Мери Каммингс

СЕРЕБРЯНОЕ НЕБО

ПРОЛОГ

МИР ДВАДЦАТОГО ГОДА

Осел погиб незадолго до полудня.

В первый момент, когда он вдруг с ревом дернул повод, шарахнувшись от кучи камней, к которой потянулся, чтобы отщипнуть на ходу пучок полувысохшей травы, Лесли подумала, что он уколол нос о колючку. Но в следующий миг заметила проблеск всасывающегося под камни темно-бурого чешуйчатого тела.

Все еще на что-то надеясь, она сказала себе: «Он просто испугался! Нет, змея не успела его укусить — не могла!» Но осел уже заваливался на бок, все так же ревя и мотая головой. Потом замолк, и это было еще страшнее, чем крик; забился, в последний раз силясь встать, но вновь упал; ноги судорожно дергались, словно в попытке убежать от неизбежного.

Лесли стояла на коленях рядом, растерянно глядя на две кровавые точки, уродующие серый бархатистый нос.

Опомнилась она лишь через пару минут. Больше медлить было нельзя. Вытянула нож из ножен и прикрыла ладонью влажный, глядевший на нее с мольбой глаз.

Одно движение клинка, и кровь растеклась лужицей, быстро впитываясь в песок. Еще раз дрогнули ноги… Все…

Лесли на пару секунд закрыла глаза. Жаль… Потом открыла их и принялась за дело: теперь мертвый осел стал уже мясом, пищей, которую ждали дюжина голодных ртов.

Прежде всего, стараясь не измазать в крови, сняла сбрую и оттащила в сторону чресседельные вьюки. Несколькими ударами мачете отсекла голову: ее надо похоронить, зарыть поглубже — и потому что неизвестно, как далеко успел распространиться яд, и потому что… все-таки этот осел три года был ее безропотным и верным спутником.

Умело рассекла тушу и махнула рукой Але, предлагая воспользоваться угощением, а сама принялась вырезать из задней ноги кусок мякоти фунтов на десять — завялить. Печенку же можно будет нынче вечером поджарить над костром.

Собаки насыщались долго. Порой отходили, ложились отдохнуть, но потом вновь вставали и возвращались к полуобглоданной туше.

Все это время Лесли сидела, прислонившись спиной к валуну, и мастерила из двух телескопических стеклопластиковых удилищ и козлиной шкуры волокушу — примитивное, но надежное, испытанное десятками поколений индейцев транспортное средство.

Мысли ее при этом текли своим чередом, и главная из них: нужен новый осел. Обязательно. Пока же придется часть товара спрятать. А значит завтра, после ночевки, нужно свернуть на юго-запад — ближайший схрон находился именно там.

А осла будет найти трудно. В основном в поселках разводили лошадей, но лошадь не годится — она слишком много пьет. Да, конечно, она сильнее, и больше груза может нести, но зато проходимость у нее ни к черту — на круче, там, где ослик легко вскарабкается, она упадет и переломает ноги. И по узкой тропинке вдоль скалы тоже не пройдет…

Наконец, в очередной раз глянув на солнце, Лесли решила, что пора двигаться дальше. До ручья, где она собиралась переночевать, оставалось еще восемь миль, хорошо бы добраться туда засветло.

Но прежде она вытащила из вьюка большую алюминиевую миску. Собаки оживились, повскакивали с мест и обступили ее. Она достала флягу — оплетенную полосками змеиной кожи бутылку из-под «Кока-колы». Отвинтила крышку, сделала несколько глотков, оставшуюся воду вылила в миску.

Собаки, толпясь вокруг миски, дружно захлюпали языками. Чуть поколебавшись, Лесли достала из мешка вторую флягу, подлила в миску еще воды — пусть напьются вволю, все меньше на себе тащить.

Достала из кармана тряпицу, смочила и, снова присев у камня, обтерла ею лицо. Подошла Ала, с шумным вздохом плюхнулась рядом. Той же влажной тряпицей Лесли обтерла ей морду и уши; запустила пальцы в густую мягкую шерсть.

— Ну что, моя красавица? Еще немножко — и надо уже идти, правда?

Едва ли собака могла понять, что ей говорят, но махнула хвостом. Лесли привыкла разговаривать с ней — ведь если по две-три недели не с кем словом обмолвиться, то и вообще человеческую речь можно забыть.

Первыми через поросшую травой полянку в излучине ручья прошли собаки; пробежали беспечной трусцой и спустились к воде — попить. Это значило, что поблизости нет ни людей, ни какой-то другой опасности.

Следом на травянистый пятачок вошла и Лесли; сбросив с плеч лямки волокуши, спустилась к ручью и огляделась в поисках топлива. Повезло — всего в полусотне ярдов вниз по течению на берегу виднелась толстая сухая коряга. Наверное, месяц назад, когда ручей разлился, ее принесло с гор и заклинило между камнями. Потом вода обмелела, а коряга осталась лежать, словно дожидаясь ее прихода.

Разувшись, Лесли добралась до коряги, отволокла ее на полянку и, нарубив толстых щепок, развела костер. Снова спустилась к ручью и набрала пару дюжин ракушек-беззубок.

Солнце уже садилось, начало холодать. Выйдя из воды, она поежилась и натянула куртку. Обвела взглядом окружающую зелень — траву, свесившиеся к воде кусты с молодыми листочками — и вздохнула: будь жив осел, небось подумал бы, что попал в рай.

Мякоть беззубок, ложка муки, несколько перышек сорванного тут же, на берегу дикого чеснока — суп получился отменный. Пока он варился, Лесли успела переделать изрядную толику хозяйственных дел.

Прежде всего ободрала трех добытых за день гремучек и засолила шкурки, мясо кинула собакам.

Нарезала на тонкие полоски ослиное мясо, натерла солью и плотно набила в полиэтиленовый пакет — завтра вечером, когда просолится, можно будет завялить. Спустившись к ручью, перестирала всю одежду; разделась и вымылась сама — уже через силу, дрожа от холода, но пренебречь такой возможностью было нельзя: когда еще у нее будет вдосталь воды!

Наконец, завернувшись в одеяло, Лесли присела у костра. К бедру привалилась Ала, положила морду ей на ногу. Прочие собаки тоже расположились поблизости — на полянке, куда ни глянь, виднелись светящиеся точки глаз.

Суп оказался настолько вкусным, что она не удержалась, съела больше, чем собиралась. Наконец, скрепя сердце, отставила в сторону котелок с остатками, кинула в него горстку крупки — будет каша на завтрак.

Нанизав на металлический прут, пожарила печенку. Тут же подбежала Дана, прилегла рядом, заглядывая в глаза и принюхиваясь. Ала тихо ревниво рыкнула — больше для порядку, но та не обратила внимания. Лесли оделила печенкой и одну и другую.

Подняла голову, вглядываясь в серебристую пелену над головой и в расплывчатое пятно луны… Похоже, завтра к вечеру начнется дождь; утром нужно выйти пораньше, чтобы успеть посуху добраться до схрона.

Погоню она почувствовала на следующее утро. Точнее, почувствовали собаки: то одна, то другая стали беспокойно оглядываться, поводя головами, словно стремясь поймать доносящуюся издали струю запаха.

Вскоре и до Лесли с очередным порывом ветра донесся еле слышный стрекот мотора. Еще раз, уже отчетливее… Мотоцикл, определила она и тут же поправилась: нет мотоциклы, два, а то и три, и, судя по звуку, они все ближе и ближе. И никакого укрытия поблизости… Лишь низкие, чуть выше колена, колючие кустики тут и там. Правда, впереди они, кажется, становились гуще.

Она прибавила ходу. Понятно, что кусты мотоциклу не преграда, но если залечь, укрыться, то, может, и проедут мимо. Если, конечно, они не едут именно по ее следам…

Взглянула вниз, на Алу — та тревожно засматривала в глаза — и махнула рукой:

— Враги! Прятаться всем, быстро!

Старая собака понеслась вперед, к кустам, Стая — за ней. Теперь можно было не бояться, что их перестреляют издалека, в кустах же спрятавшегося койота и за два шага не заметишь.

Лесли на секунду остановилась, взвела арбалет — он свисал на ремне с пояса и не выглядел опасным оружием, но она из него с десяти шагов запросто пробивала короткой, в две ладони, стальной стрелой шею гремучке. И обернулась — как раз вовремя: на вершине пологой дюны в полумиле от нее показались преследователи.

Мотоциклисты… Трое… Они мелькнули на горизонте лишь на миг и тут же исчезли из виду, спустившись с дюны, но у Лесли больше не было сомнений, что едут они именно за ней.

Она еще прибавила шагу. Если бы не волокуша, можно было бы побежать… Обернулась снова — мотоциклисты были уже в прямой видимости и стремительно приближались.

Больше Лесли не оборачивалась — смотрела вперед и под ноги. Кусты постепенно становились все гуще, уже мешали идти; колючки пробивали плотную ткань штанов и царапали ноги. Обернулась она, лишь услышав почти вплотную за спиной рев моторов и треск приминаемых шинами веток.

Преследователи объехали ее с двух сторон и остановились, перегородив дорогу. Молодые парни; двое — рыжеватые, веснушчатые, очень похожие друг на друга — наверное, братья, еще один, со смуглой кожей и черными прилизанными волосами, смахивал на мексиканца. У каждого на поясе — револьвер.

Лесли повела плечами, сбрасывая лямки волокуши. Парни заглушили моторы, ни один из них даже не потянулся к револьверу.

Одинокая женщина, да еще без огнестрельного оружия, в их представлении была легкой добычей. То же, что у женщины имелась поклажа, делало эту добычу еще и ценной.

Пока же можно и покуражиться, и побалагурить.

Первым начал один из братьев:

— Ну и куда ты путь держишь, красавица?

Красавицей Лесли себя никогда не считала, но ответила четко и исчерпывающе:

— В горы.

— А чего от нас убегала?

— Я не убегала.

— А нам показалось, что убегала, — хохотнул парень. — Вот мы и решили догнать тебя и узнать — неужто мы такие ужасные?

За спиной у него чуть шелохнулись кусты. Еще шелохнулись, сбоку…

— Я не убегала, — повторила она. — И вообще не понимаю, что вам от меня нужно! — пусть считают ее какой угодно дурой — лишь бы им не пришло в голову сейчас обернуться!

— Да вот спросить хотим — тебе, случайно, не страшно одной?! — продолжал веселиться парень.

— Одной, — Лесли интонацией подчеркнула это слово, — не страшно.

— Ну ладно, хватит, — сказал мексиканец. — Давай, показывай, что у тебя там, — кивнул на волокушу.

— А в чем дело?!

— Я сказал — давай сюда мешки! — он выразительным жестом положил руку на револьвер.

Она постаралась изобразить на лице испуг — пусть уверятся, что ей не придет в голову сопротивляться — нагнулась, отвязала верхний мешок и швырнула к ногам мексиканца.

Чтобы поднять его, тому пришлось сойти с седла. Придерживая одной рукой мотоцикл, он потянулся к мешку — и в этот момент Лесли выстрелила. Прямо от бедра, не поднимая арбалет.

Он еще падал, схватившись за пробитую стрелой шею, а она, выхватив мачете, уже метнулась к рыжему весельчаку.

— Бей!

О третьем парне можно было не беспокоиться — собаки ринулись на него со всех сторон, словно выметнувшись из самой преисподней.

Противник Лесли перехватил ее правую руку с мачете. Падая вместе с ним и с мотоциклом наземь, Лесли вцепилась зубами ему в щеку. Парень успел ударить ее в челюсть, прежде чем левой рукой она пырнула его под ребра выхваченным в падении ножом; выдернула лезвие из раны и ударила снова — сверху, наискосок, за ключицу.

Изо рта парня хлынула кровь, он дернулся и обмяк. Лесли вскочила, оглядываясь.

Подстреленный мексиканец хрипел и корчился рядом со своим мотоциклом. Третий парень лежал неподвижно, залитый кровью — Лесли хватило одного взгляда, чтобы понять, что живые так не лежат.

Все еще не отошедшие от горячки боя собаки бродили вокруг и порыкивали друг на друга.

Подойдя к мексиканцу, Лесли перерезала ему горло и выдернула стрелу.

Кажется, все — все трое готовы… Тяжело дыша, она присела на песок. Опустив голову, закрыла глаза — ее колотило; сердце, казалось, сейчас выскочит из груди.

Сдвинуться с места ее заставили ударившие по спине капли дождя. Она подняла голову — Ала, сидевшая перед ней носом к носу, обрадованно замела хвостом.

— Да, — Лесли через силу улыбнулась ей, потрепала по шее. — Молодец, ты все сделала правильно.

С трудом выпрямилась. Челюсть немилосердно болела, еще болело колено — она не помнила, когда ушибла его. Но рассиживаться было некогда — трупы так оставлять нельзя… и мотоциклы, ясное дело, тоже.

Придется сбросить их в ущелье в миле отсюда, и делать это нужно не мешкая — если, конечно, она хочет сегодня ночевать в пещере, а не под дождем.

Одежду парней Лесли брать не стала, взяла только ремни с массивными бронзовыми пряжками. С одной из них грозно скалился нетопырь с глазами из красных камешков, две пряжки были в форме сов. Что ж, с выдумкой и практично: в случае чего живот от удара защитит. Когда-то и у нее была похожая пряжка — тоже нетопырь, но попроще и без камешков в глазницах. Может, даже тот же умелец делал.

Еще взяла еду: вяленую баранину, хлеб — испеченный по меньшей мере неделю назад, он высох, но был вполне съедобен — и несколько катышков сухого овечьего сыра. Кроме того, канистру с бензином (тяжело, конечно, но не оставлять же!) и кое-что из вещей: патроны, один из револьверов — тот, что выглядел поновее — и два ножа, один — в красивых ножнах и с наборной ручкой.

Совесть Лесли ничуть не мучила: повернись дело иначе, и сейчас эти парни разбирали бы ее имущество, решая, что взять, а что выкинуть.

К багажнику одного из мотоциклов был привязан мешок, набитый вещами — судя по всему, путников, которым повезло меньше, чем ей: короткий нож, какими пользуются охотники на змей; штаны из плотной ткани, засалившаяся на рукавах замшевая куртка — на груди пробита пулей, вокруг пятна крови. Еще одна курточка, поменьше — на ребенка лет семи, тоже поношеная. Потертые, с исцарапанным стеклом женские наручные часики; лифчик — сильно поношенный, но фабричного производства, кожаная юбка…

Сама Лесли бы такой добычей погнушалась, но эти стервятники, похоже, брали все, что представляло маломальскую ценность.

Мужчина, женщина, ребенок… Интересно, ребенка они хоть пощадили?

Пришлось сделать три ходки к ущелью и обратно, а перед этим натянуть над волокушей наискосок, на двух опорах, кусок водоотталкивающей ткани, чтобы уберечь вещи от дождя. Под этот тент тут же сбились собаки — они тоже не любили сидеть под дождем.

К тому времени, как Лесли вернулась в последний раз, она вымокла насквозь. Присев под тентом, наскоро сжевала кусок вяленого мяса и сделала пару глотков самогона из найденной в вещах мотоциклистов металлической фляжки.

— Ну что? — обвела взглядом собак. — Пошли? — встала, свернула тент, закрепила его на волокуше так, чтобы прикрыть мешки. — Понимаю, что дождь, но зато сегодня мы будем ночевать в пещере. Я костер разведу — тепло, хорошо. Похлебку сварю, и у нас еще вяленое мясо есть…

Обычно десять миль она проходила часа за два с половиной, но не тогда, когда ноги в низинках разъезжаются в грязи, а перегруженная волокуша давит на плечи. Лесли шла и шла, но казалось, что смутно просвечивающие сквозь пелену дождя горы отступают все дальше и дальше.

С сожалением вспомнила об осле — будь он рядом, они бы давно уже добрались до пещеры. Да и… все-таки больше трех лет этот осел, которому она так и не удосужилась дать имя, был ее верным спутником, она привыкла к нему и по-своему привязалась. Длинные уши, глаза с хитринкой, бархатистый нос, которым он подталкивал ее руку, когда хотел получить лакомый кусочек… всего этого уже не будет.

Об убитых парнях она больше не думала — и не такое в ее жизни случалось. А сегодня — повезло, справилась; выжила и уцелела.

Таков уж был неписаный закон этого мира — мира двадцатого года после Перемены: если не хочешь, чтобы убили тебя — убей первым!

ЧАСТЬ I

ЛЕСЛИ БРИН ПО ПРОЗВИЩУ АПТЕКАРЬ

«Мы живем на обломках погибших цивилизаций… что же такого особенно бессмертного в нашей теперешней?»

Гилберт Честертон «Наполеон из Ноттингхилла»

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Это был метеорит — огромная каменная глыба, прилетевшая откуда-то из глубин космоса и с размаху врезавшаяся в Землю. Правда, один старик на востоке — вроде бы он был из ученых — называл другое слово: дамоклоид,[1] но люди в поселке, где он жил, утверждали, что в последнее время он частенько заговаривается.

Как бы то ни было, именно этот, рухнувший в Атлантический океан в районе тридцатой параллели чудовищный посланец неба и стал причиной Перемены — потому что после его падения уже ничего не было и не могло быть по-прежнему.

Лесли было тогда всего пять лет, но она хорошо запомнила этот день. Мама, держа за руку, вывела ее на улицу, остановилась и уставилась в небо. Вокруг стояли другие люди и тоже молча смотрели вверх.

Скоро ей наскучило стоять, она подергала маму за руку, но мама сердито цыкнула на нее и снова уставилась вверх. Они стояли так долго — казалось, бесконечно. Мама отпустила ее и сложила ладони на груди, будто молилась. Потом кто-то закричал: «Смотрите, смотрите!» — и через секунду Лесли увидела на горизонте зарево.

Розово-оранжевое, оно сначала росло, залив чуть ли не полнеба, потом стало медленно уменьшаться, приобретая пурпурный оттенок. И тут земля под ногами вдруг вздрогнула, Лесли не удержалась на ногах и упала. Ушибла локоть, заплакала — а потом заплакала еще громче, оттого что мама не пришла сразу утешать, а все стояла и смотрела на багровеющее небо.

Отца своего Лесли Брин не помнила. Мама говорила, что он был летчиком и погиб еще до ее рождения. У мамы на секретере стояла его фотография — молодой, веселый, в парадной форме и фуражке с высокой тульей, он вскидывал вверх руку со сложенными колечком пальцами: «Все о’кей!»

Мама Лесли, Аннелиз Брин, была главным врачом военной базы Форт-Бенсон, расположенной на юге Колорадо. И жили они тоже на базе — в квартире в офицерском общежитии, на первом этаже, так что перед окном был хоть и маленький, но свой садик: клумба с душистым табаком и настурциями и пара кустов желтой акации, из стручков которой получались отличные свистульки.

Форт-Бенсон был сравнительно небольшой базой, по списочному составу на день Перемены в нем было восемьсот семь военнослужащих.

Командовал базой полковник Брэдли. Невысокий и сухощавый, с глубокими морщинами на щеках, он казался Лесли ужасно старым, лишь много лет спустя она поняла, что ему было в то время немногим более сорока.

То, что у Форт-Бенсона имеется «нижний этаж» — подземный армейский склад знали многие. Но, пожалуй, лишь сам полковник да несколько офицеров представляли себе истинные размеры этого склада.

В расположенном под территорией базы пещерном комплексе (творении самой природы, строителям пришлось лишь расширить кое-где коридоры да выровнять полы) на тысячах стеллажей хранились самые разные вещи: обмундирование, палатки, аптечки и противогазы, консервы — сотни тысяч банок, герметично упакованные сухие пайки, столовые приборы, постельное белье и инструменты, полевые телефоны устаревшего образца и вполне современные рации. Были и вещи неожиданные — например, несколько коробок с карманными Библиями.

На следующее утро после падения метеорита рассвет так и не наступил. Небо лишь немного посветлело — настолько, чтобы разглядеть, что оно затянуто пеленой темно-серых, низко нависших над землей туч, которые стремительно двигались на северо-запад.

Дул сильный холодный ветер. Сотовые телефоны не работали, обычные тоже. Отключилось и электричество, пришлось запустить имевшийся на базе аварийный генератор.

В полдень полковник послал уоррент-офицера и двух солдат на джипе в Лейк-Смоллвуд, городок в трех милях от базы — посмотреть, что там и как.

Вернулся джип через три часа, привез владельца городского универмага, по совместительству мэра Лейк-Смоллвуда. Уоррент-офицер доложил, что шоссе в нескольких местах пересекают трещины, но проехать можно. В городе все тихо, разрушений нет. Большинство магазинов закрыты.

Мэр рассказал, что в городе нет ни электричества, ни воды. У некоторых старожилов во дворах сохранились колодцы, горожане пока что берут воду оттуда.

Больше всего его интересовало, нельзя ли с базы связаться с компанией по водоснабжению. Или со спасательными службами. Или с губернатором штата. Или с Вашингтоном. Или хоть с кем-то, черт бы их драл! — ведь город в полторы тысячи человек не может существовать без воды, телефона и электричества!

Увы, полковник ничем не мог ему помочь.

Перед ним самим проблема водоснабжения, к счастью, не стояла: база получала воду из находившейся на ее территории артезианской скважины.

С каждым днем становилось все холоднее, к середине июня температура даже днем не поднималась выше тридцатиградусной отметки.[2] На земле по-прежнему царил сумрак, на небе все так же неведомо куда неслись тучи. Порывы ураганного ветра сбивали людей с ног, валили деревья и столбы электропередач. Порой шел снег — колючие снежинки летели над землей почти горизонтально, до крови царапая кожу.

К тому времени полковник распорядился перевести казармы под землю, освободив для этого несколько складских помещений; туда же, под землю, в установленные на полу пещеры палатки переехали и семьи офицеров.

В Лейк-Смоллвуд удавалось пробиться с трудом — обледенелое шоссе было перекрыто поваленными ветром деревьями. Город казался пустым и замерзшим, о том, что в нем есть еще люди, можно было понять лишь по дымкам, поднимавшимся кое-где из труб.

Обитатели базы по-прежнему не знали ничего ни о судьбе своих близких, ни о том, что происходит в стране. Начались случаи дезертирства. Узнав об этом, полковник собрал всех военнослужащих и объявил, что понимает их тревогу за свои семьи и готов отпустить желающих в увольнение на неопределенный срок. Если кто-то захочет привезти своих родных в Форт-Бенсон — для них здесь найдется место и еда.

За три дня с базы уехали сто семьдесят человек, еще примерно столько же — за последующие две недели. Но привезти на базу свои семьи удалось лишь пятерым, остальные вернулись ни с чем — некоторые довольно скоро, некоторые через неделю-две, замерзшие и измученные.

Несколько человек вернулись больше чем через месяц — одному из них удалось добраться аж до Миннесоты, но родной дом встретил его занесенной снегом дверью и выбитыми окнами.

Сорок два человека не вернулись вообще.

Вернувшиеся рассказывали о разрушенных мостах и дорогах, о людях, которые умирают от холода и голода в заметенных снегом домах, о бандах мародеров, нападающих на путников и останавливающих машины, не ради денег — ради еды, которая стала теперь самой большой ценностью.

Но то, что они узнали по дороге от случайных попутчиков, которые, в свою очередь, слышали это еще от кого-то, было намного страшнее.

Нью-Йорк, Атлантик-Сити, прочие города Восточного побережья — их больше нет, просто нет. Огромные, выше небоскреба волны нахлынули и отступили, оставив за собой лишь полузатопленные руины.

Лос-Анджелес ушел под воду — весь, целиком. Сан-Франциско разрушен землетрясением. Площадь Мексиканского залива увеличилась чуть ли не вдвое, поглотив большую часть Луизианы и Флориду.

Вдоль тихоокеанского побережья, от Сан-Франциско до Сиэтла, начались извержения вулканов — целые города погребены под слоем пепла и лавы. По всей стране волнами катятся землетрясения, особенно сильные на юге — в Миссисипи и Миссури.

О землетрясениях обитатели Форт-Бенсона знали не понаслышке — их тоже несколько раз довольно сильно тряхнуло. Правда, обошлось без последствий, разве что в двух пещерах с потолка обрушились камни, смяли и повалили стеллажи.

Что же касается остального… полковник Брэдли не знал, что из рассказанного правда, а что нет, но к тому времени четко уже понимал одно: на помощь им никто не придет. А значит, придется как-то выживать самим.

В середине августа к воротам базы пришла пожилая женщина. Она сказала, что ей нужно поговорить с полковником, а после стояла, прислонившись к воротам и ждала, пока охранник не вызвал по рации начальника караула.

Полковник с трудом узнал в этой сгорбившейся, закутанной в десяток одежек старухе миссис Айдо — элегантную и очаровательную владелицу японского ресторана в центре Лейк-Смоллвуда.

Она рассказала, что ее ресторан разграблен бандой мародеров. Они приехали на двух джипах, разбили витрины и забрали все, что смогли увезти. Муж миссис Айдо, выскочивший из дома на звук бьющегося стекла, получил в грудь заряд из дробовика и умер на месте. И теперь, оставшись одна, она просит полковника предоставить кров и защиту ей и пяти ее дочерям. Взамен она сможет обеспечить едой не только себя и свою семью, но еще несколько десятков человек — для этого ей потребуется лишь более-менее теплое помещение, свет и вода.

На вопрос, как она это сделает, миссис Айдо объяснила, что у нее есть грибницы японских грибов, которые она подавала в ресторане. Она выращивала их в теплице, на специально подготовленной древесине, а когда начались холода, перенесла в подвал и укрыла соломой. Но если грибницы снова попадут в благоприятные условия, то уже через месяц можно будет снимать первый урожай.

Полковник принял бы ее и без этого, но упоминание о грибах его заинтересовало. Ведь как бы ни были велики запасы консервов на складе, рано или поздно они кончатся, а значит, база должна научиться как-то обеспечивать себя продовольствием. И грибы, которые способны были расти в закрытом помещении, без солнечного света, могли хотя бы частично решить эту проблему.

Он послал с миссис Айдо десять солдат на грузовике и двух джипах, и они погрузили на разложенную в кузове солому то, что выглядело как обычные дрова — деревянные обрубки фута полтора длиной. Дочери миссис Айдо были уже готовы к отъезду: у каждой собрано по небольшому рюкзаку и — одна на всех — корзинка с пестрой бесхвостой кошкой.

Поселились они в той же пещере, которую полковник отвел под теплицу. Работали день и ночь — когда бы полковник ни заглядывал туда, одна-две девушки ходили вдоль рядов пластиковых поддонов, в которых торчком стояли деревяшки, и опрыскивали их водой из небольших леечек, что-то поправляли и передвигали.

Через три недели миссис Айдо позвала полковника в теплицу и с торжествующим видом показала, что срезы деревяшек, будто темными горошинами перца, усыпаны крошечными шляпками. Еще через пять дней ему на ужин принесли спагетти с грибным соусом.

С тех пор грибы поступали на кухню ежедневно — двадцать-тридцать фунтов в день. Конечно, для семисот с лишним человек — капля в море, но и эта капля была сейчас дорога.

Наступила весна, но морозы не ослабевали. Только к концу июня земля наконец освободилась от снега и кое-где начали пробиваться первые ростки травы. Тучи тоже слегка рассеялись — не настолько, чтобы можно было увидеть небо и солнце, но по крайней мере в полдень уже не было ощущения затянувшихся сумерек.

Едва дороги очистились от льда, полковник начал посылать солдат на реквизиции. Они объезжали окрестные города и поселки, заходили в пустующие магазины и забирали все, что могло пригодиться — инструменты, оружие, еду и лекарства; выкачали и переправили на базу горючее со всех заправок в радиусе двадцати миль.

Заходили они и в дома. Если находили трупы — хоронили; немногим встреченным живым людям предлагали перебираться в Форт-Бенсон — там им будет гарантирована еда и защита.

Вскоре у ворот базы начали появляться беженцы. Им выдавали одеяла и палатки, по одной на семью; на каменистом плато у северных ворот базы были размечены места для установки палаток и сделан навес под столовую.

Солдаты и офицеры, пережившие вместе с полковником эту тяжелую зиму, готовы были пойти за ним хоть в пекло, но даже у них это решение вызвало ропот недовольства: как можно допустить, чтобы измученные, изголодавшиеся люди, среди которых есть женщины и дети, жили в палатках под открытым небом?! К полковнику Брэдли пришла целая делегация с просьбой разрешить беженцам селиться в казармах.

— Да, вы правы, — ответил полковник, — там, — кивнул за окно, из которого просматривались выстроившиеся за оградой ряды палаток, — люди действительно изголодались. Настолько, что себя не помнят; я вчера видел, как им привезли еду — они друг друга затоптать были готовы!

И именно поэтому впускать их на базу — все равно что сидеть на пороховой бочке. Вчера их было сто пятьдесят три, сегодня уже сто семьдесят — а что будет через месяц? Представьте себе, что они взбунтуются, попытаются захватить склад с продовольствием. Вы сможете стрелять по этим людям, в том числе по женщинам?

Несколько секунд все молчали.

— Сейчас в первую очередь надо думать не о том, где им спать, — вздохнув, добавил полковник, — а о том, как нам их прокормить.

Джипы с солдатами по-прежнему ежедневно отправлялись на реквизиции, заезжали все дальше и дальше. Но теперь основной целью поисков стали семена и удобрения, пленка и рамы для парников.

В самом Форт-Бенсоне тоже развернулась работа. Были заложены первые теплицы, началось строительство столовой для беженцев.

В те же дни полковник разработал «Кодекс» — свод правил, которыми обязаны были руководствоваться обитатели палаточного городка. И главное из этих правил — все должны работать, именно все, кроме маленьких детей и тяжелобольных.

Уйти из городка может любой желающий, ему даже выдадут сухой паек на два дня. Может и вернуться. Но если он уйдет вторично — больше его не примут.

За изнасилование и мародерство — расстрел. За убийство тоже, если оно не было результатом самообороны. За драку — неделя карцера и тяжелых работ для виновника.

Все апелляции по поводу назначений на работу и прочие жалобы будет разбирать сам полковник. Он же оставляет за собой право выгнать из городка любого, чье присутствие, по его мнению, нарушает стабильность и порядок.

«Кодекс» был напечатан на принтере и повешен на столбе у входа в столовую палаточного городка. В тот же вечер к северным воротам подошли пятеро беженцев, в том числе две женщины, и сказали, что они, представители жителей городка, хотят поговорить с полковником Брэдли по поводу так называемого «Кодекса».

Их привели в кабинет. Полковник предложил им присесть, обвел глазами.

— Итак?

Он предполагал, что первым заговорит пожилой мужчина, из-под куртки которого виднелся воротничок священника, но первым оказался другой — высокий и худой, с темными запавшими глазами. Поначалу в его голосе слышалось робкие, чуть ли не просительные нотки, но видя, что его не перебивают, мужчина заговорил увереннее, округлыми гладкими фразами. Полковник подумал, что это наверняка бывший политик или адвокат.

Мужчина говорил долго — об американских ценностях и свободе личности, о том, что, несмотря на катастрофу, нельзя отвергать нравственные нормы цивилизованного общества, припомнил зачем-то даже президента Линкольна. Полковник молча слушал.

— Что же касается угрозы расстрела, то это вообще не укладывается ни в какие рамки, — распалившись, возвысил голос мужчина. — Вы, кажется, забыли, что мы живем в двадцать первом веке!..

— Нет! — сказал полковник — негромко, но так, что услышали все.

— Что — нет?

— Это вы забыли: двадцать первый век закончился вместе с прежней жизнью. В мае прошлого года начался новый отсчет времени, и сейчас мы живем в первом веке. В первом веке новой эры…

Снова обвел глазами сидящих напротив людей.

— Итак, что конкретно вы от меня хотите?

— Дети! — выпалила одна из женщин. — Не может быть и речи о том, чтобы заставлять их работать!

— Я не собираюсь посылать младенцев рубить деревья, — перебил полковник. — Но следующая зима, как я подозреваю, будет долгой и суровой. И до того как наступят холода, я хочу успеть снять в теплицах урожай и построить вместо палаток мало-мальски приемлемое жилье. Каждая пара рук сейчас на вес золота, и я считаю, что здоровый шестнадцатилетний парень вполне может работать наравне со взрослыми, а ребятишки поменьше — помогать на кухне, освободив от этой работы кого-то, кто сможет тем временем заготавливать дрова или работать на стройке.

— Но это же дети! — словно не слыша его, повторила женщина.

Полковник не стал с ней больше дискутировать — взглянул на священника.

— Что еще?

— Смертная казнь… — нерешительно, словно бы даже извиняясь, сказал тот. — Отнять жизнь у человека…

— А что вы предлагаете делать с насильником или убийцей — пожурить и отпустить? Или посадить в камеру и кормить до скончания жизни?

— Но можно же просто изгнать такого человека! — напомнил худой мужчина.

— По вашему, это гуманнее, чем расстрел? Только вот интересно, согласится ли с вами женщина, которую он, уйдя отсюда, встретит по дороге?.. — полковник покачал головой. — Давайте лучше молить бога, чтобы мне не пришлось ни к кому применять эту меру.

Полковник был прав, следующая зима оказалась суровой. Наступила она в октябре — к этому времени на месте палаток стояли три неказистых, но теплых бревенчатых барака с двухъярусными нарами, деревянным полом и печками. Крышу третьего барака доделывали уже под снегом.

Зима прошла относительно спокойно, не считая мародеров. В первый раз они напали в декабре. Примчались на трех джипах, стреляя направо и налево, ворвались в один из бараков, хватали все, что попадало под руку — теплые вещи, одеяла. Потащили к выходу молодую женщину, ее муж попытался вступиться — его убили. Но с базы уже бежали, стреляя на ходу, солдаты, поэтому бандиты бросили свою жертву и, запрыгнув в джипы, унеслись.

В тот же день полковник распорядился окружить бараки прочной изгородью и установить у ворот и по углам сторожевые вышки.

Снова бандиты появились недели через две — прорвались по снежной целине сквозь недостроенный участок изгороди. Но на этот раз их встретил пулеметный огонь с вышки. Один из незваных гостей был убит, остальным удалось скрыться.

Больше они к базе не приближались, теперь их мишенью стали возвращающиеся с реквизиций джипы. Первые две попытки не увенчались успехом — солдаты, отстреливаясь, прорвались к базе. На третий раз мародерам удалось, убив троих солдат, захватить машину. Единственный оставшийся в живых солдат, хоть и был ранен, сумел убежать в лес и добраться до базы — он и рассказал о случившемся. После этого полковник понял, что тянуть больше нельзя, нужно как можно быстрее уничтожить банду.

Возглавил операцию сержант Калвер. Конечно, на базе были люди и выше его званием, но сержант в свои сорок лет успел побывать в нескольких «горячих точках» и в Форт-Бенсоне оказался лишь потому, что потерял два пальца на левой руке.

Выслушав задание, он отобрал тридцать солдат, уехал с ними — и на следующий день, вернувшись, доложил, что банда уничтожена, в качестве трофеев взяты три джипа, две бочки горючего и пять мешков пшеницы.

В банде было пятнадцать человек, из них две женщины. Обосновались они на ферме милях в двадцати от базы. Когда подъехали солдаты, бандиты начали стрелять из окон, в том числе и женщины. В последующей перестрелке они были убиты. Погиб один солдат, трое ранены.

При осмотре фермы в сарае были обнаружены два женских трупа, разделанных на мясо; в выгребной яме за домом — человеческие кости. Все это похоронили в братской могиле рядом с фермой. Мародеров хоронить не стали — просто оставили их в доме и подожгли его.

Полковник догадывался, что сержант чего-то не договаривает — возможно, несколько бандитов были все же захвачены живыми и убиты позже, после страшной находки в сарае. Выяснять это он не стал.

Беженцы по-прежнему прибывали, уже не поток — тонкая струйка. Но и этой струйки хватило, чтобы к концу марта бараки были переполнены.

Всю зиму полковник, когда выдавалось время, изучал списки беженцев и вызывал к себе тех, кто обладал нужными ему знаниями и навыками: фермеров и агрономов, врачей, медсестер и автомехаников. Проводил с ними нечто вроде собеседования, пытаясь выяснить не только их профессиональные качества, но и способность работать в команде.

Подходящим он предлагал вместе с семьями перебраться из барака в свободные комнаты в казарме. К тому времени, когда земля очистилась от снега, у него уже были люди, способные руководить сельскохозяйственными работами — на этот раз он надеялся собрать урожай и на открытом грунте.

Но еще раньше, в апреле, на рассвете кто-то громко и тревожно постучал в дверь его комнаты. Полковник открыл — на пороге стоял часовой, дежуривший обычно у входа в офицерское общежитие. Не спросясь, он шагнул в комнату, пролепетал:

— Господин полковник… сэр… там… — задохнулся и махнул рукой в сторону окна.

Но командующий базой уже и сам смотрел туда.

Впервые за без малого два года тучи рассеялись и в просветах показалось небо. Но не то знакомое всем с детства предрассветное небо — синий покров с рассыпанными по нему звездами. Это, новое небо было словно затянуто серебристой, слабо фосфоресцирующей полупрозрачной пленкой, остатки туч на ее фоне смотрелись темными пятнами.

В одном месте виднелось светлое пятно с расплывчатыми очертаниями, в котором можно было угадать молодой месяц.

Позже полковник Брэдли прочитал, что серебристые полупрозрачные облака знакомы людям уже давно — их видели и после извержения Кракатау, и после падения Тунгусского метеорита.[3] Но в тот, первый момент это зрелище показалось ему ужасающим — будто кто-то вдруг перенес его на другую планету.

С тех пор просветы в тучах появлялись все чаще, бывали даже ясные дни — не считая серебристой облачной пелены, которая не редела и не рассеивалась. Солнце, просвечивая сквозь нее, грело не так сильно, как прежде, но все же достаточно, чтобы в мае земля покрылась молодой травкой.

Некоторые из обитателей бараков, дождавшись теплых дней, ушли, но большинство остались. Здесь, в городке рядом с базой, у людей была хоть какая-то стабильность и уверенность в том, что и завтра, и через месяц у них будет еда и крыша над головой. За это они готовы были работать, не покладая рук, и благодарили Бога, что попали сюда, потому что в остальных местах было куда хуже. Несравнимо хуже.

Беженцы из других районов приносили страшные сведения: голод, разруха, эпидемии. Слова «закон и право» потеряли всякий смысл, жизнь человека порой стоила меньше куска хлеба — а нередко и зависела от этого куска.

И в этих нечеловеческих условиях, среди царившего по всей Америке хаоса, Форт-Бенсон оставался одним из немногих островков безопасности и порядка.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Всего этого Лесли в то время, разумеется, не знала. Прочла потом, в «Журнале базы», который полковник начал вести через пару недель после Перемены, записывая в него все самое важное, что происходило в Форт-Бенсоне.

Ей было одиннадцать лет, когда в журнале стали появляться и записи, сделанные ее, еще детским почерком. Каждый вечер она приносила полковнику обед, и он, пока ел, диктовал ей, что именно писать.

Приносить обед полковнику Брэдли было лишь одной из обязанностей Лесли. А еще — ухаживать за больными в лазарете, мыть и стерилизовать медицинские инструменты и помогать маме вести прием больных.

В двенадцать лет она уже могла сделать укол и поставить капельницу, зашить рану и наложить повязку. В четырнадцать — ассистировала при операциях, безошибочно подавая нужный инструмент и отсасывая резиновой грушей кровь, могла вправить вывих и зафиксировать шиной сломанную руку или ногу.

В тринадцать лет к обучению медицине прибавились еще уроки самообороны. Полковник отвел ее к сержанту Калверу и приказал, чтобы тот научил ее, как он выразился, «всему, что ей не помешает знать… ну, ты понимаешь, о чем я!»

Тут же добавил:

— Только не забудь, что это девочка, а не новобранец. Сломаешь ей что-нибудь — сам лично шею сверну!

Лесли мысленно хихикнула: трудно было себе представить, что невысокий пожилой полковник в состоянии свернуть шею здоровенному сержанту Калверу. Но тот воспринял слова своего командира всерьез и смущенно пробасил:

— Да что вы, сэр… будто я сам не понимаю!

И действительно, за все время обучения Лесли ни разу ничего не сломала и не вывихнула. Вот синяков набила изрядно — в основном поначалу, когда еще не умела падать.

Помимо обычных приемов самообороны, сержант учил ее стрелять — а заодно разбираться в оружии и чинить простые поломки, владеть ножом и использовать в схватке любые подручные средства, будь то ремень или палка, подобранный под ногами камень или рюкзак.

— Помни, в серьезной драке тебе против мужчины не выстоять: и сила не та, и удар не тот, — не раз говорил он. — Твое оружие — скорость, ловкость и внезапность. Старайся вывести противника из строя как можно быстрее; если почувствовала угрозу — бей первой.

Лесли слушала и запоминала, тренировалась и радовалась, когда какой-то прием удавался. Но, хотя всю эту «науку» девочка схватывала на лету, воспринимала она ее скорее как игру, чем как то, что когда-нибудь пригодится в жизни.

Всеобщая любимица, она росла фактически в тепличных условиях — рядом с любящей мамой, в окружении людей, которые бы волоску не дали упасть с ее головы. С уродливыми сторонами жизни ей столкнуться не пришлось, и ее представления о людях и об их отношениях во многом оставались книжными, основанными на романах, которые она читала по вечерам.

После хаоса и тягот первых лет новой эры началось время возрождения. Измученная морозами и ураганами, землетрясениями и вулканами земля постепенно оживала и приспосабливалась к новой реальности.

Лето стало короче и прохладнее, чем раньше, но все же его хватало, чтобы животные успевали вывести детенышей, а растения — дать семена. Прежде безжизненные пустыни прорастали травой и кустарником — дожди шли теперь куда чаще.

Перепад между ночной и дневной температурой мог составлять и двадцать, и даже тридцать градусов. Снежные бури зимой, пыльные бури летом стали частью обыденной жизни, они налетали без всякого предупреждения и так же быстро заканчивались.

Лиственные деревья по большей части вымерзли в первую, длившуюся почти год сумеречную зиму, но их семена, перезимовав под снегом, выжили, и теперь под сенью засохших исполинов поднималась зеленая молодая поросль.

Куда реже, чем раньше, звучали теперь голоса певчих птиц, почти не осталось сусликов и луговых собачек, зато чернохвостые олени быстро восстановили свою численность. Необычайно размножились зайцы.

И — змеи. Наступившая пора оказалось для них благодатной. В некоторых районах за пару миль пути можно было заметить десяток, а то и больше крупных гремучек.

Оставшиеся в живых люди ушли из зараженных, заваленных трупами городов. Новые поселения возникали вблизи источников пресной воды, по берегам рек и озер.

Люди выращивали кукурузу и пшеницу, разводили овец и коз и промышляли охотой. Почти не осталось коров, и они очень ценились — молодую телочку меняли на десяток овец, хорошая же дойная корова стоила целое состояние.

Стремительно возрождались забытые ремесла. Этому новому миру были не нужны учителя и музыканты — умение обрабатывать шкуры и молоть муку было куда важнее. Те же немногие умельцы, кто мог поставить печь, починить трактор или сделать для него газогенераторный двигатель, ценились на вес золота.

Люди редко уходили далеко от своих поселков. Идти было некуда, да и опасно — ограбить путников могли и на дороге, и в любом чужом поселении. И хорошо если только ограбить — впрочем, отобрать у человека еду, оружие и одежду почти наверняка значило обречь его на смерть.

Но на фоне этой оседлой жизни, которой жило теперь большинство населения страны, возникла и еще одна категория людей — бродячие торговцы, или, как их называли, маркетиры. Небольшими хорошо вооруженными группами они ходили от поселка к поселку, меняя остатки прежней цивилизации на продукты теперешнего натурального хозяйства. Патроны и ткани, инструменты, одежда и лекарства, даже пластиковые бутылки с завинчивающимися крышками — все это стало теперь ценностью, и жители поселков платили за них мукой и вяленым мясом, сушеными овощами и выделанными шкурами.

Лесли было шестнадцать лет, когда торговцы впервые пришли в Форт-Бенсон. Вышло так, что ей пришлось и одной из первых с ними столкнуться.

Все окружавшие Лесли люди делилось на «военных» и «гражданских». Она не задумывалась, почему так, просто знала, что те, кто живут на самой базе — это военные. Гражданские же жили в поселке у северных ворот базы, в четырех длинных бараках, разгороженных на небольшие комнатки.

Рядом с бараками, ближе к базе, стояли еще два здания — столовая и больница. Вот в этой-то больнице Лесли и дежурила в тот вечер. Точнее — сидела и читала книгу. Из двадцати коек были заняты всего пять, да и те легкими больными; даже старая миссис Кросс, еще утром стонавшая от печеночной колики, сейчас мирно спала.

Вошел часовой, доложил:

— Мисс Брин, у ворот незнакомые люди. Один, похоже, с поврежденной ногой. Говорят, нужен врач. Впустить?

— Да, конечно, — кивнула Лесли.

Правила она знала — сейчас на воротах у незнакомцев заберут все оружие, после чего проводят в больницу; один из часовых подежурит в приемной, пока она осматривает больного.

Незнакомцы появились минут через десять — молодые парни, едва ли намного старше ее самой. Двое поддерживали третьего, который, закинув руки им на плечи, подпрыгивал на одной ноге.

— Проходите, — Лесли открыла дверь в соседнюю комнату, — кладите его на стол.

— Повезло тебе, Пит! — весело сказал парень, шедший справа.

— Это еще почему? — отозвался хромой.

— А ты глянь, какой у нас чудо-доктор! Клянусь, чтобы попасть в руки такой красавицы, мне все кости переломать бы было не жаль, а не только ногу! — бросив на Лесли восхищенный взгляд, улыбнулся парень так заразительно, что она невольно улыбнулась в ответ.

Так она познакомилась с Джерико.

Нога у Пита оказалась не сломана, а только вывихнута. Лесли попросила приятелей подержать его и вправила вывих так ловко, что паренек лишь разок взвизгнул от боли. Наложила гипс, предупредила:

— Теперь ему с этим гипсом три недели лежать придется.

— Две, — отрезал Джерико. Добавил с извиняющейся улыбкой: — Иначе мы домой до холодов не успеем.

В больнице лечили не только жителей поселка, но и всех, кто нуждался в медицинской помощи. Лечили бесплатно, но если родственники и друзья больных хотели, пока те лежат в больнице, пожить в поселке, они должны были все это время трудиться там, где требовались рабочие руки.

Джерико и Смайти — так звали третьего парня — поселились в свободной комнатке в бараке и были включены в бригаду, расчищавшую новое поле. И каждый вечер приходили в больницу, навестить своего приятеля.

Джерико…

Высокий и гибкий, черноволосый и белозубый, с веселыми голубыми глазами и обаятельной улыбкой, он покорил Лесли чуть ли не с первого взгляда.

Спустя годы она могла оценивать себя, шестнадцатилетнюю, с некоторой толикой иронии и понимала, что готова была влюбиться в первого, кто бы взглянул на нее как на женщину. И так уж вышло, что этим первым оказался Джерико. Но тогда, сидя в больнице, она считала минуты до его прихода: вот он уже закончил работать… идет с работы… он уже здесь, в поселке, сейчас умоется, поест и придет!

Он появлялся — и мир словно освещался волшебным светом, и голова кружилась от его улыбки и от его слов: «Здравствуй, красавица!» Они со Смайти ненадолго заходили в палату к Питу, потом Джерико выходил и подсаживался к столу Лесли.

О любви они не говорили — по крайней мере, первое время. Вместо этого Джерико рассказывал ей о своей жизни и о местах, где успел побывать.

Родителей он потерял в первый год после Перемены, но повезло — попал в цыганский табор. Несколько лет кочевал по Мексике с цыганами, потом ушел от них и с тех пор исходил пешком всю Америку, последние годы — уже как вожак группы маркетиров, которую он называл «моя банда».

Он рассказывал Лесли про северные леса, про горы, где сосны цепляются за облака, про покрывающуюся весной тысячами цветов пустыню — и про бескрайнее серебряное небо над головой по ночам.

С тех пор она прожила достаточно много, чтобы понять, что с этого самого бескрайнего неба сыпется и дождь, и снег, и град, но тогда слова Джерико казались ей прекрасной песней — песней, каждое слово которой отзывалось трепетом в ее душе.

Через неделю мама сказала:

— Вечером в больницу пойдет дежурить миссис Бенсон. А ты будешь помогать мне в лазарете.

Первой мыслью Лесли было: «Джерико!» Внутри все обмерло, но прежде чем она успела что-то сказать, мама добавила:

— Про тебя и этого… чужого парня уже ходят слухи. Так что пока побудь лучше на базе.

На приеме Лесли сидела как на иголках, в голове крутилось: «Он придет в больницу — а меня там нет! А меня нет…» И когда мама отпустила ее поесть, она побежала в поселок.

У крыльца больницы, услышав тихий посвист, оглянулась — Джерико бесшумной тенью выступил из-за угла. Сказал просто:

— Я знал, что ты придешь!

В тот вечер они впервые поцеловались.

Когда через неделю Питу сняли гипс и все трое парней ушли из поселка, с ними ушла и Лесли. Ушла налегке, взяв с собой лишь рюкзак со сменой одежды и десантный нож. И, разумеется, Алу — свою собаку, полуторагодовалую помесь бордер-колли и койота, подарок мамы на ее пятнадцатилетие.

Маме она оставила записку, попросила не сердиться и не скучать — через год они снова увидятся, Джерико обещал, когда весной пойдет торговать, непременно зайти в Форт-Бенсон.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Оказывается, еще трое ребят все эти две недели ждали их в полудне пути от Форт-Бенсона. При них были волокуши с товаром и оружие — едва встретившись с друзьями, Джерико и Пит тут же нацепили на себя кобуры с револьверами, Смайти повесил за спину автоматическую винтовку.

Парни тащили волокуши поочередно, меняясь каждые несколько часов. Лесли тоже хотела было помочь, но Джерико сказал «нет». Добавил с улыбкой, но категорически, словно это объясняло все: «Ты — моя принцесса!»

Да, именно так он ее и называл: «моя принцесса»…

Вечерами, после ужина, они уходили от остальной банды. Устраивались где-нибудь в укромном местечке — занимались любовью, просто лежали и разговаривали, и когда Лесли смотрела вверх, над головой у нее было то самое, обещанное ей когда-то бескрайнее серебряное небо.

Другие парни относились к ней уважительно — девушка главаря! Еще больше зауважали, когда она броском ножа пригвоздила к земле гремучую змею. Да и Пит добавил масла в огонь, рассказав, как ловко и умело Лесли вправила ему вывихнутую ногу.

Иногда, оставив ее охранять волокуши, парни брали два-три мешка с товаром и уходили в близлежащий поселок, торговать. Возвращались они к вечеру, иногда через день, перекладывали на волокуши добычу и шли дальше.

Один раз пришли без добычи и без мешков. С тех пор Лесли строго-настрого усвоила, что со всем товаром соваться в поселение нельзя: нужно брать с собой немного, а основной запас прятать, и желательно подальше.

Тогда, если жители поселения решат, что дешевле просто отобрать у чужака вещи, не останешься вообще ни с чем.

Когда наступило отрезвление? Пожалуй, довольно скоро. Уже через неделю Лесли тщетно старалась гнать от себя мысли о том, что, уйдя с базы, она совершила ошибку. Старалась — а они возвращались снова и снова, так что порой хотелось повернуться и бегом бежать обратно.

Нельзя сказать, что она разлюбила Джерико, но ругала себя: почему ей не пришло в голову уговорить его остаться в Форт-Бенсоне?!

На базе в ее распоряжении был душ — пусть не с горячей, но по крайней мере с теплой водой, теперь же частенько приходилось ложиться спать немытой, прямо в одежде, по несколько дней не менять белье. Если получалось сделать остановку у ручья, Лесли тут же бросалась мыться и стирать и ругала себя: почему, ну почему она не догадалась захватить с собой хоть один кусок мыла?!

А еда… Обжаренное на костре мясо, полусырое, без соли. Или похлебка из того же мяса, в которую каждый желающий запускал немытые пальцы, вылавливая кусок побольше.

Вроде бы — бытовые мелочи, и «с милым рай и в шалаше», но мучилась Лесли страшно. Никому, даже Джерико об этом не говорила — еще решит, что она неженка — и утешала себя лишь одной мыслью: на ранчо в Аризоне, которое парни называли домом и куда они сейчас шли, наверняка все будет не так.

Ранчо представляло собой двухэтажный бревенчатый дом с черепичной крышей, окруженный оградой из штакетника. Посреди двора — колодец, к боковой стене дома пристроен дровяной сарай. Вокруг расстилалось поле с торчащим тут и там редким кустарником, на горизонте темнела полоска леса.

Навстречу им с восторженными криками выбежали двое парней и три девушки. Объятия, радостные похлопывания по спине, расспросы…

Лесли скромно стояла в стороне. Наконец, приобняв, Джерико выдвинул ее вперед и сказал с улыбкой:

— А это моя Лесли! Прошу любить и жаловать!

Лесли тоже улыбнулась, хотела поздороваться — но в этот момент белобрысая девушка на вид чуть старше ее самой с искаженным от ярости лицом бросилась вдруг на нее.

Тренированное тело среагировало мгновенно — секунда, и девчонка уже валялась на земле. Лесли растерянно взглянула на Джерико — что это, глупая шутка? — протянула руку, чтобы помочь девушке встать, но та в ответ швырнула ей в лицо пригоршню песка.

Лесли чудом успела зажмуриться; почувствовав на шее и на плече цепкие пальцы, ударила наощупь, но уже всерьез. Проморгалась — и едва успела отбить очередную атаку, отшвырнув от себя соперницу.

Что ее больше всего поразило — это то, что Джерико не вмешался. Стоял и смотрел. Остальные парни, обступив кругом, смеялись, подзуживали их, а он просто смотрел…

Закончилась драка быстро — подставив девушке подножку, Лесли опрокинула ее навзничь, придавила горло предплечьем.

— Ну что, довольно?

— Да… — всхлипнула та.

Лесли встала, оставив ее лежать на земле. Джерико как ни в чем не бывало подошел, обнял за плечи:

— Пойдем, я тебе покажу нашу комнату.

Когда они остались вдвоем, Лесли возмущенно спросила, что все это значит.

— Элис считала, что имеет на меня какие-то права, — безмятежно ответил Джерико. — Потому и взбесилась. Но ты все сделала правильно — раз и навсегда доказала, что сильнее ее. Так и надо, моя девушка должна быть самой сильной и ловкой!

Больше Элис задеть Лесли не пыталась, хотя смотрела волчонком. Остальные две девушки — Кара и Синтия — держались дружелюбнее. Синтия и объяснила Лесли по секрету, что все прошлую зиму Джерико жил с Элис — естественно, та рассчитывала на продолжение отношений, вот и не сдержалась.

Подгадал Джерико точно — через неделю после их возвращения на ранчо выпал первый снег, и вскоре все вокруг, сколько хватало глаз, было затянуто белым покровом.

Первые недели Лесли упивалась свободой. До сих пор она ходила в лес лишь с мамой, собирать лекарственные растения, при этом на дороге их ждал обычно джип с двумя охранниками. А теперь они с Джерико иной раз целые дни проводили в лесу. Бродили и разговаривали, смеялись и целовались. Ну и, разумеется, охотились, принося вечером на кухню по пять, а то и по шесть зайцев; несколько раз им удавалось подстрелить даже чернохвостого оленя.

Джерико учил ее распознавать следы животных — оленя и зайца, лисы и койота; показывал, как разделать оленью тушу, как смастерить из веток волокушу, чтобы оттащить добычу домой — и вечерами перед всей бандой громогласно хвалился меткостью Лесли, называя ее прирожденной охотницей. Стреляла она и вправду неплохо — шагов с тридцати по зайцу не промазала ни разу, рука словно сама знала, когда спускать курок.

Но по-настоящему прирожденной охотницей, азартной и неутомимой, неожиданно показала себя Ала. Трудно сказать, что сказалось больше — кровь бордер-колли, одной из самых умных пород собак, или инстинкты койота — но ей не пришлось ничего объяснять.

Достаточно было показать следы или просто махнуть рукой: «Ищи!» — и собака уносилась вперед. А там оставалось только ждать и прислушиваться — уже залаяла? Потому что лай означал, что добыча обнаружена и Ала гонит ее в сторону хозяев. Все ближе, ближе… и вот из кустов вылетает заяц. Тут уж положено было не зевать: пронесется мимо — поминай как звали.

Добытым оленям они с Джерико тоже были обязаны Але; правда, когда в первый раз вместо привычного зайца из-за деревьев выбежало нечто куда более крупное, Лесли здорово растерялась.

Казалось бы, вот оно, счастье: бери в руки, черпай горстями! Но чем дальше, тем чаще Лесли вспоминала Форт-Бенсон и мечтала о том, как весной вернется туда. И никуда больше не пойдет, и уговорит Джерико тоже остаться с ней — неужели ему, такому умному и сноровистому, не найдется на базе подходящего дела?!

Потому что чем дальше, тем отчетливее она понимала, что ранчо это едва ли когда-нибудь может стать для нее настоящим домом.

Здесь было невыносимо грязно — пол не мыли много лет, окна тоже — чудом сохранившиеся кое-где стекла даже с натяжкой трудно было назвать прозрачными. Грязная дровяная плита, кое-как сполоснутая посуда, немытые кастрюли, в которых девушки по очереди готовили кашу и похлебку…

И главное — никому до этого не было дела! Банда, включая Джерико, привыкла так жить. Поначалу Лесли пыталась навести в доме чистоту — ее попытки встречали ироническими взглядами, могли пройтись грязными сапогами по свежевымытому полу или кинуть в угол обглоданную кость. Да и Джерико пенял ей с веселым недовольством: как же так, ведь она — его принцесса, не пристало ей убирать грязь!

В конце концов Лесли ограничила «зону чистоты» их с Джерико комнатой — там и пол был вымыт, и окна, и постельное белье она хоть раз в пару недель, да меняла.

Но дело было не только в бытовых условиях — отношения между членами банды тоже оказались не такими, к которым Лесли привыкла.

Первые дни она пыталась мысленно разбить ребят на пары — то есть понять, которому из парней «принадлежит» та или иная девушка, пока наконец до нее не дошло (и стало поначалу шоком), что по-настоящему пара — только они с Джерико. Остальные же девушки были, что называется, «общие», и в банде они занимали подчиненное положение.

Девушку могли разыграть в кости, могли дать ей подзатыльник — или под общий смех скрутить и утащить в спальню, перекинув через плечо. Сами девушки считали такое положение вещей вполне естественным, их не коробили ни шлепки, щедро отвешиваемые им парнями, ни ругань — они и сами ругались не хуже. И если какая-то из них поутру появлялась на кухне с парой синяков, подруги встречали ее не сочувствием, а смешками.

Разумеется, к Лесли все это не относилось — никто из парней и пальцем не смел к ней прикоснуться. Она была «принцессой» Джерико — полновластного правителя этого маленького сообщества, чье слово было законом, а приказ — почти Святым Писанием.

Как-то Смайти дал пинка подвернувшейся ему под ноги Але — собака взвизгнула, Лесли в ответ врезала ему так, что парень отлетел к стене. Злобно выпрямился, казалось, даже выше стал — она приняла боевую стойку: пусть только посмеет ее ударить! Но хватило короткого окрика Джерико, чтобы Смайти сник, будто из него выпустили воздух; смерил ее злым взглядом… и вдруг рассмеялся: «Здорово ты меня огрела!»

Теперь, изрядно повзрослев и набравшись цинизма, Лесли понимала, что Джерико был из породы мечтателей, фантазеров — из тех мечтателей, которые не только сами верят в свою мечту, но и заставляют поверить в нее других, какой бы она ни была несбыточной. Но тогда…

Долгими зимними вечерами банда собиралась на кухне, вокруг овального, когда-то полированного, а теперь ободранного стола, посреди которого стояла масляная лампа. Передавали друг другу, одну на всех, самокрутку марихуаны и рассказывали истории — порой забавные, порой страшные, порой откровенно похабные. Но все замолкали, когда начинал говорить Джерико.

Он истории рассказывал редко, чаще говорил о своей мечте — что когда-нибудь он станет королем. Да, именно королем, как Конан из прочитанной им несколько лет назад книжки. Под его началом будут сотни, даже тысячи людей, он будет править ими справедливо, но твердо. У него будет своя армия и свой двор — и те, кто с ним сейчас, получат при этом дворе самые высокие должности. Смайти, например, будет главнокомандующим, Пит — министром финансов. Ну а Лесли — она, понятное дело, будет его королевой…

Теперь ей было смешно вспоминать всю эту чушь, но тогда — таков уж был дар убеждения Джерико — она искренне верила, что когда-нибудь его мечты непременно сбудутся. Вместе со всеми до хрипоты спорила, кому какое место лучше всего подходит, и порой представляла себе, как в красивом длинном платье сидит рядом с ним на троне.

Что поделать — в то время ей только-только исполнилось семнадцать лет, и она еще не растеряла веру в чудеса и в прекрасных принцев…

Теперь, спустя много лет, Лесли понимала, что ее надежды на счастливую жизнь с Джерико в Форт-Бенсоне были столь же утопическими, как его мечты о собственном королевстве. Прирожденный авантюрист, он был не рожден для мирной оседлой жизни, да еще зажатой в рамки армейской дисциплины. Едва ли он согласился бы остаться с ней на базе — и даже если бы согласился, то через месяц-другой все равно бы не выдержал и ушел.

Но тогда, чем ближе дело шло к весне, тем чаще она, оглядывая грязную, провонявшую дымом и марихуаной кухню, думала — скорей бы уже снег сошел и можно было пуститься в путь!

На ранчо ей к тому времени все осточертело настолько, что даже охота не радовала. Тем более что на охоту Лесли в последнее время чаще ходила одна — Джерико со Смайти, просиживая долгие часы над картой, обсуждали предстоящий рейд: маршрут, список товаров, стоянки. В разговоре мелькали неизвестные ей места, имена — для нее же главным было одно: меньше чем через месяц после выхода с ранчо они уже будут в Форт-Бенсоне.

Все ее мечты рухнули апрельским днем, когда она внезапно почувствовала себя плохо. Перед глазами зарябили черные точки, ноги подкосились — очнулась она на полу. Синтия трясла ее за плечи, смотрела тревожно; едва Лесли сфокусировала взгляд, спросила:

— Ты что же — не пила отвар?

— К… какой отвар? — с трудом ворочая языком, спросила Лесли.

— От беременности! Который Элис делает!

— Она у меня ни разу отвара не просила, — отозвалась стоявшая у плиты Элис.

— А тебе самой что — трудно было ей сказать, объяснить?!

В голосе блондинки проскользнуло плохо скрытое злорадство:

— А чего мне было навязываться? Я думала, у «принцессы» свои средства есть, не чета нашим.

Нельзя сказать, что Джерико обрадовался известию о ее беременности. Нет, он не сердился — скорее был растерян. Первые дни, когда думал, что Лесли не видит, поглядывал на нее напряженно и пристально — так, словно не знал, как себя с ней теперь вести.

Но одно он сказал сразу: в таком состоянии она идти никуда не сможет.

Беременность и впрямь проходила на редкость тяжело. То и дело накатывали приступы дурноты; есть Лесли почти не могла — запах еды вызывал рвоту. Ни на какие эмоции не хватало сил; даже то, что в этом году она не попадет в Форт-Бенсон, даже уход Джерико — все меркло перед выворачивающей душу тошнотой и воспринималось словно сквозь сон.

Маме она написала письмо: что у нее все в порядке и что на будущий год они обязательно увидятся; про ребенка писать не стала. Отдала Джерико — он обещал передать.

Дурнота закончилась так же внезапно, как и началась. В один прекрасный день, недели через три после ухода Джерико, Лесли проснулась, чувствуя себя совершенно здоровой; спустилась на кухню — запах кукурузной каши вместо тошноты вызвал приступ зверского голода. Она чуть не спросила, куда все делись, лишь потом сообразила, что большая часть банды ушла и на ранчо остались только девушки да двое ребят, которым выпал жребий охранять дом — Пит и Брэди, долговязый веснушчатый парнишка, самый младший в банде.

Она снова стала ходить на охоту, приносила из леса целебные травы и брусничный лист, чтобы заваривать вместо чая — было ясно, что и эту зиму придется провести на ранчо, и хотелось сделать жизнь хоть немного комфортнее.

О том, что в ноябре ей предстоит рожать, Лесли старалась не думать, уж очень страшно становилось. Утешала себя мыслью, что к тому времени Джерико уже вернется — конечно, он не врач, но если он будет рядом, будет легче.

Но сначала, неожиданно для всех, родила Ала.

Когда однажды утром собака отказалась вылезать из-под кровати, Лесли испугалась — не заболела ли?! Нагнулась, заглянула — Ала лежала на меховой куртке Джерико, а рядом с ней — три крошечных белолапых щенка.

У остальных обитателей ранчо это событие вызвало куда меньше радости, чем у нее.

— Одного оставим, остальных надо утопить, — безапелляционно отрезал Пит.

— Да нет, ты что! — вмешалась Кара. — Это же мясо! Мы во Фриско их ели — собачатина куда вкуснее крысы!

Лесли уже колотило от злости. Достав десантный нож, она положила его перед собой.

— Щенки мои, и их никто тронет! — взглянула на Пита. — Посмей только руку к ним протянуть, я тебе этим самым ножом уши отрежу! И всех остальных это, кстати, тоже касается.

— Что-то ты больно раскомандовалась! — примирительно сказал Брэди. — Посмотрим, что Джерико скажет.

— Посмотрим.

То ли ребята поверили, что она выполнит свое обещание, то ли еще что, но больше разговоров о том, что щенят надо утопить или съесть, не возникало.

Они подросли, начали ходить и смешно тоненько потявкивали, играя. А Лесли… ей как-то полегчало, мучавший при мысли о предстоящих родах страх немного отпустил: у Алы же получилось! Может, и слабое утешение, но лучше, чем никакого…

Октябрь близился к концу, со дня на день должен был вернуться Джерико с ребятами.

Но первыми пришли не они.

Когда вдалеке послышалось тарахтение мотора, Лесли не сразу поняла, что это — ранчо находилось на отшибе, и посторонних людей за весь год она не видела ни разу. Но Пит, выскочив во двор, тут же велел всем идти в дом. К тому времени, как к воротам подъехал грузовик, двери были уже заперты, ставни закрыты.

Грузовик остановился у калитки, выпустив из торчащей над кабиной трубы облако черного дыма. Из кузова вылезли несколько мужчин, оборванных и небритых, и по-хозяйски разбрелись по двору. Когда двое из них направились к крыльцу, Пит сквозь щель между ставнями выстрелил им под ноги и рявкнул, чтобы они убирались.

— Да нам только воды набрать! — подняв руки, сказал один из пришельцев.

— Набирайте и мотайте отсюда!

Мужчины вытянули из колодца ведро воды, напились, остатки перелили в канистру. Больше задерживаться не стали, и вскоре грузовик, тарахтя и дымя, скрылся за горизонтом.

Выйдя на крыльцо, Пит посмотрел им вслед, после чего велел девушкам натаскать в дом воды и наполнить все ведра, кастрюли и фляги. Обернулся к Лесли:

— Забери сегодня на ночь собак в дом, — последний месяц Ала со щенками ночевала в дровяном сарае, где Лесли отгородила ей нечто вроде будки.

Сам вместе с Брэди обошел дом, методично заколачивая ставни досками крест-накрест; забили они и заднюю дверь, вытащили в коридор и приставили к ней массивный буфет. И без расспросов было видно, что ребята готовятся к обороне.

Пит принес из своей комнаты «арсенал» — штук десять автоматов и винтовок — кинул на пол, и они с Брэди принялись чистить их, проверять и заряжать, выкладывая готовые на стол. Оторвался он от своего занятия лишь чтобы приказать:

— Сегодня ночью по комнатам не расходимся, ночуем здесь.

