Багатурия Георгий Александрович

Гольман Лев Исаакович

Кедров Бонифатий Михайлович

Малыш Александр Иванович

Энгельс – теоретик

ЭНГЕЛЬС – ТЕОРЕТИК

Предлагаемая книга посвящена анализу теоретической деятельности одного из основоположников марксизма – Фридриха Энгельса.

Ученый-энциклопедист, выдающийся диалектик и материалист, Энгельс оставил неизгладимый след в развитии мировой науки. Вместе с Марксом он создал научное мировоззрение рабочего класса. По справедливой оценке В.И. Ленина, Энгельс после своего друга Маркса «был самым замечательным ученым и учителем современного пролетариата во всем цивилизованном мире».

Между Марксом и Энгельсом существовало органическое единство взглядов, а их совместная деятельность на протяжении почти четырех десятилетий представляет собой неразрывное целое. Но в рамках этого единства и беспримерного в истории содружества каждый из этих двух гениев имел свое особое творческое лицо.

«Нельзя думать об Энгельсе, – писал в своих воспоминаниях о нем Поль Лафарг, – не вспоминая в то же время Маркса, и наоборот: жизни их настолько тесно переплелись, что составляли, так сказать, одну единую жизнь. И тем не менее каждый из них представлял собой ярко выраженную особую индивидуальность; они отличались друг от друга не только по внешнему облику, но и по характеру, по темпераменту, по манере мыслить и чувствовать».

Прежде всего с именем Маркса связаны материалистическое понимание истории, теория прибавочной стоимости, открытие важнейших законов капиталистического способа производства, разработка диалектики как метода политической экономии. Но в ряде областей марксистской теории преимущественный вклад принадлежит Энгельсу. Именно его заслугой было философское обобщение важнейших достижений естествознания того времени и развитие диалектико-материалистического понимания природы. Отдельные проблемы в области философии, политической экономии, истории, теории научного коммунизма были разработаны главным образом в трудах Энгельса. Из-под его пера вышли такие выдающиеся труды, как «Положение рабочего класса в Англии», «Крестьянская война в Германии», «Революция и контрреволюция в Германии», «Анти-Дюринг», «Диалектика природы», «Происхождение семьи, частной собственности и государства», «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» и сотни работ меньшего масштаба.

За последние годы в научный оборот были введены многие ранее неизвестные или малоизвестные произведения и письма Маркса и Энгельса. Лишь в состав второго издания их Сочинений было впервые включено около 400 произведений и 600 писем. Автором многих из них является Энгельс. В данной книге широко используются эти новые материалы.

Книга не претендует на исчерпывающую полноту освещения всех сторон теоретической деятельности Энгельса. Авторы ставили своей целью дать представление об основных направлениях его творчества в философии, политической экономии, истории, теории научного коммунизма, – проследить развитие его взглядов, подчеркнуть некоторые особо актуальные положения в его произведениях.

* * *

Авторский коллектив: Г.А. Багатурия (III и V главы), Л.И. Гольман (IV глава), Б.М. Кедров (I глава), А.И. Малыш (II глава).

Редакторы: Г.А. Багатурия и А.И. Малыш.

Помощник авторского коллектива И.А. Дмитриева.

Глава первая.

Великий ученый – диалектик и материалист

К научному творчеству Энгельса следует подходить с исторических позиций, связывая каждый его шаг в науке с развитием революционного движения пролетариата, теоретическим оружием которого с самого своего возникновения служил марксизм.

Соответственно каждому историческому периоду в творчество Энгельса включалась новая тематика, отвечавшая новым условиям общественного развития, происходило обобщение новых данных всемирной истории и науки.

Вместе с тем и само творчество Энгельса развивалось диалектически.

В первый период, до революции 1848 г., в произведениях Энгельса, особенно написанных совместно с Марксом («Святое семейство», «Немецкая идеология»), ясно прослеживается постепенная выработка всего марксистского учения в целом. В названных сочинениях, а наиболее ярко и последовательно в «Манифесте Коммунистической партии», учение марксизма изложено в целом, сформулированы в их взаимной связи все его важнейшие стороны и принципы.

В период 1848 – 1871 гг. происходила разработка отдельных сторон марксистского учения, его углубление и детализация, особенно по проблемам экономического базиса капиталистического общества и законов его исторического развития, из которых как раз и вытекала, как следствие, неизбежность его крушения, неизбежность пролетарской революции. Одновременно вставала задача всемерного развития исторического материализма, т.е. материалистического понимания истории, с чем были связаны исследования в области всей общественно-исторической науки.

Вместе с тем стала выясняться задача философского обобщения с позиций материалистической диалектики достижений современного Энгельсу естествознания, так как сами законы диалектики выступили как наиболее общие законы всякого развития, которое совершается не только в обществе и человеческом мышлении, но и в природе. Уже с конца 50-х годов Энгельс берется за подготовку к выполнению этой задачи. Таким образом, разработка марксистского учения идет вглубь по различным направлениям.

