Моралевич Александр Юрьевич

Фельетоны

А дело было так

Моя фамилия — Моралевич, зовут Александр Юрьевич. Множеством людей считалось, что это ловко придуманный псевдоним. Поскольку с инициалом, поставленным перед фамилией, все приобретает совершенно обратный, полярный смысл. Так нет же: и фамилия, и остальное — всё подлинное. А "Александр" по-гречески обозначает — "защитник людей".

Уроженец 1936 года, печально известный Дом на набережной, внук зловещего врага народа (по разряду морского и речного транспорта) А. С. Зашибаева.

Уведя семью из квартиры на расстрел и каторгу — опергруппа во главе с чекистом Биллихом, обнаружив крайнюю проницательность, какая антимарксистская и антисоветская гадина может вырасти из двухлетнего вражонка — предприняла элегантнейший ход к его истреблению: вражонка бросили подыхать в опечатанной квартире. Но, квалифицированно рожденный в роддоме им. Грауэрмана — вражонок и стервец коварно выжил. (Как изуверски выживал и впоследствии.)

В юниорском возрасте писал стихи. Почему-то все больше о воздухоплавании. И разве это были посредственные стихи?

Мезозой кончался. В поднебесье вперясь,

Динозавры падали ниц,

Стремясь из задницы вырвать перья

У первой из первоптиц…

…Стоят парижане, глазам не веря,

Глядят, — а там, в поднебесьи где-то

Порхал над Эйфелевой элегантный Блерио

На трясущейся жердочке биплана "Антуанетта"…

И кончалось все это строками о советском истребителе, сбитом "Аэрокоброй" на корейской войне:

Солнечные лучи преломлялись зыбко

На глубине, видимо, не более метра,

И плыла рядом с трупом нарядная рыбка

С романтическим названием: неон-тетра.

Конечно, ни к каким свершениям не звали такие стихи.

И сборник такой мог быть издан разве что в издательстве КГБ под общей редакцией НКВД.

Ввиду означенного я на десятилетия ушел в прозу: эссеистику и фельетонистику. Где достиг знаменательных успехов. Скажем, за все годы проживания в СССР Иосифу Бродскому удалось напечатать всего ЧЕТЫРЕ разнейтральных стихотворения. А мне (за пятьдесят лет работы в отечественной печати) удалось напечатать аж ШЕСТЬ сочинений слово в слово так, как я их написал.

Самой редкой профессией в СССР и России является вот какая — Патриарх всея Руси. Включая господина Ридигера, нынешнего патриарха. Если не ошибаюсь, Патриархов за сто лет было четыре.

Второй наиредкой профессией бытует вот какая: фельетонист. За сто лет в стране их было пятеро. (Этих безумцев никогда и нигде не бывает помногу. Вот уж, казалось бы, США с их свободой печати. А кого назовем? Всего-то Арт Бухвальд да Рассел Бейкер.)

Стало быть — пятеро. Сперва наличествовал Михаил Кольцов (расстрелян по приказу Сталина). Затем были Илья Ильф и Евгений Петров. Илья Арнольдович сподобился умереть собственной смертью, успел. Евгений Петрович, не написав после смерти соавтора ни единой фельетонной строки — разбился на военном транспортном самолете, могилы нет. Затем был — и очень накоротке — блистательный Леонид Лиходеев. Одно из сочинений, которое мне посчастливилось напечатать без цензурирования и грабительских правок — был некролог по поводу кончины Леонида Израилевича. Назывался он (заимствовано у Хемингуэя) "Какими вы не будете". Именно из рук Лиходеева, уже вконец затравленного, я и принял знамя отечественной фельетонистики на сорок пять последующих лет, по сегодняшний день. Хотя жанра этого как и многих индустрий, а равно и законности — ныне в России нет.

Но как же быть с тысячами людей, которые были назначены фельетонистами или таковыми себя считали? Да вот хоть: до весьма зрелого возраста сам М. А. Булгаков считал себя маститым фельетонистом!

Но в чем и заключается отличие великого мастера от тысячеглавой шушеры, которая неизменно рассуждала так: ежели в тексте два раза употребляется слово "Доколе?" — то это критическая статья. А если "Доколе!?" употреблено более четырех раз, да еще и с восклицательным знаком — то это уже по всем статьям фельетон.

А Булгаков, как-то собрав в кучку все свои фельетонные экзерсисы, перечитал их, должно быть, ужаснулся при этом и, должно быть, сказал себе: Миша, все, что ты наварганил под рубрикой "фельетон" — кошмарный ужас. Никогда, Миша, не приближайся к этому жанру, здесь ты ничтожен и жалок. И всячески скрывай, чтобы не пятнать свое имя, что когда-то пробавлялся фельетонистикой.

И скрывал. Переключившись на создание "Мастера и Маргариты", "Собачьего сердца" и др. Да еще каких "др"!

Ну, а что же Моралевич, которому официально было запрещено, в отличие от четырех его предтеч, писать фельетоны-ревю, фельетоны-обозрения да и просто обобщающие фельетоны, поскольку обобщать, как ему внятно и командно разъяснили, в стране имеет право только одна организация — ЦК КПСС?

А пытался, как мог, продираясь сквозь сонмы вивисекторов прозы, беллетризовать конкретику. Но заместитель нашего отечественного Дэн Сяопина, А. Н. Яковлева, человек в лиловой рубашке с зеленым галстуком по фамилии Севрук все равно бесновался в Агитпропе ЦК: поглядите, в журналах, газетах эти верные подручные партии, журналисты — конструктивно критикуют, порой даже развенчивают, но ведь этот, из "Крокодила" — он не пишет, он УБИВАЕТ!

И нечего возразить. В стародавние годы художник Иосиф Игин делал мой шаржированный портрет, к которому полагалось присобачить эпиграмму. Я-то хотел, чтобы сочинил эпиграмму дружественно ко мне настроенный А. Рейжевский. А Игин привез меня к беспощадному, отчаянной зубодробительности поэту Раскину.

— Ну, уж вы, поди, мне и нагадите, Александр Борисович, — загрустил я. — А окажись вы еще и антисемитом — тогда и вовсе мне не сносить головы.

— А уже и нагадил, — сказал Раскин. —

Он стиль и слово чувствует нутром.

Откуда б эти дьявольские гены?

Все пишут аккуратненько пером,

А этот озверело — автогеном!

Нынче, в эпоху пиара и беллетристической жути, когда уже все повально — романисты, и полчища дамочек, и Ксения Стульчак, и Хакамада, и полчища адвокатов — отовсюду доносится:

— Я — автор девяти романов!

"Она — автор одиннадцати романов!"

К сожалению, нынешние романисты не следуют осторожной и самосохранительной практике заключенных из зон особого и строгого режимов. Когда, допустим, ЗК Афанасьев с девятью доказанными следствием эпизодами растления малолетних и тремя убийствами, из коих одно — изуверское, клянется коллегам по неволе:

— Нету, пацаны, на мне никаких девяти растленок, нету, зуб даю. Один есть эпизод, и то по согласию. И убийство на мне одно, без изуверства. В состоянии аффекта и самообороны.

Точно так и я не отягощал население страны девятью романами, изданными полуторамиллионным тиражом. А имею всего один двухтомный роман "Проконтра", изданный тиражом в 300 (триста) экземпляров. С безобразным эпиграфом: "Коммунизм — это засуха пострадавшая от наводнения". И это извиняет меня перед гражданами страны. После чего я простился с прозой.

И вот — многие поэты переходили с возрастом на прозу: Пушкин, Есенин, Пастернак…

Будучи, видимо, человеком шиворот-навыворот — я в старости перешел на стихосложение. Любимейший мой писатель Исаак Иммануилович Бабель говаривал о себе: "Я — человек с раньшего времени". Также, будучи человеком с раньшего времени, я очень приобвык к издаваемости на бумаге. Но на родине для меня уже давным-давно не находится бумаги, поскольку вся она, видимо, употребляется на постановления Думы в первом, втором, третьем и прочих чтениях. Поскольку на родине все еще велик ряд недоотраженных на бумаге как отечественных, так и зарубежных сисек и жоп.

Ввиду таких обстоятельств я и вышел со стихами в интернет.

Тридцать лет, претерпевая различные тяготы, мне удалось проработать в журнале "Крокодил". И среди тысяч приходивших мне писем было процента два таких: "Ты погоди, полужидок, тебе родина еще намотает кишки на кулак!"

И родина, надо сказать, не была в простое, мотала. Но то ли диаметр кулака у родины был недостаточен, то ли метраж моих кишок велик — кое-что во внутренностях у меня сохранилось. И на что уж двенадцатиперстная кишка — с неё бы эти самые персты обдирать да обдирать, а перстов семь и по сей день наличествует.

Но и теперь, в интернете, я изнедоволил нескольких человек своими стихами. И получил отзывы в столь знакомом всем нам стиле: "А ты кто такой?" — и: "Пойдем, выйдем!"

Вот этот текст и есть сжатое разъяснение, кто я таков и откуда посмел взяться. Но взялся и готов выйти с кем угодно в любую из всероссийских подворотен. Последнее тем более осуществимо, что в нынешнем состоянии отечество мое является сплошной всепланетарной подворотней.

Шерше ля фам

Беда. Стилист и вполне сложившийся российский словесник, с удрученным лицом и погашенностью во взоре он приехал ко мне и сказал:

— Да, я знаю эту международную истину: если хочешь избавиться от кого-то — одолжи ему денег. Мне не хотелось бы разрывать с тобой отношения, но ссуди мне полторы тысячи долларов. Мне жизненно необходимо. Всего мне нужно пять тысяч. Если я их добуду, то уже через месяц все верну кредиторам. Даже под тридцать процентов сверху. Я завязываю с мужской беллетристикой.

— Что же назрело у тебя, что прощаешься ты с писательством? Открываешь ларек чипсов "Лэйс"? Или ферму бойцовых пернатых?

— Нет, — сказал бедолага. — Вовсе из писательства я не уйду Просто — теперь совершенно невозможно издаться, будучи мужчиной. Поэтому я ухожу в трансвеститы. Операция переделки мужчины в даму стоит пять тысяч. Посуди: самым большим тиражом в мире издана Библия. На втором месте Шекспир На третьем с полным собранием сочинений был этот, сырокопченый, что лежит в Мавзолее на Красной площади. А теперь его турнут с третьего места наши Агаты Кристи для бедных: Маринина и Донцова. Вон — "Эксмо" с ликованием извещает: тиражи издания Марининой перевалили за 30 000 000 экземпляров! Ленин, есть мнение, затер в России всю эту бузу — мстя за брата. А Донцова, шлепая свои романсетки, обществу мстит, должно быть, за папу. Папа-то её, Аркадий Васильев, и по разряду графоманов нынче не числится, а коммунистами был разнаряжен как общественный палач на процессе Синявского и Даниэля. А теперь что? Интеллектуала, гражданина, ясное солнышко — только посмертно издали Синявского, и каким тиражом? Кот наплакал: 1500 экземпляров! А Донцова, мстя за папу, ломит тиражи миллионами. Да с последующей экранизацией! Так что все: переделываюсь в бабу. Со сменой не только пола, но и фамилии. Имя выигрышное у меня — Александр, а фамилию сменю на "Маринина". Получится как у той: Александра Маринина. Я из предвыборных технологий это заимствовал. Там один кандидат под фамилию другого подсовывается, чтобы переять голоса. А я перейму у Марининой тиражи. Мужиком сочинительствуя — у меня в кармане вошь на аркане, блоха на цепи. И спрос за качество, за знание материала лютый. А по дамскому разряду — все позволительно. Ты глянь: Татьяна Устинова, "Эксмо" уже про нее изоралось: "Первая среди лучших!". "Звезда стильных и современных детективов!" Купите "Миф об идеальном мужчине", а всего шестнадцать романов. "Книги, которые хочется перечитать!" А читанешь — там сплошное: "Ледяной бетон внутри его вибрировал от страха". Из "его" куда дела Устинова первополагающуюся букву "н"? Да и вся фраза вибрирует от дебильности к идиотизму. Опять же: напиши я, мужик, что какой-нибудь мой персонаж орудует чугунным ломом — с меня критики шкуру сдрючат: инженер человеческих душ, где это ты на планете наблюдал чугунный лом? Уж на что у России всегда свой третий головотяпский путь — но и в России нипочем не найти, даже в Сочи, где металл не так хрупок, чугунного лома. Так что — бабам в писательстве все позволительно. Опять же — язык. Коль ты писательница — тремя тысячами слов обходиться можно вполне. Гони строку незамысловато, коротко, вроде ремарок к пьесам или сценариям — и полный ажур: "входит", "выходит", "выбивает соплю" (тут сразу тебе типизация человека из низов, потому что сморкаться могут только люди элиты, ну, Лужков, политолог Павловский, оборонный министр Иванов), "сбивается с панталыку", "обдристывается". Так что кто куда, а я в трансвеститы. Обмозговал уже все. Левую бюстину закажу размером поменьше, как у этой, у прикремлевской стенальщицы Памфиловой — можно будет вплотную придвигаться к письменному столу, А правую попрошу изготовить поразмерней, как у вице-спикера Слиски. Такую бюстину выложить на стол — и вполне можно использовать вроде муштабеля для поддержки руки. Ну, как художники, чтобы кисть в руке не дрожала, При долгописании очень помогает. А все остальное дамское попрошу изготовить по образу и подобию Ксении Собчак. Вот те и путь к успеху. Мужского пола беллетрист — ему кругом от ворот поворот. Мне уж сколько раз в издательствах говорили: у вас не только раскрученности — и раскляченности нету!

Что ж, мой писательский друг, пожелаю тебе в новом качестве счастливого плавания. Семь футов под клитором!

И точно: дела его (то есть теперь её) по разряду пиф-пафистой кровопролитной литературы пошли в гору. Выражаясь стилем этих книжек — самородок её таланта бил фонтаном почем зря. На день рождения я подарил ей бидэ. И есть слух — скоро сам Соловьев, что закономерно, пригласит её для судейства в телевизионном шоу "К барьеру!", ибо это как раз та ля фам, которую читательские массы шерше.

Таково поветрие и болезни роста. Былая культура чтения раструхлявилась, приказав долго жить. А у вновь народившейся российской девицы-культуры естественные возрастные прыщи на лице: тазобедренные амплитудницы и визготухи, которых нам выдают за звезд, сочинительницы детективов, которые есть все те же возрастные хотимчики на лице новой российской словесности. И потому спешите обогатить свой внутренний мир "шоу-детективами" Галины Куликовой "Рукопашная с купидоном" и "Правила вождения за нос". В самом деле, чем еще прокормиться даме, если ее не выучили на прядильщицу или кассиршу? И ну вас в баню, ныне забытый Маяковский, горестным басом вопрошавший: "Скажите, зачем, для чего вы пишете, что вас, родимые, со словом свело? А знаете; если не писал — разбоем занимался Франсуа Виллон".

И люди с лицами проголосовавших за Путина массово торчат ушами из разлома дамских детективных страниц. Да что там: сам депутат Алкснис так прямо и говорит, что его любимым чтением являются детективы. А ведь он полковник, а какой же тогда спрос с прапорщиков и ефрейторов? Да и вообще пора бы (как до сих пор малым бизнесменам не пришло это в голову?) наладить выпуск шарфов, вроде болельщицких, с трафаретами "Донцова", "Маринина", "Устинова", "Куликова".. И нечего воздыхать, что книги подобного рода способствуют омартышковлению нации, и что жалко уже работников следствия и прокуратуры, которым вскоре просто некому будет сказать на допросах, при арестах и обысках такое извечное и привычное для работников милиции и прокуратуры: "Что, больно умный?"

Однако, не будем горевать беспросветно. Не у всех сочинительниц на указательном пальце левой руки истратился маникюр, потому что сюжеты они высасывают именно из него. Кое-что обнадеживает. Например, бывшая милиционерша Маринина вовлекает в сюжетные основы свой былой отраслевой опыт. А представьте, если бы Маринина была не милиционершей, а работником ассенизации и канализации? Представляете, чем бы она тогда затопила наш читательский рынок? Так что Кук, уверяю вас, остался бы жив, вместо малопонятных бус вручая аборигенам романы Марининой, переведенные на язык папуа. А прокрути он еще сериал о Каменской, чей образ воплощен востребованной актрисою Яковлевой — Кук вообще стал бы первым парнем в папуасской деревне.

Долой мужской сексизм и не замайте женщин! Социологические науки свидетельствуют — и безобразен, бесчеловечен этот процесс! — что в нынешней России работодатели наименее охотно берут на работу женщин, отчего женская безработица — самая массовая. Это ужасно. Но обратимся к Гегелю, который писал: "В Египте математические науки рано развились, ибо там жречество было поставлено в условия, дававшие ему много досуга".

Может быть, женские досуги, переплавленные в сочинительство, пусть пока косноязычное и убогое, расцветут, подобно египетской математике? Поэтому зря, вспоминая не столь давно минувший телевизионный "Праздник нового политического года", воскрешать в памяти образ интеллигента, который тогда, по итогам этого года, панически закричал с экрана на всю страну: "Россия, ты одурела!" Зря считать, что теперь, поглощая мультимиллионные тиражи детективной и прочей литературной слизи, Россия "о", но вовсе с другим окончанием. Нет, Россия еще не полностью "о"… а лишь на пути к этому. И победоносный путь к этому утверждает вот-вот состоявшийся Совет Российского союза ректоров, на восемнадцати страницах резолютивного документа намечающий пути скатывания нации в просвещенческие пещеры и интеллектуальный зиндан. В свете этого документа — вы востребованы, литературные тетеньки Донцовы, Маринины, Поляковы, Устиновы, Куликовы, Денежкины., Толстые, Арбатовы и проч., проч…И предадим мы анафеме явно сексистскую, в пользу мужского сочинительства, фразу из "Записных книжек" Ильи Арнольдовича Ильфа: "Все, что вы пишете или еще только напишете — все уже написала Ольга Шапир, печатавшаяся в Киевской синодальной типографии".

И предадим мы анафеме тех отступников и прозелитов, которые Донцову-то читают, но, чтобы не выглядеть непристойно, на публике примаскировывают книжку Донцовой суперобложкой "Пыльцы" французишки Аллена Каяса или корочками книг философишек Бердяева и Ортега-и-Гассеты.

А уж вовсе отринем и проклянем Сашу Черного, который через десятилетия все провидел и сочинил:

Дамочка, сидя на ветке,

Пикала: "Милые детки

Солнышко чмокнуло кустик,

Птичка оправила бюстик.

И, обнимая ромашку,

Кушает манную кашку"…

Вдруг прозвенел голосочек:

"Сколько напикала строчек?"

Не убий!

Среди нетленных российских мудростей есть такая: "Хуже нету, как ждать и догонять". Но здоровые силы общества трепетно ждут, когда нынешняя Россия (для начала) приравняется хотя бы к воде. Ибо у воды есть три состояния: твердое, жидкое и газообразное. Тогда как у нынешней России, профукавшей все и вся, есть только два состояния: истерика и апатия. Вот в состоянии этой истерики страну и захлестывают волны завышения собственной значимости: университеты становятся академиями, институты — университетами, техникумы — институтами, вчерашняя шарашка становится Центром, затрапезная парикмахерская — салоном.

Не отстал и шоу-бизнес, где патлатый недоумок, придумав нечто в два притопа и три прихлопа, вальяжно оповещает на том же телевидении: у меня вызрел ПРОЕКТ.

Теперь все стало — ПРОЕКТ. Так проект вызрел и у меня. И я обратился к заповедям господа нашего Иисуса Христа, к заповедям магометанским, к иудейскому Тайч-Хумеш: Исход, Левит, Бытие. Числа, Второзаконие, к заповедям буддийским, к Домострою, к "Моральному кодексу строителя коммунизма", бессовестно содранному, не боясь нарушения авторских прав, с заповедей Христовых. Все эти заповеди зовут человека самоулучшиться, стать социально красивей. И вот это заповедное я вознамерился соотнести с сегодняшним россиянином: как он соответствует заповедям? И первее всего — самой актуальной для сегодняшней нашей страны: заповеди "НЕ УБИЙ!"

Блаженной памяти поэт Маяковский тоже все чаял проснуться и увидеть: ах, так изменился россиянин, что щеки сожгу огнями губ ему, Но сегодняшнего россиянина, в свете заповеди "Не убий!", не пришлось бы поэту воспламенительно процеловывать насквозь: россиянин не изменился, даже стал ощутимо гаже. Зато напрочь осовременились приспособления, которыми в миру, в быту россиянин отправляет земляка на тот свет.

Искони таким приспособлением на Руси был топор. И отошло, теперь курам насмех это — топор. Нынче взамен топора россиянин произвел неподражаемые огнестрельности, яды, газы. Добавив к этому смертоносные стреляющие и ножничные ножи, нунчаки и бейсбольную биту. И даже безвинная детская скакалочка как надежный инструмент удушения нынче в большом ходу.

Сегодня в нашей стране значительно меньше штукатуров, нежели резонеров. И вскинется резонер: по какому моральному праву этот субъект ковыряет заповедное "Не убий"? А достаточен ли личный опыт его, сам убиваем был ли? Был. Трижды был убиваем плюс один раз заказан, но не исполнен. Первый раз, в знаменитом Доме на набережной, в Доме правительства, меня приканчивали чекисты арестной группы товарища Биллиха. Благодаря ныне покойному академику Цицину остался жив. Был 1938 год. В 1955 году, рядового солдата Прикарпатского военного округа, 1164-го, корпусного, гвардейского, артиллерийского, трижды Краснознаменного. орденов Суворова и Богдана Хмельницкого, пушечно-гаубичного, механизированного, кадрированного полка — меня убивали бандеровцы. Львовский госпиталь Прикарпатского военного округа удачно собрал меня в человекообразную кучку. Затем, уже специальным корреспондентом "Крокодила", меня заказали С. С. Апряткин и М. А. Дорохов (кличка — Кальтенбруннер), первый и четверный секретари Чечено-Ингушского обкома. Через множество лет, спознавшись с убийцами, людьми грозными и исполнительными, я спросил: что же, мужики, хоть МУР и выставлял ко мне охрану, вы оплошали и меня не пустили в распыл? И грозные люди сказали, что заказчики остались довольны убийством моего журналистского подзащитного (семь пуль в затылок и спину), а на меня заказ отменили: будет слишком большой скандал.

Cкандал! Тогда, тридцать лет назад, еще опасались скандала! А ныне моих коллег, невзирая на их талант и любезность народу, взрывают, застреливают, режут, душат — и никакого скандала: из двух теперешних состояний России (истерика и апатия) торжествует апатия.

И последний раз, почти уж вовсе удачно, со снятием полускальпа, с бравым проломом черепа пистолетом "Вальтер" убивали три вальяжных господина титульной национальности. Как водится, их не нашли. Так что с полным основанием я могу сказать резонерам, что по прощанию с жизнью имею даже свежайший опыт.

В свете этого на защитительные возможности власти, глядя правде в глаза, сейчас обществу рассчитывать нечего. А самосохраниться хочется всякому. Каков выход? Вооружаться? Охраняться?

Кругом делается и то, и другое. В разворованной подчистую стране, охраняя, по сути, вакуум, почти пятая часть населения теперь состоит в охране. Се птицы, которые не сеют, не жнут, но сыти бывают. И в список профессиональных заболеваний уже прочно вписано новое (помимо варикоза вен у официанток и силикоза у шахтеров) — подмышечный фурункулез от натертости кобурой подмышечной впадины.

А результаты? Они плачевны.

Да, наши лагеря кишат женщинами — изощреннейшими и серийными убийцами, но даже в целях очевиднейшей самообороны в женщину стрелять запретительно: а вдруг она родит когда-нибудь нового Путина?

Нет более зверских убийств, чем убийства людей подростками. Но стрелять в них или бить их наотмашь нельзя: надо сперва истребовать у налетчика паспорт, совершеннолетен бандит или нет.

И сберегающий свою жизнь (прежде любого оружия в руках) должен иметь рулетку, потому что стрелять с расстояния менее метра запретно. Оттого, замерив расстояние рулеткой, надо известить нападающего:

— Не изволите ли вы удалиться от меня на двадцать шесть сантиметров? Если вам это обременительно, то разрешите мне чуть отпрыгнуть назад?

Да, убийца всегда превентивен, и даже тренированный человек почти никогда не успевает применить против убийцы оружие. Пистолет в ящике стола, сам недреманно начеку — но был застрелен в собственном кабинете мой друг Валерий Севрюгин, немалая персона в Прокуратуре России.

Пистолет при себе, отмобилизован, опытен — но вот в собственном гараже после изуверских пыток убит мой друг Вадим Бирюков, некогда самый молодой полковник КГБ.

И у нас еще даже примерно не сертифицированы земли и недра страны, но четко расписаны и известны места для отъятия жизни у граждан: на квартирной площадке, служебный кабинет, рабочее место; свой или казенный автомобиль; гараж и окологаражное пространство; подъезд и околоподъездное пространство; лифт и лифтовые площадки, преддверие квартирной площадки.