Девушки, сгрудившись в уголке у плиты, тихо испуганно переговаривались.

Лесли подошла к столу; придерживая одной рукой живот, нагнулась и вытащила из лежавшей на полу кучи автомат. Передернула затвор — Пит смерил ее взглядом, но не удивился, сказал только:

— Стреляй короткими очередями. У нас патронов не слишком много.

Напали на них на рассвете. Сидя на полу, прислонившись к стене и прижав к себе Алу, Лесли дремала, как вдруг собака вырвалась из ее рук и метнулась ко входной двери. Залаяла — громко и тревожно, ей нестройным хором ответили запертые наверху щенки.

Через секунду дверь содрогнулась от сильного удара, почти одновременно раздался грохот и у задней.

Вскочив, Пит пустил короткую очередь в дверь, расчертив ее полосой светлых точек. Из-за двери раздался крик и тут же смолк.

— Брэди, иди на второй этаж, — приказал Пит; кивнул Лесли: — Твоя сторона — левая. Кого увидишь — стреляй! И не стой прямо против окна, пуля может пробить ставни, — сам, с винтовкой в руках, встал рядом с небольшим оконцем у двери — слишком маленькое, чтобы в него мог проникнуть человек, оно не закрывалось ставней.

Присев под окном, сквозь щель между ставнями Лесли вглядывалась во двор. Но там никого не было.

Минута… другая…

— Может, они уже ушли? — шепотом спросила она.

— Нет. Смотри за окном.

Казалось, время тянется бесконечно. Лесли уже устала сидеть на корточках и хотела встать, когда сверху внезапно раздалась автоматная очередь, в ответ — два выстрела с улицы. С задней стороны дома снова послышался грохот.

Из-за колодца выскочили двое мужчин, рванулись к крыльцу — высунув дуло между ставнями, Лесли встретила их очередью. Один упал и остался лежать, второй, пригнувшись, бросился обратно к колодцу.

— Ну как? — спросил сзади Пит.

— Одного, кажется, убила. Второй за колодцем прячется.

— Не зевай, скоро снова полезут!

Перестрелка продолжалась долго. Несколько выстрелов с одной стороны, несколько с другой и затишье. Снова два-три выстрела — и опять тишина.

Что было нужно этим оборванцам? Еду? Женщин? Пристанище на зиму? Наверное, и то, и другое, и третье, потому что поджечь дом они не пытались, только стреляли да колотили в заднюю дверь чем-то тяжелым — хотели выбить ее, не зная про буфет. К передней двери им было не подобраться — Пит простреливал все подходы к крыльцу.

У Лесли был свой противник — тот, что прятался за колодцем. Порой он на секунду высовывался и стрелял; ставня, за которой она укрывалась, уже была в нескольких местах пробита пулями. Она отвечала одиночными выстрелами, пытаясь подловить момент, когда он снова покажется.

Когда через ограду перескочил еще один мужчина, она не успела среагировать — выстрелила, но он уже откатился за колодец.

Грохот, звон стекла, автоматная очередь где-то наверху — и, заглушая все, истошный крик Пита:

— Сволочи! Ставни разбили! Лесли, иди… — вместо продолжения фразы послышались выстрелы.

Она хотела обернуться, посмотреть, в чем дело, но в этот момент, выскочив из-за колодца, ее противники огромными прыжками понеслись к дому. Лесли нажала гашетку — короткая очередь, передний из бегущих переломился в поясе, рухнул… и автомат в ее руках затих.

Отшвырнув в сторону пустой магазин, она бросилась к столу и схватила новый.

Дальше все произошло одновременно — в ставню за ее спиной что-то оглушительно грохнуло, раздался истошный визг девчонок, а прямо перед ней из коридора выбежал всклокоченный бородатый мужчина. На миг замер, привыкая к темноте, револьвер в его руке уже качнулся к спине Пита, но выстрелить не успел — бросившись на него сбоку, Лесли по рукоять вогнала ему под ребра нож.

На пол они упали вместе.

Над головой снова загремели выстрелы, но для нее все исчезло, кроме единственной мысли: «Больно… живот… мама, как больно!..» С нею Лесли и провалилась в беспамятство.

Из нападавших погибло пять человек — в том числе те двое, что, разбив ставни в комнате, проникли в дом. Первого убила Лесли, второго застрелил Пит. Остальные шестеро ушли; один был ранен — его несли на руках. Брэди сверху видел, как они поспешно отходили к лесу, но стрелять не стал — у него осталось мало патронов.

Из обитателей ранчо пострадала только Элис — срикошетившей пулей ей задело плечо.

Той же ночью Лесли родила девочку. Совсем крошечная, восьмимесячная, она не дожила до рассвета.

Похоронили ее наутро, за оградой. Брэди сколотил небольшой крест, вырезал на нем «Марта, дочь Джерико и Лесли». Откуда взялось имя Марта, Лесли сама не знала — просто надо было как-то назвать.

Банда вернулась через неделю. Точнее, из шести ушедших парней вернулись лишь четверо, и Джерико среди них не было.

Смайти, его ближайший друг и правая рука, сказал, что Джери погиб на юге, в Нью-Мексико — не поладил в одном селении с местными парнями, началась стрельба и…

Выслушав это, Лесли молча поднялась наверх, в свою комнату. Смайти приперся вслед за ней, протянул ремень с бронзовой пряжкой в форме нетопыря.

— Вот, это его. Возьми себе на память.

Она не помнила, чтобы у Джерико когда-нибудь был такой ремень, но взяла. Смайти похлопал ее по плечу.

— Держись! Я понимаю, каково тебе сейчас, — повернулся и вышел.

Лесли рухнула ничком на постель, лицом в подушку. В горле стоял комок, но глаза были сухими.

Понимает?! Черта с два он понимает! То, что испытывала она сейчас, едва ли можно было назвать скорбью — ее переполняли злость и обида, словно, погибнув, Джерико обманул ее этим и предал. Он ведь обещал вернуться!

Снизу, с кухни доносились голоса — все громче и громче. Небось, спорят, решают, кому быть следующим главарем. Скорее всего, выберут Смайти.

А что теперь будет с ней? Кем она станет — подружкой нового главаря или, как и остальные девушки, «общей собственностью»?

Поздно ночью, когда все легли спать, Лесли вышла из дома. Талия затянута ремнем с бронзовой пряжкой, на плечах рюкзак; за спиной — винтовка, с которой она обычно ходила на охоту, у ноги Ала. Позади — трое щенков, им тогда было по пять месяцев.

А над головой — бескрайнее серебряное небо.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Рассвет она встретила в десяти милях от ранчо. Путь ее лежал на северо-восток — домой, в Форт-Бенсон.

Она шла торопясь, стараясь успеть до снега. На ночь шалаш не ставила — спала под открытым небом, завернувшись в одеяло. Собаки приваливались к ней со всех сторон, получалось не так уж холодно.

Самое трудное было не сбиться с пути; дважды ей пришлось заходить в поселения, спрашивать дорогу. Во втором поселении люди слышали о Форт-Бенсоне — для Лесли это было как привет из родного дома.

До базы она добралась после полудня. Низкие свинцовые облака предвещали скорый дождь, все тело пронизывал ледяной ветер, но вдали уже виднелись южные ворота и силуэты вышек по обе стороны.

Замахав руками, она из последних сил рванулась вперед — дошла, наконец-то дошла! — пока, приблизившись, не поняла, что ворота распахнуты настежь, а на вышках никого нет.

Никогда в жизни — ни до, ни после этого дня — Лесли не доводилось пережить такого ужаса, как в ту минуту. Она шла по дорожкам, заходила в здания — кое-где сохранилась мебель, но многие комнаты встречали ее голыми стенами. Ни одной машины в гаражах, пусто на конюшне — и нигде ни одного человека, ни живого, ни мертвого…

Разгадка случившемуся нашлась в лазарете. Они с мамой порой оставляли друг другу записки на вделанном в стену металлическом шкафчике в приемной — пошарив наверху рукой, Лесли нащупала конверт; внутри лежало письмо:

«Лесли, доченька!

Слава всем святым, что твой посланец успел передать мне письмо, потому что на следующей неделе мы уходим. У нас почти не осталось воды — после случившегося зимой землетрясения артезианская скважина иссякла, и сейчас воды едва хватает даже для питья.

Полковник ведет нас на север, в Вайоминг. Пока мы точно не знаем, где остановимся и обоснуемся — он послал вперед разведчиков, они будут ждать нас возле Денвера и укажут дальнейший путь.

Мне очень хочется верить, что когда-нибудь мы с тобой снова встретимся.

Люблю тебя и всегда буду любить и ждать!

Мама.

P.S. Я не смогла подарить тебе ничего на день рождения. Подарок ждет тебя там, где когда-то стояла наша палатка».

На месте двухэтажного здания склада, где прежде находились ведущие в подземный этаж лифты, пандусы и лестницы, высилась теперь лишь груда обломков. Саперы явно не пожалели взрывчатки, чтобы никто не смог добраться до нижних пещер.

То есть почти никто — даже на самой базе лишь несколько человек знали, что, кроме основного входа, подземный склад имеет еще два запасных, сделанных по принципу «лисьей норы», то есть вынесенных за пределы базы. Но Аннелиз Брин знала — и знала, что ее дочери тоже известна эта тайна.

К одному из запасных входов и направилась Лесли. Убедилась, что дверь открывается, и, оставив собак снаружи, зашла внутрь, прихватив с собой десяток толстых смолистых веток; одну из них зажгла прямо у входа.

Знакомые ей с детства пещеры в свете факела выглядели непривычно голыми и заброшенными. На стеллажах почти ничего не осталось, лишь порой взгляд натыкался на штабеля коробок — то ли их не смогли увезти, то ли просто забыли.

Склады она знала как свои пять пальцев и довольно быстро добралась до пещеры, где когда-то стояли палатки. В углу лежал небольшой сверток, в нем были лекарства — обезболивающие, жаропонижающие, даже антибиотики — пусть давным-давно просроченные, они все еще действовали. Кроме того, шприц в железной коробочке, два скальпеля и кольт 38 калибра с коробкой патронов.

Несколько дней Лесли провела в Форт-Бенсоне. Ночевала в офицерском общежитии, в той самой квартире, где они жили с мамой — когда-то такой уютной, а теперь холодной, сырой и промозглой.

Ей хотелось сейчас же, немедленно идти в Вайоминг, но было понятно, что делать этого нельзя — вот-вот выпадет снег, а у нее ни теплой одежды, ни еды. И патронов для винтовки осталось мало.

День она потратила на то, чтобы набрать мешок картошки — урожай в этом году убирали наспех, и много мелких клубней осталось под землей. Еще два дня обследовала подземные склады — на полках обнаружилась камуфляжная одежда, высокие солдатские ботинки, рулоны полиэтиленовых пакетов, веревки и нитки, какие-то детали для никому теперь не нужных компьютеров, пластиковые миски и еще много всякой всячины. Но никакой еды, кроме завалившейся за стеллаж коробки печенья, и никакого оружия.

В таких обстоятельствах идти в Вайоминг было бы самоубийством. Оставаться на базе тоже.

И Лесли повернула на юг; вспомнив рассказы Джерико, прихватила со склада пару рулонов пакетов, нитки и веревки в надежде обменять их в ближайшем селении на еду и патроны. Так началась ее «карьера» маркетира.

Перезимовала она в Нью-Мексико. Нашла в лесу заброшенную землянку и кое-как обустроила; выменянных на взятые с базы товары патронов хватило, чтобы промышлять охотой.

Снова в Форт-Бенсон Лесли пришла весной. На этот раз не стала надолго задерживаться, только взяла на складе еще ниток и пакетов — веревки, как выяснилось, ценились куда меньше. Переоделась в камуфляж — ее старая одежда за зиму окончательно износилась — и наконец-то двинулась на север.

Она рассчитывала легко найти след: в Форт-Бенсоне жило больше тысячи человек; такая группа, тем более с грузовиками и повозками — вещь приметная. Поначалу ей даже везло: в двух поселениях нашлись люди, которые в ответ на ее расспросы ответили «А, да, было такое!» Еще в одном небольшом поселении на границе с Вайомингом вспомнили, что заходивший прошлым летом к ним торговец рассказывал о длинной колонне машин, движущейся по шоссе на север.

Но на этом удача закончилась. Лесли прошла весь Вайоминг с юга на север, свернула на восток; заходила в каждый поселок — на все ее расспросы люди качали головами и отвечали «Нет, ни о чем таком мы не слышали».

Неделя шла за неделей, и надежда постепенно таяла.

«Но этого же не может быть, не может быть! — повторяла себе Лесли. — Даже если они все погибли — а этого тоже не может быть! — то все равно кто-нибудь что-нибудь должен был слышать или знать! Не сквозь землю же они провалились!»

Зима подкралась незаметно. Выпал снег, и она поняла, что нужно уходить на юг.

Снова в Вайоминг Лесли пришла следующей весной. Обошла его вдоль и поперек, заходила в поселки и спрашивала, спрашивала, спрашивала. И получала в ответ «Нет… Нет… Нет…»

С тех пор прошло шесть лет.

Лесли стала опытным маркетиром, имела репутацию человека, продающего хороший товар, но и знающего ему цену. Кроме того, она занималась врачеванием, собирала и продавала лекарственные растения и настойки из них — потому заслужила в поселках прозвище Аптекарь.

Источником товара для нее теперь были не только остатки с подземных складов Форт-Бенсона. Она заходила в заброшенные города, обшаривала дома и магазины, подвалы и багажники проржавевших автомобилей; иногда выменивала что-то, если знала, что в другом месте это удастся продать с выгодой.

Вся ее жизнь проходила в дороге, она бывала в Юте и на севере Техаса, в Небраске и в Аризоне, как-то раз даже забрела в Калифорнию.

До сих пор, приходя в новое, незнакомое место, Лесли еще иногда спрашивала — не слышал ли кто-нибудь о большой группе людей из Колорадо, из Форт-Бенсона, которые основали где-то новое поселение, но на самом деле уже не надеялась когда-нибудь услышать в ответ «Да».

Порой ей встречались другие бродячие торговцы; некоторые предлагали идти дальше вместе. Лесли неизменно отказывалась, предпочитая сохранить независимость. Ну, и — чего греха таить! — в этом суровом мире правили мужчины, и присоединение к группе означало бы необходимость спать с одним из них или со всеми по очереди.

И кроме того — у нее была Стая.

Ала еще дважды приносила щенков, рождались щенки и у ее дочерей. С густой бурой шерстью, вытянутыми мордами и острыми ушами, они почти не отличались от койотов, лишь белые лапы да порой белый галстучек на груди выдавали в них примесь собачей крови.

Многие из них, повзрослев, уходили — брала верх кровь койота, охотника-одиночки; некоторые оставались. Сейчас в Стае насчитывалась двенадцать собак, включая двух щенков-однолеток. И Ала, верная Ала — мамин подарок, память о счастливой и беспечной жизни в Форт-Бенсоне.

Вместе с Лесли они странствовали и вместе охотились, предупреждали ее об опасности и находили пищу и воду в, казалось бы, безжизненной пустыне; вместе с ней спасались от врагов, вместе голодали и вместе пировали, когда попадалась богатая добыча.

Они были ее друзьями, ее единственной семьей.

Кроме них, у Лесли не было никого и ничего, что было бы ей дорого — ни близких людей, ни места, которое она могла бы назвать своим домом.

Ни — теперь — даже осла.

ЧАСТЬ II

ОСЕЛ ГОСПОДА БОГА

«Любые нравственные законы и нормы относительны, а не абсолютны. Они связаны со временем и местом и теряют всякий смысл, будучи вырванными оттуда».

Гарри Гаррисон. «Этический инженер».

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Половину товара пришлось оставить в схроне. Там же, в пещере, Лесли отсиживалась два дня, пока шел дождь; заодно рассортировала вещи: что лучше оставить, а что имеет смысл взять с собой и предложить в ближайших поселениях.

Схронов, то есть мест, где она хранила товары, у нее было восемнадцать, примерно по три на штат. Кроме товаров, там обычно имелся небольшой запас вяленого мяса и крупы, запасная одежда и стрелы для арбалета.

Огнестрельным оружием она уже несколько лет не пользовалась. Хотя многие люди сохранили приверженность к ружьям и револьверам и гордо щеголяли кобурой у пояса, Лесли давно поняла, что ей больше подходит арбалет — бесшумный, со стрелами, которые можно использовать снова и снова. Патроны постепенно становились все большей ценностью, те же, что делали умельцы в поселениях, часто давали осечку, а бывало, и застревали в патроннике.

Какое сегодня число, Лесли знала весьма приблизительно: в последнем поселении, где она побывала, слышала, как два старика спорили, первое марта сегодня или двадцать девятое февраля — с одной стороны, сейчас идет двадцатый год после Перемены, то есть високосный, с другой, если год считать от Рождества Христова, то он получается никакой не високосный и в феврале всего двадцать восемь дней. Все это они талдычили друг другу громкими голосами, повторяя одно и то же по несколько раз, так что невольно запомнилось.

И поскольку с тех пор прошло недели три, то получалось, что сейчас конец марта. Собственно, это бы и не имело значения, если бы не одно обстоятельство: в поселок на реке Симаррон, куда Лесли шла, ей непременно нужно было попасть до шестого апреля — доставить туда особый заказ.

До поселка оставалось всего ничего, поэтому, добравшись до неширокой безымянной речушки, впадавшей в Симаррон, она позволила себе полдня передышки: постирала одежду, засолила шкурки добытых по пути гремучек, отобрала товары, которые собиралась взять в поселок — а потом до самого вечера лежала на расстеленном одеяле и глядела в небо.

Мысли, одолевавшие ее, были не слишком веселыми — из тех, что в последнее время посещали ее все чаще. Еще год такой жизни… пять, десять — а что потом? Ей представилась старуха с волокушей, бредущая по пустыне в окружении дряхлых собак…

Словно в ответ на это, рядом тяжело рухнуло мохнатое тело и под мышку сунулась холодная морда.

— И-и! — Лесли аж взвизгнула от неожиданности. — Ты что, с ума сошла?!

Поздно, дело уже было сделано: пройдя по одеялу мокрыми лапами, Ала плюхнулась на него не менее мокрым животом. Не иначе лягушек на мелководье ловила — а теперь пришла к хозяйке отдыхать и греться.

— Иди отсюда! Кыш!

Собака в ответ привалилась к ней плотнее и захлопала по одеялу хвостом. От этого знакомого звука, от живого тепла рядом на душе сразу стало легче. В самом деле — чего сейчас загадывать, что будет через пять, тем более через десять лет! Поживем — увидим. Точнее, доживем — так увидим; вспомнился недавний случай с мотоциклистами…

Лесли мотнула головой, отгоняя неприятные мысли.

— Ну что, — улыбнувшись, потрепала она собаку по боку, — а может, нам стоит дом завести? Чем плохо? У многих маркетиров дома в поселках есть!

Собака снова похлопала хвостом — столь высокие материи были ей непонятны, но раз спрашивают, нужно ответить.

— Ладно, пошли ужинать!

Вот это слово Ала знала хорошо — тут же вскочила и побежала к волокуше.

Торговать Лесли ходила без Стаи; оставляла собак в нескольких милях от поселка вместе с основным запасом товара. Лишь иногда брала с собой Алу или Дану, самую крупную и смышленую из ее дочерей.

Но на этот раз она сказала обеим напрягшимся в ожидании собакам:

— Вы остаетесь! — указала на волокушу. — Ждать! Место! — взвалила на себя рюкзак и пошла прочь от реки.

За ней попытался увязаться Дураш — кобелек из последнего помета Даны; хотя ему было уже больше года, он до сих пор сохранял щенячью игривость и недотепистость. Пришлось цыкнуть на него, чтобы отстал.

К Симаррону Лесли вышла к полудню. Поселок был примерно в миле вниз по течению, на противоположном берегу; через реку хорошо был виден окружавший его частокол и, ближе к воде, изумрудные пятна огородов.

Она пошла вдоль берега; по мере приближения к поселку детали становились все отчетливее: ворота были распахнуты, на огородах тут и там виднелись люди. Значит, сегодня будний день — воскресенье жители поселка проводили в молельном доме и не оскверняли этот день работой.

Теперь предстояло перебраться через реку. Приставив ладони рупором ко рту, Лесли заорала что есть силы:

— Ээ-хой-й! Ээ-хой-й-й!

Мужчина в широких синих штанах и пестрой рубахе, копавшийся на одном из огородов, выпрямился, вглядываясь из-под руки. Подойдя к берегу, отозвался:

— Эгей! Че надо?

— Я Лесли Брин, Аптекарь. Принесла товар для жены Калеба Гриссопа.

— Ага, ясно. Сейчас! — крикнул ее собеседник и побрел к вытащенным на берег лодкам.

Пока лодка шла через реку, мужчина — долговязый, с вислым носом и кислой физиономией неудачника — несколько раз повторил, что его жена «как знала — с утра тесто поставила!» Когда пристали к берегу, спросил уже без обиняков:

— Ну так что — отдашь нам ножницы за два хлеба? Моя жена такой хлеб печет, во всем поселке вкусней не найдешь! И еще я тебя обратно на тот берег потом перевезу, если надо!

Ножниц у Лесли было целых две пары, но стоили они, разумеется, куда дороже двух хлебов. С другой стороны, переправа через реку тоже чего-то стоит… Поэтому, чуть поколебавшись, она кивнула:

— Добавь еще мешочек сушеного лука — и договоримся.

— Идет! — мужчина обрадованно хлопнул ее по руке и помог выгрузить из лодки рюкзак.

Путь к поселку шел мимо огородов. По сторонам Лесли не оглядывалась — и так знала, что все смотрят ей вслед и шушукаются. Вот какой-то мальчонка уже понесся впереди, предупредить. Что ж, чем больше народу соберется — тем лучше.

Поселение это она не слишком любила — при всей внешней набожности и дружелюбии его жители не считали для себе зазорным, где только можно, объегорить чужака. Но покупателей не выбирают, и, кроме того, у них можно было разжиться сушеными овощами.

Сару Гриссоп Лесли увидела издали. Выскочить на улицу навстречу маркетирше той не позволял статус «первой леди» поселка — ее муж считался здесь кем-то вроде мэра — поэтому она маялась во дворе собственного дома.

Стоило Лесли подойти к забору, как она подскочила с другой стороны, спросила громким полушепотом:

— Принесла?!

— Да.

— Ну давай, давай, заходи! — Сара распахнула калитку. — Пошли скорей в дом!

— Погоди, я хочу сначала умыться. И руки помыть, — многозначительно добавила Лесли, снимая рюкзак.

— А, да-да, конечно! Пойдем, я тебе полью! — чуть ли не рысцой Сара устремилась к колодцу, продолжая говорить на ходу: — А потом ты мне польешь, я тоже вымою, — походя дала пинка сидевшему на земле у колодца мужчине. — Дай пройти!

Тот молча сдвинулся в сторону.

Лесли мельком взглянула на него — здоровенный, полуголый; нечесаные грязные волосы спускаются до плеч. И — в первый момент она даже вздрогнула — совершенно пустые, бездумные глаза.

— Эй, ты чего? — обернулась Сара. — Этот? Не, не бойся, он не опасный. Проходи сюда! — кинула в колодец ведро и принялась энергично крутить ворот.

— А кто это? — шепотом спросила Лесли.

— Чего ты шепчешь, он же все равно ничего не понимает! Это Безмозглый. Года три назад его такие же, как ты, маркетиры привели — в горах где-то нашли — и у нас оставили, — вытащив ведро, Сара отнесла его на несколько шагов от колодца. — Давай!

Лесли вымыла руки до самых плеч, потом с наслаждением набрала полные пригоршни воды и ополоснула лицо и шею. Поливая, Сара продолжала тараторить:

— А на что он нам нужен? Хоть и здоровый, и сильный, а тупой совсем, хуже собаки — ее хоть чему-то можно выучить, а этот вообще ничего не соображает, только самое простое — встань там, сядь, неси. Я так думаю, что его когда-то по башке огрели и весь разум вышибли, потому что на затылке у него шрам здоровенный. В общем, пришлось его к делу приставить, чтобы не зря хлеб ел. Он у нас воду на огороды таскал, ворот мельницы крутил — всякое такое, где ума не требуется. Но вчера руку покалечил — и как только, идиот, ухитрился! Так что все, работать он больше не сможет. Мы с Калебом уже договорились, что вечерком сегодня, когда жара спадет, он его отведет подальше от поселка и оставит, — перекрестилась, — на волю Господа.

Лесли отнюдь не считала себя ангелочком, но даже ее покоробила эта деловитая жестокость. Ведь ясно, что оставить ничего не соображающего человека на пустоши — значит обречь его на смерть, если не от жажды или голода, то от гремучки или койотов. Если уж им хочется от него избавиться, могли бы пристрелить — неужто пули жалко?

Ладно, в конце концов, не ее это дело…

Идя вслед за Сарой к крыльцу, она не удержалась и оглянулась. Обреченный мужчина все так же сидел, прислонившись спиной к колодцу. Теперь Лесли заметила, что левой рукой он поддерживает правую, с распухшей и покрытой запекшейся кровью кистью, но на лице его не отражалось ни боли, ни страдания.

В доме Сара сразу провела Лесли в спальню, плотно прикрыла дверь.

— Ну давай, показывай!

Вперила взгляд в рюкзак, и даже рот приоткрыла от нетерпения, когда Лесли достала оттуда большой сверток, завернутый в куртку. Под курткой оказалась глянцевая картонная коробка — белая с золотом (пришлось излазить весь подвал, подыскивая наименее мятую).

И наконец Лесли широким взмахом раскинула на кровати содержимое коробки — свадебное платье с шелковым лифом, расшитым золотыми бусинками, и пышной кружевной юбкой на белом атласном чехле.

Неважно, что кружева кое-где пожелтели от времени, а на чехле сбоку было ржавое пятно — все равно такой роскоши в этом поселке наверняка никогда не видели. Сара замерла, молитвенно сложив руки на груди, потом нерешительно коснулась прошитого золотыми нитками кружева, пробормотала:

— Да-а… Вот…

Лесли удовлетворенно улыбнулась: выходит, не зря она тащила это платье аж от самого Расселвилля.[4] Два года назад она нашла его в разрушенном землетрясением свадебном салоне на окраине города. Случайно обнаружила, что подвальный этаж остался цел — пролезла туда через заваленное обломками окно у самой земли; куски железа с крыши упали так удачно, что защитили его и от дальнейших разрушений, и от посторонних взглядов.

Брать платье она тогда не стала — не знала, куда его приспособить, зато, когда Сара этой осенью попросила ее принести свадебный наряд для дочери, Лесли хоть и начала, набивая цену, мяться: «Ой, не знаю… трудно, сама понимаешь…» — но на самом деле знала, куда за ним идти.

— И вот еще, — вынула из рюкзака коробочку поменьше, — считай, что это подарок невесте, — достала оттуда веночек из золотистых шелковых роз и кружевную фату.

Сара, ахнув, всплеснула руками.

Положив веночек на платье, Лесли присела, якобы что-то поправляя в рюкзаке, на самом же деле сдвигая край полиэтиленового пакета так, чтобы на пару дюймов обнажить его содержимое. Если веночек она отдала бесплатно, то за эту вещь собиралась содрать с Сары втридорога — и хотела, чтобы та ее заметила как бы случайно.

— Значит, как мы договаривались, — начала она, — за платье ты мне даешь куртку из выделанной оленьей шкуры, два мешка сушеной картошки и один — овощной смеси…

— Да, да, да… — нетерпеливо перебила Сара. — А что это там у тебя?!

Клюнуло!

— Где?

— В рюкзаке!

— А-а, это? — Лесли вытащила сверток. — Это парча.

Кусок голубой с серебряной нитью парчи она нашла в том же свадебном салоне вместе с другими, почти не выцветшими от времени нарядными тканями, декоративными пуговицами и шелковыми нитками. Все это добро она распределила по схронам и теперь понемногу предлагала покупателям.

— Дай посмотреть! — Сара присела рядом, с одного взгляда оценила ткань и вцепилась в нее — не оторвешь. — Сколько тут? На платье хватит? Что ты за нее хочешь?!

— Тут почти десять футов, так что на платье должно хватить. А хочу я за нее… даже и не знаю…

— Послушай, я тебе за нее еще два мешка картошки дам, — жарко зашептала Сара. — Или других овощей — каких хочешь! — воровато оглянулась на дверь. — И… и… еще кусок бекона. Вот такого толстого, — показала на пальцах. — Хороший кусок, большой, в локоть длиной и в две ладони шириной!

— Два мешка овощей, говоришь? — без энтузиазма в голосе протянула Лесли.

Нет, сушеные овощи, конечно, штука хорошая. Но если добавить сюда еще три мешка за платье, и то, что она с другими жителями поселка наторгует… Конечно, мешки небольшие, всего фута полтора длиной и фут шириной… Лесли представила себе гору таких мешков, бредущую на двух ногах (волокуша-то на стоянке осталась!), и спросила безнадежно:

— Ты не знаешь — здесь на продажу ни у кого осла нет?

— А зачем тебе?!

— Моего прежнего осла гремучка укусила, так что теперь мне все на своем горбу таскать приходится…

— Ослов в нашем поселке нет, — заявил, входя в спальню, Калеб Гриссоп. — Если, конечно, не считать твоего племянничка!

Сара мгновенно пихнула парчу обратно в рюкзак, метнула на Лесли предостерегающий взгляд. Ее муж меж тем подошел к кровати, разглядывая платье.

— Ве-ещь! — прищелкнул языком и повернулся к Саре. — Ну, это то, что ты для Кайлы хотела?

— Да!

— Что же ты гостью ничем не угостила до сих пор? Хоть сидра бы налила! И я, кстати, тоже не откажусь!

Сидр Сара делала отменный — кисло-сладкий, холодный, он приятно пощипывал язык. Пока Лесли смаковала первую кружку, Калеб залпом выпил свою — Сара налила ему еще, выставила на стол пироги и присела рядом.

Лесли в который раз подумала, насколько контрастно эти двое смотрятся рядом: Сара — крутобедрая, с гривой смоляных кудрей и румяными гладкими щеками, выглядела от силы лет на тридцать, едва ли кто-то мог догадаться, что у нее уже три дочки на выданье; Калеб же, худощавый и невысокий, по сравнению со своей яркой и бойкой женой казался поначалу каким-то блеклым. Но стоило приглядеться к его умным, жестким и цепким глазам — и становилось ясно, что его не только за богатство выбрали мэром.

— На кой черт тебе осел?! — заявил он, продолжая начатый разговор, и хитро прищурился. — Давай я тебе лучше жеребчика подберу. У меня такой трехлетка есть — закачаешься!

— Да нет, мне лошадь не нужна, — отмахнулась Лесли. — Она пьет много. Я от вас пойду на юг, там спрошу.

Калеб мгновенно посерьезнел.

— На юге сейчас неспокойно. Ниже по реке городок есть, и в начале зимы через него люди из Техаса проходили. Так вот, они рассказали, что банда там какая-то новая появилась. Большая — то есть не только путников грабят, но даже на поселки налетают. В общем, нехорошо там.

Дожевал пирог, запил его последним глотком сидра и встал.

— Ладно, девочки, вы тут заканчивайте побыстрее — народ уже на площади собрался, — по неписаным правилам Лесли полагалось сначала продать Саре все, что та пожелает, и лишь потом торговать с другими жителями поселка. — Дорогая, можно тебя на минутку?

Супруги вышли на крыльцо. Сквозь приоткрытую дверь был слышен смех и то и дело повторялось имя «Том» — было ясно, что речь идет о том самом племяннике Сары, которого Калеб сравнил с ослом. Интересно, что бедняга натворил?

Сара вернулась, хихикая. Хлопнула Лесли по плечу:

— Допивай, пошли! На площади и впрямь люди ждут, да и Калеб скоро вернется.

Они вернулись в спальню, Сара снова вытянула из рюкзака сверток с парчой. Раскинула отблескивающую серебром ткань на кровати и обернулась к Лесли:

— Ну так что — два мешка картошки и кусок бекона, согласна?! Только Калебу не говори, пусть это между нами будет!

Лесли понимала, что надо соглашаться — больше ей едва ли кто-то предложит. Что ж, придется мастерить волокушу…

И тут ее осенила идея, в тот момент показавшаяся гениальной.

— Не картошки, а любых овощей, — напомнила она. — Я хочу один мешок картошки и один — лука. А кусок бекона, как ты и сказала — в две ладони шириной и в локоть длиной…

— Да, да, — поглядывая на дверь, торопливо кивала Сара.

— И еще… — Лесли сделала короткую паузу и выпалила: — Еще ты уговоришь своего мужа отдать мне Безмозглого.

ГЛАВА ВТОРАЯ

— На кой черт он тебе сдался?! — опешила Сара.

— Ты же сама говоришь — он сильный и здоровый, только рука покалечена. Вот и пусть, пока я осла не найду, мои мешки таскает. Руки для этого дела не нужны.

— Да, но…

— Если уговоришь Калеба — это тоже твое. — Лесли достала из кармана рюкзака спичечный коробок и вытряхнула на ладонь три большие нарядные пуговицы из искусственного жемчуга. Приложила к парче: — Смотри, как хорошо подходит. Только ты мне скажи честно — у него, кроме мозгов и руки, других изъянов нет?

— Каких изъянов?

— Ну, он не слепой, не хромой?

— Да нет, он только не соображает ничего, а так все на месте. И ест все, что дают! — зачастила Сара. — И даже бреется сам — нашел где-то обломок ножа и каждый день себе им морду скоблит, и смех и грех! — хихикнула и тут же посерьезнела: — Ну что, по рукам?!

— По рукам, — кивнула Лесли.

Прежде чем пригласить в дом собравшихся на площади сельчан, Сара принесла завернутый в чистую тряпицу кусок бекона.

— Сунь поглубже, не хочу, чтобы Калеб видел! — и даже обиделась, когда Лесли развернула его и понюхала. — Да ну, ты чего?! Бекон хороший, вкусный!

Куртку из оленьей шкуры она принесла уже прилюдно и гордо подбоченилась, когда Лесли надела ее, чтобы примерить. Гордиться и впрямь было чем: куртка сидела как влитая — мягкая и теплая, с длинными рукавами и доходившими до бедер полами.

Торговля шла обычным чередом. За нужные им вещи сельчане предлагали в основном овощи, пшеницу и муку. От овощей Лесли отказывалась — благодаря Саре их у нее было уже достаточно — зато муку брала охотно. Кроме того, взяла кусок хорошо выделанной прочной кожи и мешочек свежего чеснока.

Куча сложенных у стены мешков и свертков — ее сегодняшняя выручка — все росла. Краем глаза Лесли поглядывала на дверь — ждала Калеба, который должен был «утвердить» передачу в ее собственность Безмозглого, но он все не приходил. Зато появился ее долговязый знакомец-лодочник, принес договоренный мешочек сушеного лука и доложил, что хлебы уже в печи.

Памятуя о нраве здешних жителей, Лесли тщательно проверяла все, что ей приносили. Отвергла мешок муки — в нем оказался жучок; переворошила чеснок и потребовала заменить три высохшие головки. Но истинным рекордсменом по жульничеству оказалась, как ни странно, Сара.

В первом из мешков сушеной картошки Лесли пошарила рукой скорее для проформы — проверять, так всех — и тут же обнаружила пук соломы. Выложила на стол, взглянула на Сару.

— А это соседские детишки балуют! — безмятежно улыбнувшись, отозвалась та. Собравшиеся в комнате люди захихикали, скорее одобрительно, чем ехидно.

Под общий смех присутствующих Лесли проверила и остальные мешки — в каждом оказалось по пучку соломы, а в мешке с луком даже два. С каждым вынутым из мешка пучком Сара смеялась все громче, повторяя:

— Вот баловники! Ну я им задам!

В разгар веселья появился Калеб, с одного взгляда просек ситуацию и ухмыльнулся. Лесли чуть заметно кивнула на него Саре, потянулась к последнему мешку.

— Ладно, — та со смехом хлопнула ее по руке, — сейчас досыплю, — собрала мешки, понесла к двери — по пути дернула Калеба за рукав и что-то ему шепнула, он устремился за ней.

Отсутствовали они довольно долго. Лесли тем временем удачно сторговала круг колбасы за мешочек сушеной целебной ромашки, как всегда удивляясь: почему сельчане не собирают лекарственные травы сами, а предпочитают их выменивать?! Впрочем, ей же лучше.

Вернувшись, Калеб присел рядом с ней, хлопнул по плечу.

— Мне Сара сказала, что ты вроде как Безмозглым заинтересовалась.

— Да не то чтобы очень, — лениво отозвалась Лесли. — Просто подумала — раз он тебе не нужен, так, может, пусть за мной мешки таскает, пока я осла не купила?

— А кто тебе сказал, что он мне не нужен?!

— Так Сара же! Сказала, что, раз он работать больше не может, ты решил его на пустоши отвести и там оставить.

— Да нет, чего это на пустоши-то?! Я уже придумал, как его и без руки к делу приспособить. Он бочку с водой на огороды будет возить. А заливать воду в бочку я какого-нибудь пацаненка приспособлю.

— Ну и ладно, — пожала плечами Лесли и принялась объяснять женщине, купившей ромашку, сколько времени можно хранить отвар.

Жемчужные пуговицы до сих пор покоились у нее в кармане и вселяли уверенность, что разговор с Калебом еще не закончен.

Так и есть, снова он подошел к ней минут через пять.

— Давай-ка выйдем во двор!

Лесли с видом человека, которого попусту отвлекают от дела, пошла за ним. Следом, надеясь на бесплатное развлечение, повалили присутствовавшие в комнате сельчане.

Калеб подошел к колодцу, пнул Безмозглого в бедро.

— Вставай!

Тот покорно выпрямился. Только теперь Лесли поняла, какой он высоченный — чуть ли не на голову выше ее — широкоплечий и мускулистый. На нем не было никакой одежды, кроме обтрепанных, слишком коротких для него штанов; щеки украшала темная щетина — понятно, сегодня не смог побриться из-за больной руки.

В остальном мужчина выглядел вполне нормально: высокий лоб, квадратный подбородок, плотно сжатый рот — пропорциональное, даже привлекательное лицо. То есть было бы привлекательным, если бы не этот пустой, бессмысленный взгляд.

— Ты посмотри, какой он здоровущий! — заявил Калеб.

— А сколько жрет, небось! — в тон ему добавила Лесли.

— Да нет, ты что, ему куска хлеба на весь день хватает.

Вот в это она готова была поверить — судя по впалому животу и выступающим ребрам, досыта этого человека уже давно не кормили.

— И ты хочешь, чтобы я тебе его просто так, бесплатно отдал?!

— Ага! — безмятежно подтвердила Лесли.

— Ну я не знаю… Мне Сара, правда, сказала, что ты ей дешево продала отрез на платье. Но все равно — за такого красавца это мало!

— По мне пусть хоть урод будет, лишь бы ноги были здоровые.

— Да в нем одного веса больше двухсот фунтов! — возопил Калеб.

— Ты что, его на мясо продаешь?! — парировала Лесли. Сгрудившиеся на крыльце сельчане дружно заржали. — И вообще, я уже даже не знаю…

— Чего не знаешь?!

— Стоит ли мне его брать. Смотри, какой он здоровенный, а если он вдруг буянить начнет? Мне же с ним не справиться!

— Да ты что, он совершенно смирный! Вот, смотри! — Калеб подскочил к потенциальному приобретению Лесли и влепил ему пощечину. — Вот видишь?! — действительно, мужчина лишь отшатнулся — не заслонился и не попытался дать сдачи.

Лесли встретила это зрелище с полнейшим равнодушием на лице, про себя уже по-хозяйски прикидывая, как будет лечить Безмозглому руку — сегодня же вечером, когда доберется до своих вещей.

Она прекрасно понимала, что фраза про «бочки с водой» — полная туфта и что на самом деле Калебу так же хочется сбагрить ей Безмозглого, как ей самой — заполучить его. Единственное, что мешает им договориться, — это жмотская натура Калеба, которому поперек горла стоит отдать что-либо бесплатно.

Что ж, чтобы вывести сделку из тупика, придется потрафить человеку…

— Ладно, говори, чего ты хочешь? — спросила она.

Договоренность была достигнута сравнительно быстро: в качестве платы за Безмозглого Калеб выторговал катушку лески и два рыболовных крючка. Поначалу он хотел пять, но потом согласился на два — с условием, что выберет их сам; выбрал такие, что впору кита ловить, хотя, по мнению Лесли, самыми добычливыми были крючки среднего размера. В свою очередь она в качестве бонуса потребовала, чтобы ее нового «осла» обеспечили какой-нибудь обувкой — босиком по камням он много не находится.

Прошло больше часа, прежде чем все покупатели были обслужены, а полученная от них выручка проверена на предмет соломы и прочих подвохов.

Как ни старалась Лесли упаковаться покомпактнее, было ясно, что сушеные овощи в рюкзак не влезут. Пришлось сложить их отдельно, в большой мешок с лямками, сшитый из парашютного шелка; он оказался наполнен почти доверху.

Когда она вышла во двор, Калеба там уже не было. Безмозглый сидел на приступочке возле колодца, и Сара наводила на него, что называется, последний глянец — протирала ему физиономию мокрой тряпкой. На шее у него был завязан кожаный ремень наподобие собачьего ошейника, ноги обуты в старые сапоги со срезанными носами — ступни у Безмозглого были под стать росту, и будь носки сапог не обрезаны, они бы там просто не поместились.

Увидев подходившую Лесли, Сара просияла:

— Вот, все готово! — взяла болтавшийся конец ремня и протянула ей. — На! Давай пуговицы!

Лесли отдала коробок, взяла ремень.

— Да, а как его зовут? Имя-то у него человеческое есть?

— Мы его всю дорогу Безмозглым звали… — Сара недоуменно пожала плечами.

— Его Джедай зовут, леди! — раздался сбоку звонкий голос. Лесли обернулась — из-за забора торчала веснушчатая рожица пацаненка лет восьми.

Не дожидаясь приглашения, он перемахнул через забор и подбежал к ним, повторил:

— Его Джедай звать — вот, смотрите! — привстав на цыпочки, ткнул новое приобретение Лесли в правое плечо.

На загорелом бицепсе синеватыми линиями было изображено нечто вроде рыцарского щита размером чуть меньше ладони, с тремя зубцами сверху и непонятной эмблемой внутри; под ней просматривались расположенные по дуге буквы.

— Дже-дай, — по слогам прочел мальчишка. — Во, я читать умею! — сияя, объяснил он. — Меня мама научила.

— Ну что ж — Джедай так Джедай, — улыбнулась ему Лесли. Легонько потянула за поводок: — Вставай, Джедай, пошли! — тот послушно встал.

Она подвела его к крыльцу, указала на ступеньку.

— Сядь сюда. Сядь!

Он медленно оглянулся на ступеньку, потом на Лесли — и сел.

— А теперь дай я твою руку посмотрю.

Хотя он смотрел на нее в упор, в глазах не мелькнуло ни искры понимания.

— Дай мне руку! — повторила она медленно и разборчиво.

— Да он не понимает! — вмешалась Сара.

— Вижу, — вздохнула Лесли. — Ладно, попробуем по-другому. У тебя найдется деревяшка плоская, вот такая? — отмерила руками примерно фут.

— Ага, сейчас принесу.

Достав из кармана рюкзака моток стираного-перестиранного, но все еще прочного бинта, Лесли снова наклонилась к Джедаю и попыталась отцепить от его поврежденной правой руки поддерживавшую ее левую.

— Не бойся, я аккуратно… я не сделаю больно… — она ожидала сопротивления, но он покорно разжал пальцы. — Сейчас мы тебе руку перевяжем, и болеть меньше будет, — поймала себя на том, что разговаривает с ним с теми же интонациями, что говорила бы с раненой собакой.

С покорным безразличием он воспринял и наложенную ему на руку повязку, и примотанный к ней снизу принесенный Сарой плоский отщепок полена, и перевязь через шею, на которой Лесли подвесила все это сооружение. К этому времени она уже поняла, что от него самого добиться каких-то действий трудно, но зато он не сопротивляется, когда его ворочают, как большую куклу.

Поэтому, подтащив к его спине рюкзак, она продела ему под мышки лямки и застегнула. Отошла на два шага, потянула за поводок.

— Вставай!

Джедай выпрямился с неожиданной легкостью, казалось, он даже не заметил висевшего за плечами груза. Лесли закинула себе на спину мешок с овощами.

— Ну что, двинулись?

Перевозчик уже ждал у лодки. Отдал два хлеба — еще теплые, с припыленной мукой румяной корочкой — и хозяйственно потребовал обратно тряпицу, в которую они были завернуты.

Лесли несколько беспокоилась, не откажется ли Джедай садиться в лодку, но он шагнул туда так, будто делал это по десять раз на дню, и уселся на скамейку на корме. Так же без проблем он вылез из лодки на противоположном берегу — ловко перемахнул через борт, оказавшись по щиколотку в воде, и затопал к суше.

Отойдя на пару сотен шагов от берега, Лесли пришла к выводу, что вести человека на обмотанном вокруг шеи ремне ей не по душе, притормозила и перевязала поводок на запястье его левой руки.

Дальше они пошли уже без остановок.

Больше всего Лесли не любила эти переходы от поселков и к поселкам — в одиночку, без предупреждавшей ее о любой опасности Стаи она чувствовала себя почти что голой. Хотелось как можно быстрее добраться до речушки, где ждали собаки, поэтому она все прибавляла и прибавляла шагу.

Джедай топал рядом; не отставал, хотя на лбу выступили капли пота. Когда Лесли, решив обойти каменистую впадину, легонько потянула его за поводок, послушно свернул вслед за ней.

— Молодец! — она потрепала его по локтю.

Снова бросилась в глаза татуировка — трехзубцовый щит и надпись в нем. Что-то в ней было странно знакомое, но где, у кого она могла такое видеть?

Некоторое время Лесли пыталась вспомнить, потом решила не напрягаться — рано или поздно само придет в голову.

Когда стемнело, до речушки еще оставалось мили полторы. Конечно, льющегося с неба серебристого света вполне хватало, чтобы видеть окружающее, но ходить, да еще с грузом, при этом свете Лесли не любила — он почти не давал тени, так что запросто можно было не заметить камень или выбоину и подвернуть ногу.

Быстро похолодало, и вскоре она в легкой футболке уже ежилась и чуть ли не стучала зубами. Но останавливаться, развязывать рюкзак и доставать куртку не хотелось — хотелось быстрее, не задерживаясь, добраться до стоянки.

Наконец вдали завиднелась темная полоска — кусты ивняка вдоль берега. Лесли прибодрилась: до стоянки оставалось всего ничего. И только тут до нее вдруг дошло, что собак до сих пор не видно и не слышно — а ведь обычно они чувствовали ее приближение издали и неслись встречать!..

Осознание это пробежало по спине неприятным холодком. Она резко затормозила. Джедай натянул поводок, Лесли нетерпеливо дернула его: да стой ты!

Прислушалась — вокруг все было тихо; ни шороха, ни крика ночной птицы. Она еще секунду помедлила — и свистнула, громко и протяжно, направляя приставленной к верхней губе ладонью звук вниз, к земле. Это означало призыв, общий сбор стаи.

Свист еще не успел затихнуть, а они уже бесшумными призраками выскочили из сумрака. Пространство вокруг Лесли наполнилось мохнатыми телами — они толкались боками в ее колени, подсовывались под руки. Она присела — в щеку тут же ткнулся холодный мокрый нос; обняла первую попавшуюся лохматую башку.

— Господи, ну куда вы все делись? Чего вы меня так напугали, а?

И только тут сообразила — Джедай, все дело в нем! Собаки учуяли чужака, поэтому осторожничали и, пока она не позвала, не решались подойти.

Лесли выпрямилась, подозвала Алу.

— Смотри, это — Джедай! — раскрыла его ладонь, дала понюхать. — Он теперь будет ходить с нами.

До стоянки они добрались за несколько минут.

Скинув с плеч мешок, Лесли сняла рюкзак с Джедая, отвязала от его руки ремень и была несколько удивлена, когда он тут же развернулся и зашагал в темноту.

Куда его понесло? Нет, она не боялась, что он сбежит — собаки его найдут и в миле отсюда. Но все же — куда это он?

Через минуту ее слух уловил характерное журчание. Она усмехнулась — смотри-ка ты, хоть тут соображает, стесняется.

Вернулся он скоро, сел у занимающегося костерка и уставился на огонь.

Лесли сходила к реке, умылась и принялась готовить ужин — похлебку, которую на сей раз можно было щедро сдобрить и картошкой, и луком. Этим вечером ее ждало целое пиршество — ведь были еще хлеб и колбаса!

Порой она поглядывала на Джедая. Он сидел неподвижно, огонь отблескивал в его глазах, как если бы они были сделаны из стекла.

Собаки, то одна, то другая, подходили к нему, осторожно обнюхивали — он не обращал на это внимания, казалось, вообще их не замечал.

Надо бы организовать ему какую-то одежду, не может же он все время ходить полуголым! Конечно, у нее были запасные штаны и пара футболок, но отдавать их ему Лесли не собиралась, да они бы на него и не налезли. Придется что-нибудь для него подыскать в следующем поселке, а пока… она подошла, коснулась его плеча холодное; достала запасное одеяло и накинула ему на спину.

Похлебка сварилась быстро — мясо гремучки тем и хорошо, что не требует долгой готовки. Лесли сняла котелок с огня и понесла к речке — остудить на мелководье; вкопала донышком в мокрый песок, прикрыла крышкой и пригрозила собакам:

— Ух я вас! Только посмейте тронуть!

Набрала в другой котелок воды, подвесила над костром и снова вернулась к реке; попробовала похлебку — пожалуй, уже достаточно остыло.

Когда она начала разливать еду по мискам, Джедай поднял голову. Ну еще бы — запах такой, что у нее самой слюнки текут.

Лесли протянула ему миску — он не шелохнулся. Поставила ее перед ним, сказала поощряюще:

— Возьми — это еда! — подумала: его что же, с ложки кормить придется?!

Но тут Джедай протянул к миске руку — медленно и нерешительно, словно боялся, что отберут.

— Вот ложка… — начала было Лесли и осеклась — он уже ел, прямо из миски, жадно хлюпая и почти не жуя.

Миску он опустошил вмиг. Облизал ее, кинул в сторону; вытер ладонью измазанное в похлебке лицо, тоже пару раз ее лизнул.

Нда-а, здорово же он оголодал там, в поселке! А сегодня его, похоже, вообще покормить забыли, а может, решили, что ни к чему переводить продукты.

— Хочешь еще? Похлебки — хочешь? — спросила Лесли, постучав ногтем по миске. Джедай посмотрел на миску, перевел взгляд на нее. Показалось — или глаза были уже не пустыми, а голодными?

Она налила ему еще — схватил и сожрал так же жадно, как предыдущую порцию.

— Ладно, с тебя хватит. А то с голоду может плохо стать, — объяснила она.

Села есть сама. Некоторое время Джедай не сводил глаз с ее миски, но у Лесли на такие взгляды давно выработался иммунитет: собаки, если хотят что-то выклянчить, умеют смотреть куда жалобнее.

К тому времени, как она покончила с ужином, вода в котелке вскипела. Отчерпнув полкружки кипятка, Лесли всыпала туда горсточку истолченных маковых головок; перемешала и отставила в сторону, настаиваться. В оставшийся кипяток она насыпала пригоршню сушеной ромашки и тоже сняла с огня.

Этим вечером ей предстояло сделать еще одно дело, и непростое: насколько это возможно, привести в порядок искалеченную руку Джедая. По словам Сары, он повредил ее еще вчера, а само собой понятно, что переломы нужно лечить как можно быстрее.

Когда маковый отвар остыл настолько, что уже не обжигал опущенный в него палец, она подошла к Джедаю сзади, зажала ему нос, одновременно задирая голову, и, прежде чем он успел опомниться, влила снадобье в приоткрывшийся рот.

— Вот так!

Он скривился, затряс головой и попытался отплеваться. Понятно, что невкусно — но что поделаешь; потерпи, дорогой, другого наркоза у меня для тебя нет.

Подействовал отвар быстро — через пару минут Джедай уже начал клевать носом; вскоре голова его повисла, он качнулся и завалился набок.

Лесли перекатила его так, чтобы правая рука была поближе к костру, и принялась за дело. Счистив намоченной в отваре ромашки тряпочкой запекшуюся кровь, она обнаружила, что повреждена рука не так сильно, как это казалось на первый взгляд. Переломов удалось нащупать всего два — были сломаны третья и четвертая пястные кости, кроме того — вывихнут большой палец. Все остальное: ссадины на тыльной стороне кисти и пару неглубоких порезов — можно было в расчет не брать, заживет через неделю.

Интересно, куда это его угораздило сунуть руку? Не иначе, под колесо попал.

Гипса у Лесли не было, пришлось обойтись лубком. Сделала она его из того самого отщепка, который дала Сара — немного обтесала ножом, придавая нужную форму. Еще раз проверила, не сместились ли сломанные кости, после чего плотно примотала руку к деревяшке.

Вот и все — через месяц он уже сможет кое-как пользоваться рукой. И из-за такой малости эти чертовы ханжи собирались его «оставить на волю Господа»!

Лесли выпрямилась и взглянула на распростертого перед ней мускулистого великана — сейчас, когда он спал, он выглядел вполне нормальным. Усмехнулась пришедшей в голову мысли: выходит, отдав за него катушку лески и два крючка, она спасла ему жизнь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

На следующий день Лесли уже не была уверена, что осенившая ее в поселке идея являлась такой уж гениальной: оказалось, что Джедай стер ноги.

С утра, когда он отправился в кусты, в глаза бросилось, что он не идет, а ковыляет — казалось, у него в сапогах напиханы сосновые шишки.

Едва он вернулся, Лесли велела ему сесть, кое-как стащила сапоги — и обнаружила покрасневшие, покрытые пузырями и потертостями ступни. Некоторые пузыри уже успели лопнуть.

В первый момент от злости перехватило дыхание: черт возьми, он что — совсем идиот?! Ладно, говорить он не может, но любая собака, если ей больно идти, начнет хромать и притормаживать, даже осел, если с ногами что-то не так, упрется и с места не сдвинется. А этот — нет, перся себе и перся! И вот результат — придется теперь сидеть здесь по меньшей мере дня три, пока его ноги хоть немного подживут.

Впрочем, справедливо признала Лесли через минуту, она сама виновата: вечером занималась его рукой, а о ногах и не подумала, даже не догадалась его разуть.

Вздохнув, она пнула его коленом:

— Вставай!

Отвела на берег, посадила так, чтобы ступни полоскались в проточной воде. Хорошо, что она не выплеснула вчера ромашковый отвар — как чуяла, что пригодится!

Через два часа Джедай, умытый, побритый и подстриженный, сидел на полянке. Ступни его были обмотаны пропитанными ромашковым отваром тряпками. Лесли сидела рядом и, чертыхаясь, мастерила ему сандалии.

Больше всего она поминала недобрым словом Сару, которая напялила на него эти опорки — не стереть в них ноги было просто невозможно из-за отслоившихся внутри клочьев пересохшей подкладки. Но и она сама тоже хороша — не проверила, а ведь знала, что в этом поселке от людей так и жди подвоха!

Побрить Джедая ей пришлось самой. Сара плела, что якобы он бреется сам — но веры ей не было, да Лесли и не очень представляла, как можно бриться одной рукой. Оставлять же небритым его было нельзя — по тому, как он неряшливо ел, отросшая щетина вот-вот могла превратиться в гнездилище мух. Поэтому Лесли при помощи ножа побрила ему физиономию и — заодно уж — обстригла болтающиеся до плеч космы.

На сандалии пришлось пустить ту самую кожу, которую она выменяла в поселке — на двойные подошвы ушла добрая половина куска. Верх Лесли сделала из выделанных змеиных шкурок — этого добра у нее, слава богу, хватало.

У реки она пробыла не три дня, а целых четыре — спешить особо было некуда, а место попалось на редкость удобное. Густые заросли ракитника защищали полянку от ветра, с неба светило солнышко, а в реке плескалась рыба.

Вот из-за этой самой рыбы Лесли, собственно, и задержалась.

В первый же вечер, вернувшись с охоты, она наудачу закинула пару удочек — захотелось для разнообразия поесть рыбки. Закинула она их совсем рядом со стоянкой и на улов особо не рассчитывала: попадется что-нибудь — хорошо, нет — так можно поужинать и принесенным с охоты зайцем.

Через полчаса пошла проверить — на обоих крючках трепыхалось по крупному, чуть ли не фунтовому окуню. Лесли наживила удочки заново — клевать начало почти сразу, и не прошло и десяти минут, как она вытянула из воды еще двух окуней.

На следующий день Ала тщетно зазывала ее на охоту — подтявкивала, махала хвостом и указывала носом, как стрелкой компаса, на другой берег: давай, пошли скорей, там, на пустоши, водятся такие вкусные зайцы!

Лесли было не до охоты: она ловила рыбу.

К полудню Ала, поняв, что с хозяйкой каши не сваришь, убежала охотиться сама и увела за собой Стаю. А Лесли, у которой накопилось уже с десяток крупных рыб, не считая дюжины помельче, пошла копать яму под походную коптильню.

Выяснилось, что окуни в этой речушке водятся в изобилии и жадно хватают любую приманку, будь то мясо, червяк или шарик из теста. Причем клев продолжался весь день — от рассвета до заката. Наверное, можно было ловить и ночью, но в темноте был плохо виден поплавок; кроме того, человеку когда-то и спать тоже надо!

Крупных окуней за эти три дня Лесли выловила около сотни, мелких даже не считала, просто кидала собакам. Кроме того, ей попалось три неплохих сома фунтов по пять каждый.

Рыбу она в основном коптила, готовую складывала в сплетенную из ивняка корзину, перекладывая сухой травой. Порой про себя ужасалась: «Как я эту чертову кучу поволоку?!» — но потом бросала взгляд на Джедая и напоминала себе: «Не-ет, он потащит, не я!»

Жареной и копченой рыбы Лесли наелась так, что уже смотреть на нее не могла. Джедая она при этом кормила похлебкой из зайчатины — а то еще подавится рыбьей костью; дала лишь несколько кусочков мякоти копченого окуня.

Еду он с ладони брал аккуратно, зубами не прихватил ни разу.

За эти дни она более-менее изучила привычки и особенности своего нового «осла» — странное сочетание адекватных, на первый взгляд, действий с полнейшим безмыслием.

Были вещи, которые он делал словно бы сознательно — садился у костра, брал у Лесли из рук миску с едой и отходил за кусты, когда хотел облегчиться. Но если присмотреться, становилось ясно, что действия эти скорее рефлекторные, чем осмысленные. Например, ловко подхватив на лету кинутое полотенце, он вытирал им физиономию, но если то же самое полотенце Лесли протягивала ему, лишь тупо глядел на нее.

Ложкой он научился пользоваться почти сразу — скорее всего, просто вспомнил, как это делается. Но если ложка вовремя не оказывалась у него в руке, он не ждал, пока Лесли даст ему ее — лакал похлебку прямо из миски, как собака.

Если уж он сидел где-то, уставившись в пространство, то по собственной инициативе на другое место не переходил. Разве что видел костер — тогда подходил и садился у огня.

В первый день, отправившись на охоту, Лесли оставила его сидеть на поляне рядом с волокушей и немного беспокоилась, не понесет ли его куда-нибудь с дурьей башки — еще, не дай бог, в речку свалится. Но когда она вернулась, он сидел на том же месте — непохоже было, что вообще вставал.

Команды он понимал лишь самые простые: «иди сюда», «стой», «сядь», «возьми» и «дай». Лесли не знала, было ли Джедай его настоящим именем, но откликаться на него он начал довольно быстро — поворачивал голову и настороженно сдвигал брови.

На всякий случай она решила побольше с ним разговаривать. Может, он еще какие-то слова вспомнит или выучит.

Поначалу собаки, стоило Джедаю шевельнуться, настораживали уши, но уже на второй день перестали им интересоваться — он стал «своим», как был раньше осел. Все, кроме Дураша.

Непонятно почему, но голенастый песик буквально не отходил от Джедая — либо лежал рядом с ним, либо сидел, привалившись к нему боком. Вид у него при этом был донельзя довольный.

«Дурак дурака видит издалека, — прокомментировала про себя Лесли. — Похоже, этот балбес выбрал себе подходящего хозяина!»

Сам Джедай не обращал на пса ни малейшего внимания.

Как-то Лесли увидела, что он обнимает прижавшегося к нему пса, удивилась: неужто в самом деле? — но вскоре заметила, как Дураш отбежал к реке попить и, вернувшись, ловко ввинтился Джедаю под мышку так, что рука «хозяина» снова оказалась у него на спине.

Утром пятого дня Лесли положила в корзину три последние рыбины, накрыла ее крышкой и сказала самой себе:

— Ну, вот и все…

Через реку взад-вперед ей пришлось перейти несколько раз, каждый раз перенося по два-три мешка. Последним рейсом она перевела на другой берег Джедая; заставила его сесть и обула — обмотав ноги полосками ткани, натянула поверх них сандалии и плотно затянула на щиколотках завязки.

Сложила мешки на волокушу, застегнула лямки. Слегка поддернула поводок:

— Ну что, пойдем?

Чем дальше они уходили от долины Симаррона, тем чаще на пути встречались каменистые проплешины. Трава стала суше и жестче, кое-где попадались сизоватые заросли солянок. Их приходилось обходить — колючки могли поранить лапы собакам.

Погода тоже изменилась — с затянутого серыми тучами неба почти все время лил мелкий дождик; конечно, это значило, что можно двигаться прямо, не петляя от одного источника к другому, но идти под брызжущими в лицо каплями было не слишком приятно.

И кроме того, едва начались дожди, возникла проблема все с тем же Джедаем.

Нет, он вел себя идеально: безропотно тащил волокушу, по команде прибавлял ходу и останавливался, и уже не жрал похлебку по-свински прямо из миски, а ждал, пока дадут ложку. Оказался сластеной — клюквенного отвара, в который Лесли кинула пару ложек сушеной стевии,[5] выпил три кружки и голодными глазами смотрел на котелок, пока она не налила ему и четвертую.

Проблемой стала его одежда.

Кроме штанов, в которых Лесли его получила, надеть ему было по-прежнему нечего. Поэтому до сих пор она по вечерам накидывала на него одеяло, застегивала английской булавкой и подпоясывала веревочкой; днем же он так и ходил голый до пояса.

Но все это хорошо в сухую погоду: когда идет дождь, полуголым уже не походишь и завернувшись в одеяло на земле не поспишь.

Первую задачу она решила быстро: распорола по шву большой мешок, распихав его содержимое по другим мешкам, и надела на Джедая наподобие плаща с капюшоном. Получилось вполне приемлемо.

А вот где ему спать — это действительно было проблемой!

Сама Лесли к ночевкам под дождем уже приспособилась: выбрав место посуше, клала на землю тент, на него — посередине, рядком — мешки, с одной стороны от них раскладывала козлиную шкуру и все это накрывала второй, свободной половиной тента. После чего залезала в получившуюся между двумя слоями водоотталкивающей ткани сухую норку, заворачивалась в одеяло и, прижавшись спиной к мешкам, спокойно спала до утра.

Иногда туда же на правах любимицы втискивалась и Ала, прижималась Лесли к животу. Остальные собаки находили себе убежище кто где — с их густой шерстью никакой дождь был не страшен.

Но Джедай не собака, у него шерсти нет… Так что делать нечего — придется его к себе под тент пустить.

А вдруг от близкого контакта с женщиной в нем проснутся какие-то сексуальные потребности? Безмозглый-то он безмозглый, но ведь инстинкты — они не головой управляются!

С другой стороны, оставлять его ночевать под дождем тоже нельзя…

Все эти мысли преследовали Лесли до самого вечера. Посматривая на небо, она утешала себя: «Вон, кажется, уже просвет появился! Наверное, к вечеру развиднеется!» — но дождь все лил и лил.

На ночевку она остановилась под единственной, наверное, на добрый десяток миль вокруг корявой сосной — земля тут была чуть посуше, но от дождя негустая крона защищала слабо, так что и разводить костер, и ужинать пришлось под капающими сверху холодными каплями.

После ужина Лесли расстелила тент, выложила стеночку из мешков и, вздохнув, позвала:

— Джедай!

Он как сидел, уставившись в огонь, так и не шевельнулся. Пришлось подойти и пихнуть слегка коленом.

— Вставай. Пошли, — подвела к тенту. — Ложись!

Лег. Она подтолкнула его ближе к мешкам, обмоталась одеялом и устроилась рядом; натянула на них обоих край тента. В тот момент, когда стало темно, Джедай было заерзал, но Лесли ткнула его локтем: «Лежи смирно!» — и он покорно притих.

В ту, первую ночь она так толком и не заснула; несколько раз ненадолго задремывала, но потом вновь просыпалась — уж очень непривычно было чувствовать рядом теплое тело, слышать над ухом чужое дыхание, ровное и размеренное, как бывает лишь у спящих — в отличие от нее, Джедай спал как убитый, даже с боку на бок не повернулся.

На следующую ночь Лесли спала значительно спокойнее, а через несколько дней пришла к выводу, что ночевать рядом с ним не так уж и плохо — куда теплее, чем просто упираясь спиной в мешки.

Она сама не знала, кажется ей — или и впрямь глаза Джедая постепенно становятся не такими пустыми, как раньше. Теперь Лесли часто могла различить в них удивление и вопрос, голод и сонливую сытость.

Смотреть на огонь он мог часами. Порой, наглядевшись на мерцающие угли, вдруг поднимал голову, озирался, словно силясь что-то вспомнить или понять — лоб наморщен, брови сосредоточенно сдвинуты. Но продолжалось это недолго, потом лицо его разглаживалось и взгляд снова утыкался в костер.

В первый раз, когда Лесли увидела, как Джедай берет выпавший из костра полуобгорелый кусок сосновой коры и сует обратно в огонь, она обалдела, подумала — случайность. Взяла сухую ветку, положила рядом с ним — та незамедлительно перекочевала в костер. Следующую ветку он тоже кинул в костер, но не сразу, а когда жар немного поубавился.

Так выяснилось, что он умеет поддерживать огонь.

С тех пор на стоянке, разведя костер, она клала рядом с Джедаем кучку дров и спокойно занималась своими делами — огонь был на его попечении. Дрова ей, правда, приходилось собирать самой.

Следующее проявление его самостоятельности порадовало Лесли куда меньше.

Как-то вечером, сварив на ужин кашу с мясом (хорошо получилась — и лучком была сдобрена, и солью!), она сняла ее с огня и поставила остывать — причем поставила на противоположной от Джедая стороне костра, чтобы он случайно не задел котелок и не обжегся — а сама пошла к ручью простирнуть кое-какое белье.

Вернулась она буквально через пять минут — котелок был опрокинут, каша рассыпана по земле, а Джедай, стоя на коленях рядом, отчаянно тряс рукой в повязке.

Чтобы понять, что произошло, Лесли потребовалась пара секунд: привлеченный вкусным запахом, он вознамерился без спросу стянуть немного кашки, черпануть рукой прямо из котелка — но не сообразил своей дурьей башкой, что на руке лубок, а каша горячая, посему опрокинул котелок и обжег себе пальцы.

В следующий момент она налетела на него с выстиранным бельем наперевес:

— Ах ты, зараза! Вор паршивый! Морда поганая! — все это сопровождалось шлепками куда попало мокрой футболкой.

Джедай не сопротивлялся, не пытался заслониться — лишь вжимал голову в плечи и испуганно щурился.

— У собак и то хватает мозгов не лезть в кипяток, а ты!.. — размахивая футболкой, орала Лесли. — Осел безмозглый!

Дураш, мечась вокруг, исходил отчаянным лаем; наконец, налетев на нее, пихнул лапами в бок.

— Ах, еще ты тут будешь?! — вскипела она. — Защитничек нашелся! — следующий шлепок достался псу — он отскочил и залаял еще визгливее, в голосе чувствовалась обида и негодование.