В период 1871 – 1895 гг. творческие усилия Энгельса как раз и были направлены прежде всего на то, чтобы решить задачу систематического изложения всего учения марксизма при одновременной доработке его в том пункте, который до этого момента оставался еще не исследованным до конца, – в части философского обобщения данных современного естествознания и его истории в целях обоснования всей материалистической диалектики. Этой задаче специально посвящены такие труды Энгельса, как «Анти-Дюринг» и «Диалектика природы», а после смерти Маркса – «Происхождение семьи, частной собственности и государства» и «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», а также письма об историческом материализме (90-е гг.).

Главное внимание было перенесено, во-первых, на синтетический охват того, что ранее было разработано по частям, путем углубления в отдельные стороны единого, цельного учения, а во-вторых, на доделывание того, что основоположники марксизма не успели довести до конца на предшествующей ступени их научной деятельности. Последнее касается не только диалектики естествознания, но и такого важного раздела марксистской философии и всей совокупности общественных наук, как теория исторического материализма, а после смерти Маркса – завершение его «Капитала».

Если брать весь путь научного творчества Энгельса, то можно сказать, что этот путь уже сам по себе был глубоко диалектичным. В вводном разделе «Анти-Дюринга» Энгельс писал о том, что наше познание всегда начинается с того, что мы охватываем изучаемый предмет сначала в его целом, не расчленяя его пока на отдельные стороны и не углубляясь еще в их исследование. Затем наступает членение предмета на его отдельные стороны или части, которые исследуются как можно глубже, причем в рамках диалектики такое их исследование не ведет к их отрыву друг от друга или к их взаимной изоляции. Когда же такое исследование достигает достаточно высокого развития, наступает момент, когда на передний план выдвигается задача синтетического охвата и систематизирования всего, что было до тех пор разработано в порядке углубления в отдельные стороны данного учения.

В научном творчестве Энгельса мы четко можем выделить все эти три ступени.

Заметим еще следующее: хотя характер научной работы Энгельса менялся в зависимости от конкретно-исторической обстановки, от новых задач, возникавших перед марксизмом, перед рабочим движением, а соответственно этому менялась и сама тематика научных исследований, однако было нечто такое, что, оставаясь тем же, совершенствовалось и развивалось дальше, обогащалось новыми данными науки и практики, впитывая в себя их квинтэссенцию. Этим была диалектика, – диалектический метод, непревзойденным мастером которого, наряду с Марксом, был Энгельс. В статье «Переписка Маркса с Энгельсом. – Энгельс как один из основателей коммунизма» Ленин писал: «Если попытаться одним словом определить, так сказать, фокус всей переписки, – тот центральный пункт, к которому сходится вся сеть высказываемых и обсуждаемых идей, то это слово будет диалектика. Применение материалистической диалектики к переработке всей политической экономии, с основания ее, – к истории, к естествознанию, к философии, к политике и тактике рабочего класса, – вот что более всего интересует Маркса и Энгельса, вот в чем они вносят наиболее существенное и наиболее новое, вот в чем их гениальный шаг вперед в истории революционной мысли»[1].

Этот фокус – диалектика – обнаруживается неизменно во всех сторонах научной деятельности Энгельса, во всех его научных трудах.

Энциклопедист-диалектик

Мы говорили о том, что научное творчество Энгельса включает в себя такую необъятную по объему и необычайно сложную и трудную по содержанию задачу, как систематизация всего марксистского учения, а вместе с этим – и всего человеческого знания вообще, поскольку марксизм так или иначе затронул все основные области человеческой жизни и деятельности, в том числе и человеческого знания. Для того чтобы взяться за такую задачу и решить ее с таким успехом, как это удалось сделать Энгельсу, надо быть в полном смысле слова энциклопедически образованным ученым, хорошо ориентирующимся в самых различных областях науки и практики, способным схватывать главное и решающее в пределах каждой науки, и вместе с тем не уходить в отдельные изолированные отрасли знания, теряя при этом понимание их всеобщей связи, их внутреннего единства, в котором отражается единство самого мира, заключенное в его материальности.

Именно таким ученым-энциклопедистом, ученым интегрального типа, тонко владеющим марксистским диалектическим методом, который дает возможность видеть сложнейшие связи и переходы между различными науками, был Энгельс. Маркс всегда восторгался универсальными познаниями Энгельса при удивительной гибкости его ума, благодаря чему Энгельс так легко мог переходить от одного предмета к другому. «Он – настоящая энциклопедия», – говорил Маркс об Энгельсе[2].

Энциклопедичность Энгельса при его мастерском умении не теряться в частностях и схватывать прежде всего общее, объединяющее различные отрасли знания в одно единое целое, проявилась особенно ярко и наглядно при решении двух важнейших проблем своего времени.

Первой проблемой было изложение всего марксистского учения в целом, всех его главных составных частей. Этому посвящен классический труд Энгельса «Анти-Дюринг», где дается позитивное изложение трех основных составных частей марксизма путем их противопоставления по каждому пункту вздорным и реакционным писаниям мелкобуржуазного идеолога Евгения Дюринга. Все три части даны в их логической последовательности, которая отражает самый объект познания. Каждая из них излагалась Энгельсом также и в историческом разрезе, начиная с предшественников марксизма в данной области знания и кончая взглядами самих Маркса и Энгельса. В итоге получилась подлинная энциклопедия всего марксистского учения.