Так что же делать, чтобы остаться вживе? Быть может, иметь при себе и постоянно листать на ходу атлас Ломброзо "Типы преступников"? Ага, вот на странице восемь точно такой же тип, каковой сейчас идет мне навстречу? Так скорее, скорее дать от него стрекача!

И граждане в полной растерянности: как выжить? Как не вызвать к себе душегубского интереса? Сидеть дома взаперти? Но как тогда заработать на жизнь? Не иметь гаража и машины, даже худосочной "Оки"? А как избежать подъезда и лифта? Что, из каждого окна спустить до земли стальные тросики? Это замечательная картина: альпинистским самоподъемом способом Дюльфера теща с внуком на загорбке по тросику взмывает к себе в окно на четырнадцатый этаж!

И пламенный обличитель всех этих горестей, капээсэсный трибун с бородавкой, при потрепанном отрядце подпевал и прилипал вопиет: это демократура! Это виновата она! Это при ней человеческая жизнь не стала стоить и ломаного гроша!

Ой ли? А если оглянуться в многовековое назад?

Когда я учился в школе и меня еще не догадались выгнать оттуда, за партой со мной сидел двоечник Рябов. Он подсовывал мне свои сочинения, чтобы я быстро-быстро исправлял в них ошибки. И в одном сочинении он написал: "При набеги хана Тохтумыша было убито 24000 трупов". Я поправил ошибки, но лишь множество лет спустя спохватился: мать честная, да ведь татары считали, и даже не только своих павших, но и убитых противников!

До чего не снисходили мы никогда. Такой вот менталитет. И я первым пытался возопить — да бесплодно! — по поводу песни из фильма "Белорусский вокзал": миряне! Земляки! Да ведь чудовищны слова в этой песне: "…нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим" То есть как это — не постоим за ценой людских жизней? И другая, забойная, всенародно любимая громыхала по стране песня — светловская "Гренада" В которой до сих пор никого не коробят слова: " Отряд не заметил потери бойца и "Яблочко-песню" допел до конца". То есть как это — отряд не заметил потери бойца? Да какой же это к чертям собачьим отряд? Вот мою пропажу под Ковелем в 1955 отряд заприметил сразу.

А у нас точно так население не заметило потери народа.

И мы даже с точностью до миллионов не знаем: а сколько людей было убито в гражданскую войну?

Сколько погибло в каскады голодов в Поволжье и на Украине? Сколько миллионов было затерзано в репрессиях? Которые так ловко, наперсточно называются сталинскими, хотя это- репрессии идеологии, репрессии большевистские, советские, коммунистические, а рябой сын сапожника был всего лишь их сценографом и проводником. Но и он по отношению к человеческой жизни выглядит паинькой, тогда как его сырокопченый предшественник, ныне дотлевающий в Мавзолее, самой распространенной резолюцией имел какую? "РАССТРЕЛЯТЬ!" И расстреливались даже дети рабочих и крестьян, дети-заложники. И в 1923 году самый человечный человек, уже полупомешанный, уже стоя одной ногой, так сказать, в Горках Ленинских, когда ему принесли списки наконец-то расстрелянной русской профессуры, облегченно вздохнул: "Какое счастье: сегодня, кажется, у меня впервые не болит голова!"

Вот так. И мы с точностью до миллионов не знаем, сколько наших людей погибло в Отечественную войну, в Афганистане, при штурме Дома советов, в Останкино, в Чечне… Вот отсюда наше небрежение к человеческой жизни, и главная специализация россиянина — оберегать себя от знания самого главного. И нет, никаких и ничьих не произошло у нас покаяний, ни физических, ни номенклатурных лиц. И жаль. Потому люди страны, отмечая нововведенный лживый и лицемерный "День согласия и примирения" — выходят в улицы вызверенными друг на друга. Тогда как под заповеданным Христовым "Не убий!", в согласии и примирении истинных, после страшных зверств и злодеяний гражданской войны, всенародно покаявшись и никогда больше не участвуя в войнах — только одна страна провозгласила (и защищает!) ценность любой человеческой жизни: Испания.

Мы же раскошеливаемся только на жульническое окрасивление жизни. Начав называть тюрьму — "помещением камерного типа". И лагерь теперь не лагерь, а "исправительно-трудовое учреждение". И болезь рак теперь по документам не рак, а "заболевание общего типа". И по тем же рецептам сегодня у нас окрасивляется статистика убийств. По этой статистике, коли вас с пятнадцати метров из наших, из безукоризненных, из безотказных "Сайги" или "Ягуара" полоснули согласованной волчьей картечью, и в образовавшуюся в человеке дыру панорамно можно наблюдать, как усилиями Лужкова хорошеет столица — тогда да, вы попадаете в разряд убитых. Но если плечистый браток, которые так истово теперь посещают церкви и намаливают лбы, хотя это не более чем играшки в веру истинную, точно такие, какими были играшки в преданность членству в КПСС, но из шкурных соображений — если браток махнул вас бейсбольной битой по черепу, а вы после этого не сразу отдали концы, а еще пяток раз дрыгнули своей в прошлом толчковой правой ногой и ногтями левой руки поскребли на прощанье планету — нет, в разряд убитых, пятнающий государство, вы уже не попадете. Вы — "…нанесение тяжких телесных, повлекшее за собой обстоятельства, несовместимые с жизнью". Изящно, не правда ли? Поэтому — нет, у нас убивают, но не так уж и много. И сотни тысяч устойчиво пропавших без вести — ну, почему обязательно думать, что расчленены их трупы, или они покоятся на дне болот, закатанные в рулон сетки Рабица? Помните алиментщиков, бегающих по стране, чтобы не платить алименты? Может, и эти сотни тысяч живы и где-то бегают. Веселее, дамы и господа!

А теперь, когда пишутся эти строки, в скверике у метро Шаболовская, подлинной академической наружности, сидит элегантно стареющий человек. В этом любимом скверике (с разными промежутками) он не сиживал в общей сложности тридцать восемь лет. Это патриарх всероссийских профессиональных карманных воров Анатолий, кличка Карандаш, печаль и обуза в течение полувека Петровки, 38. Я знаком с ним почти что с детства, и буквально днями он мне сказал: "Сергей Есенин, "Анна Снегина" — ты эту поэму читал? Там есть слова: "Россия — дуровая зыкь она". И еще какая дуровая! Нас, профессиональных воров, Россия ненавидит, а только нас и должна носить на руках. Потому что нынче как убийц граждане должны опасаться всех: нецелованных девушек, отморозков, подростков, балерин, солдат, милиционеров, депутатов, швей-мотористок… И только истинный вор совершенно безопасен для общества как убийца. Ибо вор может убить только в побеге или при самозащите. А сам знаешь, из нашей тюрьмы да из лагеря поди убеги. А всякой самозащиты вор избегает, от самозащиты предпочитает вор дать стрекача.

— Воры, воры… — возразил я. — Толик, да ведь круглосуточно ворует вся страна поголовно, так почему же людей все равно убивают?

— Потому что на три четверти не профессионалы воруют, а маскотники, сявки, парчушки…

Да, опасна, опасна жизнь граждан, и отнюдь не фигурально по лезвию ножа ходит общество. И цены буквально на все с грохотом лезут вверх, и только одна цена устойчиво и стремительно падает: на заказные и просто убийства. Так что даже Леонид Якубович, тот, с усами, из "Поля чудес", вопиет: "Я на грани помешательства от ужасов жизни!"

Но я должен, говорит Якубович, я призван эту опасную жизнь хоть чем-то оптимизировать, и берусь оптимизировать ее своей лучезарной, хоть и ненавистной уже мне самому улыбкой.

Было, Якубович, было, это уже дежавю. Был еще при коммунистах великий оптимизатор, клоун Олег Попов. И даже был всенародно увенчан титулом НАШ СОЛНЕЧНЫЙ КЛОУН. Так что титул этот занят давно. А поскольку меня лично дважды убивали впотьмах, и впотьмах убивают подавляющее большинство наших граждан — не погнушайтесь, Якубович, примите от народа титул НАШ ЛУННЫЙ КЛОУН.

А напоследок мне хотелось бы опять вспомнить Испанию, где после гражданской войны и по сию пору бытует горько-ироничная поговорка:

СМЕРТЬ НАДО ПРИНИМАТЬ — КАК ТАБЛЕТКУ АСПИРИНА

Только нам, россиянам, надо следить за тем, чтобы таблетка эта была действенная, импортная. Не от Брынцалова.

Зигзаг

Наберем полную грудь воздуха и разопремся от гордости… Это второстепенно, что по благосостоянию мы семимильными шагами догоняем Португалию. Это ерунда, что средний класс, оплот и опора всяких прочих держав, у нас худосочен, пискляв и в чем душа держится. Зато у нас появилось во множестве то, чего и в помине не было при большевизме: у нас в недоступные миру сроки образовали легионы ЭЛИТЫ. Вот только что и помыслить было нельзя, что господина Н будут когда-нибудь хоронить даже на легкомысленном пулеметном лафете, а теперь у него обоснованы претензии на лафет орудийно-гаубичный. И родился, возрос он с очевидным лицом ответчика, а теперь у него лицо не менее как истца. И за неподдельным столом стиля "Король Михай" сидит ныне человек в костюме от Живанши с продернутыми сквозь ткань нитями червонного золота, а под стеклом стола у него небрежно, враскидку покоятся визитные карточки Путина, Юрия Долгорукого, Джорджа Вашингтона и апостола Павла. И из шкатулочки работы Бенвенуто Челлини вынимает элитарий сигару "Корона-коронас", прикуривая ее от зажженой стодолларовой бумажки.

Его, конечно, печалит как гражданина, что есть какой-то Большеукский район в Омской губернии, а там пейзане едят мясо чумных свиней и вообще у населения бруцеллез, но ведь не поднимешь же чохом с карачек всю эту Россию.

И, лыко в строку, вошедшая жена добавляет раздражения, брезгливо внося двумя пальцами эгрет, заготовленный на подарок дочери к окончанию второго курса Оксфорда.

— Что же, — говорит жена, — мы уже шестой год в элите, а все как какие-нибудь с двухлетним стажем Сидоровы, а? Это они пусть пробавляются бриллиантами огранки "хайлайт-кат", а мы уж три года ниже "импарианта" не скатывались, а ты что стяжал? И еще: мы что, по дальновидности хуже Починка и его жены? Элла у нас уже на шестом месяце беременности, а ты все волокитишь ее отправку в Америку. Так новорожденный наш останется с носом, а не с американским гражданством. О трагедии Шварценеггера ты забыл?

Да, совершенно вылетела из головы трагедия Шварценеггера. Губернатором-то Калифорнии ему быть посильно, а вот президентом США стать он не может. В президенты там достоин избираться только уроженец страны.

— Что же получается, Спиридон: починковский отпрыск вдруг да обскачет нашего в борьбе за президентский пост США? А мы Починка элитарней! Президент США Епифанов — разве плохо звучит? Уж весомей, чем президент США Починок!

— Что еще? — утомляясь, говорит элитарий.

— Тут ко мне подкатывался Тер-Чевушьян. Под честное православное просит в долг два миллиона долларов. Ему не хватает ровно два миллиона до права именоваться элитой. Ты денег ему не давай.

— Как не дать? У меня с ним завязки.

— Пусть сперва научится сидеть сдвинув колени, этикетарно. А то сидит — как Митрофанов на тусовках. А до уровня раутов или коктейль-парти возвыситься не может никак.

— Все у тебя?

— Если бы. У нас где живет Никодим? В занюханном пятикомнатном флэте. А приличная элитарная молодежь теперь сплошь гнездится в пентхаузах. Никодим присматривался в жилкомплексе "Адмирал" за полтора миллиона, но жидковат, жидковат там пентхауз. Но вот в Черемушках довозводят комплекс "Три капитана" — там пентхауз солидный. Не три пехотных капитана возводят, а как минимум три капитана ГАИ.

Тут, наконец, исчерпывает повестку дня верная четвертая спутница жизни. И шмыгнув носом (неизживаемая простолюдинская привычка с той недавней поры, когда на ветру у зоомагазина торговал назревающий элитарий персидскими хомячками) — он звонит в колокольчик (раннний Фаберже), вызывая дворецкого (обучался год в Люксембурге): время ехать в гольф-клаб. И дворецкий заносит в бронированный "линкольн-саудит" кофр с набором клюшек для гольфа (с монограммами Дуайта Эйзенхауэра, по случаю в лондонском "Сотбис" элитарий прикупил весь набор за смешную, ну, просто смешную цену, ну, может быть, всего годовая задержанная зарплата рабочих заводишки средней величины).

Но что-то сосет, что-то гложет душу элитария в лимузине. Да-да, солдатам отменили бесплатность писем домой. Кстати: сколько стоит вообще отправка письма? И вот ведь неловкота: тут элитария Гартунга, единоросса, председателя партии пенсионеров, спросили публично: сколько стоит билет в метро? А Гартунг, заступник сирых и немощных — ни бум-бум, не знает, ни в зуб ногой. Невозможный конфуз!

— Вот ты это, — обязательно находящемуся рядом обязательному пресс-секретарю говорит элитарий. — У меня на той неделе с избирателями ток-шоу. Вдруг будут из зала вопросы. Чтобы не вляпаться — ты составь мне шпаргалку, я подзубрю: сколько стоит билет в подземку, краюха ситного, валенки, кубометр электроэнергии, киловатт этой…ну этой, при Екатерине еще из-за нее бунты по России были — вот, картошки! И субъектов федерации сколько у нас.

И пресс-секретарь, вчерашний прапорщик КГБ, но уже поднатасканный в культуре настолько, что цитирует Достоевского по оригиналу, а не прежним манером, что: "Краснодар спасет мир!" — скорописью отмечает в блокноте задание.

Тут утыкается лимузин в безнадежную московскую пробку, и пресс-секретарь, вертя очень подвижной шеей отставного сотрудника наружного наблюдения, говорит с возмущением:

— Итальянский есть фильм такой — "Пробка". Там министр итальянский полтора часа кукует в машине. Он шоферу и говорит:

— Демократия — это говно. Я уж второй срок министр, а вот парюсь здесь на шоссе наравне с какими-то карбонариями. А в России я был — вот там дело иное. Там на дорогах отдельный ряд для элиты, а перед элитою геть-геть, пади! — Было дело. А вот в демократию и мы бултыхнулись. Хорошо еще — в "линкольнах" кондиционеры, а то вон, под носом у нас, это кто так воняет?

— "Святогор," — говорит ливрейный водитель. — "Москвич" не машина, Абрам не мужчина.

— Воздушную стихию нам надо осваивать, Спиридон Николаич, — нацеливает пресс-секретарь. Там покуда толчеи не особенно. У Громова, губернатора подмосковного, видел я самолет. На борту так и выведено: "Громов-эйр". И Лужков, поди, не отстал, держит, небось, "Лужков-джет". И "Чубайс-эрлайнс".

— А пожалуй, — задумывается элитарий. — Хорошая мысля приходит опосля.

И как раз над ними, унижая стремительностью, он и проносится, "Громов-эйр", унося губернатора в Талдом-сити или Ртищев-хаус, и солдатики Софринской бригады спецназа, одной рукой прося милостыню у продовольственного магазина в поселке Ашукинская, другой рукой отдают честь самолету генерал-губернатора.

Ну, конечно, в чужедальних пределах все извращено И Билл Гейтс, способный купить Россию по Урал, ходит черт-те в каком затрапезном костюмишке, относя себя социально к среднему классу, и Улоф Пальме езживал в парламент на велосипеде, и этот, самый богатый в мире, владелец "Икеа" — колесит на волвовском шарабане времен Очакова и покоренья Крыма. Разве им вдомек, как сладко можно распорядиться деньгами и властью? Чтобы не столоваться або чем, а только от "Микояна. Поставщик Кремля с 1933 года". Чтобы — только глазом поведи! — голосовал преданный (конечно, не в том, не во втором значении слова "преданный" электорат за любого выдвинутого элитарием Тайванчика, Япончика, даже Рувимчика.

Чтобы ко встрече элитария в населенных пунктах раскатывали ковровые дорожки не менее как сантиметровой ворсистости, а хлеб-соль преподносили исключительно девственницы.

И чтобы шпрехшталмейстер (церемонимейстер), одним словом, вроде мидовского протокольщика-процедурника, для всякого фуршета или же файф-о-клока предоставлял элитарию регламент спланированного:"8 кв.м. поцелуев в вестибюле (27 % троекратных); 1,8 км. объятий; 3,4 центнера (в килограммометрах) рукопожатий;:%(децибелл расшаркиваний; в ветровом коэффициенте (6 м./сек) 134 книксена…

А тем временем куда раньше разрегламентированный шкраб (школьный учитель или учителка), которым на пропитание отводится 2800 калорий; угледобытчик на вертикально падающих пластах и плотогон молевого сплава леса (им для поддержания искры жизни от властей назначается аж 8000 калорий); МНС (младший научный сотрудник, все еще дозревающий до того, чтобы от беспросветчины дунуть отсюда в Америку под сень "Пратт энд Уитни" или на другой конец мира, под сень и пологи "Мацусита Дэнки", на сегодня — 3200 калорий перловой каши со смальцем) — горестно размышляют: мать честная, откуда оно все взялось? За столетия формировались в отечестве всего лишь прослойки: прослойка мещан, прослойка ремесленников, прослойка интеллигенции, — а теперь вот единым махом, даже в каком-то геологическом смысле, возник слой элиты! Ведь взглянуть, так небывальщина это, вроде возникновения лобковой вши на почве онанизма, а произошло!

И произошло. Потому как элитарность стала расчисляться не по культурному багажу, не по нравственным критериям, не по интеллекту, а дензнаково: сколько ты запазушно уместил хрустов, башлей, махуты, капусты, бабла, гренов, деревянных, евражек, зелени…

И дипломированная актриса, состоя в домработницах у средней руки газпромовского элитария (кого нынче могут прокормить подмостки и сцена?), выкроив минутку от обмахивания страусиными опахалами вензельной мебели элитария, придушенным голосом звонит по телефону подруге, бывшей филологичке и тож теперь домработнице (филология кого нынче прокормит?):

— Ты одна? Говорить можешь? Устроилась-то ничего? У тебя чем заправляет?

— Без поллитры не разберешь. А вообще апартамент девятиспаленный. Четырехтуалетный.

— О, это уж, считай, не элитарий, это патриций. У меня-то всего трехтуалетный и пятиспаленный. Так все же — чем заправляет?

— Будто бы полиметаллы… Сейчас поехал телеканал покупать. Веселый. Пошутил:

Там чудеса, там Лесин бродит

И Эрнст над Познером сидит…

— Ой, Любочка, если купит канал, ты уж за меня замолви словечко. Может, рольку второго плана… Ну, не в мыльном сериале, так в шампуньном.

— Не обещаю. У него уже все в комплекте. Он не себе покупает телеканал, он младшему сыну. А мы для младшего не раскрученные.

Да, у них уже все в комплекте: должности губернаторов, мэров, сенаторов, банкиров, министров, прокуроров, президентов концернов, холдингов, медиамагнатов. Посему настал черед подумать о детях, племяшах, свояках, деверях, шуринах и золовках. Так что перед академической наукой впрямую заостряется вопрос о создании новой отрасли — ОТПРЫСКОВЕДЕНИЯ.

Такой по всплеску элитарности произошел в России зигзаг. А зигзаг, господа, есть не что иное, как тяжело заболевшая линия.

Но денно и нощно элита печется и о населении, первым делом поручая ему решить задачку из простеньких, что улучшит благосостояние масс: нахождение тыльной стороны биллиардного шара.

Ихь бин с головы до пят

Цикл "уВЕЧНОЕ ПЕРО"

Все подсчитано в мире. Подсчитано, из скольких элементов таблицы Менделеева телесно состоит человек, где бы он ни жил, к какой бы расе ни относился. Подсчитано, что почти на 90 % всякий человек состоит из воды. Но, в отличие от всех прочих — советский и российский человек всегда был особ. Потому что в ущерб воде и таблице дедушки Менделеева — обитатель наших просторов (любого пола) уже век состоит в основном из ожиданий. Из которых любые, увы, не оправдываются, кроме тех ожиданий, что по всем статьям в державе будет все хуже и гаже.

На этом печальном фоне были трепетны ожидания, что вот-ка проклюнется, набежит веселый оптимизатор, распестрит житейскую. беспросветчину остроумием, повысит общенациональный тонус. И качественно повысит, не в разрезе обязательных предисловий и послесловий к книжкам, где указуется, что книга сочинена с тонким и мягким юмором. А юмор, на поверку, настолько тонок, что уже и невидим, и мягкость его по консистентности сравнима разве что с тем продуктом, который всплывает в прорубях скованных льдом отечественных водоемов.

Да, не терпелось получить что-либо более возвышенное, нежели те экзерсисы, которые оглашают заунывными сифилидозными голосами юмористы Трушкин с Коклюшкиным. Хотелось даже более высокопробного, нежели то, что вырабатывают двое мужчин, оба на "ж" — Жванецкий и Жириновский.

И издательства "Аст", "Астрель" и "Транзиткнига" с состраданием к читательским массам объединили усилия: мы, мы порадеем! И обнародовали книгу Михаила Задорнова "Этот безумный, безумный, безумный мир"..Тираж — 10000 экземпляров. И даже с уведомлением, что в санитарно-эпидемиологическом отношении книга урона гражданам не нанесет. (О нанесении нравственного урона гражданам ни одно наше издательство не оповещает, и вообще это слово менее как с двумя ошибками никто в России скоро уже не напишет.)

Открывается книга неким обзорным трактатцем о магии цифр и чисел. По раздельности все эти магии давно банальны и общеизвестны. Но, сведенные воедино, как соискателем ученой степени в диссертации, данные о магических тройках, семерках, девятках и шестерках на разных континентах — полезны. Однако, не без прогальца в теме. И, коли последует переиздание книги — хорошо бы дополнить трактат информацией о чекистских "тройках", которые отправили на тот свет миллионы наших сограждан. До невероятной степени заглубившись в вопрос — просто неведомо, почему Задорнов обошел вниманием эти "тройки". Хорошо бы живописать и гортранспортных хитрецов, которые внедрили по всей стране миф о "счастливых" билетиках, и если сумма первых трех цифр на билете равна сумме трех последних — значительное и нежданное счастье привалит обладателю билета. Например, будучи таджиком, вам удастся неделю просуществовать в Москве — и ни разу не подвергнуться ограблению милицией. Или окружная военная комиссия признает вашего одноногого ребенка все-таки одноногим и негодным к призыву в вооруженные силы. (А от продажи билетиков, среди которых может оказаться "счастливый" — родина колоссально уменьшила количество безбилетных проездов, и на вырученные от этого деньги родина смогла вместо спаренных зенитно-ракетных комплексов намозговать счетверенности и сшестеренности.)

Обидно и за евреев в книге Задорнова. Еврейский вопрос кропотливо муссируется автором, пятый пункт желто-голубой нитью проходит через всю канву книги — но про сатанинское число "666", "число зверя" — внятно не сказано ничего. Здесь в помощь кропотливому автору следует назвать численник "Союза Михаила — Архангела" за 1914 год. Где можно не обращать внимания на эпиграф к каждой отрывной страничке: "БОЖЕ, СПАСИ ЦАРЯ И РУССКУЮ АРМИЮ ОТ ЖИДА КРЕЩЕНОГО, ЖИДА УЧЕНОГО И ЖИДА ТАКЪ", а следует уделить внимание стиху с разоблачением магического цифровизма Каббалы:

Впереди идет Крыса,

Провожает кота Брыса.

А убили его в Серый четверг,

ШЕСТИТРЕТЬЕГО числа,

В жидовский шабаш.

Следом за трактатом о числах в книге с головы до ног сатирика идут грандиозные этно-географические эссе, выстраданные Задорновым на гастролях и в турпоездках. Конечно, не Миклухо-Маклай наш автор, не Пржевальский, не Стэнли вкупе с Ливингстоном, не Туголуков, но, как любил говаривать И. В. Сталин — ТЕМ НЕ МЕНЕЕ.

Да, тонкостно и, допустим, в стихах не отразил Задорнов из дальневосточного описания нравов и обычаев:

Живут на Сахалине айны,

Они охочи до дизайна.

Ну, кто, снедая, для красы

Дрючками подопрет усы?

Не дошел Задорнов, проникая в быт и склонности народов, и до столь фундаментальных наблюдений, что вши в соломе живут, но вот клопы — никогда.

Есть также в землепроходческих изысканиях автора пробелы по славянскому обряду "отпуск невесты" в одни руки — с теплением свечек Гурию, Самсону, Авиве и вложением в панталоны "четверговой соли".

Но уж потаенные сущности казаков, чеченцев, украинцев, египтян, латышей и вообще прибалтов, евреев, американцев, русских, армян, грузин — нелицеприятно, невзирая на лица заголил сатирик для всеобщего обозрения и прирастания житейской мудрости.