Запал пропал, и Лесли стало смешно.

— Ужина тебе не будет, — подняв котелок, сурово сообщила она Джедаю. — Тут хватит только мне. И смотри у меня, если еще раз посмеешь самовольничать — на поводок посажу!

Поначалу она действительно намеревалась оставить его без ужина, но, поев, сменила гнев на милость. Тем более что на дне котелка оставалась еще каша — не пропадать же добру!

В тот же вечер Лесли сняла с него лубок. Решила, что, хотя до полных четырех недель не хватает еще трех дней, в этом ничего страшного нет.

Так и есть: прощупав места переломов, посгибав и поразгибав пальцы (Джедай сидел спокойно, не дергался, значит, особо больно ему не было), она убедилась, что кости срослись нормально. Порезы тоже зажили.

Рука, правда, выглядела сизовато-бледной, как рыбье брюхо, но это почти всегда бывает, когда снимаешь гипс или шины; через месяц-другой никто и не заметит, что с ней что-то было не так.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В поселок Лесли решила Джедая не брать, оставила его сидеть рядом с волокушей и мешками. Пусть отдохнет, тем более что и рюкзак у нее в этот раз был совсем не тяжелый.

С собой она взяла только Алу.

Поселок, куда она направлялась, был совсем небольшим — человек сорок, не считая детей. Жили они бедно, по весне чуть ли не впроголодь — земля здесь была слишком каменистой, чтобы давать хороший урожай. Кроме того, как Лесли догадывалась, спрашивать, чем человек занимался до Перемены, было не принято: большинство обитателей поселка раньше были горожанами, и за двадцать лет они так и не научились толком ни обрабатывать землю, ни ухаживать за скотиной, ни даже охотиться.

С коммерческой точки зрения место это было совершенно бесперспективным, поэтому товара она с собой почти не взяла — так, по мелочи: нитки, иголки, гвозди и кое-какие травы. Прихватила несколько копченых окуней — ни реки, ни озера поблизости не было, и посельчане наверняка соскучились по рыбе. Все остальное пространство рюкзака Лесли было забито просоленными и высушенными шкурками гремучек.

Именно змеиные шкурки и были причиной того, что она пару раз в год навещала это богом забытое место — здесь жил одноногий старик, который покупал их, выделывал и продавал, кроме того, менял невыделанные шкурки на выделанные.

Поселок Лесли увидела издали, с холма, и как всегда улыбнулась: уж очень он чудно смотрелся.

Вместо нормального частокола его окружала ограда из прибитых к редким столбам крыльев, крыш и капотов легковых автомобилей; кое-где на них еще сохранилась краска, и все вместе выглядело как какая-то странная мозаика.

Ограду эту дядя Мартин — так звали одноногого старика — почти целиком смастерил своими руками и не без основания ею гордился: хотя она и выглядела по-дурацки, но свое дело делала. Железяки были прибиты внахлест до высоты человеческого роста, выше них шли два ряда колючей проволоки — через такое препятствие быстро не перелезешь.

Вообще дядя Мартин был человеком дельным и умелым. Лесли подозревала, что и боец он неплохой; как-то раз она видела, как он, почистив, собирает пистолет — движения были настолько четкими и быстрыми, что, пожалуй, она и сама за ним бы не угналась.

Об остальных жителях поселка это едва ли можно было сказать, часто они пренебрегали элементарными правилами безопасности. Вот и сейчас на вознесенном над оградой насесте, где полагалось, когда ворота открыты, сидеть какому-нибудь мальчишке, было пусто.

Поэтому Лесли беспрепятственно вошла в поселок, помахала рукой вытаращившейся на нее из окна женщине — и, не встретив по пути ни одной живой души, добралась до дома, где жил дядя Мартин. Из вежливости постучала по столбу, на котором когда-то висела калитка, крикнула: «Эгей!» — и вошла во двор.

Воняло здесь премерзко. Оно и понятно — по всему двору были наставлены бочки, в которых мокли змеиные шкуры, и распялки, где они сохли.

Ала чихнула.

— Ты права, — согласилась Лесли и снова позвала: — Э-эй, есть тут кто живой?!

Дядя Мартин, держась за косяк, нарисовался в дверном проеме — высокий и грузный, одна штанина подвернута выше колена.

— Ты?! — и вдруг метнулся обратно в дом, оттуда послышался грохот и неразборчивая ругань.

Не прошло и двух секунд, как он снова показался в дверях, уже с костылем, и быстро запрыгал к Лесли.

— Пойдем… Ты-то и нужна! — свободной рукой схватил ее за запястье и потянул к калитке. — Пойдем скорее. Да оставь рюкзак здесь, никто не тронет!

Рюкзак Лесли снимать не стала, спросила, уже на ходу:

— Что случилось?

— Врач, врач нужен! Давай скорее.

Навстречу им из дома напротив выбежали две женщины — та, которой Лесли на входе в поселок махнула рукой, и вторая, повыше и постарше.

— Мы уже идем! — крикнул дядя Мартин.

Женщины подлетели к ним, старшая схватила ее за локоть.

— Вы правда врач?!

— Ну… — замялась Лесли. Женщина поняла ее заминку по-своему:

— Пойдемте скорей!

Похоже, на кухне собралась чуть ли не половина жителей поселка. Из распахнутой двери комнаты тоже слышались голоса.

При появлении Лесли все обернулись. Не обращая ни на кого внимания, женщина провела ее в комнату, подвела к кровати:

— Вот, — сглотнула и повторила, еле сдерживая слезы: — Вот…

На кровати лежал мальчик лет десяти. До синевы бледный, с запавшими глазами и заострившимся носом, он даже не плакал — еле слышно скулил на каждом выдохе, как умирающий щенок.

— Что с ним? — спросила Лесли.

— Живот. Болит очень сильно. Дня три назад начал жаловаться — я подумала, съел что-то, дети — они ведь такие, всякую дрянь в рот тащат. А ему чем дальше, тем хуже. И… вот… — махнула рукой на безмолвную фигурку на постели. — Со вчерашнего дня так.

— Рвота была?

— Нет.

Лесли положила ладонь мальчику на лоб. Температура? Нет, непохоже…

От этого прикосновения он открыл глаза.

— Сильно болит? — спросила она.

— Да, — еле слышно выдохнул мальчик. — Очень.

— Мне нужно его осмотреть, — обернулась Лесли к женщине. Она уже почти точно знала, в чем дело, и догадка эта ее не радовала. — Пускай все выйдут. И… откройте окно, пожалуйста, — духота в комнате стояла — не продохнуть.

— Давайте, давайте, ну! — дядя Мартин замахал руками, будто выгоняя кур. Люди, сталкиваясь в дверях, заспешили к выходу. Вскоре в комнате остался лишь он сам и мать мальчика. Она намертво вцепилась в спинку кровати, глаза, казалось, прожигали насквозь.

Осмотр длился недолго; через пару минут Лесли выпрямилась.

— Где бы нам поговорить? — взглядом дала понять, что ребенку не стоит слышать то, что она собирается сказать.

— Пойдемте, — кивнула женщина.

Соседняя комната явно принадлежала мальчику — в углу узкий топчан, на стене — выцветший плакат с изображением Спайдермена и полка с несколькими игрушками. Все это до боли напомнило Лесли ее собственное детство, только у нее на стене долгое время висела реклама тура в Грецию — синее море, зеленая трава и белые мраморные колонны без крыши.

Дядя Мартин вошел следом за ними, прикрыл дверь.

— Итак? — мать мальчика изо всех сил старалась держать себя в руках, но губы дрожали и слово получилось невнятным.

— У него аппендицит, — без предисловий сказала Лесли. — Возможно, уже начался перитонит… это когда нарыв внутри прорывается и гной попадает в брюшную полость…

— Прошу вас, — женщина положила руку ей на запястье, — не старайтесь объяснять примитивнее. До… всех этих событий я получила неплохое образование, была адвокатом. И я знаю, что такое перитонит.

— Хорошо. Тогда вы понимаете, что в наших условиях это… — Лесли зажмурилась и помотала головой, чтобы не произносить и так понятное слово.

— Но ведь можно же что-то сделать! — голос женщины дрожал, готовый сорваться на всхлип. — Операцию… — добавила она умоляющим шепотом.

«Операцию? Кем она меня воображает — дипломированным хирургом?!» — про себя мрачно усмехнулась Лесли. За последние годы ей не раз приходилось извлекать пули, вскрывать нарывы, вправлять вывихи и лечить переломы, но с аппендицитом она ни разу дела не имела. Правда, в свое время она несколько раз ассистировала маме при подобных операциях… но делать полостную операцию в примитивных условиях, без инструментов, без антибиотиков? Нет, это безумие!

Внутри у нее все сжалось от неприятного ощущения — сейчас придется сказать «нет», начнутся слезы, крики… Подумала, что, наверное, стоит предложить матери маковых головок — пусть заварит, даст малышу, чтобы не мучился перед смертью — и сказала, неожиданно для самой себя, словно что-то изнутри толкнуло:

— Можно попробовать.

— Что попробовать? — вскинулся стоявший у стены дядя Мартин.

— Операцию, — бросила ему Лесли и снова обернулась к женщине: — Только поймите меня правильно — у меня нет ни антибиотиков, ни инструментов, ни рентгена. Я не знаю, начался ли уже перитонит — если да, то мальчика не спасет ничто. Если не начался, тогда есть шанс, небольшой, но есть. Решать вам — но решайте быстрее, потому что если воспаленный отросток прорвется, то шансов не останется.

Женщина кивала, сглатывала, снова кивала — глаза ее сияли страшной, почти фанатической надеждой, как если бы Лесли была спустившимся с небес ангелом.

— Да… да, конечно, — не дослушав, перебила она. — Конечно, будем делать операцию, да!

— Тогда мне нужен стол, салфетки… ну, чистые тряпочки, — показала руками, какого примерно размера, — все это нужно горячим утюгом прогладить, кипяченая вода, спиртное — самогон лучше всего. И еще нужен человек, который будет мне помогать при операции.

— Я!.. — подалась вперед мать.

— Нет. Мне нужен человек, который не побоится вида крови, — Лесли обернулась к дяде Мартину. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, потом он пожал плечами.

— Ну… ты же знаешь — у меня нога…

Пока поселковые женщины готовили все необходимое для операции — кипятили воду, мыли комнату, которая должна была послужить операционной, и проглаживали тяжелыми чугунными утюгами салфетки и бинты, Лесли сидела на крыльце, закрыв глаза и мысленно повторяя будущую последовательность действий.

Одна из женщин подошла, предложила ей поесть — она отказалась, попросила лишь воды. Выпила полкружки, остальное споила с ладони Але. Собака сидела, привалившись к ее ноге, и тяжело дышала — она не привыкла, что вокруг так много людей.

Подошел дядя Мартин, сказал:

— Лидия говорит, что все готово.

Лесли стиснула зубы и встала, приказав самой себе не бояться.

В комнате действительно все было готово к операции: пол помыт, мебель и занавески — источник пыли — убраны. Остался только стол, накрытый выглаженной простыней, и столик поменьше, на котором лежали бинты и стопка салфеток.

— Что-нибудь еще нужно?

Мать мальчика — дядя Мартин назвал ее Лидией — стоя перед ней, ломала сжатые под шеей руки. Лесли когда-то встречала это выражение в романах, но видела впервые: женщина стискивала одной рукой пальцы другой и крутила, словно пытаясь оторвать их или стереть с них какую-то грязную пленку; болезненно морщилась, но не останавливалась, лишь порой меняла руки.

Надо бы ее занять чем-то…

— Здесь все в порядке, пойдемте, я скажу, что еще надо сделать.

Толпы на кухне уже не было, остались лишь две женщины — одна, стоя у плиты, следила, чтобы не выкипели варившиеся в маленькой кастрюльке маковые головки, вторая сидела за столом. Сбоку на плите стояла кастрюля с кипятком.

Лесли достала из рюкзака мешочек со своим почти универсальным снадобьем — целебной ромашкой, обернулась к Лидии:

— Заварите, пожалуйста — примерно чайную ложку на кружку, — подошла к плите, ловко перехватив тряпкой, сняла кастрюльку с маковым отваром с огня. — А это нужно процедить в чашку. И поставьте еще воды — нам с дядей Мартином перед операцией нужно как следует вымыться.

Дяде Мартину Лесли перед мытьем велела раздеться до пояса, сама осталась в майке.

— А ты чего — никак сиськи стесняешься показать? — он сощурился, демонстративно приглядываясь к ее груди.

В другую минуту она бы огрызнулась, но сейчас была благодарна за то, что у него еще хватает сил балагурить, хотя — в этом Лесли не сомневалась — нервничал старик не меньше нее.

Поэтому она лишь добродушно отмахнулась:

— Брось, не до того сейчас! Давай мыться.

Домылась Лесли первой. Кивнула лившей ей на руки теплую воду женщине: «Хватит!» — и взяла у нее полотенце. Вытираясь, обернулась — дядя Мартин все еще мылся, фыркая и растирая по плечам и груди мыльную пену — и застыла от удивления.

Хотя лет старику было не меньше шестидесяти, руки у него все еще были мускулистые; плечи и грудь покрыты редкой седой шерстью. Но не это привлекло ее внимание, а татуировка на его левом бицепсе, настолько похожая на татуировку Джедая, что в первый момент она не поверила своим глазам.

Она шагнула ближе, вглядываясь. Нет, разница все же была: и эмблема внутри щита другая, и надпись… Но сам щит с тремя зубцами и заостренным низом был точно такой же, и находился он на том же месте — дюймов на шесть выше локтя.

— Чего смотришь? — дядя Мартин в последний раз ополоснулся и потянулся за полотенцем.

— Да нет, ничего, — Лесли мотнула головой. — Пошли, время дорого.

Мальчик лежал на топчане в своей комнате. Мать сидела рядом, держа его за руку, и при появлении Лесли подалась вперед, словно пытаясь заслонить сына своим телом.

Затравленные, лихорадочно блестевшие глаза не говорили — кричали о том, что ей невыносимо страшно и она охотно отказалась бы сейчас от операции, если бы не понимала, что этим лишит малыша последнего шанса выжить.

— Вам пора идти, — сказала Лесли. — Дядя Мартин… — указала глазами на дверь, давая понять, чтобы он увел ее. — И попроси, чтобы нам никто не мешал.

Старик обхватил женщину за плечи и повел к выходу. На пороге та обернулась.

— Его зовут Джимми, и он… он хороший мальчик… пожалуйста…

Старик потянул ее за собой, и дверь закрылась.

Лесли, как давеча, положила руку мальчику на лоб. Он открыл глаза.

— Выпей, — поднесла к его губам чашку. — Это немножко горько, но зато почти сразу болеть перестанет, — погладила его по голове. — Не бойся, малыш. Все будет хорошо…

Когда она вышла на крыльцо, солнце уже клонилось к закату. Подумала, что до стоянки, похоже, удастся добраться лишь затемно, и присела на ступеньку, бессильно опустив руки. Ала тут же подошла, прижалась боком к колену.

Рядом кто-то тяжело плюхнулся. Она через силу повернула голову — так и есть, дядя Мартин.

— Хочешь? — протянул флягу с остатками самогона.

Лесли сделала глоток и вернула.

— Да пей больше!

— Мне еще идти.

— Ты что, не останешься ночевать?

— Нет. Меня ждут к вечеру, — качнула она головой, не уточняя, что ждет ее дюжина собак и беспамятный мужчина, неспособный даже еду себе сам приготовить. — Да, и мне еще шкурки надо с тобой поменять.

— Шкурки?

— Ага. Я целый рюкзак сушеных принесла.

— Деловая ты, я смотрю, — усмехнулся он.

Лесли отвечать не стала — когда человека, что называется, «отпускает», у него частенько начинается словесный «понос». А старик во время операции держался молодцом — делал все, что она говорила, и ни разу не замешкался.

— Как думаешь — выживет? — кивнул он назад, на дом.

— Не знаю. Я сделала, что могла, а дальше как бог рассудит. Я вот что… я тебе оставлю маковых головок. Если увидишь, что дело совсем плохо, — завари. Если давать ему по столовой ложке каждые два часа, то он будет дремать и боли не чувствовать. А если все сразу дать, то… сам понимаешь…

— Хорошо. Но лучше бы, чтобы он все-таки выжил. Пацаненок уж больно хороший, про таких говорят — светлая душа. И Лидию жалко — у нее никого, кроме него, не осталось. Она сюда пришла одна из первых, с мужем и двумя ребятишками — красивая была, веселая. Джимми уже здесь родился. Н-да… — старик вздохнул. — А потом старший сын при налете погиб — после этого мы забор и поставили. Средний ушел, сказал, что здесь себя гробить не хочет. А муж позапрошлой зимой умер — простудился, кашлять начал… до весны и не дожил. Так что, кроме Джимми, у нее никого нет.

— Я очень надеюсь, что мальчик выживет. Это уже завтра-послезавтра ясно будет. Только пусть она ему до завтра ни есть, ни пить не дает, даже если очень просить будет. Чайную ложечку воды, чтобы губы смочить, и больше ничего.

— Хорошо, я послежу.

— Да, я еще спросить тебя хотела: татуировка у тебя на плече, что она значит?

— Эта? — старик покосился на плечо, шевельнул им. — Это значит «Чарли два-один», иными словами рота «С» второго батальона первого полка второй дивизии Корпуса морской пехоты США, — четко отбарабанил он на одном дыхании. — «Морские демоны», так мы себя называли, — провел пальцем по надписи.

— А если в щите написано «Джедай» — что это значит?

Дядя Мартин взглянул удивленно.

— А ты что, видела человека с такой надписью?

— Да.

— Значит, это тоже кто-то из наших, из морпехов. У нас в каждом батальоне свое прозвище было: первый батальон нашего полка, помню, «перехватчиками» звался, мы — «морскими демонами», а «джедай»… сейчас с лету и не припомню. Но наш, точно наш!

— А что вообще значит «джедай»? — спросила Лесли.

— Это из фильма… был такой фильм — «Звездные войны». Ты когда-нибудь в кино ходила?

— Нет. Телевизор в детстве, помню, смотрела, а про кино только в книгах читала, — вздохнула она.

— Да… так вот… Сколько тебе было, когда все это началось?

— Пять.

— Пять лет, — повторил старик задумчиво. — Выходит, ты прежней жизни и не помнишь… А я до сих пор иной раз глаза закрою, и кажется, что вот открою — и все это, — повел перед собой рукой, — как кошмар рассеялось. Снова машины по шоссе несутся, города… живые. Идешь вечером по улице — народу вокруг полно, реклама подмигивает, музыка где-то играет… Н-да… жили мы, жили и не понимали, как это все… хрупко…

ГЛАВА ПЯТАЯ

До стоянки Лесли добралась без приключений. Разве что один раз Ала остановила ее, дав понять, что впереди опасность; через секунду она и сама услышала шорох ползущей по камням змеи.

Сегодняшний разговор с дядей Мартином растревожил душу. Она слушала старика, и хотелось возразить, воскликнуть: «Это неправда, я тоже помню прежнюю жизнь — мою прежнюю жизнь!»

Ее прежняя жизнь — Форт-Бенсон… Пока она не ушла оттуда, она даже не понимала, каким островком мира и покоя было это место.

Мама писала, что они собираются основать новое поселение, где-то «неподалеку от воды». Но где же оно, почему о нем никто не знает? В Форт-Бенсоне была почти тысяча человек, неужели они все погибли? Ведь если бы эти люди просто рассеялись, разбрелись по стране — то хоть где-нибудь, хоть когда-нибудь она бы встретила кого-то из них!

Может, стоит пойти на север, в Айдахо или в Монтану — там она еще не была. Не опускать руки, не думать о том, что все безнадежно, а искать — ведь где-то они должны быть!

Собаки встретили ее в полумиле от стоянки — налетели радостной толпой, подтявкивая и подвывая. Все вместе они дошли до стоянки; стоило опустить руку, как под нее непременно подсовывалась чья-то морда или мохнатая спина.

Джедай сидел на прежнем месте, рядом с волокушей. В полутьме трудно было разобрать, есть ли у него в глазах какое-то выражение, но смотрел он на нее не отрываясь, это точно.

Подойдя, Лесли потрепала его по голове.

— Привет! Ну вот я и пришла. Сейчас костер разведу, будем ужинать. И я тебе рубашку принесла и штаны — будешь теперь нарядный. Пить хочешь? — отцепила от пояса флягу — источник находился всего шагах в двадцати, но едва ли он догадался сходить и попить, скорее всего, так и просидел весь день без воды.

Меньше всего она ожидала, что вместо того, чтобы взять флягу, Джедай вдруг подастся вперед и ткнется лбом в ее бедро.

— Эй, ты чего?! — опешила Лесли. От звука ее голоса он вздрогнул, даже как-то сжался, словно боясь удара. Но не отодвинулся — наоборот, притиснулся лбом еще ближе.

Сентиментальной Лесли себя никогда не считала, но тут к горлу аж комок подкатил, так растрогала ее эта неуклюжая попытка приласкаться. Бедняга, наверное, каким-то остатками ума понял, что ее долго нет, и соскучился — а может, испугался, что она его бросила.

— Ну что ты, что ты! — она похлопала его по плечу. — Видишь, я уже вернулась, я здесь. Ну… все в порядке.

А ведь когда-то этот человек служил в армии, вспомнила Лесли. И не просто в армии — в морской пехоте. И был здоровым, и все понимал — слабоумных туда уж точно не брали. И говорить мог…

Сил не осталось никаких, в том числе и готовить ужин. Поэтому в виде исключения Лесли решила один раз обойтись без горячего. Достала из рюкзака буханку хлеба, из мешка — остатки бекона и сделала два больших сэндвича.

В поселке Лидия уговаривала ее остаться поужинать, но она отказалась — торопилась, да и идти на полный желудок куда тяжелее, чем на пустой. Тогда женщина и отдала ей эту буханку. За операцию Лесли с нее ничего не взяла — что там брать, если люди сами едва концы с концами сводят. Да и неизвестно еще, выживет ли мальчик…

Должен выжить — обязан просто! Операцию она сделала хорошо, и он еще ребенок — на них все куда быстрее, чем на взрослых, заживает.

Она протянула Джедаю сэндвич.

— Знаешь, а я сегодня, кажется, спасла одного ребенка — малыша совсем, ему лет десять от силы…

Вспомнила глаза Лидии и благодарность в них. И дядю Мартина вспомнила — как он отыскал у себя где-то штаны и рубаху и не хотел брать ничего взамен, но она все же одарила его в ответ копчеными окунями.

Слова теснились, ища выход; хотелось рассказать все подробно… хотя чего рассказывать, если сидящий напротив человек ни черта не понимает. Но хоть смотрит внимательно, слушает.

— В общем, да, спасла… — повторила Лесли.

Обидно, что о том, выжил ли Джимми, она узнает лишь через несколько месяцев…

День шел за днем, похожие один на другой. Несмотря на то, что уже наступил май, теплее не становилось — сказывалось приближение к горам.

В следующее поселение Лесли решила взять Джедая с собой — раз уж он так боится оставаться надолго один. Тем более что торговля в этом месте всегда шла бойко, а значит, и товара туда стоило захватить побольше.

Буря застала их в двух днях пути от поселка. И застала в на редкость неудачном месте — в пустыне.

Это была песчаная полоса шириной миль в двадцать, протянувшаяся поперек пути — ни одного источника, ни даже деревца или травы. Кое-где из песка выступали гряды каменных обломков, похожие на гребни прячущихся под землей драконов. Порой эти гряды тянулись добрую сотню футов, некоторые из камней достигали человеческого роста; приходилось их обходить.

Тем не менее пустыня эта была вполне проходимой — Лесли не раз пересекала ее и в одну и в другую сторону и знала, что если выйти с утра пораньше, взять с собой побольше воды и не делать долгих привалов, то к закату можно без особых усилий добраться до противоположной стороны.

Поначалу все шло гладко, даже погода к ним, казалось, благоволила: в спину поддувал приятный свежий ветерок. Миль через шесть Лесли устроила первый привал — вволю напилась, дала попить Джедаю и налила полную миску воды собакам, опустошив две из пяти взятых с собой фляг.

Неприятности начались незадолго до полудня.

Первыми забеспокоились собаки — ускорили ход, принялись тревожно оглядываться. Лесли тоже обернулась. Позади, на горизонте, виднелась темная полоска низких облаков. Казалось, она стоит на месте — и в то же время неуловимо движется, расширяется и разбухает, наливаясь чернотой.

— Давай! — Лесли дернула Джедая за привязанный к запястью поводок. — Быстрее пошли, быстрее!

О том, чтобы убежать от бури, конечно, смешно было и думать. Но укрытие, хоть какое-то укрытие бы найти! Незадолго до привала они обходили каменную гряду… Нет, поворачивать назад, навстречу буре, нельзя ни в коем случае.

Чернота позади на горизонте вздымалась все выше и выше; ветер усиливался с каждой минутой. Сбившиеся в тесную группку собаки поджимали хвосты, оборачивались и огрызались, словно холодные порывы, дыбившие им шерсть на спине, были осязаемыми врагами, способными испугаться оскаленных зубов.

Джедай, наклонив вперед голову, шел широким ровным шагом, Лесли, чтобы поспеть за ним, приходилось чуть ли не бежать трусцой.

— Ала! — сделав на конце поводка петлю, она кинула ее собаке. — Веди! Веди его туда! — махнула рукой вперед, а сама побежала к высившейся слева дюне.

Джедай потянулся было за ней, но, повинуясь рывку поводка, вновь зашагал вслед за стаей. Вести осла в нужном направлении Ала выучилась еще много лет назад.

Вскарабкавшись на дюну, Лесли огляделась. Слева, ярдах в трехстах, виднелась каменная гряда — ответ на ее молитвы.

Вихрем слетев с дюны, она понеслась к стае, крича на ходу:

— Ала, стой! Стоять!

Добежала, отобрала у собаки поводок.

— Туда, — махнула налево. — Вперед, бегом, быстро!

Старая собака рванулась в ту сторону, Стая — за ней.

Чернота залила уже полнеба. Вот-вот должно было стать темно, как ночью — темнее, чем ночью, ведь сквозь тучи не пробиться серебристому свету с неба.

Лесли прикинула расстояние до камней — нет, с грузом не успеть! Взмахом ножа она рассекла ремни, крепившие мешки к волокуше, и сбросила их на землю, выхватила лишь один, где были одеяла и тент.

Схватила Джедая за руку.

— Ходу! — рванула вперед. — Бегом давай! Скорее! Ну шевелись же ты, осел Господа бога!

Он не сразу понял, чего Лесли хочет, а она все тащила и тащила его вперед, крича:

— Ну беги же ты! Беги!

Наконец побежал и он — сначала тяжело и неуклюже, но чем дальше, тем увереннее; оглобли тащившейся за ним пустой волокуши шуршали по песку.

До камней оставалось еще шагов сто, когда щеку обжег ударивший сбоку заряд снега. Еще минута-другая — и здесь разверзнется настоящий ад, если, конечно, в аду может быть холодно, а не жарко.

Когда они добежали до гряды, стемнело уже настолько, что едва удавалось различить очертания камней. Лесли притормозила, вглядываясь в обломки, пока не заметила две стоявшие под углом друг к другу глыбы чуть выше человеческого роста — между ними получилось нечто вроде ниши.

— Стой! — она рванула поводок. — Стой! — Джедай замер как вкопанный.

Выхватив нож, она рассекла лямки волокуши, безжалостно откромсала покрышку и кинула ее в нишу.

— Сядь там! — подтолкнула его к покрышке; выдернула из мешка водонепроницаемый тент, остальное кинула ему на колени. — Держи! Крепко, двумя руками!

Теперь — скорее! Оглобли от волокуши одним концом воткнуть в песок по обе стороны ниши, вторые концы — оба вместе — обмотать краем тента и заклинить между глыбами; накинуть на получившийся треугольник тент — сделать это удалось лишь с третьего раза, ветер рвал ткань из рук.

Придавить камнями край тента, иначе снесет… черт возьми, где же они, эти камни? Смешанный с песком снег хлестал в лицо, выбивал слезы из глаз — приходилось действовать почти вслепую. Стоя на четвереньках, Лесли яростно шарила вокруг себя окоченевшими пальцами. Неожиданно повезло — она наткнулась на плоский обломок камня и все так же, на четвереньках, поволокла его к укрытию. Дотащила и оперлась на ладони, переводя дух.

В бок ударило плотное тяжелое тело. Она на ощупь ухватила собаку за загривок и подтолкнула влево, туда, где край тента еще не был закреплен: залезай, прячься! Сама поползла в другую сторону, шаря перед собой, и наткнулась на целую кучу небольших, с кулак, камней. Но как их взять, унести?! Стащив с себя камуфляжную куртку, Лесли принялась складывать камни на нее.

Хоть и промокшая, куртка защищала от снега — теперь же, сквозь тонкую футболку, он хлестал ее как кнутом. Тело немело, руки уже еле слушались, но груда камней на куртке все росла.

Наконец, решив, что этого достаточно, Лесли потянула куртку к убежищу. Шаг, еще шаг… на миг она испугалась, что промахнулась, заблудилась, но тут наткнулась плечом на гранитную глыбу и протянув руку, нащупала тент. Проползла, придавливая нижний край камнями, из последних сил нагребла сверху еще несколько пригоршен мокрого песка — и, протиснувшись вдоль глыбы, влезла в образовавшееся под тентом подобие шатра. Все…

Казалось, она возилась под снегом добрый час, хотя на самом деле от силы минут десять. Понимала Лесли и то, что сидеть в мокрой футболке нельзя ни в коем случае, температура здесь лишь немногим выше, чем снаружи — но сил шевелиться не было.

Она с трудом протянула руку, повела перед собой и нащупала собачью морду. Нет, не Ала — у Алы уши мягче. Еще одна собака рядом, еще…

— Ала, — позвала Лесли, — Ала!

Та сунулась под руку, словно только и ждала, что позовут. Мокрая, морда в песке, но здесь, живая! Хоть это слава богу!

Лесли подвинулась вперед, запнулась и приземлилась на колени к Джедаю. Сразу наткнулась на мешок — как и было велено, он сжимал его в объятиях. Ощупала его лицо, спустилась на рубашку — тоже мокрая и в песке. И опирается он спиной на холодный камень.

— Ничего, сейчас! — Лесли похлопала его по плечу, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Сейчас будет тепло!

Вытянула из мешка одеяла — хоть что-то здесь есть сухое! Сняв футболку, она спустила до щиколоток мокрые штаны и обмоталась одним из одеял; снова присела к Джедаю на колени и принялась расстегивать на нем рубашку.

Пальцы еле слушались, одна пуговица оторвалась. Избавившись от рубашки, Лесли накинула второе одеяло ему на спину и запахнула вокруг них обоих. Прильнула теснее, прижалась виском к его плечу, влажному, но теплому. Теперь оставалось только ждать — когда-нибудь буря кончится. Ведь любая буря рано или поздно кончается…

Сон навалился на нее почти сразу, едва перестало колотить от холода, и она не противилась ему — позволила теплой тяжести затуманить голову и навалиться на веки.

Проснулась Лесли рывком. Еще спросонья, в полной темноте, услышала над головой злобный воющий смех, почувствовала, что кто-то держит ее за ноги, а с боков обхватили мускулистые руки — и забилась, остервенело выдираясь и сопротивляясь.

Обнимавшие ее руки разжались так внезапно, что она рухнула на четвереньки на обиженно вякнувшую и шарахнувшуюся в сторону собаку.

Ала! Откуда она здесь?!

Прошло несколько секунд, прежде чем Лесли сообразила, что ноги ей стреноживают ее же собственные, застрявшие на щиколотках штаны, в камнях завывает ветер, а тот, от кого она так отчаянно отбивалась — Джедай. Всего лишь Джедай, и вовсе он ее не обнимал — она сама пристроила его руки вокруг себя, чтобы было теплее…

Она с трудом привстала — все тело болело так, будто ее избили; кое-как привела в порядок размотавшееся при падении одеяло и на ощупь подползла к Джедаю. Дотронулась — он отшатнулся от нее, вжимаясь в стенку.

Бедняга, наверное, он здорово испугался, когда она ни с того ни с сего на него набросилась!

— Извини… — погладила его по плечу и сказала (все равно не поймет): — Это я… в общем, мне показалось, что меня насилуют.

Снова примостилась у него на коленях и свернулась в клубочек, кутаясь в одеяло и стараясь сохранить тепло. Сердце все еще колотилось от непрошенных воспоминаний…

Это случилось давно, когда ей было всего девятнадцать. Именно тогда судьба впервые занесла ее в Айдахо.

Какую религию исповедовали жители того поселка, были это мормоны или члены еще какой-то секты, Лесли не знала, да и не интересовалась. Но почти сразу ей стало ясно, что все они — одна семья: двое пожилых, но еще крепких, похожих друг на друга братьев-старейшин и дюжина мужчин помоложе — их сыновья. Женщин, молодых и не очень, было чуть ли не вдвое больше, чем мужчин — очевидно, вера этих людей допускала многоженство — все в длинных юбках и низко повязанных платках.

Они охотно выменяли у нее вязальные крючки, целебные травы и пряности, взамен предложили муку и копченое мясо. Угощали ее вкусными лепешками с овечьим сыром, то ли в шутку, то ли всерьез предлагали остаться с ними — «вон, Солу жена нужна!» Сам Сол, рослый парень лет двадцати пяти, при этом полусмущенно-полунахально поблескивал черными глазами.

Лесли отвечала, тоже шутливо, что еще не готова осесть на одном месте.

Говорили с ней только старейшины и двое-трое мужчин постарше. Один из молодых парней отпустил было реплику в поддержку Сола — суровый взгляд старейшины мгновенно заставил его стушеваться.

Расстались по-хорошему, попросили Лесли в следующий раз принести побольше цветных ниток, лучше шелковых, для вышивания.

Она отошла от поселка мили на две, когда бежавшая впереди Ала оглянулась, топорща уши. Лесли тоже обернулась и увидела на горизонте всадников.

Что скачут они за ней, Лесли догадалась сразу, и сделала то единственное, что могла: приказала Але бежать вперед, на стоянку, и привести осла. Захотелось уберечь хотя бы собаку — добра от преследователей она не ждала.

Сама тоже пошла вперед, и лишь когда всадники оказались совсем близко, обернулась.

Это были молодые парни — те самые, из поселка, где она побывала. Пятеро, включая Сола; веселые, улыбающиеся, дружелюбные — поначалу.

«А тебе не страшно идти одной?» «Хочешь — проводим?» «А чего это ты за меня замуж не захотела?» «Да нет, куда же ты, постой!»

Они изнасиловали ее — все пятеро. Избили, хотя она даже не особо сопротивлялась; насиловали, били и снова насиловали. Забрали все — рюкзак, ботинки, оружие и одежду. Добивать не стали, оставили лежать на песке — наверное, подумали, что умрет сама; даже если бы Лесли не была так избита, без еды, воды и одежды человек на пустоши долго не выживет.

Очнулась она оттого, что Ала лизала ей залитое кровью лицо и скулила. С трудом повернула голову — рядом стоял осел; остальные собаки тоже суетились поблизости. Она кое-как встала, вскарабкалась на осла и направила его к горам — туда, где можно было найти укромное место, чтобы отлежаться.

Вернулась Лесли через три месяца.

Нет, она не стала заходить в поселок, искать виновных и выяснять отношения — к чему?! Просто дождалась подходящего ветра и пустила пал на созревшее пшеничное поле, а потом издали, с холма, смотрела, как мечутся среди дыма и языков пламени маленькие черные фигурки, как машут руками, пытаясь погасить разрастающийся пожар…

Больше она в те края не возвращалась.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Несколько раз Лесли просыпалась, слышала шум бури и вновь заставляла себя уснуть. Наконец, проснувшись в очередной раз, она не услышала воя ветра. Тишину нарушало лишь дыхание собак да тихие шлепки капель.

Она проползла к выходу из укрытия, отодвинула тент и выглянула. Небо было ясным — ни облачка; о пронесшейся буре напоминал лишь мокрый песок, испещренный островками тающего снега.

Отпихивая ее боками, собаки дружно полезли наружу. Лесли тоже выползла из-под тента и натянула штаны — бр-р, до сих пор сырые!

Снаружи было куда теплей, чем внутри; воздух, свежий и чистый, казалось, сам вливался в легкие — только теперь стало ясно, какая промозглая духота царила в укрытии. Ну еще бы — два человека и шесть собак на площади меньше кровати! Всего шесть… Что с остальными?!

Она откинула тент и кивнула Джедаю:

— Эй, можешь вылезать! — подобрала с земли куртку, отряхнула от песка и кое-как натянула, морщась от прикосновения к телу влажной ткани.

Судя по положению солнца, до заката еще оставалось часа два. За это время нужно успеть найти мешки, там есть запасная одежда.

Но прежде всего — Стая, это сейчас самое главное! Лесли свистнула, объявляя всеобщий сбор. Собаки, бывшие с ней в укрытии, радостно заскакали вокруг: а мы уже здесь! Прошедшая буря их ничуть не расстроила: она же уже прошла!

Лесли свистнула снова — из-за кучи камней у дальнего конца гряды появились две собаки. Подбежали, резко тормознули — и тут же рванулись обратно, оглядываясь и всем своим видом призывая ее следовать за ними.

Бежать пришлось недалеко. Едва Лесли обогнула каменную горку, как перед ней открылась ниша наподобие той, в которой она пережидала бурю, и рядом — еще две собаки, целые и невредимые, в том числе — Дана. Обе суетились возле узкого проема между камнями; увидев Лесли, кинулись к ней и обратно к проему, словно показывая: «Смотри, вот!»

Она подошла и присела на корточки — из щели донеслось отчетливо различимое поскуливание; позвала:

— Собаченька! — поскуливание перешло в отчаянный визг.

Все ясно — кто-то из собак застрял и не может выбраться…

Лесли оглядела камни: здоровенные глыбы выше человеческого роста, попробовала шевельнуть их — стоят как влитые. Едва ли собака, вползая в щель между ними, могла их сдвинуть. Да и сама щель узковата… Хотя нет, книзу она немного расширяется.

Хватило копнуть у подножия глыб несколько раз, чтобы понять, что снизу проем действительно расширяется. Скорее всего, прячась от бури, собака заползла туда, а теперь к подножию нанесло песка, и ей никак не выбраться: развернуться мордой к выходу, чтобы прокопаться наружу, не удается, а вытолкнуть мокрый песок задом тоже не получается.

— Ну что ж, ребятки — давайте копать! — обернулась Лесли к собакам. Показывая, что именно от них требуется, копнула пару раз рукой и отступила. На ее месте тут же оказалась Ала и заработала передними лапами как заведенная — из-под расставленных задних лап летели комья песка.

Вскоре и она отошла в сторону — вместо нее, морда к морде, к прокопанной ямке подступили сразу две собаки. Работа пошла еще быстрее.

Уловив какое-то движение сбоку, Лесли обернулась — и с удивлением увидела Джедая. Он стоял совсем рядом и вроде бы даже с интересом глазел на роющихся в песке собак. Смотри-ка ты, сам, по собственной инициативе пришел!

Две копавшие собаки вдруг отскочили в разные стороны и тут же снова сунулись носами к яме. В самой глубине, сбоку, из песчаной стенки рывками выдвигалась собачья задница со взъерошенной шерстью. Лесли нагнулась и потянула, помогая собаке вылезти — та в ответ бешено забила хвостом, съездив им ее по лицу, как пробка из бутылки, вырвалась из ямы и огромными прыжками понеслась по песку.

Итого — одиннадцать собак в сборе; не хватало лишь кобелька-двухлетки с забавным белым кольцом вокруг носа. Может, он отбежал дальше, к следующей гряде? Если так, то вернется.

Лесли обвела собак взглядом:

— Ну что, ребятки — пошли вещи искать!

Мешки нашлись на удивление быстро. Стоило ей дойти до места, где, по ее прикидкам, она избавилась от поклажи, и приказать собакам искать, как через полминуты одна из них, призывно взлаивая, начала рыться в песке неподалеку. Выяснилось, что мешки лежат совсем рядом, прикрытые лишь тонким слоем песка — подходи и бери.

К тому времени, как зашло солнце, Лесли уже сидела у костра, разведенного в той самой нише, где они с Джедаем пережидали бурю. Сам Джедай в сухих штанах и накинутом на плечи одеяле сидел напротив; мокрые вещи сушились на воткнутых наискось в песок оглоблях волокуши.

На костре кипел подслащенный стевией клюквенный отвар, рядом с костром, в прикрытом крышкой котелке, «доходила» щедро сдобренная сушеным луком каша из крупки — так называлась крупа, секрет приготовления которой знали лишь в двух поселках в верхнем течении Арканзаса.

Жили в них мусульмане — выходцы из Восточных штатов, жили замкнуто и отстраненно, чужаков к себе пускали нехотя и не разрешали им оставаться в поселке на ночь. Из товаров они охотнее всего брали пряности и ткани и расплачивались вот этой самой крупкой.[6]

Делали они ее вроде бы из пшеницы, но ревниво хранили свой секрет, и никому не удавалось узнать, как получается, что золотистая, мелкая, как песок, крупа почти не нуждается в варке: стоит засыпать в кипяток пару пригоршен, минуту поварить и, сняв с огня, дать постоять под крышкой — и через четверть часа котелок уже полон густой вкусной каши.

Свои запасы крупки Лесли берегла и старалась расходовать экономно, в основном когда уставала и хотелось побыстрее поесть горяченького. Сегодня был именно такой случай.

Собаки расположились вокруг. Здесь, в пустыне, да еще после бури, охотиться им было не на кого — ящерицы и те попрятались, так что Лесли пришлось раздать им почти все запасы вяленого мяса. Хорошо хоть воды было вволю: набившийся между камней снег таял, тут и там с них стекали тоненькие струйки.

Прошедшую бурю Лесли, как и собаки, воспринимала как данность и не особо о ней задумывалась. Да, она могла замерзнуть или заработать воспаление легких, но не замерзла же! И даже не простудилась; повезло — гряда эта подвернулась.

Бывало и хуже, например в позапрошлом году: бешеный ветер, горячий песок, который проникал сквозь одежду — и никакого укрытия поблизости. В тот день она потеряла двух собак; каким чудом уцелели остальные, до сих пор непонятно.

Сама Лесли лежала, закутавшись с головой в тент и прижимая к себе Алу; порой давала ей попить из горсти, вытирала мокрой ладонью лицо и делала один-два глотка из фляги.

Воды оставалось все меньше и меньше, дышать становилось все труднее и труднее — и тянулось все это без малого десять часов…

Так что по сравнению с той бурей эта была вполне сносной…

Перед тем, как идти в поселок, Лесли решила сделать дневку и поохотиться — нужно было восстановить запасы вяленого мяса. Тем более место было на редкость удачное — поросшая редким сосняком и кустарником равнина между двумя притоками Пергатуара,[7] где круглый год водились чернохвостые олени.

Вместо одного дня, как рассчитывала, она провела там целых четыре — уж очень успешной оказалась охота. В первый же день ей удалось подстрелить двух оленей фунтов по полтораста каждый, пять зайцев и молодую дикую индейку. Оставшиеся дни она не покладая рук занималась заготовкой мяса: резала его на полосы, втирала соль и развешивала на ветерке; на ночь снимала, а с восходом солнца снова распределяла по вешалам из жердей. Отходить от вешал надолго было нельзя — собаки поглядывали на висящее мясо с большим интересом, хотя за эти дни наелись до отвала.

Похоже, она все время недокармливала Джедая, потому что сейчас, дорвавшись до мяса — вволю, сколько хочется — он ел его и ел. Трудно было себе представить, что даже такой крупный мужчина, как он, в один присест может слопать целого жареного зайца и больше половины десятифунтовой индейки. А он съел, и когда Лесли предложила ему еще ломоть жареной оленины — на всякий случай: неужто его и на это хватит?! — тоже не стал отказываться.

Все эти дни она, если нужно было взять его куда-то, не прицепляла к его запястью ремень — просто говорила: «Пойдем!» — он вставал и шел рядом. Поэтому, когда на пятый день, оставив волокушу в укромном месте и набрав полный рюкзак товара, она отправилась в поселок, то тоже не стала привязывать к запястью Джедая ремень, повела его свободно. И нарвалась: еще до того, как они добрались до поселка, он выкинул номер, в очередной раз показавший, что за человеком с дефектными мозгами нужен глаз да глаз.

Произошло это, когда они переходили ручей. И ручей-то был ничего особенного, глубиной едва по колено — и на таком мелководье он ухитрился мало что не утонуть.

Как? А очень просто: посреди ручья ему вдруг приспичило попить. Опередив Лесли на несколько шагов, он нагнулся, так что задница оказалась выше головы. То, что у него за спиной висит тяжеленный рюкзак, он, разумеется, во внимание не принял. Рюкзак кувырнулся ему на затылок, и недоумок впилился своей безмозглой башкой прямо в воду, забился, пытаясь выпрямиться; подоспевшая Лесли схватила его за лямку и рванула назад. Он вынырнул, выпучив глаза, отплевываясь и задыхаясь, плюхнулся на задницу — и, естественно, искупал в воде нижнюю часть рюкзака.

Она пинком заставила его встать и, ругаясь на чем свет стоит, погнала к берегу. Добравшись до сухого места, дала еще и оплеуху, занесла было руку для второй — и опустила, уж больно жалким он выглядел: шмыгающий носом, со слипшимися волосами и стекающими по физиономии струйками воды.

Вздохнула, достала ремень и снова привязала к его руке. Нет, голубчик, рано тебе еще самостоятельно ходить!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Поселок, в который Лесли шла, был не совсем обычным. Жили там одни женщины — жили все вместе, коммуной, и во всем слушались старейшину, Дженет, высокую, тощую и язвительную особу лет пятидесяти.

Как получилось, что в поселке, не считая двух или трех маленьких детей, нет представителей мужского пола, Лесли никогда не спрашивала — такими вещами, если люди сами не рассказывали, интересоваться было не принято.

Несмотря на отсутствие мужчин — а может, именно благодаря ему — жили женщины здесь весьма неплохо. Обрабатывали землю, сеяли пшеницу и кукурузу, имели стадо молочных коз, несколько лошадей и — один на всех — минитрактор, над которым жительницы поселка тряслись как над младенцем, ежегодно подновляли на его боках желтую краску и ласково именовали машину «Цыпочкой».

Помимо того, что Лесли надеялась получить в этом месте неплохую выручку, главным для нее было пополнить запас стрел для арбалета. Оба ее арбалета были сделаны именно в этом поселке, и Джейнсис, здешний механик, одна-единственная знала какой-то секрет, благодаря которому изготовленные ею стрелы летели точно в цель. Однажды Лесли попробовала заказать стрелы в другом месте — дала мастеру образец, и вроде бы получилось похоже. Но только вроде бы: если стрелой Джейнсис Лесли могла подстрелить влет дикую индейку, то «чужой» стрелой хорошо если по неподвижной цели не мазала.

Поселок был окружен десятифутовой оградой; первые пять футов — толстые доски, выше — натянутая на столбы колючая проволока. У ворот на лавочке сидели две девчонки лет десяти. При виде Лесли обе подскочили, приветственно замахали руками; одна метнулась внутрь поселка — доложить, вторая осталась на своем посту.

Когда Лесли подошла к воротам, девчонка приветливо заулыбалась.

— Здравствуйте! Вы принесли нам краску для шерсти? — было забавно наблюдать, как она стесняется смотреть в упор на Джедая, но когда думает, что никто не видит, зыркает на него глазами.

— Принесла, — кивнула Лесли. — Синюю и оранжевую. И… на вот тебе, — достала из кармана две древние, еще «с прежних времен», карамельки в ярких обертках.

Девчонка осторожно, словно они могли ужалить, взяла конфеты загорелой лапкой, взглянула удивленно; в глазах так и читалось: «А эти красивые штучки — они для чего?»

— Это конфеты, они сладкие, — вздохнув, объяснила Лесли, — только бумажку снять надо.

Улица в поселке была всего одна: два ряда одноэтажных домиков, натоптанная дорожка между ними и, в конце — главное здание, тоже одноэтажное, но длинное и приподнятое над землей на столбах-сваях. Оно как бы отделяло «жилую» часть поселка от «хозяйственной» — позади него располагались конюшня, хлев, амбар и мастерские.

Лесли в этом поселке была гостьей желанной, ее приход был событием и праздником. Пока она шла по улице, ее несколько раз окликали, здоровались. Из одного окна высунулась пожилая женщина, спросила, принесла ли она шелковые нитки — Лесли ответила, что принесла.

Дженет ждала ее на крыльце — высокая, сухопарая, в кожаных штанах и заправленной в них рубашке в красно-синюю клетку; седеющие волосы аккуратно подстрижены, в руке — самокрутка из кукурузного листа.

— Привет! — подходя, кивнула ей Лесли.

Она понимала, что старейшина уже минут десять знает об ее приходе и от нетерпения аж встречать вышла — но спешить по этому поводу не собиралась: пусть Дженет возглавляет поселение, но ей, Лесли Брин, она не начальница! Поэтому она велела Джедаю сесть на ступеньку, не торопясь расстегнула его рюкзак и перевалила на крыльцо. Сказала:

— Сиди здесь! — и лишь после этого обернулась к Дженет: — Ну что, пойдем? Только помоги рюкзак затащить — тяжелый, зараза!

Вместе за две лямки они затащили рюкзак в кабинет Дженет. Лесли освободилась от своего вещмешка и устало плюхнулась в кресло перед столом.

Она ожидала, что старейшина сейчас как обычно предложит ей холодного сидра — уже даже мысленно облизывалась, но Дженет, садясь напротив, вместо этого кивнула в сторону крыльца.

— А кто это у тебя там?

«Осел безмозглый!» — так и подмывало сказать Лесли: она все еще была сердита на него за подмоченный в ручье рюкзак. Но ответила просто:

— Джедай. Я его в Канзасе подобрала. У меня там осел подох, а другого было не найти, вот и пришлось… — тоже кивнула в сторону двери.

— Он что, дебил, что ли?

— Нет. У него была травма головы, с тех пор он не говорит и мало что соображает.

— А ты точно знаешь, что это именно травма, а не от рождения он такой?

— Да, точно. Он в морской пехоте был, а туда дебилов, сама понимаешь, не брали, — немного удивляясь столь пристальному интересу старейшины, ответила Лесли. — И на затылке, под волосами, у него шрам — такой, будто топором рубанули.

— Про морскую пехоту — это он тебе сказал? — задумчиво постукивая пальцами по столу, спросила Дженет.

— Нет. У него татуировка на руке есть. Я случайно такую же у другого человека увидела, спросила — говорит, морская пехота. А чего ты спрашиваешь, ты что, его знаешь?

— Да нет, так просто, интересно, — отмахнулась Дженет. — Ну ладно, сидра хочешь? Холодный, только с погреба!

Дальше все пошло по накатанному пути. Лесли продемонстрировала принесенные семена стевии — в поселке решили попробовать разводить эту траву, — Дженет удивилась, что они такие маленькие. Договорились, что сейчас Лесли получит половину платы за них, а вторую — если семена взойдут.

Потом Дженет спросила, что именно из того, что может предложить поселок, интересует ее в этот раз. Лесли сказала, что в первую очередь стрелы, кроме того — соль, желательно фунтов десять, и твердый козий сыр.

Она знала, что пока они с Дженет сидят тут и разговаривают, женщины поселка торопятся с работы домой — им уже сказали, что сегодня будет торговля; детишки под руководством кого-то из девушек постарше сдвигают в большой столовой столы в два ряда, чтобы было удобнее разложить товар, поварихи готовят яства для праздничного обеда — наверняка там будут пироги с мясом, картошка, запеченная с сыром, и салат. Ну и, понятное дело, сидр — яблоневый сад был гордостью посельчанок.

— А сушеных яблочек взять не хочешь? — словно подслушав ее мысли, спросила Дженет. — Еще с прошлой осени остались, урожай хороший был, и сладкие — просто мед!

— Яблоки? Возьму, конечно! — кивнула Лесли.

Дверь распахнулась без стука; рыхловатая белокожая толстушка с рыжими волосами не вошла — вбежала в кабинет. Имени ее Лесли не помнила — Элис? Эниз? — но знала, что она работает на кухне. Интересно, чего она так запыхалась, что у них стряслось?

Как ни странно, первые слова поварихи были обращены не к Дженет, а к ней:

— Привет! А этот… этот мужик, который сидит снаружи, он что — глухонемой?

— Нет. У него была травма головы, с тех пор он не говорит и мало что соображает, — терпеливо повторила Лесли.

— А-а-а! То-то я ему: «Привет!» — а он не отвечает, только глазами лупает! — зачастила повариха. — Дженет, можно тебя на минутку?

Дженет встала, и они обе вышли, прикрыв дверь.

Лесли покамест прикинула, что яблок стоит взять побольше — их можно выгодно обменять на юге. И, наверное, не помешают несколько пар шерстяных носков — ей и Джедаю…

Дверь открылась, вслед входившей Дженет с улицы донеслось:

— Ну пожалуйста!

— Я же сказала — посмотрим! — через плечо ответила старейшина и прихлопнула за собой дверь. Вздохнула и снова села напротив.

— Проблемы? — сочувственно спросила Лесли.

— Как всегда, — махнула та рукой. — Так чем мы говорили?

— О яблоках. Пожалуй, я возьму фунтов десять… даже пятнадцать.

Дверь снова открылась. Лесли уже приготовилась в который раз объяснять про Джедая, но вошедшая девушка лишь скромно поздоровалась, прошла к шкафу, стоявшему в углу кабинета, и нагнулась, доставая что-то с нижней полки. Высокая, узколицая и худощавая, она явно стремилась во всем подражать Дженет — так же стригла волосы, носила такие же кожаные штаны и клетчатую рубашку. Тонкую талию стягивал широкий ремень с металлическими бляшками.

В следующий момент девушка выпрямилась, повернулась, и Лесли не поверила своим глазам — пряжкой ремню служил начищенный до блеска бронзовый нетопырь с красными камешками-глазами.

— А… красивая у тебя пряжка, — сказала она, стараясь, чтобы это прозвучало небрежно. — Джейнсис делала?

— Нет, это… — начала девушка, осеклась и взглянула на Дженет, словно спрашивая: «Можно?»

— Ладно уж, похвастайся, — старейшина с любящей улыбкой похлопала ее по боку. — Есть чем! — обернулась к Лесли. — Лучшая охотница, в восемнадцать лет уже отрядом командует!

— В прошлом месяце дело было, — начала рассказывать девушка. — Мы на охоту ездили, на юг — туда дорога идет, еще от прежних времен осталась, и миль через тридцать лес начинается…

История Гарриэтт — так звали юную охотницу — была проста и бесхитростна.

На охоту они поехали впятером, на повозке, запряженной парой лошадей. Доехали до леса, переночевали — и на рассвете четыре девушки разошлись в разных направлениях, пятая же — самая младшая, четырнадцатилетняя Элис — осталась с лошадьми.

Охотиться они собирались до середины дня, с тем чтобы к вечеру вернуться в поселок, иначе мясо могло испортиться.

Поначалу все шло удачно — не отойдя и мили от стоянки, Гарриэтт подстрелила молодого оленя; спустила ему кровь и на сделанной из двух веток импровизированной волокуше оттащила к повозке. Попросила Элис прикрыть тушу еловыми ветками от мух и снова направилась в лес.

На сей раз, чтобы найти дичь, ей пришлось пройти чуть ли не две мили, но зато находка была знатной — стадо кабанов. Рассказывать, как Гарриэтт подкрадывалась к ним с подветренной стороны, как выжидала, пока они подойдут ближе, и как подстрелила двух самок, можно долго — но не об этом сейчас речь.

Она медленно, с передышками тащила добычу к повозке — еще бы, почти триста фунтов! — когда вдруг услышала какой-то стрекот, похожий на шум мотора, и донесся он как раз с той стороны, где остались лошади с повозкой и Элис.

Решение было мгновенным — оставив волокушу, Гарриэтт рванулась вперед. Звук затих, но она не сбавляла скорости. Ярдах в ста от стоянки услышала мужские голоса, затормозила, чтобы зарядить второй арбалет — первый, уже заряженный, висел за спиной — и пошла дальше быстрой бесшумной походкой.

На дороге стояла странная машина — сама маленькая, а колеса большие и толстые, нет ни капота, ни дверей (по описанию Лесли опознала квадроцикл). Пассажиры ее, четверо парней, полукругом обступили Элис, которая, пятясь, отходила к повозке.

Лиц парней Гарриэтт не видела, только бледное перепуганное лицо подруги, но сразу заметила и автомат за спиной у одного из пришельцев, и револьверы в кобурах у остальных. «Мужчины твои что, охотиться ушли?.. Да ладно, кому они нужны… А вот ты поедешь с нами… Стэн, глянь, что там в повозке!» — все эти реплики охотница слышала лишь краем уха; притаившись в кустах и направив на пришельцев арбалет, она ждала подходящего момента.

Один из парней подошел к повозке и, вытащив тушу оленя, понес к машине. Другой протянул руку к Элис, девушка отшатнулась — и тут Гарриэтт выстрелила ему в шею.

Стрела попала точно — ноги парня подогнулись, и он рухнул, где стоял. Остальные не сразу поняли, что произошло — воспользовавшись их замешательством, Элис, не будь дура, нырнула под повозку и, как ящерка, юркнула в подлесок.

Сразу после выстрела Гарриэтт бесшумно метнулась в сторону, вжалась в землю — и вовремя: через секунду кусты, из которых она стреляла, накрыла автоматная очередь. Еще очередь… и вдруг тишина. Девушка осторожно выглянула. Автоматчик, согнувшись в три погибели, ковырял автомат ножом — похоже, его заело. Остальные двое, с револьверами наготове, стояли, настороженно оглядываясь.

И тут один из них вдруг дернулся и, схватившись за бок, упал на одно колено, вскрикнул: «Джош, меня подстрелили… черт!» Гарриэтт поняла, что подоспела еще одна из охотниц и теперь, укрывшись на другой стороне дороги, держит пришельцев под прицелом.

«Не стреляйте, мы уходим! Не стреляйте!» — крикнул автоматчик, опустив свое бесполезное оружие. Они подхватили с двух сторон раненого парня и повели к машине — Гарриэтт, перезарядив арбалет, следила за каждым их движением.

И не зря: в тот момент, когда взревел мотор, оставшийся невредимым парень с револьвером вдруг обернулся. Гарриэтт не знала, случайно дуло оказалось направлено на лошадей, или он действительно хотел выстрелить — рисковать она не собиралась и выстрелила первой, попав ему в правую руку. В тот же миг вторая стрела, с другой стороны дороги, вонзилась ему в плечо.

Машина рванулась с места. На поляне остался лежать парень, убитый первым выстрелом Гарриэтт, и рядом — туша оленя.

Девушки вылезли из кустов, последней — всхлипывающая Элис: мало того, что она напугалась до полусмерти, так еще попала в заросли крапивы. Немного подождав и убедившись, что все тихо, Гарриэтт велела Аните вернуться за брошенным в лесу оленем, сама тоже сходила за кабанами. Охоту решили не продолжать, побыстрее вернуться в поселок.

Перед тем, как уехать, они затащили труп подальше в лес. Гарриэтт обыскала его, взяла револьвер с патронами, выкидной нож и зажигалку. И — вот этот ремень, уж очень понравилась пряжка.

— Здорово! — похвалила Лесли, когда Гарриэтт закончила свой рассказ. — Молодцы, не растерялись! И что — у них у всех на ремнях были такие пряжки?

— Да… то есть не совсем. Летучая мышь была у него и у еще одного, а у остальных… кажется, орел и… — девушка запнулась.

— Сова?

— Да, точно, сова! А откуда вы знаете?

— Да видела как-то похожую пряжку, — улыбнулась Лесли. — Но твоя красивее.

— Ладно, Хэтти,[8] — вмешалась Дженет. — Делу время! Давай-ка сходи выясни, скоро ли будет готов зал. И поторопи их там, чтобы не копались.

Едва за девушкой закрылась дверь, она подалась вперед, напряженно и испытующе глядя на Лесли.

— Ты что-то знаешь про эти пряжки? Только не говори, что нет!

Лесли медленно кивнула. Разрозненные детали складывались в ее голове в картинку — и картинка эта ей очень не нравилась.

— Да. В марте в Оклахоме, к западу от Спрингфилда,[9] я повстречала троих парней на мотоциклах. У них были такие же пряжки.

— На мотоциклах?!

— Да, именно на мотоциклах. Теперь смотри, что получается: я троих встретила в Оклахоме, Гарриэтт — четверых здесь, в Колорадо…

— Это уже граница Нью-Мексико, — уточнила Дженет.

— Вот-вот — и мои с юго-запада шли, и эти опять же на юге. В общем, сдается мне, что все эти парни — одна компания, и я не думаю, чтобы их всего семеро было.

А теперь я тебе другое расскажу. Месяца два назад на Симарроне меня один человек предупредил, что на юге сейчас, как он выразился, «неспокойно». Что там какая-то новая банда появилась, — припомнив слова Калеба, Лесли повторила их в точности: — Большая — то есть они не только путников грабят, но даже на поселки налетают.

— Ты считаешь, что речь идет об одной и той же банде? — медленно, словно все еще сопротивляясь очевидному выводу, переспросила старейшина.

— Да. О большой банде, у которой есть и техника, и горючее… и наверняка база с мастерскими — должны же они где-то мотоциклы свои ремонтировать. Базируются они где-то на юге, оттуда рассылают людей по трое — по четверо.

— Так далеко к нам на север — зачем?

— Не знаю. Может, разведка, может… — Лесли запнулась и помотала головой. — Нет, больше в голову ничего не приходит.

Несколько секунд они обе молчали. Наконец Дженет задумчиво вздохнула, с шипением выпустив воздух между зубами и нижней губой:

— Да, озадачила ты меня. Ну, спасибо, что предупредила, — еще немного помолчала, глядя в стол, и подняла глаза. — Да, а те трое..?

Лесли пожала плечами. Старейшина понимающе кивнула.

Их безмолвное объяснение было прервано в очередной раз распахнувшейся дверью и влетевшей в нее сияющей Гарриэтт:

— У нас уже все готово!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Торговала Лесли в этом поселке по установившейся раз и навсегда традиции: раскладывала все, что у нее было, на столах, сама же садилась сбоку рядом с Дженет. Женщины выбирали понравившиеся вещи, подходили с ними к столу — Лесли договаривалась с Дженет о цене, и старейшина бисерным почерком записывала сделку в блокнот.

В отличие от поселка на Симарроне, здесь Лесли не боялась, что ее попытаются обмануть или стянуть что-то — до сих пор не было случая, чтобы пропала хотя бы иголка.

К слову сказать, для своих личных нужд жительницы поселка брали не так уж много — куда больше их интересовали вещи, нужные для работы: семена, нитки, инструменты и пряности. Неизменным успехом пользовалась краска для шерсти; восторженную толкотню вызвали несколько пакетиков разноцветных пайеток, которые Лесли нашла в том же свадебном салоне в Расселвилле.

Но и без пайеток одежда жительниц поселка разительно отличались от привычных брюк и рубашек — сегодня вечером на них были кожаные и замшевые юбки, нарядные свитера с вышивкой или мастерски вывязанным узором; некоторые из женщин на испанский манер прихватили волосы нарядными гребешками.

Обычно Лесли, в общем-то, было все равно, во что она одета — главное, чтобы теплое и чистое. Но на фоне этих нарядных женщин она в своих выцветших камуфляжных штанах, застиранной майке и потертой куртке с прожженной на рукаве дыркой вдруг почувствовала себя чуть ли не оборванкой.

Подумала, что, может, стоит потратить часть выручки на что-нибудь нарядное — например, на замшевые брюки. Хотя, с другой стороны, перед кем в них потом красоваться — перед собаками и Джедаем?

И волосы она уже давно сама себе ножом подкорачивает… а ведь когда-то Джерико так любил гладить их, перебирать пальцами густые темно-медовые пряди; называл ее «моя принцесса». Будь он сейчас здесь, он наверняка покорил бы всех своим обаянием…

— Привет! — оторвал ее от воспоминаний веселый голос Джейнсис.

Лесли достала из рюкзака и вручила ей увесистый полотняный мешочек, набитый винтами, шайбами, шурупами и гайками.

— Вот. Как ты просила, разных размеров.

— Ну, Джейнси, сегодня тебе, похоже, всю ночь придется стрелы клепать, — усмехнулась Дженет. — Тут, — постучала ногтем по блокноту, — уже набралось два десятка, и это еще не конец!

— Мне стрел нужно дюжины три-четыре, — вмешалась Лесли.

— Четыре дюжины у меня и так найдется, — сообщила Джейнсис.

«А еще я ужасно хочу замшевые брюки и свитер с вышивкой!» — мысленно сказала Лесли; вздохнула и вслух произнесла совсем другое:

— А еще я хочу четыре пары шерстяных носков — две обычных — мне, и две больших, — кивнула на дверь, — Джедаю.

Праздничный обед превзошел все ожидания Лесли. Насчет пирогов и салата она угадала, а вот запеченной картошки не было — зато было пюре, самое вкусное, какое ей довелось пробовать, и крутые яйца со сметаной. И, разумеется, мясо — тонко нарезанные и натертые чесноком стейки.

Насчет сидра она тоже не ошиблась. Но, помимо кувшинов с сидром и кружек, на сей раз на столы были выставлены бутылки с багряно-красной ежевичной наливкой и толстостенные стеклянные рюмки, из которых эту наливку полагалось пить.

Вообще говоря, спиртного Лесли не любила. Если в каком-то поселении ей предлагали пропустить стаканчик, то она из вежливости не отказывалась, но по возможности алкоголя избегала; позволяла себе пару глотков только если была очень промокшей или замерзшей и хотела согреться. Но эта наливка была чем-то особенным. Ничего подобного Лесли никогда раньше не пробовала — даже крошечный ее глоток теплым комочком пробегал по пищеводу, оставляя за собой во рту ощущение терпкой сладости.

После мяса наступила очередь десерта. Две девочки обнесли всех нарезанным на куски пирогом с орехами и патокой; впереди шел мальчик лет шести и выкладывал на столы сушеные кукурузные листья — на них вместо тарелок полагалось класть пирог. Малыш выглядел столь серьезным от осознания важности своей миссии, что Лесли едва сумела не рассмеяться.

— Теперь я знаю, как питаются в раю, — сказала она, попробовав пирога и пригубив очередную (кажется, уже пятую по счету) рюмочку ежевичной наливки. Обернулась к сидевшей рядом Дженет: — Только Джедаю моему наливки не давайте, — хихикнула, — а то если он разбуянится, я его утихомиривать не берусь!

Перед ужином она сходила проверить, как поживает ее «тягловая сила», и убедилась, что он в полном порядке и не скучает: на коленях у него стояла миска с пирожками, которые он с аппетитом уплетал, рядом, на ступеньке, — кружка.

— Как раз о твоем Джедае я хотела с тобой поговорить, — ответила со смехом старейшина, но тут же посерьезнела. — Слушай, у него как — стоит?

— Что стоит?! — Лесли показалось, что она ослышалась.

Дженет ответила жестом столь недвусмысленным, что все сомнения отпали.

— А я откуда знаю?! — возмутилась Лесли.

— Так ты что, с ним не… — еще один жест, столь же откровенный — очевидно, хорошее воспитание заставляло Дженет избегать неприличных слов, но на телодвижения этот запрет не распространялся.

— Нет, конечно!

— Ну ты даешь! — покрутила головой Дженет, взглянула вроде бы даже с жалостью. — Такой здоровенный, мускулистый…

— Мне нужно, чтобы он за мной манатки таскал, — сердито перебила Лесли. — И только.

— Ну, раз так, это упрощает дело, — усмехнулась старейшина. — Видишь ли, меня девочки просили с тобой поговорить — ты нам его не одолжишь на вечерок? Ну, то есть… на ночь.