Второй пункт, где проявился талант Энгельса как ученого-энциклопедиста, касался большой проблемы, известной под названием классификации наук. Эту проблему Энгельс решал двояко: и в более широком, общем плане, охватывая все теоретические науки, и в более узком, частном плане, занимаясь детальной классификацией естественных наук, включая сюда и математику. О втором плане мы скажем ниже. Сейчас же остановимся на общем плане, охватывающем все науки. Уже из самого определения диалектики, как учения о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления, следует, что вся предметная действительность, весь мир – материальный и духовный – подразделяется Энгельсом на три основные области: природу, общество и мышление. Соответственно этому все фундаментальные (как теперь говорят) науки также могут быть подразделены на три большие группы: естественные науки, изучающие природу и ее законы, социально-экономические (исторические) науки, изучающие общество и его законы, и философские науки, в том числе логика, изучающие мышление человека. В эти последние входит и сама диалектика. Тем самым философия охватывает собой не только одну из трех областей предметного мира (мышление), но и все три его области с точки зрения тех законов, которые присущи не отдельным его областям, а всем трем одновременно. Это означает, что философия касается природы, общества и мышления, но только со стороны того общего, что их объединяет все вместе.

В итоге получается основной скелет общей системы всех наук, которые не просто сополагаются одна рядом с другой, а взаимосвязываются и взаимодействуют между собой, проникая друг друга, образуя при этом многочисленные промежуточные, комплексные и стыковые области знания. Поэтому графически, как нам кажется, систему наук, основанную на определении диалектики, данном Энгельсом, можно представить в виде треугольника (хотя сам Энгельс такой схемой не пользовался); вершины его представлены тремя упомянутыми уже группами наук (естественных, общественных и философских), причем диалектика, как основная часть философии, охватывает все три вершины треугольника. Стороны же этого треугольника выражают взаимные связи между отдельными группами наук, например, между естествознанием и социально-экономическими науками, куда нужно отнести все технические или практические науки в широком смысле слова (включая сельскохозяйственные и медицинские). Точно так же математические науки становятся на грани между естествознанием и философией (логикой). В отношении же многих, особенно позднее возникших, наук вопрос о их месте в этой системе должен решаться путем выяснения всех их связей, по крайней мере самых важных и определяющих, с другими науками. Возможны такие сложные случаи, когда данная наука оказывается связанной со всеми тремя главными группами наук одновременно, как это мы видим, например, в случае психологии. Иногда же связи науки еще более сложны и разветвлены, как это наблюдается у кибернетики.

Тем не менее общий принцип построения всей системы наук с подразделением наук на три главные группы во всех этих случаях сохраняется в силе. Но у Энгельса мы находим и более дробную группировку наук, которая была более или менее общепринятой в то время. В «Анти-Дюринге» говорится: «Всю область познания мы можем, согласно издавна известному способу, разделить на три больших отдела. Первый охватывает все науки о неживой природе, доступные в большей или меньшей степени математической обработке; таковы математика, астрономия, механика, физика, химия»[3]. Сюда же Энгельс относит и геологию, о которой говорит дальше. «Ко второму классу наук принадлежат науки, изучающие живые организмы»[4]. Затем Энгельс переходит к «третьей, исторической, группе наук, изучающей, в их исторической преемственности и современном состоянии, условия жизни людей, общественные отношения, правовые и государственные формы с их идеальной надстройкой в виде философии, религии, искусства и т.д.»[5]. А дальше Энгельс пишет особо о группе наук – философских: «Мы могли бы упомянуть выше еще о науках, исследующих законы человеческого мышления, т.е. о логике и диалектике»[6].

Итак, здесь дана более дифференцированная, более детализированная группировка основных (фундаментальных) наук, причем в принципе она полностью совпадает с той, какую мы обрисовали на основании анализа определения диалектики, данного Энгельсом, как прямо и непосредственно вытекающую из этого определения. Но теперь Энгельс подразделил всю природу, как предмет естествознания, на две части – неорганическую и органическую, чему соответствуют группы наук: первая – неорганические науки, вторая – биологические науки. Кроме того, говоря о третьей группе (исторических) наук, он включил сюда и философию, как часть идеологической надстройки, а затем выделил ее особо в виде науки о мышлении – логики и диалектики. Между тем диалектика выступает у Энгельса не только как наука о мышлении, но и как наука о наиболее общих законах всякого развития, а потому как имеющая отношение ко всем трем, первоначально выделенным группам наук.

Таким образом, в итоге мы приходим к той же группировке наук, которая вытекает (в виде треугольника наук) из исходного определения диалектики.

Энциклопедичность Энгельса, интегральный характер его научного творчества проявились не только в рассмотренных выше двух пунктах, но и во многих, если не всех вообще, его научных трудах, даже в таких трудах, которые были посвящены более частным вопросам. Так, известное деление всех философов на два основных лагеря, проведенное Энгельсом, давало возможность охватить с новой стороны всю историю философии и смежных с нею научных областей. Только тот ученый, который глубоко знал историю всей философии и всего человеческого познания вообще, т.е. который был энциклопедически образован, мог сделать такое важное открытие синтетического характера.