Что Шолохов, в толстенных фолиантах размусоливший и лживо воспевший придуманное им трудолюбие казаков? Без обиняков нам сообщает Задорнов: "Самым зазорным у казаков всегда считалось работать".И подкрепляет это эпизодом: когда, в желании прокормить семью, какой-то предатель казачьих традиций осмелился пойти грузчиком на пристань — прочие казаки толпой устремились к пристани, оборотились к отступнику задами и, спустив шаровары, показали ему видные даже сзади вторичные половые признаки То есть — поступили в отношении к работающему с той же степенью неприятия, с каковой российские зятья относятся к тещам:

Мимо тещиного дома

Я без шуток не хожу:

То ей КЗОТ в окно просуну,

То ей кодекс покажу!

"Особую ненависть и презрение у казаков, — пишет далее Задорнов, — вызывали пролетариат и евреи (хотя одно с другим казалось несовместимым). Пролетарии, скорее всего, тем, что работали, а евреи тем, что они якобы пользовались результатами этой работы".

Опять же — разрушалась казачья родовая сплотка, и "…как объяснить, что среди есаулов в наши дни появились такие фамилии, как Рабинович, Швеллер и Драхман? Правда, как сказал один из остряков писателей-евреев в ресторане Дома литераторов, это вполне возможно из чувства ностальгии евреев по нагайке". И уж точно — не менее как из желания подольститься к казакам санкт-петербургский еврей Александр Розенбаум сочинил культовую маршево-походную песню для казачества. А по этим казакам, обнажая их гнилостное нутро, и игра-то названа — "казаки-разбойники". И здесь пелену невежества с наших глаз снимает Задорнов, внося этно-лингвистическую ясность: нет, это вовсе не двоичность в игре, когда детвора разделяется с одной стороны на казаков, а с другой стороны — на вторгающихся в пределы России разбойников. Ничего подобного: в "казаках-разбойниках" вот эти "разбойники" и есть сущностное определение казаков и относится только к ним.

То же самое и чеченцы. До того микроскопические людишки, что даже татаро-монголы прошли мимо них. "Видимо, не заметили". "И главное завоевание их культуры — кровная месть". "Принести скальп казака к домашнему очагу невесты стало у чеченской молодежи признаком совершеннолетия" "Земледельческая равнина за Тереком чеченцев мало интересовала. О нефти под ней они не догадывались, а представить себе чеченца, сеющего хлеб, так же нелепо, как еврея, помешивающего сталь в мартене".

В семье не без урода. Да, есть, конечно, недоумки и выродки средь чеченцев и евреев. Отдельные средь чеченцев — тысячами тысяч — дошли до того, что аж в восемнадцатом веке выращивали кукурузу, какой не видывал в штате Айова и Хрущев.

Также средь евреев попадаются недоумки и не-Абрамовичи. Взять хоть такого, по фамилии А. Моралевич. Идиот, в тринадцать лет он пошел ишачить токарем, наладчиком автоматов и только к двадцати годам вытравил из пупка въевшиеся в него следы охлаждающих эмульсий и машинных масел. А потом, баранья башка и позор еврейского народа, пошел не в негоцию, а мантулил целинником на бульдозере и горбатил на грузовиках по Москве. Да, евреи с чеченцами — это большая недоработка человеческой эволюции.

Но вот грузины с армянами — те монолитней в неприятии чернового труда. И, конечно, клеветники Задорнова могут утверждать, что махровым расизмом и мизантропией отдают его сочинения, что писания эти — белого саиба в костюме "тропикаль", Большого Брата, стоящего с ротанговой тростью над скопищем туземных плебеев — но это не так, сограждане. И плод это многолетних раздумий Задорнова: "Я уже не раз замечал, что грузины хитрее армян настолько, насколько ежик хитрее лисы. У армян вся хитрость на лице, как у лисы. Сначала в дверях появляется хитрость, а за ней уже входит сам армянин. А по ежику никогда не скажешь, чего он хочет. Главное для него — вовремя ощетиниться".

Далее по сусалам перепадает от Задорнова бесперспективным по интеллекту арабам, этим мелким вселенским жуликам. И, конечно, без развенчаний американцев их главный и штатный нынешний развенчатель пройти не мог.

И. В. Сталин когда-то очень благоволил куплетисту Илье Набатову. Просто и в доступной вождю форме крыл куплетист:

На Формозе в глупой позе

Чан Кай-ши сидит как мышь.

Раньше был он чанкайшишка,

А теперь он чанкайшиш!

Однако, сложносочиненней (эволюция эпох и литературы) выписан у Задорнова "Дневник американского солдата". В Кремле и Думе, надо полагать, он был воспринят с большим сердечием и приязнью. Не было, не было, не было сотен тысяч американцев, героически сложивших головы во Второй мировой войне. Не было десятков тысяч американских моряков, канувших в пучинах Атлантики на пути к Мурманску, куда "либерти" доставляли в помощь СССР тысячи тысяч "Дугласов", "аэрокобр", на которых летали Кожедуб и Покрышкин, не было бессчетных колонн "доджей", "виллисов", "студебеккеров", не было орудий, боеприпасов, продовольствия, меховой одежды, не было американских школьников, отказывающихся от еды, чтобы больше провианта послать в помощь русским… Ничего этого не было, а есть только нынешний губошлепый раззявистый недоделок, и тертый калач звездно-полосатый полковник разъясняет рядовому придурку, что Ирак — это где-то на севере Индии. И вот рядовой недоделок оказывается в Ираке, крайне шокированный тем, что в блиндажах нет кондишенов, окопы не оборудованы джакузи, а во время боя герлс не обносят солдатиков кока-колой со льдом. Но, слава Создателю, сюда прибыли на подмогу из каких-то американских резерваций в Европе племена зачуханных литовцев, эстонцев и латышей. Они пыжатся еще и оказывать гуманитарную помощь иракским детям, но всех переплюнули латыши, привезя для услады иракских детей то, в чем больше всего дети нуждаются: "двести фур с учебниками латышского языка".

Здесь уместно, применительно к Задорнову, вспомнить фразу из классической книжки: "Остапа несло".

Но, кроме зловредных чеченцев, ленивых казаков, воровитых евреев, непереносимых арабов, грузин и армян — есть еще украинцы. Так можно ли их обойти вниманием? И полыхающий гневом к империализму Задорнов дислоцирует рядом с американской пехотой украинский батальон химзащиты. И встревожтесь, читатели: отчего вся местность вокруг усеяна трупами птиц, насекомых и даже кротов с выпученными в предсмертных муках глазами?

А оттого, что украинский батальон химзащиты распространяет окрест такое чисто украинское зловоние от сала, лука и чеснока, что вонь пробивается даже в недра земли, вот кроты и выбрасываются умирать на поверхность. Так что арабы, не выдержав смрада от украинцев, тикают сломя голову с заранее подготовленных позиций, насколько такие позиции вообще могут быть подготовленными у арабов. Поэтому: что бы делала Америка без украинских вонючек?

"Остапа несло!"

И апофеозом всего в лаковой книжке с победительным портретом автора в полный рост на обложке является "А у нас во дворе! (Не то сценарий, не то пьеса, а точнее, ни то ни сё)". Здесь, конечно, можно попенять спортивному комментатору Маслаченко, когда он в репортажах начинает склонять имя нападающего "Челси" Дидье Дрогба: Дидью Дрогбу, Дидьей Дрогбой… Но на фоне искрометных национальных разоблачений в нитонисёсценопьесе Задорнова простим ему склоняемость еврейского имени Мойше, японского кулинарного "суши" и (по незнанию слова "эллинг") — упоминание "гаража для лодки". Ведь есть же у нас погреба для истребителей и ангары для корнеплодов.

Да, просто оторопь берет, отчего до сих пор данной сценопьесой, вырывая её друг у друга из рук, не заинтересовались Табаков, Виктюк, Любимов или хотя бы Райкин-джунаор. С невероятной теплотой выписаны тут (как и всюду у автора) этнические персонажи: еврейчики-обиралы, кавказские бандюги и выродки, русские тупоголовые дегенераты, прибалт-шовинист, он же грязный альфонс при славянской марухе, согласный за 300 долларов кратковременно заговорить без акцента по-русски. А Чингис-хан был евреем, а китайцы захватывают Евразию по Киев и едят сало палочками, но в финале у автора — "все дружные, какими могут быть только русские во время погрома или во время похорон".

И делается просто обидно, что земной шар все-таки велик для Задорнова, а ведь ввиду еще более расширенного посещения континентов и стран сатирик с головы до ног мог бы нам сказать о бельгийцах, ботокудах, норвежцах и жителях Кот-ди-Вуара столько неприкрытой правды, что среди котдивуарцев обнаружил бы кучу примаскировавшихся пёсдивуарцев.

М-да-с, дамы и господа. Их никогда и нигде не бывало помногу. И у нас их было лишь двое, высокопробных, с шампанским чувством иронии, владеющих тайнами генерирования смешного, хотя, к сожалению. эстрадников и малоформистов: Задорнов и Шендерович. И соответствовали они стандартам М. Е. Салтыкова-Щедрина, который писал: "Сатириком может статься лишь тот, в ком есть высокость представлений об идеале".

Но в нашем отдельном случае обидно измылился, захирел и истоньшал идеал. С бинокулярного до кротового обузилось авторское поле зрения. Все более уже прямо-таки в падучей заостряясь в обличении тупости, скудоумия и заносчивости американцев. Да, экую тлетворную заразищу насаждают янки по миру, и сколь собезьянничали мы у них технологий, терминологий, фразеологий, видов спорта, жанров искусств, всяких пирсингов, кастингов, рекрутингов, холдингов, маркетингов, всяческих лизингов., рейтингов, мюзиклов и Рабиновичей! И нет бы болельщику "Спартака" по-пращурски, по заветам отцов и дедов обложить матом клятых динамовцев, — а они теперь показывают им торчком поставленный средний палец руки! А те в ответ на пальцах врастопырку делают "викторию" да еще в сторону супостатов выпрастывают согнутую в локте руку, а другую непристойно пристраивают в локтевой сгиб. И даже форму ликования все слои нашего общества подтибрили у Америки, когда ладошкой о ладошку или кулачком в кулачок стукаются одобрившие друг друга граждане, и бессовестные говорящие головы на телевидении, на радио чешут подтибренное из американского обихода: "Увидимся!". "Оставайтсь с нами!"

Да, в нешуточной ярости М. Задорнов от затопляющих страну амерканизмов. И простим ему, что без сносок на авторство он крадет у великого Стэнли Крамера даже самое название своей книжки. (Правда, восклицательный знак в конце он у Крамера благородно не слямзил: нельзя уж так, тютелька-в-тютельку).

Некогда обрамленный бородой мыслитель написал: "Электрон так же неисчерпаем, как и атом. Природа бесконечна".

То же самое можно сказать и о формах добра. Добро может быть с кулаками. А может быть и с прямой кишкой, да еще и с пришедшим в негодность запирающим сфинктером.

Задорнов в младые годы, всем нам помнится по телевизионным программам, очень любил ходить на руках. Возможно. там самым (закон всемирного тяготения) он предохранялся от выпадания из себя непотребных продуктов. Но — возраст, рукохождение сатирическому старателю уже непосильно. О чем и свидетельствует выпавшая из "фантазирующего усталого романтика" книжка. И по прочтении её складывается чувство, недавно наблюденное рецензентом у детей на дворе. Где дети в упоительном омерзении играли дохлой заеденной глистами вороной.

Виват, гаденыш!

Это в России бывало: по семь лет мак не родился — а голода не было.

Апоплексичная, вонькая и непомерная туша КПСС распалась слизью на восемь компартиек, и как в случае с недородом мака — горе и голод страну не опрокинули. Образовалось восемь марксистско-ленинскиъх умишек, честишек и совестишек. И в этих гадостных условиях, когда ты уже не рулевой и даже не палубный матрос — только о себе и приходится думать: как выжить? И как изъянная мать — коммунистические партии приспали насмерть орастое дитя свое, комсомол. Даже и не взвизгнув и не всхлипнув, окочурился и ушел в нети коммунистический союз молодежи, и сам архангел Гавриил, разучи он на трубе все песни Пахмутовой, зовущие молодость за медный грош обмораживаться, гнить в окопах, попадать под высокое напряжение, наживать гастрит с язвой и преждевременные инвалидности — даже архангел Гавриил, подкрепленный Пахмутовой, не скликал бы теперь молодежь в ликующие колонны. И опять-таки горя от кончины комсомола не испытала страна. Умер Максим — ну и пес с ним, положили его в гроб — ну и мать его так.

Но позвольте, куда же делись они, тысячи тысяч вожаков и предводителей молодежи, умненькие, политесные, башковитые, хитромудрые, неисчерпаемый кадровый резерв ЦК КПСС, КГБ, МВД, Мининдела, Совмина?

А в бизнесе теперь весь руководящий комсомольский актив. Жирные теперь это коты. Но ой ли, позавидуешь ли теперь их процветанию? Ведь, должно быть, это именно их истребляют уколом шила в мозжечок, прошивают насквозь из совершенно бесшумных пистолетов с глушителями аж от автомобилей "порше"? Должно быть, именно былые комсомолисты обеспечивают куском хлеба всех скульпторов страны, которые теперь денно и нощно ваяют надгробия безвременно ушедшим от нас комсомолистам?

А вот и нет. Такая это порода: минимален процент убиенных среди бывших сановных молодых марксистов-ленинцев. И, как говорится, нос на риск у них собакой натерт. Поэтому вовсе другие категории граждан покоятся под бронзовыми орлами и глыбами лабрадорита: симпатяги качки и братки, по которым и контрольный-то выстрел производят не в голову, а разве уж в пятку, поскольку вакуум неубиваем.

Так вот: о риске и комсомоле. Многожды лет назад светлой памяти Мануил Семенов, главный редактор "Крокодила", вызвал меня с главным художником журнала Андреем Крыловым:

— Мысль на самой поверхности, — сказал он. — Молодежь столько делает в стране, так почему бы ей не иметь свой юмористический журнал? На Западе такие издают во всех странах. У "Крокодила" самый большой в мире тираж, шесть миллионов. Вот от своего тиража и дадим миллион комсомолу, штат подберем, а комсомольский ЦК всего-то даст своего главного редактора, всего им и хлопот. Выходите с ними на связь, сделайте пробный номер.

И, пройдя памятник героям Плевны, который чаще бытует в народе под называнием Памятник героям Пленума, вошли мы в святилище комсомола.

— Ах, ах какая идея! — вскинулись все главные секретари комсомола — Просто позор, что такое осенение произошло у вас, а не в наших структурах, не в наших мозговых центрах. И какой широкий, царственный жест со стороны "Крокодила"! Ну, возможно ли такое на Западе? Миллиардное дело — и нам передается бесплатно! Единственно с названием — "юмористический". Какая-то в этом мелкотравчатость, легковесность, птичка божия не знает ни заботы, ни труда.

И доразъяснили нам, что "Крокодил"-то — он журнал политической сатиры при ЦК КПСС. На Западе, само собой, как черт от ладана бегут от сатиры, чтобы скрыть от общественности гангренозные язвы. У нас, понятно, язвы отсутствуют, нету их, разве уж прыщики, нравственные бубончики и угри. Но сатирической скребницей мы сотрем с лица комсомола и это! Успеха вам, старшие товарищи, а для координации пристегнем вам в помощь ответорганизатора ЦК ВЛКСМ т. Мостового.

И прекрасен был Мостовой. Идеям Ленина предан безмерно. В глазах бухаринский ум. Легкоатлет, спортивен. Сгусток энергии.

— Грядет Пятнадцатый съезд комсомола, — оповестил Мостовой. — Если мы напряжемся, то к открытию съезда на кресло каждого делегата мы выложим по пилотному номеру молодежного сатирического журнала "Зубастик". "Зубастик" — это завуалированный переклик с названием патронирующего "Крокодила". И в съездовском распорядке "Разное" возгласит первый секретарь всесоюзного комсомола:

— Друзья! Кто за издание задиристого, занозистого молодежного журнала "Зубастик"? — И зал обязательно взорвется одобрительным криком: "Даешь!"

И поспели мы. И выложили на кресла. Но все откладывался в речи главного комсомольца раздел "Разное". А вместо того, разгоряченный "летящими голосами" умело рассаженных в зале гэбистов-психологов, вскочил на ноги многосотенный зал, кликушески ЧЕТЫРНАДЦАТЬ МИНУТ в исступлении крича:

— ЛенинснамиЛенинживЛенинснамиЛенинживЛенинснамиЛенинжив!..

— Класс! — в гостевом ярусе подтолкнул нас локтями ответорганизатор Мостовой. И в канонадном реве мимически призвал нас вострогнуться: какой порыв! Какое единение съезда!

А через три кресла от меня, тоже гость съезда, стоял синюшный от ужаса Аркадий Исаакович Райкин. И когда после страшного камлания и экстаза затеялось всеобщее пение "Интернационала" в переводе на русский язык тов. Коца, обнаружил я, что слов-то "Интернационала" Аркадий Исаакович — ни в зуб ногой, а только пришепетывает обескровленными губами, чтобы какой-нибудь из стоящих рядом гэбистят не настрочил потом: Райкин демонстративно не уважал и не пел. Не знал слов и бронетанковый полковник, стоящий рядом со мной, и лишь единственные из партийного тропаря впитал он слова — "отвоевать свое добро". И когда дошло до этих слов — грянул так, что у меня в кармане самопроизвольно расщелкнулся портсигар.

— Уф! — после съезда сказал в кулуарах ответорганизатор Мостовой.

— Завершили с триумфом. Теперь в "Балчуг", в "Балчуг", снять напряжение! Но съезд! Какие сияющие глаза! Какая сплотка! Порыв! Патриотика! "Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути, в коммунистической бригаде с нами Ленин впереди!". Вам чего плеснуть, мужики, "Арманьяк", "Эрвин Лукас боллс" или водяры? "Эрвин" — в нём, глядите — чешуйки плавают из сусального золота. Голландцы расстарались. Забавно, а? В туалете оглянешься — а оно сияет! Посмотрю я завтра кал, чем сегодня завтракал.

Что ж, не лыком шиты и мы, да с такой ли встречались небывальщиной в алкоголе. И с тем же художником "Крокодила" Андреем Крыловым, в Беринговом проливе, на траверсе Соединенных Штатов Америки, капитан крохотного проржавленного китобойца Юра Образцов сурово предупреждал:

— Плывем без днища. В днище дыра — аж свинья пролезет. Залил днище цементом, всякое может статься. Так что самое время выпить. Держите — "Тоджикистон виноси".

— А чего же такое мутное? — поглядел на свет сквозь свою поллитровую банку знатный живописец и колорист художник Крылов.

— Кореец, — сказал капитан. — Из него настоялось. Об прошлом году утонул в цистерне. Да вы пейте, не норвежец же, не швед утонул. Они здоровенные, тогда пить бы брезгливо. А кореец — он существо маленькое, портативное. Употребляйте с доверием. От корейцевых кальсон пуговицы не попадутся, отфильтровали на Сахалине.

…И под золоченый напиток "Эрвин Лукас боллс" мы всё же спросили ответорганизатора Мостового:

— А как же все-таки журнал "Зубастик"? Отчего не было слов о журнале в обещанном съездовском "Разное"?

— Мужики, вы — серьезно? — уже не бухаринскими, а дзержинскими глазами глянул на нас Мостовой. — Да на кой ляд руководству комсомола этот ваш журнал? Кроме неприятностей от него что может быть? Зато — в какую сыграли активность! На каких уровнях озабоченно помандели! Смачно поегозили. Ну, вы не кисните, мужики. Ну, еще по стакану. Веселей, все за счет заведения!

Тем временем трое других вождей молодежи, генерально упившись после съездовских треволнений, стали играть в баскетбол. На целлофановой пленке под радиатором отопления в "люксе" гостиницы "Балчуг", истекая янтарным жиром, лежал полутораметровый осетр горячего копчения. (Должно быть, подарок съезду от астраханской делегации.) Выдирая из осетровой бочины куски, в виде баскетбольного кольца избрав люстру, вожди с изрядной точностью метали осетрину в переплетения хрусталя, всякий раз победительно взвывая, когда, дав волну вони от горящего жира, взрывалась очередная лампа.

Остатний же вождь оттягивался футболом. "Сухим листом", пыром, шведой, щечкой молотил он бока бордового кабинетного холодильника "Упо", приставляя затем ухо к разрушаемому красавцу, вслушиваясь и негодуя:

— А, угро-финны, мать иху! Какие холодильнички организовали! Я пол-ноги стесал, а он все работает, сука! — И лупцевал "Упо" снова.

— Ну, мужики, — в разгар этой релаксации сказал Мостовой, куратор, ответорганизатор и проч — Какие-то вы кисляи, без нашей комсомольской живинки. А если устроить для вас это самое, на лысого босого? Краснодарскую делегацию упилить не желаете? Казачки! Преизрядные комсомолки! Любая за углом пукнет — можно за лошадь продать. Могу сей момент всех выставить раком!

— Нет, — сказали мы. — Вот если бы комсомолок невидимого града Китежа, тогда бы мы…

И в смятении покинули мы гостиницу "Балчуг", весьма пошатнувшись верой в ленинский комсомол.

А они, торовитые, мобильные, светозарные вожаки молодежи через четверть века милейшим образом переплавились в капиталистов и из лютых гонителей православия — в неимоверных радетелей.

Вот бы и все, и вздохнуть бы общенационально, что исчезло навеки из наших пределов двурушническое комсомольское крапивное семя — ан нет. Ибо писано еще на римских скрижалях: "UNITA VIRIBUS", то есть — в единении сила.

У писателя Виктора Ерофеева есть забавный образ: невеста с зубами. Точно так у нас есть певица с ляжками И в её репертуаре присутствует песня со словами, что некто пришел такой незваный, нежданный, чист — как только что из ванной.

И пришел! Регенерировался! В каких-то щелях брусчатки Красной площади сохранились споры гаденыша. Возник опять внешне антисептированный, неубиенно правильный, при всей прежней внутренней комсомолистской порче. Отсюда — подлежит ревизии прежняя знаменитая формула о нашем народе: "Все мы вышли из "Шинели" Гоголя". Да, из шинели, только без кавычек. Из шинели и кителя. Только не Гоголя, а Сталина.

Но позвольте, по всем статьям и историческим идеологизмам полагалось бы вновь возродившемуся гаденышу подкатиться под крыло, знатно траченное пероедами и боле не имеющее взлетно-подъемной силы, под крыло коммунистической партии, КПРФ. Полагалось бы — но нету гаденыша под этим облезлым крылом. Ибо — "союз нерушимый попал под машину". Опереточны и прискорбны поползновения бывших кэпээсэсных укротителей масс разыгрывать из себя грозную и необоримую силу. Тогда как гаденыш всегда именно там, где сила подлинная. Посему не под стервятничье крыло он затискивается, а под перья двуглавого орла, снесшегося красными звездами.

Ах, Владимир Владимирович Маяковский! Ах, безусловно гений, но уподобившийся неумехе-спортсмену по спортивному ориентированию, у которого и буссоль вместо севера показывает восток, а для ориентирования на просторах Калужской губернии взята карта Ямало-Ненецкого округа! Уже и не цитируется нигде гений Владимир Владимирович, вытесненный другим Владимиром Владимировичем, а уж какой был певец коммунии и комсомолии. Но были у сбившегося с пути поэта бессмертные стихи, а в числе прочих — "если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно".

А вот — кому? Кто возжег звезду, кто проплачивает выгребную яму — радиостанцийку бывших комсомолистов "Свободная Россия"? Почти уже призывающую есть евреев-ашкенази на завтрак, на обед во фритюре жевать евреев-сабра, а на ужин вместо мусса употреблять евреев-сефардов? Совершенно неясный вопрос, кто проплачивает, даже более неясный, чем в орнитологии вопрос о местах зимовки ворон.

И вот были некие сосущие порознь, ныне перековавшиеся в идущих вместе. Кто возжег их звезду, кто проплачивает железнодорожные экспрессы недавно сосущих порознь, когда им, теперь идущим вместе, приспичивает из глубин России с демонстрациями нагрянуть в Москву? Кто оплатил униформу этих идущих вместе (блэйзеры и футболки) с нагрудными портретами Владимира Владимировича (не поэта), кто подливает им пивка для рывка, стимулирует пэйджерами на верность движению?

Ах, симпатяги лимоновцы, баркашовцы, скинхеды, васильевцы в скороходовских мокроступах и черных шальварах из бостон-дерюги. Куда меньшую опасность для отечества представляют эти временно заблудшие души, по которым и ОМОН с прилежанием пройдется дубинками, и судебный укорот им будет обеспечен.

А умытеньких выползков из шеренг идущих вместе почему-то ни в пучину, ни в геенну не ввергает ОМОН, а даже берет под защиту. И режим наибольшего потворства простер над идущими вместе крыла. И эх, любимая наша отчизна! Нельзя дважды войти в одну и ту же реку — это правило для всех прочих стран, а для России четырежды подряд вляпаться в одно и то же говно — дело обыденное. Поэтому свободненько под рррррреволюционным лозунгом "Предадим мерзость цветку пламени!" идущие вместе публично (пока, видимо, для разминки) устраивают на площадях кострища из книг В. Сорокина и того же В. Ерофеева. Звонкими, поставленными голосами кирча в публику, что идущие вместе пришли очистить страну от скверны В уме же держа, что по очищении (на их манер) они поставят Россию а ля омар. В просторечии — раком Вроде краснодарских делегаток Пятнадцатого съезда ВЛКСМ.