— Зачем? — спросила Лесли, в тот же миг догадалась сама и почувствовала себя дурой.

Дженет подтвердила ее догадку все тем же неприличным жестом, добавила еще и на словах:

— Некоторые из наших женщин детей хотят. Думаешь, откуда у нас детишки по поселку бегают? Не от святого же духа! А твой Джедай здоровый, непьющий… а травма головы — она, сама понимаешь, по наследству не передается.

— Но как… он же ничего не соображает! И ни на что не реагирует — я при нем и переодевалась, и мылась…

— Ничего, справимся, — ухмыльнулась Дженет. — Ну так что, ты согласна? А мы тебе за это еще две дюжины стрел дадим!

— Спасибо, у меня стрел теперь достаточно, — полумашинально ответила Лесли, лихорадочно ища повода отказать — душа к этой просьбе не лежала — и в то же время понимая, что, скорее всего, придется согласиться. В общем-то, ничего особенного у нее не просят — ну потрахается мужик, ему же в удовольствие. А хорошие отношения с Дженет тоже дорогого стоят…

— Ну, что-нибудь другое — что бы тебе хотелось? — нетерпеливо спросила старейшина.

Лесли про себя поморщилась: делать нечего, придется согласиться, вслух же сказала:

— Замшевые… нет, лучше кожаные штаны и свитер с вышивкой.

Дженет не усмотрела в этой просьбе ничего чрезмерного, спросила только:

— Какого цвета? — и тут же сама себя перебила: — Ладно, после ужина выберешь.

— Хорошо, — кивнула Лесли. — Только вы мне это… совсем уж его не заездите, а то как он потом рюкзак потащит?! — последнее удалось произнести даже со смешком.

Свитер она выбрала ярко-алый, с красивым широким воротником и белой вышивкой. Он был уже практически готов, оставалось лишь пришить рукава, штаны же поселковым мастерицам еще предстояло сшить — как в читанной Лесли в детстве сказке, всего за одну ночь.

Впрочем, заверила ее Дженет, с этим проблем не будет.

Похоже, у всех, кроме нее, в этот вечер было отличное настроение. Женщины смеялись, подшучивали друг над другом и над ней. Лесли понимала, что все уже знают, какой «товар» идет в обмен на штаны и свитер, и на душе, хотя она и улыбалась шуткам, было весьма погано.

Куда увели Джедая, она не знала — когда после обеда вышла из столовой, на крыльце его уже не было. Самой же ей Дженет на эту ночь предложила свою собственную постель, сказала, что найдет, где переночевать.

Предложение было щедрым — это Лесли поняла, едва зайдя в спальню. Кровать с металлической спинкой была накрыта толстым лоскутным одеялом, в изголовье лежала подушка в белоснежной наволочке. Поставив на стол спиртовой светильник, Лесли присела на постель и поерзала — мягко!

Когда же она последний раз спала под крышей, на настоящей кровати — вот на такой, с простыней, подушкой и одеялом? Ах да, в позапрошлом году, в этом же поселке…

Она разделась, задула светильник и залезла под одеяло — потом вылезла, сняла с ремня нож и сунула под подушку. Хотя никакая опасность ей, по идее, не грозила, но уж очень непривычно было спать раздетой. Непривычно и не по себе — может, поэтому заснуть никак не удавалось.

Из головы не шел Джедай. Вроде бы ничего особенного с ним делать не собирались, но стоило подумать об этом, и на душе вновь становилось неприятно.

Чтобы отвлечься, Лесли, в который раз за вечер, мысленно вернулась к сегодняшнему разговору с Дженет. Была одна вещь, о которой она не сказала старейшине — и которая, если подумать, шла вразрез со всеми ее умозаключениями: у тех трех парней, с которыми она столкнулась в Оклахоме, запас горючего был всего ничего — канистра галлонов на пять.

Так что — выходит, их база не на юге, а куда ближе? Или все ее выводы с самого начала были чепухой, и она зря только Дженет напугала?..

Подожди-ка — а может, у них имеются тайники с горючим? В самом деле, почему бы и нет — если у нее самой есть схроны, почему у других людей их быть не может?

Внезапно в голову ей пришла идея, в первую секунду показавшаяся бредовой, но чем дальше, тем более логичной: а что если это не схроны, а машина?! Грузовик, который идет по шоссе — конечно, на нем и трещины есть, и песком засыпано, но кое-как проехать можно — и, дойдя до нужной точки, выпускает в разные стороны две-три группы мотоциклистов. И ждет, а когда они возвращаются, идет дальше… или обратно. Вспомнился военный термин — «машина поддержки».

С этой мыслью Лесли и заснула.

Проснулась она от колокольного звона, раздавшегося, казалось, прямо над ухом. Еще не открывая глаз, судорожно стиснула рукоятку ножа — и в следующее мгновение расслабилась, вспомнив, где она и что с ней.

Этот звук она слышала и раньше, для жительниц поселка он означал, что наступило утро и пора вставать. Поскольку Лесли никуда особо не спешила, то решила подождать, пока женщины позавтракают и разойдутся на работу, поэтому не торопясь встала, оделась — и, усевшись на пол, принялась разбирать рюкзак и вещмешок, удобнее перекладывая их содержимое и освобождая место для всего того, что вчера к концу торговли значилось в блокнотике у Дженет.

В столовую она попала лишь минут через сорок, и первым, кого увидела, был Джедай. Он сидел за столом и ел кашу. Рядом, прижавшись к его левому локтю, сидела Эниз, та самая дебелая повариха, которая, как Лесли смекнула еще вчера, была одной из главных «действующих лиц» в событиях прошлой ночи. Она что-то говорила ему, одновременно намазывая на разрезанную вдоль булочку мягкий козий сыр из стоявшей перед ней плошки.

«Будто он понимает!» — про себя усмехнулась Лесли; вздохнула с облегчением: вроде бы он выглядел не хуже обычного.

В следующий миг и Джедай заметил ее. Обрадовался ужасно, это было очевидно; вскочил и, даже не заметив, как стряхнул руку попытавшейся удержать его Эниз, заспешил к ней.

— Привет! — Лесли улыбнулась, похлопала его по плечу. — Пойдем, доешь.

Он не двигался с места, переминаясь с ноги на ногу и заглядывая в глаза с таким видом, словно спрашивал: ты больше не уйдешь, не бросишь меня, нет?

Она взяла его за руку.

— Все в порядке! — ведя его за собой, подошла к Эниз и поздоровалась, скрывая за любезной улыбкой ревнивое ехидство:

— Привет! А для меня миска каши найдется?

— Да, сейчас принесу, — кивнула повариха. Нарочито неспешно домазала булочку и, встав из-за стола, протянула Джедаю.

— На, возьми! Такому большому сильному мужчине и кушать надо много.

Вместо того, чтобы схватить булочку, он отступил назад.

— Бери-бери, чего ты?! — рассмеялась Эниз.

Он все же не выдержал и взял; взглянул на зажатое в руке лакомство, словно пытаясь что-то сообразить, и сделал то, что крайне растрогало Лесли — протянул булочку ей.

Она разломила ее пополам, вернула Джедаю половину и слегка подтолкнула его к столу:

— Садись, доедай, — обернулась к Эниз. — Ты когда мне кашу понесешь, если есть, прихвати ему что-нибудь сладенькое — компот там или еще что-то. Он у меня любит сладкое.

— Хорошо, — кивнула та, смирившись с поражением. — Я вам сейчас кофе принесу с патокой.

Когда после завтрака Лесли зашла к Дженет, та уже ждала ее. На столе были разложены четыре связки стрел, плетенка с сыром и все прочее, включая кожаные штаны и красный свитер.

— Привет! Зря ты беспокоилась… — едва завидев ее, начала старейшина и осеклась, взглянув на вошедшего Джедая. — А он?..

— Пускай здесь побудет, — отмахнулась Лесли, — он сегодня нервничает.

Не объяснять же всему свету, что когда она велела ему сесть на крыльце, он послушно сел — но стоило ей отойти на несколько шагов, как вскочил и поплелся сзади! Она решила не возвращать его на место — черт с ним, пусть идет, если ему так спокойнее.

— А, так вот, — снова начала Дженет, — зря ты беспокоилась, что он это, — фыркнула, — ни на что не реагирует. На самом деле стояк у него что надо.

Слова эти лишний раз напомнили Лесли то, о чем она предпочла бы забыть, и вызвали во рту кислый вкус.

— И как раз об этом я хотела с тобой поговорить, — продолжала Дженет.

— О чем? — Лесли подумала, что ее сейчас попросят остаться еще на пару дней, и заранее решила отказаться. Дружба дружбой, но у нее свои дела, свои планы и… нет, категорически нет!

— Слушай, отдай этого мужика нам, а?

— Чего? Да ты что?!

— Понимаешь, — заторопилась Дженет, — для нас он самое то: и стояк есть, и драм никаких не будет — одну бросил, с другой сошелся — и права качать не станет, не заявит, что он, раз мужчина, то якобы умнее всех.

— Нет, — покачала головой Лесли. — И не проси.

— А мы тебе лошадь взамен дадим — смотри, целую лошадь!

— Да нет, не надо!

— Я бы осла предложила, но осла у нас просто нет, — Лесли мысленно вздохнула с облегчением: «Вот и хорошо, а то открутиться от предложения было бы куда труднее!» — Так что, пожалуйста, бери лошадь.

— Нет-нет, мне уже предлагали лошадь. У нее проходимость не та. И с ней возни много. И кормить надо. И пьет много. А этому пару лепешек или кусок мяса сунешь — и сыт на весь день. Ладно, давай мне мои вещи, и я уже пойду.

Она боялась, что Дженет сейчас начнет уговаривать, придется снова отказываться — но та лишь чуть усмехнулась и пожала плечами:

— Ну, дело твое. Ладно, поехали… — взяла в руки блокнотик и принялась перечислять: — Стрелы, четыре дюжины… носки, четыре пары… — Лесли по мере перечисления перекладывала указанные предметы на стул. — Свитер… сушеные яблоки — пятнадцать фунтов…

Из поселка они вышли еще до полудня. Привязывать Джедая на поводок Лесли не стала, лишь когда подошли к ручью, взяла за руку и пригрозила:

— Смотри у меня! Больше чтобы никаких фокусов!

Тот даже ухом не повел — невозмутимо топал рядом.

Она не знала, понимает ли он хоть слово — скорее всего, нет — но продолжала говорить:

— Ладно, не обижайся, на самом деле ты у меня молодец. Скоро привал устроим, я тебя сушеным яблочком угощу. И не бойся — никому я тебя не отдам, как бы ни просили, я бы тебя теперь даже на осла не обменяла!

Еще часа два, и они доберутся до стоянки. Собаки обрадуются — соскучились небось! А на ужин сегодня можно устроить настоящее пиршество: яблочный компот, лепешку с козьим сыром и остатки копченой рыбы.

Лесли взглянула на небо — серебристо-голубое, с полупрозрачными «перышками» облаков, оно сулило теплый, хоть и ветреный вечер; усмехнулась, похлопала Джедая по локтю:

— А все-таки, согласись, жизнь не такая уж плохая штука!

Он, по своему обыкновению, ничего не ответил.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

До Форт-Бенсона они добрались во второй половине июня; милях в двух от базы вышли из леса на растрескавшуюся асфальтовую двухполоску и дальше двинулись по ней.

Лесли внимательно приглядывалась к Стае, но собаки бежали расслабленной рысцой, не настораживаясь и не озираясь — это значило, что людей поблизости не было уже по крайней мере пару недель. Не встревожило их даже то, что сразу привлекло ее внимание: обвалившиеся решетчатые ворота — в прошлый раз они еще кое-как стояли — и, перед самыми воротами, небольшая проплешина в окаймлявшей дорогу траве.

— Стой! — по этой команде Джедай послушно остановился.

Сбросив вещмешок, Лесли присела на корточки, изучая серо-коричневое голое пятно, резко контрастировавшее цветом с окружающей зеленью. Потрогала пальцем, перевернула лежавший корнями вверх пучок травы — под ним тоже была трава, примятая и пожухлая. Сильно примятая… так сильно, что прошедшие за последние недели дожди не смогли до конца смыть след протектора.

— Вот оно что… — протянула она по своей обычной привычке думать вслух, — похоже, ребятки, у нас были гости…

Выпрямилась и огляделась, прикидывая, что же тут произошло.

Похоже, сюда подъехала машина — что-то вроде небольшого грузовичка. Остановилась — водитель не рискнул проезжать по лежавшим поперек дороги воротам, побоялся, наверное, завязить колесо между прутьями решетки. Постояла, развернулась — при этом одно из колес съехало с асфальта в траву — и убралась восвояси. И было это примерно месяц назад.

— Ала! — позвала Лесли на всякий случай. Когда собака подошла, потянула ее за воротник к проплешине, ткнула пальцем: — Понюхай!

Ала понюхала и отошла. Остальные собаки к следам машины интереса тоже не проявили, нетерпеливо посматривали за ворота: еще полмили — и стоянка, нагретая солнцем травяная лужайка и мраморный фонтан, полный дождевой воды.

Дана развалилась на асфальте, вывалив язык и тяжело дыша — чуть раздавшаяся в боках, с сонными осоловелыми глазами; еще недели три, и в Стае появится пополнение. Дураш скакал по траве — ловил кузнечиков. Нет, несерьезный пес!

— Ну ладно, пошли! — подхватив мешок, Лесли двинулась к воротам, собаки дружно потянулись за ней.

Если незваные пришельцы и заходили на территорию базы, едва ли они нашли там что-то, кроме заброшенных пустых зданий. Выбитые стекла, лишайник на стенах, потрескавшийся асфальт и заросшие травой дорожки… наверное, если бы сюда вернулись люди, им потребовался бы не один месяц, чтобы привести все в порядок. Но Лесли знала, что люди не вернутся уже никогда.

На ночевку она, как обычно, расположилась на лужайке перед штабом. Ни бродить по базе, ни заходить в здания на этот раз не стала — ни к чему, только настроение себе лишний раз портить.

Так и просидела весь вечер у костра, чтобы занять чем-то руки и голову, зашила наконец прожженный рукав камуфляжной куртки и сделала новые кожаные шнурки для ботинок взамен обтрепавшихся. Поймала себя на том, что невольно посматривает вокруг, на окна — зачем? Уж не надеется ли она, что в одном из них вспыхнет свет?

Глупо…

Ночью Лесли спала плохо; про себя решила, что пора бросать эту глупую привычку ночевать на базе. Конечно, тут и вода, и лужайка удобная — но слишком уж много воспоминаний, которые не дают спокойно спать.

Поэтому, едва рассвело, она сорвалась идти дальше. Джедай, пока на него навьючивали лямки волокуши, посматривал удивленно — а завтрак?! — но Лесли похлопала его по плечу:

— Пошли!

Ничего, до следующей стоянки совсем недалеко. До следующей стоянки — основной цели ее прихода сюда…

Начинаясь у северных ворот Форт-Бенсона, каменистое плато пересекала асфальтовая дорога. Примерно через полмили от базы от нее влево отходила другая дорога — проселочная, ведущая к невысоким пологим холмам на северо-востоке. По ней и свернула Лесли, и ничуть не была обескуражена, наткнувшись вскоре на ограду из ржавой колючей проволоки на покосившихся столбах.

На воротах висела оставшаяся с незапамятных времен табличка с еле различимой надписью: «Частная собственность. Проход запрещен.»

Открывать ворота Лесли не стала, свернула влево, туда, где два столба рухнули под собственной тяжестью, образовав в ограде брешь. Еще пять лет назад она засыпала лежавшую на земле колючую проволоку щебенкой, чтобы собаки, проходя там, не повредили лапы.

За воротами дорога продолжалась, огибая ближайший холм, и заканчивалась перед заколоченной досками дырой в каменистом склоне — входом в старую сланцевую шахту. На прибитой к ним фанере виднелась затертая, но все еще разборчивая надпись «Осторожно! Опасность обрушения свода!» На самом деле доски были приколочены кое-как, если знать где, вполне можно протиснуться.

Лесли остановилась перед входом:

— Все, пришли!

Завтрак свой Джедай получил довольно скоро — забравшись в шахту, Лесли нашла несколько кусков сланца, развела костер и пожарила лепешек, намешав в тесто мелко наструганного вяленого мяса.

Сама она тоже поела, но через силу — больше оглядывалась по сторонам и присматривалась к собакам: если даже в миле отсюда есть чужие люди, они непременно учуют.

Но собаки не выказывали ни малейших признаков беспокойства — разлегшись вокруг, они грелись на солнце и, щелкая зубами, выкусывали блох.

Ну что ж, в таком случае, пора! Лесли достала из вещмешка связку нарубленных еще вчера, в лесу, смолистых сосновых веток толщиной в палец; позвала, вставая:

— Ала!

Проходя мимо Джедая, увидела, что он тоже готов вскочить, и придавила его за плечо:

— А ты посиди здесь, — подойдя ко входу в шахту, обернулась и, убедившись, что он за ней не идет, протиснулась в щель между досками.

В шахте было зябко и неприятно — куда холоднее, чем снаружи. Отойдя от входа шагов на десять, Лесли зажгла первую из веток и, освещая себе дорогу, пошла по наклонно уходящему вниз коридору. Ала деловито трусила впереди — дорогу она знала не хуже хозяйки. На первом пересекающем коридор штреке[10] они свернули направо и вскоре добрались до небольшого зала.

Хотя Лесли была уверена, что поблизости никого нет, она все же невольно оглянулась перед тем, как, подойдя к стене, нашарить внешне ничем не отличающийся от других выступ камня и повернуть его против часовой стрелки.

Камень открылся, словно дверца — да, собственно, он и был закреплен на металлической дверце, под которой скрывалась панель с утопленным в нее наборным диском.

Лесли сунула пальцы в отверстия на диске и начала медленно вращать его — направо, потом налево, и снова направо и налево. 4… 5… 9… 6.

С последним поворотом каменная стена, казалось, внезапно треснула — в ней образовалась щель. Лесли потянула за край, и перед ней открылась тяжелая металлическая дверь, замаскированная наклеенными на нее пластинами сланца — так искусно, что со стороны они выглядели сплошным сливающимся со стеной зала монолитом.

Это и был один из самых тщательно хранимых секретов Форт-Бенсона: потайной вход в подземные склады базы.

Ала привычно скользнула внутрь, Лесли вслед за ней; прихлопнула за собой дверь — теперь снаружи ее можно открыть, только заново набрав код — и двинулась вперед по узкому, полого спускающемуся вниз коридору. Идти пришлось недолго: еще одна дверь, на сей раз запирающаяся обычным ключом, лестница… Вот и все, пришли!

Оглядевшись, в мерцающем свете факела она увидела два ряда высоких металлических стеллажей, и между ними — уходящие вдаль рельсы. На рельсах стояла ручная тележка с невысоким решетчатым бортиком; Лесли сдвинула ее с места, колеса, проворачиваясь, скрипнули, и этот протяжный звук сразу всколыхнул множество воспоминаний…

Мистер Палмер, старший кладовщик, прихрамывая, ведет по рельсам тележку. Лесли — ей лет шесть — вприпрыжку бежит рядом и завидует: он может водить тележку сколько хочет, а ей разрешает повести только иногда и совсем ненадолго. Порой он говорит что-нибудь вроде: «Ну-ка, маленькая обезьянка, полезай на стеллаж, достань из вон того ящика три бутылки жидкого мыла. А из этого, на соседней полке — четыре пачки зубной пасты. Сколько всего вещей надо достать?» Лесли бойко отвечает: «Семь!» — она уже запросто складывает в уме, если цифры не очень большие; придвигает к стеллажу легкую передвижную лесенку и лезет наверх.

Те вещи, которые лежат на нижних полках, мистер Палмер берет и кладет в тележку сам.

Они идут и идут, тележка постепенно заполняется, а под конец, когда они возвращаются в его кабинет, мистер Палмер говорит: «Вот, возьми — это из сухого пайка высыпалось!» — и дает Лесли сладкий ореховый батончик или маленькую, но очень вкусную шоколадку.

Мистер Палмер умер, когда ей было десять лет — умер от вирусной ангины, эпидемия которой скосила в ту зиму многих жителей Форт-Бенсона. Лесли тогда переболела одной из первых и, едва встав на ноги, помогала ухаживать за больными.

Да, давно это было…

А теперь она сама могла невозбранно вести тележку, подталкивая ее перед собой коленом, и нагружать ее всем, чем душе угодно.

Две пачки карандашей… десяток блокнотов… что еще? Ага, вот и масло для отвинчивания приржавевших гаек…

В который раз она подумала, что надо бы наконец провести здесь денек-другой и собрать все, что осталось на стеллажах, в один зал, поближе от входа. И в который раз сказала себе: «Да, но не сегодня. В следующий раз».

Рулон полиэтиленовых пакетов — их осталось немного: поначалу она не понимала, какая это ценность, и продавала их слишком дешево… четыре бутылки минеральной воды — обтянуть чехлами из змеиных шкурок, получатся отличные фляги… ботинки для Джедая, пара футболок…

Со склада она вышла часа через полтора. Возле самой двери погасила факел и лишь потом чуть приоткрыла ее — снаружи не донеслось ни звука. Нащупав загривок Алы, подтолкнула ее к проему: «Ну-ка, что там?»

Собака не напряглась, не дернулась — значит, чужих в шахте нет. Выйдя, Лесли снова зажгла факел и набрала в припасенный пустой мешок горючего сланца из высокой, почти в ее рост кучи в углу зала.

Именно его она и вынесет сейчас из шахты, второй же, набитый вещами со склада, оставит у входа за досками и заберет ночью. Если кто-то наблюдает за ними издали в бинокль, то увидит лишь, как она зашла в шахту и через некоторое время вылезла из нее с полным мешком сланца.

Паранойя? Нет, разумная предосторожность. Даже почти опустевшие, склады Форт-Бенсона представляли собой сокровищницу, равную которой, пожалуй, едва ли где-нибудь можно было найти. Узнай о ней кто-то попредприимчивее — и жизнь Лесли не стоила бы пустой гильзы… разумеется, после того, как она рассказала бы, добровольно или под пыткой, как найти дверь и войти внутрь.

Остаток дня Лесли провела по большей части на стоянке, разве что побродила с собаками по близлежащим холмам, поохотилась на кроликов. Добычу разделила по-честному: трех отдала Стае, двух взяла себе с Джедаем.

До сих пор для нее оставался нерешенным вопрос, куда идти дальше. На юго-запад, в Аризону — там она давно не была? Или наоборот, на север?

При мысли о южном направлении сразу вспоминались мотоциклисты. Конечно, возможно, это все лишь домыслы — но встречаться с ними снова не хотелось. На север? Проблема состояла в том, что месяца через три все равно придется поворачивать к югу — зимовать под снегом не слишком уютно.

С другой стороны, три месяца — это три месяца, а что там дальше будет — чего сейчас, заранее, загадывать!

— Значит, решено, — вслух подвела Лесли итог своим размышлениям. — Идем на север, — подмигнула Джедаю. — Эй! Там ягоды вкусные растут. Заодно и ботинки твои обновим.

Показалось — или в ответ на ее слова на физиономии у него и впрямь наметилось что-то похожее на неумелую улыбку?

ЧАСТЬ III

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЖЕДАЯ

«Все, что неожиданно изменяет нашу жизнь — не случайность. Оно — в нас самих и ждет лишь внешнего повода для выражения действием».

А. Грин. «Дорога никуда».

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Неприятности начались с того, что Ала порезала лапу. Произошло это на пологой каменной осыпи, которую они переходили поперек. В какой момент это случилось, Лесли так и не поняла — увидела лишь, что собака вдруг заковыляла на трех ногах. Подозвала, осмотрела — подушечка правой передней лапы была распорота, как ножом. Из глубокого пореза сочилась кровь.

Лесли осторожно прощупала рану — Ала, уж на что собака была терпеливая, всхлипнула от боли и попыталась отдернуть лапу.

— Потерпи, потерпи! — Лесли закончила осмотр и, достав из кармана рюкзака бинт, плотно перевязала лапу. Пока хотя бы так… потом, на стоянке, наверное, придется зашить.

Присев рядом с Алой, она обняла ее, потрепала по загривку.

— Я понимаю, что больно — но ты уж потерпи. Ты же у меня молодец, правда? Надо дойти до ручья, там устроим стоянку. Ну, пошли?

Сначала собака ковыляла рядом довольно бойко, но постепенно начала отставать. Лесли сбавила ход, но Ала отставала все больше и больше. Наконец, в очередной раз оглянувшись на маячившую уже ярдах в трехстах позади темную фигурку, Лесли не выдержала и дернула Джедая за руку:

— Стой! А лучше сядь, — сама тоже присела на нагретые камни и стала ждать.

Ала догнала их минут через десять; подковыляла и тяжело рухнула рядом — язык вывален наружу, бока ходят ходуном. Делать нечего — достав из мешка миску, Лесли наполнила ее водой из фляги и поставила перед собакой. Пока та жадно лакала, сама тоже сделала несколько глотков; оставшуюся воду протянула Джедаю:

— На, попей!

Ала пила долго — лакала, передыхала и вновь принималась лакать; дыхание ее постепенно успокаивалось. Наконец, когда в миске осталось совсем немного, отвернулась, показывая, что больше не хочет.

Лесли отставила миску в сторону — в нее тут же сунулись несколько черных носов, энергично дохлюпывая остатки воды — и снова обернулась к Але:

— Ну, что же нам с тобой делать?

Собака пару раз хлопнула хвостом.

Если бы это была не Ала, Лесли бы сейчас без особых колебаний продолжила свой путь; перейдя осыпь, нашла бы подходящее место для стоянки — и лишь потом, если бы собака до того времени не пришла сама, вернулась за ней. Если бы это была не Ала, а кто-то из собак помоложе… и день был бы не такой жаркий…

Она оценивающе глянула на Джедая. Усталым он не выглядел, но тесно обтянувшая могучий торс футболка промокла от пота не только под мышками, но и на спине.

Подойдя к волокуше. Лесли взяла один из мешков, прикинула на руке — фунтов двадцать пять. Поставила его на землю и позвала Алу; когда собака подхромала, указала на волокушу:

— Лежать! Здесь, место! — помогла ей устроиться рядом с мешками, повторила: — Лежать! — и обернулась к Джедаю: — Ну, пойдем!

Он удивленно покосился на лежавшую на волокуше собаку, перевел взгляд на Лесли. В глазах читалось: «Это что — так и должно быть?!»

— Да-да, все правильно, — кивнула она. — И не смотри на меня так — я зато у тебя один мешок взяла! — вскинула стоявший у ее ног мешок себе на спину.

Место для стоянки удалось найти быстро. Перейдя осыпь и добравшись наконец до ручья, Лесли оставила Джедая отдыхать на берегу, а сама пошла вверх по течению. Углубилась в каньон и внезапно наткнулась на поистине райский уголок.

Это была небольшая, едва ли четверть мили в поперечнике, долина, заросшая густой травой. Кое-где вдоль берега ручья попадались кусты ивняка, а дальше, у обрамлявших долину скал, виднелись небольшие сосенки.

В дальнем конце долины ручей с плеском низвергался сверху из расщелины, образуя у основания водопада маленькое озерцо с прозрачной водой. Трава пестрела цветами, над ними вились бабочки — словом, место и впрямь было сказочное.

Не прошло и часа, как в траве на берегу ручья валялись довольные и напившиеся от пуза собаки, рядом отдыхал освобожденный от волокуши Джедай, а сама Лесли, раздевшись догола, с наслаждением купалась в озерце, смывая с себя пыль и пот.

Наконец она вылезла и, не вытираясь, подошла к Джедаю, пихнула его коленом:

— Иди тоже искупайся, — когда он встал, придержала: — Э-э, только разденься сначала!

Увы, дело это для него было слишком «умственным» — все, на что он был способен, это поднять руки, когда с него стягивают футболку. Так что и раздевать его, и стаскивать с него ботинки Лесли пришлось самой, и лишь потом, голого, подтолкнуть к воде.

Он послушно пошел к озерцу, но, войдя в воду по щиколотку, остановился.

— Иди, иди! — прикрикнула она. — Ну-ка быстро, вперед!

Джедай шагнул дальше. Еще шаг, еще… Лесли как завороженная смотрела ему вслед — вид его голой спины и ягодиц с перекатывающимися под кожей выпуклыми мышцами вызвал у нее странное стеснение в груди. Вспомнились слова Дженет: «Стояк у него что надо!» — и возникло ощущение, будто кто-то сжал ее живот в самом низу мягкой горячей лапой…

Зайдя в воду по бедра, Джедай снова остановился и обернулся. Только тут, при виде привычного туповатого удивления на его лице — он явно не понимал, чего от него хотят — накатившая на нее волна желания так же внезапно отпустила. Лесли вошла в воду и пихнула его в спину:

— Ну-ка, ныряй!

Присела, чтобы, оттолкнувшись от дна, скользнуть по воде, и усмехнулась, когда он тоже присел, старательно подражая ей.

Швов на рану Алы Лесли решила не накладывать, обойтись повязкой. Ну и, само собой, пока лапа хоть немного не подживет, дальше не идти — это значило, что дня три-четыре им придется пробыть в долине.

Получившейся передышкой она воспользовалась, чтобы пополнить запасы лекарственных трав: кое-где по берегу ручья рос аир,[11] а среди разнотравья долины попадались и лиловые «свечки» мексиканской мяты,[12] и целебная ромашка, и даже такая редкость в этих краях, как салатный корень.[13]

Вечером третьего дня, осмотрев в очередной раз Алу, Лесли убедилась, что заживает рана, что называется, «как на собаке», и решила, что послезавтра утром можно будет двигаться дальше. Подумала, что надо сшить что-то вроде мокасина и первое время надевать его на больную лапу, чтобы рана снова не открылась от ходьбы по камням.

Той же ночью Дана родила щенков.

Что та беременна, Лесли, разумеется, знала, но предполагала, что щенки родятся где-то через неделю, поэтому слегка встревожилась, когда Дана не пришла к завтраку.

Обычно она не упускала возможности покрутиться рядом — авось перепадет лакомый кусочек. А тут — нет ее и нет, и даже когда, раскладывая по мискам кашу, Лесли громко поскребла ложкой по дну котелка, все равно не появилась.

— Эй! — обернулась она к лежавшей неподалеку Але. — Куда Дана делась?

В ответ собака вскочила и, радостно скалясь и вовсю виляя хвостом, заковыляла к ней на трех ногах. Вся эта пантомима несомненно значила: «Неужели бедную хромую собачку не угостят чем-то вкусненьким?!»

Делать нечего — пришлось сунуть ей котелок с остатками каши.

Отправляя в рот ложку за ложкой, Лесли поглядывала вокруг: те из собак, что были на виду, выглядели спокойными и довольными жизнью. Если бы с Даной было что-то неладно, они бы наверняка нервничали — они такие вещи чуют…

Доев, она обернулась к Але:

— Ну ладно, так где у нас Дана? — добавила с нажимом, давая понять, что шутки кончились: — Ищи!

Собака, почти не хромая (кашу уже дали, зачем попусту кривляться?), затрусила к сосновой поросли у южного края долины; оглянулась и, убедившись, что Лесли идет за ней, прибавила ходу.

Невысокие, едва в рост человека сосенки росли тесно. Ала ловко ввинтилась между ними; Лесли, отводя в сторону колючие ветки, бочком протиснулась следом, выбралась на проплешину у самых скал и наконец-то увидела Дану.

Та лежала в углублении под скалой, привалившись плечом к камню, а рядом — два бархатистых тельца размером с ладонь. Мордочками щенята зарылись в шерсть на животе у матери, видны были лишь темные спинки да задние лапки с трогательными крохотными ярко-розовыми пяточками.

— Ух ты! — Лесли присела перед ней на корточки. Ала тоже села в сторонке, раскрыв пасть и вывесив язык — улыбаясь.

Сперва Дана слегка оскалилась, но потом позволила себя погладить и с удовлетворенным вздохом закрыла глаза. Лесли осторожно, по очереди взяла в руки щенков, осмотрела и вернула на место. Оба кобельки, крупные и на вид здоровенькие; всего двое, но что поделаешь — Дана, как и ее мать, была не слишком плодовита.

— Ладно, пошли, — махнула она Але.

Дойдя до стоянки, налила полную миску воды, прихватила оставшийся с ужина кусок жареной крольчатины и снова пошла к скалам. На полпути заметила, что Джедай идет за ней, хотела было прогнать, но потом решила, что ничего страшного — пусть тоже посмотрит.

Сквозь сосняк он продирался с треском, как танк; выскочил на проплешину и замер, увидев щенков, даже рот приоткрыл.

Лесли поставила перед Даной воду — собака жадно залакала; положила неподалеку мясо. Джедай тем временем присел на корточки, рука его дернулась к щенкам — и остановилась в нерешительности. Он обернулся к Лесли, глаза вопросительные.

— Да, это щенята, — кивнула она. — Маленькие, хорошенькие. Будущие собаки. Пока они еще совсем крошечные, и с ними надо очень — очень! — бережно обращаться. Руками хватать нельзя. Можно погладить, только аккуратно, — легонько провела пальцами по коротенькой бархатной шерстке, — вот так.

Возможно, подействовало предостережение в ее голосе, но потянулся он к щенкам очень осторожно, провел, как и она, кончиками пальцев и снова обернулся к ней. На лице его была улыбка — неумелая, неуверенная, но улыбка.

— А теперь пойдем, не будем мешать Дане, — вставая, Лесли потянула его за собой.

Появление на свет щенят было, конечно, радостным событием, но с другой стороны, и источником проблемы, которую предстояло теперь срочно решать. Для того, чтобы Дана оправилась от родов, а щенки хоть немного подросли и окрепли, нужно было по меньшей мере дня три. Крошечная долина едва ли могла прокормить это время двоих человек и дюжину собак.

Немногие оставшиеся кролики попрятались по норам — вчера Лесли за весь вечер удалось подстрелить лишь одного. И если собаки еще кое-как могли обойтись полевками, ящерицами и лягушками, то ее этот рацион категорически не устраивал. Трогать неприкосновенный запас вяленого мяса тоже не хотелось.

Выход был один: идти на охоту, причем срочно. И идти, увы, без главных «распорядителей охоты» — Алы и Даны.

Собиралась Лесли недолго; махнула собакам рукой: «Пошли!» — и цыкнула на вскочившего Джедая:

— А ты сиди! И чтобы не смел за мной идти! — еще не хватало, чтобы он своим топотом распугал всю живность в округе!

Поначалу все шло хорошо. Выйдя из долины, Лесли двинулась вдоль ручья, и, не пройдя и мили, наткнулась на свежие следы вилорогов.[14]

Судя по следам, стадо было немаленькое, голов десять, и у ручья оно проходило совсем недавно. Да и собаки, вытянув шеи и вскинув головы, поглядывали на север; порой поводили вверх-вниз мордами, словно улавливали что-то верхним чутьем.

Что ж, попробовать стоило. Лесли махнула рукой в ту сторону:

— Давайте, вперед! Охота!

Стая дружно рванулась вперед. Сейчас, если они обнаружат вилорогов, то обойдут стадо и с лаем погонят в сторону Лесли. Ее же дело — найти подходящую позицию для стрельбы и ждать.

Позиция нашлась быстро — невысокий взгорбок из трех вросших в землю и покрытых дерном валунов чуть ниже человеческого роста. В ложбинке между ними Лесли и залегла, один арбалет положила справа от себя, из второго, примеряясь, прицелилась. Быстрым движением развернулась влево — на тот случай, если вилороги побегут с другой стороны от валунов — и снова прицелилась… да, вот так хорошо будет.

Лай послышался минуты через три — громкий, заливистый, в несколько голосов. Послышался — и, уже не умолкая, начал приближаться.

Для Лесли всегда оставалось загадкой, откуда собаки знают, где именно она находится. Но — знали, и добычу старались прогнать как можно ближе к ее позиции. Лай раздавался все ближе, вскоре стал слышен и топот копыт.

Первой вылетела из лощины ярдах в двухстах от нее самка, за ней — двое телят-подростков. Еще три самки… Еще одна… теленок… И наконец, последним — крупный черномордый самец с раздвоенными рогами. Собаки, растянувшись подковой позади стада, гнали его прямо на Лесли; вилороги должны были пробежать у самого взгорбка.

Она сразу наметила себе цель — крупную самку, бежавшую четвертой — и «повела» ее прицелом, дожидаясь, пока та окажется ближе. Десять ярдов… восемь… пять… Пора!

Движение пальца, и стрела сорвалась с направляющей.

Но в этот момент другая самка, меньше размером, в высоком прыжке перелетая через кочку, заслонила собой намеченную Лесли цель. Стрела вонзилась ей в бок; антилопа прянула влево, запнулась… но тут же снова прибавила ходу и поскакала дальше.

Пару секунд Лесли смотрела ей вслед, надеясь, что та все-таки упадет — лишь потом, опомнившись, схватила второй арбалет, но было уже поздно, стадо промчалось мимо. Следом, тявкая, пронеслись собаки.

Лесли слезла с валунов и засвистела, подзывая их. Дальнейшая погоня была бесполезна: вилороги — лучшие бегуны в прерии, никакие собаки не смогут перегнать мчащееся во весь опор стадо и завернуть обратно.

На траве, там, где прянула в сторону самка, были видны брызги крови. Выходит, не помстилось — стрела действительно вошла ей в бок.

Собаки вернулись, стали крутиться у ног, возбужденные погоней и слегка недоумевающие — они все сделали правильно: нашли добычу, гнали ее что было сил — где же вкусное мясо?!

Ну и что теперь делать? С одной стороны, раненая самка способна пробежать еще десяток миль. С другой — может свалиться через сотню ярдов. Кроме того, вилорог — такая добыча, что за ней не грех и пару миль пройти, и неизвестно, если отмахнуться от этой самки и идти дальше, повезет ли еще раз, попадется ли что-нибудь столь же стоящее. Можно проходить весь день и вернуться с каким-нибудь жалким зайцем да парой гремучек.

И понятно, что подранков оставлять нехорошо, и опять же — стрела!

— Ну, ребята, что будем делать? — оглядев собак, спросила Лесли — чисто риторически, ведь было ясно, что за самкой идти придется. — Пошли?

Собаки быстро поняли, чего она от них хочет: не мчаться сломя голову по следу, а идти по нему вместе с ней. То одна, то другая, найдя кровавые капли, останавливалась и тявканьем подзывала Лесли, давая ей возможность подойти и похвалить.

Следы завернули вправо, к горам, и вскоре Лесли уже поднималась вверх по выбитой в камне копытами узенькой тропинке. Тропа виляла между скалами, то шла почти горизонтально, то устремлялась вверх так круто, что приходилось карабкаться чуть ли не на четвереньках.

Тут и там на камнях виднелись следы крови. Кровь была ярко-алая и разбрызганная мелкими капельками — верный признак того, что задето легкое. Будь она темной, Лесли бы давно уже прекратила преследование: рана поверхностная, рано или поздно затянется.

Все чаще она поглядывала вверх — туда, где подъем заканчивался зубчатым гребнем. Дальше, по идее, начинался спуск. Для себя Лесли уже решила, что если сверху, с гребня, не увидит раненой самки, то вниз по склону уже не пойдет, повернет обратно. Наконец, вскарабкавшись на самый верх, она вытерла с лица пот — и застыла, ошеломленная представшим перед ней зрелищем.

Внизу, за хребтом простиралась долина, поросшая изумрудной травой, посреди нее стоял поселок. Нет, даже не поселок — городок: аккуратные домики, широкая центральная улица, в конце которой просматривалась колокольня церкви…

На такие, оставшиеся еще от «прежних времен» маленькие заброшенные городки Лесли не раз натыкалась в своих странствиях — но в том-то и дело, что в отличие от них этот город не был заброшен. Конечно, с такого расстояния она не могла разглядеть людей, но сверху хорошо были видны и окружавшие городок желтоватые прямоугольники возделанных полей, и темно-зеленые участки поменьше — сады или огороды. В самом городке не было ни развалин, ни обвалившихся крыш… и никакой ограды вокруг!

А вот и дорога — четко различимая темная ниточка на фоне окружающей зелени; уходит за гору с двойной вершиной на севере…

Многоголосое собачье тявканье вывело Лесли из созерцательного ступора.

Раненая самка стояла в десятке ярдов ниже по склону, привалившись боком к камню и наклонив голову — то ли угрожая собакам своими рожками, то ли просто от слабости. Собаки, обступив ее, тявкали и делали вид, что вот-вот бросятся вперед, но медлили: они не привыкли сами справляться с такой крупной добычей и охотно расступились, когда Лесли подошла к ним.

Увидев ее, самка попыталась сделать угрожающий выпад и от усилия завалилась набок.

Свежуя и разделывая тушу, Лесли нет-нет, да и поглядывала в долину.

Она не раз проходила вдоль этих гор, но понятия не имела, что здесь есть городок, да еще такой на вид уютный. Что ж — не мешает заглянуть, познакомиться. Гора с двумя вершинами — хороший ориентир, его и со стороны степи найти будет легко…

ГЛАВА ВТОРАЯ

Из долины у водопада они ушли через четыре дня. К тому времени почти все добытое мясо было съедено, а лапа Алы более-менее зажила. Несмотря на это, Лесли натянула на нее сшитый из куска кожи мокасин — хуже не будет.

Щенки ехали у нее на спине, в корзине; Дана бежала рядом. Ничего, ей не привыкать — предыдущие два помета тоже выросли вот так, на ходу. Единственное неудобство — дорога занимает больше времени: каждые три-четыре часа нужно останавливаться и давать ей возможность покормить их.

Именно из-за этих остановок Лесли и не успела, как рассчитывала, за один день добраться до горы с раздвоенной вершиной. Из-за остановок — и из-за Алы: вскоре после полудня собака начала прихрамывать, и, сняв мокасин, Лесли убедилась, что рана на лапе опять открылась.

Поэтому на первом же подходящем месте пришлось остановиться на ночевку. Что ж — город никуда не денется, философски рассудила она, поглядывая на видневшуюся впереди гору с раздвоенной вершиной. Завтра-то они точно туда доберутся.

Интересно, что смогут предложить его жители? Муку, сало? От топленого сала бы она, пожалуй, не отказалась. Хорошо бы еще добыть колбасы. А может, и сыр найдется?

К подножью горы они действительно пришли на следующий день. Заодно обнаружили и дорогу — растрескавшееся асфальтовое шоссе. Дорога огибала гору с юга и уходила туда, где, по прикидкам Лесли, находился город.

Дальше идти смысла не было, да и место для стоянки нашлось, как по заказу: окруженный кустами снежноягодника[15] травяной пятачок возле узкого — перепрыгнуть можно — ручейка всего в паре сотен ярдов от дороги.

Весь вечер Лесли отбирала образцы товаров, которые собиралась предложить горожанам. С одной стороны, много брать было нельзя — кто их знает, еще решат, что дешевле просто отнять вещи, чем платить за них. С другой — хотелось показать, что у нее найдется товар на любой вкус.

Иголки и нитки, ножницы, две фляги — побольше и поменьше. Леска, рыболовные крючки, сушеные лекарственные травы. Коробка патронов — хоть и не фабричных, но неплохих; выделанные змеиные шкурки, мягкие, как шелк. Пуговицы, отвертка и коробка шурупов. Пряности и краска для шерсти. Зажигалка и пинтовая бутылка из-под кока-колы, полная бензина…

Джедай, как всегда, сидел у костра и смотрел на огонь; тем, что делала Лесли, не интересовался, хотя рюкзак, в который она складывала товары, предназначался именно для него. Завтра им предстояло идти в новый город вдвоем.

Конечно, она бы охотно взяла еще одну из собак — неизвестно, сколько времени предстоит там провести, и если придется возвращаться в сумерках, то с собакой идти безопасней. Но Але с ее больной лапой лучше было денек отдохнуть, а щенков Даны нельзя было надолго оставлять без материнского молока. Остальные же собаки в поселениях никогда не бывали и могли испугаться посторонних людей.

Вышли они, едва рассвело. По прикидкам Лесли, до города было миль десять, но оказалось, что он даже ближе — не прошло и часа, как впереди на фоне гор обрисовалась островерхая колокольня, а потом стали видны и отдельные дома.

Еще через пару миль по обе стороны дороги потянулись возделанные поля — пшеница, картофель; участок чего-то ярко-зеленого — то ли гороха, то ли бобов — и снова пшеница.

И ни одного человека — ни в поле, ни на дороге, ни впереди, на фоне уже отчетливо видневшихся домов…

Что бы это значило? Может, сегодня воскресенье — святой для здешних жителей день, когда положено молиться в церкви или наоборот, сидеть дома? Если так, то не повезло, придется прийти снова завтра. Но прежде Лесли хотела все же пройтись по городу, найти кого-то, с кем можно поговорить, и убедиться, что это действительно так.

Они дошли до входа в поселок — по-прежнему никого. Слева и справа потянулись дома, не новые, но и не полуразрушенные — за ними явно кто-то следил и ремонтировал. Во дворах — ни бурьяна, ни травы, кое-где в окнах видны занавески… но люди, где же люди?! Как тихо!..

Лесли постепенно становилось не по себе. Может, сюда налетела какая-то банда и всех перебила… или увела с собой? Но зачем?

До церкви оставалось всего ярдов сто. Она решила дойти туда, заглянуть внутрь — и если никого не найдет и там, побыстрее уносить ноги. Казалось, ее беспокойство передалось и Джедаю — хотя он размеренно топал рядом, но то и дело с недоуменно сдвинутыми бровями поглядывал по сторонам.

Наконец они добрались до центральной площади. Круглая, ярдов сорок в диаметре, в отличие от дороги она была покрыта не растрескавшимся асфальтом, а низкой полувытоптанной травкой. Посредине возвышалось странное сооружение, напоминающее арку из грубо обделанного известняка.

Дойдя до нее, Лесли придержала Джедая за руку, сказала:

— Стой здесь и жди! — сбросила к его ногам свой вещмешок и уже сделала пару шагов к церкви, когда внезапно над ее головой оглушительно ударил колокол.

Она невольно вскинула голову вверх, к колокольне. Опустила ее — и увидела людей. Казалось, они появились сразу отовсюду — из церкви и из-за росших по ее сторонам кустов сирени, из ближайших домов и проулков. Старые и молодые, мужчины и женщины — все молча шли к площади и так же молча останавливались, огораживая ее, словно цепью, а колокол бил и бил, пока вдруг не затих так же внезапно, как и зазвучал.

— Я… — неуверенно сказала Лесли, — я… пришла торговать.

Слова ее, казалось, упали в пространство, лишь где-то за спиной послышался короткий смешок.

Несмотря на теплую погоду, ей стало холодно. Конечно, возможно, этим людям нужны только ее вещи, рюкзак… конечно…

В памяти молнией вспыхнула слышанная еще от Джерико история о Городе, откуда не возвращаются — Проклятом Городе, жители которого убивают всех чужаков. Тогда, в семнадцать лет, она про себя усмехнулась: «Если бы оттуда никто не вернулся — как бы о нем вообще узнали?» — а теперь подумала: «Похоже, это он и есть, тот самый Город…»

Прижавшись спиной к арке, она судорожно оглядывала окруживших площадь людей. Многие из них держали в руках дубинки и палки, кое-кто — ножи. Огнестрельное оружие было лишь у двоих — допотопный револьвер у высокого худого старика справа от нее и дробовик-бокфлинт[16] у стоявшего на ступенях церкви краснолицего мужчины с воротничком священника.

Смотрели они на нее без злости — скорее, с любопытством. Одна старуха с висящими по обе стороны сморщенного лица седыми космами даже смеялась, беззубый рот кривился черным провалом.

Вдруг она подалась вперед и вскрикнула.

— Вот они!

Лесли обернулась — как раз вовремя, чтобы увидеть, как людское кольцо разомкнулось и на площадь вступили трое мужчин. Все трое молодые, крепкие и загорелые, одеты они были только в шорты, на ногах — мокасины. Один держал в руке охотничий нож с длинным лезвием, другой — обрывок железной цепи, третий — небольшой топорик.

— Давай, Джорди, не зевай! — пронзительно расхохоталась старуха. — Смотри, какой здоровяк попался — сегодня у нас будет славный обед!

«Неужели это правда?!» — мелькнуло в голове у Лесли, следом накатила волна ужаса — такого, какого она еще в жизни не испытывала.

Накатила — и схлынула, унеся с собой и все остальные эмоции. Не осталось ни страха, ни даже удивления; в голове припевом боевого горна зазвучали слова сержанта Калвера: «Пока у тебя есть хоть какой-то шанс — действуй!»

Похоже, перед тем, как убить ее, эти сволочи хотят развлечься — что ж, это развлечение они надолго запомнят.

Мужчины медленно приближались, расходясь и охватывая ее полукругом; средний побрякивал цепью. До них оставалось еще шагов тридцать.

Лесли тоже шагнула вперед, делая вид, что испуганно оглядывается. Свисавший на ремне с ее пояса арбалет выглядел не слишком опасным, тем не менее вся надежда сейчас была только на него.

Глаза ее то и дело возвращались к точке на бедре наступавшего слева парня — точке, куда должна была попасть стрела. Нужно подпустить его шагов на восемь, иначе можно промахнуться — стрелять придется навскидку.

Священник, если он не идиот, дробовиком не воспользуется — ведь разлетом дроби заденет и тех, кто стоит на другой стороне площади; старик же с его костлявыми руками едва ли может быть хорошим стрелком.

Она мельком оглянулась на Джедая — тот с отрешенно-тупым видом стоял перед аркой. Бедняга, он даже не понимает, что происходит! Снова взглянула на противников — рано, пусть подойдут ближе… еще ближе… Сейчас!

Лесли вскинула арбалет, и тетива еле слышно тенькнула, отправляя стрелу в цель. Уронив топорик, парень схватился за бедро, руки его мгновенно окрасились кровью…

И в этот момент остальные двое бросились в атаку.

Еле увернувшись от удара цепью, Лесли сжалась в комок и метнулась вправо, на ходу выхватила нож и распрямилась, как пружина, целясь в живот мужчине с цепью — но тот вильнул вбок, и вместо того, чтобы вонзиться по самую рукоять, лезвие лишь царапнуло его.

— Джорди! — тонко и испуганно вскрикнул раненый парень. Мужчина с цепью отскочил назад и обернулся — зато другой, с ножом, пригнувшись, бросился на Лесли.

Она увернулась, пнула его в колено и хотела полоснуть по шее — но от внезапного удара цепью ее нож выскользнул из руки и отлетел далеко в сторону.

— Все, Лу, добивай сам! — крикнул мужчина с цепью и бросился к раненому. Держась за бедро обеими руками, тот корчился на земле — на самом деле он был уже не жилец, хотя никто из горожан, ни даже он сам еще об этом не знал.

Парень с ножом, усмехаясь, перебросил свое оружие из руки в руку. Уже по этому движению было понятно, что с ножом он управляться умеет. Тем не менее, будь они один на один, Лесли бы наверняка с ним справилась — но не сейчас, когда в любую секунду и с любой стороны на нее мог наброситься еще кто-нибудь.

Она отступила на шаг и быстро оглянулась — позади была арка и… Джедай. Он по-прежнему стоял неподвижной глыбой, за все это время так и не сдвинувшись с места. Мелькнула страшная в своей простоте и цинизме мысль — он здоровенный, такого с одного удара не завалишь. Это даст ей время — те самые несколько секунд, которые нужны, чтобы перезарядить арбалет…

Ее противник снова неуловимо-быстрым движением перебросил в правую руку нож, взмахнул им, целясь ей в лицо, но Лесли, пропустив клинок над головой, откатилась кувырком назад, мимо Джедая, к арке. Прижалась к ней спиной и выхватила из-за пояса стрелу.

По сторонам она не смотрела, только на арбалет. Вставить стрелу в желобок, рвануть рычаг, чтобы тетива легла на выступ — сколько раз ее руки уже проделывали эти привычные действия! Но сейчас любая небрежность могла стоить жизни.

Хриплый вскрик, хруст — и следом стон, почти вой; он раздался со всех сторон одновременно, словно окружавшая ее толпа горожан превратилась в единый организм. Лесли вскочила, вскидывая арбалет, и огляделась — как раз вовремя, чтобы увидеть, как парень в шортах оседает к ногам Джедая.

— Да что же… Валите их! — заорал священник. — Гор… — арбалетная стрела ударила прямо в распяленный в крике рот — он замолк, страшно выпучив глаза, и рухнул ничком.

Лесли рыбкой метнулась вперед, схватила выпавший из его рук дробовик и, взлетев на ступени церкви, повела дулом.

— Ну, кто первый заряд в морду хочет?!

Толпа, готовая уже кинуться на нее, разом отшатнулась.

Лесли бросила взгляд вправо — над раненым парнем хлопотали несколько человек, кажется, пытались наложить жгут. Бесполезно — пробитая бедренная артерия не оставляет шансов.

Медленно, все так же поводя дробовиком из стороны в сторону, она спустилась со ступеней. Озираясь и зорко оглядывая толпу, подошла к Джедаю, левой рукой достала из-за пояса маленький, но острый как бритва нож.

Резанула лямку рюкзака, вторую — в повисшей над площадью тишине его падение прозвучало неожиданно громко. Лесли снова огляделась — «героев», желающих напасть на нее, пока не находилось. Но если кто-то решится, следом могут ринуться все остальные…

Коснулась руки Джедая.

— Пойдем.

Шаг за шагом, не слишком быстро, но и не медленно, они двинулись к выходу с площади. Лесли напряженно всматривалась в лица горожан — если кто-то попытается напасть на нее сзади, они невольно выдадут это взглядом.

Шагов за пять до перегородивших дорогу людей повела дробовиком:

— Ну-ка, в сторону!

Те расступились, освобождая проход.

Старик! Лесли резко обернулась — он по-прежнему держал револьвер, но поднять его не пытался, как и все, стоял, молча вперив в нее взгляд. Приказать, чтобы бросил? Нет, нельзя, это может задержать ее, выбить из ритма.

Еще шаг, еще… Самый трудный момент — они с обеих сторон, совсем близко…

Внезапным броском преодолев десяток футов, Лесли повернулась, чтобы видеть всю площадь. Кольцо оцепления давно разрушилось — горожане сбились в тесную толпу и выглядели как готовые броситься и выжидающие подходящего момента волки. Откуда-то из-за их спин доносились истерические рыдания.

Теперь она отступала спиной вперед.

Горожане дали ей отойти шагов на двадцать, после чего всей толпой двинулись следом. Она притормозила, повела дробовиком — люди остановились, но стоило ей сделать пару шагов назад, как и они возобновили свое продвижение.

Вдруг шедший справа мужчина судорожно дернулся, за его плечом мелькнуло тощее белесое лицо старика. И следом — направленное на нее дуло револьвера, Лесли заметила его чудом, лишь потому, что смотрела в ту сторону.

Рука сама нажала на спуск. Грохот выстрела ударил по барабанным перепонкам.

Дожидаться, пока рассеется облако дыма, она не стала. Перехватив за дуло, с размаху огрела прикладом бокфлинта по асфальту и отшвырнула изуродованное ружье в сторону; схватила Джедая за руку:

— Бежим!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Остановились они лишь через полмили. Джедай к тому времени выбился из сил, дыхание тяжело и шумно вырывалось из его полуоткрытого рта; у Лесли тоже все лицо было покрыто потом.

Она оглянулась — дорога позади была чистой, никаких следов погони. С этого расстояния городок казался мирным и спокойным. Вытащив из штанов футболку, она обтерла полой лицо, взглянула на Джедая и облегченно рассмеялась:

— Кажется, выпутались, — он неумело и неуверенно улыбнулся в ответ, и Лесли похлопала его по локтю. — Ты молодец, все сделал правильно.

Сняла с пояса флягу, сделала пару глотков и дала попить ему.

Дальше они уже не бежали — шли. Казалось бы, чем дальше позади оставался город, тем меньше была опасность, но нараставшее внутри тревожное чувство заставляло Лесли ускорять и ускорять шаг.

Не верилось, что горожане отпустят ее, не попытавшись догнать — после того, как она убила их священника и сломала такую ценность, как дробовик. И еще неизвестно, сколько человек было ранено тем выстрелом!

В городе есть лошади — проходя по улице, она заметила на обочине следы подков. И понятно, что ни убежать от всадников, ни укрыться в гладкой, как тарелка, степи ей не удастся. Пока горожане в шоке, но это продлится недолго — возможно, уже через несколько часов по ее следу двинется погоня. А значит, нужно уходить, как можно быстрее и как можно дальше.

Добравшись до стоянки, Лесли не стала тратить времени на отдых. Отрезала Джедаю пару ломтей вяленого мяса, сунула половину оставшейся от завтрака лепешки, а сама, жуя на ходу вторую половину лепешки, принялась собирать вещи и наполнять все имеющиеся фляги водой из ручья.

Собаки провожали каждое ее движение удивленными взглядами. Они привыкли, что после возвращения из людских поселений хозяйка разжигает костер и принимается готовить ужин. Но на этот раз она явно собиралась в путь — вечером, когда вот-вот сядет солнце! — такого еще не бывало!

Собралась Лесли быстро. Впервые за все это время достала из мешка револьвер, зарядила его и сунула за пояс. Один арбалет привычно свисал с пояса, второй был закинут через плечо — если бы она утром знала, что произойдет, то взяла бы его с собой и в город… хотя, если бы она это знала, то вообще бы обошла стороной это место.

Последней на волокушу встала корзина со щенками. Закрепив ее, Лесли надела Джедаю на плечи лямки.

— Прости, дорогой — сегодня весь груз на тебе, я пойду налегке.

«…Тем более что и рюкзака больше нет — придется мастерить новый — и вещмешка. А вместе с ними патронов и ножниц, и ниток, и крючков — и всего остального, что я взяла в этот чертов город…»

Она с усмешкой отмахнулась от собственных мыслей — ладно, главное, что сами живы остались! — и похлопала Джедая по плечу.

— Ну что, двинулись?

Они шли всю ночь. Шли по степи и по каменным пустошам, пробирались сквозь кустарник и пересекали ручьи. Небо было ясным, но лившийся с него серебристый свет скорее мешал идти, чем помогал, делая все вокруг призрачным и лишенным объема.

Поначалу Лесли то и дело оглядывалась и прислушивалась, но никаких признаков погони не было. Да и собаки вели себя спокойно, лишь однажды кобель с дымчатым воротником вокруг шеи, самый крупный в стае, вдруг остановился, коротко взлаял и, когда она подошла, указал носом на свернувшуюся в десятке шагов впереди крупную гремучку. Лесли прикончила ее и сунула в мешок.

Потом она перестала оглядываться — сил едва хватало на то, чтобы идти… идти… делать шаг за шагом, стараясь не угодить ногой на неустойчивый камень и выбирая для Джедая дорогу поровнее.

К тому времени, как небо слева порозовело, Лесли уже еле передвигала ноги. Впереди них вздымался пологий склон — вот там, наверху, можно будет отдохнуть.

Вверх… вверх… Больше всего ей хотелось лечь — свернуться в клубочек и закрыть глаза, но она продолжала идти, зная, что если хоть ненадолго остановится, то больше не сможет сделать ни шага.

Когда подъем под ногами наконец сменился ровной поверхностью, сил уже не было совсем. Услышав «стой!», Джедай то ли сел, то ли просто осел на землю, опустив голову и тяжело дыша. Лесли тянуло сделать то же самое, но она, стиснув зубы, сказала самой себе: «Ничего, потерпи, скоро отдохнешь!» Оглянулась, обшаривая взглядом оставшуюся позади равнину — насколько хватало глаз, все было пусто; никаких всадников, никакой погони.

Расстегнув лямки волокуши, она достала из мешка флягу, наполнила кружку и сунула Джедаю под нос:

— На, попей!

Сама глотнула прямо из фляги, остальную воду вылила в миску собакам — они жадно зашлепали языками. Лесли тем временем сняла с волокуши корзину со щенками, отнесла в сторону и выложила их под куст полыни. Дана тут же растянулась рядом и принялась вылизывать своих деток.

Каждое движение давалось с трудом. Преодолев искушение обойтись без одеял, Лесли разворошила мешки и достала их — как водится, с самого низа. Потянула Джедая за плечо:

— Пойдем! — он покорно встал и поплелся за ней.

Подойдя к росшей неподалеку сосне, Лесли раскинула под ней одеяло, махнула Джедаю:

— Ложись!

Во второе завернулась сама и опустилась на подстилку из хвои. Последним усилием, приоткрыв глаза, позвала:

— Ала!

Собака сунулась под руку, и Лесли, ослабив завязки, стащила с нее мокасин: если рана снова вскрылась, пусть сама залижет. Остальное все потом…

Спала она часов пять. Несколько раз тревожно вскидывалась, но, окинув взглядом безмятежно спавших вокруг собак, снова проваливалась в сон.

Наконец, увидев, что солнце уже в зените, Лесли заставила себя встать. Развела тут же, под сосной, костерок — небольшой, только чтобы сварить похлебку; густая крона скроет поднимающийся дым. Добытая ночью гремучка оказалась кстати — пара фунтов мяса пошла в котелок, остальное досталось собакам. Конечно, горячая еда — это задержка, но чтобы двигаться дальше, нужны силы.

Мысленно Лесли пообещала самой себе, что когда уже не будет такой спешки, она сварит Джедаю его любимый ягодный отвар. Чем еще можно вознаградить его за то, что он сделал вчера в городе?! Конечно, он не поймет, но хоть удовольствие получит.

Но каков молодец! Она до сих пор не понимала, как он ухитрился, не получив ни царапины, обезвредить того парня с ножом — и с легкостью, буквально в несколько секунд! Наверное, когда-то он хорошо умел драться и теперь применил былые навыки так же бессознательно, как вытирал лицо полотенцем или спускал штаны, чтобы помочиться.

Окончательно Лесли уверилась, что погони за ними нет, лишь через два дня. После этого револьвер перекочевал обратно в мешок, а они свернули к югу и пошли уже в своем обычном темпе — после последних изнурительных дней это была почти прогулка.

В Вайоминг в этом году она решила не идти — не судьба! — а вернуться в Колорадо, поторговать там и двинуться дальше, в Аризону. Заодно набрать и насушить ягод и трав: малина и черника в предгорьях небось уже созрели…

Но пока о ягодах оставалось только мечтать. Бесплодную пустошь, по которой они шли, оживляли лишь торчавшие кое-где пучки сероватой жесткой травы. Единственным достоинством этого неуютного места было то, что через каждые несколько миль равнину пересекали ручьи. Все они текли в одном направлении — с запада на восток; хотя многие к середине лета уже высохли, оставшихся вполне хватало, чтобы пополнять запасы воды.

Но тут были и свои неудобства: русла ручьев прорезали почву до скальной породы, образуя овраги глубиной в человеческий рост. Дойдя до такого оврага, приходилось отцеплять волокушу и спускать ее на веревке по крутому склону, после чего на противоположной стороне, вскарабкавшись вверх, втягивать за собой груз.

Перейдя очередное, уже пятое с утра русло, Лесли решила, что с нее хватит. Почему бы, дойдя до следующего ручья — разумеется, если в нем будет вода — не остановиться там на ночевку? Конечно, до заката еще далеко, но зато при свете дня можно будет начать шить новый рюкзак.

Она с сомнением взглянула на шедшего впереди Джедая и, хотя ничто в его ровной размеренной походке не говорило об усталости, решила, что ему тоже не помешает отдохнуть.

На ужин опять, в который раз уже, похлебка из гремучки — здесь они какие-то особенно жилистые и безвкусные… С утра Лесли надеялась, что собаки поднимут зайца, даже второй арбалет зарядила. Но нет, надеяться нечего — вокруг только полынь да солянки.[17]

Сейчас оба арбалета висели у нее за плечами, один справа, другой слева — так было удобнее перебираться через овраги. Перевешивать один из них обратно на пояс смысла не было — наверняка через милю-другую будет очередное русло, и наверняка по закону подлости оно окажется сухим…

Тянувшаяся справа неглубокая лощина впереди изгибалась, пересекая их путь — нужно взять левее, чтобы пройти поверху, а не спускаться в нее. Лесли прибавила скорости, чтобы, догнав Джедая, подтолкнуть его влево, и тут…

«Что случилось с его затылком?..» — эта мысль еще не успела оформиться в слова, как откуда-то слева раздался звук выстрела, а сам Джедай начал валиться ничком вперед.

В следующий миг Лесли прыжком сбила с ног Алу и вместе с ней нырнула в лощину. Снова выстрел, истошный собачий визг — и следом за ними по склону, извиваясь и воя, покатилось темное тело.

Приказав Але: «Лежать!» — Лесли поползла наверх, к Джедаю. Вцепилась в бессильно выброшенную вперед руку и что есть силы потянула.

Он уже наполовину был на склоне, когда раздался новый выстрел, и она почувствовала, как его тело содрогнулось. Привстав на колени, отчаянным усилием рванула его к себе — под действием собственной тяжести он вместе с волокушей начал сползать вниз.

Мысли Лесли тем временем лихорадочно работали. Стреляли из винтовки, ярдов с трехсот, если не больше. Кто, почему — сейчас не важно. Важно другое: стрелявшие знают, что она жива, поэтому через какое-то время попытаются подойти… или обойти ее сзади.

Но для начала они будут выжидать…

Джедай еще дышал, из развороченного пулей затылка текла кровь. Вторая рана, на ягодице, тоже кровила. Подстреленная собака лежала на боку, еле слышно подскуливая.

Но Лесли сейчас было не до того, чтобы с этим разбираться.

Секунду она колебалась — может, взять револьвер? — но потом решила, что он лишь помешает; взглянула на собак — Алу и еще двух, каким-то образом оказавшихся в лощине, шепотом приказала: «Ждите здесь!» — и сначала на карачках, а когда лощина кончилась, то по-пластунски поползла в сторону сухого русла, через которое они с Джедаем недавно перебрались.

Наконец выкинутая вперед рука нащупала край обрыва; Лесли съехала на животе вниз и, пригнувшись и стараясь держаться песчаной полоски в центре русла, побежала в ту сторону, откуда донесся выстрел. Время от времени она осторожно, используя как прикрытие росшие на краю обрыва кусты, выглядывала наружу и, не увидев ничего, кроме безжизненной пустоши, продолжала свой бег.

Триста шагов… Четыреста… пятьсот… Они должны быть где-то здесь!

Лесли в очередной раз выглянула наружу и замерла: стрелявшие открылись перед ней, как на ладони. Их было двое; лежа на склоне пригорка и приподняв головы, они смотрели в сторону лощины. Вот один обернулся к другому, что-то сказал; под рукой у него винтовка — видно, как отблескивает черненый металл.

Как она и предполагала, выжидают…

Она бесшумно сползла вниз; присев, перезарядила арбалеты — от толчков стрела могла сдвинуться — и пошла по оврагу дальше, заходя врагам в тыл.

Снова остановилась Лесли ярдов через сто; выглянула — теперь стрелявшие были видны почти со спины. Нагнулась, сняла ботинки и, оставив их стоять на дне оврага, осторожно вылезла наружу.

Несколько секунд, сжавшись в комок, она балансировала на краю обрыва, готовая, если кто-то из врагов попытается обернуться, мгновенно соскользнуть обратно в овраг. Но нет — они лежали и по-прежнему о чем-то разговаривали.

Тогда Лесли выпрямилась. Сняла с плеча арбалет, взяла его в правую руку, палец — на спусковом крючке. И — побежала к лежавшим мужчинам, чем дальше, тем быстрее. Ноги в толстых шерстяных носках почти бесшумно отталкивались от земли, рука с арбалетом была выдвинута вперед, в любую секунду готовая выстрелить.

Лежащему на животе человеку, чтобы увидеть, что творится позади него, нужно повернуться всем телом; слышит он то, что происходит сзади, тоже плохо.

Мужчина с винтовкой услышал ее лишь шагов за сорок. Обернулся, опираясь на локоть — глаза испуганно расширились; он рванул к себе винтовку, но Лесли была уже в десяти шагах от него.