Философ-марксист

Вопрос о связи между диалектикой и естествознанием занимает центральное место во всех трудах Энгельса, посвященных философским и естественнонаучным проблемам. Исходным пунктом в решении этого вопроса служила Энгельсу философия марксизма, одним из основателей которой он был наряду с Марксом.

Определение предмета научной философии Энгельс строит на основе единства (совпадения) теории познания материализма с диалектикой, что составляет самую сердцевину диалектического материализма, его суть. Принцип единства диалектики и материалистической теории познания служит отправным для решения любых философских вопросов в марксистском учении.

Подобно Марксу, Энгельс трактовал и применял диалектику только в ее неразрывной связи с философским материализмом, т.е. только как материалистическую диалектику, и, соответственно этому, материализм только как диалектический материализм. Энгельс показывал, что малейшее отступление от диалектического понимания процессов внешнего мира, равно как и процессов в нашем собственном мышлении, неминуемо приводит к уступкам идеализму и агностицизму.

Так, Энгельс решительно критиковал гегелевскую концепцию тождества бытия и мышления, развитую Гегелем на основе абсолютного идеализма. Внешний мир (природа и общество) у Гегеля выступал как «инобытие» абсолютного духа, как отпечаток самодвижения понятий. Этому идеалистическому извращению действительности Энгельс противопоставил материалистический взгляд на человеческие понятия, рассматривая их как отображение действительных предметов. «Диалектика сводилась этим, – писал Энгельс, – к науке об общих законах движения как внешнего мира, так и человеческого мышления: два ряда законов, которые по сути дела тождественны, а по своему выражению различны лишь постольку, поскольку человеческая голова может применять их сознательно, между тем как в природе, – а до сих пор большей частью и в человеческой истории – они прокладывают себе путь бессознательно… Таким образом, диалектика понятий сама становилась лишь сознательным отражением диалектического движения действительного мира»[7].

Здесь Энгельс четко и последовательно проводит принцип единства диалектики и теории познания материализма. Ставя вопрос о диалектическом движении, о поступательном развитии от низшего к высшему, т.е. вопрос, касающийся диалектики, диалектического метода, он прежде всего обращается к выяснению того, чтó движется, чтó развивается в действительности, и того, чтó представляет собой отражение, отпечаток этого реального, объективного процесса. Без выяснения этого невозможно понять коренной разницы между гегелевским и марксистским пониманием диалектики. На вопрос: чтó движется и развивается в объективном мире? – Энгельс отвечает: действительные вещи, а не понятия, не мысленные построения человеческой головы. Понятия тоже движутся, тоже развиваются, но лишь как отображения реальной объективной действительности.

Если у Гегеля мышление было демиургом действительного мира, его творцом, то Энгельс последовательно проводит прямо противоположный взгляд. Этот взгляд является, во-первых, материалистическим, так как мышление рассматривается только как отображение реального мира, и вместе с тем, во-вторых, диалектическим, так как оно рассматривается не только в его развитии, движении, но и со стороны его активного участия в обратном воздействии человека на предмет отражения, т.е. на внешний мир.

Именно в процессе преобразующей практической деятельности людей, общественно-исторической практики всего человечества раскрывается, с точки зрения Энгельса, само существо человеческого мышления. Показывая, что возникновение человеческого мозга и его функции – мышления – было целиком обусловлено практической деятельностью наших предков, Энгельс писал: «Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг…»[8] Но уже на самой ранней ступени своего исторического становления мышление человека по мере своего формирования начинало все более сильно воздействовать на материальные факторы, его породившие. «Развитие мозга и подчиненных ему чувств, все более и более проясняющегося сознания, способности к абстракции и к умозаключению, – писал Энгельс, – оказывало обратное воздействие на труд и на язык, давая обоим всё новые и новые толчки к дальнейшему развитию»[9].

Чем более совершенствовался мозг человека, чем полнее развивалось человеческое мышление, тем сильнее и активнее становилось это обратное его воздействие на реальную действительность через практическую деятельность людей. Развившееся мышление дало возможность людям открывать и познавать законы природы, лежащие в основе их производственной деятельности. «А вместе с быстро растущим познанием законов природы росли и средства обратного воздействия на природу, – отмечал Энгельс, – при помощи одной только руки люди никогда не создали бы паровой машины, если бы вместе и наряду с рукой и отчасти благодаря ей не развился соответствующим образом и мозг человека»[10].

Энгельс критиковал тех, кто стоял на позициях голой созерцательности в вопросе о взаимоотношении человека и природы: «Как естествознание, так и философия, – писал он, – до сих пор совершенно пренебрегали исследованием влияния деятельности человека на его мышление. Они знают, с одной стороны, только природу, а с другой – только мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу. Поэтому натуралистическое понимание истории… страдает односторонностью и забывает, что и человек воздействует обратно на природу, изменяет ее, создает себе новые условия существования»[11].

Все эти положения Энгельса прямо бьют по концепциям современных идеалистов и агностиков, отвергающих определяющее воздействие человеческой практики на человеческое мышление.