Держи меня, соломинка, держи

Ах, юннаты! Многообещающее и младое племя. И, бывалоча, возьгаясь со зверюшками на биостанциях, мечтали мы о лаврах дедушки Брэма, Пржевальского, Сосновского и Джой Адамс. Да и сам я был не лыком шит как юннат, спроворив, что много в Москве почитателлей канареечного пения, но невзгоды преследуют почитателей почем зря. И вот только что выдавал кенар непревзойденную восьмиколенку — а вдруг поперхивается и молчок. Тут и дошел я собственным умом, монополистски никому этого не разглашая, что все дело в питании птиц и в возникающих от изъянов питания запорах.

(Теперь-то, конечно, иные времена. Теперь-то у нас йогурт-активиа, и телевидение во весь экран показывает зеленой стрелкой, как пищепродукты, стимулированные йогуртом-активиа, весело движутся к заднепроходному отверстию певицы Валерии, отчего и руладит она — сами знаете…)

Мне бы, понятно, запатентовать открытие, но: Марьина Роща, неотесанность, дикость и безотцовщина. Так что (вскоре уважаемый сопляк даже на Птичьем рынке) открыл я класс по распеванию чужих молодых канареек за деньги и по спасению обезгласившихся, раздуваешь перышки под хвостом, Ларчик тот открывался просто: берешь канарейку в ладонь кверху лапками, раздуваешь перышки под хвостом и, умокнув булавку со стеклянным шариком на конце в прованское масло — осторожно и на должную глубину прошуровываешь певчей птице клоаку. И как гремел после этого птичий хор в моей канареечной консерватории, прокармливая и меня, и маму!

Но ведь, наряду с академиками Цициным и Вавиловым, обретался в нашей стране академик Лысенко. Точно так среди тянущихся к животному миру детей и подростков существовали два лагеря. Малочисленные — кто готов был лелеять и выхаживать на груди любое живое существо. И бессчетные — кто рыскал в надежде встретить что-либо живое и ему отвернуть башку. И по берегам реки Яузы много скапливалось юнцов, которые, принося с собой кошек, котят — метали их, взявши за хвост, в вялотекущие смрадные воды. Не чураясь при этом и тонкостных наблюдений: Гриня, гля, вот же безмозглины! Их зашвыриваешь вон куда, до того берега им доплыть ближе, чем до нашего, а они опять плывут к нашему, где опять мы поймаем их — да туда же! Вот же безмозглины!

(Уж много позже я думал: эмиграция, плен, беженство — сколько миллионов людей зашвыривали обстоятельства вплотную к ТОМУ СПАСИТЕЛЬНОМУ берегу, а то и вовсе на ТОТ берег — а люди опять стремились на свой берег, на более удаленный, к продолжению мучительства, а то и погибели.)

Что ж, пытались мы, силы малыле, противостоять всеобщему развеселому живодерству, но всякий раз были нещадно биты превосходящей силой противника.

Но куда более массовым, чем даже отряд истязателей кошек, котят и щенков — был отряд лягушатников. И с ликованием наловив сотни лягушек для другой вовсе цели, что преследовал я при распевании канареек — вставляли они в задик лягушкам соломинки. И надували лягушек до невероятных размеров. И где уж тут издавать мелодичные трели и оживленно прыгать — нет, только сипеть и раскачиваться на манер пресс-папье могли те лягушки.

Так минули годы и годы, и мыслилось, что очеловечились естествоиспытатели эти живой природы, ан нет, не умер в них прежний заквас, разве что видоизменился, переданный по наследству и детям, и внукам.

Ай, во всем-то умница Голливуд! Чтобы не морочили себе студии головы подбором актеров — взял да и издал Голливуд сводный атлас человеческих типажей. Вот вам типаж "приветливый булыжник", вот вам "тазобедренная веретенница", вот вам "сумрачный сладострастник"…

Но все еще нету в России такого атласа, не дает денег Сорос. Но в иззустности все наверстает Россия, и вот вам куда как точные определения типажей: "дурак-дурак, а хитрый", "из грязи в князи", "дурак и уши холодные", "с ветчинным рылом в калашный ряд".

И былой надуватель лягушек, дурак-дурак, а хитрый — маракует о себе: ну, кто я есть таков? Личность аховая, бесцветная, толоконный лоб. А из этой беспросветчины как мне выкарабкаться? АА вот же: департаментский наш бумажный червь Тизяков — тоже он не ума палата, тоже пыльным мешкомм из-за угла шарахнутый, тоже умственно будто бы упал со Спасской башни на Царь-колокол — но ведь шустр до чего, пролазист, активен! И вот-ка вскладчину, соломинок в десять — надуть его до административных величин громадных — и пойдет он карьерно в гору, и своих тогда не обделит!

Так подхватился всей Россией почин, и сформировался небывалый прежде для державы отряд соломенщщиков-пиарщиков. И прежде же всего грандиозные силы соломенщиков приникли к заднему проходу одного подполковника, развив такую спирографическую выдыхательность, что щеки у каждого видны со спины. И вот уж тысячи тысяч вздутых анально персон важнецки замаячили на экранах и в жизни. И инициатива покатилась в низы, так что есть известие, что на периферии страны некий юный отросток "Единой России", утерев нос и маститым пиарщикам, огласил сверхидею: вы чего же, дяденьки и тетеньки, пыль не стряхнете с ушей? Во всех помещениях висят подполковниковы портреты, а вольеры и клетки в зверинцах — это разве не помещения?

Ах, мать честная, и в самом деле! Стало быть, исправляя промашку, сразу вывесили портреты подполковника в клетке совы-сплюшки Фемиды, хорька Спикера и преклоннолетней гадюки Жирика. Но нет, недреманный юный пиарщик опротестовал эти действия как невежественные с биологической точки зрения. Ведь, сказал он, гадюка Жирик относится к пресмыкающимся, а хорек Спикер к млекопитающим. А они, как известно, воспринимают мир только в черно-белой цветовой гамме. Так с какой же стати цветной портрет подполковника повешен в виварии гадюки Жирика? Нет, только птицы, рыбы и насековые воспринимают мир в цвете, потому цветной портрет в кимоно возымеет наибольшее политическое воздействие на сову-сплюшку Фемиду. Такие же портреты, исполненные водостойкими красками или в гидроизолированных рамках, можно опустить в аквариум пожирающего собственных детей меченосца и на овощебазах, где мухи-дрозофилы дают бешеный выплод от подопревших мандаринов Абхазии. А хорек Спикер и гадюка Жирик вполне обойдутся черно-белыми портретами подполковника, один в зюйд-вестке морского волка, другой в скафандре ионосферного летчика.

Да, бывают не по-детски мудры наши дети. И, конечно, юный пиарер был занесен в региональные списки руководящего резерва "Единой России".

И с соломинками наперевес по державе мечутся стотысячные орды, спеша кого-то прираздуть личностно, а также прираздуть до размеров глянцевых и умилительных тьму непристойных явлений и фактов. Так что забудем, господа, выкинем из головы сказанное Пушкиным: "Черт меня дернул родиться с умом и талантом — и в России". Закроем глаза на Достоевского, в запальчивости сказавшего: "Русский человек склонен к бесчестию". И в ту же качель этого псевдопечальника народного Горького, который вон что сморозил, проживая на Кипре: "Русский человек — плохой работник". А наш человек — он знаете каков? Он всесилен, бодр и неунывающ. Вот в обозримом прошлом были совместные учения спецназа Франции и России да поступил им приказз: форсировать водный рубеж в полной выкладке. Тут французский майор с градусником продрался к нашей российской реке, замерил температуру и пошел на попятный: никак нет, францюский военный не может погружаться в такой стылый вода — восемь градус выше нуля! От такой температюр мошонка францюский солдат перемещается в область кадыка. Пневмоний. Тюбэркулез!

— Чего! — сказал русский, конечно же, генерал, указуя на противоположный берег соломинкой. — Вперед, чудо-богатыри!

И форсировали. Ах. соломинка и нашенские генералы! Шестьдесят, пятьдесят, сорок лет назад автору в редкость было повстречать аармейского или какого-либо еще даже генерал-майора. Но — соломинка, поэтому генерал-майора нынче увидеть в редкость. А буквально полчищами наводнили страну гэбистские, общевойсковые, эмчеэсовские, прокурорские, милицейские генерал-лейтенанты, генерал-полковники и четырехзвездные генералы армии, "малые маршалы". Так что, пошвыряв в воду одни только звезды с погонов, могут они обеспечить переправу войск посуху через любой водный рубеж, через Сену, Рейн, Янцзы, даже Ла-Манш. Так что прав оборонный министр Иванов, подгребая в армию любое, хоть и колченогое молодо-зелено: ведь все же полагается, чтобы рядовых в армии было хоть чуточку больше, чем генералов.

Да, прежней бедой России были дураки и дороги. Но ныне с соломинка много зловещее этих национальных зол. И матушка ты страстотерпица художественная литература страны! Ах, пошустрил вместе с Березовским на ВАЗе некто Юлий Дубов, мультимиллионер, ныне лондонский почему-то политэмигрант, находящийся в международном розыске. Но, при потворстве издательства "Вагриус" и литподенщика В. Бабенко ужасающий рухнул на Россию роман "Большая пайка" в авторстве Юлия Дубова. Что же критики наши и кинокритики, ведь был снят по графоманскому чтиву и убогий фильм "Олигарх"? Взяли ли критики совковые лопаты и заступы, чтобы зарыть как можно поглубже абортивный литературный выкидыш? Куда там. И даже не соломинки, не ныряльщицкие объемы легких — компрессоры, ресиверы, шланги, манометры применили к детищу политбеглеца, чтобы распиарить Дубова во всю ивановскую. "Наш Драйзер!" (и не менее! было написано о нем. "Это первый и все еще единственный роман о русском бизнесе!" — И сладкослюнными поддувными рецензиями на графоманское полотно полуолигарха разразились бескорыстнейшие "Московский комсомолец" и "Независимая газета". И. должно быть, так старается как можно скорее сцапать Дубова "Интерпол", чтобы втранспортировать его в Швецию для получения Нобелевской премии по литературе.

Держи меня, соломинка, держи!

И говорящая голова в телевизионных "Итогах" на голубом глазу вещает населению: "Умер Аркадий Райкин. Популярность и слава этого человека сравнимы разве что со славой Пугачевой и Киркорова".

После этого надо отказаться от российских выражений "где имение, а где вода" и "в огороде бузина, а в Киеве дядька". Пусть про имение и воду числится пуэрториканской мудростью, а про бузину и дядьку — гренландской.

Апостол мой и предтеча по мировосприятиям Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин писал: "В Европе свирепствовали варвары, а в России начальники".

Предтеча мой по фельетонистике Михаил Кольцов наставлял когда-то в Испании Эрнеста Хемингуэя: "В России главенствуют два вида дураков: дурак зимний и дурак летний".

Вы неопровержимы, классики. Но все находится в развитии. И ныне простая соломинка дала России всесезонное летне-весеннее и осенне-зимнее диво: надувную персону ложной значительности. В политике. В экономике. В статистике. В промышленности. В литературе. В науке. И, как говорят в электричках — далее везде.

И вот законченный ворюга, который уже внутриутробно был воровит и уже при рождении ухитрился украсть у родной матери одну половую губу — надувной, навязывается нам как честняга и губернатор чуть ли не выше по этим статям, чем был упоминавшийся выше кристальной честности и чести губернатор М. Е. Салтыков-Щедрин.

И опять-таки славнейшие наши времена, чего не было даже при большевизме: если ты утл, дурковат, хочешь возвыситься, но никто со стороны не спешит подкачать тебя в область ануса — ты можешь самонадуться. И с распростертыми объятиями почти в любой газете, журнале, на радио, на телевидении ты можешь (предоплата! Предоплата!) заказать о себе возвеличивающий панегирик. Точно так через соломинку можно из месяца в месяц вбивать в башки граждан голубой пульсацией: "ГАЗПРОМ — НАЦИОНАЛЬНОЕ ДОСТОЯНИЕ". И можно из месяца в месяц под бросовыми конфетками писать по дуге: "Россия — щедрая душа". И с конфетками, конечно, смутное дело, но уж действительно щедрая и распахнутая, когда "Юганскнефтегаз" продается группе товарищей, осязаемых даже менее, чем тень отца Гамлета на городской стене.

И в соломинку сечением большую, чем аэродинамическая труба, нам наддувают: "Спешите! Спешите! Впервые в одном месте собраны на продажу СРАЗУ ПЯТЬСОТ автомобилей ГАЗ!" — И уж это верно, больше собрать в одном месте подобного товара удавалось разве что московским ассенизаторам и канализационникам.

Спешите, спешите, только у нас: фабрика звезд, все певческие звезды эстрады! (А всего лишь наличествуют навыки распиловки древесины циркулярной пилой, перенесенные в область вокала.)

И вот только что, свежаком, телевидение издало наддувный крик как бы долгожданного всеми нами: "ДИБРОВ! ДИБРОВ!! ДИБРОВ!!! Дмитрий Дибров возвращается с новой программой "Я ГОТОВ НА ВСЁ!"

Честное слово, ну, если уж так готов на все — то что ему стоило избавить нас от себя и не возвращаться вовеки? Ведь, право же, это глумление над многомиллионнолетним процессом эволюции человечества — возвращение Диброва на телеподиум.

Но поникнем головами: Дибров возвратится. Ибо Россия вывела сорт вечнозеленых соломинок. До 2008 года вечнозеленость их не пожухнет. И (есть слух) в совсекретном НИИ изобретены уже нипеля для вворачивания в зады VIP-ПЕРСОН, чтобы накачанный воздух не стравливался.

Из варяг в греки

Социология начинает оперяться. Виден большой прок в этой резонной науке. Придет время — и социология выявит, что больше всего выговоров трудящиеся получают в периоды май-октябрь. И понятно, ибо предотпускной человек держится на нервном пределе и совершает больше просчетов. Окружающие кажутся ему мелкими прощелыгами, а прямой начальник еще и…

И человек шепчет себе: только дотерпи, не сорвись!

В таком состоянии мы идем в отпуск.

Неизвестно, где реализуют свое право на отдых граждане Ялты, Мацесты и Гагры. Это вопрос неясный, вроде вопроса с местами зимовки ворон. Во всяком случае — на Чукотском носу и на острове Врангеля в полыньях не видели ныряющих ялтинцев.

Но известно, что летом Север страны стремится на Юг.

Северный человек всегда готов к отпуску более, чем любой человек с юга. У человека севера больше прав на усталость. Оторванность. Визги пурги. Морозы. (Ведь даже Амундсен говаривал, что человек может вжиться во что угодно (некоторые — даже в марксизм. А.М.), во что угодно — кроме морозов. Полярная ночь и консервы, консервы, консервы. Даже от вида своего голого тела начисто отвыкает северный человек. И, добравшись до мягкоклиматических зон, столь долго рассматривает свой пупок, что можно заподозрить человека в причастности к секте гезиахастов.

И вот он собирается в отпуск, капитан уэленского сейнерка Образцов или страховой агент Сопронюта. К улетающему бегут знакомые, заказывают купить на материке ширпотреб. Хозяин с хозяйкой составляют толстый талмудик. Проследим типичный путь этих людей ОТ и ДО.

Сперва в Уэлене на почте берутся билеты. Затем начальник почты и все пассажиры вымогают в уэленских инстанциях вездеход — доползти по стиснутой морем косе до взлетного пятачка. Путем многочасовых унижений выявляется самый душевный начальник Затем люди бродят с задранными головами и, выпростав ухо, спотыкаясь о ездовых лаек — слушают небо. Когда, наконец, они добираются до взлетного пятачка — пустой самолет взлетает над ними и, блеснув золотинкой в старательском лотке, пропадает неизвестно куда. Вездеход, треща гусеницами по китовым ребрам, снова влачит людей в Уэлен. Почему улетел самолет? Просто так. Когда еще прилетит? Неизвестно. На Чукотке нет климата, есть только погода.

Товарищи этнографы, заприходуйте точный факт: северяне никогда не присаживаются на дорогу — плохая примета. Можно так присесть на неделю. Можно — на месяц.

Но все же, скажем, в некие сроки, необходимые Центральной России для проведения посевной, северянин добирается до узловых Хабаровска, Анадыря, Магадана. К этому времени мужчины превращаются в нервных людей с запыленными чертами лица, а женщины — в комбинацию быстрых смехов и плачей.

Тут под сводами включается радио. Радио бодро говорит, что рейсы на Москву числа пятнадцатого переносятся на число девятнадцатое: в Магадане тоже почти что нет климата. После этого сообщения пассажиры сдвигают кресла в залах и ведут изнурительную жизнь отступающего наполеоновского солдата. Попытки ставить шалаши и вигвамы из щитовых реклам Аэрофлота милиция решительно пресекает.

Но есть, конечно, среди тысяч людей люди, отмеченные печатью счастья и везения (рыжие, с курчавой грудью, с тремя сосками, шестипалые или просто прибывшие раньше всех на неделю — двенадцатого числа). Эти живут в гостинице, если вообще есть гостиница. Хотя строги, строги нынче порядки в гостиницах Прошли те наивные времена, когда Жан-Жак Руссо платил за постой кусками серебряных ложек.

Аэрофлот (борьба за моральную чистоту в своей системе?) начисто освободил аэроотели от дверных замков, ключей, щеколд и задвижек. И спит постоялец тревожным сержантским сном при открытых дверях, трамбуя щеками подушку с бумажником и аккредитивом под нею.

Утром же сменяются горничные и, ворвавшись в номера, простуженными голосами считают под спящими простыни, затем полотенца, гардины и бра, лупят железочкой по графину: чисто ли звенит или кокнули уже, паразиты, сделали трещину в предмете? Тут само собой пассажиру идут на ум картинки из быта ссыльнопоселенцев, полустанок, грубые жандармы с усами и жандармский начальник, зловеще произносящий одно лишь: "Тэк-с, тэк-с"…

Такая трудная, на износ идет жизнь.

Но все ж таки однажды тучи развеиваются, радио зовет совершить полет, стюардесса раздает карамельки, и северянин, из последних сил взыграв, шутит:

— Барышня, а конфетки зачем даете?

— Чтобы уши не закладывало.

Он берет две конфетки и затыкает уши. В ответ раздаются два-три вымученных полсмеха.

А затем уж вознаграждение за стойкость, последнее приземление, возможно, даже академическое, на три точки, а потом этот отпуск, лиризмы тела и духа, вольности юга, шорты, патлатость, вино-шипучка, опровержение в среде квартиросдатчиков слухов о громадных северных заработках, пляжи, солнце и вечерние тихие дворики, наполненные злыми голосами родителей, скликающих детей по домам.

Тем временем дни уходят в былое и остаются думы. Близится великий откат с побережья. Растет рекламная активность Аэрофлота. Вдоль набережных выставляются зовущие в небо лозунги, и есть среди них все, кроме, разве что, последнего лозунга:

ЗАМУЖ — САМОЛЕТАМИ!

Но северянин, обрамленный детьми, не верит. Твердой стопой он идет в кассу желдорвокзала. В стали пока что больше покоя, чем в алюминии. Сталь просторна, а крылатый металл тесен. Пусть в заэкономленном, скаредном самолетном пространстве кому-то другому, бездетному спинкой кресла сплющат загорелую грудь, вдавят ноги в желудок и всяко стеснят. Никаких самолетов, до Москвы только поездом!

Так было, так будет. Обратный путь всех северян лежит через Москву. В Москве северянин с женой, сблизив головы, вынимают заветный талмудик, смотрят, что потребно купить себе и знакомым. Центнеровый багаж полетит за Полярный круг. Ибо там, в поселке Нунямо, все еще не продаются и в течение двух ближайших геологических эпох вряд ли будут продаваться товары, попадающие в магазины Москвы.

Но Москва велика. Даже громадна! Одних одесситов в Москве больше, чем, скажем, в Одессе. И северянину отчаянно трудно покупать товар в этом городе. Сопронюту, страхового агента с Чукотки, сразу сминают в толпе. Потому что как ходит страховой агент Сопронюта? Как ходит вообще северянин? Северянин ходит непозволительно, с развернутой грудью. Привык на просторе. Олень!

Москвичи ходят не так. В других городах москвичей узнают уже не по "аканью", а по походке. Пружинные москвичи ходят рассекательно, боком. Привыкли в толпе. Барсы! Так представьте себе, насколько бедственно ему, Сопронюте, в толпе москвичей? И никакой вам справки, где что осмотреть. И никакого координационного пункта специально для жителей севера, который давал бы жилье, учил, где что быстрее купить, звал на зрелища, иллюзионы и снабжал отпускных северян правом преимущественного пролета. Нету!

Ничего. Нигде. Ниоткуда.

И нервы сгорают. Рушатся опоры здоровья внутри организма.

Через неделю, сев на груду товара, глава семьи говорит:

— Плохо. За билет берут с носа. Кабы брали с веса человеческого — багаж бы мы бесплатно везли.

Да, это так. Северный человек после Москвы уже ничего не весит. Калория из него вышла вон. Время съел ширпотреб. Достопримечательностей не видели. Даже не могли разувериться в слухе, что Ленин в Мавзолее теперь лежит на боку. И пора отбывать.

— Самолетом? — с дрожью в голосе спрашивает жена.

— Поездом? — тоскливо откликается муж.

Поезд до Хабаровска — что это такое? Северяне знают Это семь суток грохота сквозь просторы, присоединенные разбойником Ермаком. В первый же час езды директор вагона-ресторана, доведенный до отчаяния вопросами о пиве, выбрасывает транспарант, что пива нет. (В дальнейшем предлагается конструктивно улучшить вагоны-рестораны и уже при строительстве большими несдираемыми медными буквами оповещать об отсутствии пива.)

На второй день езды грянет скука. И кто-то первым сделает визит к проводнику, покажет диплом инженера и искательно спросит, не надо ли чего починить. ("Специальность и стаж позволят, справлюсь!")

За этим человеком последуют все. Но проводник всем даст отлуп. Он сам любит чинить педаль в клозете, топить печку и подметать пол. На отрезке земного шара длиной в 6 тыс. км. да при скорости 60 км/час любая работа приятна.

И на пятый день пути таежный сучкоруб из Хорского леспромхоза, человек, до сей поры совершенно несведущий в том, что есть какая-то Организация объединенных наций в Нью-Йорке, вбежит в вагон с таким криком, будто рецидивисты вырезали у него всю семью:

— Хаммаршельда, Хаммаршельда убили! Дага!

Так пойдут под стук колес смятенные ночи, и шарканье ног в коридоре, и бормотание честолюбивого помощника начальника почтового вагона, который замыслил знать не меньше начальника и зубрит по ночам:

— Нюра, надевай шубу, скоро зима!

И станции действительно идут по этой шпаргалке: Нюра, Шуба, Зима и т. д, И т. дэээээ … Тоска.

— Тогда самолетом? — восплакивает жена.

Да, самолетом. Вот как это выглядит, дорогие сограждане:

Глава семьи берет в аэровокзале билеты. Дисциплинированная семья точно прибывает во Внуково.

— Ба! — вскидываются во Внуково регистраторы. — Да вы чего к нам приперлись? Это искони домодедовский рейс! Гоните туда, может, поспеете.

— Но, — лепечет глава семьи, втягивая голову в плечи, — что же тут обозначено на билетах — "Внуково"?

На него смотрят — как на ребенка. Мало ли что написано. Вот у англичан может быть написано — "Манчестер", а читается — "Ливерпуль".

Жена же северянина тем временем занята привычным: плачет. И глава семьи, стискивая зубы так, что крошатся пломбы, влачит багаж к стоянке такси.

Здесь будет приведена отрадная, виденная лично автором сцена выделения душевного тепла. Ночью во Внуково — один против озверелой толпы пассажиров! — диспетчер такси, скромный заиндевелый герой, оттер грудью толпу и без очереди загрузил в два такси семью северян.

Конечно, стране кстати бы знать, кто этот герой, без совещаний и прений давший северянам право преимущественного проезда. Но, спрошенный о фамилии, он назвал что-то короткое, что, скорее всего, даже не корейская фамилия, хотя в тамошних фамилиях слов-коротышек уйма.

И что же северяне? Уж летят ли? Летят. Ах, густая каша подмосковных Внуково, Домодедово и Бабушкина! Ах, недочеты воздушных служб перевозок, низкое качество стыда и кукишный сервис! Северяне летят. Загнав два такси — все же успели.

— Стюардесса, не надо конфеток — у нас валидол. Запить? Запить дайте. Тоня, не позволяй детям спать. Пусть они сейчас утомятся и начнут спать с Магадана.

И правильно. Очень правильно. То, что начинается с Магадана — полагалось бы переносить под наркозом. Вот бескормный, отчаянный путь: Магадан — Марково — Гижига — Анадырь — залив Лаврентия (не Павловича) — Уэлен. А сколько сотен на нашем севере таких вот Гижиг!

