарубежная фантастика» авторский сборник Рассела «Ниточка к сердцу» и ряд рассказов, опубликованных в коллективных сборниках, дают на это полное право; можно сказать, что русскому читателю доступна примерно четверть Расселовой новеллистики. И смело можно утверждать, что в целом она достаточно традиционна и, возможно, затерялась бы в море рассказов и коротких повестей англо-американских фантастов, если бы не одно ее свойство «Во всех рассказах Рассела — почти без исключений — ощущается удивительная гармония. Органически присущая Расселу романтичность, уравновешиваясь столь же имманентно присущей писателю ироничностью, не становится в итоге слащавой и приторно-розовой, что случается с иными авторами-романтиками сплошь и рядом. С другой стороны, ирония, уравновешиваясь романтикой, не начинает горчить. Именно это умение с мастерством настоящего канатоходца балансировать на острой грани, не падая ни в ту, ни в другую сторону, и придает рассказам Рассела неповторимую интонацию, почти безошибочную узнаваемость — качество, которое может быть присуще лишь работам подлинного мастера.

С романами его дело обстоит сложнее — этот том является едва ли не первой их подборкой, ставшей доступной русскому читателю. И сразу же делается заметным, какое огромное место занимает в мыслях и творчестве Рассела война.

Впрочем, разве это удивительно? Любой писатель есть плоть от плоти своего времени, своего общества, своего поколения. Первая мировая война пришлась на подростковые годы Рассела. Он помнил затемнение в Лондоне и немецкие цепеллины в небе. На зрелые его годы упала Вторая мировая — руины Ковентри, печи Треблинки… А сразу вслед за ней началась третья из великих войн — холодная. Куда же было деваться от войны человеку Этого поколения? Она пронизала сознание, вошла в плоть и кровь. И принесла с собой четкий, легко узнаваемый и распознаваемый образ врага — тоталитаризм» С тоталитарными галактическими государствами воюет Земля в «Осе» и «Ближайшем родственнике»; из тоталитарного общества бежит на Землю кактусовидная девушка Мэт — героиня прелестной новеллы «Свидетельствую»; именно тоталитарное общество является той общественной формацией, которую органически не способна принять странная цивилизация гандов в повести «И не осталось никого» (кстати, эта написанная в 1951 году повесть одиннадцать лет спустя разрослась в роман «Великий Взрыв» — даст Бог, когда-нибудь и он дойдет до отечественного читателя)… Этот перечень можно было бы продолжать и продолжать.

Правда, представления о тоталитаризме у Рассела, надо признать, были весьма упрощенные и облегченные — на уровне антинацистской пропаганды времен Второй мировой. Придись ему пожить у нас или в Третьем Рейхе — романы строились бы совсем иначе. В самом деле, читая «Осу», например, очень трудно отделаться от впечатления, что окажись блистательный шпион-диверсант Моуди в Москве, Пекине иль Берлине — задачи, вставшие перед ним, оказались бы куда более трудноразрешимыми, а сам он оказался бы в кутузке заметно раньше, чем успел бы в одиночку разложить вражеское государство. И это несмотря на то обстоятельство, что он — человек отменнейших кондиций, утверждение чего заложено уже в самом названии романа: по-английски одинаково пишется и слово «оса», и аббревиатура, расшифровывающаяся как «белый, англосакс, протестант» — то есть первостатейный американский гражданин, средоточие лучших качеств нации. Сейчас, правда, этого словца почти совсем не услышишь, но в сороковые — пятидесятые годы оно еще звучало достаточно гордо. Все это несомненно так. И все-таки… Все-таки веет со страниц романа чем-то родным и близким; сквозь сирианский грим мистера Моуди так и норовят проступить благородные тихоновские черты, и невольно слышится голос Копеляна за кадром.

Но опять-таки все это вовсе не странно. Облегченность представлений входит в правила игры, в структуру жанра. И то сказать, кто из нас отважится требовать скрупулезной точности от флемминговского Джеймса Бонда? А вот сам по себе антитоталитарный пафос — он работает, исподволь формируя в сознании читателей устойчивый стереотип.