Такова диалектико-материалистическая трактовка сущности человеческого мышления, данная Энгельсом. Сферу мышления Энгельс понимает, таким образом, отнюдь не как сферу «чистого» (в смысле отвлеченного от практической деятельности, от самой жизни, от насущных потребностей общества) мышления, а, напротив, как осознание человеком законов своей собственной практической деятельности с целью направления ее на решение стоящих перед обществом насущных задач исторического развития. Марксистское понимание мышления как активного фактора, участвующего в процессе преобразования внешнего мира, Энгельс противопоставляет, с одной стороны, гегелевскому идеализму, который превращает активность мышления в мнимую его способность творить мир, а с другой стороны – созерцательному материализму, который трактует мышление в качестве пассивного отображения действительности, лишая его присущей ему способности участвовать в активном обратном воздействии человека на этот мир.

Поэтому, когда Энгельс говорит о мышлении и его законах, надо всегда помнить, что тем самым он предполагает, что вместе с мышлением как отображением действительности должна в полной мере учитываться, во-первых, вся реальная действительность, составляющая содержание нашего мышления, во-вторых, вся практическая деятельность человека, через которую мышление участвует в обратном воздействии человека на эту действительность. Только так, а не иначе, выступает у Энгельса сфера мышления, даже в том случае, когда он называет ее чистым мышлением. Под чистым мышлением в противоположность идеалистам Энгельс понимает такую область человеческой деятельности, которая представляет субъективный фактор общественно-исторического развития, но взятый, разумеется, не в изоляции от определяющего по отношению к нему объективного фактора этого развития, а во взаимодействии с ним. Всякое иное представление о чистом мышлении было бы идеалистическим и метафизическим, следовательно, несовместимым с основными принципами марксистской философии, принципами диалектического материализма.

С изложенной точки зрения становится понятным определение Энгельсом предмета научной философии, пришедшей на смену старой домарксистской философии, старых натурфилософии и социологии. Так, Энгельс указывает, что современный материализм видит в человеческой истории процесс развития общества и ставит своей задачей открытие законов этого развития, а в природе, обобщая новейшие успехи естествознания, видит ее историческое развитие во времени. «В обоих случаях, – резюмирует Энгельс в „Анти-Дюринге“, – современный материализм является по существу диалектическим и не нуждается больше ни в какой философии, стоящей над прочими науками. Как только перед каждой отдельной наукой ставится требование выяснить свое место во всеобщей связи вещей и знаний о вещах, какая-либо особая наука об этой всеобщей связи становится излишней. И тогда из всей прежней философии самостоятельное существование сохраняет еще учение о мышлении и его законах – формальная логика и диалектика. Все остальное входит в положительную науку о природе и истории»[12].

Противники марксизма уцепились за это место у Энгельса с целью «доказать», будто он перешел здесь на позиции позитивизма. Это – явная передержка. Ведь Энгельс совершенно ясно подчеркнул, что излишней становится не всякая философия вообще, как это утверждают позитивисты, а только такая (ненаучная) философия, которая претенциозно ставит себя над прочими науками. Подлинно же научная философия сохраняется, и ее представляют теперь, как показал Энгельс, логика и диалектика.

Диалектика не подменяет собой частных наук о природе и обществе, а имеет своим предметом мышление в качестве отражения внешнего мира, в качестве инструмента преобразования мира через практическую деятельность человека. Попытки фальсификаторов марксизма изобразить Энгельса позитивистом представляют грубую выдумку, рассчитанную на обман неосведомленного читателя.

Приведенное место из «Анти-Дюринга» вызывает неясности и у некоторых марксистских философов, которым кажется, что объявление диалектики учением о мышлении может быть истолковано как отсутствие у нее объективной основы, как отнесение ее только к сфере одного лишь мышления, но не природы и общества прежде всего.

Такие сомнения ни на чем не основаны. Учение о мышлении трактуется Энгельсом только на основе диалектико-материалистического понимания самого мышления. Если содержание мышления составляет отражаемая им реальная действительность, то как можно хотя бы на одно мгновение рассматривать мышление вне этого его содержания? А это значит, что в учение о мышлении, как отражении внешнего мира в сознании человека, должно входить прежде всего раскрытие предмета отражения, так как иначе невозможно ничего понять и в самом процессе отражения этого предмета в сознании человека. Если субъективная диалектика есть образ объективной диалектики, то первая неизбежно должна предполагать в качестве своей исходной предпосылки вторую. Это с необходимостью вытекает из принципа единства диалектики и теории познания материализма.

Включая диалектику в учение о мышлении (поскольку речь идет о том, чтó осталось от прежней философии), Энгельс имеет в виду познавательные и логические функции диалектики, т.е. диалектику как логику и теорию познания, как диалектический метод мышления, как особую форму мышления. Но ведь тем самым Энгельс вовсе не сводит всю диалектику только к этим ее функциям. Познавательная и логическая функции диалектики определяются ее объективной основой, и это многократно в различной связи подчеркивает Энгельс. Поэтому приведенное выше определение философии, сохранившей свое самостоятельное существование после крушения старых натурфилософии и социологии, необходимо брать в связи со всеми остальными высказываниями Энгельса о диалектике и ее законах. Тогда уже не возникнет никакого недоразумения относительно того, будто бы Энгельс мог не учитывать объективной диалектики при рассмотрении предмета научной философии.