И когда вымотанный послеотпускной человек ступает на родную нунямскую землю — слеза выскакивает на воротник его полупальто:

— Прибыл! — шепчет он. — Уцелели.

И несносный начальник нунямский, которого недавно считал человек сычом, ущемителем прав и.., - кажется ему светлым гением, под чьим бы руководством так бы и работать всю жизнь. И нунямский народ кажется голубиным, кротким народом, и полярные сияния трясут над головой подолами своих нарядных юбок. Жизнь — хороша!

Но еще долго северянин, не обласканный отчизной, перемещается по-московски, бокохождением, дергается во сне и кричит жестяным радиоголосом:

— Поезд на Воркутю стоит на пятом путю!

Да, это большое невезение, если вы с севера — и вдруг заладит вам сниться отпуск.

Осквернители праха

Тревожен мир по своим исчерпаемостям. Совершенно исчезла из биосферы Земли стеллерова корова, и только умильное лицо бывшего главы Совета министров России Фрадкова напоминает нам о недавнем существовании на планете симпатичнейшего млекопитающего.

Тоньшает спасительный от солнечного ультрафиолета озоновый слой.

И хоть главою "Газпрома" бытует г. Миллер, человек со специально очень маленькими глазами, дабы в них не могла углядеть общественность тревоги за нефтяные запасы страны — хиреют, истощаются недра.

Казалось также, что несть числа родам войск, которые можно было бы послать на утверждение конституционного порядка в Чечне — но исчерпались и все рода войск. Тут вспомнил кто-то находчивый, что завалялся ещё один род войск — морская пехота, "черная смерть". Ну, послали и её в омываемую со всех сторон морями Чечню, — а больше некого.

А сюжеты для пьес, романов, фильмов и сериалов? Полная и всемирная исчерпанность. Отчего даже таким мастеровитым людям, как кинодеятель Михалков (Н.) приходится варганить ремейки, сюжетные перепевки архивной киноиноземщины. Отсюда и новые прочтения классиков, когда Гамлет разруливает по сцене на мотоцикле "Ямаха", а Отелло спрашивает Дездемону, какими прокладками или тампонами отоварить её на женский праздник № 8: "Оллдэйз" или "Тампакс". Посему и Лоэнгрин в одноименной опере Рихарда Вагнера колобродит по сцене не в одежде и при оружии, присущим его веку, а с полуавтоматическим пистолетом "беретта", куря "Мальборо" и прикуривая от газовой зажигалки "Ронсон".

И у телевидения иссякают придумки. А на "Горбушке" у криминальных леваков продаются базы данных с номерами всех московских абонентов. И в квартиры граждан звонят лилейными голосами рейтингующие от имени телевидения девицы:

— Иван Иванович Яйцын? Доброго здоровья. Какой телевизионный канал включен у вас в данный момент?

А Иван Иванович любит макароны с кетчупом. А с кетчупом в торговых точках теперь громадные перебои. Потому что весь кетчуп ныне расходуется как имитация крови, хлыщущей во всех телевизионных сериалах. И вместо кетчупа приходится поливать снедь майонезом. Хотя известно, что это вызывало омерзение даже у героев фильма "Криминальное чтиво" Квентина Тарантино.

И Иван Иванович орет телевизионной барышне:

— Да пошла ты…

И только значительно уменьшившиеся после раздрызга СССР размеры страны спасают барышню от того, чтобы она была послана вовсе далеко.

Так чем, чем привлечь к экранам людей? Звезды на льду — было. Звезды, головешки и прочие светоизлучающие цикады сцены, перемещенные в цирковой манеж — было. Залолитенность, пропетросявленность, опугачевливание себя изживают. Павловский, показывающий Путина в виде человеко-шпрота, без головы — тоже приелся, разве уж начнет показывать Медведева по мошонку.

И в телевизионных кулуарах происходят тяжкие размышления: ну, какую замастырить беспроигрышность, чтобы люди прикипели к экрану? Сериалы такой длительности, что для обозначения нумерации серий скоро придется одалживать нули у Абрамовича и Дерипаски? Нет, истоньшается интерес к сериалам.

И теперь уж не установлено, в какой светлой головушке на Первом канале вызрела мысль: эва! А вот же всенародно обожаемые Ильф и Петров. Вот же они написали "Одноэтажную Америку". А если заквасить такой проект: по пути следования великих соавторов послать в американский вояж двух нынешних ильфопетровых?

А кого послать? Кому доверить одиссею? С бухты-барахты не подойти к этому делу.

Жаль, конечно, что не присоветские теперь времена. Вот просил же живущий впроголодь и отлученный от литературы М. А. Булгаков у Сталина должность хотя бы рабочего сцены в театра! Вот ведь Юрий Карлович Олеша прокармливался написанием аннотаций к брикетам маргарина и прочих пищепродуктов липидной группы.

В подобную бескормицу и беспросветность запихнуть бы Фазиля Искандера и Войновича а потом предложить им амерканское турнэ — они враз бы сорвались с места. А в нынешние времена не поедут, потому что сводят концы с концами, возросло благосостояние классиков.

Тогда Жванецкого? Ведь шармерствует он на экране как дежурный по России — пусть таким же макаром подежурит по Америке. Опять же заманный переклик: Ильф и Петров взялись из Одессы — и Жванецкий удачно оттуда же. А в пару Жванецкому подверстать Хазанова. Хотя — этот сдрейфит, откажется. Жванецкому терять нечего, у него, как у латыша, портфель из коровьего вымени да душа. А Хазанов — хозяйствующий субъект, у него театр, здание, сиречь — недвижимость. А в Москве теперь сплошь захваты культурных учреждений, особенно тех, что территориально близки к кольцу А. Вот так простофильски двинешь в вояж, — а вернешься к разбитому корыту, в твоем здании угнездилось уже какое-нибудь ООО при СНГ.

Да, ума не приложишь, на кого опереться в завлекательном проекте. Скудно с кандидатурами. Разве что Задорнов. Родственность с великими соавторами у него налицо. Они — фельетонисты, и Задорнов на 0,014 % подтверждался как сопричастник к жанру. Правда, вникая в политический момент, выполняя патриотический социальный заказ — столько с эстрады напаскудил, намерзавил Америке, что откроет ли ему Америка визу?

Ну, она незлобивая, незлопамятная, эта Америка. Не посчитает, что Задорнов угрожает национальной безопасности Америки, вроде как угрожает безопасности России всего-то девчушка Наталья Морарь. В прежние-то годы наперед знала Америка, что может настрикулять о ней Маяковский, — а ведь радушно пустила: воняй в свое удовольствие. И еще впустила бы, хоть и писал С. А. Есенин: "Ничего не читал уродливей и гаже, чем стихи Маяковского об Америке".

А в связку к Задорнову подпустить Шендеровича. Тоже человек сатирической ориентации. Хотя — чур, чур, чур! Шендерович — в проскрипционных списках телевидения. Ему в Останкино вход заказан. Видели надлежащие люди и даже отсняли "на цифру": возмутительному Каспарову руку жал Шендерович. Опять же — самому Говорухину чуть было не перешел дорогу в депутаты.

И вообще: зачем столбиться на неких хотя бы троюроднородственных Ильфу и Петрову душах? Кто обязал нас, Первый канал, утыкаться носом в беллетристов и острословов? Ныне главное — что? Раскрученность персоны. Самое бы оно — вот какой тандем пустить по маршруту: Диму Билана и Ксюху Собчак. Первоканальский рейтинг зашкалил бы. Весь отечественный genus homo, род человеческий — только и давил бы на пультах первую кнопку. Но уж очень дерзко это, очень зазывно. Стало быть, надо задействовать людей из серединного слоя. Но перчинка, изюминка чтобы присутствовала. Эти всё одновозрастные: Ильф с Петровым, Пат-Паташон, Лифшиц-Левенбук, Тарапунька-Штепсель, Ильченко-Карцев… А взять да и дать резко разновозрастную пару. Скажем. Познера и Ванятку Урганта. Познер — старший товарищ, умудренная жизнью англоговорящая голова, а Ваня при нем — парень на подтанцовках, на междометиях, но ведь молодцеват, телесно строеросов. Гармонично-киногеничная пара.

И не стоит перед утратами ради идеи Первый канал. Прохолостали программы Познера "Времена". И телевизионный многостаночник Ваня, в кавалергардских панталонах и мушкетерской накидке — не вышел, как то повелось, шпрехшталмейстером на арену цирка, оповещая о кувырканиях на арене наших певуний, которым все по плечу, от сальто назад до депутатства. И в тех же многоразового использования панталонах, трубя в кабине лифта над ухом сморившейся гражданки флюгель-горном — не поучаствует Ваня в рекламных роликах, изготовленных по рецептам, гласящим, что народу нужно только и только это: клистир и пастырь. В соответствии с чем хорошо бы засобачить рекламу ковриков для вытирания ног, по ворсистой поверхности которых диагональю, шрифтом "Триумф" обозначено: "КОНСТИТУЦИЯ".

Андрей Макаревич с "Машиной времени" тоже подсуропил Ване свинью. Он, видите ли, с головой ушел в репетиции, готовя музыкальный минет в честь восшествия в президенты Д. Медведева. Со шлягером, где основные слова такие: мы не прогнемся под этот мир, пусть мир прогнется под нас. И музыкальный прогибанс Макаревича должен был перешибить знаменитое гимнастическое "Цукахара прогнувшись". А на кого же ввиду всего этого брошено телевизионное шоу "Смак", прежде возглавлявшееся Макаревичем? А бесстыдно переложено всё на того же семижильного Ваню Урганта!

Но чего не выполнишь, с чем не расстанешься, если что-то поручает тебе Первый канал. Он сторицей скомпенсирует всё впоследствии.

Да-с.

А Подмосковье теперь заполонено людьми из пришлых шабашных бригад. И в Пушкинском района, о пяти тружениках, наличествовала сдруженная ватага. Все — выходцы из Мордовии. Национальнось — мокша. А в шабашном деле нынче — главное не умелости, а национальность. И главный мокшаньер Атяев втолковывал подопечным, что оно вовсе второстепенное — виртуозно владеть гриндером, кельмой, шерхебелем, зензибелем и шуруповертом. Главное, внушал ватаге Атяев — научиться говорить с эстонским акцентом Потому что у эстонцев это самое… репутация! И средь русских работодателей бытует мнение, что начисто разобщен эстонец с халтурой, а руки у всякого эстонца сызмальства пришиты не к жопе. Потому и наймут эстонца первее, чем другого из угро-финнов.

И были такие два блистательных писателя, Ильф и Петров. Которые, совершив турнэ по Америке, тончайше, приязненно, соболевой, можно сказать, кисточкой прописали всю событийность своего путешествия.

А по прошествии множества лет к этому храмовому зданию подкатились (разве что без эстонского акцента) два маляра-шабашника с квачами и ведром купороса, который:

Возьми квасцы,

На них посцы,

Вынеси на мороз -

Вот тебе и купорос!

Пел когда-то Владимир Высоцкий: "Колея эта только моя, выбирайтесь своей колеей".

Но неймется нынешним трудящимся экрана, которые, за неимением своей, берутся протарахтеть по чужим колеям. И какие открываются тут горизонты и перспективы! Взять некогда раздавленного, а теперь истерически возлюбленного Сергея Довлатова — экий можно закатить анабазис силами, допустим, пажа Пугачевой Галкина: Москва-Петербург-Эстония и весьма петлясто и продолжительно — Америка!

А Галина-свет-Вишневская? Ох, каким помелом да по каким крутым маршрутам погоняли её коммунисты. Так ведь глаз не оторвать от экрана, если по стопам непревзойденной певицы отправится группа "Тату". Или "Блестящие", свистиящие, визхжащие, "Бес в ребро!" и "Серебро".

Но, может быть, надо вести себя самосохранительней и НАСТОЯЩИХ не трогать. Потому что в обиде за них какой-нибудь Моралевич возьмет да сочинит:

Упитан, вылощен, эндемик -

В. Познер, самоакадемик.

Не ставьте рядом (жить он падок!)

Коробку сливочных помадок.

Здесь "кто" и "что" узнать едва ли -

И нету Познера, сжевали.

А провидец Илья Арнольдович Ильф и вовсе написал в "Записных книжках":"Соседом моим был молодой, полный сил идиот".

Пуховый птенец пингвина

(Этот ветхозаветный, сорокалетней давности фельетон автор публикует исключительно по просьбе славного человека, Николая Николаевича Казанцева.)

Сперва ряд картинок с претензией на художественность: как начинается это? Начинается это так: человек живет в изношенном домостроении. И от самовозгорания медицинских брошюр на соседнем складе домостроение сгорает дотла. Однако страховка дает погорельцу внести первичный пай в кооператив и подсластить себе жизнь.

Как еще прибиваются люди к идеям строительной кооперации?

А так: на родном предприятии еще только через тридцать лет подойдет твоя очередь получать жилплощадь, а с тещей, ввиду антиподных взглядов на жизнь и ввиду совместного проживания, уже теперь наметились данные для поножовщины и членовредительства.

Или еще каким образом человек вступает в кооператив? Да пожалуйста: неуклюжее врачебное диагностирование, затем не был заранее подготовлен, оповещен местком — и вот вместо одного ребенка рождается тройня, и сиюминутно у вас нуждаемость в площади, а возможностей у месткома — шаром покати.

Или вступают в кооператив, оставляя квартиру промежуточной жене, но желая вить гнездо с новой.

Или вступают, проживая в коммунальной квартире, на руинах, так сказать, унитаза — и вдруг наследство приваливает через "Инюрколлегию", или бешеный выигрыш в "Спортлото-2" Да мало ли что!

И наш соотечественник, сослуживец начинает звонить, начинает читать объявления о недоборе где-нибудь в пайщиках.

Здесь, неприязненно передергиваясь, он вскрывает закономерность: во всех ЖСК на Арбате, по ул. Станкевича, в прилежащих к ул. Тверской и большим гастрономам зонах — пайщиков аж перебор. Поэтому дебатироваться могут только: Теплый Стан, Черемушки Новые, Матвеевская, Лианозово. Но пусть! Ведь дом возведут очень быстро. И не страшна отдаленность. В какой-нибудь из пятилеток (семилеток) здесь обустроят метро.

Так человек подает заявление. Он утверждается как кандидатура. Он обязуется внести пай своевременно. Он обязуется не зажилить прежнюю жилплощадь с руинами унитаза, оплатить освежительный ремонт этой площади и амортизацию — только стройте скорее это новое светлое здание, проживая в котором — так и хочется пересмотреть себя целиком: стать лучшим, чем был, мужем, отцом, нечитателем Солженицына, производственником.

Вскоре уже человека приглашают на учредительное собрание пайщиков кооператива "Корунд" ("Карборунд", "Мезальянс", "Добрый атом") Нервозно толкая жену в бедро, цокая языком от восторженных предвкушений, слушает пайщик доклад председателя ЖСК: какой у них будет замечательный дом, и будет еще замечательней, если собрание примет в покуда пустующие квартиры первого этажа гражданку Варакуш (женщина мощных налаженных связей, она пробьет для дома вместо линолеума неподдельный румынский паркет), гражданина Стяблова (скоротечная телефонизация дома), гражданина Палладиева (голубые раковины на высокой ноге и кафель в пуантилистскую крапочку — по мотивам Гогена).

— Принять их! — бушует собрание. И их принимают.

А потом в период приятных волнений погружается пайщик. Ничто не страшно ему. Пусть сводка погоды предвещает на завтра ветры и обложной снегопад — пайщик в субботу утром высадится на станции метро "Новые Черемушки" с женой и дитем на руках, преодолеет безразмерную свалку, овраг, болото — а там! Там пять сваебоек, отхаркиваясь черным дымом, колотят бешено сваи.

Да, в стадии нулевых циклов и цоколей бурно строятся здания. Но потом визитеры, наблюдая издали стройку (чтобы не раздражать строителей пустяковостью и непрофессионализмом вопросов), замечают, что темп затухает, что все меньше следов обуви валяной и строительных бутс отпечатывается на снегу стройплощадки.

— Что? Что? Чтоо? — загружает пайщик звонками телефонную сеть. — Что стряслось? Почему заминка? Ведь немалые мы кровные деньги вносили, почему же сдвигаются сроки?

Потому и сдвигаются, что разонравился строителям данный проект. Да, проект согласован, но теперь неприятно стало строителям, что на первом этаже замыслены магазин и кафе. Ну, на кой ляд они тут? Хочется, знаете ли, однородности, чтобы дом был — сплошное жилье, в этом случае можно явить рекордный рывок, а так…

И много месяцев стоит дело. Однако же инстанции улещивают строителей, что магазин и кафе очень кстати этому микрорайону.

— Хрен с ним, — соглашаются хмуро строители. — Вовлечемся.

Снова пайщики, через плечо держа термос на лямке, а за пазухой в фольге бутерброды, устремляются в пересеченную местность, — стать свидетелями большого рывка. Но теперь из-за вешних вод и распутицы к новостройке не подкрасться и на километр. Выручает дитя пионерского возраста. Предприимчивое дитя на штативе установило любительский телескоп. Пять минут посмотрения — рубль.

В телескоп наблюдается, что на стройке снова нету рывка. Сдавшись насчет кафе с магазином, сказали теперь строители: а почему нем предписан такой типовой проект? В мире есть лучше проекты. Вот в городе Бразилиа или на тех же Гавайях…

— Мы умоляем, — обращаются в инстанции тысячи граждан. — В конце концов требуем: докажите строителям, мы согласны на полугавайскость!

И солиднейшие инстанции, уже чуточку гневаясь, велят подрядчикам прекратить волокиту.

— Но, — артачатся строители, — грунтовые работы в этом месте опасны. Нельзя тута беспокоить пласты.

Так снова множество месяцев нет на почве отпечатков строительных бутс. Зато, нетревожимая, уже плотно обжила стройку стая бродячих собак из семи особей. Однако, вспугнутая клаксонами и визгом буксующих шин, стая тикает в овраг. То, высадившись из пяти лимузинов, прибыла сформированная за полгода комиссия компетентнейших лиц при одном корифее. Лица и корифей сей же миг устанавливают: все строительские отговорки насчет здешних грунтов — азартное и беспочвенное вранье.

И все. И через некоторый исторический срок, потребный, скажем, молдавсой футбольной команде для того, чтобы побыть сначала "Динамо", потом "Буревестником", потом "Авангардом", потом "Молдовой", потом уже "Нистру" — начинается истинно стройка.

Точно так намечается ажиотаж среди пайщиков кооператива "Корунд". Краска возвращается на щеки их, и уже примеряет себя пайщик к двухкомнатной идеальной квартире, как сидит он у телевизора с чашечкой чая и кричит жене в современную кухню:

— Ты посмотри только, Нина! Нет, "В мире животных" совсем перестало быть "В мире животных", а стало какое-то "В мире В. Пескова и кандидата наук В. Флинта"!

Наивные корундовцы. Право слово, пай-пайщики.

— Денюжки! — грянул им домостроительный комбинат. — Гоните добавочно денюжки! Потому что у нас по разным не вашего ума причинам удорожился дом, с вас еще пол-лимона.

— Как?! — застонала кооперация. — Мы вам все внесли до копейки!

Здесь прокуратура вступилась за пайщиков. Но никто не ответил прокуратуре. Зато трест строителей прищучил "Корунд" угрозой: если в десятидневный срок не отвалите денег сверху положенного — дом отберем, отдадим другим. А поскольку в Москве теперь лютует мороз и тепло не подано в дом — мы снимаем с себя ответственность за действие на отделку дома мороза, а уж он там подействует!

Проклиная судьбу — нужные деньги собрали. Но в двух кооперативах председатели Товстоляк и Птитёв еще более пайщиков удручили:

— Граждане! В наших домах полным ходом орудуют отделочники. Из ста двадцати кранов для ванн уже украдено девяносто пять. Еще украдено: двадцать восемь дверей вместе с проемами, паркет в трех квартирах, оконная фурнитура. Скорость достройки дома и скорость его разворовывания совпали. Причем скорость последнего нарастает лавинообразно, а первого — угасает. По этой причине мы должны установить ночные дежурства в доме.

— Оружие брать свое или предоставляет правление? — раздается непраздный и панихидный вопрос.

В эти дни председателям ЖСК звонят невероятных калибров люди, невероятная приходит им почта.

— Алло! — раздается звонок. — Не товарищ ли это Птитёв из ЖСК "Корунд"? Говорит антарктический летчик Ценципер. Могу подарить вам пару пуховых птенцов из породы пингвины Адели.

— А я подписываю акт о приемке дома?

— Так точно!

— Ценципер! — говорит сатанеющий председатель. — Становитесь тропическим летчиком. Обещаю подпись за двух бородавочников.

И только забудется председатель, углубится в вечернюю прессу, скажет жене:

— Лидия, вот интересно: 1\189 оборота ротора нового генератора достаточно, чтобы выработать электроэнергии в количестве, достаточном для приготовления семисот двадцати восьми новогодних индеек в электроплите типа "Томь", — как выпадает из газеты письмо, в котором написано обгорелыми спичками: "Председатель! Козья морда! Подпиши акт приемки, не то будет секир-башка. Строители Брат и Сестра".

А теперь, как мы замечаем по перелинявшим домашним животным, скоро снова зима. И уже в других кооперативах говорят председатели пайщикам:

— Мы сломлены, мы поставлены на колени. Мы подписали приемку дома. Здесь из окон свистит, через раз работают лифты, в восьми квартирах под дождями, хлеставшими в разбитые окна, горбом вздулся паркет. В доме нет горячей и холодной воды. К дому нет подводки телефонного кабеля и разброски его по этажам. Но вселяйтесь, товарищи! Без ордеров во все этажи. Ведь ордера целый месяц выписывают в исполкоме. За этот месяц дом разграбят дотла. Нет воды? Можно в чайнике растопить овражного снега. Не работают сливные бачки? Так опять же в овраг, местность там достаточно складчатая. Все кооперативы, друзья, проходили через горнило оврага и, заметьте, без летальных исходов. А если придет милиция — на каком основании вы тут проживаете? — рыдания всех членов семьи объяснят патрулю лучше всякого ордера, что семья законна в квартире.

Так начинаются жития пайщика, и еще много лет будет он приводить жилище в порядок. Хотя, с точки зрения английской пословицы, гласящей: "Когда дом построен — человек умирает", — это и хорошо. Строитель гарантировал пайщику многая, многая лета жизни.

Возмущает же в этой жизни теперь только одно: метод продажи в рассрочку цветных телевизоров. Вот членство в ЖСК — та же покупка в рассрочку, а что мы здесь видим? Тогда почему же, в свете такого членства и отношения к деньгам граждан, телевизоры продаются возмутительно готовыми к употреблению? Это недопустимо и вредно. Надо цветной телевизор продавать с половины конвейера, а в случае претензий владельцев приструнивать:

— Вы чего? Валите отсюда. Контрастность в телевизоре есть, линейность по вертикали терпимая, а цвета — цвета дошлем по отдельности.

Доктор паук

(Этому фельетону — тридцать с большим, не доберман-пинчерским хвостом, лет. Публикуется исключительно по просьбе благожелательного читателя Евгения Ямайского.)

Всегда неприятно превращение симпатичной филии в недобрую манию. И вот случилось: нарос, сформировался, распространился, взял вширь и вглубь яркий тип гражданина. Это доктор Паук. Вообще-то он доктор наук, но люди в своих телефонных книжечках помечают с глубоким смыслом: паук.

Все имеет свою предисторию. Без побудительных причин, просто так на голой почве не возникает даже малая малость, будь то крем молодости из кочерыжек капусты или китайская энциклопедия в 5020 томов. Нужен спрос, чтобы возник доктор Паук, кочерыжечный крем или энциклопедия.

Спрос на доктора возник колоссально и быстро, так как:

Ттт. Ярыга, Линейцев, Ландыч, Запольская и др. тт. поехали за границу… Вышестоящие организации направили данных классных специалистов в десятки братских, неприсоединившихся и откровенно капиталистических стран, чтобы Ярыга, Ландыч, Запольская вели там преподавание, разведывали народам других континентов недра Земли, строили плотины, заводы, налаживали потрескавшиеся взаимоотношения.

Посланцы выполнили все, что назначено. Превозмогли языковый барьер, разъединение с любимой семьей, укушение змеей бушмейстером и неизвестным слизнем.

И вот вернувшаяся т. Запольская несет в помойку дотоле украшавшую ее был гравюру "Эсмеральда с козою", сваливает туда же похожую на пружину от старой кровати взбивалку для мусса, а на помойку в затылок Запольской уже формируется очередь из Ландыча и Линейцева. Вот с дребезгом, лязгом и они обрушили свой товар, и из глубин помойки мутным глазом глядит в голубое небо фотоуродец "Чайка", отходивший три срока патефон и вентилятор "Пассат".