С такого расстояния она попадала в шею гремучке, не промахнулась и теперь. Стрела вошла врагу в глаз. Умер он мгновенно, еще опираясь на локоть, и лишь потом с бескостной вялостью завалился на бок.

Так же мгновенно Лесли сорвала с плеча второй арбалет и, держа в левой руке, направила на второго мужчину.

Нет, не мужчину… только теперь она увидела, что второй ее противник — подросток лет пятнадцати, рослый, но костлявый и тонкошеий. Не обращая на нее внимания, он вскрикнул:

— Папа! — затряс убитого мужчину, повторяя: — Папа, папа! — и лишь потом, сидя на песке, растерянно обернулся к Лесли. — Ты убила его? Ты… ты…

— Он хотел убить меня, — Лесли поймала себя на том, что чуть ли не оправдывается.

— Ну и что? Тебе не положено жить, никто не должен знать, где наш город!

«Значит, не зря я боялась — все-таки была погоня!» — пронеслось у нее в голове.

— Папа — самый лучший у нас охотник, если нужно кого-то поймать, всегда посылают его! — продолжал паренек. Наверное, ему легче было говорить об отце как о живом. — Он и меня учит всему, что знает!

— А зачем он стрелял в собаку? — спросила Лесли; подумала: «Какого черта я вообще с ним разговариваю?» Было ясно, что в живых мальчишку оставлять нельзя: если он вернется в свой город, за ней могут послать новых убийц.

Но уж очень не лежала душа вот так, просто взять и убить безоружного подростка…

— Это не он — это я стрелял! — парнишка шмыгнул носом. — Папа мне разрешил. Из-за этих проклятых собак мы целых два дня не могли к вам близко подобраться — приходилось все время держаться с подветренной стороны.

Может, связать ему руки, взять с собой? Ну и что дальше?

— Скажи, а это правда, что вы едите людей? — медленно спросила Лесли; внутри все содрогнулось от отвращения.

— Чужаков? Да, — ответил парнишка, интонацией словно спрашивая: «А что тут такого особенного?» — Это пища, благословенная Господом — если бы Он не хотел, чтобы мы их съели, то не привел бы их к нам. Так всегда говорил отец Квентин. Когда они приходят, мы вечером устраиваем праздник с танцами; на площади накрывают столы, а если плохая погода, то в церкви…

— Хватит! — она шагнула вперед, потянула винтовку за дуло и выдернула из-под трупа…

— Не тронь! — подросток попытался вцепиться в приклад, но опоздал и лишь повторил с беспомощным отчаянием в голосе. — Не тронь, это папино!

Не обращая на него внимания, она перехватила винтовку поудобнее и уже хотела разбить ее об землю, как давеча разбила дробовик — но вовремя удержала руку. Потертая, но ухоженная, с ложем из черного дерева и серебряной гравировкой на ствольной коробке, эта винтовка была настоящим произведением искусства. В любом поселке за нее с радостью отдали бы все, что ни попросишь.

— Где ваши лошади? — обернулась Лесли к мальчишке.

— Что?

— На чем вы приехали?

— Я тебе ничего не скажу! — упрямо и зло воскликнул он, бросив быстрый взгляд куда-то за ее правое плечо.

Ага, значит, там.

— Ты… ты дрянь! — продолжал подросток. — Ты убила отца Квентина. И Чака. И папу! И взяла его винтовку — а он даже мне ее трогать не разрешал! — дрожащий от слез голос звенел негодованием: какое она, обреченная на смерть жертва, имела право бороться за свою жизнь?

Маленький злобный фанатик, достойный наследник своего отца. Недаром тот натаскивал сына, готовя его себе на смену!

И все-таки убивать его не хотелось. В бою — другое дело, а теперь… Как Лесли ни пыталась разозлиться, ничего не получалось — особенно после того как, прервав вдруг свой монолог, парнишка рухнул на труп отца и обнял его, всхлипывая: «Папа… папочка!»

Что же с ним делать? Может, взять с собой и оставить в каком-нибудь поселке? Здорового рослого подростка охотно возьмут в работники… Так ведь сбежит — он уже в том возрасте, когда и лошадь сможет украсть, и дорогу обратно найти…

Парнишка сам выбрал свою судьбу. Лесли не предполагала, что у его отца за поясом был еще револьвер, а сын это знал — и внезапно взметнулся, почти в упор целясь ей в лицо.

Она успела первой нажать на спуск; выстрел раздался через долю секунды, но пуля просвистела мимо. Впрочем, он едва ли мог быть прицельным: это был последний импульс умирающего тела — тяжелая стальная стрела попала пареньку прямо в сердце.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Лошади стояли в том самом сухом русле; пройди Лесли по нему еще ярдов двести, она наткнулась бы на них. Но кто же мог знать!

Так что она чуть ли не четверть мили шла в ту сторону, куда бросил взгляд подросток, недоуменно озираясь: где здесь, на голой равнине, можно спрятать лошадей? — и обнаружила их совершенно случайно, когда одна из них вдруг громко фыркнула и переступила копытами. Лесли бросилась на звук и, добежав до оврага, увидела, что внизу стоят две заседланные аппалузы.[18]

Конечно, она с самого начала могла облегчить себе поиски, свистнув собакам, но побоялась, что от излишнего усердия они могут обтявкать и напугать лошадей; если те унесутся неведомо куда — пиши пропало.

Ясно, что Джедай ранен, и ранен серьезно; едва ли он сможет идти, тем более тащить волокушу. Нужно укрытие, вода, возможность развести костер — и добраться до места, где все это есть, да еще с раненым человеком, без лошадей было бы ох как трудно…

Когда Лесли верхом, ведя в поводу вторую аппалузу, подъехала к лощине, собаки выскочили навстречу и с лаем запрыгали вокруг. Непривычные к такому обращению лошади занервничали — пришлось цыкнуть и на тех, и на других.

Соскользнув с седла и повторяя: «Спокойно, спокойно!» — она привязала поводья к оглоблям волокуши и лишь после этого, поглаживая и похлопывая сбившиеся вокруг нее мохнатые тела, протиснулась к неподвижно лежавшему на животе Джедаю.

Рядом с ним, всунувшись под бессильно откинутую руку, пристроился Дураш — поскуливал и лизал повернутое к нему бледное лицо с закрытыми глазами. При виде Лесли песик жалобно взглянул на нее, на морде так и читалось: «Сделай же что-нибудь!» Она шлепнула его по заду: «Кыш, не мешай!» — и секунду промедлила перед тем, как коснуться раненого: а что если он уже не дышит?!

Но он дышал, и сердце билось ровно, хоть и часто. Затылок представлял собой слипшуюся массу из волос и запекшейся крови, но свежей крови видно не было. Рана на ягодице тоже, похоже, больше не кровоточила.

Лесли выпрямилась и огляделась. Раненый винтовочной пулей приземистый кобелек с белой грудкой лежал там же, где раньше, но больше не скулил. Подошла, коснулась морды — все, не дышит. Остальные собаки были целы и невредимы; Дана, оторвав крышку у корзины, вытащила щенков и расположилась с ними тут же, на волокуше.

Первое, что Лесли сделала, это напилась — вволю, от души. Плеснула воды на ладонь, смыла с лица пот; работы ей предстояло много, а отдых — еще не скоро. Напоить Джедая не удалось — он по-прежнему был без сознания.

Освободив от мешков волокушу, она втащила на нее его неподъемно тяжелое тело и перевалила набок; привязала руки за запястья к оглоблям, а согнутые в коленях ноги — к деревянной перемычке. В этом положении ему и предстояло ехать — класть его на спину нельзя было из-за ран.

Мешки она навьючила на одну из лошадей, оглобли волокуши привязала к стременным ремням другой. Напоследок оглянулась на лежавшую на дне лощины мертвую собаку и со вздохом отцепила навьюченную на лошадь саперную лопатку. Почва здесь песчаная, похоронить будет нетрудно.

Всю дорогу Лесли преследовало жуткое видение: лошадь ни с того ни с сего взбрыкивает, она вываливается из седла, и обезумевшая скотина уносится прочь, волоча за собой беспомощного Джедая.

С лошадями она более-менее умела обращаться, но всегда старалась держаться от них подальше. Это пошло еще с детства, после рассказа мамы о том, как когда-то ее укусила лошадь — длинный изогнутый шрам на маминой руке выглядел очень впечатляюще.

Но эти крапчатые лошадки вели себя вполне прилично: неторопливо трусили в ту сторону, куда она их направляла, не пытались ни брыкаться, ни кусаться, и даже не особо шарахались от бегущих вокруг собак. Лишь поначалу, когда Лесли навьючивала одну из аппалуз, та здорово ее напугала, внезапно подтолкнув мордой и фыркнув в ухо, но, похоже, это был жест дружелюбия.

Следующий овраг попался только миль через пять, но зато — удача! — с водой. Ручей был хоть и неширокий, но полноводный и бурливый, даже кусты ивняка по берегу кое-где росли.

Минут десять она ехала вдоль обрыва, пока не обнаружила место, где овраг расширялся, образуя внизу ровную площадку, после чего, натянув поводья, спрыгнула с седла. Собаки тут же разбежались по берегу, ища спуск, и через минуту снизу донесся плеск и мокрые шлепки.

Мешки Лесли просто покидала вниз. Куда труднее оказалось спустить Джедая. Всего на каких-то семь футов, но в одиночку сделать это оказалось непростой задачей. Невозможно было объяснить лошади, что она должна медленно пятиться, приходилось вести ее за уздечку — в результате Лесли не могла видеть, что творится внизу, куда съезжала привязанная на длинной веревке к седлу волокуша.

Поэтому спуск выглядел так: два коротких шажка назад, команда «стой!» (понимала ли ее лошадь, неизвестно, но останавливалась), пробежка до обрыва, прыжок вниз (сдвинуть оглобли волокуши, чтобы не встала вертикально и не перевернулась), карабкание наверх, возвращение к лошади и еще два шажка назад.

Когда волокуша наконец легла на площадку, Лесли была мокрой от пота.

Перед тем, как отпустить лошадей, она отблагодарила их единственным доступным способом: поставила на землю большую миску и вылила туда две фляги воды. Обычно такой порции хватало, чтобы напиться дюжине собак — лошади же высосали ее в минуту. Лесли еще раз убедилась, что, отказываясь от них, поступает правильно: пьют они все-таки ужасно много. Поэтому, наполнив миску вторично, она расседлала лошадей, сняла с них уздечки и сказала:

— Все. Больше у меня для вас ничего нет.

Аппалузы смотрели серьезно, даже обиженно, словно и впрямь что-то понимали.

— Уходите, — повысила она голос, хлопнула в ладоши: — Все!

Лошадки переглянулись, дружно развернулись и двинулись на юг. Постепенно рысца перешла в легкий скользящий галоп, и спустя минуту на горизонте виднелись лишь две уносящиеся все дальше светлые тени.

Пулю из ягодицы удалось извлечь с первого раза. Лесли возблагодарила Господа, что Джедай без сознания — иначе при этой жестокой операции его не смогли бы удержать и десять человек.

Дав немного стечь крови, она вытерла рану и плеснула на нее самогонки, после чего прилепила к раненому месту сложенную в несколько раз чистую тряпицу. Прилепила изолентой — что поделать, за долгие годы даже запечатанный лейкопластырь терял свои клеющие свойства, изолента же по-прежнему оставалась липкой.

Рана на затылке потребовала куда больше времени и сил. Прежде всего пришлось осторожно, по прядке состричь закрывавший ее колтун из запекшейся крови и волос, и лишь после этого Лесли добралась до самой раны.

Повезло Джедаю, конечно, сказочно: каких-нибудь полдюйма в сторону — и череп разлетелся бы в куски. А так пуля лишь скользнула по нему, оставив сочащуюся кровью борозду, на вид жутковатую, но для жизни не опасную.

Хотя «повезло» — это еще как посмотреть. Наверняка бедняга заработал сотрясение мозга — а что если он в результате позабудет даже ту малость, которую выучил за эти месяцы?!

Как бы то ни было, волосы вокруг раны пришлось выстричь, а саму рану зашить. После чего, наложив на шов примочку из отвара ромашки, Лесли замотала Джедаю голову бинтом и удовлетворенно кивнула самой себе:

— Пожалуй, все!

Хорошо бы его еще напоить — про такой кровопотере нужно много пить. Но как это сделать, если он без сознания?

Подсунув руку ему под щеку, Лесли приподняла его голову и поднесла к губам горлышко фляги.

— Джедай! Джедай, ну пожалуйста!

Честно говоря, она не ждала, что он очнется — если уж не пришел в себя, когда она ковырялась в его ранах. Но глаза Джедая вдруг открылись — странно, непривычно темные и блестящие; голова едва заметно качнулась, губы разомкнулись, выдохнув всего одно слово:

— Джед…

— Что?! — Лесли не поверила своим ушам, рука от неожиданности дрогнула, плеснув ему в рот изрядную порцию воды. Сначала он поперхнулся, но потом сглотнул и глаза медленно закрылись.

— Эй! — нетерпеливо воскликнула она, встряхнув его за плечо. — Эй!

Но он уже снова отключился.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Больше до самой ночи Джедай так и не пришел в себя. Поначалу Лесли подходила к нему через каждые несколько минут, потом реже: бесполезно, все равно натыкаешься на одно и то же — неподвижное лицо и закрытые глаза.

До сих пор не верилось, что он что-то произнес. Если бы другой человек ей об этом рассказал, она бы подумала, что он ослышался, но сама-то она ослышаться точно не могла!

Джед… интересно, это его имя, или он просто попытался вслед за ней повторить «Джедай»?

Спать Лесли легла рядом с ним — если очнется, она сразу почувствует. Но он за всю ночь ни разу не шевельнулся.

Очнулся он лишь на следующий день после полудня. Лесли уже успела перестирать все белье и, сидя по-турецки, шила новый вещмешок, когда, в очередной раз бросив взгляд на Джедая, увидела, что глаза его широко открыты.

— Ну наконец-то! — обрадовалась она и вскочила. — Давай-ка водички попьешь!

Подошла, присела рядом и поднесла его губам флягу. Он смотрел на нее снизу вверх, удивленно, растерянно и — осмысленно, разницу Лесли почувствовала сразу.

Сделав несколько глотков, наморщил лоб — она поняла и отодвинула флягу.

— Я тебя знаю, — сказал он еле слышно. — Мы шли куда-то, да?

— Да, — кивнула Лесли и увидела, как его глаза успокоенно закрылись.

Выходит, он действительно пришел в себя… И если и не все помнит, то по крайней мере может теперь говорить.

Неужели это из-за того выстрела? Может ли быть, что предыдущая травма сдвинула ему мозги так, что он перестал соображать, а теперешняя — снова поставила их на место? Лесли понимала, что у любого врача-психиатра ее версия не выдержала бы никакой критики — но другого объяснения у нее не находилось.

Перевернув набок, она подперла его мешком с одеялами, чтобы не заваливался назад, и подложила под голову свернутую попону вместо подушки. Вернулась на свое место, снова взяла недошитый вещмешок, но вскоре отложила его и растянулась на спине, глядя в небо.

Было ясно, что стабильному и замкнутому мирку, в котором она жила, приходит конец. Джедая — ее «осла», покорного и бессловесного, больше нет. Есть чужой человек, которого она совершенно не знает. А что если он окажется злым, упрямым и склонным решать все проблемы с помощью кулаков? Или не захочет тащить волокушу — что тогда?

И кроме того, будь он хоть ангелом во плоти, но если он вспомнит, кто он и откуда, то наверняка захочет вернуться к своим — как захотела бы и она сама, если бы узнала, куда ушли люди из Форт-Бенсона…

В очередной раз Джедай очнулся уже в сумерках.

Костерок Лесли разожгла совсем крохотный — с топливом было плохо — но даже в его слабом свете сразу заметила блеск открывшихся глаз. Сделала вид, что не видит — пусть заговорит первым.

Некоторое время он молча наблюдал за ней, потом тихо спросил:

— Где я?

Ее так и подмывало ответить «в овраге» — пожалуй, это был бы самый точный ответ. Но вместо этого она повела вокруг себя рукой и коротко объяснила:

— Колорадо.

— Почему?

— В тебя стреляли.

Лесли понимала, что он спрашивает не об этом, но не рассказывать же ему сейчас всю историю о том, как она его купила и как они пришли сюда.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она в свою очередь.

— Болит…

— Где?

Джедай потянул руку к затылку.

— Здесь.

— Ты есть хочешь?

— Нет… — чуть подумав, ответил он.

— А пить?

Вместо ответа Джедай вдруг заерзал, пытаясь встать. Двигался он с трудом, морщась от боли и усилия.

— Ты чего? — подойдя ближе, спросила Лесли. — Эй, не дергайся — швы разойдутся!

— Мне… надо… — упрямо выдохнул он, неимоверным усилием поднялся на четвереньки и застыл так, тяжело дыша.

— Давай я помогу, — она ухватила его за плечо, потянула вверх.

Поднимаясь, Джедай навалился на нее чуть ли не всем весом, постанывал и подвывал — очевидно, рана на заду давала о себе знать. Но все же выпрямился и встал, расставив для равновесия ноги.

Пару секунд он стоял, передыхая, затем попытался сдвинуться с места и пошатнулся. Лесли вовремя подперла его плечом.

— Пойдем!

Опираясь на нее, он шаткими неуверенными шагами вышел из освещенного костром круга.

— Достаточно? — спросила Лесли.

— Дальше! — упрямо возразил Джедай.

Она помогла ему сделать еще десяток шагов и остановилась.

— Все, хватит!

— Уйди… ну, то есть… отвернись, — попросил он.

Лесли вывернулась из-под его руки и отошла обратно к костру. Господи, какие церемонии, чтобы всего лишь пописать!

Через пару минут из темноты послышался звук падения тяжелого тела, стон и неуверенное:

— Эй?..

Она поспешила на помощь. Джедай стоял на одном колене, опираясь на руки. Лесли помогла ему подняться и повела обратно к костру.

— Где… мои штаны? — спросил он вдруг, только сейчас осознав, что из одежды на нем лишь майка.

— Я их постирала. Давай иди ложись.

Спорить он, слава богу, не стал — доплелся до попоны и снова улегся на бок.

Лесли поднесла ему стоявшую наготове у костра кружку.

— Вот, выпей.

Джедай с сомнением взглянул на темное, терпко пахнущее питье и поднял на нее глаза.

— Пей-пей! — подбодрила она. — Это отвар из трав, чтобы меньше лихорадило.

Он попробовал, поморщился, но допил до конца. Лесли знала, что через несколько минут его потянет в сон — помимо всего прочего, в отваре была и щепотка толченых маковых головок.

Стоянка в овраге устраивала Лесли почти всем — и вода рядом, и сравнительно безопасно: в десяти шагах от оврага невозможно было заметить, что там кто-то скрывается. Плохо было лишь одно — полное отсутствие вокруг какого либо топлива.

В первый день ей повезло: выше по течению из обрыва торчал засохший ивовый куст. Она срубила его, перетащила на стоянку и экономила как могла. Но теперь этому скудному запасу пришел конец, и с утра Лесли собиралась отправиться на поиски чего-нибудь, что могло послужить пищей для костра. Сомневалась она лишь насчет Джедая: а что если он проснется и, увидев, что остался один, запаникует — попытается встать, упадет… В его состоянии ему не хватало только затылком удариться!

К счастью, он сам решил проблему, проснувшись, когда она завтракала. Услышав, что он шевелится, Лесли обернулась.

— Привет. Помочь встать?

— Спасибо, — неловко улыбнулся он, — я сам. И… штаны мои уже высохли?

— Да, но ты пока их не надевай. У тебя сзади рана — мне так легче будет ее осматривать.

Она снова повернулась к миске с кашей, но держала ухо востро и, услышав неуверенные шаги, обернулась; вскочив, догнала его и схватила за локоть.

— Постой-ка! Все… свои дела, пожалуйста, делай вниз по течению, — показала в нужную сторону. — Не забывай — мы из этого ручья воду пьем!

Джедай болезненно поморщился.

— Ты… это… дай мне, пожалуйста, одеяло, — похоже, сам он боялся нагнуться, чтобы не упасть.

Получив требуемое, обмотал его вокруг талии наподобие юбки и, придерживая руками, медленно зашагал вдоль ручья. Лесли про себя отметила, что и говорит он куда увереннее, чем вчера, да и на ногах держится лучше.

Вернулся он довольно скоро; тяжелой походкой прошел к попоне и лег.

Лесли подошла, присела рядом. Лицо Джедая было покрыто капельками пота, вид измученный, словно эта короткая прогулка отняла у него все силы.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.

— Голова болит. Даже говорить сейчас больно.

— Ляг на живот, я раны посмотрю, — Лесли потрогала ему лоб: жар был, но не слишком сильный.

Пока она снимала повязки, Джедай пару раз зашипел, но не стонал и не дергался, хотя наверняка было больно. Осмотр Лесли порадовал: шов на затылке подсох и видно было, что заживает нормально; рана на заду слегка сочилась сукровицей, но в целом опасений тоже не вызывала.

— Я тебе затылок бинтовать не буду, — сказала она, прилепляя к ягодице свежую повязку. — Но ты там ничего не трогай руками.

— Ладно, — кивнул Джедай и поморщился — очевидно, даже это легкое движение вызвало боль; когда она встала, спросил: — Ты врач?

— Ну… в общем, да, — и впрямь, едва ли на пару сотен миль вокруг можно было найти человека, больше отвечавшего этому определению. — Ты есть будешь?

— Да… — он прикрыл глаза, — пожалуйста.

Лесли принесла ему миску с кашей и кружку со сладковатым отваром листьев ежевики, отрезала ломоть хлеба — в снятых с аппалуз седельных сумках нашлась целая буханка. Наконец, чуть поколебавшись, достала из мешка бутылочку с аспирином, вытряхнула на ладонь две таблетки.

— На вот, выпей.

Принесла ему еще флягу с водой и принялась собираться в дорогу.

— Ты что, уходишь? — спросил Джедай через минуту. Показалось, или в голосе его действительно проскочил испуг?

— Да. Нам нужны дрова.

— Когда ты вернешься?

— Не знаю, — пожала она плечами. Свистнула Але, махнула собакам: — Эй, ребятки, кто со мной?

Вскочили почти все, кроме Даны, которая старалась не отходить надолго от щенков. Дураш некоторое время носился взад-вперед, то присоединяясь к Стае, то возвращаясь к Джедаю, пока в конце концов не пристроился впереди, гордо вскинув голову и задрав хвост, будто он был тут самым главным.

Сначала Лесли двигалась вдоль ручья, потом вскарабкалась на обрыв и пошла поверху. Несколько раз ей на глаза попадались куртины низкорослого можжевельника; она решила, если не найдется чего-то посущественнее, срубить на обратном пути несколько кустов.

Но можжевельник рубить не пришлось. Миль через пять она увидела, что впереди обрыв осыпался, завалив ручей и образовав небольшое озерцо. Весеннее половодье впечатало в запруду кучу обломанных веток и сучьев.

Полузанесенные песком, они торчали из завала, и среди них, комлем вверх, корявая сосенка толщиной в руку.

Работа затянулась на полдня: одну за другой Лесли расшатывала и подкапывала ветки, выбирая самые толстые, и вытаскивала на осыпь. Первое время собаки изо всех сил старались помочь: стоило ей начать копать, как они с энтузиазмом присоединялись — только песок из-под лап летел. Но вскоре они поняли, что ничего съедобного под землей нет, и разбежались по окрестностям, высматривая мешотчатых прыгунов,[19] саранчу и ящериц.

Когда на берегу накопилась большая груда веток, Лесли выбрала обломки посуше, нарубила их на короткие полешки и сложила в вещмешок. Чуть подумав, добавила туда же комель от сосенки. Остальное раскидала по осыпи — пусть сохнет. Начала раздеваться: пусть озерцо мелкое, едва до пояса, все равно такое удовольствие, как купание, выпадало ей нечасто.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

На стоянку Лесли вернулась, когда уже смеркалось.

Еще издали заметила, что Джедай, лежа на боку, поднял голову и смотрит; махнула ему рукой — он ответил. Подойдя ближе, она увидела, что вид у него совершенно больной, но, когда коснулась лба, температура оказалась даже ниже, чем утром.

— У тебя что, голова болит? — спросила она.

— Да, — на этот раз Джедай даже не пытался кивнуть — держал голову так, будто на ней стоит кружка с водой и он боится ее расплескать.

— Потерпи, я скоро отвар сделаю. Выпьешь — полегче станет.

Все время, пока Лесли разводила костер, жарила мясо и пекла на сковороде лепешки, она чувствовала на себе его взгляд.

Вроде бы дело привычное — и раньше бывало, что, сидя у костра, Джедай провожал глазами каждое ее движение, особенно когда дело касалось еды. Тогда его взгляды беспокоили ее так же мало, как взгляды собак, но теперь он смотрел совсем по-другому, и это действовало ей на нервы, заставляло чувствовать себя неловко.

Может, именно потому, поставив перед ним миску с мясом и накрыв ее лепешкой, Лесли хотела сразу отойти, но внезапно он коснулся ее руки:

— Подожди… Не уходи.

— Что, у тебя еще что-нибудь болит?

— Нет… просто… Побудь со мной немного.

— Я есть хочу.

Второй раз Джедай просить не стал — убрал руку и опустил глаза. Лесли сердито вздохнула, пошла принесла свою миску и, скрестив ноги, села рядом.

— Ну чего? — оторвала зубами кусок мяса. Есть хотелось зверски.

— Я весь день, пока тебя не было, пытался вспомнить… — нерешительно начал он.

— Что вспомнить?

— Да хоть что-нибудь! — внезапно его словно прорвало, короткие отрывистые фразы посыпались одна за другой: — Кажется, будто я очнулся два дня назад, а все, что было до того… Я ничего не помню. Совсем ничего. Только какие-то непонятные обрывки, незнакомые лица… Картинки, которые мне не о чем не говорят… Не помню, как здесь оказался, куда мы идем, зачем… Я даже не помню, как меня зовут! — в голосе его прозвучало отчаяние.

Лесли потянулась к нему и сочувственно потрепала по плечу.

— Ничего. Рано или поздно вспомнишь, — «Лучше бы попозже!» — мелькнула неправедная мысль. — А зовут тебя вроде бы Джед.

— Да, Джед, но я не помню фамилии! И… — он виновато наморщил лоб, — я пытался вспомнить твое имя — тоже не получается. Помню только, что мы вместе шли куда-то. Извини, что я о таком спрашиваю — мы с тобой… мы были близки, да?

— Нет, — с усмешкой покачала она головой. — Вот чего-чего, а этого не было.

— А как же тогда вышло, что мы оказались здесь вдвоем?

— Долго рассказывать, а я устала, — хотела встать, но Джедай схватил ее за руку.

— Завтра?!

— Не знаю. Может быть, вечером. С утра я на охоту пойду. А тебе сейчас нужно набираться сил, так что поешь, пока не остыло, — подвинув к нему миску с мясом, Лесли отошла к костру.

Дело было вовсе не усталости — она была просто не готова к такому разговору. Как рассказать человеку, кем (точнее — чем) он был еще неделю назад?!

Охота оказалась удачной, даже, если можно так выразиться, слишком удачной.

Еще собирая дрова, Лесли заметила у озерца следы вилорогов, но следы эти были по меньшей мере недельной давности. Поэтому, отправив собак на поиски дичи, она рассчитывала добыть несколько пустынных кроликов и никак не ожидала, что вместе с восторженным лаем («Нашли, нашли! Гоним, гоним!») вдруг услышит топот мчащегося стада и увидит стремительно приближающиеся стройные силуэты.

Тем более она не ожидала, что двумя выстрелами сумеет уложить двух антилоп.

И только подтащив туши одну к другой и гордясь собственным успехом, вдруг осознала, что каждая из них весит фунтов по сто, если не больше, и, не имея волокуши, в одиночку дотащить их до стоянки невозможно. Оставался лишь один выход: каким-то образом дотянуть туши до находившегося в полумиле оврага и там, у ручья, освежевать и разделать.

Словом, до стоянки она добралась из последних сил, на подгибающихся ногах, таща за собой наскоро сделанную из можжевельника волокушу, на которой лежала гора мяса. В арьергарде плелись обожравшиеся собаки: Лесли справедливо решила, что полагающуюся им долю добычи они могут нести и сами, в собственных желудках, поэтому дала им наесться до отвалу.

Но им-то что, развалятся теперь у ручья и будут переваривать! Ей же предстояла еще уйма работы: все это мясо предстояло нарезать и просолить. Поэтому она очень надеялась, что Джедай не станет приставать к ней с расспросами. Да, конечно, она обещала, что, может быть, расскажет ему, как вышло, что они оказались вместе, но он сам должен видеть, как она устала!

Но когда, едва увидев ее на краю оврага, Джедай, морщась от боли, заторопился к ней со словами: — Подожди, сейчас я помогу! — а в глазах его было и облегчение, и радость от того, что она наконец пришла, Лесли поняла, что он весь день ждал ее и снова отмахиваться от него: «Завтра, завтра!» — будет просто нечестно.

Поэтому, наскоро ополоснувшись у ручья и разведя костер, она сама подошла к нему:

— Мне нужно мясо разделывать. Так что ты… это… если хочешь о чем-то поговорить — переходи к огню. Заодно и поешь. Голова болит?

— Да… но мне кажется, меньше, чем вчера.

Правдой это было или он выдавал желаемое за действительность, она не знала и, когда Джедай подошел к костру, протянула ему кружку целебного отвара — на всякий случай, не помешает. Он выпил и улегся рядом с расстеленным на земле куском клеенки, на который Лесли уже вывалила часть мяса.

— Ну что? — вздохнув, спросила она.

— Теперь ты можешь мне рассказать, как получилось, что мы с тобой вдвоем идем куда-то? И кстати, куда мы идем?

— Никуда, — пожала плечами Лесли. — То есть сейчас на юг, а дальше — пока не знаю. Я маркетир.

— Маркетир?.. — вопросительно повторил он, словно пробуя на вкус незнакомое слово.

— Да. Я хожу от поселка к поселку и торгую всякой всячиной. Вот в одном из таких поселков, в Канзасе, на реке Симаррон, я и встретила тебя…

Она рассказала ему и про погибшего осла, и про сидевшего у колодца оборванца с пустыми глазами и распухшей рукой, и о том, как торговалась из-за него, а потом уводила его из поселка — и он шел за ней, ни разу даже не оглянувшись.

— Выходит, ты мне спасла жизнь, — выслушав, сказал Джедай.

— Ну… — Лесли плюхнула на служивший ей разделочной доской плоский камень очередной кус мяса и принялась яростно пластать его на ломти. Не хотелось напрямую говорить нечто для нее самой очевидное: если бы не та гремучка, то вполне возможно, что его расклеванные стервятниками кости сейчас валялись бы где-то на пустоши.

— И что было дальше?

— В тот же вечер я вправила тебе сломанные кости и наложила лубок. Вот здесь было сломано, — она провела пальцем по тыльной стороне его кисти. — С тех пор прошло немногим больше четырех месяцев.

— А… — начал он.

— Это я все к тому, что, как видишь, я тоже о тебе мало что знаю, — перебила Лесли. О татуировке — единственном, что говорило хоть что-то о его прошлом — решила не упоминать, если сам спросит, тогда уж скажет. — За все это время ты не произнес ни слова и оставался примерно таким же, каким я тебя встретила в поселке.

— Ну а как получилось, что я все-таки заговорил и вообще?..

— Четыре дня назад в нас стреляли. Одна из пуль скользнула по твоему затылку. Скорее всего, вызванное ею сотрясение мозга вернуло тебе разум — другого объяснения у меня нет.

— Вот оно что… — задумчиво протянул Джедай и надолго замолк. Лесли подумала, что разговор уже окончен, но тут, опустив глаза и не глядя на нее, он сказал: — Я вот слушал тебя, слушал, пытался хоть что-то из того, что ты рассказываешь, вспомнить — и никак!

— Не старайся специально, только голова разболится, — посоветовала она. — Придет время — все само всплывет в памяти. А пока на вот, поешь! — сгребла со сковороды в миску жареные мясные обрезки и поставила перед ним.

— Чего я один есть буду, давай вместе!

— У меня еще работы полно. Нужно все мясо разделать.

— А что ты с ним делаешь?

— Режу, солю, — она взглянула на стоявшие у костра полиэтиленовые пакеты — в каждом было фунтов по восемь нарезанного на полосы и пересыпанного солью мяса. — Завтра развешу вялиться, — подумала, что небольшая передышка погоды не сделает. — Ладно, давай действительно поедим вместе.

Принесла остатки хлеба и, скрестив ноги, села напротив Джедая.

— А можно я еще спрошу? — тут же поинтересовался он.

Лесли вздохнула:

— Спрашивай… — все равно ведь не отвяжется!

— Кто в меня стрелял?

— Плохие люди, — невольно бросила взгляд на лежавший на волокуше чехол с винтовкой. Кольнула болью мысль об убитом парнишке, и больше ничего рассказывать не захотелось. — Тут не было… ничего личного. Просто ты мужчина, вот они и решили, что тебя надо убить первым — со мной справиться будет легче.

— Значит, нам грозит опасность? Они могут вернуться?

— Нет, — угрюмо поморщилась Лесли. — Они не вернутся.

— А кто они такие?

— Джед, — она сердито мотнула головой, — сейчас не время об этом говорить. Я устала, а у меня еще много работы. Дай мне поесть спокойно.

— Извини… Да, конечно… Извини, — в знак раскаяния он подвинул поближе к ней миску с мясом.

На некоторое время на стоянке воцарилось молчание. Подошла Ала. Лесли сунула кусочек жареного мяса и ей. Подумала, что с расспросами, кажется, покончено — наконец-то, она от них устала больше, чем от разделки мяса! — когда Джедай не выдержал:

— А можно, я еще спрошу… про другое?

«А можно, я тебе на башку эту миску надену?!» — мысленно огрызнулась она. Вслух говорить ничего не стала — бесполезно, похоже, его можно унять только пристукнув.

— Куда мы дальше пойдем? — не дожидаясь ответа, продолжал он.

— К озеру. Это милях в восьмидесяти отсюда. Там мы остановимся недели на две — я хочу травы и листья пособирать, ягод насушить, — Лесли невольно представила себе, как увидит с вершины холма серебристый отблеск — отражение неба, как пробежит по траве и зайдет в воду прямо в одежде, как будет плескаться, смывая с лица пот, а потом лежать на песчаном берегу — долго-долго, и смотреть в небо… И вернулась к действительности, заметив, что Джедай удивленно уставился на нее.

— Эй, ты чего так смотришь? Я что, сажей испачкалась? — потерла уголок рта. — Где? Здесь?

— Да нет… — он на миг замялся. — Я просто еще ни разу не видел, как ты улыбаешься.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Из оврага они ушли через десять дней. Но еще раньше перебрались к тому озерцу, где Лесли добывала дрова — разбросанные по осыпи куски древесины уже высохли, и проще было перейти к ним, чем таскать их на стоянку.

Заодно она убедилась, что на долгие переходы Джедай еще не способен — к концу пути он еле двигался. Но когда она сказала: «Постой! Давай я волокушу потащу, а ты так иди!» — яростно зыркнул на нее глазами, будто она предложила нечто несусветное, и из последних сил прибавил шагу.

Словом, проявил типичный дурацкий мужской гонор. Результат был вполне ожидаемый: снова вскрывшаяся рана у него на заднице.

В тот же вечер они впервые поссорились. Как ни смешно, из-за такой чепухи, как гремучки.

Обычно, когда Лесли шла по пустыне, то поглядывала по сторонам и прислушивалась, не обнаружил ли кто-то из собак гремучку. Услышав призывный лай, подходила, убивала змею выстрелом из арбалета и кидала в вещмешок. Позже, на стоянке, снимала с добытых за день змей шкурки (обычно их набиралось две-три), просаливала их и вешала сушиться. А мясо резала на куски — часть шла на ужин им с Джедаем, остальное — собакам.

Вот и в этот раз, стоя на запруде, она принялась свежевать добытую по дороге гремучку — одну, зато крупную.

Джедай подошел и с заметным отвращением ткнул в змею пальцем:

— Это что такое?!

— Мясо, — объяснила Лесли.

— Собакам?

— Собакам, нам — всем.

— Ты хочешь сказать, что мы это будем есть? — брезгливо переспросил он.

— Да, разумеется.

— Я эту гадость есть не буду! Какого черта — у нас же есть вяленое мясо!

— Значит, так, — медленно закипая, Лесли положила гремучку и встала. — Я хочу, чтобы ты запомнил две вещи. Первая: здесь не до разносолов; есть еда — свежее, хорошее мясо — и нечего привередничать. И вторая: ты этим мясом уже четыре месяца питаешься, и ничего, не помер. Между прочим, на прошлой неделе целую миску съел и не поперхнулся.

— Я не знал, что это такое, — буркнул он.

— Ну и что? — спросила она.

Сердито засопев, Джедай развернулся, отошел и лег на свое одеяло. Несколько раз Лесли украдкой оглядывалась — лицо у него было мрачное.

Обиделся? Возможно. Она еще никогда не разговаривала с ним так резко. Но другого выхода не было, капризы следовало пресечь сразу, на корню, а то завтра он потребует, чтобы она готовила ему котлеты де-воляй! (Что это такое, Лесли не знала, но мама, когда она в детстве капризничала с едой, порой говорила: «Может, тебе еще котлеты де-воляй подавай?!»)

На ужин она сделала похлебку; специально высыпала в нее побольше сушеного лука, добавила базилика — аромат получился до небес. Сняла котелок с огня, поставила остужаться. Собаки придвинулись к костру — может, остатки будут?

«Может, и будут», — мысленно посулила Лесли. Если этот угрюмый тип, который смотрит куда угодно, только не на нее, откажется сейчас есть, то на его порцию здесь быстро найдутся желающие!

Но сам он точно не подойдет, придется позвать…

Она обернулась:

— Джед, иди ужинать, — сердце екнуло: а ну как действительно откажется? Разносолов ему не будет, она свое слово держит, но нельзя допустить и чтобы он ослабел от голода!

Но Джедай словно только того и ждал — тут же подошел и, скособочившись на здоровую ягодицу, присел у костра. Лесли протянула ему миску с похлебкой.

Первый глоток он попробовал с опаской, но потом заработал ложкой как заведенный. Прервался только чтобы восхищенно протянуть:

— Вкусно-то ка-ак!

Лесли приняла это как попытку помириться и скромно кивнула:

— Да, неплохо удалась! — добавила, в свою очередь протягивая «ветвь мира»: — Скоро мы до озера доберемся, там вволю рыбы наедимся. Ты рыбу любишь?

— Да, — не задумываясь, ответил он и растерянно поднял голову. Добавил неуверенно: — То есть, кажется, да… не помню…

Настоящего названия этого озера Лесли не знала и прозвала его Окуневым, потому что как-то за день выловила там восемьдесят семь окуней. Сравнительно небольшое, всего мили три в длину, оно казалось больше из-за изрезавших его берега заводей и бухточек; холмистые берега изобиловали зарослями ежевики, в лесу у южной оконечности озера водились олени.

Словом, рай да и только, особенно в августе, когда и малина, и ежевика, и черника уже налились сладким соком и словно ждали, что их кто-нибудь соберет.

Одно было неприятно — дожди. В это время года они моросили здесь чуть ли не через день, так что, добравшись до озера, первым делом обычно приходилось строить шалаш, чтобы и вещи было где хранить, и самой спать.

Но на сей раз совершенно неожиданно с лучшей стороны проявил себя Джедай. Едва Лесли достала топорик и сказала: «Пойдем, жерди поможешь тащить!» — как он удивленно вскинул брови: «Зачем тебе идти? Я сам все сделаю!»

И сделал, да как! Отдав ему топорик, она не выдержала — пошла следом и притаилась на соседнем холме, наблюдая, как он рубит молодые сосенки: всего два удара, и дерево падает. Когда он начал тут же, на месте, очищать их от веток, хотела вмешаться (ветки тоже пригодятся!), но потом решила не встревать: топором Джедай орудовал уверенно, и было видно, что он знает, что делает.

К сумеркам шалаш уже стоял у склона пригорка, служившего ему задней стенкой, — крепкий и надежный, с толстыми стенами из сосновых и ивовых веток и с навесом перед входом, чтобы можно было даже в дождь сидеть перед разведенным под ним костром.

Лесли самокритично признала, что она тоже могла бы построить такой, но дня за два, не меньше, а Джедай управился всего за несколько часов. Так что и причитающиеся похвалы, и награду — полную миску жареной рыбы — он получил. Пыжился и очень гордился собой, это было заметно.

— Где ты так здорово научился шалаши строить? — поинтересовалась она.

— Я… — весело начал он, но вдруг его лицо вытянулось; Лесли догадалась, каков будет ответ, и пожалела, что спросила. — Не знаю… то есть не помню…

«Не помню… не знаю…» — эти слова она слышала теперь довольно часто.

Джедай действительно не помнил о себе почти ничего; разве что детство, когда был еще совсем маленьким. Некоторые вещи из того времени он помнил очень четко: океан, ракушки, которые он находил в песке на берегу и складывал в коробку от конфет, маму — ее темные волосы, собранные в гладкую прическу, голубые глаза, платье в цветочек и накинутый поверх него жакет с золотым осьминогом на лацкане. Отца он помнил хуже — ни лица, ни одежды, только как тот смеялся и подкидывал его высоко в воздух.

А больше ничего: ни фамилии, ни друзей, ни то, как он пошел в школу, ни даже в каком году родился. По виду ему было лет тридцать пять, на самом же деле года на три-четыре больше — он ведь служил в морской пехоте, следовательно, к моменту Перемены ему должно было исполниться по меньшей мере восемнадцать.

Перемену он помнил — смутно, но все же помнил. Во всяком случае, не удивлялся серебристому небу, не спрашивал, когда следующие выборы президента и почему, если в них стреляли, Лесли тут же не обратилась в ближайший полицейский участок.

Вопреки ее опасениям, он не был ни жестоким, ни злым. И приставать к ней не пытался — наоборот, демонстрировал некую пуританскую скромность.

Купалась Лесли, естественно, нагишом — чего одежду мочить? — и порой поглядывала на Джедая краем глаза, каждый раз убеждаясь, что в ее сторону он старательно и категорически не смотрит. Сам же он, собираясь искупаться, отходил за кусты; Лесли слышала всплеск — и через минуту в десятке ярдов от берега из-под воды появлялась черноволосая голова. Возвращаясь, он первым делом надевал штаны и лишь потом выходил из-за кустов.

В общем, с ним можно было ужиться — но будь в нем поменьше типично мужской самоуверенности и гонора, делать это было бы намного проще.

Например? На следующий день после успеха с шалашом он пошел нарубить дров, сказал с этаким превосходством: «Это мужская работа!» Лесли попыталась объяснить ему, что брать нужно сухостой, лучше всего сосну. Джедай слушал со снисходительной улыбкой, на физиономии так и читалось: «Сам все знаю!»

Кто же мог предположить, что он влезет в заросли ядовитого плюща![20] Да еще ничего об этом не скажет, а будет с дурацким мужеством терпеть боль.

Лишь на следующее утро Лесли заметила покрытые сыпью пятна на его руках и лице и тут же отправила его мыться с мылом, сама пока сделала снадобье из бизоньей ягоды[21] — это помогло слегка снять зуд. Кроме того, пришлось перестирать всю его одежду, чтобы смыть с нее ядовитый сок плюща.

Ох, честное слово, лучше бы она сама за дровами сходила!

И что, он чему-то научился, что-то понял? Если бы! Наоборот, едва оправившись от волдырей, заявил такое, что хоть стой, хоть падай:

— Все-таки это неправильно, что ты все время на охоту ходишь. Охота — мужское дело. Давай я теперь буду охотиться.

Лесли стиснула зубы, досчитала мысленно до десяти и лишь после этого спросила:

— А ты умеешь?

— Не помню…

«Значит, нет», — про себя «перевела» Лесли; если он что-то умел, то без колебаний говорил: «Умею», — пусть даже не помнил, откуда это умение взялось.

Да и по пути к озеру, когда собаки вспугнули зайца и, взлаивая, понеслись следом, заворачивая его по широкой дуге, любой имеющий охотничьи навыки человек тут же затаился бы, чтобы не спугнуть добычу. Джедай же стоял как пень и с любопытством наблюдал за погоней, пока Лесли, лежа с арбалетом наизготовку, не шикнула на него.

— Но разве это так уж сложно? — продолжал он между тем. — Из арбалета я стрелять, правда, не умею, но у тебя же есть винтовка. Возьму ее, пойду и…

— И распугаешь выстрелами дичь на десять миль вокруг, — подхватила она. — А то еще и каких-нибудь бандитов сюда приманишь. И потом не забывай: добычу находят собаки, не я. А ты ими управлять не умеешь.

— Получается, что ты все время меня кормишь!

— Ну и что? Ты тоже свою работу делаешь.

— Какую? По твоему, моя работа — ворон гонять?! — намек был понятен: собранные ягоды Лесли рассыпала сушиться на тенте и, уходя в лес за новой порцией, каждый раз просила его присмотреть, чтобы их не склевали птицы. — Неужели ты не понимаешь, что мне стыдно сидеть на бережку, когда ты с утра до вечера работаешь!

— Но ты же не умеешь ни ягоды находить, ни в травах не разбираешься!

— Давай я буду охотиться, — упрямо повторил Джедай.

— Нет, — отрезала Лесли. Попыталась смягчить отказ: — Я сейчас тоже не охочусь. А то, что кролика вчера принесла, так его собаки на меня выгнали.

Черта с два он у нее винтовку получит — ведь наверняка, как любой неопытный охотник, тут же примется палить во все, что движется. И если в истории с ядовитым плющом он навредил только самому себе, то, имея в руках оружие, может ненароком подстрелить ее или собак.

— Как ты не понимаешь, я хочу помочь! — возмущенно воскликнул он.

«Помог тут один такой!» — мысленно огрызнулась Лесли, вспомнив недавнюю внеплановую стирку. Вслух же сказала:

— Ну так и делай то, о чем тебя просят, и хватит спорить — я и так устала!

Джедай сердито засопел и отошел; уселся на берегу и принялся швырять в воду камешки.

Ну как человек не может признать, что, хоть он и научился разговаривать, в лесу и степи по-прежнему немногим отличается от грудного младенца. Хотя нет, с младенцем было бы проще — он по крайней мере не стал бы требовать, чтобы ему дали винтовку!

И еще он не любил собак. Относился к ним не то чтобы плохо, а безразлично, как если бы это были мешки или волокуша.

Еще в первые дни, в овраге, спросил, кивая на привалившегося к его колену Дураша:

— Это что, моя собака, что ли? Чего-то она все время возле меня крутится.

— Да получается, что твоя. Он с самого начала, еще когда я тебя только из поселка привела, тебя в хозяева выбрал, — улыбнулась Лесли.

Любой нормальный человек, услышав такое, погладил бы забавного песика, потрепал по морде. Джедай же лишь мельком взглянул на него и продолжил расспросы:

— А остальные?

— Остальные — мои.

— Зачем так много? Им же еда нужна!

Объяснять, что Стая — это и преданные друзья, и предупреждение об опасности, и помощь на охоте, а бывает, что и оружие, Лесли не стала. Если человек не понимает, так и не поймет. Вместо этого огрызнулась:

— Нам, между прочим, тоже!

В тот же вечер сунула бедняге Дурашу пару кусочков лепешки — его «хозяин» об этом явно не позаботится.

Порой Лесли скучала по прежнему Джедаю — послушному и молчаливому, с которым она провела у костра так много вечеров; с которым легко себя чувствовала, могла разговаривать, пусть даже он не отвечал, и делиться своими мыслями и планами.

А этого малознакомого человека она зачастую стеснялась, не зная, как с ним себя вести, и прятала неловкость за уверенными манерами этакого деловитого «своего парня»; даже ходить начала под стать образу — чуть вразвалочку. Разговаривая, старалась не ляпнуть лишнего: не упомянуть ни о схронах, ни о складах Форт-Бенсона, ни о том единственном, что могло дать Джедаю ключ к его прошлому — татуировке. Мучилась совестью каждый раз, когда видела на его лице растерянное выражение, значившее, что он снова наткнулся на стену, которая скрывала его прошлое — и продолжала молчать. Думала: «Ладно, еще денек подожду и скажу», — но и назавтра не говорила, потому что с каждым днем ей все труднее было ответить на естественный вопрос: почему же она молчала об этом до сих пор?!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Когда они уходили с озера, груза на волокуше изрядно прибавилось — не столько по весу, сколько по объему: сушеные ягоды весят немного, да и травы тоже. Их набралось целых два мешка, внутри которых были аккуратно сложены сшитые из старой простыни небольшие мешочки; в каждом — свое снадобье.

Но еще раньше, за день до ухода, состоялся очередной неприятный разговор с Джедаем. Он снова начал талдычить, что хотел бы заняться охотой — но взбесило Лесли не это, а брошенная им между делом фраза:

— Неужели ты не понимаешь, как мне стыдно, что ты, женщина, за меня делаешь мужскую работу!

— Что значит «мужскую работу»? — не выдержала на этот раз она.

— Ну… как?.. — Джедай даже опешил. — Охота и война — это дело мужчин! Так всегда было!

— Может, когда-то это и было делом мужчин — до Перемены, — зло отрезала Лесли. — Да и то не уверена, — добавила она, вспомнив капитана Келлс, начальника охраны Форт-Бенсона, — невысокую, с большими карими глазами и кожей цвета кофе с молоком. — Да, физически ты сильнее меня, тут я не спорю. Ну а что еще? Ты думаешь, ты лучше меня стреляешь? Или драться умеешь лучше? Может, проверим?

Не дожидаясь ответа, подошла к воде и выбрала три светлые гальки размером с голубиное яйцо. Искоса глянула на Джедая — он стоял у входа в шалаш и смотрел на нее с удивлением.

Подумала, что, может, не стоило из-за пустяка заводиться, но уж очень ее разозлил этот его выпендреж: «Я — мужчина, а значит вынь да положь мне „мужскую“ работу!» Если им и дальше предстоит как-то сосуществовать вдвоем, то пора раз и навсегда поставить его на место и объяснить, что каждую работу должен делать тот, кто лучше с ней справится.

Выложив камни рядком на склоне холма, она достала из мешка револьвер и вернулась к Джедаю.

— Вот, — зарядила в барабан три патрона и протянула оружие ему: — Действуй!

Револьвер лег в его руку ладно и привычно, было видно, что держит он его не впервые.

Целился Джедай недолго — всего несколько секунд. Первая пуля ушла вправо — он тихонько чертыхнулся; зато вторая попала точно в цель — галька отлетела в сторону. Третий камешек покачнулся, но остался на месте. «Что ж, стреляет он действительно неплохо», — подумала Лесли, но вслух сказала насмешливо:

— Один из трех, да?

Сходила, нашла в траве отлетевшую гальку и снова поставила посередке; вернулась и вложила в барабан еще три патрона.

Вскинула револьвер — три выстрела прозвучали один за другим, гальки разлетелись в стороны.

— Вот так, — усмехнулась она. — Положи, пожалуйста, один камень снова на место… хотя нет, — нагнулась, взяла щепку размером с пол-ладони и протянула Джедаю, — воткни это в землю, я не хочу тупить стрелу.

Смотрел он угрюмо, но щепку взял — пошел и воткнул туда, где раньше лежали камни.

Из арбалета она стреляла все на той же волне охватившей ее веселой ярости — стрела прошила щепку ровно посередине, любо-дорого глядеть.

— Вот так, — повторила Лесли. — И учти: если я не пользуюсь огнестрельным оружием, это вовсе не значит, что я не умею из него стрелять. Просто хорошие патроны нынче трудно достать. А с арбалетом такой проблемы нет — стрелы можно использовать хоть сотню раз. И стреляет он бесшумно.

Джедай смотрел на нее в упор, в глазах было странное выражение — не восхищение ее меткостью, не злость, что она его обставила, а какая-то болезненная растерянность.

— Ну, теперь насчет драки, — продолжила Лесли. Шагнула к нему, пихнула ладонью в плечо и, отступив, стала в стойку. — Давай, нападай!

Но Джедай покачал головой:

— Я не буду с тобой драться.

— Почему?

— Не хочу, — он невесело улыбнулся: — Считай, что ты победила, — отошел и, присев на корточки, принялся раскладывать костер.

Лесли осталась стоять как оплеванная. Умом она понимала, что он прав: ни к чему им драться, тем более что у него еще не прошли головные боли по вечерам — не хватало ему сейчас головой удариться… Но ощущение все равно было мерзкое.

Она повернулась и пошла прочь от стоянки; примерно в полумиле от берега забралась в заросли малинника и легла на спину, глядя в небо. Ала прибежала следом почти сразу — протиснулась сквозь колючие ветки и устроилась рядом, положив морду ей на плечо.

— Скажи, ну почему он меня так раздражает? — пожаловалась Лесли, зарываясь пальцами в пушистую шерсть. — Ведь пока молчал — все нормально было!

Ала сочувственно захлопала хвостом. Из кустов доносились шорохи, знакомые и неопасные; похрустывание веток, чавканье — собаки при случае любили полакомиться ягодами прямо с ветки.

Ее мир — привычный и простой…

Еще неделю назад Лесли страшила мысль, что если Джедай вспомнит, кто он и откуда, то наверняка уйдет туда. Сейчас же она вдруг подумала: «А может, это будет к лучшему?!»

Вот только осла бы где-нибудь достать…

На стоянку она вернулась, когда уже смеркалось. В оправдание своего отсутствия — чтобы не вообразил, что ушла из-за него — принесла дюжину нанизанных на прутик грибов и пучок дикого лука.

Джедай сидел у костра; взглянул на нее, но не сказал ни слова. Рядом, на листьях камыша, лежала кучка окуней — смотри-ка, даже выпотрошил и почистил! Что ж, из грибов с рыбой получится хорошая похлебка, и еще на завтрак пожарить останется.

Заговорил он с ней, лишь когда похлебка уже стояла над огнем, а сама Лесли тоже присела к костру; спросил внезапно:

— Скажи, а зачем ты с собой револьвер таскаешь, если он тебе не нужен?

— На него можно что-нибудь выменять при случае. В поселках охотно берут оружие. И вообще, сразу видно — револьвер неплохой, не выбрасывать же мне его было!

— А ты что, его случайно нашла?

— Да вроде того, — пожала плечами Лесли.

Возможно, Джедай почувствовал в ее тоне нежелание разговаривать, потому что больше ни о чем спрашивать не стал.

С одной стороны, идти по лесу куда приятнее, чем по пустоши: тут тебе и тень, и влажный мох или листья, которыми можно обтереть вспотевшее лицо. С другой — попадающиеся под ногами ветки и подрост цепляются за волокушу, порой со всем грузом приходится перебираться через упавшие деревья — словом, если за день удается пройти миль десять, так это, можно сказать, удача.

Поэтому к концу дня Лесли изрядно вымоталась. Утешало лишь то, что на следующий день они должны были выйти к ведущему на юг шоссе — по нему идти будет куда легче.

Джедай, хоть и виду не подавал, наверняка устал не меньше. Тем не менее, едва сняв с себя лямки волокуши, спросил, что надо делать. Лесли велела ему нарубить дров и развести костер, а сама принялась готовить ужин — по дороге ей удалось подстрелить самца дикой индейки.

Индюк попался крупный — фунтов пятнадцать, не меньше, поэтому мяса хватило и на котелок похлебки, и еще собакам по куску досталось. Похлебка получилась наваристая и духовитая, Джедай, нахваливая, съел две миски — словом, ничто не предвещало новой ссоры.

Сквозь крону сосны, под которой они остановились, пробивались редкие капли дождя и шипели, попадая на огонь. Судя по всему, ночью дождь должен был усилиться, поэтому Лесли привычно приготовила уютное логово из сложенного вдвое тента, сказала Джедаю:

— Ложись ты к стеночке… к мешкам то есть.

— Да я, — внезапно смутился он, — я… так… лучше снаружи лягу.

— Ты что, вымокнешь! Скоро дождь вовсю зарядит.

— Ничего страшного.

Лесли выпрямилась, кулаки сами воткнулись в бока.

— Ты что, боишься, что среди ночи в лунатическом бреду, — она скорчила зверскую рожу и покрутила возле виска ладонью, изображая безумца, — можешь полезть меня насиловать?

— Нет, но…

— Так не беспокойся, разбужу так, что мало не покажется! А сейчас кончай валять дурака — знаешь, сколько ночей мы вот так, вместе, уже провели?

Он угрюмо взглянул на нее, подошел к мешкам и лег. Лесли закуталась в одеяло и устроилась рядом. Натягивая на них обоих тент, нечаянно прижалась к нему — показалось, что он аж отшатнулся, вжимаясь в мешки. Интересно, она что, ему так неприятна?

Черт, ну насколько с ним проще было, пока он оставался безмозглым «ослом Господа Бога»!

Утром Джедай выглядел мрачным. Когда она протянула ему миску с завтраком, поблагодарил лишь кивком, и так же молча, когда пришло время идти, впрягся в волокушу и потащил ее вперед.

Для затравки разговора Лесли пыталась подкинуть вежливо-незначащие реплики вроде: «Похоже, погода получше стала», «Ну вот, наконец-то мы на дорогу вышли — теперь полегче будет, правда?» — в ответ он лишь мерил ее мрачным взглядом и бросал короткое «да».

От этого затянувшегося молчания ей было не по себе, она даже подумала: «Ну в самом деле — хоть бы он что-нибудь спросил, что ли!»

Двигаться по асфальту было и впрямь намного легче. Поэтому, когда за пару часов до заката Лесли увидела хорошее место для стоянки, то прикинула, что с утра они прошли уже миль пятнадцать, а значит, можно и отдохнуть. А еще лучше, пока светло, прогуляться по лесу: авось удастся добыть что-нибудь на ужин.

Так она и сделала; перед уходом попросила Джедая развести костер.

— Я могу построить шалаш, — впервые за день произнес он связную фразу. — Ночью опять дождь может быть.

— Зачем на одну-то ночь? — удивилась Лесли. — Под тентом переночуем! — свистнула собакам и пошла.

«Прогулка» оказалась более чем удачной: не пройдя и мили вдоль поросшего тростником ручья, она заметила на песчаном берегу следы оленей — причем следы свежие, оставленные уже после прошедшего в полдень дождя.

Подозвала Алу, показала:

— Смотри!

Собака понюхала, отошла на несколько шагов и снова опустила голову, принюхиваясь, после чего быстрой деловитой трусцой устремилась в лес. Словно подчиняясь неслышному сигналу, остальные члены Стаи вскинули головы; мгновение — и они ринулись вслед за ней.

Ждать пришлось довольно долго. Лесли уже думала, что собаки вот-вот вернутся не солоно хлебавши, когда ее натренированный слух уловил отголоски лая: «Гоним, гоним!» — и через минуту из подлеска вылетел молодой олень. Заметив ее, метнулся в сторону, но поздно — стрела сорвалась с тетивы, а промахивалась Лесли редко.

На стоянку она вернулась, когда уже стемнело. Плечи приятно оттягивал мешок с мясом, позади брели сытые собаки.

Джедай сидел у костра. Неподалеку, входом к костру, красовался шалаш из сосновых веток.

— Ну и зачем было силы тратить? — сбросив с плеч мешок, сочувственно сказала Лесли. — Мы же здесь всего на одну ночь. Отдохнул бы лучше.

— Я его уже сделал, — отрезал Джедай и вновь погрузился в молчание.

Ясно, по-прежнему дуется. Хорошо, что она мясо добыла, авось наестся как следует — и настроение получше станет.

— Сейчас мы с тобой будем жареную печенку есть! — весело посулила Лесли.

Лишь когда, присев у костра, она выложила на шкворчащую сковороду первый пласт печенки, Джедай вдруг пробудился к жизни.

— А можно я спрошу?

«Ну, слава богу, кажется, пришел в себя!» — обрадовалась было она, но от следующих его слов у нее отвисла челюсть:

— Скажи, ты всех мужчин ненавидишь или только меня?

— Что? — похоже, он спросил не в шутку — губы были плотно сжаты, глаза холодные. От растерянности Лесли не нашла, что ответить, и нелепо замямлила: — С чего ты взял? Я тебя вовсе не…

— Тогда какого черта ты меня непрерывно травишь? — Джедай подался вперед. — Я же не виноват, что ничего не помню и от тебя завишу! А тебе все время то не то, это не так; делай то, не делай это — командуешь мной, будто я собака! Хотя нет, с собаками ты куда добрее. «На, миленькая, кушай мяско!» — передразнил он. — А я, что ни спрошу, в ответ слышу: «Вроде того… Можно сказать и так… Я не хочу об этом говорить…» — да еще при этом смотришь волком, будто язык мне готова отрезать, лишь бы я заткнулся. Предлагаю что-то сделать — это вообще почти преступление! Даже ножа у меня нет — с ножом у нас может ходить только суперкрутая мисс Брин. Или ты что, настолько мне не доверяешь?!

Хотя вопрос был явно риторический, Лесли огрызнулась:

— Да, не доверяю! Я вообще никому не доверяю — может, потому до сих пор и жива! И да, если хочешь знать, суперкрутая! Ты спрашивал, откуда у меня этот револьвер? Пожалуйста! На меня в Оклахоме трое парней наехали, вещи мои хотели отобрать. У них были револьверы, а у меня арбалет и нож. Теперь они мертвы, а я жива! А, черт! — заметив, что печенка подгорает, она попыталась ее перевернуть и брызнула себе на руку кипящим жиром. — Черт, черт, черт! — несколько раз ударила обожженной рукой по земле и сквозь навернувшиеся на глаза от боли и злости слезы яростно взглянула на Джедая: — Все из-за твоих капризов!

— Капризов? — он вскочил и угрожающе навис над ней.

— Да, капризов!

— Ты!.. — Джедай аж задохнулся от злости.

«Если он на меня сейчас бросится — сразу откат влево и подсечку!» — подумала Лесли.

— А можно теперь я кое-что спрошу? — вежливо поинтересовалась она.

— Что?

— Через четыре дня мы будем в поселке. Ты, случайно, не хочешь там остаться? — внезапно, как альтернатива постоянным спорам, эта мысль показалась ей не такой уж и отталкивающей. В конце концов, еще полгода назад она знать не знала никакого Джедая — и прекрасно обходилась без него.

— Что? — показалось в свете костра, или и впрямь на его лице промелькнула растерянность. В следующий миг оно застыло, глаза зло сощурились.

— Ты что, меня прогоняешь?!

— Нет. Но и не держу тебя, если тебя не устраивает мое общество.

— Интересно, а кто же тогда за тобой волокушу таскать будет? — его верхняя губа приподнялась в язвительной усмешке, больше похожей на злобный оскал.

— Ничего, справлюсь! — Лесли, хоть и смотрела снизу вверх, надеялась, что ее усмешка выглядит не менее устрашающей. — Осла вон снова куплю! А тебе, раз я с тобой так плохо обращаюсь, без меня наверняка лучше будет. Тем более в большинстве поселков порядки как раз по тебе: если женщина что-то не так скажет или сделает, мужчина ей запросто по морде может дать. Представляешь, какой кайф?!

Это оказалось последней каплей — несколько секунд Джедай буровил ее яростным взглядом, после чего рванулся в сторону и скрылся за деревьями. Из темноты послышался удаляющийся топот.

Поскольку никто не мешал и не отвлекал, вторая половина печенки получилась на славу — мягкая, сочная, что называется, во рту тает. Лесли не удержалась — съела кусок, остальное сложила в миску, поставила на огонь котелок с мясом — Джедай все не возвращался.

Поманив к себе Алу, она шепотом — на случай, если он где-то поблизости — спросила:

— Джедай — где?

Собака, словно стрелку компаса, повернула морду влево, к ручью.

— Пойдем, покажешь!

Выйдя из освещенного костром круга в сторону от ручья (не надо, чтобы он на фоне огня мог увидеть ее силуэт), Лесли пригнулась и, положив Але на шею ладонь, бесшумно пошла вслед за ней.

Вскоре за деревьями показался ручей и, темной глыбой на фоне серебристо-светлого тростника, Джедай. Он сидел, обхватив руками колени и глядя на воду. Лесли беззвучно, одним дыханием, скомандовала Але: «Ш-ш-ш!» — и отступила обратно в лес. Подходить к нему она не собиралась (еще чего, а то подумает, что пришла мириться!), хотела лишь убедиться, что он не ушел далеко и не заблудится.

Вернулся Джедай не скоро; молча прошел к шалашу и заполз внутрь. Звать его ужинать Лесли не стала. Сама она наелась до отвала — и печенки, и тушеной оленины. Ела и невольно прислушивалась — может, учует вкусный запах и явится? Но из шалаша не доносилось ни шороха.

Оставался один нерешенный вопрос: где спать. Под тентом? Или в шалаше?

Можно было, конечно, и просто у костра лечь, но в воздухе пахло дождем, да и Дана спала не лежа на боку, а свернувшись клубком под деревом, а она обычно хорошо чувствовала близкую непогоду.

В конце концов Лесли решила не морочить самой себе голову: с какой это стати ей заказано лечь в шалаше?! Прихватив одеяло, она вползла на четвереньках в уютную нору из веток. Судя по дыханию, Джедай не спал, но в ответ на ее появление не шевельнулся и не издал ни звука; лишь когда следом за ней в шалаш полезла Ала, сердито засопел.

«Только собак тут не хватало!» — «перевела» про себя Лесли и в темноте показала ему язык.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Проснулась она оттого, что Ала под ее рукой вздрогнула и вскинула голову. Секунда — и собака уже бросилась к выходу из шалаша.

Еще не понимая, что происходит, Лесли рванулась за ней. Выскочила, выпрямилась — и замерла, схватившись за рукоятку ножа. Вокруг царила беспросветная тьма — казалось, на всей Земле не осталось ни грана света, с неба хлестали потоки воды, и, заглушая шум дождя, стонал лес — громко и страшно. Именно стонал — по-другому этот надрывный звук нельзя было назвать.

— Джедай, наружу! — что есть мочи заорала Лесли. Было еще какое-то слово, но она не могла его вспомнить и продолжала кричать одно и то же: — Вылезай, вылезай, вылезай!

Земля под ногами качнулась, и ее крик превратился в жалобный скулящий вой. Все тело пронзила дрожь — возникшая откуда-то извне, из-под ног мелкая вибрация, от которой заныла каждая косточка.

Земля качнулась снова, сильнее. Ноги уже не держали, и Лесли бы, наверное, потеряла равновесие, но в этот момент за ее плечо ухватилась сильная рука.

— Тихо, тихо, я здесь! — голос был знакомый и… безопасный. Она подалась туда, откуда он прозвучал, и наткнулась на что-то живое и устойчивое. Схватилась за него обеими руками и не отпустила, даже когда где-то рядом раздался оглушительный треск.

Еще одно содрогание — казалось, земля пытается стряхнуть с себя людей, словно лошадь надоедливую муху — и вдруг все прекратилось так же внезапно, как и началось. Надрывный, несущийся со всех сторон низкий стон тоже стих, сменившись обычным шумом деревьев и шелестом дождя.

— Кажется, все, — сказал Джедай.

Облегчение Лесли вырвалось наружу слезами. Ее колотило, нижняя челюсть тряслась. Если бы она могла говорить, то сказала бы: «Не отпускай меня!» — но не удавалось выдавить из себя ничего, кроме жалкого прерывистого: «Ы… ы…»

— Ты чего?! — кажется, он даже растерялся. — Все уже кончилось, все в порядке. Ну чего ты? Такая крутая девочка, и вдруг плачешь! — это прозвучало не обидно, а по-доброму.

Лесли подняла голову. В затянувшей небо пелене туч появились рваные просветы. Они стремительно неслись на север, порой исчезали, но в другом месте тут же появлялись новые.