Подобно Марксу, Энгельс отвергал разобщение философии на отдельные куски, как это делалось в домарксистской философии, в частности Кантом. Любой вопрос философии должен рассматриваться, по Энгельсу, с позиции единства объективной и субъективной диалектики, единства диалектики и материалистической теории познания. Как нельзя разбирать мышление и его законы вне связи с тем объектом, отражением которого оно является, так и, наоборот, нельзя разбирать с философской точки зрения внешний мир сам по себе и его законы сами по себе, как таковые, не рассматривая их как объект человеческого познания. Это значит, что в марксистской философии нет и не может быть никакой «онтологии», отдельной от гносеологии, как и никакой гносеологии, которая не касалась бы внешнего мира как объекта познания.

Разумеется, внешний мир, как существующий сам по себе, вне и независимо от человеческого познания, исследуется и познается наукой, но это задача частных наук – естественных и общественных. Философия же занимается не «онтологией», а вопросом о том, каким образом существующий объективно, вне и независимо от нашего сознания мир познается при помощи нашего мышления, отражается им и преобразуется через нашу практическую деятельность.

Следовательно, не «онтология» (учение о бытии как таковом), отрывающая объект от субъекта, стремящаяся изолировать объективное от субъективного, составляет предмет научной философии, а исследование взаимодействия субъекта с объектом. Если субъективное есть образ объективного, то нет и не может быть таких проблем в научной философии, которые касались бы только одного этого объективного мира и не имели бы никакого отношения к процессу его отражения в субъективном (нашем сознании), так же как только субъективного вне его связи с объективным.

Если существуют законы, общие для всех областей внешнего мира, т.е. природы и общества, то эти же самые законы оказываются общими и для человеческого мышления, как отражения внешнего мира в голове человека. А если так, то всякая попытка искусственно изолировать область внешнего мира («бытия как такового»), в виде предмета так называемой «онтологии», от процесса его познания человеком приходит в резкое противоречие с научной философией.

Принцип единства диалектики и материалистической теории познания, принцип единства объективной и субъективной диалектики исключает в самой основе всякую попытку искусственного обособления в марксистской философии таких отдельных составных частей, как методология (учение о методе), логика (учение о мышлении), гносеология (учение о познании), онтология (учение о бытии) и др. Все такого рода попытки представляли бы собой шаг назад по сравнению с тем, что было создано Марксом и Энгельсом.

Приведенный выше взгляд Энгельса на философию, это – не случайная оговорка; он вытекает органически из всей его философской концепции, т.е. из всего диалектического материализма. Так, Энгельс показал, что современному материализму чужды черты старой философии, претендовавшей на создание каких-то законченных философских систем, охватывающих собой всю совокупность человеческих знаний о мире. В этом смысле современный материализм не похож ничем на то, что обычно связывалось с представлением о философии; более того, он представляет собой наиболее полное ее отрицание. «Это вообще уже больше не философия, – писал Энгельс, – а просто мировоззрение, которое должно найти себе подтверждение и проявить себя не в некоей особой науке наук, а в реальных науках. Философия, таким образом, здесь „снята“, т.е. „одновременно преодолена и сохранена“, преодолена по форме, сохранена по своему действительному содержанию»[13].

Под изменением по форме здесь, в частности, подразумевается коренное изменение взаимоотношения между философией как общей наукой и всеми частными науками, в которых она находит свое подтверждение и проявляет себя как метод научного познания, метод исследования и преобразования мира.

Но это – процесс двусторонний; проявляя себя в частных науках и получая в них свое подтверждение, философия тем самым способствует тому, что сами частные науки обнаруживают свою собственную диалектику. Именно это обстоятельство и делает ненужной какую-либо философию, ставящую себя на манер старых натурфилософии и социологии над частными науками. Отметив в связи с этим, что естествоиспытатели все еще продолжают оставлять старой философии некоторую видимость жизни, поскольку они довольствуются отбросами старой метафизики, Энгельс подчеркнул: «Лишь когда естествознание и историческая наука впитают в себя диалектику, лишь тогда весь философский скарб – за исключением чистого учения о мышлении – станет излишним, исчезнет в положительной науке»[14].

Следовательно, мы снова находим у Энгельса ту же самую мысль, что ликвидация старой философии не затрагивает учения о мышлении, которое сохранится от нее и после ее крушения.

Подчеркивая необходимость изучения философии для развития способности к теоретическому мышлению, Энгельс писал, что «именно диалектика является для современного естествознания наиболее важной формой мышления, ибо только она представляет аналог и тем самым метод объяснения для происходящих в природе процессов развития, для всеобщих связей природы, для переходов от одной области исследования к другой»[15].

Здесь раскрывается причина того, почему Энгельс отнес диалектику к учению о мышлении: ведь речь идет о ней как о способе мышления, причем таком, который отвечает современному уровню развития наших знаний о внешнем мире. Это положение Энгельс подчеркивает и в других местах «Диалектики природы»; например, он указывает, что диалектика «является единственным, в высшей инстанции, методом мышления, соответствующим теперешней стадии развития естествознания»[16]. Но если диалектика есть метод мышления, то очевидно, что учение о ней должно входить в общее учение о мышлении как отражении объективного мира и как инструменте его преобразования.