А на место пейзанской гравюры, "Пассата" и "Чайки" внедряются африканские декоративные маски черного дерева, кондиционер "Тошиба", всеволновый приемник "Браун", кухонный комбайн "Симменс", экспонометр "Лунасикс", проигрыватель "Дуаль", усилитель "Уэр"… И ничего тут нет от преклонения перед Западом и голой техникой, а просто люди приобрели в дальних странах первоклассные аппараты. Как пишут в хрониках о спасении на пожаре и водах — "на их месте так поступил бы каждый".

И какое-то время нефтяник Линейцев под шелест кондиционера "Тошиба" упивается красиво звучащим "Дуалем" и проектором "Кэбин" проецирует на стене фотографии, сделанные камерой "Кова-сикс".

Но сложна и непредсказуема жизнь. В проспекте камеры "Кова-сикс" обозначено черным по белому: "Она удовлетворяет самый взыскательный вкус. Надежность ее безгранична. Этим аппаратом может снимать даже женщина".

Возможно, был тут расчет на осязающую нежно японскую женщину. А русская, то есть жена, взяла как-то камеру для съемки торжества производственного закрытия квартала — и в камере лопнула внутренность.

Да, сложна и дорога современная техника. Не всегда долог ее безналадочный век. Это счастливое и короткое время, как зимний период без мух. Отвинтив осторожно крышки, сняв кожухи, уныло смотрят владельцы вовнутрь приборов, в хитросплетения пасиков, клемм и паянных серебром контактов. Здесь, понятно, нужны знания свыше тех, что дают нам рубрики "Сделай сам".

И владельцы умных приборов начинают ходить в "Рембыттехнику". Тут механик в робе с протертыми как у пулеметчика локтями цокает языком и вертит прибор в руках:

— Да, лихая же штучка.

Но взяться чинить он не может: у него нет запчастей.

И держа в ладонях мертвое чудо техники, начинает владелец тернистый свой путь. Он опускается вплоть до посещения шарашкиных полуподвальных контор (изготовление пуговиц, багетов, набивка перин, смоление лыж и вообще).

Однако, и в шарашкиных недрах не происходит ремонта. Правда, "Срочное изготовление ключей, склейка фарфора", картавый и неопрятный, чеша оплывшее тело большим золотым перстнем, говорит, что, хотя и не может способствовать ремонтным работам, но вполне согласен перекупить эту цацку. Он берет владельца нахрапом и дает треть цены. Такие люди жулят с разбега, как ласточки добывают пищу в полете.

Опрометью, полон брезгливости, выскакивает владелец из полуподвала на солнце. И лежит у него дома омертвленной великолепная техника. Тем не менее ищущий ищет. И неизбежно находит.

— Молитесь на меня, — говорит ему Юдин из смежного министерства. — Записывайте: Надсхватский Сергей Витольдович. Руки и голова золотые. Вообще он бионик, защищался по теме "Крыса и лабиринт", но технофил — ах, ах! Эрудит, полубог! Вы уж не подведите, сыщите пристойную форму… Ну, в прихожей не суйте в руку бумажки. Все же это Надсхватский, а не ветеринар пришел глистов у кошки гонять.

Вечером, велев всей семье нишкнуть, владельцы импортной техники прокашливаются и набирают номер своих Надсхватских.

Тут всплывает, что Юдин из смежного министерства давненько ремонтировал у технофила и кандидата наук свой радиоаппарат "Блаупункт". С той поры кандидат допрыгнул до доктора, а технофилия его выросла в манию. Это ясно, потому что и в трубке звучит электронное:

— Хозяин в институте. Говорит киберпамять. Звоните хозяину в 23.00 Изволите назваться? Изложить суть дела?

Крайне почтительно перезванивает клиент в 23.00. Он с приветом от Юдина, а затем излагает суть дела. Робкий клиент, ловя слова эрудита и полубога, весь превращается в слух и готов проглотить что угодно, вплоть до слов, сопровождающих починку сантехником водосмесителя в ванной:

— Пёс криворукой, как же шток-то сломал?

Но нет этих слов и других сантехнических глаголов-связок. Беседа протекает культурнейше, все тип-топ. И, исходя из телефонной беседы, рисуется клиенту облик корректного, культурного гражданина Надсхватского. Людей такого обличья, склоненных с вечным пером над бумагой, изображают на милицейских стендах "Как оформить прописку родственника".

Назавтра, ровно в назначенный час, Ярыга (Линейцев, Ландыч, Запольская) звонят у дверей Надсхватского. В замшевых шортах, в голубых светофильтрах на породном лице им открывает моложавый хозяин. Угощая визитеров сигаретой "Бенсон и Хэджес", поднося им огоньку от электронной зажигалки "Ровента", энглезированный доктор Паук говорит:

— Ну-с, продолжим наши изыскания.

При этом он не ошарашивает клиента словами: "В аппарате у вас как Мамай проехал. Заклинил фрикцион, и вот экстракторы, и в контуре лепестковые контакты сгорели". Так мелко Паук не пашет. Не жульничает и не подменяет детали бог весть каким барахлом.

— Заменяем вышедшее из строя, конечно, только фирменным и родным? — спрашивает доктор Паук. — Так: "маму" фирменную, переходник, предэмплифайр…Самодуйное, самодельное, конечно, выйдет дешевле, зато фирма суть качество. Есть у меня один западноевропеец, челночно курсирует, теперь как раз привез детали по случаю. Дорого ломит, но ведь класс! Эс ист арцнай, нихт гифт, вас ихь дир райхе. Гётэ это, "Не яд тебе — лекарство предлагаю!"

Всю работу он выполнит в срок и так — что лучше и не бывает. Потому что Паук не любит рекламаций, дорожит репутацией и не любит шумных огласок. И вот он сидит за столом под бестеневыми лампами, манипулируя невиданным по изяществу инструментом; он предлагает клиенту рюмочку коньяку "Реми Мартин" (один западноеропеец расплатился ящиком этой штуки, умудрился сжечь акустическую систему "Энтегра", а я ему отремонтировал).

И клиент давится рюмочкой в отдалении, чтобы не уменьшить содержание дыхательного кислорода вокруг Надсхватского. И, глядя на хозяина и модерн паукова жилища, смекает клиент, что мало будет денег, лежащих в правом брючном кармане, а придется присовокупить и те деньги, что в правом пиджачном, а коли работы продлятся еще два часа, то придется пошарить и в левом пиджачном.

— А вы, — в это время завязывает беседу Паук, — по нефтяным делам служите? Легкие фракции, осадочные колонны?

— Вообще да, — мямлит клиент. — Но я не по бензинам, я по дизтопливу.

— А у меня, представьте, дизельный "мерседесик"!

"Влип! — тоскует клиент. — Теперь запросит солярки. Поди знай, что у него роскошь такая имеется".

Но просьбы насчет дизтоплива от Паука не следует. Напротив, он говорит:

— Будете у себя в министерстве, так передавайте Кольке привет. Ну, Николаю Степановичу. Я ему на "тойоту" электронное зажигание ставил и противоугонку через спутники связи.

— НИКОЛАЮ СТЕПАНОВИЧУ? — подбирает живот и на шаг отступает клиент, шевеля оторопело мозгой: вот это связи у человека, вот это связи! А я-то, дурак — дизтопливо! Надсхватский этот наверняка во всех сферах знает краеугольных людей!

Он этого престиж и стоимость работ полубога возносятся еще выше. И терзания раздирают клиента, что неведомы ему более западноевропейские и светские способы вручения денег, чем в белом конверте. Но — великий психолог! — Паук упрощает обстановку и выводит человека из тупика.

— Вот, — говорит он, — ваш аппарат, я ответствен за безупречность его работы, а пожертвования вносите сюда.

Да, великий, великий психолог. Пожертвования и гонорары от владельцев всей инотехники он собирает в антикварную кружку. Медная кружка прикована цепями к стене и по зеленому, в патине и окислах боку виднеется гравировка: "НА ХРАМЪ".

Кто только не вносил пожертвования в знаменитую кружку! И частные лица, и даже пожелавшие остаться неизвестными организации. Потому что и мощные организации покупают теперь тонкую инвалютную технику, а легально ремонтировать ее не могут, нет достаточных мастерских.

Поэтому:

— Ну что? — встречает научное руководство вернувшегося от Паука оператора. — Неужели наладил?

— Досконально! — в восторге верещит оператор. — Чертознай! Полубог!

И это значит, что в бездонной кружке "НА ХРАМЪ" осела еще одна славная сумма дензнаков, которые — что за глупости! — конечно же, не пойдут на оплату росписи колоколен и отливку колокола в двести пудов.

Запасной инстинкт

Владимир Владимирович (не Путин — Маяковский) весьма и весьма долгое время был беспросветно ясен. И лишь незадолго до собственного застреления позиции свои решительно пересмотрел и написал пронзительные строки:

Уходите, мысли, восвояси,

Обнимись, души и моря глубь.

Тот, кто беспросветно ясен —

Тот, по-моему, просто глуп.

Чтобы избежать собственноручного застреления (хотя беспросветная неясность повышает шансы застреления тебя другими людьми, что мне уже было явлено) — я смолоду был соткан из неясностей и заблуждений. Так, например, я считал и считаю, что правда — антропоморфична. То есть — создана по образу и подобию человеческому. У правды, как анатомически у человека, есть голова, торс, ноги и прочее. Правд много. Есть правды конфессиональные, национальные, отраслевые. Например, у чекистской правды — длинные руки. А чтобы умерить их длину — у населения руки коротки.

Антитеза правды, ложь — тоже антропоморфна. И недаром средь российских изустных мудростей есть такая: "У лжи — короткие ноги" Короткие, но очень выносливые, устойчивые и большеразмерные. Коммунистическая нога была обута в сапог семидесятого размера — по числу лет вышагивания поперек страны и человеческих судеб.

В соответствии с антропоморфностью — я всю жизнь старался заглядывать правде в глаза, упуская из вида остальное. Но, спохватившись, теперь затеял заглянуть отечественной правде в прямую кишку, обследовать российское заднепроходное отверстие и тот не всегда четко срабатывающий запирающий механизм, который называется сфинктер.

Теперь — о терминологии и национальных привязках.

Я со всей ответственностью могу заявить, что слух лесного индейца-тлинкита многожды обостренней, чем слух русского человека.

Обоняние нашего эвенка категорически острее, чем обоняние усредненного славянина.

Отбросим рассуждения об утонченных сомелье и дегустаторах: вкусовые ощущения рядового француза богаче вкусовых ощущений множественных русских, загубивших вкусовые пупырышки своих языков употреблением паленой осетинской водки, ликера-шасси, антиобледенителей, гомыры и ниитхинола (синюхи, жидкости для помыва окон).

Со всей категоричностью напишем, что мозг русского человека в области мухлежки и воровитости куда изощренней мозга датчанина или новозеландца.

А уж задний проход русского человека…

Но тут — стоп и чур-чур меня.

Миру ведомы тьмы национальных метаморфоз. Например, мой папа, конечно же, вредитель в области судостроения и судовождения и зять крупнейшего расстрелянного врага народа — после длительного сидения в тюрьме из евреев стал бульбашом, беларусом.

Например, при нападении крестьян на теплушечный поезд с беженцами — вооруженные крестьяне нервно грабят выброшенных из теплушек людей, и один, уперев дуло короткого кавалерийского карабина в спину обыскиваемого парня по имени Исаак Бабель, отвечает другому, спрашивающему, русский обыскивается или как:

— Русский, русский, хучь в раббины отдавай.

А в опере Гулак-Артемовского "Запорожец за Дунаем" основополагающий персонаж поёт: "Теперь я турок, не казак!".

А замечательная наша балерина, татарка Лайла Арифулина выходит замуж за поляка Гжиба и уезжает на ПМЖ в Польшу. Где её свекровь стыдит внука Болека: стыд-позор, валяешься в постели, хотя всей семьей пора отправляться в костёл! На что хитрован Болек, который пригрелся под одеялом и вылезать не намерен, отвечает бабушке:

— Я сегодня не иду в костёл. Я сегодня татарин.

Противу этого журналист А. Минкин (вообще-то как и я — еврей, "хучь в раббины отдавай") страстно вещает на радиоволнах: я — русский, неимоверно русский! И нет никакой российской литературы, есть только русская. А гнусное определение "россиянин" придумал ЕБН, Ельцин.

Да, взаправду нет никакой российской литературы и есть только русский язык, из которого Минкин владеет пятком тысяч слов, хотя в языке этом слов — за полтораста тысяч, и почему-то две пятых из них — тюркские и западноевропейские. А уж что до ЕБН, умевшего безошибочно отличать разве что водку от коньяка, теннисный мяч от футбольного а в самом себе — беззаветного коммуниста от беззаветного беспартийного — оплюем его за придуманного "россиянина".

(Хотя за прорву лет до ЕБН мои предки считали себя до мозга костей россиянами, хотя и еврейских корней. Точно как люди сотен национальностей, обретших родину в США, говорят о себе: я — американец. И только потом — арабских, индийских, китайских, японских, масайских и еще ста кровей.)

Сейчас в нововозникшем ведомстве, уже и при неких экспертах, засели орды службистов гэбистских кровей. И эти сумрачные люди директивно вникают: а не несет ли книга, фильм, стихотворение да и всякая публикация примет, рождающих межнациональную рознь?

Нет, сумрачные люди, это эссе не уничижает русский задний проход относительно, допустим, калмыкского или нганасанского. Речь здесь пойдет о прямой кишке россиянина, и уж она…

Ничтожна эта Америка, где под нижнюю губу какой-то оклахомский отчаюга приживляет пчелиную матку, а на эту матку, в виде бороды, налепляется пчелиный рой весом в 1,4 кг. И вся Америка ликует: вот это мы!

Но может ли кто в Америке противостоять задним проходам наших армейских сверхсрочников и прапорщиков? Служивал я когда-то рядовым шоферюгой (произнесите-ка это с одно дыхания. Не произнесете!) в Прикарпатского военного округа Тысяча сто шестьдесят четвертом, корпусном, гвардейском, артиллерийском, пушечно-гаубичном, механизированном, кадрированном, трижды Краснознаменном, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого полку. Так прапорщик подразделения тяги Кондратьев, без всякого вставления в задний проход фильер, какими пользуются кондитеры для украсивления тортов кремами, на пленэре, на свежем воздухе, на песочке, без спешки — умел выкакивать Карла Маркса! И не в профиль, что доступно бы многим россиянам, а в фас! И не плоскостно, а горельефом! При полном обрамлении черепа шевелюрой, разве что иногда не хватало материала на полноразмерную бороду.

…А в городе Одесса в послереволюционные годы жили два изумительных человека, неразливанные друзья. Оба они были архитекторами. Одного, грека, звали Вадим Компиони. Другого, еврея — Яков Огоновский. Ну, и, конечно, в тридцатые годы они почувствовали к себе недружелюбие со стороны чекистов. (Они, чекисты, не отличались любовью даже к себе самим, но к архитекторам по каким-то причинам — особенно.) Ввиду чего из самосохранения дунули друзья на Дальний Восток. Где грек стал главным архитектором города Хабаровска, а еврей — главным архитектором Хабаровского края. Но и там почувствовали архитекторы недружелюбие со стороны чекистов. Однако, люди дерзкие и развеселые, люди нестандартных решений, плечо к плечу пришли архитекторы к самому наместнику И. В. Сталина по Дальнему Востоку, к грозному товарищу Гоглидзе. (Ну, вроде тех наместников президента, которых учредил в России Путин.) И сказали:

— Нам хотелось бы работать для родины с полной отдачей сил, тогда как за нами осуществляется нервирующая слежка…

И товарищ Гоглидзе, выйдя из-за стола, отечески обнял архитекторов за плечи и сказал:

— Идите, товарищи, я распоряжусь. Идите и плодотворно работайте, не беспокойтесь. Когда будет нужно — мы за вами придем.

И надо же — так и не пришли. А Огоновский в войну главным инженером возглавлял то самое, что описал прозаик Ажаев в романе "Далеко от Москвы". Правда, в романе у прозаика грандиозную дальневосточную стройку осуществляли некие комсомольцы, хотя на самом деле там сложили головы тысячи дальстроевских ЗК. И Огоновский, как главный инженер не подлежащий досмотрам и шмонам, выносил на волю кипы писем заключенных, адресованных Иосифу Сталину: прошу отправить меня на фронт. Но был в этом изобличен и строго предупрежден.

А в шестидесятые годы этот удивительный, необычайной душевной красоты человек сказал мне в Хабаровске:

— Слушайте, я прожил на свете больше, чем две субботы, но кое-чего взять в толк не могу. Это новые, ваши времена, и вот пойдемте-ка…

Тогда он привел меня в парк на улице Ким Ю-Чена, где стоял самолет "Дуглас", для российской гордости именуемый, конечно, "ЛИ-2" Сама Плисецкая или же Уланова на пуантах, не измаравшись, не прошли бы к пилотской кабине, так многослойно аэроплан был засран внутри. Но мы всё равно достигли кабины, где краевой архитектор включил карманный фонарь. Здесь глубокая ниша была в приборной доске, и в самом дальнем конце ниши покоилась коническая куча человечьего кала. — Скажите, — спросил меня многомудрый и всего-то в жизни повидавший зодчий, — скажите, как человек умудрился сделать это? Ведь, учитывая анатомическое строение хомо сапиенс (человек прямоходящий), даже хомо хабилис (человек разумный) — осуществить это технологически невозможно!

— Знаете, — сказал я, — вы же читывали самиздатский роман "Мастер и Маргарита" Булгакова? Так вот в сцене, где описывается дьявольский воробушек, нагадивший профессору в чернильницу, Булгаков вставляет авторское: "Я не шучу!". Я точно так же не шучу: в своих перемещениях по СССР мне встречался почтовый ящик, в щель которого ухитрился насрать человек. Дорогой Яков Санельевич — это менталитет хомо советикус! И вы знаете не хуже меня, что СССР обосран кругом. Возможно, данного продукта нет только в кремлевских звездах и механизме часов Спасской башни. Исследуя вопрос "Россиянин и прямая кишка" — я влезал в молоток известной мухинской скульптуры "Рабочий и колхозница". И, конечно, не колхозница в молоток рабочего навалила известного продукта — что аж по щиколотку. Дорогой Яков Санельевич, я прошёл вдоль и поперек весь Советский Союз, в результате чего родилось стихотворение:

ИСПОЬЗУЯ ПРАВО НА ОТДЫХ

(РАВНО КАК И ПРАВО НА ТРУД),

ПРОСТЫЕ СОВЕТСКИЕ ЛЮДИ

ЛЮБУЮ ПРИРОДУ ЗАСРУТ.

Но то, что вы явили мне в самолете "ЛИ-2" — феноменально и объяснения найти не может. Разве что — у кого-то из советских людей развились телескопические задние проходы, на манер яйцекладов у австраложивущих животных утконоса и ехидны.

…Царствие ему небесное, его уже нету в живых, великого детского врача и моего тестя Владимира Ильича Фрейдкова, любимого ученика академика Сперанского и профессора Цукер. Что вам сказать, дорогие читатели, об этом Айболите? Даже через множество лет после его кончины раздавались звонки в Центральном институте усовершенствования врачей: можно ли к телефону сверхсрочно профессора Фрейдкова? Умер? То есть как это — умер?

И стояло за этим: да какое же право он имел умереть, когда в стране еще столько детей с тяжелейшими мозговыми травмами?

Совсем молоденьким Фрейдков добровольцем ушел на фронт, а в самом конце войны претерпел жесточайшую контузию. Больше года будущий корифей детской неврологии провел в госпиталях. И таинственные метаморфозы претерпел его мозг в результате контузии. Нет. решительно не помнил доктор детей по симптоматике их заболеваний, а помнил только по месту жительства во многих городах страны, которые знал лучше тамошних таксистов. И, допустим, родители обездвиженного ребенка оповещали в трубку:

— Ну, мы те, Владимир Ильич, Савельевы, мальчик Вова, аутизм. Упал с грибка в песочнице. У него ангиома над левым виском, ну, как у Горбачева М.С…

— Нет-нет-нет, — говорил профессор. — Вы где живете?

— На Болотниковской. Девятиэтажка такая, второй подъезд. Тут мясной магазин примыкает…

— А-а, это над вашим подъездом на стене написано: "Марш вперед, труба зовет, эх, черные гусары, спасай Россию, бей жидов, они все комиссары"? А на лестнице, четвертая ступенька ко второму этажу, нагажено не менее как взрослым мужчиной?

— Ой, Владимир Ильич — точно! Только на стене про жидов ЖЭК запескоструил, а нагажено теперь на шестой ступеньке к третьему этажу. Нам убрать или оставить как ориентир?

Ах, сколь часто при большевизме ориентиром нам служило (да бессчетно служит и теперь!) чье-либо безымянное говно!

Так вот. Уже в агонии, но ещё не провидя столь мгновенного обрушения коммунизма — в самом центре Москвы, на траверсе знаменитого чучелоида Церетели, Совет министров СССР в бывшем княжеском особняке с колоннами, при саде за чугунным забором — обустроил свой помпезный гостевой дом. Но в одночасье отбросил копыта СССР, и ещё в некоторой растерянности от того, чтобы провозгласить: "Всё лучшее — Дерипаске!", страна провозгласила: "Всё лучшее — детям!". Так гостевой дом Совета министров сделался блистательной неврологической клиникой, подразделением знаменитой Морозовской больницы, выстроенной старопрежним благотворителем Морозовым. (Ах, отмечены ли будут нынешние времена хотя бы новопостроенной гуманной психушкой, названной по имени благотворителя Потанина? Ведь весьма скоро в России чокнутся очень многие! Или, допустим, возведется ли противотуберкулезный диспансер Фридманарий, Мордашевский или Вексельберговка?)

Да, граждане, ещё недавно были у нас неоплевываемые святыни. В виде, допустим, московского метро. При входе в которое от храмовой чистоты, благолепия и температуры комфорта умягчались нравами затурканные московские обитатели и гости столицы. Не харкали, не мусорили и не превращали подземку в отхожее место.

И — баста. Отошло! Бренча, катаются по полу вагонов пустые пивные банки, шкалики, а кое-где вообще припахивает уриной. А стены и стекла облеплены рекламами ясновидиц, ворожей, абортариев и нанимателей на более чем подозрительные работы.

Но феноменальный-то неврологический центр Морозовской больницы, куда родители приводят дитя для излечения от эпилепсии и черепных травм — уж там — то сохранилась тишь, гладь и Божья благодать? Там, где на собеседования с родителями и обследование дитяти, в отличие от районки, где тебя приветят йодком и ебком — отводится по сорок минут, а то и по часу — неуж?

Да, даже там. Да ведь при общей запущенности и загаженности в стране просто бесят родителей юных пациентов здешние нафабренные паркеты, и просто подмывает обезобразить их разбрасыванием отходивших свой срок памперсов. А разве могут не вызывать гнева бронзовые ручки на дубовых филенчатых дверях? Свинтить надлежит такие ручки, срезать бисерные люстретки, унести для дома, для семьи компакты из унитазных бачков. А поскольку в негодность приведены унитазы — в крайнем изумлении стоит на внутренней мраморной лестнице главврач Евгений В. Кессель. И двойственные чувства обуревают его. С одной стороны — гордость. Ну, скажите, какой, допустим, бельгиец на лестнице, где каждые пятнадцать секунд кто-либо поднимается либо спускается, мог бы так молниеносно насрать? С другой же стороны — что за скоты и зверье обитают в нашей стране во облике людей?

Двойственные чувства переполняют также и автора этих строк. С одной стороны — сколь же славен человеческий гений, давший нам палитру экстра-красок в аэрозольных баллончиках, перманентные фломастерные маркеры с совершенно водостойкой и несмываемой тушью.

С другой же стороны — приходишь в ужас от граффити, которые расцвечивают стены домов в российских мегаполисах, изукрашивают опоры мостов и ограждения в полосе отчуждения подмосковных электричек. И медицинский персонал главврача Кесселя на кафеле над разоренным унитазом только сводными усилиями исхитряется свести фломастерную текстуру:

"ХРАНИ ГОСПОДЬ ОТ ПОРЧИ И ОТ СГЛАЗА

КОНСТРУКТОРОВ БИДЭ И УНИТАЗА!"

Что говорить: дельные иноземцы изобрели бидэ и унитаз. Михаил Булгаков писал, то разруха начинается как раз тогда, когда начинают мочиться мимо этих приспособлений. Возможно, воспомоществование опять придет к нам с Запада, где изобретут и продадут России по гуманитарным ценам портативные снайперские прицелы для оснащения ими пенисов и анусов россиян И никакие СМИ не вспискнут даже по поводу российского преклонения перед Западом, за что еще в недалекие прошлые годы можно было схлопотать срок. Теперь такие времена, что обнародуются даже обелительные параллели с буржуем. И если Д. Медведев заполошно и первей всего удлиняет сроки президентства и депутатства — то немедля раздаются массовые визги, что — наконец-то, и действия Медведева — это всего лишь наша осмысленная и здоровая тяга к европеизму. И уж теперь заживём мы не хуже Финляндии, где тоже шестлетние президентские сроки!