Она отпустила Джедая и сделала шаг назад. Теплой рукой он продолжал придерживать ее за плечо, это было приятно.

— Спасибо. Я… я уже в порядке.

— Ты вся мокрая. У тебя есть сухая одежда?

— Да.

— Полезай в шалаш — я сейчас принесу, переоденешься.

— Нет, — Лесли помотала головой. — Я быстрей найду.

Не прошло и минуты, как она втиснулась в шалаш, таща за собой два набитых мешка, на ощупь распотрошила один из них и сунула в ту сторону, откуда доносилось дыхание Джедая, полотенце.

— На тебе. И вот еще сухие штаны. Мокрую одежду выкинь на улицу, я с ней утром разберусь. Только ботинки не промочи, поставь их подошвами вверх у входа.

Некоторое время они молча сосредоточенно переодевались, порой задевая друг друга в тесноте шалаша. Наконец, натянув на себя сухие штаны и майку, Лесли достала из мешка маленький фонарь со стеклянными окошечками и зажгла внутри свечку. Пространство шалаша наполнилось светом и тенями, стал виден по пояс голый взлохмаченный Джедай — он лежал на боку, опершись на локоть.

Подвесив фонарь на жердь, она вытащила из мешка две попоны из грубой домотканой шерсти, одну протянула ему, вторую накинула себе на плечи. Закутала ноги в одеяло — оно оставалось в шалаше и было относительно сухим.

Ее постепенно отпускало — может, еще и потому, что все эти привычные бытовые хлопоты отгоняли воспоминание о пережитом недавно ужасе.

Следующей из мешка появилась фляга. Лесли отхлебнула немного и протянула Джедаю.

— На, глотни. Это самогон.

Он глотнул и поперхнулся, прохрипел:

— Крепкий, зараза…

— Ага… Заесть хочешь?

— Да, не отказался бы.

— Сейчас! — Лесли отбросила попону и выскочила из шалаша. Дождь почти стих, серебристых просветов на небе прибавилось, и теперь легко было разглядеть, что где.

Отцепив подвешенный на высокой ветке котелок с олениной, она втащила его в шалаш. Следом сунула морду Ала, ее умильный оскал явно значил: «Тут найдется место для одной маленькой собачки?!» Очень мокрой собачки, надо добавить.

Лесли поставила котелок.

— Вот мясо, — взяла полотенце и наскоро обтерла Алу, велела ей: — Ложись!

И наконец-то растянулась, опершись на локоть, напротив Джедая.

Он уже ел, жадно и без удержу, видно было, что голодный. Вытягивая из котелка очередной кусок, сообщил: — Вкусное мясо!

Лесли тоже достала из котелка ломтик — не то чтобы была голодна, но от самогона сосало под ложечкой. Продолжая жевать, закрыла глаза — точнее, они закрылись сами; внезапно ее неудержимо потянуло в сон.

— Ты так боишься землетрясений…

Она открыла глаза. Джедай уже не ел — задумчиво смотрел на нее, и слова его прозвучали не вопросом, а утверждением.

— Да, — отрицать не было сил, да и желания. — Меня однажды завалило, с тех пор боюсь.

— Как?

— Да очень просто. Это давно было, я тогда еще радовалась каждой возможности переночевать под крышей. Ну и… переночевала…

…Почти все стекла в заброшенном фермерском доме были выбиты, по комнатам гулял холодный ветер; сохранившиеся на окнах клочья занавесок отсырели и заплесневели. Но в подвальном оконце стекло было цело, и сам подвал показался вначале теплым и уютным — особенно по сравнению с промозглой сыростью, царившей снаружи.

Ала спускаться вниз по крутой узкой лестнице отказалась. С тех пор Лесли научилась больше доверять ее чутью, но тогда обозвала собаку дурой и захлопнула за собой тяжелую крышку люка. Растянулась на стоявшей в углу кушетке, укрылась одеялом — хоть одну ночь поспать в нормальных условиях!

Землетрясение началось перед рассветом. Лесли проснулась от оглушительного грохота, вскочила. Пол под ногами дрожал и покачивался. Она даже не успела толком испугаться, так быстро все закончилось.

Испугалась она, когда попыталась открыть люк — и не смогла этого сделать. Как выяснилось потом, обрушились перекрытия второго этажа, завалив люк тяжелыми обломками. Но тогда она билась в крышку, пыталась приподнять ее плечом — бесполезно, та не подавалась даже на долю дюйма.

Ни еды, ни воды; из инструмента — только нож. Потом, когда рассвело, она увидела, что в углу сложены старые ржавые водопроводные трубы.

Вот с помощью отрезка такой трубы она и освободилась, расширив оконце под потолком. Поначалу оно было высотой с ладонь, но Лесли выбила раму и долбила, долбила, долбила старый потрескавшийся бетон, по крошке, по камушку расковыривая его, пока не смогла протиснуться наружу.

Удар за ударом, час за часом… Хорошо — иногда снаружи шел дождь, можно было выставить руку, дождаться, пока в ладонь наберется вода, и проглотить ее. Или провести ладонью по лицу, смывая едкий, щиплющий глаза пот.

Когда через четыре дня Лесли, ободранная и измученная, выползла наружу, то долго лежала на спине прямо в луже, ловя ртом холодные сладкие капли дождя.

С тех пор она не любила ночевать под крышей. И землетрясений боялась тоже с тех самых пор…

К чести Джедая, выслушав эту историю, он не стал говорить ничего лишнего, спросил только:

— Это давно было?

— Восемь лет назад.

— Восемь лет… — повторил он. — А сколько тебе сейчас?

— Двадцать пять, — хмуро ответила Лесли, ожидая еще каких-то вопросов, но Джедай проявил неожиданную чуткость:

— Ладно, я вижу, у тебя глаза слипаются. Давай спать. — Приподнявшись, задул свечку.

Она опустила голову на сгиб локтя, сказала уже в полусне:

— С утра пораньше не вскакивай — завтра мы никуда не пойдем, дневку устроим.

Утро выдалось чистенькое, словно умытое. На небе не было ни облачка, теплый воздух пах хвоей и где-то над головой посвистывали невидимые пташки.

Оказывается, треск ночью объяснялся тем, что недалеко от стоянки рухнуло дерево — большущая старая сосна. Собаки обнаружили в ее дупле беличью кладовую и разграбили; это не помешало им, стоило Лесли взять в руки мешок с мясом, тут же появиться, будто из-под земли, и уставиться на нее голодными глазами.

Она раздала каждой по небольшому куску и велела не лентяйничать, а пойти поохотиться на лягушек — в ручье их полно.

Перед завтраком она достала из мешка два ножа — один трофейный, с пластмассовой наборной ручкой, второй — свой собственный, запасной. Подошла к сидевшему у костра на бревнышке Джедаю:

— Выбирай!

Он взглянул на ножи, на нее и снова на ножи. Удивился? Обрадовался? Не разобрать…

Выбрал он нож с наборной ручкой. Взял его в руки.

— Спасибо. Только как я… — с сомнением взглянул на свои штаны. Действительно — пояса, на который полагалось вешать нож, у него не было.

— Подожди, сейчас! — Лесли бросилась к волокуше, раскопала нужный мешок — тот, в котором еще с марта лежали три ремня с бронзовыми пряжками. Хотела достать самый длинный, с пряжкой-нетопырем — и вдруг сердце екнуло: а что если Джедай тоже из этой банды?! Верить в это не хотелось, но… мало ли…

Она взяла ремень, вернулась к костру, неся его за спиной — и вдруг развернула, блеснув пряжкой:

— Вот, смотри!

В дымчато-серых глазах не мелькнуло ни малейшего узнавания — лишь восхищение человека, которому показали красивую вещь.

— Ух ты-ы! Это что, тоже мне?

— Да, — заулыбалась Лесли, — носи на здоровье.

После завтрака Джедай подошел и спросил, не нужна ли какая-либо помощь. Лесли поручила ему нарезать на полосы оставшуюся оленину. Сама она пока перестирала и развесила на кустах вымокшую ночью одежду, а потом сходила вверх по ручью и накопала корневищ аира — их охотно брали в поселениях.

О вчерашней ссоре они оба, словно соблюдая некую договоренность, за весь день ни разу не упомянули. Лишь под вечер, сидя у костра, Джедай спросил:

— Скажи, ты действительно хочешь, чтобы я остался в ближайшем поселке?

Лесли быстро мазнула по нему взглядом: похоже, спрашивает всерьез. Усмехнулась:

— Только не в ближайшем.

— Почему?

— Там мусульмане живут, — на его вопросительный взгляд пояснила: — Они чужих не жалуют, особенно мужчин. Меня — терпят, но так… — покрутила рукой в воздухе, подбирая слово, — без особой симпатии. Я, по их понятиям, слишком свободно себя веду. А чужого мужчину, если он как-нибудь не так на одну из их женщин взглянет, запросто убить могут. Или кастрировать.

Джедай непроизвольно поежился.

— Вот-вот. Так что тебе туда даже близко подходить не стоит, — с усмешкой кивнула Лесли. И, отбросив шутливый тон, заговорила уже всерьез: — Но вообще… я понимаю, что такая жизнь, как у меня, не всякому подходит. А мужчине вроде тебя, здоровому и с хорошими руками, почти в любом поселке будут рады. Так что решай сам — я тебя, конечно, не гоню, но и держать насильно не стану.

— Но если я уйду, как же ты одна останешься?

«Интересно, он что, ждет, что я сейчас зальюсь слезами и взмолюсь: „Ох нет, не бросай меня, я пропаду без сильной мужской руки!“»? — сердито подумала Лесли. Из-за этого и слова ее прозвучали куда резче, чем ей хотелось:

— Джедай, я с семнадцати лет одна — и пока как-то справляюсь!

Если сейчас обидится — сам виноват, нечего дурацкие вопросы задавать!

Но он даже не огрызнулся — вместо этого подался вперед и сказал нерешительно:

— Послушай… ты сейчас назвала меня Джедаем (А, черт!), и… и не в первый раз уже. Сначала я думал, что это оговорка, но нет… Это что…

— Это слово с твоей татуировки, — вздохнула Лесли. — Пока я не знала твоего настоящего имени, я тебя так называла.

— Какой татуировки?

— На левом плече, вот здесь, — потянулась к нему и коснулась пальцами нужного места.

Джедай мигом стянул с плеча рубашку и, вывернув голову, принялся разглядывать татуировку.

— Эта эмблема означает, что ты служил в морской пехоте США, — объяснила Лесли. Говорить — так уж до конца.

Она уставилась на его лицо, ожидая, что в нем сейчас что-то дрогнет, готовая услышать: «Я вспомнил! Вот теперь я помню все!» Но Джедай лишь удивленно поднял на нее глаза:

— А ты откуда знаешь?

— Мне один человек рассказал. У него на плече похожая татуировка есть.

— Я бы хотел с ним поговорить!

Лесли пожала плечами.

— Пожалуйста! Мы в тех краях примерно через месяц будем.

Почему бы и нет? Заодно она по крайней мере узнает, чем закончилась история с малышом Джимми.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

До поселка, где жил дядя Мартин, они добрались, по прикидкам Лесли, к середине сентября. До того успели зайти в три поселения и более-менее удачно там расторговаться. В первое из них Лесли, как и сказала, пошла одна, в остальные два взяла Джедая с собой. Вел он себя прилично: лишнего не болтал и торговле не мешал; в основном молча сидел в углу.

Что ее удивило, так это реакция на него посельчан, точнее, посельчанок. Ну да, рослый, мускулистый, выбрит чисто — ну и что, в конце концов? У них что, своих мужчин не хватает?!

В первом же поселке, едва их пригласили в дом и она принялась раскладывать товары, какая-то девица лет семнадцати, зардевшись и глупо хихикая, поднесла ему кружку пива, да еще бочком к его плечу постаралась прижаться. Другая женщина, постарше, постреливая глазами, угостила его пирогом.

Не то чтобы Лесли это особо задевало, тем более что сам Джедай вел себя скромно, на заигрывания не реагировал и руки к девушкам не тянул (слава богу, а то еще не хватало с чьим-нибудь разъяренным отцом или мужем объясняться!) Но на нервы действовало, даже непонятно почему.

В следующем поселке повторилось то же самое. Хозяйка дома, где Лесли раскладывала товар, вдова лет сорока, пользуясь тем, что в кухне набилось много народу, чуть ли не дюжину раз протиснулась мимо Джедая, прижимаясь к нему и извиняясь: «Ах, тут не повернуться!» После окончания торговли она угостила их обедом, чего только на стол не выставила: и яичницу с беконом, и колбасу, и овечий сыр… (Прошлой осенью, когда Лесли была одна, ей в этом доме перепала лишь кружка травяного отвара да пара оладьев.) Усиленно приглашала переночевать: «Куда вы на ночь глядя пойдете?!»; приглашала обоих, но воркующий голос и расстегнутые верхние пуговки на блузке были адресованы, несомненно, Джедаю.

К разочарованию хозяйки, Лесли покачала головой: «Нет, нам пора», — и Джедай тут же, не дожидаясь указаний, поволок на крыльцо рюкзаки — похоже, и его это назойливое внимание достало.

За весь месяц они ни разу не поругались — ссора в ночь перед землетрясением оказалась последней. Джедай больше не выступал насчет «мужской» работы, Лесли, в свою очередь, старалась не огрызаться на него по пустякам.

Мало-помалу он вытянул из нее всю историю с Проклятым Городом. Лесли надеялась узнать, каким приемом он завалил парня с ножом, но Джедай сам удивлялся своему подвигу, говорил, что ничего не помнит, и было непохоже, что врет.

Пытался он расспрашивать и про другие вещи — про ее детство, про то, откуда она так хорошо знает травы и разбирается в медицине и где берет вещи на продажу. Лесли отделалась полуправдой насчет заброшенных городов (о складах Форт-Бенсона, естественно, говорить не стала), про детство же рассказала коротко и сжато.

Слава богу, у него хватило такта не выспрашивать подробности. Не то чтобы ей было неприятно вспоминать свое детство — но стоило начать, и заканчивалось это одним и тем же стоящим перед мысленным взором видением: распахнутые ворота Форт-Бенсона, и она бежит, бежит к ним — только чтобы увидеть безлюдные улицы и опустевшие дома…

Теперь, если Джедай считал, что ночью может пойти дождь, то, уже не спрашивая ее, строил шалаш. Лесли не возражала — лишь про себя ухмылялась: интересно, что он будет делать, когда они двинутся на юг и вокруг не останется ничего, кроме камней, солянок да перекати-поля?

То, что он так упорно чурался спать с ней под одним тентом, было непонятно и, если честно, даже немного ее задевало. Она ведь не какая-то там грязнуля: при любой возможности и сама моется, и одежду стирает!

Перед выходом в поселок Лесли набила рюкзак сушеными змеиными шкурками, положила кое-что и на продажу, самое нужное и недорогое. Она была уверена, что почти все принесет обратно в целости и сохранности, но не взять с собой товар значило показать посельчанам, что она считает их слишком бедными, чтобы что-либо покупать у нее. Конечно, так оно и было, но зачем же людей обижать!

Все остальное, как обычно, спрятала в заросшей кустами лощине милях в двух от поселка, там же остались и собаки; как Ала ни заглядывала в глаза, Лесли решила ее на этот раз с собой в поселок не брать.

— У тебя что, нога болит? — поинтересовался Джедай, когда они отошли от лощины на полмили.

— Нет. С чего ты взял?

— Тогда чего ты так медленно идешь?

— Да нет… так… — Лесли прибавила шагу.

Ею владело двоякое чувство: с одной стороны, хотелось побыстрее добраться до поселка, с другой… она знала, что в тот день сделала все, что могла, но если выяснится, что Джимми все-таки умер, то встретиться сегодня с Лидией будет ох как неприятно.

Чтобы отвлечься от этой свербящей мысли, она покосилась на Джедая — сейчас они пройдут рощицу, и… только бы не пропустить момент, когда он впервые увидит поселок!

Открывшееся перед глазами зрелище и впрямь заставило его притормозить и, не веря собственным глазам, потрясти головой.

— Эт чего там такое?!

Издалека ограда поселка — переплетение столбов, проволоки и автомобильных крыльев и крыш с сохранившейся кое-где краской — смахивала на ползущую по земле гигантскую пеструю гусеницу.

— Это у них такой забор, — довольная произведенным впечатлением, объяснила Лесли. — Правда, здорово сделали?

— Класс! — восхищенно покачал он головой.

— Сейчас подойдем поближе — еще лучше увидишь.

На этот раз насест над распахнутыми воротами не был пуст. Сидевшая на нем человеческая фигурка с такого расстояния смахивала на мошку. Вот она вскочила — и в следующий миг насест опустел.

Ну, хоть за безопасностью своей следить наконец начали…

До ворот оставалось ярдов сто, когда раздался стук копыт и навстречу им выскочил всадник — размахивающий шляпой и во всю мочь вопящий: «Эге-гей!» — парнишка на мохноногом буром коньке. У Лесли внутри что-то дрогнуло; в следующий миг она сглотнула от облегчения — это был малыш Джимми!

Живой и здоровый, загорелый, подросший за эти полгода — тогда, весной, он показался ей совсем крохой, а теперь стало ясно, что ему уже лет двенадцать.

Успев по пути еще раз проорать: «Эге-гей!» — мальчишка галопом подлетел к ним и остановился, картинно откинувшись в седле и натянув поводья.

— Мисс… мисс Аптекарь, здравствуйте! — улыбаясь до ушей, затараторил он и соскочил с седла. — Меня вам навстречу послали — дядя Мартин сказал. Чтобы я ваши вещи подвез, а то тяжелые. А хотите — можете и сами на Чубчика сесть, он сильный! И вы рюкзак снимайте, сэр, — обернулся он к Джедаю, — и… ой, тоже здравствуйте!

Ответить не получалось: горло перехватило и почему-то захотелось плакать. Когда Джимми шагнул к ней, чтобы помочь снять вещмешок, Лесли невольно обняла его и притиснула к себе. Продлилось это объятие лишь секунду — мальчишка протестующе заелозил, и она отпустила.

— Привет! — хоть и хрипло, удалось наконец ответить. Стряхнув с плеч вещмешок, Лесли обернулась к Джедаю — тот смотрел на нее удивленно. — Снимай рюкзак, сцепи с моим и перекинь через седло, — она улыбнулась Джимми: — А сама я уж пешком дойду, сколько тут осталось!

— Тогда и я с вами пешком пойду, — мальчишка подхватил конька за уздечку. — Вы торговать будете, да? Мама сказала вас прямо к нам вести — у нас кухня удобная, большая. А хотите, можно и в комнате…

Дядю Мартина она заметила издали — опираясь на костыль, он прыгал по улице к дому Лидии. Увидев Лесли, остановился, махнул рукой, она махнула в ответ.

Так он и стоял и ждал, пока они втроем — если считать коня, то вчетвером — шли к нему.

— Привет, — подойдя, сказала Лесли. — Знакомьтесь — это дядя Мартин, а это… Джед.

— Здравствуйте… сэр, — протянул тот руку — старик пожал ее; метнул короткий взгляд на его бицепс, на Лесли — она чуть заметно кивнула — и снова на Джедая.

— Здравствуй, сынок. «Semper fi»?[22]

— Что?

— В морской пехоте, спрашиваю, был? — переспросил дядя Мартин.

— Да, — Джедай неловко улыбнулся, — наверное… кажется…

— Помоги пацану вещи с лошади снять, — вмешалась Лесли. — Сейчас я торговать пойду, а вы сможете вволю наговориться, — едва Джедай отошел, сказала тихо и быстро: — Он не помнит. У него была травма головы, и он ничего не помнит, только детство. Но татуировка на руке есть, та самая.

— Понял, — кивнул старик.

— И… спасибо, что мальчика выслал навстречу. Честно — от сердца отлегло.

Дядя Мартин снова кивнул и скользнул глазами ей за спину.

— О, Лидия бежит!

Лесли обернулась — мать Джимми и впрямь бежала от крыльца к калитке. Одетая по-праздничному, в белую блузку и лиловую юбку с развевающимся подолом, на ногах — туфли на каблуках, она, казалось, пританцовывала на ходу.

«Сколько же лет я уже не видела таких туфель?» — подумала Лесли.

Добежав, женщина схватила ее за руку, на миг будто задохнулась — и, вместо слов и приветствий, внезапно обняла. Тут же отпустила, но продолжала держать за руку, словно боясь, что Лесли сбежит.

— Вы тогда так быстро ушли, да и… не до того было, но сегодня я вас без ужина просто не отпущу! — выпалила она и обернулась к дяде Мартину. — Отпразднуем заодно и день рождения Джимми! Так что приходите!

Торговля шла куда бойчее, чем Лесли предполагала. Она даже пожалела, что не взяла с собой побольше товаров — один мужчина был очень разочарован, узнав, что у нее нет двухдюймовых гвоздей. Но кто мог знать, что ему понадобятся гвозди!

Расплачивались посельчане в основном мукой и солью. Одна женщина принесла сделанный из змеиных шкурок жилет. Шкурки были подобраны одна к одной и нашиты на шелковую подкладку так, что на груди и на спине получался красивый узор. Лесли щедро расплатилась с мастерицей — помимо трав от кашля, ниток и ножниц, которые та запросила за свою рукоделье, от себя добавила еще маленькую пластмассовую бутылочку ванильной эссенции.

Лидия несколько раз забегала в комнату, оглядывала Лесли и снова исчезала; в распахнутую дверь тянуло жареным луком и другими аппетитными запахами.

Перехватив одну из посельчанок, сказала:

— Часам к семи подходи. И про пирог не забудь!

— Ага, я уже тыкву поставила тушиться, — закивала та. — Но ты мне должна еще прическу сделать!

Дальнейшего Лесли не слышала — обе женщины вышли из комнаты, а ее отвлекла молоденькая девушка, предложившая в обмен на дюжину пуговиц из оленьего рога пакет сухих галет.

Потом пришлось объяснить двум старушкам, как готовить настой от кашля; слегка поторговаться из-за полудюжины алюминиевых ложек и пообещать в следующий раз принести половник — но разговор запомнился, и на душе стало неуютно: прически… туфли на каблуках… А она, как всегда, в своем камуфляже, и голова уже больше недели не мыта — вечера были холодные…

Поэтому, покончив с последним покупателем, Лесли вышла на кухню. Подготовка к пиршеству шла полным ходом — на плите бурлили четыре кастрюли, у разделочного стола, помимо самой Лидии, хлопотали еще две женщины.

Подойдя к хозяйке дома, Лесли тихонько коснулась ее локтя:

— Можно вас на минутку?

— Что случилось? — тревожно вскинулась та.

— Нельзя ли у вас теплой водой разжиться — я голову помыть хочу.

— Ой, да, конечно, — заулыбалась Лидия. — Я сейчас поставлю. А хотите… хотите ванну принять? — радостно выпалила она. — Настоящую!

— Ванну?! — Лесли показалось, что она ослышалась.

— Да, у нас в пристройке ванна есть. Только вы попросите вашего… этого мужчину воды туда из колодца натаскать. А я потом кипятка добавлю.

Когда Лесли, помахивая ведром, вышла на крыльцо, Джедай и дядя Мартин сидели рядышком на ступеньке и о чем-то разговаривали.

— Ну, сторговалась? — обернулся старик. — Присаживайся! А я тут твоему Джеду рассказываю, как нас кабаны одолевают. Приходят на поля чуть ли не каждый день, как к себе домой. Мы уж и ограду укрепляли, и чего только не делали — подкапывают, гады, и грабят все, что могут. И пугала не боятся.

— А чего вы их не стреляете? — невольно заинтересовалась Лесли. — У них же мясо хорошее, — она села ступенькой ниже, повернулась так, чтобы видеть обоих мужчин.

— Ха, думаешь, мы не пробовали? Но они же, сволочи, умные — ближе чем на сотню ярдов к себе не подпускают. А с такого расстояния из дробовика разве что случайно убить можно. Была бы у меня винтовка — дело другое. Вон, я Джеду уже рассказывал, в свое время я на чемпионате флота по стрельбе с дистанции четыреста ярдов первое место занял. Думаю, и сейчас по кабану бы не промахнулся.

Лесли поймала взгляд Джедая — похоже, они оба подумали об одном и том же…

— Одно время мы ловчие ямы копали, — продолжал старик, — по первости даже троих поймали. Но они их быстро научились распознавать и обходить. Я пробовал их врасплох застать, поскакал к ним на Чубчике — думал, хоть одного догоню да подстрелю. Куда там, только меня завидели — и врассыпную!

— О, вот как раз о Чубчике я хотела с тобой поговорить, — вспомнила Лесли, — как бы мне его на часок одолжить?

— А зачем тебе?

— У нас вещи в лесу спрятаны, хочу кое-что оттуда взять.

— Джимми на нем в поле поехал, Лидия велела ему картошки накопать. Вернется — и забирай.

— Спасибо, — кивнула Лесли и перевела взгляд на Джедая. — Джед, натаскай, пожалуйста, воды в пристройку. И одно ведро — Лидии на кухню. Пойдем, я тебе покажу, где колонка.

— Ты хочешь продать ему винтовку? — негромко спросил Джедай, едва они отошли от дяди Мартина.

— Все его имущество этой винтовки не стоит… — вздохнула Лесли.

— Но винтовка им действительно нужна.

— Ты что, предлагаешь ее бесплатно отдать?!

— Да я ничего не предлагаю, так просто… — примирительно сказал он. Чуть помедлив, добавил: — Мне дядя Мартин рассказал про Джимми. Про то, как ты его спасла…

— Повезло, — отозвалась Лесли. — Я ведь такую операцию первый раз в жизни делала. Ладно, ты мне лучше вот что скажи: помог тебе разговор с ним что-нибудь вспомнить?

Джедай молча помотал головой.

— Не огорчайся, рано или поздно вспомнишь, — она утешающе похлопала его по плечу. — Это я тебе как врач говорю.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Джимми очень забеспокоился, узнав, что Лесли хочет поехать на его любимце неизвестно куда. Конечно, он не сказал ни слова против, но, пока подгонял для нее стремена, несколько раз почти жалобно попросил ее не особо гнать конька и смотреть, чтобы тот не повредил ноги. Лесли пообещала, что все будет в порядке.

Вернулась она даже раньше, чем через час, и еще издали заметила маячившую у ворот мальчишескую фигурку. Джимми тоже увидел ее и замахал шляпой.

Подъехав к нему, Лесли соскочила с седла, сказала шутливо:

— Вот видишь, все ноги на месте.

Мальчишка приподнял и осмотрел правое переднее копыто и перехватил Чубчика под уздцы.

— Давайте я вас провожу. Мне сегодня день рождения будут праздновать! — поспешил поделиться он новостью. — Я думал, еще неделю ждать придется, но мама решила, что раз вы пришли, то отпразднуем сегодня. А мистер Джед нам крышу чинит!

В истинности последнего утверждения Лесли убедилась, подойдя к дому Лидии. Во дворе, задрав голову, стоял дядя Мартин, рядом — две посельчанки, одна даже рот от волнения приоткрыла.

Правильно, наверху было на что поглядеть. Джед возвышался на гребне крыши, как носовая фигура корабля викингов. Без рубашки, в руке топор, мускулы так и играют на солнце.

Вот крикнул:

— Давай! — и дядя Мартин метнул вверх веревку с привязанной к ней деревяшкой. Джедай ловко поймал ее на лету (Лесли даже удивилась, что не услышала дружного «Ах!» поклонниц) и потянул наверх связку кусков листового железа, вырезанных, судя по сохранившейся на них краске, из автомобильных крыш.

Ладно, у него и без нее зрителей хватает! Лесли закинула на плечо привезенный с собой мешок и понесла в дом.

Лидия по-прежнему хлопотала на кухне. Кастрюль на плите поубавилось, зато появилась большая, накрытая крышкой сковорода. Смесь запахов чеснока, жареного мяса и томатов заставила Лесли мысленно облизнуться.

— Ванна уже готова, — улыбнулась ей Лидия. — Сейчас я только кипяток туда отнесу.

— Да я сама могу! — запротестовала Лесли.

— Нет-нет, вы гость! — подхватив тряпочкой стоявшее на плите ведро, хозяйка понесла его вглубь дома.

Пока ее не было, Лесли достала со дна мешка сверток из бересты и, едва Лидия вернулась, вручила ей.

— Вот, это к праздничному столу.

Лидия развернула и ахнула, увидев большого копченого сома.

Выслушав подобающие возгласы восхищения, рыбина и впрямь была неплохая: почти два фута длиной,[23] толстая и жирная — Лесли направилась к ведущему в заднюю часть дома коридору, но слова Лидии заставили ее затормозить:

— Вы, конечно, у нас сегодня переночуете?

В поселках она, как правило, не ночевала — разве что в «женском», у Дженет. Не хотелось спать вполуха, прислушиваясь к шагам за дверью и гадая, не ввалится ли сейчас к ней какой-нибудь местный мужик, сочтя молодую торговку доступной и беззащитной. Но в этом поселке ей едва ли могло грозить что-либо подобное, тем более что и Джедай будет рядом.

— Не идти же вам куда-то на ночь глядя! — добавила Лидия. — А завтра позавтракаете и пойдете.

«И можно будет с утра без спешки распродать те товары, которые она сейчас привезла с собой… Решено, остаюсь» — кивнула самой себе Лесли и вслух ответила:

— Да, конечно. Спасибо.

Ванна и впрямь была настоящая — большая, с кое-где облупившейся белой эмалью, она стояла на низких деревянных козлах. Лесли поболтала рукой в горячей воде и аж зажмурилась от удовольствия.

Рядом на деревянной подставке стояло ведро с горячей водой и лежало большое махровое полотенце. Лежало там и еще кое-что, сразу привлекшее ее внимание: аккуратненькая пирамидка мыла. Выглядела она как обычное домашнее мыло, но приятно пахла цветами; в ее коричневатой толще проглядывали красные лепестки.

Мыло делали во многих поселках — как правило, это была неаппетитного вида масса, реже — серо-коричневые твердые брусочки, а вот цветочного мыла Лесли до сих пор не встречала. Ну-ка, посмотрим, с чем его едят!

В ванне Лесли просидела почти час. Вымылась, как следует промыла волосы, а потом просто лежала, закрыв глаза и расслабившись, наслаждаясь окутавшим ее теплом и запахом розы — именно так пахло мыло. Лишь почувствовав, что вода совсем остыла, она встала, ополоснулась остатками из ведра и принялась энергично растираться полотенцем. Вылезла на земляной пол, надела чистое белье и — наконец-то представился случай обновить! — черные кожаные штаны и алый свитер с вышивкой.

Первое, что она увидела, вернувшись на кухню, — это Джедай; он сидел за столом и уплетал оладьи, макая их в стоявшее рядом с ним блюдечко с джемом.

Лидия на другом конце стола украшала зеленью запеченный окорок и что-то рассказывала, при ее появлении тут же замолчала.

Подойдя, Лесли цапнула с тарелки Джедая оладью и тоже макнула в блюдечко — уж больно это аппетитно выглядело, спросила у Лидии:

— Я не помешаю, если у вас тут посижу — мне волосы просушить надо?

— Да, конечно. Ой, какой у вас свитер красивый! — воскликнула та.

— Это ты?! — одновременно ошарашенно спросил Джедай.

— Я.

— Я тебя не узнал — подумал, что это какая-то посторонняя женщина у меня оладью тянет!

Лесли хихикнула.

— Хотите, я вам тоже оладьев положу? — предложила Лидия.

— Нет, спасибо, не хочу себе аппетит перебивать, — подтащив табуретку поближе к плите, Лесли уселась на нее, запрокинула голову и пальцами распушила волосы, чтобы быстрее сохли.

Настроение у нее было самое легкомысленное, так и тянуло снова захихикать, особенно после того как она перехватила брошенный на нее украдкой взгляд Джедая — казалось, он до сих пор не был до конца уверен, что это действительно она.

Знал бы ты, голубчик, откуда у меня этот свитер! Теперь, по прошествии времени, тот случай в «женском» поселке вспоминался как нечто забавное.

— Хорошо помылись? — спросила Лидия. Несмотря на ее доброжелательный тон, Лесли показалось, что она не слишком довольна тем, что их с Джедаем тет-а-тет прервали.

— Да, отлично. И у вас великолепное мыло — вы сами его делаете?

— Нет, это моя соседка.

— Вы не знаете, у нее на продажу мыла не найдется?

— Не знаю, но она будет на ужине, и вы сможете ее сами спросить.

Праздничный ужин удался на славу! Чего только не было на столе: и салаты, и вареная кукуруза, и мясной хлеб, и нарезанная тонкими ломтиками буженина — словом, всего не перечислишь.

Хотя есть Лесли хотела зверски, но вынуждена была подносить пищу ко рту маленькими кусочками, очень аккуратно, чтобы, не дай бог, не капнуть жиром или соусом на свитер. Делать это в царившей вокруг тесноте было непросто: за столом собрался чуть ли не весь поселок, люди сидели вплотную друг к другу; с одной стороны Лесли подпирал Джедай, с другой задевала локтем полная женщина лет пятидесяти.

Тем не менее, настроение у нее было великолепное: перед ужином удалось договориться с соседкой Лидии, что та продаст ей четыре куска цветочного мыла — Лесли не сомневалась, что в других поселках их чуть ли не с руками оторвут. Да и вообще — вволю вкусной еды, тепло, безопасно…

После того как гости более-менее насытились, настала очередь подарков. Сидя во главе стола, Джимми с сияющей рожицей принимал их, благодарил — гости отпускали веселые реплики; чувствовалось, что мальчика в поселке любят. Лесли больше всего понравилась сшитая Лидией куртка из змеиных шкурок: легкая и непромокаемая, с капюшоном — она бы и сама от такой не отказалась.

Она решила подарить свой подарок последним — на то была особая причина — и, когда увидела, что больше к Джимми никто не идет, встала, подошла и протянула ему блестящую зажигалку с черным узором.

— Вот. Это тебе.

— Спасибо! — расплылся в улыбке мальчишка, взял зажигалку и прочитал по слогам: — Зип-по…

Со всех сторон послышалось восхищенное: «У-уу!» — зажигалки, оставшиеся от «прежних времен», ценились куда выше, чем те, которые делали умельцы в поселках.

— С днем рождения! — улыбнулась Лесли, потрепала мальчишку по вихрастой макушке и, подняв голову, обвела глазами гостей.

— У меня есть и еще один подарок, но не имениннику, а другому человеку, — перехватила удивленный взгляд Джедая.

Честно говоря, Лесли и сама себе удивлялась. Настолько, что было даже немного не по себе от того, что она собиралась сделать. Но отступать поздно. Подойдя к лежавшему у стены мешку, она достала оттуда длинный кожаный чехол и, в два шага оказавшись рядом со стариком, протянула ему.

— Вот, владей, дядя Мартин!

Тот взял чехол, раскрыл — и уставился на красавицу-винтовку с черным прикладом и серебряной гравировкой.

— Мне?! — переспросил он растерянно.

— Тебе, — с улыбкой кивнула Лесли. — И вот еще патроны, — протянула подсумок, — только их, к сожалению, маловато.

Вместо того чтобы взять их, дядя Мартин внезапно схватил ее за запястье и неистово пожал.

— Ты… ты… — казалось, он сейчас разрыдается, — ты… понимаешь… — запнулся и вместо продолжения фразы сжал ей плечо и потряс.

Лесли стало неловко — она не любила чувствительных сцен.

— Ну, теперь, я думаю, для ваших кабанов лафа закончилась, — сказала она, пытаясь перевести все дело в шутку.

— Да… да, конечно! — к старику наконец вернулся дар речи. Рукой с зажатой в ней винтовкой он обхватил Лесли за плечи и притянул к себе, разворачивая лицом к гостям, второй рукой вскинул стакан с самогоном.

— Я предлагаю выпить за женщину, которую когда-то занес в наш поселок счастливый случай, благодаря которой я поверил, что, как бы ни был плох наш мир, в нем есть хорошие люди — хорошие люди, понимаете?! Словом, за мисс Аптекаря, за Лесли! — от души глотнул из стакана.

— Эй, ты бы ее не тискал так, а то ее мужик тебе морду набьет! — ехидно заметил с дальнего конца стола другой старик — худой и жилистый.

Лесли снова поймала взгляд Джедая — теперь в нем было веселое восхищение, в глазах и так и читалось: «Ну ты даешь!» А чего «даешь»-то — сам ведь предложил!

— Ладно-ладно, поговори у меня, — не смутился дядя Мартин. — Тебе-то такую хорошенькую девушку обнять точно не светит! — но Лесли все же отпустил, и она смогла потихоньку пробраться к своему месту.

На десерт был тот самый тыквенный пирог, о котором днем говорили женщины, и сладкий пудинг с ягодами. Лесли, сытая под завязку, попробовала лишь по крошечке и того и другого, зато Джедай, известный сластена, легко справился с куском пирога, которого хватило бы на двоих.

Чувствовалось, что ужин подходит к концу. Джимми уже поклевывал носом, пока, наконец, Лидия, обняв за плечи, не увела его из комнаты.

Несколько гостей встали и потянулись к выходу. Дядя Мартин спал прямо за столом, положив голову на руку, в другой руке он мертвой хваткой сжимал винтовку.

Вернувшись, Лидия подошла к ним с Джедаем, коснулась его плеча.

— Вы уже доели? Пойдемте, я вам покажу вашу комнату.

Вслед за ней они прошли по коридору. Отворив последнюю дверь, Лидия повела рукой, сказала с гордостью:

— Вот, пожалуйста.

Гордиться и вправду было чем. Кровать занимала чуть ли не полкомнаты — огромная, с резной спинкой и толстым матрацем, покрытым белоснежной простыней. Сверху лежали две подушки и одеяло в пододеяльнике с вышитыми на нем лиловыми цветами.

Одно на двоих.

Замешательство длилось лишь секунду.

— Спасибо, — улыбнулась Лесли. — Просто царское ложе!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Ты занимай кровать, а я лягу на полу, — сказал Джедай, едва за хозяйкой закрылась дверь.

Лесли пожала плечами.

— Как хочешь. На кровати, правда, места и на двоих хватит, но я понимаю, я давно заметила…

— Что ты заметила? — перебил он.

— Что я тебе… ну… — замялась она, — вроде как неприятна, что ли.

— Чего? — он вытаращился на нее так, будто ушам своим не верил. — С чего это ты можешь мне быть неприятна?!

— А я почем знаю! Но ты со мной даже под одним тентом спать не хочешь, шалаши эти свои строишь.

— Просто я мужчина, ты — женщина, молодая, красивая…

— Ты что, боишься с собой не совладать? — фыркнула Лесли. — Или просто рядом со мной плохо спится?

— Можно сказать и так, — сердито буркнул Джедай.

Весь их разговор — чем дальше, тем больше — казался ей совершенно нелепым. Может, это на него так самогон подействовал?

— Ладно, — отмахнулась она, — давай об этом завтра поговорим. Ты как знаешь, а я спать хочу, — сняв свитер, повесила его на спинку кровати.

Ей следовало бы лучше помнить, что если уж Джедай завелся, то уймется он не скоро.

— Вот-вот, ты при мне раздеваешься так, будто я вообще пустое место, — заявил он обличающим тоном. — И купаешься нагишом! Ты что, считаешь, что я из дерева сделан?!

Его слова заставили Лесли застыть на месте как была, с полуснятыми штанами. А ведь и правда, пока Джедай ничего не соображал, она спокойно раздевалась при нем, мылась, купалась… и по привычке продолжала делать это и после его «пробуждения». Как-то и в голову не приходило вести себя иначе!

Разумеется, говорить ему, что он прав, она не собиралась, вместо этого бросила через плечо:

— Погаси свет — я хочу раздеться и лечь.

Через секунду свет оставленной Лидией масляной лампы погас. Лесли сняла штаны, повесила их на спинку кровати и наконец-то нырнула под одеяло.

Боже, какое удовольствие! Мягкий матрас, прохладная простыня, ощущение, что она чистая-чистая… Сунув под подушку маленький нож, который она обычно носила за поясом, Лесли потянулась, поерзала спиной по матрасу.

Джедай шуршал одеждой, раздеваясь. Еще минута — и кровать вздрогнула; Лесли беззвучно ухмыльнулась — вот она, мужская непоследовательность: после всех громких слов он предпочел все же спать на матрасе, а не на домотканом коврике на полу.

— Эй! — позвал он. — Спокойной ночи. И ты… это… не сердись.

— Ты тоже, — выпростав из-под одеяла руку, Лесли похлопала его по плечу. — И… спасибо тебе.

— За что?

— Меня давно уже никто красивой не называл.

В самом деле: «красавица», «принцесса» — все это осталось в прошлом, там же, где и Джерико. А теперь — загорелое лицо, кое-как обрезанные ножом волосы, мелкие шрамы на руках — не всегда убережешься от колючки или от выскочившего из костра уголька; еще один, побольше, у ключицы — след ножевого удара…

— Ты что, ты очень красивая! — сказал Джедай серьезно. — И глаза у тебя интересные: вроде коричневые, а иногда зеленоватые, и в них золотые искорки…

Смотри-ка ты, прямо поэт! Лесли в темноте улыбнулась — приятно, когда тебе такое говорят, пусть даже не всерьез! Она подождала еще комплиментов, не дождалась и собиралась уже повернуться на другой бок…

— Если я попытаюсь тебя сейчас обнять — ты меня сразу прирежешь или только руки переломаешь? — спросил Джедай тихо, словно бы в шутку, но некое женское внутреннее чутье заставило ее понять, что это вовсе не шутка.

Тело мгновенно напряглось, рука метнулась к ножу — и остановилась.

«Это Джедай, всего лишь Джедай, — напомнила она самой себе. — И он не сделает мне ничего плохого!»

В том, что он не станет настаивать и тем более не попытается взять ее силой, Лесли не сомневалась. Выбор был за ней, и сердце колотилось — может быть, именно поэтому так не хотелось говорить «нет»…

— Вот еще — буду я пачкать кровью такое красивое белье! — ответила она так же тихо и вроде бы шутливо, надеясь, что Джедай не почувствует, как у нее внезапно пересохло в горле.

Положив ей на талию большую теплую ладонь, он притянул ее к себе. В пробивавшемся сквозь окно серебристом небесном свете его лицо казалось странно угловатым, глаз было не видно — одни темные провалы.

Поцеловал — сначала легонько, потом сильнее.

«Ой, я, кажется, забыла, как это делается!» — мелькнула у Лесли паническая мысль, но она постаралась ответить как могла, и вроде бы получилось.

— Ты очень красивая! — на миг оторвавшись от нее, снова шепнул он — и больше не говорил ничего, за него говорили его руки и губы, все его огромное мускулистое тело. В какой-то момент она почувствовала, что их уже ничто не разделяет, и так и не узнала, то ли сама, не отразив в сознании, стащила с себя остатки одежды, то ли это сделал он.

Страшно ей больше не было, внутри все горело, и когда Джедай одним быстрым движением опрокинул ее на спину и жадно и яростно вошел в нее, она обхватила его ногами, помогая ему проникнуть еще глубже.

После этого не осталось ни мыслей, ни слов — ничего, кроме огненно-сладких толчков, рассылавших по ее телу волны наслаждения. Вцепившись обеими руками в мускулистую спину, Лесли как могла подавалась им навстречу.

Острота ощущений становилась невыносимой. Кажется, Джедай застонал — или это стонала она сама?

Ее руки скользнули по его бедрам, стиснули ягодицы:

— Еще… Давай! Ну же!

Оргазм был подобен взрыву, опалившему ее изнутри и вырвавшему из горла хрип. Она напряглась, стараясь не упустить наполнившее ее тело ощущение безраздельного, абсолютного блаженства, и почувствовала, что Джедай тоже замер, содрогаясь.

Потом накатила слабость, не было сил шевельнуть даже пальцем, и когда он обмяк и навалился на нее, Лесли не стала высвобождаться, лениво подумала: «Не такой уж он и тяжелый…»

Когда она проснулась, на улице светило солнце. Джедая в комнате не было, но откуда-то раздавалось постукивание молотка. Она надела привычный камуфляж, спрятала нарядную одежду в мешок — время праздника, увы, прошло — и вышла из спальни.

Лидия обнаружилась на кухне, при виде Лесли заулыбалась:

— С добрым утром! Ну как — хорошо выспались?

— Отлично! — улыбнулась в ответ Лесли, хотя на самом деле поспать ей удалось хорошо если часа три — на рассвете Джедай разбудил ее, и они снова занялись любовью — нежно и неторопливо, уже без спешки и без того ненасытного голода, который терзал их обоих поначалу.

— Завтракать будете?

— С удовольствием!

Лидия выставила на стол хлеб и буженину, поставила перед Лесли тарелку с пюре и налила большую кружку желудевого кофе.

— Если хотите, я сейчас еще блинчики подогрею, — предложила она, — а то вы их вчера почти не попробовали.

— Спасибо, — рассмеялась Лесли, — мне и этого с избытком хватит! Тем более все так вкусно, что не оторваться.

— А Джед блинчиков поел, — сказала Лидия. «Да ему сколько не дай — все слопает!» — прокомментировала про себя Лесли.

Спрашивать, где Джедай сейчас, она не стала — стук молотка был слышен и на кухне. Впрочем, Лидия тут же сама доложила об этом:

— Он сейчас на крыше, доделывает ее, а потом обещал мне еще крыльцо поправить и стол починить. Золотые руки у мужика, просто золотые!

Крыша, крыльцо… этак они и до обеда здесь проторчат!

Внезапно Лесли стало не по себе: а что если Джедай намерен остаться? Эта мысль отозвалась холодком по спине, сдобренный патокой кофе показался вдруг горьким.

Она ведь сама ему предлагала остаться в любом поселке — так почему не в этом? Тем более что женщин тут чуть ли не вдвое больше, чем мужчин, и наверняка найдется немало желающих принять его в свой дом. Та же Лидия…

Лесли искоса взглянула на хозяйку дома. Хорошая фигура, волосы длинные, светлые — со спины и не скажешь, что ей уже за сорок. И готовит отменно…

— Вам еще кофе налить? — словно почувствовав ее взгляд, та внезапно обернулась.

— Нет, спасибо, — чтобы скрыть замешательство, Лесли улыбнулась и спросила: — У вас в поселке есть мужчина — немолодой, уши оттопырены, говорит быстро — как бы мне его найти? А то он вчера гвозди хотел, так я, когда за одеждой ездила, их прихватила для него.

— А, так это Джек Ланди был. Сейчас Джимми за ним сбегает, только с огорода вернется.

Доедала Лесли с трудом. Уговаривала себя не придумывать всяких страхов, но еда казалась безвкусной.

Наконец, очистив тарелку, она поблагодарила Лидию и, закинув на плечо рюкзак, вышла на улицу. Взглянула вверх — Джедай, стоя на гребне крыши, улыбнулся и помахал рукой. Она помахала ему в ответ и пошла через дорогу к дяде Мартину — менять шкурки: что бы там ни было, а дело нужно сделать.

Старик цвел. Вытащив на крыльцо стол, он наслаждался винтовкой: разобрал ее на части и протирал каждую мягкой тряпочкой.

При виде Лесли явно обрадовался:

— Привет! Поздненько встаешь. Красавица, ну просто красавица! — судя по тому, что при этих словах он любовно погладил приклад, комплимент адресовался не ей.

— Привет. Я шкурки пришла поменять.

— Сейчас поменяем, — отмахнулся дядя Мартин и продолжил свой панегирик: — Как новенькая, ни следа ржавчины и каждая деталька тик-в-тик подогнана! Где ты такую куколку раздобыла?

— Да… — Лесли вздохнула, но ответила честно: — В меня из нее стреляли.

— От оно ка-ак! — подробности он выспрашивать не стал; впрочем, и так все ясно, раз винтовка оказалась у нее.

Лесли было уже невмоготу — словоохотливость старика раздражала, поселок казался клеткой, из которой хотелось выбраться как можно скорее.

— Эй, а ты чего такая… снулая? — спросил дядя Мартин.

— Голова со вчерашнего болит, — соврала она.

— Да ты же и не пила почти! — удивился он, но наконец-то встал и, подхватив костыль, проковылял в дом, бросив на ходу: — Выкладывай шкурки. Стол занят, так что прямо на крыльцо клади.

Из дома доносился скрип, грохот, словно упал стул, и сквозь все это голос старика — похоже, ему ничто не могло помешать балагурить:

— Да, еще вчера хотел сказать, с мужиком тебе повезло! И рукастый, и с головой. И человек хороший — сразу видно…

Когда Лесли вышла от дяди Мартина, «рукастый и с головой» уже слез с крыши и, сидя на крыльце Лидии, что-то ел. (Опять! Сколько можно?!)

При виде нее он промычал с набитым ртом нечто неразборчивое, продемонстрировал надкушенный сэндвич и знаком показал, что готов отломить ей половинку.

Лесли покачала головой и присела рядом.

— Ну что? — прожевав, спросил он.

— Сейчас расторгуюсь по-быстрому, и можно двигаться.

Джедай протестующе замотал головой.

— Не, не получится — мне еще нужно крыльцо поправить и на кухне ножку стола укрепить.

Она взглянула ему в глаза.

— Джед (лучше уж знать сразу!), ты что, хочешь остаться? — во рту стало противно и кисло: а что если он сейчас скажет «да»?

Но Джедай ошарашенно вскинул брови.

— В каком смысле?

— Остаться здесь, в поселке, — объяснила Лесли, с облегчением понимая, что у него ничего подобного и в мыслях не было.

— А ты?

— А я одна пойду! — беззаботно улыбнулась, пытаясь свести все к шутке.

— Да нет, ты чего?! — в глазах его заплескалась растерянность. — Я же обещал, мне теперь неудобно уйти и не сделать! Там всей работы на пару часов, ты что, подождать не можешь?!

— Ну, если два часа… — она сделала вид, что раздумывает, и со смешком закончила: — ладно, так уж и быть, подожду.

Расторговалась Лесли действительно быстро — большинство посельчан купили, что хотели, еще вчера, так что пришли всего несколько человек. Оставшееся время она сидела на кухне у Лидии и рассказывала ей, как правильно собирать и сушить целебную ромашку.

Потом пришел Джедай, подтащил стол к окну и принялся чинить ножку. В ее сторону он почти не смотрел. Было ясно, что, несмотря на все старания Лесли, ее вопрос (что на нее нашло, как можно было так сглупить?!) он как шутку не воспринял и что ей еще предстоит на эту тему неприятный разговор.

Наконец, поставив стол на место, он улыбнулся — не ей, Лидии:

— Все. Готово.

— Вот спасибо! — заулыбалась та в ответ. Подбежала к столу, попыталась его качнуть и повторила: — Спасибо! — вскинула глаза на Джедая: — У меня рагу через час готово будет, вы пообедаете с нами?

Он с извиняющейся улыбкой покачал головой:

— Спасибо, но нам уже пора идти. Нам сегодня еще долгий путь предстоит, — искоса быстро взглянул на Лесли — этот взгляд несомненно значил: «Видишь, на какие жертвы я ради тебя иду!»

Ожидаемый ею неприятный разговор Джедай завел, едва они отошли от поселка на сотню ярдов — ему явно не терпелось повыяснять отношения.

— Скажи, ты правда думала, что я могу захотеть остаться в этом поселке?

В отличие от него, Лесли не хотелось ни ссориться, ни что-либо объяснять, поэтому она неопределенно пожала плечами — понимай как хочешь.

— Нет, ты ответь, пожалуйста, ты действительно считаешь, что я мог это сделать?! — не унимался Джедай; остановился и схватил ее за локоть, развернув к себе.

Было ясно, что ни отмолчаться, ни выдать все за неудачную шутку не удастся, поэтому она вновь пожала плечами, но на сей раз прокомментировала свой жест вслух.

— Откуда я знаю?! — снова двинулась вперед: если уж ссориться, то не на виду у всего поселка.

— Ты умная женщина и должна понимать, что после… — он запнулся, — после того, что было между нами ночью, это исключено!

— Может, ты вообще считаешь, что я тебе нарочно дала, чтобы привязать к себе? — огрызнулась она.

— А зачем?

Лесли понимала, что стоило бы обидеться на такой вопрос, но не получалось — наоборот, стало смешно.

— А черт его знает! — самокритично признала она. — То есть… ну… было неприятно, что ты меня чураешься — вроде я не совсем уродина… Если бы ты ко мне поприставал, а я тебя отшила — другое дело, но ты же даже… словно я и не женщина вовсе…

Она не сразу поняла, почему лицо Джедая как-то странно кривится — поняла лишь, когда он вдруг в голос захохотал. Лесли тоже рассмеялась — таким нелепым ей показалось ее собственное объяснение.

Обхватив обеими руками, он внезапно приподнял ее вместе с рюкзаком и поцеловал, крепко и долго, насколько хватило дыхания. Поставил на землю и весело взмолился:

— Ну скажи, скажи ты, наконец, что я тебе нравлюсь — скажи это вслух!

Лесли замотала головой, упиваясь своей женской властью над этим сильным и красивым мужчиной:

— А вот не скажу!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Все произошло очень просто и буднично, без какой-то особой причины — в одно прекрасное утро Лесли проснулась оттого, что Джедай вздрогнул и резко сел.

— Что?! — вскинулась она, и он ответил растерянно, чуть ли не испуганно:

— Слушай, я вспомнил… я все вспомнил!..

В тот день они никуда не пошли — сидели у костра, и он рассказывал. Порой прикрывал глаза, словно заново видя перед собой происходившее, и после короткой паузы продолжал свою историю.

К моменту Перемены Джеду Карни было девятнадцать лет. Молодой морской пехотинец, недавно закончивший обучение на военной базе в Сан-Диего, он вместе со своим взводом был прикомандирован к USS[24] «Миссисипи» — новейшей многофункциональной атомной подлодке Военно-морских сил США.

В один прекрасный день всем морпехам дали увольнительную на три дня — по словам знающих людей, это значило, что в ближайшее время подлодка надолго уйдет в море.

Джед поехал в Лос-Анджелес, к маме. При встрече обнял ее и впервые понял, какая она по сравнению с ним маленькая и хрупкая — как птичка. Она радостно хлопотала вокруг него, рассказывала, как работает волонтером в детский больнице, с гордостью продемонстрировала растущее на подоконнике лимонное деревце с крохотными зелеными лимончиками и смеялась, что по телевизору опять, в который раз уже, пугают концом света — пора бы придумать что-то новенькое.

Через три дня он вернулся на базу, на следующий день «Миссисипи» вышла в море и началось плавание — самое долгое плавание в его жизни.

День тянулся за днем, неделя за неделей. Куда они плыли, зачем — никто не знал. То есть, наверное, знал командовавший взводом лейтенант, но рядовым он об этом не докладывал.

Лишь потом, задним числом, Джед узнал, что когда падение метеорита стало неизбежностью, «Миссисипи» было приказано уйти на юг, в полярную область, и переждать катастрофу там, после чего пройти вдоль Атлантического побережья Африки и Европы, оценивая обстановку и степень разрушений, и вернуться на базу в Род-Айленде.

Перед лодкой стояла и еще одна задача — при необходимости забрать тех сотрудников американских посольств, которые не будут эвакуированы до катастрофы. Поскольку средства связи могли на какое-то время выйти из строя, на побережье были назначены шесть точек рандеву.

Само падение прошло почти незаметно — лодку лишь слегка качнуло. Сразу после этого оборвалась связь со штабом, все попытки восстановить ее были напрасны.

И «Миссисипи» пошла на север, вдоль побережья Африки, изглоданного волнами, с разрушенными прибрежными деревнями. Чем дальше они продвигались, тем виднее были следы катастрофы. Кое-где береговая линия изменила свои очертания — большие участки суши опустились, образовав новые бухты и заливы.

В первых двух точках рандеву ни на выпущенные в воздух ракеты, ни на троекратный вопль сирены никто не отозвался. В третьей точке, на побережье Испании, в ответ на ракеты на берегу вспыхнул костер. Посланная на берег шлюпка привезла двух сотрудников посольства и женщину — молодую испанку.

Работники посольства — военный атташе и один из секретарей — рассказали о царящем в стране хаосе, о том, что нет электричества, не работают телефоны и с каждым днем становится все холоднее.

Сами они добрались до побережья чудом, отразив нападение мародеров; последние сорок миль шли пешком — закончилось горючее. Женщину они встретили по пути — она копалась в пепелище сгоревшего дома. Ее муж и дети остались внутри, сама она выжила лишь потому, что перед тем, как поджечь дом, мародеры вытащили ее на улицу и насиловали, пока она не потеряла сознание, а потом поленились добить.

Хотя капитан Саммерс должен был брать на борт лишь работников посольства, но после того, как он узнал это, у него не хватило духа оставить ее на берегу.

В районе Кале на очередной точке рандеву их ждал второй секретарь посольства и с ним — восемнадцать человек. Капитан взял всех, уже не спрашивая, кто они — и мужчин, и женщин, и девочку-подростка, кутающуюся в мужское пальто, и старуху с двухлетним мальчонкой на руках.

Больше подобрать не удалось никого, и, пройдя вдоль покрытого льдом побережья Норвегии, «Миссисипи» повернула на запад — обратно, домой, на базу.

Всего этого жившие в отдельном отсеке морпехи, разумеется, тогда не знали. Неотъемлемой частью их жизни был монотонный шум двигателей; время измерялось приемами пищи — завтрак, обед, ужин… Кое-кто пробовал спросить лейтенанта, скоро ли можно будет связаться с домом — тот отвечал уклончиво, лицо было мрачным и осунувшимся.

О том, что на средней палубе в одном из отсеков разместились прибывшие с берега гражданские лица, морпехи, как и все члены экипажа, конечно, знали, но вход в этот отсек был разрешен только офицерам.

К этому времени капитан Саммерс уже понимал, что если Европа пострадала от катастрофы, то наверняка и Восточное побережье Соединенных Штатов пострадало не меньше. Но и он не ожидал, что разрушения будут настолько сильны.

Все побережье от Портленда до Норфолка накрыло гигантскими цунами — города были разрушены, а наступившие холода сковали развалины льдом.

Базы, на которую должна была вернуться лодка, больше не существовало — на этом месте простирался покрытый двухметровым слоем льда залив.

И капитан Саммерс принял решение двигаться на юг и, обогнув Южную Америку, выйти в Тихий океан — возможно, там, на Западном побережье, сохранились города, базы флота и вообще — люди.

Но увы, их ждал только ушедший под воду Лос-Анджелес, разрушенный землетрясением Сан-Франциско, замерзшие и безжизненные города побережья…

Капитан понимал, что больше тянуть нельзя, и рассказал наконец команде обо всем, что произошло.

Он говорил почти час, Джед на всю жизнь запомнил эту речь — несущийся из громкоговорителя резкий, порой срывающийся голос и застывшие лица своих товарищей; все сидели замерев, почти не дыша. Ему самому казалось, что он спит и видит кошмар — мозг отказывался принимать услышанное за правду.

Капитан замолчал, но в отсеке по-прежнему царила тишина. Потом кто-то вдруг отчаянно вскрикнул: «Нет!!!» — и ударился с размаху головой о переборку; повторяя все тише: «Нет, нет, пожалуйста, нет!..»

Когда побережье очистилось от снега, подлодка подошла к полуострову Кейп-Роза на севере Калифорнии. Когда-то, еще во время Второй Мировой войны, там была база флота, и до сих пор сохранились и здания, и бетонные пирсы.

«Миссисипи» пришвартовалась у одного из таких пирсов, и члены экипажа после без малого года плавания впервые почувствовали под ногами твердую землю. По решению капитана, отныне это место должно было стать их домом.

Следующие несколько лет были тяжелыми — члены экипажа и беженцы работали от зари до зари: приводили в порядок заброшенные дома, рубили лес и охотились, ловили рыбу и возделывали землю.

Поначалу Джед был назначен в бригаду лесорубов, которые валили сосны, ошкуривали их и превращали в бревна. Вскоре его перевели на более квалифицированную работу — он стал одним из тех, кто распускал бревна на доски. Его начальник — низенький пожилой француз, бывший плотник, быстро заметил способности Джеда и стал понемногу учить его своему ремеслу.

«Миссисипи» еще несколько раз выходила в море; возвращаясь из плавания, привозила припасы и семена, инструменты, рыболовные сети — как-то даже привезла десяток овец и пару коз.

И — женщин. Хотя капитан Саммерс брал на борт всех, кто хотел поселиться в основанном на Кейп-Розе поселке, но женщины представляли для этой маленькой общины особую ценность.

Когда «Миссисипи» пришла на Кейп-Розу, на ней было сто тридцать мужчин и лишь восемь женщин, включая старуху и девочку. Все последующие годы капитан стремился если не выровнять это соотношение, то хотя бы немного сгладить его.

С самого начала, чтобы предотвратить споры и стычки из-за женщин, он издал приказ, согласно которому именно женщина выбирала, с кем из мужчин она хочет жить. Никто не имел права оспаривать ее выбор или пытаться отбить ее у избранника.

Человека, нарушившего этот приказ или посмевшего хоть как-то оскорбить женщину, ждало суровое наказание — от назначения на самые тяжелые и грязные работы вплоть до изгнания из поселка.

Одна из женщин, вдова с десятилетним сыном, выбрала себе в мужья Джеда.

Ее звали Лола. К тому времени ей исполнилось сорок пять, Джеду — двадцать четыре, но он был горд и счастлив, что она выбрала именно его, что теперь у него есть жена — и какая жена!

Высокая и статная, с темными выразительными глазами, смуглой гладкой кожей и черными, лишь слегка тронутыми сединой волосами, она оказалась отличной хозяйкой и надежным другом.

Ее сын Билли быстро привык называть нового мужа матери дядей Джедом, сам же Джед относился к нему как к младшему братишке.

По вечерам он торопился домой, ведь там его ждал горячий ужин и теплый, натопленный дом — уроженка Гавайев, Лола не любила холода. А кроме того, ждали люди, которые были ему рады, которым можно было рассказать, как прошел день, и услышать похвалу или наоборот — слова сочувствия.

Словом, несмотря на разницу в возрасте, они с Лолой жили душа в душу.

Так продолжалось одиннадцать лет.

Потомственная рыбачка, Лола любила свое ремесло и гордилась своей удачливостью. Два-три раза в неделю она выходила в море на сделанной для нее Джедом парусной лодке и редко возвращалась без улова.

Вышла и в то утро…

Шторм налетел внезапно. На следующий день на берегу нашли обломки лодки, тело же так и не обнаружили.

Через три месяца, когда капитану Саммерсу потребовались добровольцы для выполнения особого задания, Джед вызвался одним из первых.

Два легкомоторных самолета, которые стояли в ангаре в нескольких милях от берега, обнаружили охотники. Рядом виднелась большая вилла — кое-где на ней сохранилась облицовка, но большинство панорамных окон были разбиты.

Долго рассказывать, как члены посланного капитаном отряда вытаскивали самолеты на дорогу и везли их по ней к побережью, как, уже на Кейп-Розе, механики перебирали моторы, одну за другой заменяя проржавевшие детали, и как трудно оказалось добыть нужное топливо.

Когда первый восстановленный самолет взлетел в небо и, покачивая крыльями, сделал круг над поселком, это стало праздником для его жителей — люди высыпали на улицу, смеялись, свистели и махали руками.

С помощью этих маленьких самолетиков капитан Саммерс хотел узнать, что творится за горами — ведь города где-нибудь в Неваде или Техасе наверняка пострадали меньше, чем на побережье! По его расчетам, самолет мог долететь до Лас-Вегаса или Солт-Лейк-Сити, совершить там посадку — дозаправиться взятым с собой топливом и вернуться на Кейп-Розу. Установленная на самолете автоматическая фотокамера при этом снимала бы все, что находится внизу.

Загвоздка была лишь в том, что пилот, способный вести такой самолет, причем вести вручную, на глазок — большую часть бортовой электроники восстановить не удалось — на Кейп-Розе был всего один: бывший секретарь американского посольства в Испании, человек немолодой и физически не слишком сильный.

Поэтому второе место в кабине должен был занять пусть не пилот — но зато человек крепкий и решительный, способный исправить небольшую поломку, помочь заправить самолет и расчистить полосу для взлета, а при необходимости и применить оружие. Джед Карни подходил для этого задания как нельзя лучше.

Он помнил вылет, помнил, как пилот с довольной улыбкой что-то мурлыкал себе под нос. Самого его слегка подташнивало, не от страха — от волнения. Негромко урчал мотор, а внизу, совсем близко, виднелись горы Сьерра-Невады…

На этом воспоминания Джеда обрывались. Что случилось дальше, оставалось только гадать.

— …Вот и все, — устало вздохнув, закончил он.

— Ты думаешь, что самолет упал? — спросила Лесли.

Джедай помотал головой.

— Не знаю… не помню. Ни крушения не помню, если оно было, ни как я оказался в том поселке — мы ведь летели в Вегас, а Симаррон значительно севернее.

— Может, ветром отнесло?

— Может… — он пожал плечами. — Но зато теперь я наконец знаю, где мой дом… ты не представляешь, что это для меня значит! — потянулся к ней, взял за руку. — Лесли, милая, ты отведешь меня туда?

Было понятно, что нужно сказать «да» — другого ответа Джедай не ждет, но она медлила.

Север Калифорнии — это почти тысяча миль отсюда, и большая часть пути — по незнакомой местности. С другой стороны, будь она сама на его месте, знай она, куда ушли люди из Форт-Бенсона — неужто не рванулась бы туда, какие бы опасности ни ждали на пути?!..

Если она сейчас откажется — скорее всего, он уйдет один. А отпускать его одного нельзя, он ведь ни охотиться толком не умеет, ни пустыни, ни леса не знает…

И за всеми этими мыслями, повторяясь с каждым ударом сердца, билась одна, своей безысходностью удивившая саму Лесли: «А как же я? Как я теперь буду — без него?!»

Словно угадав творившуюся в ее голове сумятицу, Джедай улыбнулся, светло и открыто, и одной фразой разрушил все ее страхи:

— Тебе у нас понравится, вот увидишь!

Лесли тоже улыбнулась — с облегчением, которого постаралась не выдать:

— Ну что ж, посмотрим!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Почему мы не можем пойти прямо сейчас?! — естественно, этот вопрос интересовал Джедая прежде всего.

Лесли терпеливо объяснила, что до севера Калифорнии почти тысяча миль. Это минимум месяца три пути. Если пойти сейчас, то пока они доберутся до Сьерра-Невады,[25] перевалы покроются снегом и станут непроходимыми. Зимовать в горах, не имея надежной крыши над головой, рискованно: там и морозы сильные бывают, и снежные бури; с охотой тоже будет напряженка — олени и вилороги к зиме обычно спускаются на равнину.

Значит, выступать нужно весной, где-то в середине марта.

К этому времени они находились на севере Аризоны. Стоял октябрь, и, как обычно в это время, Лесли откочевывала на юг.

До того, как у Джедая проснулась память, она колебалась, куда идти дальше — на юго-запад, в Аризону или на юго-восток, в Нью-Мексико. Теперь же было понятно, что зимовать им предстоит в Аризоне.

Она вовсе не собиралась сейчас раздумывать, как они весной пойдут через Сьерра-Неваду. Перед ней стояла куда более важная задача: продолжая двигаться на юго-восток, по пути добыть как можно больше мяса, наменять в поселках муки и бобов — словом, всего того, что поможет им пережить зиму — и, желательно до того, как выпадет снег, найти укрытие, чтобы не зимовать под открытым небом.

Джедая же по-прежнему снедало нетерпение. Даже сейчас, когда они шли не в Калифорнию, а на юг, любая задержка в пути воспринималась им как ненужное промедление. Пришлось провести с ним воспитательную беседу на тему «Я лучше знаю, что и когда надо делать — ты что, с голоду хочешь подохнуть?!» — после этого он целый час на нее дулся, но потом мало-помалу отошел.

В последнее время они почти не ссорились — Лесли вообще плохо представляла себе, как можно всерьез поругаться с человеком, в объятиях которого уютно нежишься всю ночь, которого и днем хочется потрогать, прижаться лбом к плечу или поерошить ему волосы.