Таким образом, и здесь, как и во всех других случаях, диалектика рассматривается как особая, к тому же наиболее важная форма мышления, представляющая собой аналог действительности. Поэтому при ее рассмотрении встает прежде всего вопрос о том, каков характер того объекта, аналогом которого она выступает как метод мышления. Без этого абсолютно ничего невозможно понять в диалектическом методе мышления. Чтобы выяснить, как отражаются, т.е. как познаются, нами процессы развития природы, надо прежде всего знать, как они протекают объективно. Никакой неясности, никакого недоразумения тут не может ни у кого возникнуть, если не выхватывать из контекста отдельные формулировки и выражения Энгельса (например, слова: «чистое учение о мышлении»), а брать их в связи со всем тем, что говорил и писал Энгельс по данному поводу. Только в контексте всех его работ выясняется действительное и глубоко правильное содержание приведенных выше формулировок, не дающих абсолютно никакого основания к тому, чтобы толковать их в смысле допустимости какого-либо отрыва диалектики, а вместе с нею и мышления, от жизни, от реальной действительности, от практической деятельности людей.

Именно так следует понимать и заключительные слова Энгельса в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»: «Но это понимание наносит философии смертельный удар в области истории точно так же, как диалектическое понимание природы делает ненужной и невозможной всякую натурфилософию. Теперь задача в той и в другой области заключается не в том, чтобы придумывать связи из головы, а в том, чтобы открывать их в самих фактах. За философией, изгнанной из природы и из истории, остается, таким образом, еще только царство чистой мысли, поскольку оно еще остается: учение о законах самого процесса мышления, логика и диалектика»[17]. Здесь диалектика трактуется как наиболее важная, ставшая остро необходимой во всех сферах человеческой деятельности форма мышления, представляющая собой отражение, а потому аналог самой действительности и вместе с тем инструмент ее преобразования человеком.

Характеризуя марксистское учение, в том числе и его диалектику, Ленин присоединился к приведенным выше определениям философии, которые были даны Энгельсом. Он писал в статье «Карл Маркс»: «Диалектический материализм „не нуждается ни в какой философии, стоящей над прочими науками“. От прежней философии остается „учение о мышлении и его законах – формальная логика и диалектика“»[18].

Говоря о предмете научной философии, обратим внимание на то, что существуют два различных способа определения предмета той или иной науки: формальный (статический) и содержательный (динамический).

Согласно первому предмет данной науки определяется сам по себе, независимо от того, в какой связи с предметами других наук он находится, какие изменения он претерпел в ходе развития данной науки или в ходе своего собственного развития, какие тенденции намечаются в его дальнейшем развитии. Все эти вопросы, представляющие первостепенное значение при содержательном подходе, совершенно игнорируются при формальном подходе.

Формальный подход отличается еще и тем, что он не в состоянии установить внутренней связи и единства между различными сторонами определяемого предмета, а либо противопоставляет их одну другой, либо эклектически складывает их друг с другом.

С таких формальных позиций прошел недавно спор о предмете диалектики. Одна сторона утверждала, что предметом диалектики и всей марксистской философии является мышление с его законами, другая же, напротив, доказывала, что ее предмет составляют наиболее общие законы развития природы, общества и мышления. Оба определения Энгельса были приведены в столкновение между собой, как будто одно из них действительно отвергает другое.

Такое столкновение двух, казалось бы, несовместимых определений предмета научной философии явилось следствием того, что в основу каждого из обоих определений спорящие стороны клали формальный принцип определения, а не содержательный, не диалектический, не исторический, хотя спор шел именно о диалектике, о ее предмете.

Содержательный способ прежде всего требует последовательного проведения принципа историзма. Это всегда подчеркивали Маркс, Энгельс и Ленин. Именно так, с исторической точки зрения, Энгельс и подошел к определению предмета научной философии. Ход его рассуждений был следующим: первоначально, в древности, существовала единая философия науки, внутри которой все отрасли знания находились под эгидой философии. Дальнейший прогресс состоял в том, что началась дифференциация наук. Она наметилась уже в конце древности, в так называемый послеклассический, или александрийский, период, но полным ходом она развернулась в странах Западной Европы только спустя более чем тысячелетие, в эпоху Возрождения.

От прежде единой философской науки отделились, отпочковались сначала математика, механика и астрономия. Последняя первоначально ограничивалась механикой небесных тел. В XVII веке от философии отпочковались физика и химия, а позднее – биология и геология. В XIX веке от нее отпочковалась антропология. Так шла дифференциация естественных наук.

Вслед за естественными науками шло отпочкование от философии общественно-экономических наук (истории, политической экономии, лингвистики, педагогики и др.). В итоге ухода из сферы философии несвойственных ей специальных отраслей, касающихся знания явлений природы и общества, за философией оставался более определенный круг ее собственных проблем. Это означало, что первоначально чрезвычайно широкий и неопределенный, расплывчатый предмет философии становился не только более четко ограниченным, но и внутренне цельным.