Опять же: они, на Западе, зашторивают сетками с внешней стороны любые стройки и реставрации, чтобы пыль и труха от них не клубились в округе? И мы стали зашторивать. К тому же за сеткой не видно, сколько таджиков или турок, угнетая общественные эстетические чувства и засоряя отделившимися конечностями наши пространства, ляпнулось с верхотуры. (Интересный феномен: гастарбайтеров из сербов или финнов падает много меньше.)

Буржуи, когда возят стройматериалы или строймусор, накрывают кузова грузовиков брезентами, чтобы экологию не поганить? И мы стали вослед им накрывать.

А что, во всех городах наших, чуть отбреди от центра — сразу несусветный срач и разруха? Куда же в России без этого! Но побывайте в хваленом Париже — там такого хлебнете! А в Неаполь лучше и не соваться: там мусорными делами ведает мафия, из-за чего улицы по второй этаж завалены протухшей заразой.

И сердце оттаивает: нет, мы не всегда безобразней и загаженней всех! Да, понятно, мусорные дела в России крышуют тоже не девочки из кордебалета Большого театра или действительные члены Академии наук России — но наши засёры хоть и массовы, но начинаются с подвалов и цоколей и всегда не выше первого этажа!

Опять же, поведенческая культура при суверенной демократии и вертикали власти всё же вживается в массы. Хотя бы: намедни в Твери состоялось массовое перетягивание каната между студентами вузов с одной стороны и студентами техникумов с другой. Не только элегантные канаты были выданы для этого массам молодежи, но и сотни белоснежных нитяных перчаток. И разве не обнадеживает это в возрастании культуры — всего лишь центр Твери был угажен выброшенными перчатками, но никак не улицы Магадана или Кисловодска.

Однако, всё ещё страшной бедой России остаются окна её домостроений, что особо опасно при точечных застройках и росте высотности зданий. И, что печально — бытовая культура граждан нисколь не зависит у нас от благосостояния и обеспеченности россиян. У подъездов соседнего дома паркуются во множестве "лексусы", представительские "инфинити" и "кадиллаки", но последний дворник из татар, которые истово и кропотливо осуществляли дворничество в Москве — был сражен наповал выброшенной из чьего-то окна банкой с забродившими от прокислости шампиньонами. Поэтому можно понять татар, массово бежавших из опасной профессии, переуступивших вакансии прихлынувшим в Москву самопожертвенным таджикам.

И забубённый московский таксист отказался везти меня мимо гостиницы "Горняк", потому что из окон гостиницы систематически выбрасываются не всегда вставшие колом от невыстиранности носки, а предметы куда тяжелее, и однажды был выброшен на улицу даже диван, и даже со спящим на нём горняком.

А сколько младенцев России, выкаченных опрометчивыми мамами в колясочках на балкон, сгорело заживо в колясочках от незагашенных сигаретных чинариков, выброшенных из окон и форточек вышерасположенных этажей!

И среди десятков тысяч гектаров запакощенных пикниками рощ и лесов, среди выгоревших от того же самого грандиозных лесмассивов, над водами стоящими и текущими, раскрашенными от загаженности в такие цвета, что немыслимы и на палитрах Шилова и Глазунова — мыкается в прострации государственный человек О. Митволь. Да, в один момент бросил он на лопатки, спасая от загаженности Сахалин, гигантскую "Бритиш Петролеум" — но вот Пугачёва, вылезшая своим дворцом в водоохранную зону — Митволю не по зубам. Так что даже как гигиеническую прокладку для своих панталон не употребит Пугачёва Митволя.

И другой государственный человек, недавно возглавивший свежеобразованное министерство со сложносочиненным названием (что-то насчет спорта, молодежной политики и полового созревания сташеклассниц) — пока в полном неведении, с чего ему подступиться к наращиванию культуры в области спортмероприятий, чтобы не прерывались матчи от преисподненской задымленности при сожжении болельщиками фальшфееров и петард, чтобы не проламывали головы судьям и игрокам выброшенными на поля и на лед предметами.

И этому человеку, чья фамилия Мутко и лицо выделяется честностью и одухотворенностью даже среди лиц всех прочих министров (исключая, естественно, лицо возглавителя всех министров Путина) посоветовать надо вот что:

Для устыжения миллионных масс хотя бы молодежных вандалов и засирателей страны — учредить Музей Стыда.

Теперь, конечно, кризис и с бюджетными средствами туго. Но деньги можно найти, отказавшись от покупки за тридцать миллионов евро какого-нибудь уникального португальца для какого-нибудь именитого футбольного клуба. Португалец, конечно, очень небывал и штучен, поскольку у него обе ноги — левые, но поведенческая культура в России…

И в Музее Стыда поместить вороха билетиков и программок, выбрасываемых где попало. Остовы ни в чем не повинных автомобилей, сожженных в экстазе болельщиками и фанатами. Курганы оторванных капюшонов, пуговиц, хлястиков и клочья бейсболок, клубный шарф болельщика "Локомотива", которым были удавлены два тиффози ЦСКА, россыпи выбитых зубов, как молочных, так и коренных. А в банках с формалином — откушенные уши, носы и даже несколько оторванных мошонок. Представить также пирамиды шкаликов и банок (отнюдь не из-под йогурта "Данон"), найденные на площадках и стадионах после спортивных баталий и выступлений вихлястой и визгливой саранчи. которую у нас титулуют рок-звездами. И, конечно, должна быть экспонирована продукция, выпускаемая заводами человеколюбивой жены московского мэра Батуриной, именно же — пластиковые сиденья для всяческих залов и стадионов. Сиденьем таким динамовский фанат может долбануть по башке спартаковского, и осколки разбившегося сиденья запакощивают всё по большому радиусу — но не разрушая в мозгу оппонента тех участков и центров, которые ориентируют шарахнутого голосовать только за "Единую Россию".

И в этом же всероссийском Музее Стыда надлежит экспонировать диараму кладбищ страны. Ну, понятно, Иммануил Кант — он немецкий, он не наш человек, он вне нашего — "любовь к отеческимс гробам". Так что в давние годы не вызвало у меня гражданского возмущения намалеванное российским квачом на могильной плите немца:

ТЕПЕРЬ ТЫ ПОНЯЛ, ЧТО МИР МАТЕРИАЛЕН!

Но ныне тысячи наших погостов, припорошенные презервативами, превращены в оскверненные места соитий. И, понятно, не вызывает особенной ярости и гражданского отторжения, когда самец, допустим, Свиридов, осуществив половой акт с марухой Кутеповой в оградке ухоженной могилы Исаака Шмоэлевича Левинсона или Зинэтулы Гайнановича Бекмурзаева — выражает свою национальную и конфессиональную к ним неприязнь учинением на надгробии кучи. Если бы! Но гражданин Свиридов гадит уже и на могильную плиту соплеменника и славянского единоверца профессора металлургии Орлова!

Здесь, сограждане, беда, видимо, в том. что в России исстари водилось чрезмерно много Владимиров, причем все они были отчаянными говорунами. (В нашем конкретном случае речь, понятно, не идет о Владимире Ленине и Владимире Путине.) Нет, речь у нас о каком-то их давнишнем руководящем предшественнике, то ли он Владимир-Красное Солнышко, то ли Владимир-Хмурое Утречко. Который возьми да и брякни, впоследствии вошедшее во все анналы:

"ВЕСЕЛИЕ РУСИ ЕСТЬ ПИТИ!"

Святая простота — если бы только пити. Тогда как непреходящее веселие Руси по сию пору есть пити, красти и, к сожалению, на необъятных просторах, причем не только России — срасти.

Старательский вальсок — 2

Швах, соотечественники, к чему ни обратись — все швах. Даже такая малость, как последняя воля умирающих — и с нею осечка. Все-то и она не исполняется. Ведь настаивал сырокопченый человек, что лежит в усыпальнице на Красной площади, чтобы упокоили его прах рядом с матушкой, — а отказали. И вместо соседства с матушкой скоро уж век обретается Ульянов-Ленин в обществе бесхозного контрольного старичка. И профессора порскают от контрольного старичка к вождю: ой, глядите, у контрольного кончик носа зацвел, заклюквился, как бы такая замшелость не случилась и у вождя!!

А ясное солнышко актриса Фаина Раневская? Ведь недвусмысленно распоряжалась она: на моей надгробной плите повелеваю учинить надпись:

УМЕРЛА ОТ ОМЕРЗЕНИЯ

Выполнили эту последнюю волю? Опять-таки нет.

Точно так десять лет назад от омерзения к тому, что происходит в стране и запродавшейся уже не единому большевизму, а сотням прощелыг прессе — я покинул журнал "Крокодил", где прослужил основную часть жизни. И как не покинуть, если лучший в мире отряд карикатуристов в полном составе с гадливостью отшатнулся от журнала, а прозу начали в нем варганить пара сексотов и пять партийных секретарей разных лет: Святский, Волянский, Клозетников, Флористов да еще какой-то коммунистический дьячок, ввиду полной бесталанности и неактивной подлости напрочь измылившийся из памяти. (Ах, незабвенный Лютер, который, встречая любого попа, приветствовал его не иначе как: "Здравствуйте, глист лоснящийся!")".

И вот Исаак Эммануилович Бабель и "Гедали", бессмертный его рассказ: "Вот передо мною базар и смерть базара. Убита жирная душа изобилия".

Точно так теперь: вот передо мною фельетон и вседержавная смерть фельетона. Скопылился самый многотрудный и благородный жанр. И пресекшийся голос его разукрупнил мозаику российских безгласий и помалкиваний в трехцветную тряпочку.

Но такова ли уж это беда? На фоне сквасившихся индустрий, науки, образования, медицины — велика ли утрата? Да Россия, захоти она, без напряга сколь угодно выплодит этих фельетонистов, и в замогильной отечественной тишине единомыслия, единовздошия, единогласия снова зазвучат их дерзкие и еретические голоса!

Не зазвучат. И сколь ни напыжится Россия — никого ей не выплодить. Урождение ста тысяч Шандыбиных ей посильно, плево удастся выплод пятисот Жириновских, тысячи полковников Будановых, но с фельетонистами — извините-подвиньтесь. Потому как эта категория — наиредчайшая в мире. Уж Соединенные-то штаты с их свободищей печати, — а что там поимелось за целый век? Рассел Бейкер, Арт Бухвальд да вот Ида Таргоу. Хотя Ида примечательна разве уж тем, что семнадцатью подряд фельетонами сжила со света дедушку Рокфеллера, основателя всемогущей династии. И после первых четырех фельетонов утратил банкир волосяные покровы по всей поверхности тела, после девяти впал в затворничество, целиком зашторивая окошки в покоях, а там и вовсе угас.

А Россия? Лет эдак сорок назад, обреченный на неуспех и пропыленье в столе (а уж копия усилиями редакционных старателей — непременно в досье на Лубянку) сочинил я ненужный народу фельетон на тему "быть" и "считаться".Тут, конечно, Россия, СССР были первыми по считающимся. Ну, например, считалось, что "Учение Маркса бессмертно, потому что вечно". Трохвим Денисович Лысенко считался академиком и иерархом селекционной науки. Сталин считался генералиссимусом и светочем всех наук. И, шпыняя с трибуны руководящих сельхозников, вещал генералиссимус: "Товарищи эти понимают в севообороте не больше, чем негус абиссинский в арихметике".

И молчок, молчок, тс-сс! Неподъемно полное собрание сочинений В. И. Ульянова-Ленина, но не найти там сказанного Лениным уже в каталочке, в Горках Ленинских, до подбородка укутанного пледиком: "Социализм безусловно есть лучшая общественная формация, но для реализации его в России потребно очень большое количество умных и честных людей, какового Россия предоставить не может".

И по другому поводу молчок, неча гражданам страны светлого завтра знать, что ответил дипкурьерским письмом (а у них принято ОТВЕЧАТЬ) следящий за мировой прессой негус абиссинский тов. Чижикову, он же Сосо, он же Джугашвили, он же отец народов Сталин. А ответил он вот что: Его Высокопревосходительству, Генералиссимусу, Генеральному секретарю Коммунистической партии Советского Союза И. В. Сталину! В недавней хозяйственной речи Вы изволили высказаться, что Ваши министры понимают в аграрных вопросах не более, чем негус абиссинский в арихметике. Информирую Ваше Высокопревосходительство, что мною закончены с отличием: Военная академия Уэст-Пойнт, университеты Принстон и Гарвард, что позволяет мне непонаслышке знать и высшую математику, а также геометрии неэвклидову, эвклидову, Декарта и Лобачевского. К сему — Император Эфиопии Хайле Селассие I PS: СООБЩАЮ ЭТО ВАМ КАК НЕДОУЧКЕ-СЕМИНАРИСТУ И СЫНУ ПРОПОЙЦЫ-САПОЖНИКА.

А в СССР всегда существовал незыблемый ленинский десятидневный срок ответа на письма трудящихся, пусть даже императоров из Эфиопии. Но отмолчался тов. Сталин, в газете "Правда" даже шрифтом "петит" не нашлось места для ответа вождя императору.

Да. Вот так у нас обстоит дело по разрядам "быть" и "считаться". И, конечно же, генерал Ватутин был генералом, а генерал Мехлис у Сталина генералом считался. Подобным образом у нас теперь считаются Государственная дума — Думой, отопительный сезон — отопительным, "москвич" — автомобилем, Басманный суд — судом, Абрамович — губернатором.

А что до фельетонистики — так человек шестьсот за мои полвека в жанре считались у нас фельетонистами. Хотя были они в лучшем случае авторами насупленных погромных статей, и рубрика "фельетон" пришпиливалась к статье, если в ней не менее четырех раз употреблялось слово "доколе?".

И в память о четверых за век истинных фельетонистах России, которые "быть", а не "считаться" (М. Кольцов, И. Ильф, Е. Петров, Л. Лиходеев), в десятую годовщину исчезновения фельетона как жанра — мне вздумалось напомнить печатным органам, что был такой жанр и не худо бы его возродить…Тем паче что фельетонных точек приложения теперь — разливанное море. И всю мою жизнь Старой площадью мне возбранялось писать фельетоны-эссе, фельетоны-обозрения, фельетоны-ревю и просто обобщающие. Обобщать — только партия, только Старая площадь имели на это право! Тогда как ныне пишущему — разлюли-малина и орбитальный простор.

Тут — ба! Только взявшись за перо, обнаружил я, что фельетон жив! В бескомпромиссной "Новой газете" увидел я рубрику "Политический фельетон", при нем подпись автора: Ю. Латынина.

И фиаско. Вызывающую сострадание гиль и бодягу соткала под обязывающей рубрикой златокудрая Ю. Латынина. И главреду газеты Д. Муратову, приватно зазвав Латынину в кабинет, полагалось бы дружественно ей шепнуть: Джульетта! Больше никогда не пиши фельетонов! Ты это не умеешь и никогда не будешь уметь. Пусть образ сиятельного Михаила Булгакова воскресится перед твоими глазами, Джульетта! Ведь множество лет Михаил Афанасьевич числил себя фельетонистом, да чуть ли не первой руки. Но однажды отстранился, скопом перечел сочиненное, ужаснулся и себе повелел: Миша, более никогда не пятнай свою репутацию сочинением фельетонов. Здесь кишка у тебя тонка. Потому воссядь и напиши приличествующие тебе "Мастера и Маргариту", "Собачье сердце", "Роковые яйца" и пр. И написал, а фельетонов с того мига — ни-ни. Таким вот макаром, Джульетта.

И мне взбрело в голову через газету господина Муратова подновить у читающей публики воспоминания, что возможен фельетон в подобающем виде. Но, проживши, как говорят, две субботы на свете, был я в курсе прописных нескольких истин. Например, что угол падения всегда равен углу отражения. Или, если в одном месте идиотов убудет, то в другом непременно прибавится. Или что тело, погруженное в совесть, теряет в своей порядочности столько, сколько весит вытесненная им совесть. А еще же я знал: что в идеале количество почтовых отправлений всегда должно быть равно количеству получений.

Но при наличии в стране КГБ (ЧК, НКВД, МГБ, МВД, ФСБ) — в этом деле концы с концами сходятся далеко не всегда.

Оттого, законвертовав фельетон, я отправил его главному редактору "Новой газеты" Муратову заказным, для верности, письмом, с уведомлением о вручении, с пометкой "Лично", действовавшей когда-то. И благодатно подумал о новых, славных временах в журналистике. Ибо что было в мои времена? Дантов ад. Людоедский существовал порядок: в ленинский десятидневный срок ответить на все письма, что обвалились тебе на стол.

Провиденциально, должно быть, моя мама нарекла меня Александром, что по-гречески значит — защитник людей. И писем до тридцати в неделю получал я лично — с просьбами о защите. И святым делом было ответить на каждое такое письмо, некоторые, поставив на контроль, отправить для принятия мер (с обязательным последующим ответом о принятых мерах редакции), а по некоторым броситься в командировки: в Нунямо, на Куршскую косу, в Находку, Самашки, Ош, Чили-Чор-Чашму, Торжок, Соломбалу…

Но, помимо личных писем, существовала в редакциях сущая каторга — литотработка. И в месяц по этому оброку полагалось ответить на семьдесят писем, необязательных и идиотских, но с пугающай и почти всегдашней припиской: "Копия в ЦК КПСС". "Требую разъяснить, почему в здравпункте по поводу геморроя мне была оказана всего одна треть первой помощи". Или: "Пропаганда пошлости в журнале политической сатиры ЦК КПСС? Не кажется ли вам, что рыба, изображенная свисающей с лотка на карикатуре художника Н. Лисогорского, есть не что иное, как завуалированный человеческий член?".

Конечно, вменялось ответить и на такое письмо. Естественно, подмывало поехать и ответить автору в область лица, но — "копия в Отдел агитации и пропаганды ЦК КПСС".

И приходилось изысканным слогом втолковывать разоблачителю порнографических происков художника Лисогорского, что на рисунке классика нашей журнальной графики не член, а неподдельная рыба из семейства тунцовых. И если рассматривать вопрос с анатомической точки зрения, то даже у человеческих уродов, что хранятся в формалиновых банках при Минздраве СССР, не бывает столь зримого утоньшения пенисов от оконечности к основанию, иначе такой член будет годен только для мочеиспускания, но никак не для воспроизводственной деятельности. И что да, конечно, за счет вырождения человечества размерность полового признака у мужчин значительно возросла по сравнению с интеллектом и теми образчиками, что известны нам по греко-римским скульптурам антиков. Но все же, соотнося размеры изображенного Лисогорским бога торговли Меркурия и тунца у него на лотке, нельзя не признать, что означенный тунец потянул бы весом килограммов на восемь, тогда как современная мировая анатомическая наука даже близко не фиксировала наличия на планете мужских членов весом в полпуда.

Мрак! Но поди не ответь! Или осмелься иронизировать!

И вот оно настало в журналистике, долгожданное, здравое: редакции в переписку с авторами не вступают, рукописи не возвращаются и не рецензируются. Ура!

Но на что изнаглился я, посылая фельетон главному редактору "Новой газеты"? Страшно сказать, какова была там приписка: "Уважаемый Дмитрий Андреевич! Буде рукопись не заинтересует редакцию — не утруждайте себя возвращением манускрипта автору, швырните его в корзину. Просьба единственная: коль фельетон не приглянулся — пусть любой микроскопический сотрудник газеты наковыряет номер прилагаемого к письму телефона и скажет пять слов: "Присланный текст газете не нужен".

И была надежда: ох, позвонят. Избирательно уважат. Ведь памятует, должно быть, Муратов, не первый год в печати, что именно я принимал знамя отечественной фельетонистики из помертвелых рук уже вконец затравленного Леонида Израилевича Лиходеева, уже добитого заключительной смрадной статьей "Творческий почерк Чистоплюева". Может, уважат звонком, зная о всесжигающей любви ко мне Агитпропа ЦК КПСС, о лишении меня права на много лет работы в советской печати с формулировкой "ЗА НЕУПРАВЛЯЕМОСТЬ". Может, выйдет на связь, памятуя о первой еще попытке моего убийства, когда с муровской охраной ходил я в редакцию, да только в тот раз не убили, удовлетворившись убийством моего подзащитного. Может, окажет "Новая" уважение секундным звонком как все-таки выжившему после второго покушения, как бессчетному лауреату премий за лучший фельетон года и держателю дурацкого "золотого пера" Союза журналистов? Может, примет во внимание, что в самые-то мрачные годы, единственный за всю историю Союза советских писателей, невзирая на нелюбовь ко мне партии и лично т.т. Шолохова, Леонова и Кочетова, без единой книжной публикации — был принят тревожащий "Новую" письмом А. Моралевич, принят единогласно в Союз писателей как фельетонист, стилист, афорист и неологист?

Дудки. Прошел квартал, но звонка не последовало.

И из чистого уже гражданского любопытства второе письмо послал я в "Новую", газету честную, возвышенную, горделивую. Заказное письмо. С уведомлением о вручении. С пометкой "Лично".Со словами насчет распространенного мнения о джентльменстве главреда Д. Муратова — но как же так в нашем случае? Может, все же отзвонят мне пять слов?

Гробовая тишина. До звонка не унизились.

И в научно-исследовательском уже настроении я отправил другой новосочиненный фельетон шеф-редактору "Литературной газеты" Полякову. Ну, отринут, может быть, сочинение, но уж позвонят. Ведь должны помнить по сотрудничеству в "12 стульях". Ведь писатели мы. И это самое, как его — корпоративная сплотка…

С той поры отважницы женского пола, что еще осмеливаются беременеть в современной России — успели зачать, доносить и родить, но звонка ко мне не последовало.

А поскольку Бог любит троицу — последний пробный камень запустил я, исследуя вопрос о всероссийских молчанках. Когда всеобщими молчанками и безответностью угнетены даже дочери и обращаются песенно к матерям:

ПОГОВОРИ СО МНОЮ,МАМА,

О ЧЕМ-НИБУДЬ ПОГОВОРИ…

Третий, уже без эссеистики и рассужденчества сочинил я фельетон, развеселый, как раз в стиле газеты, которую называют в Москве "Московский христопродавец", хотя на самом деле она — "Московский комсомолец". Отправил главному редактору П. Гусеву. (Это его газета писала о последнем покушении на меня, без малого чрезвычайно удачном).

И традиционное ни гу-гу. Здесь подумалось: вот три печатных органа и десятки подобных им. Братцы, вы же гектары газетных площадей извели на гневные статьи, что вот же, любая гнилостная административная шарашка обжилась теперь пресс-службой (иначе — дурной тон) для контактов с общественностью и прессой, — а ни от кого нельзя добиться никакого ответа! Что там смехотворная сицилианская омерта, этот опереточный обет молчания мафиози! Вот у нас молчат так молчат! Губернаторы, хоть искричись в их адрес — словно воды в рот набрали. А Министерство обороны даже не простой воды в рот набрало, а как минимум тяжелой воды — дейтерия. А Совет Министров — аж трития. А кремлевские молчат — будто и вовсе хлебнули диметилгидразина несимметричного! Куда катимся? Страна, еле ворочая языком, еще кое о чем просительно попискивает, но с отвечаниями заколодило намертво. И стригущим лишаем по долинам и по взгорьям расползается безответность и дуля под нос всякому обратившемуся.

Но что уж тут, сегодня ли оно возникло? См. "Старательский вальсок", давным-давно сочиненный незабвенным Александром Галичем для всякого нашего начальствующего люда:

СКОЛЬКО РАЗ МЫ МОЛЧАЛИ ПО-РАЗНОМУ,

НО НЕ "ПРОТИВ", КОНЕЧНО, А "ЗА"…

И еще:

ПУСТЬ ДРУГИЕ КРИЧАТ ОТ ОТЧАЯНЬЯ

ОТ НЕСЧАСТИЙ, БОЛЕЗНЕЙ И ГОЛОДА -

МЫ ЖЕ ЗНАЕМ: ПОЛЕЗНЕЙ МОЛЧАНИЕ.

ПОТОМУ ЧТО МОЛЧАНИЕ — ЗОЛОТО…

И еще:

А МОЛЧАЛЬНИКИ ВЫШЛИ В НАЧАЛЬНИКИ

ПОТОМУ ЧТО МОЛЧАНИЕ — ЗОЛОТО…

И еще:

ПРОМОЛЧИ — ПОПАДЕШЬ В ПЕРВАЧИ,

ПРОМОЛЧИ — ВОЗВЕДУТ В СТУКАЧИ.,

ПРОМОЛЧИ — ВОЗНЕСУТ В ПАЛАЧИ1

ПРОМОЛЧИ! ПРОМОЛЧИ! ПРОМОЛЧИ!

И вот на что уж свободномысл и вольнодумец, человек с жестяными губами эскадронного флюгель-горниста телевизионщик Парфенов. Чуть вознамерился он дать по теле интервью с прикремлевской мухой-цокотухой (а разве нам не завлекательно знать, кто в Кремле кого и сколько раз употребил, в позе ли лотоса или в позе шавасана, а то и вовсе, коль спешит на заседание, в позе Ромберга), а вмиг набежал к Парфенову телевизионный начальник Сенкевич, накинул Парфенову платок на роток — молчать! — и с эфира снял передачу: неча смердам знать о кремлевских утехах. И после этих вольнодумств извольте, Парфенов, вообще вам получить от ворот поворот с НТВ. Тем же манером муху-цокотуху, затеявшую выносить сор из грановитой избы — с работы турнули: молчи, целей будешь.