Вот и сейчас, едва Джедай наконец сменил гнев на милость, он притянул ее к себе и потерся щекой о макушку — она, конечно, вывернулась, но не сразу и больше для порядку: что это еще за нежности?!

— Ладно, расскажи, что ты за укрытие собираешься найти, о чем вообще идет речь, — спросил он.

— Пока не знаю, — слегка покривив душой, ответила Лесли, — надеюсь, что-нибудь да подвернется.

Обычно ей с этим действительно везло: прошлой осенью, например, она случайно обнаружила на старой вырубке вагончик без колес — времянку, где когда-то жили лесорубы. Внутри сохранились и несколько деревянных коек, и сделанная из железной бочки печка — даже стекло в одном из окошек.

Но в этом году Лесли не столько полагалась на удачу, сколько шла в совершенно определенное место — на ранчо. На то самое ранчо, где они когда-то жили с Джерико.

Года два назад она проходила мимо него — дом стоял невредимый, окна и двери были заколочены досками.

Место для зимовки было идеальное: крепкие бревенчатые стены, дровяная плита на кухне. И колодец опять же есть… Она даже прикинула, что им с Джедаем лучше всего будет занять комнату на первом этаже, рядом с кухней — там вдоль стены проходит труба от плиты, так что тепло.

Увы, этим мечтам суждено было остаться лишь мечтами. Когда за очередным поворотом дороги вдалеке завиднелись знакомые очертания черепичной крыши и Лесли с облегчением вздохнула: все в порядке, вот он! — в следующий миг она заметила идущий из трубы дымок…

Приходилось перестраиваться на ходу.

— Сворачивай на поляну. Оставим вещи здесь, — конечно, близковато: уходя торговать, она обычно оставляла волокушу и собак милях в трех-четырех от поселка — ну так это не поселок, всего один дом.

— Ты собираешься зайти туда? — поинтересовался Джедай.

— Почему нет? — пожала она плечами.

На самом деле в ней все еще брезжила робкая надежда, что в доме остановились какие-то случайные путники, которые через день-два уберутся.

Но увы — чем ближе они с Джедаем подходили к ранчо, тем заметнее были повсюду следы свежей починки: недостающая штакетина на калитке заменена половинкой расколотой вдоль старой доски, вместо проседавшей еще со времен Джерико ступеньки на крыльце — тоже некрашенная доска. И веревка на перекладине колодца новая, плетеная из кожи.

Самих обитателей ранчо было не видно, дверь закрыта, но высовывавшееся из оконца слева от нее дуло двустволки показывало, что в доме кто-то есть.

У калитки Лесли притормозила, сказала негромко, почти не шевеля губами:

— Останься здесь, дальше я одна.

— Почему? — так же тихо спросил Джедай.

— Там мало людей, и они боятся, — с этими словами она шагнула вперед.

Объяснять было долго, но такие вещи Лесли просто шкурой чувствовала. Кроме того, если бы в доме было хотя бы двое мужчин, то они, обвешанные оружием, наверняка вышли бы сейчас навстречу, на крыльцо — так сказать, продемонстрировать силу.

Неторопливо, не делая резких движений, она прошла уже полпути к крыльцу, когда из-за двери раздался хрипловатый юношеский басок.

— Стой! Стрелять буду!

Лесли остановилась, подняла руки ладонями вперед, показывая, что в них нет оружия, и снова опустила.

— Что вам надо? — спросил тот же басок.

— Я — Лесли Брин, маркетир. Может, вам что-то из моих товаров надобно?

За дверью воцарилась тишина. Хотя нет, не совсем — чуткий слух Лесли уловил отзвук перешептывающихся голосов. Наконец дверь приоткрылась и на крыльцо боком выскользнул крепко сбитый светловолосый паренек. На поясе его красовался револьвер.

Дуло двустволки в оконце шевельнулось, показывая, что в доме есть по крайней мере еще один человек.

— Как, вы сказали, вас зовут? — переспросил парень и с запозданием добавил: — Мэм…

— Лесли Брин.

— Лесли? И вы… вы уже бывали здесь раньше? — он коротко глянул вправо и вновь с испытующим прищуром уставился в лицо Лесли.

— Да, — она тоже посмотрела туда, где должен был стоять скрытый от нее сейчас оградой крест с надписью «Марта, дочь Лесли и Джерико».

— А он, — паренек кивком указал на Джедая, — это Джерико?

— Нет, — качнула она головой. — Джерико погиб девять лет назад.

Паренек отступил к двери и приоткрыл ее пошире.

— Заходите, пожалуйста.

Лесли, не оборачиваясь, махнула Джедаю рукой: «догоняй!» Наверняка он мало что понял из разговора, но сейчас было не время для объяснений.

В доме жили всего двое. Вторым человеком оказалась девчонка лет шестнадцати, с длинными черными косами и темными яркими глазами. Будь она пополнее, беременность, наверное, была бы не так заметна, но на ее щупленькой фигурке выступающий живот сразу бросался в глаза.

— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — гостеприимно сказала она. — Сейчас я чай поставлю — вы, наверное, с дороги пить хотите?!

— Мэри! — попытался остановить ее парень и, когда она, не отреагировав, заспешила к плите, схватил и притянул к себе. Обернулся к Лесли.

— Нам действительно многое нужно, но… у нас ничего нет на обмен. Разве что шкуры.

— Какие? — поинтересовалась она.

— Есть лосиная, несколько оленьих…

— А заячьи?

— Да, конечно.

— Можно взглянуть?

— Да, мэм, — кивнул паренек и вышел из кухни.

Сидя за столом, Лесли быстро незаметно осматривалась. Такой чистой эту кухню она никогда в жизни не видела — отмыт был не только пол, но даже стены. И плита, и большие кастрюли на ней — те же самые, что стояли здесь девять лет назад. Очевидно, Смайти (а банду наверняка возглавил именно он), уходя, решил не брать их с собой.

Полки пустые — ни мисок, ни горшков. Юбка на девушке поношенная, аж обтрепалась внизу, шаль выцветшая, только высокие мокасины из оленьей шкуры совсем новенькие.

Парень вернулся, неся целую кипу заячьих шкурок, положил на стол:

— Вот, пожалуйста.

Лесли взяла одну из шкурок, помяла, понюхала и лизнула. Выделаны они были индейским способом — без соли, свежую мездру натерли костным мозгом, а потом долго скребли острым лезвием. Работа кропотливая и нудная, зато мездра становится мягкой, как замша, и шерсть не вылезает.

Но даже хорошо выделанные, на продажу их брать не было смысла — в поселках заячью шкурку умеет выделать любая хозяйка. Лесли хотела взять их для себя — сделать теплое одеяло на зиму и меховую подстежку под куртку Джедаю.

Краем глаза она поглядывала на паренька. Он был одет куда лучше своей подруги: рубашка почти новая, кожаные штаны сшиты с красивой отстрочкой по бокам. Чистенький, аккуратно подстриженный. И это старомодное «мэм»… Мормон? Похоже на то. На поясе — нож в обтянутых змеиной шкуркой ножнах; на белом фоне коричневый узор с черным ободком. Молочные змеи[26] с таким рисунком водятся севернее, в Юте и Вайоминге.

Что же мормон из Юты делает в Аризоне? И вообще, что заставило этих почти детей поселиться на отшибе, да еще с таким скудным набором вещей?

— Что вы хотите за них? — спросила Лесли, пересчитывая шкурки.

— Патроны! — выпалил парень. — И еще…

— Подожди, — тронув его за рукав, вмешалась девушка. — Нам нужны пеленки, — смущенно улыбнулась, — для… маленького.

— Пеленок у меня нет, — покачала головой Лесли, — но есть простыня. Большая, так что если разрезать — получится дюжина пеленок. Сколько вы хотите патронов?

— Сотню для двустволки и хотя бы пару дюжин для револьвера.

— Вы же понимаете, что эти шкурки столько не стоят.

— Понимаю… мэм, — выдавил из себя парень.

— Простыня и полсотни патронов… ладно, пусть будет еще дюжина для револьвера, — это получалось уже почти себе в убыток.

«Чай» — судя по запаху, отвар земляничных листьев — вскипел, и девушка подала на стол немудреное угощение — посыпанные какой-то сушеной травкой лепешки, разложенные на плоско выструганной дощечке.

— У нас только подсластить нечем, — неловко улыбнулась она, поставив перед Джедаем кружку.

— Из рук такой красавицы даже полынь покажется медом, — рассмеялся тот.

Девушка тоже хихикнула и смущенно прикрыла рот ладошкой.

«Смотри, какой галантный!» — ухмыльнулась про себя Лесли, и тут поняла, кого ей напоминает девушка. Это не мексиканка, нет…

Принимая в свою очередь кружку, Лесли кивнула:

— Шукран, бэнт![27] — поступок был чисто импульсивным — захотелось проверить свою догадку. В следующий миг она пожалела об этом.

— А… — начала девушка — и осеклась, испуганно отступив назад. Парень вскочил, рука метнулась к кобуре.

Стараясь не делать резких движений, Лесли откинулась на спинку стула, мысленно костеря себя на чем свет стоит: какого черта она сунулась?! Ведь есть же золотое правило: не интересоваться ничьим прошлым!

Выхватить револьвер паренек не успел, ему помешала девушка. Внезапно шагнув вперед, она жестом отстранила его и затараторила что-то непонятное. Глаза гневно сверкали; вот она стукнула себя кулачком в грудь…

— Да погоди ты, — попыталась остановить ее Лесли. — Я не знаю вашего языка. Только несколько слов: привет, до свидания, спасибо…

— Вас послали за нами?! — перебил паренек.

— Я все равно не вернусь! — выпалила девушка и вцепилась обеими руками в его локоть.

— Помилуй господи, ребята! Я просто маркетир! Мы идем в Калифорнию, и мне нет никакого дела до того, кто вы, откуда и почему здесь живете.

— Но откуда вы узнали, что Мир… что Мэри…

Лесли незаметно вздохнула от облегчения: момент, когда могла начаться стрельба, миновал.

— По лицу, по косам. И потом этот жест, — прикрыла ладонью рот и пояснила: — На Арканзасе есть два мусульманских поселка, я с ними торгую, — там и подсмотрела.

Стремясь поскорее уйти от неприятного разговора, нагнулась к рюзаку и вынула маленький пакетик; протянула девушке.

— Вот, подсласти чай, — видя, что та смотрит на пакетик с сомнением, открыла его, сыпанула по щепотке себе и Джедаю, остальное снова протянула. — Тут хватит на всю кастрюлю.

— А что это? — недоверчиво спросил парень.

— Стевия. Это такая мексиканская трава, она очень сладкая.

Секунду посомневавшись, он кивнул своей подруге, и та поспешила к плите.

— И вот еще, — вытащив из рюкзака берестяной сверток, Лесли достала оттуда полосу вяленого мяса шириной в ладонь. — Это вилорог, — пристроив на краю дощечки с лепешками, быстро рассекла мясо на ломти. Джедай тут же утянул один из них, взял лепешку и свернул импровизированный сэндвич.

Девушка вернулась к столу и, увидев мясо, вперилась в него странным ошалелым взглядом.

— Это вило… — начала Лесли, но та вдруг схватила сразу пару ломтей и, запихнув целиком в рот, с зажмуренными глазами принялась жевать.

— Мэри! — попытался одернуть ее паренек, но девушка не обращала на него внимания; челюсти двигались быстро, как у крольчонка. Потом она словно опомнилась и, прикрыв ладошкой рот, отбежала к плите.

Что такое? Ведь, судя по шкурам, он добычливый охотник, мясо в этом доме должно не переводиться! И тут Лесли поняла…

— Соль? — коротко спросила она, взглянув на парня.

Тот угрюмо кивнул.

— Да. Ей… нужно, а у нас кончилась.

— Я могу поделиться. Немного, но лучше, чем ничего. А вообще в дне пути отсюда на север есть соляные пещеры.

— Я знаю. Я боюсь ее оставлять надолго одну.

Девушка вернулась, принесла две миски с чаем — было ясно, что кружек в доме всего две и что они достались гостям.

— Извините, что я так… — смущенно показала глазами на мясо. — Очень вдруг захотелось.

— Ну и ешь на здоровье! — Джедай пододвинул дощечку к ней поближе. — Лесли, достань-ка нам еще полоску!

«Ты сначала охотиться на вилорогов научись — а потом командуй!» — мысленно огрызнулась Лесли, но мясо достала. И тут ее осенило.

— Слушай, если ты из мусульманского поселка, — обернулась она к девушке (конечно, нехорошо снова поминать болезненную тему, но иначе никак), — может, ты и крупку умеешь делать?!

— Извините, — смуглое личико напряглось и отвердело. — Я… я не могу об этом рассказывать. Мне нельзя.

— Я и не прошу ничего рассказывать, — улыбнулась Лесли. — Но если у вас есть крупка, я дам за нее хорошую цену!

— А что… — начала девушка, но парень прервал ее.

— Простите, мэм, — покачал он головой, — у нас мало еды, мы не можем ее продавать.

— Даю тот же вес муки плюс еще товары, — посулила Лесли.

— А какие? — не утерпела девушка.

— У меня есть приправы, нитки, мыло, гвозди, посуда, лечебные травы…

За мукой и прочими товарами был отправлен Джедай — Лесли объяснила ему, какие мешки принести, и надеялась, что он ничего не перепутает. Сама она пока что принялась выкладывать на стол содержимое рюкзака.

Если паренек еще пытался выглядеть солидным и невозмутимым, то девушка ойкала, всплескивала руками и хватала то одну, то другую вещь, перекладывая ее на угол стола — к будущим покупкам. Туда отправилась и маленькая лампа-жирник, и две иголки, и пара головок чеснока, и мешочек сушеных овощей, и ножницы, и кусочек пахнущего розами мыла (паренек попытался возразить, но девушка взглянула на него умоляющими глазами, и он кивнул).

Крупки у них было много — фунтов пятнадцать, кроме того, Лесли решила дать за нее немного больше товара, чем дала бы в поселке на Арканзасе — но было ясно, что даже с учетом этого ребятишки не смогут приобрести все, что им нужно.

Парень это тоже хорошо понимал, с каждым отложенным на угол стола предметом его лицо понемногу мрачнело — очевидно, он ждал, что Лесли вот-вот скажет: «Хватит!» Когда девушка ухватила моточек алых шелковых ниток, удержал ее:

— Мэри, пожалуйста… нам другие вещи сейчас нужнее.

Она взглянула на него жалобно, но нитки отпустила и обернулась к Лесли:

— У меня еще лапша есть… может, вам надо?

— Какая лапша?

— Вкусная! Я сама делала! — отбежала к кухонному шкафчику и принесла полотняный мешочек, поставила на стол. — Вот!

Лесли запустила в него руку, попробовала — чуть солоноватая, лапша была тонко раскатана и хорошо высушена — и кивнула:

— Беру! И, пожалуй, мне оленья шкура тоже пригодится.

— Я сейчас принесу, выберете! — вскочил парень.

Джедай вернулся через час. К тому времени с рюкзаком было покончено, и Лесли с пареньком, сидя за столом, пили чай. Девушка хлопотала у плиты, где готовилась новая порция лепешек, но когда ее друг, завидев в окно Джедая, сказал: «Пойду встречу» — и вышел, она подсела к Лесли и быстрым полушепотом спросила:

— Скажите, а… а рожать — это очень больно?

— Больно, — кивнула Лесли. — Но, как видишь, я жива — и с тобой тоже все в порядке будет.

— Извините, я еще спрошу… — вошел Джедай, следом паренек. Девушка лишь мельком взглянула на них и подалась вперед. — От чего умерла ваша девочка?

Хоть и сказанное полушепотом, это прозвучало неожиданно громко. Лесли про себя чертыхнулась: не могла спросить раньше! Покосилась на Джедая — тот смотрел на нее, удивленно сдвинув брови — и, делать нечего, ответила честно:

— У меня были преждевременные роды. Так… вышло. На нас напали. Их было человек двенадцать, нас — трое. Сначала мы отстреливались, — показала на заделанные деревянными пробками дырки от пуль на двери, — потом они разбили ставни в задней комнате и ворвались сюда. Ну, и… один из них неудачно на меня упал.

— Но вам удалось отбиться?! — спросил паренек.

— Видишь, я же жива, — усмехнулась Лесли. — Ладно, что об этом сейчас вспоминать — давайте лучше посмотрим, что Джед принес.

С мешками Джедай, разумеется, напутал, по крайней мере с одним, в котором должны были лежать полиэтиленовые пакеты и кое-какая одежда. Принес другой, такого же размера, но с тканями из свадебного салона (а ведь было ему ясно сказано: тот, который привязан на волокуше слева! Не справа, а слева!)

Раскрыв его и вытащив пару полотняных свертков, Лесли поняла, что тут что-то не то. Хотела спрятать обратно, но девушка уже нетерпеливо потянула к себе один из них. Развернула — и аж вскрикнула.

— Ой!

Внутри лежал большой шарф из тонкой полупрозрачной ткани, словно перламутровая раковина переливающийся бледными оттенками зеленоватого, розоватого и голубого. По краю он был расшит гранеными прозрачными бусинками, такие же бусинки сверкали тут и там на самой ткани.

Вещь красивая и очень, очень дорогая.

Но девушка сейчас об этом не думала. Схватив шарф, она одним взмахом развернула его — худенькое личико дышало восторгом. Набросила себе на голову, подобрала, чтобы лег свободными складками — и обернулась к парню:

— Смотри!

На мгновение его глаза вспыхнули восхищением — сияющее обрамление сделало девушку похожей на фею из волшебной сказки. Но потом он болезненно сжал губы и покачал головой.

— Мэри, положи на место.

Объяснять ничего не пришлось — она кивнула и торопливо сняла шарф; смуглые пальцы ласкающим движением разгладили тонкую ткань, перед тем как вернуть ее в полотняную обертку.

Что ж, им действительно были куда нужнее другие вещи.

На этот раз Лесли не стала выкладывать все подряд — вынимала лишь то, что, по ее разумению, ребятам было необходимо: пару футболок, длинную майку — девушка могла использовать ее вместо ночной рубашки; чуть поколебавшись, вынула моток некрашеной шерсти.

Куча отобранных товаров все росла, превысив уже стоимостью и крупку, и лапшу, и шкуры, но Лесли не находила в себе сил сказать: «Все, хватит!» Подумала, что лучше потом рассортировать эту кучу и забрать кое-что обратно — так, чтобы не оказаться в прогаре.

Но с другой стороны — что забрать? Нож в ножнах? Но у них на двоих, похоже, всего один нож, если сломается — будет плохо, без него здесь не прожить. Пластиковую мисочку с крышкой? Полотенце? Глиняный жирник? Патроны?

Наконец, когда девушка собралась переложить на угол стола кусок домотканого холста, паренек остановил ее:

— Мэри, пожалуй… пожалуй, хватит, — вопросительно взглянул на Лесли. — Наверное, мы и так слишком много набрали, мэм?

Она опустила глаза и нехотя кивнула.

— Ну пусть возьмет! — вмешался Джедай. — Как раз на юбку будет!

«Надо бы им еще трав дать, — подумала Лесли, — хотя бы самых простых: от кашля, от живота и от простуды».

— Что из этого, — паренек кивнул на отобранные вещи, — мы реально можем взять?

Лесли взглянула на него, на девушку — та стояла, напряженно притиснув к груди кулачки. По спине пробежали мурашки — настолько то, что она собиралась сказать, противоречило годами наработанным принципам, благодаря которым ей до сих пор удавалось выжить в этом мире. Она набрала побольше воздуха и выдохнула:

— Все! — повторила, четче и увереннее, чтобы отмести последние сомнения: — Вы можете взять все, — улыбнулась: — Через год-два буду в ваших краях, зайду — тогда и отдадите должок. А может, еще что-нибудь у меня купите.

— Правильно! — рявкнул Джедай. Хорошо, Лесли видела, что он собирается хлопнуть ее по спине, и приготовилась — но ощущение все равно было такое, будто дубиной огрели.

Пока она складывала в вещмешок свою «выручку» и убирала в рюкзак оставшиеся товары, ребятишки унесли принадлежащие теперь им вещи, оставив лишь пару пластиковых мисок с яркими крышками, которые девушка водрузила на полку.

От Лесли не укрылось, как Джедай тихонько добавил к этим вещам и тот самый кусок холста. Впрочем, он не особенно таился — знал, что она не станет спорить с ним на людях и забирать ткань обратно.

— Я сейчас мясо поставлю тушиться, — вернувшись, сказала девушка. Она улыбалась и уже не выглядела как готовая в любую секунду испуганно вспорхнуть птичка. — Вы ведь пообедаете с нами, правда?

Лесли покачала головой.

— Нам пора.

— Ну хоть лепешки возьмите! Они еще теплые!

— Лепешки — возьму, — она пошарила в рюкзаке, пытаясь найти чистую тряпочку, в которую можно было бы их завернуть. Увы, та оказалась почти на самом дне, чтобы добраться до нее, пришлось вытащить добрую половину вещей.

Отдав тряпицу девушке, Лесли со вздохом принялась упаковывать все обратно. Наконец снаружи остался лишь один мешок, с тканями из свадебного салона; она взяла его — и снова опустила на пол. Взглянула на девушку — на ее поношенную юбку и закинутые за спину черные блестящие косы.

Поворачивается, в руках — тряпочный сверток, улыбается… совсем еще ребенок…

— Вот, — подбежав, сказала она, — давайте мы их сверху положим, чтобы не помялись!

— Спасибо! — Лесли взяла лепешки, положила на стол и решительно запустила руку в мешок. Даже сквозь полотно бусинки удалось нащупать почти сразу. Пока она вытаскивала сверток, он раскрылся, и край переливчатой ткани выбился наружу.

— Вот, возьми, это тебе.

— Ой, что вы! — растерянно воскликнула девушка, даже на шаг отступила, но ее глаза не отрывались от шарфа.

— Бери-бери, — рассмеялась Лесли.

— Я не знал, что у тебя была дочь, — негромко заметил Джедай, когда дом с черепичной крышей остался позади.

— Да ее, можно сказать, и не было, — отозвалась Лесли. — Она всего несколько часов прожила, я ее даже ни разу не покормила, только на руках немного подержала, — удивилась самой себе: столько лет она об этой истории не вспоминала, а сейчас аж слезу сморгнуть пришлось.

С чего вдруг она так размякла, неужто из-за этих ребятишек?!

— Я не понял, почему они так испугались, когда ты догадалась, что девочка мусульманка? — словно угадав ее мысли, спросил Джедай.

— Потому что у мусульман женщины выходят замуж только за своих, — объяснила Лесли. — Если выяснится, что девушка связалась с иноверцем, это позор для всей семьи — настолько, что ее могут убить собственные братья или отец. И его, само собой, тоже. Поэтому ребятишки и сбежали подальше от дома.

— Как думаешь, справятся?

— Не знаю. Дом крепкий, патроны у них теперь есть…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

За всю следующую неделю место, где можно было бы перезимовать, найти так и не удалось.

Один раз, правда, они наткнулись на развалины дома, но это были именно развалины — куча почерневших досок и битого стекла.

С запада почти все время дул сильный холодный ветер. Отрезав полосу от запасного одеяла, Лесли сшила себе и Джедаю шапки наподобие рыцарских подшлемников — чтобы спускались до самых плеч и защищали горло, но, несмотря на это, правая сторона лица к вечеру аж горела от холода.

Вокруг простиралась покрытая пожухлой травой и редким кустарником степь.

В этих краях Лесли уже бывала и знала, что в милях в восьмидесяти впереди начинается лес; хотелось добраться до него как можно быстрее — там и ветер этот проклятый наконец стихнет, и охота наверняка будет удачнее.

Пока что с охотой было плохо. Если раньше по пути ей обычно удавалось подстрелить несколько гремучек, то теперь змеи впали в спячку. Приходилось рано останавливаться на ночлег; пока Джедай разводил костер, Лесли с собаками уходила в степь в надежде добыть что-нибудь на ужин.

В основном ей попадались зайцы, да и то немного: если за вечер удавалось подстрелить двух-трех — это было удачей. Большую часть добычи Лесли отдавала собакам: теперь, когда вся мелкая живность попряталась, они уже не могли добывать себе еду сами.

Снег пошел, когда лес уже темной полоской завиднелся вдали. Сначала это были отдельные снежинки, прохладное прикосновение которых к лицу казалось чуть ли не ласкающим, потом сверху посыпались целые хлопья. Падая на землю, они таяли, на одежде задерживались дольше, приходилось счищать их рукой.

— Ну что — дотянешь до леса или здесь остановимся? — спросила Лесли; подошла взять с волокуши рюкзак, чтобы немного облегчить ношу Джедая.

— Не надо! — стиснув зубы, мотнул он головой. — Дотяну. Много там осталось?

— Мили четыре.

— Дотяну, — повторил он. Снег таял на его лице, стекая каплями, казалось, что оно покрыто потом. — Иди впереди.

Лесли пошла впереди, выбирая дорогу поровнее, без кочек. По тяжелому дыханию за спиной было ясно, что Джедай уже порядком вымотался, но она знала, что если спросить, он снова упрямо ответит: «Ничего, дотяну».

Снег постепенно переставал таять, тут и там появились белые островки. Они мало-помалу сливались друг с другом, пока вся земля не покрылась тонкой снежной пеленой. Лес был совсем близко, уже удавалось различить красноватые стволы сосен и кое-где заостренные темно-сизые верхушки елей.

Лесли притормозила и, когда Джедай поравнялся с ней, коснулась его руки.

— Уже скоро — меньше мили осталось.

Он молча кивнул.

Граница между лесом и степью прошла незаметно. Казалось, только что он стеной возвышался впереди — и вот уже их со всех сторон обступили деревья.

Ветер слабел с каждым пройденным шагом.

— Дошли… — хрипло выдохнул Джедай.

— Да, — кивнула Лесли. — Постой здесь, отдохни, я сейчас, — она чуть ли не бегом устремилась вперед, оглядываясь во все стороны, пока не нашла то, что искала.

Это была огромная голубая ель;[28] вершина ее скрывалась где-то за завесой падающего снега, но с Лесли было довольно и разлапистых ветвей, спускавшихся до самой земли. Она присела на корточки и щелкнула пальцами:

— Ала!

Под руку тут же подсунулась мохнатая спина. Стряхнув с нее снег, Лесли свободной рукой отвела в сторону одну из веток:

— Ну-ка, девочка, проверь, что там!

Собака подалась вперед и принюхалась, всунулась под ветки. Лесли, пока могла, продолжала держать руку у нее на холке — ни взъерошенной шерсти, ни рычания — и, когда Ала скрылась из виду, полезла следом.

Внутри, под шатром из веток, ветра не чувствовалось совсем; землю покрывала толстая подстилка из сухой хвои и мелких веточек. На ощупь добравшись до ствола, Лесли чиркнула зажигалкой и огляделась — места было достаточно и для двух людей, и для собак. Нижние ветки начинались футах в пяти от земли, так что в средней части шатра можно было стоять на коленях.

Она вылезла наружу и крикнула:

— Эй, Джед! Иди сюда! — увидев, что он появился из-за деревьев, замахала руками. — Сюда, сюда!

Он добрел до нее и остановился, с трудом выдохнул:

— Сейчас…

— Стой спокойно! — Лесли расстегнула лямки волокуши, стряхнула с его шапки и куртки снег. Джедай стоял, безвольно свесив руки.

Она подтолкнула его в спину:

— Все, полезай внутрь!

— Куда? — взглянул он на нее осоловевшими глазами.

— Туда! — Лесли отвела в сторону ветку. — Заползай, ложись и отдыхай, — сама принялась отвязывать от волокуши мешки.

Первым делом она втянула под шатер рюкзак, зажгла фонарик и повесила его на сучок, затем в несколько ходок втащила мешки. Сбросила куртку и поползла на четвереньках вокруг ствола, волоча ее за собой и собирая на нее валявшиеся среди хвои шишки и веточки.

Через несколько минут на расчищенном от хвои пятачке уже горел крохотный костер, над ним, на треножнике, стоял котелок, набитый снегом, а сама Лесли расстилала у огня новый спальный мешок. На его изготовление ушло четыре вечера, но теперь в нем можно было с комфортом спать в самую холодную погоду. Низ — три слоя: оленья шкура, остатки запасного одеяла и подкладка из заячьих шкурок — не пропускал ни холод, ни сырость, верх же, сшитый из заячьих шкурок мехом внутрь, можно было уютно запахнуть и подоткнуть под себя.

Закончив, она подползла к Джедаю, тряхнула его за плечо:

— Эй!

Он открыл глаза — замученные, но уже соображающие:

— Сейчас… подожди немного, я встану и буду тебе помогать.

— Да ладно, снимай сырую одежду и перебирайся к огню, — не дожидаясь, пока он сделает это сам, стащила с него шапку. — Сейчас я помогу тебе ботинки снять.

— Вот еще! — он сел и принялся развязывать шнурки.

От костерка во все стороны разливалось приятное тепло, растянутая над ним на ветках одежда к утру должна была высохнуть. Под шатром было куда теплее, чем снаружи — Лесли вылезла набрать снега и сразу почувствовала разницу. На костре доваривалась похлебка, рядом ждал своей очереди второй набитый снегом котелок — для малинового отвара.

В полутьме шатра со всех сторон отблескивали парные звездочки глаз — красноватые, зеленоватые и желтые (чем объяснить, что у собак глаза светятся разным цветом, Лесли не знала). Она взвесила на руке мешок с остатками вяленого мяса — оставалось всего фунтов пятнадцать.

Но собаки в последний раз ели вчера, а сегодня они весь день шли под ветром и снегом, устали и вымокли…

— Ладно, ребятки, — вздохнула Лесли, — сейчас получите.

Отползла подальше от костра, чтобы в ажиотаже никто не сбил котелок, и принялась, отрезая от мяса полуфунтовые куски, совать их обступившим ее собакам. Те хватали, глотали, почти не жуя, снова тянули к ней морды — но увы, это была вся их порция на сегодня.

— Дана… Линда… Дымок… — называла она вслух имена, чтобы не забыть, кого уже оделила мясом. — Юта… Крепыш… ладно, на тебе еще, — сунула одному из щенков Даны маленький ломтик. — Все, ребята! — показала пустые ладони — этот жест собаки знали и разочарованно разошлись.

Вернувшись к костру, Лесли сняла с огня котелок, поставила другой и присела на спальный мешок рядом с Джедаем.

— Завтра никуда не пойдем, я хочу поохотиться. Да и тебе отдохнуть не помешает.

— Да, я сегодня здорово вымотался, — сознался наконец он.

— Так нельзя, Джед, — покачала она головой. — Ты ничего не говоришь, делаешь вид, что все в порядке — а на самом деле уже из последних сил идешь. А это первое правило: нельзя идти до изнеможения. Нужно, чтобы к концу дня всегда оставались силы развести костер, приготовить место для ночлега, сварить еду…

— Но я же знаю, что ты обо мне позаботишься! — рассмеялся он и похлопал ее по руке.

— Думаешь, я всегда буду рядом?

— Хотелось бы в это верить!

Лесли обернулась к нему — он серьезно или шутит? На улыбающейся физиономии прочесть что-то было трудно, поэтому, боясь показаться сентиментальной, она тоже усмехнулась:

— Ну уж прям!..

В ответ Джедай притянул ее к себе (пусть устал и замерз, а силушки хоть отбавляй!) и, не обращая внимания на слабые попытки вывернуться, поцеловал в скулу.

Она думала, что в эту ночь он будет спать без задних ног, но стоило ей нырнуть в спальный мешок, как ее встретили горячие руки и не менее горячее мускулистое тело.

И губы — жадные и настойчивые, от их прикосновения к ее груди у Лесли перехватило дыхание. Его волосы пахли хвоей, она зарылась в них лицом и скользнула руками по гладкой мускулистой спине, чувствуя, как он нетерпеливо дергает и стаскивает с нее одежду.

В следующий миг, оказавшись сверху, Джедай рывком вошел в нее. «Только бы сейчас в костер не вляпаться!» — подумала Лесли, а потом все ее мысли растворились в горячем и блаженном вихре ощущений. В нем смешалось все: нежность и внутренний жар, стремление к обладанию и неистовое желание скорее испытать ту радость, которую вот-вот должно было подарить ей это могучее тело.

Когда наслаждение наконец захлестнуло ее, оно было столь ослепительным, что, казалось, вспышка полыхнула прямо под зажмуренными веками и стон освобождения прилетел откуда-то извне, из окружавшей их темноты…

Наутро их встретил другой, белый мир.

Снег толстым слоем покрывал землю, лежал на ветвях деревьев и на кустах. Лесли приоткрыла рот и понюхала воздух, взглянула на чистое, без намека на тучи небо — непохоже, что в ближайшие день-два начнется оттепель. Может, оно и к лучшему: идти по снежной слякоти — удовольствие ниже среднего.

Впрочем, куда идти? Места эти она знала плохо и вовсе не была уверена, что поблизости, пусть даже в пределах нескольких дневных переходов, найдется укрытие, пригодное для того, чтобы провести в нем зиму. Идти же куда-то наобум, теперь, когда выпал снег… Н-да, она рассчитывала, что у них есть еще по крайней мере неделя.

— Ну, и что будем делать? — спросила она. Вопрос был скорее риторический, по давней привычке разговаривать с самой собой, но на него тут же эхом отозвался вылезший из-под ели Джедай.

— Ну, и что будем делать?

«Не знаю», — хотела ответить Лесли, но вовремя поняла, что не имеет права этого говорить, потому что он знает эти места куда хуже, чем она, и привык полагаться на ее опыт и знания. Поэтому она лишь неопределенно пожала плечами.

— Может, переждем, пока не растает? — предложил он.

— Это что, до февраля, что ли?

— Думаешь, уже не растает?

— Да непохоже…

— Я могу построить дом, — сказал он с сомнением. — Знаешь, небольшую такую избушку. Но с одним топором это много времени займет — месяц, два.

Она только вздохнула.

— Еще я могу сделать шалаш, — неуверенно выдал Джедай новое предложение.

Лесли представила себе стоящий на снегу шалаш… как ни странно, в этой идее имелось рациональное зерно.

— Скажи, а большой шалаш ты можешь построить? — спросила она. — И не двускатный, а наподобие индейского вигвама?

— Это как?

— Вот, смотри! — она сдернула с ближайшей ветки пригоршню хвои и, присев на корточки, принялась строить из хвоинок конус — крошечное подобие шалаша. — А вот здесь, — сделала внутри мизинцем ямку, — должен быть костер, и чтобы дым вверх уходил. Стены толстые и подстилка внутри тоже толстая…

На каждую ее фразу Джедай кивал все более сосредоточенно, и когда Лесли, закончив объяснения, спросила:

— Ну что, сможешь? — он взглянул на нее непонимающе.

— Что? А, да, конечно смогу.

Полез в шатер и через минуту вылез оттуда в куртке и с топором.

— Я пойду посмотрю вокруг.

— Когда будет готов завтрак, я тебя позову, — сказала ему вслед Лесли.

За завтраком Джедай молчал и думал о чем-то своем; ел быстро — видно было, что ему не терпится заняться шалашом. Лишь под конец он обратил внимание и на нее:

— Ты, кажется, на охоту собиралась?

— Да…

— Если по дороге увидишь камни, примерно вот такие, — показал руками нечто размером с собачью голову, — скажи мне, — с тем встал и, прихватив с собой недоеденную лепешку, снова пошел в лес.

Первую добычу Лесли подстрелила всего в четверти мили от стоянки. Неторопливо трусившие перед ней собаки вдруг рванулись вперед, затявкали из-за деревьев — догнав их, Лесли увидела сидевшую на сосне, футах в пятнадцати от земли, тетерку.

Глупая птица, уверенная в своей неуязвимости, наклоняла голову и рассматривала крутившихся внизу собак то одним, то другим глазом. И просчиталась: арбалетная стрела достала ее и на этой «недосягаемой» высоте.

Хотя добыча была небольшая, Лесли сочла ее хорошим предзнаменованием. Вообще настроение у нее было куда лучше, чем всю последнюю неделю: выматывающий душу ветер напоминал о себе лишь легким дуновением, снег приятно похрустывал под ногами. А главное, появилась какая-то определенность: если Джедай сумеет построить шалаш, то они смогут благополучно, даже почти с комфортом перезимовать в нем.

Немного погодя собаки обнаружили следы стада кабанов — крупного самца и шести или семи самок и подсвинков. Оставлены они были на рассвете, незадолго до конца снегопада. По поведению Алы Лесли поняла, что с тех пор свиньи успели уйти далеко — будь добыча поблизости, старая опытная охотница уже учуяла бы ее и, не дожидаясь приказа, кинулась следом, увлекая за собой Стаю. А тут она лишь понюхала следы и скептически взглянула на Лесли, словно говоря: «Если ты очень хочешь, я, конечно, попробую, но…»

Лесли махнула рукой: «Пошли дальше!»

Вскоре их путь пересек ручей. Кое-где из устилавшего дно песка торчали верхушки валунов — по ним она и перебралась на другой берег.

Именно здесь ее постигла неслыханная удача. Внезапно вся Стая с громким лаем ринулась к поросшей кустарником лощине. Лесли побежала следом, увидела, как собаки с разных сторон врезаются в заросли, исчезают в них… и тут из кустов, прямо на нее, выбежала дикая индейка. Распахнула крылья, собираясь взлететь, но Лесли сбила ее стрелой едва ли не раньше, чем сообразила, что происходит. Скинула с плеча второй арбалет, и вовремя: следующая индейка выскочила вслед за первой.

Со всех сторон слышался лай, рычание и треск кустов. На другом конце лощины несколько индеек сумели подняться в воздух и, громко хлопая крыльями, набирали высоту.

Лесли достала из подсумка новую стрелу, но в этот момент ярдах в пяти от нее на открытое место выскочил огромный индюк — настоящий монстр с отблескивающими медной рыжиной перьями. На бегу расправил крылья, взмыл вверх — Лесли метнула в него нож, не слишком надеясь на успех, но попала точно в цель, и птица, трепыхаясь, рухнула на землю.

В два прыжка преодолев разделявшее их расстояние, Лесли навалилась на индюка всем весом и обеими руками вцепилась в голую, как у ящерицы, шею. Лишь когда почувствовала, что тот уже не шевелится, выпрямилась и огляделась.

В лощине все снова было мирно и спокойно — ни треска веток, ни суматошно взмывающих вверх птиц. Где-то за кустами потявкивали собаки.

Прибежала Ала, распахнула в улыбке пасть, всем видом показывая, что надо идти за ней. Оказывается, собаки тоже завалили индюка — чуть поменьше, чем добытый Лесли — и, приученные не есть добычу без разрешения, крутились вокруг нее, дожидаясь хозяйку и подвывая от нетерпения.

Три индейки у нее уже было, поэтому, ободрав тушку, она рассекла ее на куски, приговаривая: «Подождите, сейчас всем достанется!» Собаки жадно, чуть ли не из-под ножа хватали мясо, отбегали в стороны и принимались есть.

Крупную добычу Лесли обычно разделывала на месте, но в этот раз — уж очень хороши были птицы! — захотелось похвастаться перед Джедаем. Так что, связав ремнем всех трех индеек, она закинула их за спину и пустилась в обратный путь.

Стук топора она услышала за милю от стоянки. К тому времени она уже успела подсчитать в уме, сколько весят индейки — выходило фунтов пятьдесят — и проклясть все на свете, включая собственную глупость: ведь могла же их выпотрошить — все легче тащить было бы!

До знакомой ели она добрела из последних сил, никого рядом не обнаружив, поплелась на стук — и ярдов через сто увидела живописное зрелище.

На снегу лежала груда лапника, рядом — несколько очищенных от веток стволов молодых сосен. Голый до пояса Джедай, стоя к ней спиной, придерживал вертикально еще одну сосенку высотой футов пятнадцать и обрубал с нее ветки. Он был так увлечен своим занятием, что приближающуюся Лесли даже не заметил (а если бы на ее месте была рысь?!)

— Эй! — подойдя к нему шагов на десять, окликнула она. Только тут он обернулся, просиял и в следующий момент удивленно замер.

Лесли гордо выпрямилась — она специально привязала большого индюка так, чтобы его крылья спускались ей на плечи, окутывая ее точно плащом.

— Это что такое?! — чуть ли не испуганно спросил Джедай.

Только теперь она наконец развязала перекинутый через плечо ремень, позволив добыче упасть на снег.

— Вот!

Он подошел ближе, восхищенно глядя на трех большущих птиц.

— Ну ты даешь! Тяжелые?

— Еле дотащила! — созналась Лесли.

Он обнял ее и поцеловал в нос.

— Сегодня мяса налопаемся! — притянул к себе, так что она уткнулась лицом ему в грудь, буркнула оттуда:

— Ты чего такой голый?!

— Да мне жарко! — отмахнулся он. Его тело под щекой Лесли и впрямь было теплым.

— А завтра я на кабанов охотиться пойду, — пообещала она. — Они где-то недалеко, я следы видела.

Шалаш был готов через два дня, именно такой, как Лесли хотела: с толстыми, чуть ли не двухфутовыми стенками и с подстилкой из лапника. Когда она собралась залезть внутрь, Джедай вдруг подхватил ее на руки и втиснулся в шалаш вместе с ней. Поставил на землю, сказал смущенно:

— Понимаешь, это вроде как наш с тобой первый дом…

Лесли не сразу поняла, о чем он, лишь потом вспомнила, что когда-то читала, будто есть такой обычай: после свадьбы муж вносит свою жену в дом на руках. Но при чем тут это?

Зато когда он принялся демонстрировать плоды своего труда, ей оставалось только восхищаться. Внутри их нового жилища было просторно, от стены до стены — почти восемь футов. Расположенный в передней части шалаша очаг был обложен камнями, в задней части, предназначенной для сна, на толстой лапниковой подстилке уже лежал спальный мешок. Имелась даже дверь — рама, обтянутая козлиной шкурой и закрепленная на ременных петлях.

— Ну как, нравится? — спросил Джедай.

Она молча закивала — слов не было, еще раз оглядела шалаш: и впрямь настоящий дом получился!

Отдыхать Лесли не привыкла. Даже если задерживалась где-то на несколько дней, то не для отдыха, а чтобы набрать и насушить ягод и трав, поохотиться и завялить мясо, наловить рыбы. А в остальное время — дорога, дорога… Найти место для стоянки и дрова для костра; приготовить ужин и, если рядом найдется ручей или речка, постирать одежду — словом, работы всегда хватало.

И лишь теперь, в этом заснеженном лесу, оказалось, что делать ей, в общем-то, почти нечего.

Джедай все время находил себе какую-то работу: то подновлял стенки шалаша, то притаскивал свежий лапник, то колол дрова и складывал в поленницу. Прикатил откуда-то обрубок пустого, выгнившего изнутри дубового ствола — из него вышла отличная коптильня; вырезал из дерева несколько ложек и удобный черпачок, чтобы, не обжигаясь, разливать похлебку. Даже смастерил косой навес, защищавший от снега и ветра груду лапника — место для собак (правда, они обычно пользовались этим укрытием лишь днем, ночевать же предпочитали в шалаше).

Лесли же после завтрака, если была подходящая погода, шла на охоту. Дичи в лесу хватало — индейки, правда, больше не попадались, олени тоже встречались нечасто, но зайцев и тетеревов было в избытке. Первое время случались и кабаны, но после того, как она подстрелила двух подсвинков и крупную самку, стадо исчезло — очевидно, перебралось в другое, более безопасное место.

Возвращалась она обычно к полудню. Разделывала добычу, часть мяса откладывала на ужин, часть — засаливала или коптила. А потом до вечера лежала на спальном мешке, смотрела сквозь пламя костра наружу, на снег — и думала.

Годами она почти не вспоминала Джерико, а тут он почему-то стал часто приходить в ее мысли. Порой, стоило прикрыть глаза, и он вставал перед ними как живой — гибкий, загорелый, с обаятельной улыбкой и сияющими голубыми глазами.

Она доверяла Джедаю и знала, что он доверяет ей; в последнее время они понимали друг друга чуть ли не с полуслова. Секс? Ладно, чего греха таить — Джерико в этом деле ему и в подметки не годился. Симпатия, доверие, влечение… да, в их отношениях все это было. Не было лишь одного — того радостного смятения чувств, которое когда-то вспыхивало в ней, едва Джерико появлялся в дверях, которое заставляло ее смотреть на него не отрывая глаз и верить каждому его слову. Того, что для Лесли звалось любовью…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Беда подступила незаметно…

Началось все со снегопада. Снег шел трое суток подряд; легкие кружевные снежинки мало-помалу сменились сырыми хлопьями, они таяли на лице и стекали по нему, как холодные слезы.

Все эти дни Лесли на охоту не ходила — сидела в шалаше и штопала носки, меняла завязки на мешках и чинила одежду.

На четвертое утро снегопад наконец прекратился. Когда она вылезла на улицу, ее встретило ясное небо, просвечивающее сквозь серебристую дымку солнце — и ослепительно-белый снег. И звук капели — температура поднялась градусов до тридцати пяти по Фаренгейту, если не больше.

Встретило ее и еще кое-что, куда менее приятное: с привязанной к двум соснам жерди, где на холоде висели припасы, пропал мешок с копченой олениной. Оказалось, что его утащила рысь: ночью, перед самым концом снегопада, прошла по жерди и, вцепившись в мешок, повисла на нем — ремень не выдержал, оборвался, и она умчалась с добычей. Все это удалось установить по застрявшим в сосновой коре серым шерстинкам и по полузасыпанным снегом следам.

Неприятно, конечно, но не смертельно, подумала Лесли. Поругала собак: разбаловались, привыкли ночевать в шалаше — вот воровку и не учуяли; пригрозила: «Ух я вас! Всех вечером на улицу выставлю!»

Оттепель продлилась недолго, уже на следующую ночь грянул мороз. К утру подтаявший было снег покрылся ледяной коркой — собак она кое-как выдерживала, но под человеком проламывалась.

Два дня Джедай мастерил охотничьи лыжи. Бурчал, что никогда такого не делал и не знает, что получится, но результат превзошел все ожидания. Шириной в полторы ладони и длиной больше трех футов, они легко скользили по насту; надев их, Лесли почувствовала себя так, будто у нее выросли крылья.

И на следующий день (наконец-то!) отправилась на охоту.

Собаки, как всегда, бежали впереди, Лесли скользила за ними. Хотя последний раз на лыжах она ходила шесть лет назад, но тело быстро вспомнило утраченные навыки. Вокруг возвышался засыпанный снегом лес — красно-желтые стволы сосен и темная хвоя красиво выделялись на белом фоне.

Красиво… и пустынно. Казалось, она и собаки в этом лесу единственные живые существа. Не было ни зверей, ни птиц, ни даже их следов; лишь однажды Лесли пересекли путь двухдневной давности следы оленя.

Наконец собаки встрепенулись, помчались вперед — и через несколько минут с радостным лаем пригнали зайца.

«Ну, с почином!» — подумала она и, чувствуя приятную тяжесть закинутой за спину тушки, несколько прибодрилась. Увы, этот «почин» так и остался в тот день ее единственной добычей. На обратном пути собаки облаяли сидевшего на дереве тетерева, но он сидел слишком высоко, чтобы Лесли могла рассчитывать на прицельный выстрел.

Теперь она ходила на охоту каждый день, возвращалась чуть ли не затемно, но добычу приносила скудную — одного-двух зайцев, порой тетерева. Стала охотиться и на тех птиц, которых раньше за дичь не считала — рябчиков, куропаток и голубей; все-таки фунт-полтора мяса — это тоже еда.

Сделанные за первый месяц зимовки запасы вяленого и копченого мяса постепенно таяли. На исходе была и мука — что поделаешь, из-за нехватки мяса нередко приходилось варить собакам густую мучную баланду.

Вообще кормление собак стало постепенно болезненной проблемой.

Для Лесли само собой разумелось, что, пока у них остаются хоть какие-то крохи еды, собак кормить надо. Для Джедая, как оказалось, — вовсе нет.

Как-то, когда она в очередной раз сварила котелок баланды и остужала его в снегу, он вышел из шалаша вслед за ней.

— У нас мука кончается.

— Знаю, — угрюмо ответила Лесли.

— А ты ее на собак изводишь! — как он ни старался, а раздражение в голосе скрыть не смог.

Лесли пожала плечами — ссориться и спорить не хотелось.

— Они едят вдвое больше нас!

«Втрое», — мысленно вздохнула она, вслух же попыталась объяснить:

— Пока они держатся на ногах, они могут охотиться. И если в окрестностях появится добыча, они ее и найдут, и под выстрел пригонят. А без них у нас не будет мяса — вот тогда мы действительно можем не дотянуть до весны. Сейчас трудное время, и его надо перетерпеть…

— Но зачем тебе их столько?! — перебил Джедай. — Неужели для охоты не хватило бы пяти-шести штук?!

— Они не штуки! — Лесли вскочила. Повторила, яростно меряя его взглядом: — Они не штуки, Джед! Они мои друзья. Нам с ними много чего пришлось вместе пережить, и я скорее сама есть не буду, чем перестану их кормить. Но… раз ты этого не понимаешь, то тебе и объяснять бесполезно.

В этот день она легла спать отдельно — завернувшись в одеяло, устроилась возле костра на лапнике. Собаки тут же окружили ее со всех сторон, привалившись теплыми боками.

Прошла неделя. Джедай не делал попыток сблизиться, Лесли тоже. Просто старалась лишний раз не раздражать его, понимая, что сейчас, когда им некуда друг от друга деться, любая мелкая стычка может перерасти в ссору.

Подстрелив добычу, она теперь разрезала ее на куски и отдавала собакам прямо в лесу, принося на стоянку лишь то, что предназначалось на ужин. Баланду варила реже, тем более что муки и впрямь почти не осталось.

Но всего этого оказалось недостаточно, чтобы предотвратить очередную вспышку.

Как-то за ужином он внезапно рявкнул:

— Может, хватит, а?

— Ты что?! — не поняла Лесли, быстро огляделась — вроде все нормально…

— Мне надоело! — сверля ее зло сощуренными глазами, выпалил Джедай. — Противно смотреть, как ты с ней сюсюкаешь! «На, девочка, покушай!»

Так это все из-за того, что она сунула Але остаток лепешки? Он что, совсем свихнулся?

— Ты что, не понимаешь, что нам самим скоро жрать будет нечего?! — продолжал он.

Отвечать Лесли не стала, подхватила свою миску и вышла с ней на улицу. Присев на груду лапника, доела похлебку, но к костру возвращаться не спешила — на улице было не так уж холодно, а ей хотелось многое обдумать.

Вернулась в шалаш она, лишь продрогнув до костей. Подошла к Джедаю, сказала без долгих предисловий:

— Джед, я завтра ухожу.

До сих пор он сидел, опустив голову, и, казалось, вообще ее не замечал, но тут вскинулся:

— К… куда?! — аж голос дрогнул.

— В схрон. За продуктами.

— Что такое схрон? Поселок?

— Нет. Это место, где я храню запасы товара и кое-какие продукты, — добавлять, что в каждом схроне у нее хранится еще и оружие, не стала: не его это дело.

— Я с тобой пойду!

— Нет, — отрезала Лесли. — Ты меня задержишь.

— Я умею ходить быстро.

— Нет, — повторила она. — Ты тяжелее меня и на насте будешь проваливаться. Я пойду налегке, с собой возьму Дану и… — обернувшись, пошарила глазами, — Дымка, — кивнула на крупного мохнатого кобеля с серым «воротничком». — Вернусь дня через четыре или через пять, как получится.

Отошла и, присев на корточки, принялась собирать вещи: теплые носки, маленький котелок, пару полос вяленого мяса и немного крупки. Почувствовала, что Джедай стоит совсем рядом, за спиной, но продолжала заниматься своим делом, пока не коснулся ее плеча и не сказал:

— Лесли… — голос его звучал неуверенно, чуть ли не умоляюще. — Лесли, пожалуйста, — повторил он, и только тогда она выпрямилась.

— Что тебе?

— Ты это делаешь… из-за того, что я сказал?

Лесли пожала плечами:

— Нам действительно нужна еда.

Снова присела на корточки, положила к отобранным вещам мачете, чтобы было чем рубить лапник для ночлега. Джедай по-прежнему стоял рядом, непохоже, что собирался пойти заняться своими делами.

Она вздохнула и встала:

— Ну, что еще?

— Может, тебе все-таки не стоит идти одной? — положил руки ей на плечи, попытался притянуть к себе, но, почувствовав сопротивление, ослабил объятие. — Как-нибудь продержимся… или пойдем вместе?

— Джед, я уже много лет одна. Мне приходилось неделями голодать, драться с тремя противниками зараз, спать на снегу — и, как видишь, я до сих пор жива. Так что не беспокойся, я и вернусь, и продукты принесу. Единственное, о чем я тебя попрошу — в мое отсутствие кормить собак. «А не будешь, так и черт с собой!» — мысленно добавила она, решив с утра, перед уходом, сварить полный котелок баланды, сдобрив ее как следует копченым мясом. Это поможет Стае продержаться до ее возвращения, если Джедай, душимый жабой, решит поэкономить припасы.

Кажется, было сказано уже все, но он не уходил и не убирал ладоней с ее плеч. «Ну что еще?» — спросила она уже не словами — взглядом.

— Пожалуйста, ляг сегодня со мной.

— Я должна выспаться.

— Я не… ничего не буду делать. Просто… ну пожалуйста!

— Ладно, — нехотя кивнула Лесли.

Когда она, покончив со всеми делами, нырнула в спальный мешок и легла спиной к Джедаю, он действительно не стал ничего делать, даже говорить — лишь приобнял ее и зарылся лицом в волосы. Его тело источало привычное уютное тепло, и Лесли почти сразу потянуло в сон. Последней, уже размытой и полусонной мыслью было: «С Кейп-Розой придется что-то решать…»

Ала была обижена, что ее не берут с собой, жалобно сдвинув бровки, заглядывала в глаза, но Лесли покачала головой:

— Нет, ты остаешься.

Искоса взглянула на Джедая — он с потерянным видом стоял возле шалаша. На секунду ей захотелось подойти к нему, потрепать по волосам, сказать: «Не волнуйся, я скоро вернусь!» — но стоило вспомнить его вчерашнюю вспышку, как желание это начисто исчезло.

Когда Лесли отошла на полсотни ярдов, следом примчался Дураш. Игриво подтолкнул Дану в плечо и, задрав флажком хвост, загарцевал рядом с ней. Та обернулась, рявкнула — он отшатнулся, чуть не сел. Постоял несколько секунд и, опустив голову и хвост, потрусил обратно.

Первая часть пути, по лесу, была самой простой — лыжи легко скользили по присыпавшему наст мелкому снегу, собаки трусцой бежали впереди. Лесли знала, что миль через тридцать ей придется выйти на открытую местность, но пока старалась об этом не думать — вообще ни о чем не думать, чтобы не сбиться с ритма.

Притормозила она лишь однажды, когда Дана с Дымком, умчавшись в сторону, заполошно позвали: «Сюда, скорей!» На сосне сидели несколько тетеревов; на собак они почти не обращали внимания, но при виде человека испуганно сорвались с места. Одного все же удалось подстрелить, Лесли отрезала кусок себе на ужин, остальное рассекла пополам и кинула собакам.

Отдохнуть она остановилась, пройдя миль пятнадцать — скинула лыжи, подложила под себя вещмешок и уселась на него, прислонившись к толстой сосне. Ноги гудели, морозный воздух приятно охлаждал разгоряченное лицо. Не торопясь, по ягодке, она сжевала пригоршню сушеной малины и только почувствовав, что замерзает, пустилась дальше в путь.

Солнце еще не село, когда Лесли вышла на опушку. Впереди простиралась сверкающая белизной равнина с темными пятнами присыпанных снегом кустов. Погода была ясная, и на горизонте хорошо просматривались горы. Она нашарила глазами две одинаковой высоты вершины, разделенные глубокой седловиной. Это и было целью ее похода: у подножия левой вершины, в пещере, находился схрон.

До гор оставалось еще по меньшей мере миль тридцать.

Лесли с сомнением оглянулась. Позади был лес, впереди — поле. Конечно, до захода солнца можно пройти еще миль пять — только где там потом ночевать? В поле ведь ни лапника не нарубишь, ни дров для костра… Нет, лучше уж остановиться здесь, а завтра утром выйти пораньше и в один переход добраться до схрона.

Идти по полю было куда труднее, чем по лесу. Встречный ветер, несильный, но холодный, заставлял Лесли щуриться и наклонять голову. Куртка под подбородком от дыхания быстро покрылась инеем, а нос мерз так, что приходилось останавливаться и греть его ладонью.

Но самым неприятным оказался переход через реку. Мелкая — кое-где всего по колено — но быстрая, она так и не покрылась льдом. В свое время Лесли не раз перебиралась через нее, прыгая по выступавшим из воды валунам. Но это было летом, теперь же, запрыгнув на валун, она несколько секунд побалансировала на нем и соскочила: верхушка камня, покрытая ледяной коркой, оказалась невыносимо скользкой.

Еще раз смерив глазами переправу. Лесли вздохнула и — делать нечего — села на снег и принялась разуваться. Лучше уж перейти реку вброд, чем, поскользнувшись, грохнуться с камня в ледяную воду и промокнуть до нитки.

Дана с Дымком мочить лапы не захотели и перебрались через реку по валунам. Что ж, на то у них и по четыре ноги с когтями, а не две.

Наступили сумерки, но она все шла и шла, нарушая собственное правило не идти до изнеможения и молясь лишь об одном: полтора года назад она оставила в пещере кучу хвороста — только бы до нее никто не добрался! Собаки тоже устали — они уже не бежали бодро впереди, а плелись за ней по пятам.

Горы были совсем близко, но, казалось, с каждым шагом Лесли они понемножку отступают назад, не желая подпускать ее к себе.

Когда прямо перед ней взметнулся ввысь крутой склон, в первую секунду она подумала, что ей это мерещится, ведь не может быть, что она дошла! Но потом сняла лыжи, закинула их за спину и на четвереньках полезла по склону, то и дело поглядывая вверх, на хорошо просматривавшуюся на фоне неба кривую сосну — слева от нее находился вход в пещеру.

Как оказалось, до хвороста кое-кто добрался — а именно кабаны. К счастью, они ничего с ним не сделали, только раскидали по полу — наверное, искали еду.

Лесли подобрала несколько обломков потолще и сложила костер, присела рядом, согревая закоченевшие руки. Сил уже не осталось, хотелось растянуться прямо на каменном полу, подложить под голову мешок — и спать, спать… Стиснув зубы, она заставила себя наполнить котелок снегом и, кинув туда несколько кусков вяленого мяса, установила его над костром. Сама же подожгла конец длинной хворостины и направилась в глубь пещеры.

Проход постепенно сужался. Когда он стал фута три шириной, Лесли переложила факел в левую руку, а правую вытянула вверх и, двигаясь дальше, повела ею по каменной стене. Отверстие удалось нащупать через несколько шагов. Сначала она сунула туда факел, прислушалась: ни стрекота, ни шороха чешуи (хотя, впрочем, о какой гремучке может идти речь в январе?) Затем засунула в отверстие руку, нащупала лямку мешка и с облегчением вздохнула: вещи были на месте.

Поужинала Лесли вареным мясом, с удовольствием запив его крепким солоноватым бульоном; спать устроилась, можно сказать, с комфортом: разложив у костра хранившуюся в схроне толстую шерстяную попону, легла на нее, завернувшись в два одеяла. Дана тут же свернулась клубком у ее живота, Дымок привалился к спине.

Последнее, что она сделала перед тем, как провалиться в сон — это напомнила себе не вскакивать завтра ни свет ни заря: перед тем, как пускаться в обратный путь, нужно как следует выспаться и отдохнуть.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

До знакомых мест Лесли добралась на пятый день утром. За последние двое суток у нее день перепутался с ночью: хорошенько отдохнув в пещере и пустившись в обратный путь в середине дня, до леса она дошла лишь на рассвете, усталая настолько, что еле хватило сил развести костер. После чего, обнаружив, что сделанное ею три дня назад гнездо из лапника цело и невредимо, она устроилась в нем и благополучно проспала весь день.

Так что по лесу пришлось идти уже ночью.

Но теперь все, до шалаша осталось миль пять, не больше! Лесли повела плечами, чувствуя за спиной тяжесть вещмешка — там и мука, и пшеница (каша с мясом из нее — просто объедение!) и даже горшочек с патокой. Вот Джедай обрадуется! Впрочем, он наверняка обрадуется не только еде, но и тому, что она сама вернулась, живая и невредимая. Кинется навстречу, обнимет ее…

Она как раз мечтала о том, как славно будет прижаться к нему и зажмуриться — все, дошла! — когда Дана с Дымком внезапно насторожились. Еще секунда, и, даже не взлаяв, они рванулись вправо и скрылись за деревьями.

С минуту она стояла, ожидая вот-вот услышать знакомый лай: «Сюда, сюда!» — но вокруг было тихо. Она позвала: «Эй!», свистнула — собаки не возвращались. Может, учуяли оленя?

На всякий случай она зарядила оба арбалета, подождала еще немного — и, свернув с лыжни, двинулась за собаками.

Следы шли почти по прямой, словно Дана с Дымком точно знали, куда бегут. Лесли прибавила ходу, на ходу поглядывая по сторонам, и вдруг… она остановилась, прислушиваясь. Да, с той стороны, куда умчались собаки, снова донесся еле слышный звук, заставивший ее бегом рвануться вперед.

Чем дальше она бежала, тем отчетливее он слышался, тем громче звенел набатом: «Сюда, сюда!» Лаяли не две собаки — вся Стая; теперь Лесли различала в этом лае не только отчаянный призыв, но и басовитые нотки угрозы и ярости.

Наконец лай зазвучал совсем близко. Продравшись сквозь густой подрост, она выскочила на поляну и замерла, одним взглядом охватив всю картину: надрывающихся от лая собак, пятна крови на снегу и посреди этого хаоса огромного бурого зверя.

Он прижимался задом к толстой раздвоенной сосне и угрожающе покачивал головой; собаки окружали его со всех сторон. В первый миг Лесли показалось, что это исполинский кабан — но нет, не бывает, не может быть кабана ростом семь футов![29] В следующую секунду она поняла, что это бизон…

После Перемены их осталось мало — за все эти годы Лесли видела бизонов лишь трижды и ни разу на них не охотилась. Но теперь упускать такую добычу было нельзя: ведь это целая гора мяса!

Она шагнула в сторону, чтобы лучше разглядеть бурое страшилище. Сердце сжалось — стала видна неподвижно лежавшая в стороне собака; по белому кончику хвоста она узнала одного из щенков Даны.

С низким, похожим на рев мычанием бизон внезапно скакнул вперед, пытаясь поддеть рогом кого-нибудь из собак, но они набросились на него с разных сторон. Дымок вцепился ему в хвост, бизон резко развернулся, и пес, отлетев в сторону, покатился по снегу.

Бизон снова отступил к сосне.

Лесли скинула вещмешок и лыжи и, пригнувшись, двинулась вдоль границы поляны.

Куда в эту громадину стрелять, чтобы наверняка? В шею? Но там сплошная шерсть… В глаз? А что если он, подхлестнутый болью, прорвется сквозь кольцо собак и умчится прочь?

Нельзя, ни в коем случае нельзя дать ему уйти!

Лесли с сомнением взглянула на арбалет — нет, стрелой это чудовище не свалишь. «Твое оружие — скорость и ловкость», — всплыли в памяти не раз слышанные слова сержанта Калвера. Скорость и ловкость…

Отступив на несколько шагов, она сняла куртку и завернула в нее арбалет. Достала из ножен мачете и, пригнувшись, скользнула вперед.

Собаки потеснились в стороны, и она заняла место среди них, припав к земле и выжидая; задние ноги и хвост бизона были теперь футах в шести от нее. Зверь недобро оглянулся, но клацнувшая зубами у самой морды Дана отвлекла его. Он мотнул головой, собака чудом успела увернуться, но бизон ринулся вслед за ней.

Между его крупом и сосной образовался промежуток — это и был шанс, которого Лесли ждала. Словно выпущенная из арбалета стрела, она стелющимся прыжком метнулась в просвет, рубанула мачете по задним ногам бизона и, отпустив рукоять, кубарем покатилась дальше. Успела подумать «Бинго!»,[30] когда внезапный сильный удар по ногам швырнул ее лицом в снег.

Она вскинулась и оглянулась. Бизон снова прижимался задом к сосне, собаки с лаем наседали на него. Мотая рогатой башкой, зверь отбивался от них, но было видно, что он сильно припадает на левую заднюю ногу.

Из груди Лесли вырвался рыдающий вздох — все, теперь он далеко не уйдет! В следующую секунду она почувствовала боль в собственной ноге, опустила глаза и увидела растекающуюся под ней кровь.

Рана была глубокой, но не опасной — острый рог как ножом наискосок полоснул по икре, по счастью, не задев артерию. Промыть, зашить, и недели через три нога будет как новенькая.

Но сейчас эта рана могла стать серьезной проблемой. Опираясь на здоровую ногу, Лесли встала, попыталась шагнуть — и со стоном села на снег. Позвала:

— Ала!

Собака прибежала — запыхавшаяся, возбужденная охотой. Сунулась мордой, лизнула в щеку.

— Поищи там и принеси мои вещи, — махнула Лесли рукой.

Сначала Ала принесла куртку с арбалетом, затем, пятясь, волоком притащила по снегу тяжелый вещмешок и побежала искать остальное.

Лесли промыла рану пригоршней снега и накрыла ее куском чистого бинта; обмотала ногу запасными носками и, поверх носков, ремешком. Понятно, что такая временная повязка ходить ей не поможет, но хоть рану защитит.

Она взглянула на бизона — под его задней ногой растекалось кровавое пятно; он уже не пытался бросаться на собак, а стоял неподвижно и лишь угрожающе поводил головой. Собаки тоже притихли, некоторые даже прилегли на снег.

Да, теперь он далеко не уйдет, но силы у него еще есть, и эта осада может продолжаться долго — до вечера, до ночи.

Нужен револьвер. Револьвер и Джедай.

Лесли порылась в вещмешке: мешки с едой, одеяла, котелок… Подтянулась к молодой сосенке, срезала кусок коры размером с ладонь и, кольнув ножом палец, кровью вывела на ее светлой внутренней стороне одно слово: «Револьвер».[31] Хватило еще места для корявого «Л» с точкой.

Взглянула на Алу — та терпеливо сидела рядом, перед ней валялись лыжи и шапка. Отряхнув шапку от снега, Лесли сунула в нее кору с запиской, завернула и протянула собаке.

— Возьми. Пойди к Джедаю, отдай ему.

Схватив зубами сверток, Ала пытливо глянула Лесли в глаза: «Так ли я тебя поняла?»

— Да. Ищи Джедая! Беги!

Собака сорвалась с места и скрылась за кустами.

Ждать пришлось долго.

Лесли вытащила из вещмешка одеяла, расстелила и легла на них, закуталась в куртку — ее знобило. Нога болела чем дальше, тем сильнее, и никак не удавалось найти для нее подходящего положения.

Большинство собак лежали на снегу, но при каждом движении бизона вновь настороженно вскидывались. Впрочем, он почти не двигался — стоял, низко опустив голову; один раз почти сел задом на снег, но из последних сил выпрямился. Даже издали было видно, как тяжело вздымаются его бока.

«Наверное, к вечеру он так обессилеет, что можно будет убить его копьем, — прикинула Лесли. — Сделать из ствола сосенки древко, привязать ремешком нож…» — но тут же осадила себя: что за глупости, скоро придет Джедай!

Первой из-за деревьев вывернулась Ала — довольная, хвост победно развевается. Подбежала, вывалив язык, — Лесли наградила ее найденной в кармане куртки сушеной малинкой.