Однако есть одно обстоятельство, которое хотелось бы отметить. Не надо слишком пристально вглядываться в мир «Осы», «Ближайшего родственника» и «Абракадабры», чтобы подметить любопытную деталь. Я не знаю, каким был опыт личного общения Рассела с армейской средой. Не знаю даже, был ли таковой опыт вообще. Но знал он армейские порядки явно неплохо. Что ни генерал — то дуболом; что ни полковник — то идиот; если кто и соображает что-нибудь — то младшие офицеры, не выше капитана, но и те далеко не всегда. Кругом сплошная некомпетентность, очковтирательство, бюрократизм… Да, встречаются, само собой, среди писателей и поэты армии и флота — вот хоть тот же Хайнлайн, например. Вспомните его «Звездную пехоту». Но чаще, гораздо чаще армию видят именно так, как Рассел. Не случайно из всех его новелл именно «Абракадабра» была удостоена в 1955 году премии «Хьюго» — самый фантастически-правдивый рассказ о флотском житье-бытье. И все же…

И все же — армия побеждает. Во-первых, потому что это наша армия. А во-вторых, потому что выигрывают-то войну как раз те самые кое-что соображающие лейтенанты, хотя лавры всегда достаются дуболомам от полковника и выше. И воюют эти лейтенанты не за звездочки, не за ордена, не за кресла — за идею. Вернее, не «за», а «против». Против тоталитаризма. Который есть вечное априорное зло.

Каждый нормальный писатель — оппозиционер от рождения. Как и вышеупомянутые лейтенанты, он не столько «за», сколько «против». Против всего, что ему так или иначе не по нутру, поскольку все, что ему по душе — оно в мире и так само собой разумеется. Расселу был не по нутру расизм — и вот появляется, прекрасный рассказ «Пробный камень». Ему не по вкусу ксенофобия — и рождается великолепная новелла «Свидетельствую». Его бесит тупой армейский бюрократизм — получите «Абракадабру». И все-таки главный его враг — тоталитаризм; о нем Рассел не мог забыть никогда.

Но даже при всем этом врожденное (или благоприобретенное? — не знаю) чувство юмора, ироничный склад ума не позволяли писателю то ли подняться, то ли опуститься, Бог весть, до уровня сатиры, памфлета, заидеологизированного политического романа. Его книги — всегда чуть-чуть оперетта, чуть-чуть анекдот; но именно благодаря этим качествам они куда легче входят в ум и душу; во взаимодействие текста с читателем Рассел умело вводил, так сказать, «немного смазки» — используя образ, почерпнутый из его же одноименного рассказа. И смазка эта, нельзя не признать, всегда была первосортной.

Так же, как и в новеллистике, в романах своих Рассел искусно балансировал на грани между пылкой апологетикой армии в духе Хайнлайна и пламенными антиармейскими филиппиками в стиле «Билла — героя Галактики» Гарри Гаррисона. И наверное, такое движение по гребню меж двух пропастей и есть главная черта самого Эрика Фрэнка Рассела.

В самом деле: разве не стремился он найти устойчивое равновесие между уверенным, механистическим подходом к тончайшим материям человеческой психики, свойственным бихевиоризму, и неистовой убежденностью в реальном существовании чудес, присущей фортианцам? Или между вполне реальными вопросами астрономического обеспечения космических полетов — и откровенно условными, списанными с Трафальгара и Ютландского боя баталиями галактических эскадр? Или…

И тут невольно приходят на память поэтические строчки, утверждающие, что

…в глазах канатоходца

Мир зыбок и неуловим,

И он вот-вот перевернется,

И ты перевернешься с ним.

Не к этому да эффекту и стремился всю жизнь Эрик Фрэнк. Рассел? Ведь в картине мира зыбкого, неуловимого, готового в любое мгновение перевернуться и вывернуться наизнанку, порой можно куда явственнее разглядеть подлинные черты окружающей реальности.

Примечания

1

Человек, сотворивший нас. (Лат.)

2

Что? (Франц)

3

Французское ругательство, примерно соответствующее русскому «Пес его нюхай!».

4

Шеф-повар (Франц.)

5

Французское ругательство, приблизительно соответствующее, русскому «Черт возьми!».

Content

Эрих Фрэнк Рассел
Зловещий барьер
Ближайший родственник
Оса

Зловещий барьер (пер. Татьяны Науменко)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Ближайший родственник (пер. Татьяны Науменко и Михаила Науменко)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Оса (пер. Виктории Межевич)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Абракадабра (пер. Михаила Коркина)

Андрей Балабуха В глазах канатоходца

Примечания