Но позвольте, это какой же Сенкевич? Сынок, что ли, того, который "Клуб кинопутешествий"? Сынок. Да как же он вскарабкался в такие телевизионные вершители судеб? В этом он что понимает? Он же заднепроходник, врач по какашкам, ему бы бороться с раскупоркой запоров, а он вдруг назначен затыкать вовсе противоположные в организме отверстия!

А секретец, должно быть, есть в этом деле. Ведь страшно: тысячи тысяч людей, держа в руках трубочки и соломинки, выстраиваются в очередь к заднепроходному отверстию президента Путина, чтобы надуть эту персону до грандиознейших величин. Тут, возможно, и порадел проктолог Сенкевич, спас, оградил, за что и был вознесен в телевизионные воеводы.

И под крики "чья бы корова мычала, а ваша молчала!" были прихлопнуты десятки федеральных и региональных телепрограмм, позакрывались, умолкли газеты, ершистые издательства, а всяким там индивидуальным сочинителям и продюсерам такой накинули платок на роток, что иногда и смоченный для верности эфиром и хлороформом. Молчок, оппоненты!

И добро бы только грандам СМИ был перекрыт кислород, так нет, дело коснулось и ничтожных. Коммунистическая радиостанция "Резонанс" бац — и обеззвучилась. И отважная "Свободная Россия", вещавшая на семейном подряде беспощадной Татьяны Ивановой и тихоголосого мужа ее Фомина — сгинула. И кто же разоблачит нам теперь козни мирового еврейства? Ведь до чего, сообщалось, дошли евреи: белобрысенький наш князь Святослав распатронил хазар в пух и прах, — так унялись ли жидомасоны? Нет, и вот до каких коварств на тайных сходках додумались: пристально наблюдать, какой русский карьерно растет — и тут ему евреечку в жены под бочок. А ночная кукушка, известно, всех перекукует. У Брежнева, у Молотова, у Ворошилова, у сотен других наших воротил и вельмож жены были кто? Вот то-то!

Однако, не за антисемитизм прихлопнули эту станцию, не за такие даже параллели, что путинская вертикаль власти давно уже даже вертикальней тех шестов, вокруг которых заплетают ляжки стриптизерши в ночных увеселительных заведениях. А за то придушили станцию, что вольничала в эфире то с оценкой наших перпетуум-выборов, то с оценкой оборонных доктрин.

И зряшно крутишь верньер на приемнике: ну, поговори со мною, Таня, до одури поговори…Ведь ты, бывало, загнешь такое, что всем миром не разогнуть.

А нету Тани. И в том месте на радиошкале прорезается бас православной радиостанции "Радонеж", призывающей доброхотов жертвовать средства на содержание станции. Свят-свят, да неужто нехватка средств? А что же господин Ридигер, он же по агентурной кличке сотрудника КГБ Дроздов, он же святейший Патриарх всея Руси Алексий № 2? Не скопил деньжишек на вещание путем беспошлинной продажи водки и курева? Выходит, не скопил, и вынуждена станция прирабатывать рекламой: "На постоянную работу требуются православные шофер и скреперист". Мать честная, а если вдруг присунется татарин или кришнаит? И вдруг обученностью выше они, и трезвенники, и на зарплату согласны меньшую — так их что, не возьмут? Не возьмут. Отмолчатся и не соизволят объяснить — почему. Оглашенные — изыдите!

Но не прошло еще полной зачистки теле-, радио-, писчебумажных пространств. То там вякнет что-нибудь неуправляемый свободомысл, то недобиток-демократ.

Хотя положение не безнадежно. Потому что на дорогах автомобильные пробки, и здание любой "проблемной" редакции или пакостного издательства может мешать прокладке рассасывающего транспортного кольца, отчего обречено под снос. Типографская же база онемевших изданий может быть перепрофилирована на печатание волчьих билетов для всяческих шустеров, парфеновых и киселевых. И пусть у нас разрушены порты, запаршивели города, повалились на бок заводы — но оборудование бывшего ведомства тов. Крестьяниновой в порядке и надежно законсервировано. В полной боевой готовности высятся по стране глушилки. Да, нам никак не удается выдвинуть из российской среды подобающего премьер-министра, но ежели не получится добром обезгласить "Эхо Москвы", "Свободу", "Би-Би-Си", "Дойче Велле" и иже с ними, которые ОТВЕЧАЮТ всякому к ним обратившемуся автору или слушателю — вместо тов. Крестьяниновой враз найдем мы из кадрового резерва администрации какую-нибудь госпожу Изволитеву. И расконсервирует, включит она повсеместно глушилки, создав в эфире непролазный бедлам. Где очень хорошо сгодится звуковое попурри из визга спорткомментатора Губерниева по поводу нежданной победы нашей лодки-четверки. Со вплетением в этот визг сохраняемых на пленке хрипов маршала Блюхера при вырывании ему глаза крючком на чекистском допросе. И сквозь этот глушилочный звукоряд продернуть содомские крики возглавляемой Пугачевой "Фабрики звезд" плюс сумятица криков детей и взрослых в Беслане.

Так наступило вожделенное безгласие и покой, никому ни на что отвечать не надо, и певец Басков, откачнувшийся ныне в старые песни о главном, сможет, наконец. подвести итоговое:

СЛОВНО ЗАМЕРЛО ВСЕ ДО РАССВЕТА,

ДВЕРЬ НЕ СКРИПНЕТ. НЕ ВСПЫХНЕТ ОГОНЬ.

ТОЛЬКО СЛЫШНО — НА УЛИЦАХ ГДЕ-ТО

ДОНАВОДИТ ПОРЯДОК ОМОН

ТО ПОЙДЕТ ЗА ПОЛЯ, ЗА ВОРОТА,

ТО С ЗАЧИСТКОЙ ВЕРНЕТСЯ ОПЯТЬ -

ВИДНО, ИЩЕТ ПРИЦЕЛЬНО КОГО-ТО -

ПРОПИСАТЬ ЕМУ КУЗЬКИНУ МАТЬ!

Юрьев день?

"Жить на вершине голой,

Писать простые сонеты

И брать у людей из дола

Хлеб, вино и котлеты"…

Саша Черный.

Пасторальная, идиллическая жизнь. И есть у меня, пусть и невзыскательная, голая кооперативная вершина (ничего другого у родины, кроме как остаточно быть живым, мне выслужить не удалось) Есть запал дошлифовать сонет под названием: "ЧЕЛОБИТНАЯ. Обращение к Страсбургскому суду православного потомственного крестьянина, семьянина и ныне фермера Савелия Дюжева". С таким началом:

Конешно. мне судебых всех барьеров,

Как нам велят — не превозмочь в Руси.

Но вот хоть не страшают "высшей мерой"…

А правды доискаться — хер соси.

Сопел бы в щелке в снегопад да ливень,

Затырив совесть в сени, на гвоздок -

Так на беду я сроду креативен.

Как на картине — "К Ленину ходок".

Крестьянству худо не Руси от века.

Меды текут, да у чужих сусал.

Тут мне сидеть бы тихо, не кувекать,

А я то в Кремль, то думакам писал.

Про всё писал, про эфто и про энто,

Про всякий в жизни выверт да изъян…

Но, знать, в Кремле протезу президента

До нас ли дело? Нет, не до крестьян.

Единственно, что смущало меня в знаменитом волошинском стихе — а с какой бы это стати беззаветные трудяги, люди из дола, должны давать мне достающиеся им таким трудом пищепродукты? Нет, надо самому зарабатывать право всё это у них получать.

И, обладая профессиональными умелостями двадцатикратно большими, чем у царя-плотника Петра Великого (вот разве уж головы он отрубал много сноровистей, чем удалось бы мне) — я и зарабатывал. Последние лет пятьдесят, когда позволялось — пером.

Но как меняются времена! В романе "По ком звонит колокол" Эрнеста Хемингуэя мой первопредтеча по фельетонистике, Михаил Ефимович Кольцов, выведенный под фамилией Карков и впоследствии, что закономерно, расстрелянный Сталиным, крайне желчно и резко осаживает марксистско-ленинского упыря и садиста Хосе Марти: да-да, вы так труднодостижимы, вы вознеслись в такие горние революционные выси, — а я вот горжусь тем, что решительно общедоступен, и любой крестьянин из глушайшего азербайджанского села может найти у меня защиту.

И я всю жизнь гордился тем же самым, что доступен решительно всем, и не увиливаю даже от людей, вызывающих у меня стойкий рвотный рефлекс. И внутри журнала "Крокодил" встречаясь с сотнями посетителей, отвечая на сотни телефонных звонков, и в десятках командировок по просьбам людей встречаясь с ними, в обстановке порой очень взрывоопасной, — я ещё отвечал на мешки писем, адресованных лично мне или напрямую редакции "Крокодила".

Что же теперь? Теперь каждый печатный орган первей всего оповещает: "Редакция в переписку с читателями не вступает. Присланные рукописи не возвращаются и не рецензируются".

И торкаешься слепым щенком, чтобы выйти на контакт, но нигде-то не слышишь давнего аэродромного: "Контакт?" — "Есть контакт!" И через фильтрующих секретуток не пробиться к сколько-то значительным начальникам прозы, чтобы очно повиниться: вот тут по недомыслию и попустительству властей сочинил я роман, так не изволили бы полистать?

Не изволят. Да в том же издательстве "Захаров" редакторесса отшатывается как черт от ладана:

— Нет-нет, даже не думайте приезжать: я так труднодоступна!

Сплошные Тянь-Шани и Джомолунгмы.

Да в тех же "Аргументах и фактах" выходит очерк под названием "Мальчик, недобитый Сталиным". И бесплодно терзаешь многоканальный телефон:

— Здравствуйте, это как раз я тот мальчик, недобитый Сталиным. Оснастите меня телефоном выпускающего редактора, чтобы я мог выразить благодарность "Аргументам и фактам".

— Не положено.

— Послушайте, девушка, я тот самый мальчик, недобитый Сталиным, Моралевич А.Ю, лауреат сраного Золотого пера Союза журналистов, бессчетный лауреат премий за лучший фельетон года, сам себе обрыдший классик словесности, писатель, неологист, стилист, афорист, орфоэп и еще черта в ступе. Ну, хотите в подтверждение хотя бы такой афоризм: "Русские — это даже непереносимей зимы, поскольку русские не кончаются" Позвольте мне всего в двух словах выразить благодарность руководству редакции.

— Не положено.

— Тогда дайте мне служебный телефон очеркистки Марины Мурзиной, чтобы я мог поблагодарить её.

— Не положено.

— В таком случае запишите мой домашний телефон, чтобы Мурзина позвонила мне. У меня есть ещё пикантнейшие детали в дополнение к её очерку.

— Прошу не выражаться по телефону. Мы чужих не записываем.

Как жить в таких условиях, как контактировать с отечеством?

А рассылать сочинения почтой? С уведомлением о вручении, заказными письмами? Пусть даже по нынешним канонам редакции в переписку с авторами горделиво не вступают, рукописи не рецензируют и не возвращают?

Так три письма отправил я в газету "Московский комсомолец", более известную в народе под названием "Московский христопродавец" — и ответа не получил.

Пять сочинений отправил я в "Новую газету", безусловно тематически и гражданственно лучшую газету страны. И даже жалобно приписал в конце: "Буде фельетоны редакцию не заинтересуют — прошу: пусть самый микроскопический сотрудник редакции снимет трубку и по прилагаемому телефону обронит в неё всего десять слов: "Мурулевич? Ваши словесные экзерсисы — говно. Просим более "Новую газету не тревожить".

Но, видимо, сплошь корифеями укомплектован штат "Новой газеты" и не нашлось там сотрудника нужно микроскопизма.

Тут с приязнью подумалось мне о треклятом большевизме, как многим думается о нем теперь. Уж тогда из пяти предложенных — но два-то мои сочинения выходили в свет! Пусть оскопленные, обезображенные правками — но выходили1 И удавалось, отстаивая их образность, подлежащие и сказуемые, сиживать глаза в глаза с такими редакторскими небожителями, как Грибачев, Софронов, Кочетов, Ненашев, Аджубей… И вот-те нынешняя процентовка: из восьми текстов не прошло ни одного! И ни одного личного контакта!

Так, может быть, выработался, выдохся старый конь, портит борозду? И, как писал о себе самокритично С. Есенин:

"…остался в прошлом я одной ногою:

Стремясь догнать стальную рать -

Скольжу и падаю другою".

И чем, чем потрафить современной журналистике, с чем гражданственным пробиться к читателю?

Да хоть вот с чем: пять лет назад, всего-то навидавшийся в журналистике, ахнул я, раскрыв "Новую газету". Никогда не бывало такого во все времена: на специальной глухой четырехполосной вкладке был здесь напечатан грандиозный трактат под названием "Крепость Россия" Сообщалось, что сам Путин так штудировал в Кремле трактат, что едва торчал ушами из разлома страниц. Ну, конечно, и все присные его, говоря библейским языком, "и осла его, и вола его" — вникали в каждую строку трактата.

И, батюшки мои, автором, наущающим Кремль, как ему приструнить россиян, был хорошо известный мне человечек, которого, когда был он младенцем, даже пару раз тетешкал я на руках. Тогда-то младенец звался Мойше Залманович Гринман, но теперь не менее как Михаил Зиновьевич Юрьев, миллиардер, вседержитель производства дрожжей "Пузырек", стерженьков к шариковым ручкам и пр., пр. А уж государственных постов в недавние годы занимал ЮРЬЕВ- что не хватит для описания и производимых им стерженьков, потребны паркеровские и "Crown Hi Jell".

Ай, много десятилетий знал я семью, взрастившую Михаила Зиновьевича! И вот поспрошаем мы, граждане, друг друга: а в чистописании или каллиграфии какие буковки удавались лучше всего вам или вот вам? Вам — строчная "а"? А вам заглавная "И"? А вот Залману Иудовичу Гринману и жене его Елене всю их жизнь красивей всего удавались в написании три заглавные буквы: "КГБ".

Неистово загружена жизнь чекиста. Враг просачивается и наседает с разных сторон. Хотя — всё же случаются просветы, наступают хотя и кратковременные, но периоды разрядки, детант.

И очень жаль, что великое множество головастых ученых, особливо биологов, навсегда дунуло из России в разные прочие палестины. Иначе непременно установили бы они, что массовый выплод гэбистят происходит как раз в периоды детанта, разрядки. Когда может чекист, приведя нервы в порядок и поставив табельный пистоль на предохранитель, вброситься под одеяло к жене для качественных интимных отношений.

Вот как раз в период детанта и появился на свет штучный гэбистенок Михаил Зиновьевич Юрьев.

А много позднее великовозрастные, достойные и здраво патриотичные люди журили меня: ну, Александр Юрьевич, ни черта вы не Ванга, не мать Тереза, даже не уцененная отечественная Джуна. Ну, какого же черта не могли вы провидеть, что вырастет из младенчика Юрьева, которого вам доводилось баюкать на руках? Вам бы его по нечаянности головушкой вниз обронить на бордюрный камень — и не появился бы в "Новой газете" трактат "Крепость Россия"!

Винюсь: не уронил. Не роняю головою вниз на бетон не только младенчиков, но даже рюмки в забегаловках.

А в "Крепости Россия" младоолигарх Юрьев приходит просто в неистовство, до чего распустилась, развольничалась простолюдинская Россия. И во немедленное спасение России олигарх предлагает:

1. Возвести вокруг России — и без проволочек! — надежнейший, муха не проскочит, железный занавес.

2 Запретить в России изучение иностранных языков.

3. В компьютерах изничтожить латиницу, оставив только кириллицу.

4 Запретить туристические выезды за рубеж, тем паче по приглашениям, грантам и обменам. А то попрется какой-либо наш Федька или Дунька на неделю в Амстердам — а вернутся полностью обнидерланденными.

5 В стране возникнет много преступников. Чтобы ускорить следствия и дознания и дабы размягчать в подследственных запирательстово — разрешить применение на допросах инъекций психотропных средств.

6 Ввиду чрезвычайной их дороговизны — фундаментальные науки в стране свести на нет. При той шпионской сети, что задействована у нас за рубежом и при буржуазной лопоухости — все их нано-технологии и хай-теки дешевле красть.

7 Искоренить, выжечь буржуазную музыкальную культуру: джаз, все его омерзительные ответвления, все эти синглы, рэпы, спиричуэлс и кантри. Сформировать инициативные группы специалистов (во главе с Черномырдиным, он игрец на баяне, а в послах ему всё равно долго не усидеть, потому как государству Украине М. З. Юрьев места на Земле не находит. А.М.), и данные группы должны наработать национально разрешенные в России музыки.

8 Свести под корень все иностранные виды спорта. И, создав центры мозгштурмистов, намозговать новые виды спорта, чисто российские. (А уж это — беда. Поскольку нет никаких чисто российских видов спорта. И чем же занять тысячи тысяч наших чемпионов, нашу гордость? Ну, разве что поставленную на-попа Конституцию России выбивать с двадцати шагов из квадрата омоновской дубинкой. А.М.)

Большое озлобление от прочитанного в "Новой газете" охватило автора. Потому как смолоду и много лучшую долю провидел он российскому народу, а не растаптывание его в лепешку и заточение в пещеры.

Так что, написав "Открытое письмо" олигарху М. З. Юрьеву, собрав в себе все остатки былой таранности и бронебойности — всё же добился автор личного контакта с вальяжным мужчиной, главным редактором "Новой газеты" Д. Муратовым. (Который, оповестим, убитой Политковской для её статей устанавливал квоты на восклицательные знаки. Что, скажем, больше шести — нельзя!)

— Боже мой! — сказал Д. Муратов, прочитав "Открытое письмо". — За всю свою жизнь в журналистике я не читал более блистательного материала!

— И не могли по множеству причин, — сказал я. — Поскольку я никогда не писал МАТЕРИАЛОВ, а только статьи, очерки, эссэ и фельетоны. В отличие от всей колченогой советской и нынешней российской печати. Так есть ли надежда опубликовать "Открытое письмо" в "Новой газете"?

— Полномочиями главного редактора, — заверил Д,Муратов, — "Открытое письмо" увидело бы свет уже завтра. Но есть ещё секретариат, редакторат, редколлегия, инвесторы газеты. Они в самые сжатые сроки прочитают "Открытое письмо" и выскажут своё мнение.

…Двадцать лет назад я написал "Очерк к рождению младенцев Павла и Константина". Был то очерк о подлинном геноциде в Свердловской области, которой заправлял тогда известный пропойца ЕБН..Где женщины рожали в мороз на тормозных площадках товарняков, где экология была такова, что от оборонки снег поутру выпадал зеленый, днем — оранжевый, вечером — синий. Где десятки брошенных крестьянами сел населял только один житель — статуй В. И. Ленина.

И в каких-то руководящих инстанциях вызрело небывалое решение: антисоветский очерк печатать, естественно — нельзя. Но ведь страна бурно окультуривается, что же мы всегда этого Моралевича — снять, запретить да мордой об лавку? А давайте мы этот очерк будем длительно СОГЛАСОВЫВАТЬ И ЧИТАТЬ?

И очерк читали: в Секретариате ЦК, Агитпропе, Союзе журналистов, АПН, Союзе писателей, на всех этапах в журналах "Крокодил", "Огонек" и "Октябрь". И милое дело: в публикации мне не отказали. Но очерк читают уже двадцать первый год.

В "Новой газете" "Открытое письмо" читали оперативней. И вот есть такой восхитительный мультфильм "Белоснежка и семь гномов".У каждого гнома там наличествует имя, а самого очаровательного зовут Застенчивый.

В мимике и жестикуляции именно этого шармерского гнома оповестил меня главный редактор "Новой газеты" Д. Муратов:

— Понимаете ли, группа лиц, сопряженных с изданием "Новой газеты" опасается…

А скорее всего — кто она, эта группа опасающихся лиц? А, пожалуй, главные инвесторы газеты, гэбист и миллиардер банкир А. Лебедев и неудавшийся комбайнер М. С. Горбачев.

Что же, мне не жаль умственной энергетики, потраченной на сочинение "Открытого письма". Мне жаль только, что оно не достигло миллионов приязненных мне россиян, которым и было адресовано. Подпись же под тем "Открытым письмом " была такая: "Сообщаю всё это Вам, Михаил Зиновьевич Юрьев (бывш. Мойше Залманович Гринман, — я, Александр Юрьевич Моралевич, еврей с непрерывным национальным стажем, всегдашний еврей бруствера, а не окопа и блиндажа. Сообщаю вышеизложенное Вам, гэбистенку со штрих-пунктирным национальным стажем, укромнику из блиндажа и окопа".

И вдруг, и вдруг! В теперешние дни, возможно, раздосадованный обвинениями в окопничестве, раздирая на груди одежу от Версаче — выбросился на бруствер, в самое пекло схватки Михаил Зиновьевич Юрьев. И в таком имперском запале, что и сам Проханов показался бы тут Махатмой Ганди, а омыватель сапог в Индийском океане Жириновский — Святым Августином. И под двуглавым орлом зашарашил М. Юрьев книгу "Третья Империя. Россия, которая должна быть".Здесь на обложке изображена и карта Европы. Но как — то она непривычна и куцевата. И становится ясно, что Европа-то, как таковая — на карте отсутствует!

На что дает ответ олигарх Юрьев: "Европа — умирающая цивилизация. Всех, кого я знаю, от европейцев тошнит". И вообще, предполагает архистратиг Юрьев, Европа будет завоевана Россией к 2020 году.

— Но — вспискивают интервьюеры, — вдруг Европе будет любезнее сдаться Америке, только бы не России?

— А кто их спросит? — говорит в параллель с Чингис-ханом олигарх-империалист. — Не согласны? На кол!

Позвольте, но вот и самостоятельной Украины нет на обложке…

"Украина — не государство, — ответствует Юрьев. — Вся её жизнь — это хроника несостоявшегося государства".

Но самое главное, на что нацеливает взобравшийся на бруствер олигарх — это возрождение в России сословий, а первее всего — опричнины. Власть опричников должна быть безраздельна и безгранична. "Только они есть политический класс. Отношения к власти никто, кроме них, не имеет. Опричники (ФСБ? А,М.) — есть вся и всё. Кто не опричники — те должны им подчиняться, или идти в тюрьму". При этом: опричник может быть только православным. Никаких буддистов, иудеев и мусульман. Захотел ко власти, в опричники — порви со своей верой и прими православие.

— А вы, — раздаются робкие голоса интервьюеров, — вы расстались бы со своим миллиардом, заводами, холдингами, влиятельностью в элите — и на бронетранспортере пошли бы в опричники?

— ЭТО БЫЛ БЫ САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ! — широковещательно говорит олигарх, вообще человек победитель, два раза в жизни победивший в организме глистов и несколько раз победивший острые респираторные заболевания.

А нормальные граждане чешут затылки по поводу выхода в свет книги "Третья империя". Поскольку такие книги должны выходить в свет к 1 апреля и под общей редакцией "КаСоГа" (специализированные лечебницы им Кащенко, Соловьева и Ганнушкина.) Это, с Юрьевым — должно быть, весеннее обострение, что потянуло плутократа на броню БТР и в опричники.

Но, граждане, я так не думаю. Это, скорее всего. происходит с олигархом от несоблюдения техники безопасности при выработке самого нужного на Руси продукта — дрожжей "Пузырёк". Слишком близко подходя к бродильным чанам — олигарх и попадает в дурманящее облако их испарений, отсюда и берется хмельное хотение вспрыгнуть опричником на бронетранспортер, завещав при этом все свои активы родине и неимущим..

Но, может быть, я и не прав. Может быть, таково истинное имперско-бронетранспортерское естество потомственного гэбистенка.

Что ж, я, конечно. уже не прежний воспитон морской пехоты и гвардейский гаубичный шоферюга.: сказываются изношенность временем и страной. Но, мальчик, недобитый Сталиным, плюс опыт двух войн, которые я прошел и ничего из этого опыта не забыл — помогут мне в каком-нибудь городском боестолкновении повстречать БТР именно с опричником Юрьевым на броне. И поступить с ним по совести, в соответствии с военной выучкой и во славу России.

А затем не без приязни наблюдать, как на одном из деревьев, уцелевших от благоустройств, производимых в Москве Лужковым, болтаются яйца Михаила Зиновьевича Юрьева… Такая своевременная подкормка после зимы для синиц-большаков, гаичек, лазоревок и московок. Меня всегда отличала любовь к пернатым. А также к вменяемым и достойным людям любых рас и национальностей.

А. МОРАЛЕВИЧ

© Copyright: Александр Моралевич, 2008

Content

Моралевич Александр Юрьевич Фельетоны

А дело было так

Шерше ля фам

Не убий!

Зигзаг

Ихь бин с головы до пят Цикл "уВЕЧНОЕ ПЕРО"

Виват, гаденыш!

Держи меня, соломинка, держи

Из варяг в греки

Осквернители праха

Пуховый птенец пингвина

Доктор паук

Запасной инстинкт

Старательский вальсок — 2

Юрьев день?