Джедай появился через пару минут, еще более запыхавшийся, чем Ала. С топотом выскочил на поляну (все-таки охотник из него никакой!) и остановился, оторопело глядя на бизона. При виде нового врага тот приподнял голову и заревел, собаки сразу повскакивали.

— Эй! — негромко позвала Лесли, помахала рукой. Только теперь Джедай наконец заметил ее и, проваливаясь по щиколотку в снегу, бросился к ней. Подбежал, упал на колени и обнял, прижав ее голову к своей груди, уткнулся лицом в волосы, шепча нечто неразборчивое — Лесли уловила лишь «родненькая».

Ее щеке, притиснутой к его заляпанной снегом куртке, было холодно и неуютно, может, потому у нее перехватило горло. Тем не менее она бы потерпела еще немного, если бы не его попытка подхватить ее еще и под коленки, вызвавшая у нее болезненный вопль:

— Осторожно!

Он отпустил ее, аж шарахнулся.

— Что случилось?!

— Ты мне ногу задел, — мрачно объяснила Лесли.

Джедай уставился на стягивающую ее голень повязку с таким видом, будто это была готовая взорваться граната.

— Что…

— Да ничего страшного, — поморщившись, перебила она. — Он, — кивнула на бизона, — мне там рогом неудачно полоснул. Ты револьвер принес?

— Да, — Джедай достал из-за пазухи револьвер.

— Его надо добить… Помоги мне встать, нужно к нему ближе подобраться.

— Погоди, скажи, что нужно сделать — в конце концов, я тоже умею стрелять!

Лесли про себя усмехнулась — и правда, по бизону-то он наверняка не промахнется. Но подробные указания все же дала:

— Стреляй в грудь, сбоку, три-четыре выстрела подряд. И присядь, чтобы пули снизу верх шли, а то, если навылет пройдет, может в собаку попасть. Я и так одну уже сегодня потеряла, — вспомнила погибшего щенка — не повезло бедняге, даже до года не дожил!

Бизон упал после третьего выстрела — даже не замычал, просто рухнул где стоял. Джедай обернулся к Лесли:

— Что теперь?

— Помоги мне встать и до него добраться, — она достала из вещмешка котелок. — Нужно спустить ему кровь.

— Да я… — начал было Джедай, но потом осекся и взглянул на гигантскую тушу, к которой явно не знал, как подступиться.

Сначала он хотел перенести Лесли, подхватив ее за спину и под коленки, но она протестующе замотала головой. Тогда он просто взял ее под мышки, приподнял и, сделав несколько шагов, аккуратно поставил рядом с бизоном.

— Найди мачете, — выдала она следующее указание, — оно где-то у задних ног валяется, и сруби пару веток подлиннее, для волокуши. А я пока начну тушу разделывать. Нужно все мясо к шалашу перетаскать, на ночь его здесь оставлять нельзя.

— Но у тебя же нога!..

— Об этом пока забудь — мясо важнее!

Больше всего в тот день досталось Джедаю: ему пришлось сделать четыре ходки туда и обратно, да еще с грузом. Когда он в первый раз собрался идти к шалашу, Лесли приказала:

— Ала, Дана, идите с Джедаем, будете охранять мясо. — Обе собаки встали и подошли к волокуше.

Сам Джедай, даже не обратив внимания, что она назвала его не по имени, удивленно взглянул на нее:

— Ты блефуешь, или они действительно поняли, что ты сказала?

— Конечно, поняли, — улыбнулась Лесли. — Они довольно много слов знают, а Ала в этом отношении на голову выше всех остальных. Кстати, — не упустила она случая подначить его, — если бы собак у меня было меньше… штук, нам бы этого бизона не видать как своих ушей.

— Да ладно тебе! — наморщил лоб Джедай. Это прозвучало как извинение.

Пока его не было, она продолжала разделывать тушу; если надо было передвинуться — переползала на коленях. Раненую ногу ломило, прохватывая при каждом неудачном движении вспышками боли, но Лесли старалась не думать об этом — все равно, пока она не попадет к шалашу, сделать больше ничего нельзя.

Подготовив мясо для следующей ходки, она разожгла костерок и сварила кровянку, добавив в бизонью кровь остатки крупки и сушеный чеснок; поискала глазами Алу — большую любительницу этого лакомства — и лишь потом вспомнила, что сама отправила ее с Джедаем.

Остальные собаки, лежа на снегу, лениво наблюдали за ней пьяными от сытости глазами, в которых, казалось, было написано: «В животе тепло и уютно — зачем еще чего-то делать, когда самое время отдохнуть?!»

Но отдыхать Лесли себе позволить не могла — дело должно быть сделано; едва поев, протерла лицо снегом, подползла к туше и вновь взялась за нож.

Джедай вернулся, тоже поел кровянки, нагрузил волокушу и ушел; потом снова пришел — и опять ушел, а она все продолжала резать, отделять и расчленять. Выкопав саперной лопаткой могилу, похоронила убитого щенка; отрезала часть бизоньей шкуры и тщательно очистила ее снегом.

Усталости Лесли не чувствовала, скорее было ощущение, что она превратилась в робота и теперь до конца жизни будет ползать по этой поляне и резать, резать, резать…

Что снова появился Джедай, она заметила, лишь когда он подошел сзади и обнял ее за плечи.

— Лесли, заканчивай.

— Мне уже немного осталось.

— Ты сама меня учила — нельзя работать до изнеможения!

— Но я же знаю, что ты обо мне позаботишься! — усмехнулась Лесли.

— Вот я и забочусь! Я сам все доделаю, а ты отдохни.

Она огляделась — смотри-ка, уже смеркается!

Пригоршней снега Джедай оттер ей перепачканные в крови руки, подхватив под мышки, перенес к волокуше и усадил на расстеленное на ней одеяло.

— Все, отдыхай! Укрыть тебя вторым одеялом?

— Да…

Лесли легла и свернулась калачиком, спрятав на животе замерзшие кисти. Джедай набросил на нее одеяло, хотел уже отойти, но она позвала:

— Эй!

— Что?

— Там кусок шкуры лежит очищенный — его нужно взять, остальное можно оставить.

— Хорошо.

Она прилегла, но едва он отошел на несколько шагов, снова вскинулась:

— Джед!

— Ну что?

— Не забудь мои лыжи. И мачете!

— Ладно. Отдыхай!

Лесли закуталась в одеяло с головой, закрыла глаза и представила себе, как будет сидеть у костра, пить кофе, горячий и сладкий, и пугать Джедая рассказом о том, как переходила вброд речку. Хихикнула: бедняга, он до сих пор не знает, что сегодня ему предстоит еще «удовольствие» зашивать ей рану.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Следующие недели прошли под знаком бизоньего мяса.

Погода стояла морозная, и оно быстро замерзло твердыми глыбками. Джедай сделал помост на столбах, сложил его туда, переложив лапником, и началась война с воронами.

Они быстро прознали, где можно поживиться мороженым мясом — прилетали, разворашивали лапник и принимались ковырять смерзшиеся куски клювами. Лесли не слишком обращала на это внимание: много ли урона способны нанести две-три птицы (больше их обычно не бывало)! Но для собак и Джедая это было вопросом принципа.

Стоило кому-то из собак заметить на помосте ворона, и вся Стая тут же начинала тявкать и подвывать: «Сюда, скорей! Воры, воры!» Джедай выскакивал и принимался швырять в птиц чем попало, лез на помост — вороны тут же, не будь дураки, улетали… и через час прилетали снова.

Потом грянула оттепель, и Лесли была вынуждена, чтобы мясо не испортилось, срочно вялить и коптить его. С утра до вечера она резала его на куски и полосы, солила, развешивала и укладывала в коптильню. Сосновые дрова для копчения не подходили, и Джедай целыми днями бродил по лесу, выискивая изредка встречавшиеся среди сосняка березы и дубки.

К тому времени, как снова похолодало, удалось переработать больше половины мяса — получилось три корзины. Джедай втащил их на помост и, чтобы не добрались вороны, завернул в тент.

Рана зажила довольно быстро. Уже через десять дней Лесли сняла швы, еще через неделю отправилась на охоту.

Джедай, правда, возражал: «Зачем? У нас и так полно мяса!» — но нужно было заново приучать ногу к ходьбе. Пока что при каждом шаге она отзывалась тупой болью, быстро уставала и начинала ныть.

После истории с бизоном Джедай стал куда с большим интересом, чем раньше, относиться к собакам. Разговаривал с Алой, посылал ее за Лесли, когда самому было лень вылезти из шалаша. Она даже пару раз заметила, как он похлопывает по боку Дураша и сует ему огрызки мяса — песик аж извивался от счастья.

Весна выдалась ранняя — уже к концу февраля в снегу появились проплешины, которые вскоре расцветились тоненькими, как ниточки, стрелками молодой травы и сизоватыми пушистыми ростками первоцветов. Пора было идти в Калифорнию, но Лесли все медлила, убеждала себя: «Не стоит спешить, пусть земля еще немного просохнет!» — сама при этом понимая, что в действительности просто тянет время. Уж очень не хотелось покидать шалаш — место, которое впервые за долгое время она привыкла считать своим домом.

Да и Джедай, когда она наконец сказала ему, что пора собираться в дорогу, с одной стороны, обрадовался, с другой, сидя вечером у костра, обвел глазами внутренность шалаша и сказал с невеселой усмешкой:

— А я как раз планировал антресоли сделать…

Началом их пути должна была стать та самая седловина между двумя горами-близнецами. За ней шли места, Лесли уже незнакомые. Но прежде она решила заглянуть в схрон и оставить там часть вещей, захватив взамен товары — наверняка по пути встретятся какие-нибудь поселки, где можно будет выменять муку, хлеб и овощи. Впервые не стала таиться от Джедая — показала ему и пещеру, и нишу в стене, где лежали мешки с товарами.

Когда, разложив вещи на полу пещеры, она принялась отбирать то, что могло пригодиться им в пути, он удивленно приподнял брови:

— Погоди, а разве ты не собираешься забрать отсюда все?

— Нет. Дорога незнакомая, не знаю, удастся ли пройти там с волокушей. Так что лучше чтобы вещей поменьше было, — объяснила Лесли.

— То есть, — Джедай всматривался в нее с таким выражением, точно видел впервые, — ты намерена еще сюда вернуться?

— Наверное.

— Но я думал, — он продолжал всматриваться в нее, — что мы вместе идем на Кейп-Розу и вместе… останемся там.

— Джед, у меня таких схронов еще восемнадцать. Там и товары, и оружие, и одежда, и много чего еще. Мне эти вещи не так легко достались. Так что если я решу остаться с тобой на Кейп-Розе, — впервые она сказала это напрямую, — то в любом случае должна буду вернуться, чтобы забрать их.

— Если? — медленно повторил он. — Но мне казалось, что все уже решено.

— С тех пор я много об этом думала, и… — Лесли вздохнула и опустила глаза. — Понимаешь, я уже девять лет живу одна, сама по себе, и отвыкла подолгу бывать среди людей. В поселках мне иногда невмоготу становится, так хочется побыстрее оттуда убраться. Вот я и сомневаюсь, не получится ли, что мы придем на Кейп-Розу и поначалу все хорошо будет, но пройдет месяц, два — и меня снова потянет в дорогу?

Взглянула на Джедая — он улыбался, в глазах проглядывало нечто похожее на облегчение. С чего бы это?

— Лесли, — он обнял ее за плечи и привлек к себе, — милая, я все понимаю. Для тебя это очень большая перемена в жизни, и тебе, конечно, страшновато. Но ты не бойся, все будет хорошо, вот увидишь! — ласково потрепал по волосам.

Вывертываться и сопротивляться Лесли не стала — руки у него были теплые, а от рубашки уютно пахло им самим; потерлась о него щекой, пристраиваясь поудобнее. Что ж, если он понял все сказанное ею лишь как страх перед грядущими переменами — пусть так.

Но объяснить ему она пыталась совсем другое: что если не приживется на Кейп-Розе, то рано или поздно уйдет — пусть даже для них обоих это обернется болью и расставанием.

Обнаружить людское поселение вообще непросто, а в горах тем более.

Поначалу, когда Лесли только начинала свою карьеру маркетира, она в каждом найденном поселке выспрашивала, где еще поблизости живут люди, и шла туда, запоминая ориентиры. Таким образом у нее постепенно образовалась «клиентская база» из сорока семи поселений, в которые она заходила, когда оказывалась поблизости — в некоторые раз в два-три года, а в некоторые и два-три раза в год — и наизусть помнила, что в каждом из них пользуется спросом.

Но в горах Сьерра-Невады она раньше не бывала и теперь тщетно поглядывала по сторонам, ища признаки близкого жилья.

Из припасов у них с Джедаем оставалась лишь соль да несколько горстей муки. Конечно, до голода было далеко — даже не охотясь, за день Лесли успевала подстрелить несколько гремучек, в ручьях водилась рыба, а среди разнотравья долин попадались съедобные клубни и дикий лук. Тем не менее сейчас им очень бы не помешал какой-нибудь поселок, чтобы и муки выменять, и крупы — а при удаче хлеба и сыра.

Но увы — день тянулся за днем, неделя за неделей, и ей порой казалось, что людей в этих горах никогда не было и не будет.

Был уже конец мая, когда однажды вечером, остановившись на ночлег, Джедай принялся разжигать костер, а Лесли пока решила пройтись вдоль ручья — поискать клубней стрелолиста. Прошла всего ярдов триста, когда случайно брошенный в сторону взгляд заставил ее замереть от неожиданности, а в следующий момент заорать:

— Джед, Джед, иди сюда!

Примчался он через минуту, с топором в руке. Растерянно оглядываясь, быстро спросил:

— Что? Что?

— Вот, — торжествующе указала она на отчетливо отпечатавшийся на влажной земле конский след. — Видишь, совсем свежий, сегодня днем оставлен. Значит, где-то поблизости есть люди!

— Почему ты так думаешь? Может…

Но Лесли было некогда что-то объяснять: присмотрится, сам увидит, что лошадь подкована. Подозвав Алу, она показала на след:

— Ну-ка, ищи! — и, когда собака уверенной рысцой двинулась на северо-восток, быстро пошла за ней.

К тому времени, как она вернулась, уже стемнело. Услышав ее шаги, Джедай тревожно обернулся.

— Это я! — крикнула Лесли и через минуту вступила в освещенный костром круг. Присела у огня, рассказывая: — До поселка мили четыре, нужно пройти ущельем, подняться на холм — и оттуда уже крыши видны и огороды. Так что завтра с утра, — она победно улыбнулась, — пойдем торговать!

Поселок оказался маленький — всего десяток домов, расположенных вокруг площади. Судя по всему, когда-то здесь было большое ранчо с хозяйственными постройками, потом главный дом рухнул — от него осталась лишь каменная лестница, украшенная разбитыми вазонами — и люди стали селиться в домиках для рабочих и в бывших сараях, достраивая и укрепляя свое жилье досками из развалин дома. Кое-где были пристроены открытые веранды, возле двух домиков даже росли цветы в деревянных ящиках.

Народу на площади не было, но Лесли не сомневалась, что из окон каждый ее шаг провожают внимательные глаза. Дойдя до каменной лестницы, она остановилась и сбросила вещмешок. Джедай тоже снял рюкзак, спросил:

— И что дальше?

— Ждем.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять из крайнего справа домика выскочила девчонка в выцветшем не пойми-какого цвета платье, такая рыжая, что, казалось, ее косички сделаны из медной проволоки. Побежала через площадь, вроде не к ним, а по своим делам, но вдруг резко свернула и затормозила перед Джедаем.

— Папаня спрашивает, че вам надо, — выпалила она.

— Передай ему, что мы маркетиры, — ответила вместо него Лесли, — а я еще и лекарь.

— Мар-ке..? — наморщив веснушчатый нос, переспросила девочка.

— Мар-ке-ти-ры, — по слогам повторила Лесли.

— Ага, — кивнула девчонка и стремглав понеслась домой.

Следующими из этого же дома вышли две женщины — одна постарше, в темной юбке и вязаной кофте, вела за руку ребенка лет трех, вторая, совсем молоденькая, нарядилась в платье из розовой в цветочек ткани.

— Здравствуйте! — сказала старшая. — Внучка сказала, что вы вроде как врач. Глазки малышу посмотрите?

— А у вас ленты есть? — нетерпеливо вмешалась младшая, кокетливо встряхнув пышными медными кудрями и покосившись на Джедая.

— И ленты есть, и глазки посмотрю, — ответила Лесли. — Но не здесь же, не на улице?

— А туда пойдемте! — кивнула старшая женщина на развалины и первая шагнула вверх по лестнице.

Удивленно переглянувшись с Джедаем, Лесли подхватила вещмешок. Через плечо покосилась на площадь — там появились еще три женщины и стайка ребятишек, все двигались в ее сторону.

Ну, кажется, дело идет на лад!

Как оказалось, главный дом развалился не полностью — полуподвальный этаж сохранился. Туда и направилась женщина — добралась по проложенной среди обломков тропке до внутренней лестницы и спустилась вниз, в большую комнату с окнами под потолком — кое-где в них даже были стекла. Кивнула на стоявший посреди комнаты деревянный стол:

— Вот здесь — подходит?

— Да, вполне, — ответила Лесли, продолжая оглядываться. — Еще бы свету…

— Сейчас, — женщина взяла в углу масляную лампу, зажгла ее и, встав на цыпочки, повесила на свисавший с потолка крюк. Лампа незнакомой конструкции горела необыкновенно ярко, в ее свете стала видна барная стойка у стены, еще один стол и несколько железных стульев с самодельными сидениями. Судя по всему, жители поселка использовали это помещение как общинный центр.

Лесли принялась выкладывать на стол товар, для начала — несколько разноцветных мотков нейлоновой ленты, пайетки и ожерелье из позолоченной цепочки и блестящих граненых бусин. Рыжеволосая девушка встречала все это восторженными ахами и охами. Джедай присел сбоку, его обязанностью было приглядывать, чтобы никто ничего не спер втихомолку, а главное — со злыми намерениями не подобрался к Лесли со спины.

За лекарство для малыша Лесли выторговала большой свежий хлеб. Ей сразу стало ясно, что у ребенка конъюнктивит, но она минут пять разглядывала его глаза в лупу, задумчиво цокала языком, говорила: «Посмотри наверх… а теперь вправо…» — словом, все убедились, что осмотрела она его на совесть. Результатом осмотра явился врученный бабушке ребенка мешочек с травами и подробные указания, как их заваривать и как делать малышу примочки.

Девушка тем временем сграбастала ожерелье — мое, не трогать! — и принялась выбирать ленты, хватаясь то за одну, то за другую, и дергая пожилую женщину за рукав: «Ба! Ну ба-а! Какая лучше?» В конце концов отобрала четыре мотка, попросила отрезать от каждого по два фута. За все, включая ожерелье, предложила головку сыра — Лесли потребовала три головки, заранее зная, что согласится на две.

Бабушка несколько раз пыталась осадить юную франтиху, но та отмахивалась, в конце концов сказала: «Ба, ну че ты? Ща папаню приведу, увидишь, он разрешит!» — убежала и минут через пять привела не только отца — долговязого мужчину с такой же медной, как у нее, шевелюрой, но и мать — худенькую востроносую брюнетку. Заодно пришла и сестренка — та самая девчонка, которая на площади подбежала к Лесли — сунулась к лентам, но тут уж бабушка без церемоний хлопнула ее по рукам: «Нишкни!»

Судя по всему, старшая дочь была отцовской любимицей. Вошел он со словами: «И не проси! Три головки за баловство отдавать?!» — но девушка принялась прикладывать к волосам ленты, показывая, как хорошо они будут на ней смотреться. При этом умоляюще хлопала глазами и ныла: «Папулечка, ну ты только глянь!» — пока ее отец, обернувшись к Джедаю, не сказал решительно:

— Ладно. Даю две головки сыра за все!

Перехватив взгляд Лесли, тот кивнул.

Торговля шла бойко — похоже, маркетиры в этот поселок не заходили уже давно. Лесли за ее товар предлагали хлеб и муку, сало и пряжу, одна из женщин принесла даже медовую коврижку. Поначалу вокруг стола с товарами толпились лишь женщины и детишки, потом по лестнице стали спускаться и мужчины. Она тут же сориентировалась и выложила на стол патроны, гвозди и литые пряжки для ремней.

Заправлял здесь всем мужик лет пятидесяти, ростом чуть ли не с Джедая, с буйной черной шевелюрой и такой же бородой. Она поняла это сразу, едва он, зажав под мышкой большой глиняный кувшин, вошел в комнату и по-хозяйски рявкнул:

— Эй, а че так темно? Ну-ка, еще лампы зажгите!

Несколько человек сразу бросились выполнять приказ. Мужчина подошел к столу.

— Ну-ка, че тут?

Сгрудившиеся вокруг стола Лесли люди расступились, и он придвинулся ближе, но смотрел не на содержимое стола — на нее. Взгляд этот, пристальный и словно бы ощупывающий, ей не понравился.

— Эй, красавица, а у тебя нож свежевальный есть? — нахально, вроде бы подтрунивая над ней, спросил чернобородый.

— Есть, — вежливо улыбнулась Лесли, достала нож из рюкзака и положила перед ним. Мужчина вытащил его из ножен, попробовал на ногте.

— Хоро-ош! Ну, и че ты за него хочешь?

— Лампу! — она кивнула на висевший над головой светильник. — Вот такую.

— Не. Слишком дорого, — он положил нож на стол.

— Дам еще две дюжины патронов, — сказала Лесли, но чернобородый уже шел к барной стойке; вскинул вверх кувшин:

— Эй, парни, кто горло промочить хочет? И ты иди сюда. Ты, ты, маркетир! — махнул он Джедаю. — Первой — бесплатно угощаю!

— Дядя Мик, а смотри, че у меня есть! — приплясывая, подбежала к нему рыжеволосая девушка. Закрутила головой, показывая вплетенную в волосы ленту, потеребила на груди ожерелье: — Вот и вот!

Это дало Лесли возможность незаметно махнуть Джедаю и, когда он нагнулся к ней, шепнуть, почти не шевеля губами:

— Иди, но будь осторожен.

Джедай прикрыл глаза, показывая, что понял.

Теперь внимание Лесли разрывалось между ним и очередной покупательницей. Торгуясь с ней из-за куска цветочного мыла и сушеных корешков аира, она одновременно краем глаза наблюдала за тем, что происходит на другом конце комнаты.

Джедай подошел, облокотился о стойку. Чернобородый по-свойски подмигнул ему, что-то сказал, чуткий слух Лесли выловил два слова: «…женка твоя…» Она отвлеклась на покупательницу и когда следующий раз взглянула в сторону стойки, на ней уже стояли в ряд полдюжины одинаковых стаканчиков и чернобородый разливал в них из кувшина желтоватую жидкость.

Очередная покупательница — этой нужны были змеиные шкурки и пуговицы на платье. Лесли выложила перед ней связку шкурок, поставила жестяную коробку с пуговицами — выбирай! — сама же снова взглянула на Джедая. Они с чернобородым бок о бок стояли у стойки, опершись на нее локтями — поселковый заправила ему что-то втолковывал, а Джедай качал головой: «Нет, нет».

Следующей за стол присела пожилая женщина, которая раньше привела малыша с больными глазами. На этот раз ей хотелось посоветоваться насчет кашля — ее внуки каждую осень простужаются и кашляют так, что сердце болит слушать. Лесли предложила ей на выбор растирание из перетопленного с травами кабаньего жира и настойку, которую нужно было разводить в теплой воде и давать ребенку пить.

В комнате на секунду стало тише, и ей удалось расслышать фразу чернобородого: «Эй, давай еще налью — не жмись, всего-то пять патронов!»

— Что вы сказали? — переспросила она у сидевшей напротив женщины.

— Я спрашиваю, сколько настойки давать — ложку или две.

Лесли удивленно сдвинула брови — они же об этом уже говорили! — и только теперь заметила, что та смотрит на нее пристально и напряженно, будто пытается что-то сказать. Вот, чуть повернув голову, шевельнула бровью, указывая себе за спину.

Глянув в ту сторону, Лесли навострила уши: чернобородый предлагал Джедаю пропустить еще по стаканчику, тот, улыбаясь, отнекивался; наконец ответил с видом простачка:

— Да не, не могу я. Нам еще сегодня топать и топать.

— А че торопиться-то? — убеждал бородач. — Переночуете у нас, а завтра с утра и двинетесь!

Женщина едва заметно предостерегающе качнула головой. Лесли опустила ресницы, показывая, что поняла. Перехватила взгляд Джедая и повела глазами: «Сюда давай!»

Он подошел.

— Скоро сворачиваться будем, — сказала Лесли.

— Ясно. Дай десяток патронов — за выпивку хочу расплатиться, — не дожидаясь ответа, сгреб со стола патроны и обернулся, чуть не столкнувшись с подошедшим следом чернобородым. — Вот, — протянул патроны, весело причмокнул языком. — Хар-роший у тебя бурбон!

— Да ну, ты че! — запротестовал поселковый «хозяин». Услышав над головой его голос, женщина напротив Лесли вся как-то сжалась.

— Бери-бери! Знаешь, как говорят: уговор дороже денег! — чуть ли не силком всучил ему Джедай патроны.

Тот пожал плечами, но патроны взял. Нагнувшись, поцеловал женщину в щеку:

— Привет, мамуля!

— Привет, Микки-бой, — ответила та, но он, не обращая на нее внимания, уже снова обшаривал глазами Лесли.

— Так ты, говоришь, лампу хочешь? За нож и две дюжины патронов?

— Да.

— Ну что ж, бери! — загасил висевшую над соседним столом лампу, снял с крюка и поставил перед ней.

— Чего тебе сдалась эта лампа? — спросил Джедай, когда поселок остался позади.

— Для масляной она яркая очень, я таких еще не видела. Хочу посмотреть, как она устроена.

«Но одно знаю точно: стоит она куда больше ножа с патронами, — добавила Лесли про себя. — А на простофилю, не знающего, что почем, этот чернобородый ой как не похож…»

— О чем вы с ним говорили? — спросила она Джедая.

— Да… глупости всякие, — поморщился он.

— И все-таки?

— Ну, в общем… он тебя хотел, — сердито сжал зубы, аж желваки на щеках заиграли.

Его сообщение не стало для Лесли неожиданностью.

— Дальше, — бесстрастно сказала она.

— Если я уговорю тебя, как он выразился, «помиловаться» с ним пару часов, обещал заплатить самогоном — или еще чем я захочу. И все это с улыбочкой, с прибауточками… Сам удивляюсь, как я в этот момент ему не врезал!

— Дальше!

— Я отказался — спокойно, вежливо. Думал, он разозлится, но он — нет. Предложил мне выпить — может, думал, что пьяный я посговорчивее стану. Переночевать у них предложил… ну, ты, наверное, слышала.

— Да, — кивнула Лесли. Все это, особенно в сочетании с отданной ей за бесценок лампой, выглядело очень и очень неприятно. — Пошли быстрее!

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Собаки ждали их на месте вчерашней стоянки, в начале длинной, поросшей травой долины. Слева, сияя снежными шапками, высился горный хребет, его склон, словно темно-зеленое одеяло, покрывал сосновый лес. Кряж справа был пониже, обрывистый и каменистый; вся правая сторона долины была усыпана скатившимися с него обломками гранита.

— Отдохнем? — предложил Джедай.

— Нет. Пойдем.

Он удивленно взглянул на нее, но, не сказав ни слова, надел лямки волокуши и зашагал вперед. Лесли мысленно поблагодарила его — ей сейчас было не до объяснений, всем своим существом она чуяла беду.

Они прошли уже без малого милю, когда Дана вдруг вскинула голову и настороженно обернулась. Лесли тоже оглянулась — вершина холма, с которого они спустились в долину, четко просматривалась на фоне неба. Сейчас там не было видно ни души, но она не сомневалась, что Дана что-то услышала — слух у койота куда лучше, чем у человека.

Остальные собаки тоже оглядываются; у Алы хвост вытянут в струнку, нос напряженно ловит отголоски запаха… Больше Лесли не сомневалась — догнала Джедая и коснулась мускулистого плеча.

— Джед, за нами погоня. Сворачивай, — махнула рукой вправо, туда, где землю испещрили скатившиеся сверху обломки красноватого гранита.

— Может, лучше в лес?

Лесли замотала головой.

— Нет. До леса полмили вверх по склону. Не успеем, только выдохнемся, — Джедай, больше не споря, свернул вправо.

Теперь уже и она могла различить отдаленный цокот копыт.

— Ала, туда! — указала на высившуюся впереди огромную гранитную глыбу и подтолкнула старую собаку в холку. — Враги, прячьтесь!

Стая рванулась в ту сторону; несколько секунд — и собаки рассеялись среди камней и кустов. Лесли понадеялась, что и сверху, с лошади они будут незаметны.

Сама она уже выбрала место для будущей стычки — более-менее ровную площадку перед этой же глыбой. Дойдя до нее, быстро огляделась, приказала Джедаю:

— Снимай волокушу, привали к скале, чтобы не мешала. Выбрось с площадки те камни, — указала на несколько валявшихся среди щебня кусков гранита размером с собачью голову.

— Что ты собираешься делать? — не двигаясь с места, спросил Джедай.

— Драться! — резко бросила Лесли. — И пожалуйста, не спорь сейчас и не тяни время!

В очередной раз обернулась назад и увидела на вершине холма преследователей, мгновенно сосчитала — пятеро… Мысль промелькнула, словно взрыв в голове: «Опять пятеро! Ну нет, на этот раз они меня не получат!»

В следующую секунду, стиснув зубы, она взяла себя в руки и отвернулась — успеет наглядеться, когда они подъедут ближе. Достала из мешка патроны и оба револьвера — и доставшийся ей от мотоциклистов, и длинноствольный, из Проклятого Города, — протянула Джедаю:

— Заряди, сунь себе за пояс.

Прицепила себе на пояс мачете и проверила, легко ли выходит из ножен нож, и встала рядом с Джедаем, спиной к гранитной глыбе и лицом к преследователям. До них оставалось ярдов двести; впереди ехал чернобородый, за ним — еще четверо, в том числе и «папаня» рыжеволосых детей. Лошади шли аккуратной трусцой, выбирая дорогу среди камней — правильно, зачем торопиться, когда добыче уже никуда не деться!

— Джед, слушай! — не отводя от них глаз, быстро сказала Лесли. — В драку не ввязывайся и не стреляй, пока на тебя самого не попрут. Или пока я на помощь не позову. Без необходимости не убивай и… меня не задень — стреляй выше, в плечи, в грудь.

В бою она Джедая еще не видела и не знала, не промедлит ли он в критический момент, поэтому рассчитывать могла только на собственные силы. Хорошо хоть, что он прикроет одну сторону — оттуда можно будет не ждать внезапного удара.

Преследователи въехали на площадку и рассыпались по ней, обступив их с Джедаем. Оружие было у троих, но чернобородый вожак даже не счел нужным вытащить из кобуры револьвер, его примеру последовал и парень на рыжей тонконогой кобыле — самый молодой в группе. Лишь у державшегося справа от вожака невысокого жилистого мужичонки с пробивавшейся на подбородке седой щетиной был наготове дробовик; по тому, как привычно посельчанин расположил его на сгибе локтя, становилось ясно, что держать оружие ему не впервой.

Несколько секунд на площадке был слышен лишь стук подков и фырканье лошадей, все словно ждали, что первым нарушит молчание кто-то другой. Наконец чернобородый ухмыльнулся:

— Знаешь, мужик, мы тут подумали, что все-таки девчонка твоя нам сильно нравится. Оставь ее… ну и вещички, понятное дело — а сам иди своей дорогой. Может, она тебя потом догонит… если захочет, конечно. Сам понимаешь, мы тут молодцы хоть куда!

Остальные мужчины дружно загыгыкали.

— Молчи, — шепнула Лесли и шагнула вперед. Страха не было, было ощущение, что внутри нее натянута струна — стоит шевельнуться, и зазвенит. Но вместо струны зазвенел, разносясь в чистом горном воздухе, ее голос:

— Эй, мудаки! Может, сойдете с лошадок-то? Мне бы не хотелось их ненароком покалечить!

— По-ка-ле-ечить? — словно не веря своим ушам, врастяжку переспросил предводитель.

— Ага. Пожалейте скотинку! — ухмыльнулась Лесли — не менее хищно, чем он.

— Это ты че — мне угрожаешь, что ли?

— Ага!

— Это как же, интересно — вот этой… фитюлькой? — указал он на мачете. Осклабился и через голову Лесли крикнул Джедаю: — Эй, мужик, она у тебя всегда такая храбрая?!

— Фитюлька — у тебя в штанах! — четко и презрительно бросила Лесли. Кто-то из мужчин гоготнул. — А это — мачете.

— Что-о? — Физиономия чернобородого перекосилась от злости, он подал коня вперед. Лесли отступила, оказавшись между ним и мужичонкой с дробовиком.

— А то! — взмах мачете был столь быстрым, что глаз успел отметить лишь короткий отблеск, но подпруга чернобородого была перерезана начисто.

Прянув вправо, Лесли распорола мужичонке руку от кисти до локтя, подхватила выпавший дробовик и швырнула назад, Джедаю.

Конь чернобородого с болезненным ржанием вздыбился — лезвие задело и его — и, сбросив седло и всадника, понесся прочь. Остальные посельчане замерли в растерянности — уж очень быстро все произошло, лишь мужичонка справа, согнувшись вперед и сжимая раненую руку, скулил: «Ой, сука, сука-а!»

Растерянность продлилась недолго — грохнувшись на щебень, вожак тут же рывком вскочил с налившимся кровью лицом и гаркнул:

— Че встали?! Валите мужика, с этой сучкой я сам разберусь! — левой рукой выхватил нож — левша, плохо! — и пригнулся, нашаривая на земле попону.

Совать мачете в ножны времени не было, Лесли просто отшвырнула его. Чернобородый уже пер на нее — левая рука с ножом на уровне горла, правая, обмотанная попоной, прикрывает живот. Так, используя пончо или одеяло вместо щита, дерутся мексиканцы.

Позади зычно бахнул дробовик. Тонкое ржание лошади, звук падения тела — и, одновременно, выпад чернобородого. Она успела отклониться, но лезвие мелькнуло перед самым лицом; отскакивая назад, заорала что есть мочи:

— Бей, бей!

— Что, приписала? — осклабился вожак. — Сдох уже твой защитничек!

Она подавила в себе желание оглянуться, и вовремя: отбросив пончо, он кинулся на нее — правая рука вытянута в попытке схватить, левая, с ножом, готова ударить наотмашь. Наверняка он не ждал, что его противница вдруг, сжавшись в комок, завалится на спину, и по инерции сделал лишний шаг — в тот же миг ноги Лесли распрямились, словно сжатые до упора пружины, ударив его в пах и в щиколотку.

Чернобородый рухнул ничком, она прыжком навалилась на него и, выхватив свой нож, по рукоять всадила ему сзади в плечо. Откатилась, оставив нож в ране, но прихватив взамен выдернутый из кобуры револьвер, и, ни секунды не медля, выстрелила вожаку в ногу чуть ниже колена.

Лишь после этого позволила себе обернуться. Джедай, вопреки словам чернобородого, был вполне жив — сцепившись с крепышом в серой куртке, он заламывал ему руку с зажатым в ней ножом. Рыжая кобыла с пустым седлом скакала вниз по долине, ее всадник навзничь лежал у края площадки.

В седле оставались лишь двое — медноволосый «папаня» и мужичонка с раненой рукой. Но если первый, панически озираясь, топтался на месте — то есть топтался его чалый мерин — то второй, будучи более опытным бойцом, уже понял, что дело обернулось плохо, и разворачивал коня в попытке удрать.

Вылетевшая из кустов собака подскочила к самому носу его буланого — конь взвился на дыбы, но тут же выровнялся и помчался прочь, унося своего всадника.

— Стой, сволочь! — крикнула Лесли и дважды выстрелила вслед. — Ребята, взять их!

Обернулась на панический вопль — «папаня» орал как резаный, пытаясь одновременно стряхнуть со спины повисшую на его вороте собаку, отбиться от другой, вцепившейся ему в ногу, и удержаться в седле. Внезапно пригнув голову, чалый вскинул задом — мужчина потерял стремя и тяжело рухнул наземь.

Собаки кинулись на него со всех сторон, он заверещал уже совсем по-бабьи. Подскочив к нему, Лесли врезала ему ногой по ребрам и рявкнула:

— А ну мордой вниз! Двинешься — в клочья порвут! — схватила за шкирку Дымка и показала на уносившегося все дальше буланого: — Вперед! Охота!

Возбужденная Стая кинулась в ту сторону.

Лесли обернулась — Джедай уже справился со своим противником: нож валялся на земле, а мужчина в серой куртке с залитым кровью лицом сползал спиной вниз по гранитной глыбе. Перехватив взгляд Джедая, она махнула ему рукой «о’кей!»[32] и пинком ноги отшвырнула от чернобородого подальше его нож.

Дольше всего пришлось ловить рыжую кобылу. Взмыленная, с ходящими ходуном боками, она никак не давалась в руки. Пришлось предложить ей кусочек хлеба, лишь тогда удалось подхватить свисавшие до земли поводья. При ближайшем рассмотрении стала понятна причина ее строптивости — на шее у лошадки виднелась сочащаяся кровью ранка от неудачно попавшей дробинки.

Когда, ведя кобылу в поводу, Лесли въехала на площадку, у гранитной глыбы рядком сидели четверо связанных по рукам и ногам посельчан. Пятый — мужичонка с седой щетиной — лежал в стороне: сквозное пулевое ранение в спину не оставляло шанса, что он вдруг вскочит и схватится за оружие.

Джедай, сидя на лежавшем на щебне седле вожака, надзирал за пленниками.

— Мужик, эй, мужик, ты револьверы-то нам оставь, — талдычил чернобородый. — Дробовик можешь забирать — черт с тобой, но револьверы оставь, и разойдемся миром. И двух коней можешь взять — только не моего гнедого, — судя по всему, он так привык быть в своем поселке царем и богом, что до сих пор не сомневался, будто от его слов что-то зависит.

Лесли спешилась и привязала обеих лошадей к заклиненному в щели гранитной глыбы обломку камня. Подошла к мужичонке, пригляделась — крови на губах не видно, глядишь, и выживет. Он был в сознании и встретил ее взгляд спокойно и без злобы, попросил:

— Попить дай, а?

Не отвечая, она отошла к пленникам, развязала медноволосого «папаню».

— Дай ему попить, — мотнула головой в сторону лежавшего мужичонки, — и перевяжи.

Поскольку в драке медноволосый участия не принимал, то и досталось ему меньше остальных — несколько синяков и ссадин, полученных при падении с коня, не в счет. Он, кряхтя, выпрямился.

— А чем? Чем перевязать-то?

— Рубашкой. Выбери, чья почище, — сама вернулась к лошадям и, собрав седельные сумки и фляги, потащила их поближе к Джедаю.

— Э-э! — немедленно среагировал чернобородый. — Ты че эт делаешь?! А ну положь на место!

Отвечать ему Лесли не сочла нужным. Присела, скрестив ноги, рядом с Джедаем и принялась вытряхивать сумки пленников. Обнаружив запасную рубаху, швырнула медноволосому:

— Эй, Рыжий! Возьми для перевязки.

Ничего интересного в сумках не оказалось, разве что завернутая в чистую тряпицу горбушка хлеба и патроны. Ну правильно, когда едешь по такому пустяковому делу, как впятером налететь на чужаков-маркетиров, отобрать все их имущество и изнасиловать женщину, припасы ни к чему.

Когда Лесли принялась укладывать трофейные патроны в пластиковую коробку, в которой обычно их держала, чернобородый снова подал голос:

— Эй, ты че творишь? Мужик, ну скажи ты ей!

Она предостерегающе взглянула на Джедая: «И думать не смей!» — и заметила, что он выглядит словно не в своей тарелке.

Присев на корточки, спиной к пленникам, спросила тихо:

— Ты чего? Ранен?

— Нет, — поморщившись, качнул он головой. — Чужие вещи… я понимаю — но неприятно как-то, — похоже, в нем некстати проснулось чистоплюйство.

— А ты думаешь, если бы по ихнему вышло, они бы нам что-то оставили? — жестко спросила Лесли.

Он снова болезненно поморщился.

— Я же говорю — я понимаю…

Медноволосый подошел, опасливо косясь на гревшихся на солнышке собак.

— Я… это… уже. Их тоже перевязать? — кивнул на остальных пленников.

— Обойдутся. Пойдем, я тебя снова свяжу.

В самом деле — если мужичонка с седой щетиной без перевязки мог истечь кровью, то простреленная нога и ножевая рана на плече у вожака, несколько засевших в руке дробин у хозяина рыжей кобылы и вывихнутая рука у мужчины в серой куртке вполне могли подождать до ночи.

В одной из фляг оказался самогон, в остальных — вода. Сами фляги были кожаные, препаршивой выделки — в таких вода быстро протухает. Поэтому Лесли брать их не стала, самогон же перелила в собственную флягу, сделанную из пластиковой бутылки.

Демонстративно напоила трофейной водой собак — налила им полную миску. Покосилась на пленников — они жадно смотрели, как собаки лакают, как отходят от миски с мокрыми мордами; чернобородый даже губы облизнул, но не сказал ни слова.

Снова он начал выступать, когда Лесли велела Джедаю перегрузить все мешки с волокуши на буланого, сама же расседлала кобылу, сложила в кучу два седла, седельные сумки и пустые фляги и обильно плеснула сверху самогоном.

— Эй, ты че? — спросил он почти испуганно.

Глядя ему в глаза, Лесли достала из кармана зажигалку, щелкнула ею и наклонилась.

— Ты че, гадина, творишь? — отчаянно заголосил чернобородый. — Совсем охуела?! Мужик, уйми ее, уйми по-хорошему! Ты че-о-о!

Голубой огонек пробежал по верхнему седлу, и через минуту оно уже горело, коробясь и испуская вонючий черный дым.

— Погаси, погаси! — продолжал орать вожак. — Сука рваная, гаси немедленно, а то я тебя… — и замолчал, поперхнувшись на полуслове, когда Лесли выпрямилась и неторопливой походкой двинулась к нему.

На ходу достала из-за пояса револьвер и перехватила за дуло; подойдя вплотную к чернобородому, смерила его взглядом и, презрительно бросив:

— Много болтаешь! — с размаху врезала ему рукояткой по лицу. Он взвыл от боли.

Отходя обратно к разгоравшемуся костру, Лесли продолжала слышать за спиной всхлипывающий вой — все более тонкий и беспомощный. Подумала, что этот звук долго будет единственным, что чернобородый сможет произнести — наверняка у него сломана челюсть.

— Теперь слушайте, — обернулась она к пленным. — Мы уходим. Если за нами еще кто-то погонится — убью. Всех.

Ездить верхом Джедай не умел — это было понятно и по тому, как он изо всех сил сжимал поводья, и по тому, как сидел, неумело растопырив ноги в стременах. К его седлу был привязан повод буланого, несшего на спине все их имущество, сама Лесли вела за собой рыжую кобылу и крупного гнедого коня вожака.

Отъехав от гранитной глыбы на четверть мили, она оглянулась — медноволосый, которому она перед отъездом развязала руки, уже освободился окончательно и теперь распутывал остальных. Долина впереди расширялась и плавно шла вниз — скоро площадка исчезнет за горизонтом…

— Как думаешь, будет еще погоня? — словно угадав ее мысли, спросил Джедай.

— Не, — мотнула головой Лесли. — Сейчас этот рыжий их развяжет, они немного побазарят и пошлют его за подмогой — у него единственного руки-ноги целы. Поселок маленький, сколько там еще мужчин наберется — человек семь, восемь? Пока то да се — думаю, к закату они сюда подъедут, но им не до погони будет — надо раненых в поселок везти, а лошадей мало осталось. Да и… кому теперь снова нарываться охота?..

— Ты потому всех лошадей и увела?

— Угу, — она тронула каблуками коня, посылая его вперед.

Разговаривать не хотелось; в другое время она бы рыкнула на Джедая, чтобы отстал — но уж больно хорошо он показал себя: и из дробовика вовремя пальнул, не дав парню на рыжей кобыле выхватить револьвер, и мужик в серой куртке — целиком его заслуга. Поэтому, когда через пару минут он догнал ее, Лесли с улыбкой похлопала его по локтю:

— Ты сегодня хорошо дрался. Не будь тебя, мне бы туго пришлось.

…В самом деле, если бы они не пришибли ее до того, пришлось бы убить всех пятерых, а потом уходить прямиком через горы, не жалея лошадей — на тот случай, если остальные посельчане решили бы отомстить за своих мертвецов…

— Скажи, а с тобой такое уже бывало? — ободренный похвалой, спросил Джедай. — Ну, чтобы в поселке все нормально вроде, а потом они погнались и…

— Да, — коротко ответила Лесли.

— И? — видя, что она молчит, уточнил: — Как же ты справилась? Сколько их было?

«Хоть бы раз он сумел понять, когда следует остановиться с вопросами!» — подумала она. Перед тем, как ответить, на секунду закрыла глаза и вздохнула.

— Пятеро. Как сегодня.

— Как же ты отбилась?!

— А кто тебе сказал, что я отбилась? — Лесли попыталась усмехнуться, но получилось плохо.

— Но… — начал Джедай и запнулся.

Не глядя на него, она сухо объяснила:

— Они мною попользовались, избили и бросили умирать. Ну и отобрали все до нитки, — не выдержала и все же взглянула ему в глаза — то, что просматривалось в их глубине, с пол-оборота привело ее в бешенство. — И не смей на меня так смотреть!

— Как?!

— С ужасом! С жалостью этой твоей поганой! — все-таки достал, заставил рявкнуть! — Я выжила — понимаешь, выжила! И это самое главное, и обо всем остальном я думать больше не хочу! — стиснув зубы, с остервенением пнула каблуками коня, так что он рванул в галоп, и снова перешла на рысь лишь через сотню ярдов.

На сей раз Джедай догнал ее не скоро. Поравнялся, тронул за колено.

— Лесли…

Изданное ею в ответ рычание было достаточно выразительным — рука сразу же убралась.

— Скажи, а когда я к тебе прикасаюсь, тебе это бывает неприятно? — осторожно спросил он.

— Было б неприятно, руки бы давно переломала, — огрызнулась Лесли. — Ну, чего тебе?

— Я просто хотел сказать, что теперь мне многое понятно.

— Что тебе понятно?

— Почему ты иногда бываешь такой… словно всему миру и себе самой стремишься показать, какая ты жесткая и безжалостная. Хотя на самом деле ты добрая — я-то знаю.

— Ну уж прям! — примирительно буркнула Лесли. Ладно, хочется ему в это верить — пусть верит.

Кобылу и гнедого Лесли отпустила на следующее утро, предварительно вытащив из-под рыжей шкуры засевшую там дробинку и смазав рану бальзамом из сосновой смолы с кукурузным маслом. Помазала и порез от мачете на боку гнедого — конь не виноват, что ему достался такой хозяин.

Сняла уздечки, хлопнула гнедого по заду — лошади затрусили вверх по склону. Найдут ли они дорогу домой, забредут ли в другой поселок или прибьются к диким мустангам — это уж теперь как судьба решит.

Остальных коней она отпустила тем же вечером. Поначалу хотела подождать до завтра, но, спешившись после целого дня в седле и с трудом, враскоряку сделав несколько шагов, Джедай взвыл:

— Не, ну это не жизнь! Может, ну их к черту, этих лошадей — пошли пешком, как раньше?!

У Лесли тоже с отвычки болели все кости, но было очевидно, что ему досталось куда хуже, поэтому спорить и возражать она не стала.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

К океану они вышли в июле. Сначала издали, с хребта увидели ослепительно отблескивающую в лучах заката бескрайнюю водную гладь, а через день вышли и к самому берегу.

Лесли океан не понравился — не понравился ни его запах, ни соленая вода, от которой все тело казалось грязным и липким. Зато Джедай был в восторге и вел себя как мальчишка — подпрыгивал в пене прибоя, кружился с покрытым солеными брызгами лицом и кричал: «Добрались, добрались! Ты чувствуешь, как пахнет морем?!»

По мнению Лесли, пахло гнилыми водорослями, но портить ему настроение она не стала — как могла, улыбалась. В конце концов, они действительно добрались.

Дальше они двигались по вылизанной волнами полосе вдоль воды. Джедай по несколько раз в день купался, звал с собой и Лесли, но она отказывалась. Искупавшись, валялся на песке и носился босиком по мелководью в компании восторженного Дураша. Голенастый, тощий и внешне неказистый, в такие минуты песик преображался, становясь воплощением изящества. Казалось, он летит над землей, едва касаясь ее кончиками лап.

Остальные собаки старались держаться от океана подальше, даже лапы в нем не мочить лишний раз. Как и Лесли, они предпочитали купаться в пресной воде и отводили душу, лишь натыкаясь на впадавшие в океан ручьи — вот в них можно было и поплескаться, и напиться вволю.

Через десять дней на пути встретился поселок. Сначала Джедай заметил впереди на берегу темные полоски и с уверенностью сказал: «Лодки!» — когда подошли ближе, то справа, в паре сотен ярдов от берега, завиднелся частокол, а за ним — покрытые тростником крыши.

Люди в поселке оказались дружелюбные, Лесли они явно обрадовались и на товары накинулись, как мыши на крупу. Как выяснилось, последний раз маркетиры у них побывали года два назад.

Когда Джедай осторожно спросил, не слышал ли кто-нибудь о поселке на Кейп-Розе, люди уважительно закивали: а как же, слышали!

Несколько лет назад оттуда приходили люди на катере — меняли патроны на семена овощей, рассказывали, как у них хорошо, и предлагали желающим к ним переезжать. И сестра Джексона, вдова с маленькой дочкой, согласилась.

В позапрошлом году он к ним плавал навестить… на этом рассказывать начал уже сам Джексон: что у сестры там новый муж — славный парень, хоть и француз, в его Синтии души не чает, и у них уже сынишка растет. У них свой дом, и в окнах стекла, а по вечерам — чудо из чудес! — даже электричество есть, лампочка светится.

Джедай слушал этот рассказ, жадно ловя каждое слово, и Лесли его понимала.

Тот же Джексон рассказал, что от их поселка до Кейп-Розы недели три пути. Это если идти по берегу — на лодке он добрался за две недели, правда, чуть в шторме не погиб. В одном месте на берегу скалы подходят к самой воде, и там нужно дождаться отлива, тогда можно пройти.

Всего три недели пути! Джедай рвался вперед, как застоявшаяся лошадь, так что Лесли едва могла за ним угнаться. Останавливался на ночлег, когда солнце уже садилось, и вскакивал чуть свет: «Пошли, пошли!»

Как-то само собой получилось, что руководство постепенно перешло к нему — впрочем, неудивительно: это был его мир, и в его законах и правилах он разбирался куда лучше нее. С одного взгляда определял, какие из вынесенных на берег прибоем ракушек съедобны, научил Лесли ловить крабов и посоветовал не охотиться на морских птиц — мясо у них жесткое и невкусное.

И погоду он тоже определял с одного взгляда. Как-то днем начал беспокойно поглядывать на горизонт, потом остановился и поднял голову. На вопрос, в чем дело, объяснил:

— Шторм идет. Давай-ка… вон туда пойдем, — кивнул прочь от берега.

Ничего особенного на небе не было — облака комочками, между ними солнце просвечивает — но спорить Лесли не стала: ему виднее. И правильно сделала — не прошло и двух часов, как небо потемнело и с него посыпался град величиной чуть ли не с ноготь.

Но им с Джедаем к этому времени шторм был нипочем. В выкопанном в полумиле от берега укрытии было тесновато, но тепло и уютно. От ветра их защищала куча обломков асфальта — остатки прибрежного шоссе, от дождя и града — ржавая, но крепкая крыша старого автомобиля.

Они лежали, завернувшись в одеяла, Джедай обнимал ее, и Лесли было как-то по-особенному уютно оттого, что он такой большой и сильный. Разговаривали — в общем-то, ни о чем, порой она гладила его по лицу, очерчивая в темноте прямой нос и твердый подбородок — Джедай перехватывал ее руку и, смеясь, терся губами о пальцы.

Вокруг скучились собаки — шумно дышали, щелкали зубами, выкусывая блох. Град волнами грохота пробегал по крыше, Лесли хотелось показать ему язык и сказать: «А вот и не достанешь!»

Едва буря кончилась, Джедай вылез из укрытия и нетерпеливо потащил с собой и ее — смотреть на океан. Подвел к самому берегу, так что в лицо били соленые брызги, а накатывающиеся волны чуть ли не касались ботинок.

— Смотри, правда здорово?! Ух ты-ы! — отскочил в сторону, когда особенно сильная волна хлестнула его по ногам.

Вид у него был такой по-мальчишески счастливый, что она улыбнулась и сделала вид, что ей все по душе. На самом же деле тридцатифутовые громады с пенными гребешками, одна за другой надвигавшиеся на нее, вызвали у Лесли лишь ощущение беспомощности и желание побыстрее унести от них ноги, как если бы это был лесной пожар или лавина.

Кейп-Роза открылась перед ними неожиданно.

Очередная бухта, очередной мысок впереди — и заранее ясно, что за ним откроется еще одна такая же бухта, и еще, и еще… Лесли шла, глядя себе под ноги — выискивая среди гальки съедобные ракушки.

Когда шедший впереди Джедай вдруг дико заорал, она вскинула голову, схватилась за нож и метнулась к нему, мелькнула мысль: «Неужели змея?!» Скинув лямки волокуши, он подпрыгивал и крутился на месте; едва Лесли подбежала, схватил ее и прижал к себе.

— Что случилось? — быстро спросила она.

— Мы дошли! — слова эти вырвались из него с рыдающим смехом. — Слышишь — мы добрались! Вон, смотри!

Милях в четырех впереди недалеко от берега темнел остров — хорошо были видны длинные крыши приземистых, похожих на казармы строений и тоненькая ниточка моста, соединявшего его с материком.

— Вот. Это Кейп-Роза, — нервно улыбаясь, сказал Джедай и снова обнял ее. Взглянул сверху вниз: — Ну, пойдем?

— Да, — тоже улыбнувшись, кивнула Лесли, но когда он отпустил ее, махнула собакам и двинулась прочь от берега.

— Ты куда? — удивленно окликнул ее Джедай.

— Тащи сюда волокушу, спрятать надо, — объяснила она.

— Зачем?!

— Я всегда оставляю вещи и собак, когда иду в какой-то поселок, ты же знаешь.

— Лесли! — он догнал ее в два шага и, положив руку на плечо, развернул к себе. — Лесли, ну ты что?! Это не «какой-то поселок» — это Кейп-Роза, мой дом, и… и я надеюсь, что он станет и твоим тоже!

Она молча смотрела ему в глаза, зная, что все равно поступит по-своему. Похоже, и Джедай это понял, потому что перестал улыбаться.

— Скажи, а если бы это был Форт-Бенсон, ты бы тоже оставила волокушу в кустах? — медленно и веско спросил он.

— Да… наверное, — чуть подумав, ответила Лесли.

— Нет, ну это уже какая-то паранойя!

Она промолчала — спорить и ссориться не хотелось. Пожав плечами с видом человека, снисходящего к нелепой ребяческой прихоти, Джедай впрягся в волокушу и потащил ее к дюнам.

— Налегке мы и доберемся быстрее, — примирительно сказала, идя за ним, Лесли.

Дальше они шли по берегу действительно налегке — даже без привычных рюкзаков с товарами. Возможно, поэтому Дураш воспринял их уход как прогулку и увязался следом. Лесли было цыкнула на него, но Джедай остановил ее:

— Чего ты? Пусть идет! — поманил песика и, когда тот радостно подскочил к нему, потрепал по холке.

Впрочем, больше он на собаку внимания не обращал, зато говорил почти без умолку — лишь порой внезапно замолкал, вглядываясь вперед, но через несколько секунд снова начинал рассказывать, часто уже о чем-то другом.

Оказывается, длина этого моста без малого полмили! После Перемены он был почти разрушен, лишь кое-где сохранились опоры, и его настилали заново, уже не из бетона, а из бревен. С моста можно ловить рыбу, а в начале его стоит сторожка — домик, где дежурят часовые, обычно по двое. Он сам, лично, настилал в ней когда-то крышу!

Лесли понимала, что всей этой болтовней Джедай пытается заглушить собственный страх, и догадывалась, что он боится увидеть то же, что увидела когда-то она — пустые улицы и брошенные дома.

На самом деле остров явно был населен: по мере того как они приближались к мосту, на прибрежной гальке все чаще попадались продолговатые вмятины, которые не могли быть ничем иным, кроме человеческих следов, в одном месте даже валялись остатки самокрутки из кукурузного листа.

Они подходили все ближе и ближе к сторожке. Домик был построен крепко и надежно, вместо окон — горизонтальные бойницы.

— Сейчас нужно будет постучаться и встать перед окном, чтобы нас увидели, — объяснял Джедай, — тогда… — и осекся, когда дверь сторожки распахнулась.

На пороге стоял парень с автоматом, смуглый и коротко стриженный. Он смотрел на них, приоткрыв рот и скривив лицо так, будто собирался не то расплакаться, не то засмеяться.

Джедай тоже застыл как вкопанный.

— Дядя Джед? — тихо и неуверенно спросил парень.

— Билли, ты? — каким-то не своим, хриплым голосом отозвался Джедай.

«Сын Лолы», — вспомнила Лесли.

— Дядя Джед! — заорал парень уже во весь голос и бросился вперед. Налетел на Джедая, обхватил, колотя кулаками по спине: — Дядя Джед, дядя Джед… мы думали, ты умер… дядя Джед!

Джедай тоже обнимал его, говорил что-то невнятное, и ясно было: он вернулся домой.

— А чего же мы тут стоим?! — опомнился наконец Билли. — И… мисс?..

— Лесли Брин, — представил ее Джедай.

Они с Билли пожали друг другу руки, окинув Лесли заинтересованным взглядом, парень предложил:

— Проходите, пожалуйста, в дом! — и снова обернулся к Джедаю: — Я сегодня с Роксоном дежурю, но он за обедом пошел. Помнишь Роксона, соседа нашего?

— Да конечно помню.

— Когда мистер Тернер вернулся, он сказал, что сам видел, как ты упал…

— Он вернулся? — перебил Джедай.

— Да, конечно.

Стульев в сторожке не было, вместо них вдоль деревянного стола стояли две длинные лавки. Лесли пропустила Джедая, сама примостившись на краешке — хотя здесь вроде опасаться было нечего, она не любила бывать зажатой в углу.

Билли нагнулся, растапливая плиту.

— Сейчас кофе будет. И… вот! — выложил на стол узелок, развязал — там оказались пирожки. — Твои любимые, с рыбой! — сам присел напротив.

Джедай ухватил пирожок, откусил и одобрительно кивнул.

— Ты что — женился?

— Да нет, какое там! — махнул рукой Билли. — Так что, мисс, — с обаятельной улыбкой обернулся он к Лесли, — когда выбирать будете, не забудьте и про меня. «Что выбирать?» — хотела она уже спросить, когда он все с той же улыбкой добавил: — А это мама испекла.

— Мама? — подскочив, Джедай застыл в нелепой полусогнутой позе.

— Да… о Господи, — растерянно воскликнул парень, — ты же не знаешь! Мама жива, она вернулась. Ее на север штормом унесло и на скалы выбросило, она ногу сломала. Там ее рыбаки подобрали, и она у них отлеживалась, пока нога не зажила, а потом пришла.

Джедай снова медленно сел, вид у него был совершенно ошарашенный.

— После этого случая капитан приказал, — продолжал Билли, — чтобы женщины с острова больше в одиночку не уходили — ни на рыбалку, никуда. Первое время они ужасно злились, даже к капитану ходили, просили, чтобы он это свое распоряжение отменил, но он стоял твердо: нет и все! На самом деле правильно: зачем им зря рисковать! Теперь, если они хотят там в лес сходить, за грибами, за ягодами, то собираются группой в несколько человек, и капитан выделяет им охрану — на всякий случай, — вдруг запнулся и жалобно сдвинул брови. — Дядя Джед, только ты это… не сердись на маму. Она сейчас с сержантом Бидлом живет. Она же думала, что ты умер, а капитан приказал, чтобы женщины, у которых мужа нет, с выбором долго не тянули — полгода, не больше. Ну, она и…

— И как они? — не поднимая головы и уставившись в столешницу, спросил Джедай.

— Неплохо. То есть нормально, хорошо. Но она к тебе вернется, ты не думай!

Кофейник на плите зашипел, переливаясь через край, по всей сторожке разнесся запах желудевого кофе.

— Ох! — Билли подскочил и, схватив его полой футболки, снял с огня.

Лесли сама не понимала, зачем сидит и слушает все это, почему до сих пор не ушла. Украдкой она попыталась поймать взгляд Джедая, но тот упорно смотрел в столешницу.

Если она сейчас попытается уйти, он наверняка начнет уговаривать ее подождать, скажет, что с Лолой все уладит, тем более что та уже снова замужем. И он действительно не знал, не мог даже предположить, что она жива… Но неужели он сам не понимает, что для нее, Лесли Брин, на этом острове места нет?!

— Пожалуйста, мисс! — Билли поставил перед ней кружку с кофе, пододвинул поближе пирожки. — Угощайтесь! — поставил вторую кружку перед Джедаем и присел напротив.

— Спасибо. Скажи, а если женщина за полгода так никого и не выберет — тогда что? — с расстановкой спросила Лесли.

Джедай бы уже наверняка заметил в ее голосе опасные нотки, но Билли, в упоении от того, как «хорошо и правильно» у них на Кейп-Розе все организовано, радостно затараторил:

— А такого у нас еще ни разу не бывало! Да оно и понятно — за полгода женщина запросто может выбрать, какой мужчина ей нравится. Больше тянуть ни к чему — жить одной женщине негоже, — у Лесли возникло ощущение, что паренек не особо вдумывается в смысл произносимого, говорит то, чему его учили с детства. Обернувшись к выходящему на мост окну-бойнице, заулыбался: — А, вот и Роксон — то-то сейчас радости будет!

За стеной, совсем близко, раздалась короткая автоматная очередь. Лесли шарахнулась к стене между двумя бойницами, Билли тоже вскочил — лишь Джедай как сидел за столом, так и остался сидеть.

Дверь со скрипом приоткрылась, и в сторожку, закрыв собой дверной проем, втиснулся грузный, похожий на медведя мужчина с корзиной в одной руке и автоматом в другой.

— Какого?.. — с облегчением рявкнул Билли.

— А чтоб его! — выругался вошедший. — Я подумал, койот обнаглевший возле дома крутится, ну и стрельнул — только потом понял, что это бродячая собака была, лапы-то белые!

— Ну что ж, мне пора. — Лесли отлепилась от стены.

— Да, но… — удивленно запротестовал Билли, шагнул было к ней.

— Э-э-э! — покачала она головой, положила руку на рукоятку ножа. — Джед, объясни ему.

«Объясни, что как бы ни был дорог тебе этот паренек, но если он… если кто-нибудь попытается меня сейчас остановить, то я перешагну через его труп».

Джедай бросил на нее короткий взгляд и снова опустил глаза на зажатую между больших ладоней кружку.

— Не тронь ее, Билли.

— Но как же… — парень растерянно взглянул на него.

— Я сказал — пусть идет! — резко повторил Джедай.

Труп Дураша Лесли забирать не стала, лишь на миг коснулась рукой еще теплой шеи, прощаясь.

Добравшись до волокуши, она оглянулась — на берегу было пусто, никто не спешил следом. Вытащила вещи Джедая — сандалии, запасные штаны, пару футболок и подбитую кроличьим мехом камуфляжную куртку — сложила в мешок и поставила на берегу, так, чтобы издали было видно.

Остальные мешки закрепила на волокуше, впряглась в нее и двинулась на восток, к горам — прочь от ненавистного океана.

Примечания

1

Дамоклоиды — небесные тела, имеющие орбиты, сходные с орбитами комет (большой эксцентриситет и наклон к плоскости эклиптики), но, в отличие от комет, не имеющие хвоста. Средний диаметр дамоклоида — 8 км, самый крупный из ныне зарегистрированных дамоклоидов имеет 72 км в диаметре.

2

То есть ниже 0°C — на шкале Фаренгейта точка замерзания воды равна +32°F.

3

Некоторые ученые утверждают, что причина появления этих облаков — попавшая в верхние слои атмосферы метеоритная пыль или вулканический пепел.

4

Расселвилль — город на западе Арканзаса.

5

Стевия или медовая трава — полукустарник семейства Астровые. Произрастает в Южной и Центральной Америке вплоть до Мексики. Издревле применялась индейцами как подсластитель — листья стевии слаще сахара в 30 раз.

6

Скорее всего, имеется в виду кус-кус.

7

Пергатуар (Purgatoire) — река в штате Колорадо, южный приток Арканзаса.

8

Хэтти — сокращение от имени Гарриэтт.

9

Спрингфилд — горное плато, расположенное в штатах Арканзас и Оклахома.

10

Штрек — горизонтальная горная выработка, не имеющая выхода на поверхность.

11

Аир обыкновенный — лекарственное растение, применяется при желудочно-кишечных заболеваниях, болезнях печени, желчного пузыря, селезенки и почек. Высушенные корневища аира можно также использовать вместо мускатного ореха и имбиря.

12

Мексиканская мята, или лофант анисовый — лекарственное растение, применяется при лихорадке, простуде и кашле.

13

Салатный корень, или ослинник двулетний — лекарственное растение, применяется при туберкулезе, болезнях сердечнососудистой системы, а также как противовоспалительное и успокаивающее средство.

14

Вилорог или вилорогая антилопа — копытное животное размером с косулю, обитатель степей Северной Америки.

15

Снежноягодник — произрастающий в Северной Америке кустарник с яркими, но несъедобными ягодами.

16

Бокфлинт — двустволка с вертикальным расположением стволов.

17

Солянка — пустынное растение.

18

Аппалуза — выведенная индейцами порода лошадей. Отличается чубарой (крапчатой) мастью и, при сравнительно хрупком телосложении, большой выносливостью.

19

Мешотчатые прыгуны — семейство мелких грызунов, похожих на тушканчиков. Характерны для полупустынь Северной Америки.

20

Лиана, широко распространенная в Северной Америке. Листья и ветки этого растения содержат масло без вкуса и запаха, которое при контакте с кожей вызывает сыпь и зуд.

21

Бизонья ягода или шефердия — кустарник семейства лоховых, ягоды и листья которого обладают лечебными свойствами (к этому же семейству относится и облепиха).

22

«Semper Fidelis» (Всегда верен) — девиз морской пехоты США.

23

Имеется в виду не европейский сом, для которого такой размер считался бы весьма скромным, а американский канальный сомик, или catfish, максимальная длина которого не превышает 70 см.

24

USS (англ. United States Ship) — корабль Соединенных Штатов.

25

Сьерра-Невада — горный хребет в западном поясе Кордильер, проходящий с севера на юг почти через всю восточную часть штата Калифорния.

26

Молочная (королевская) змея — вид неядовитых змей, ареал обитания которых простирается от северо-востока Канады до Южной Америки.

27

Шукран, бэнт (искаж. арабский) — спасибо, девочка.

28

Голубые ели, столь редкие в Европе, в США считаются обычным видом. Они широко распространены в Юте, Вайоминге и Аризоне и достигают высоты 40–45 м.

29

7 футов — примерно 2 м 12 см.

30

Бинго! — междометие, означающее «Вот оно!» или «Есть!»

31

В английском слове GUN (револьвер) всего три буквы.

32

Популярный в США жест одобрения — большой и указательный палец соединены в колечко.

Content

Мери Каммингс
СЕРЕБРЯНОЕ НЕБО

ПРОЛОГ МИР ДВАДЦАТОГО ГОДА

ЧАСТЬ I ЛЕСЛИ БРИН ПО ПРОЗВИЩУ АПТЕКАРЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ II ОСЕЛ ГОСПОДА БОГА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ЧАСТЬ III ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЖЕДАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Примечания