Однако было бы неправильно толковать весь этот процесс односторонне, как последовательное уменьшение объема предмета философии. Несомненно, конечно, что сокращение ее предмета имело место за счет отпадения частных наук от философии. Но именно по этой причине в центр внимания философов стали все больше выдвигаться собственно философские проблемы, которые теперь уже не заслонялись посторонними вопросами, относившимися к специальным разделам наук о природе или обществе. По мере того как с философии снималась задача изучения природы и общества, все больше разрабатывались методологические, гносеологические и логические проблемы. Философская проблематика уже в новое время получила такое развитие, какого она никогда не имела в древней науке, не говоря уже о науке средневековья.

Это означало, что наряду с сокращением объема предмета прежней философии (за счет чужеродной для философии проблематики) шел процесс быстрого расширения его объема (за счет собственно философской проблематики). Оба эти противоречивых процесса были взаимосвязаны между собой и обуславливали один другой: отпочкование от философии естественных и вообще частных наук открывало возможность для более полной постановки и разработки собственно философских вопросов, а это последнее обстоятельство, в свою очередь, стимулировало и ускоряло совершавшийся процесс дальнейшего отпочкования частных наук от философии.

Таким образом, противоположные тенденции сужения и расширения объема предмета философии проникали друг в друга, и весь процесс дифференциации наук совершался глубоко диалектически. Реальный процесс научного развития совершался значительно сложнее, нежели одностороннее сужение предмета философии. Он шел противоречиво и диалектически, а не в виде простого отсекания от философии ранее примыкавших к ней или входивших в нее отраслей знания.

Следует заметить, что этот процесс продолжается и в настоящее время: от философии отпочковываются сейчас различные частные науки, причем теперь это науки уже не о природе или обществе, а о различных сторонах духовной, в том числе и мыслительной деятельности человека. Так, в состоянии отпочкования от философии находятся в настоящее время психология и формальная логика.

Часть проблем, касающихся мыслительной и вообще психической деятельности человека, взяла на себя кибернетика, изучающая процессы управления и самоуправления. От философии отпочковывается в настоящее время область конкретных социальных и социологических исследований.

Что же в итоге остается за современной научной философией? Очевидно то и только то, что не входит и не может войти по самой своей сути ни в одну частную науку, ни во всю совокупность частных наук, взятую в целом.

Такой вывод оправдан всем предшествующим ходом развития всей науки вообще.

Какие же проблемы из числа входивших в прежнюю философию по самой своей сути не могут войти ни в одну частную науку в отдельности, ни во всю их совокупность? Такие проблемы составляют только два их круга: первый – составляющий сферу мышления с его общими специфическими законами, второй – сферу таких всеобщих законов движения, которые действуют не в одной какой-либо отдельной области предметной действительности, например, только в природе, или только в обществе, или только в духовной деятельности человека, а во всех трех областях без исключения.

Совершенно очевидно, что ни тот, ни другой круг проблем не мог попасть ни в одну из частных наук, ни во все частные науки, вместе взятые. Оба эти круга и сохранились за философией как за общей наукой. Вот почему на вопрос о том, чтó осталось от прежней философии, Энгельс отвечает: наука о мышлении – диалектика и логика.

Но поскольку содержание нашего мышления составляет внешний мир, постольку неизбежно наука о мышлении должна включать в себя и то, что входит в содержание этого мышления, т.е. учение об объективном мире, который и отражается в нашем сознании. Поскольку же наиболее общие законы развития, действующие в природе, обществе и мышлении, одни и те же, и это суть законы материалистической диалектики, то изучение их действия в сфере мышления означает вместе с тем изучение их и в сфере внешнего мира – в природе и обществе.

В итоге оказывается, что оба определения предмета научной философии, вызвавшие споры, совпадают друг с другом. Энгельс сознавал это совпадение. Хотя он и дал несколько различных определений предмета философии, предмета диалектики, однако все они в принципе выражают одно и то же, раскрывая лишь различные стороны внутренне цельного, единого предмета.

Процесс развития современных наук нельзя представлять себе только как дальнейшую их дифференциацию. В результате такого взгляда может сложиться неправильное представление о том, будто какую-то область научного знания, например биологию или агробиологию, можно отгородить китайской стеной от смежных с нею наук – от химии, физики, математики, кибернетики.

В действительности же и здесь процесс развития современной науки идет глубоко противоречиво, следовательно, диалектически. Тенденция к дифференциации наук сопровождается прямо противоположной ей тенденцией к их интеграции. Как и в предыдущем случае, обе противоположные тенденции взаимообусловливают и стимулируют одна другую. В частности, это видно на примере того, что новые научные дисциплины возникают на стыке ранее разобщенных наук и заполняют собой дотоле существовавшие пустые промежутки между ними. Таковы биофизика, биохимия, геохимия, биогеохимия и др.

С другой стороны, возникают такие новые науки, которые, будучи частными, в то же время обладают сравнительно более общим характером, чем обычно, и проникают одновременно во многие различные отрасли научного знания. Такова, например, кибернетика, не говоря уже о математике.

В итоге новые науки, образующиеся в ходе дифференциации наук, как бы цементируют ранее разобщенные или недостаточно связанные между собой науки и этим осуществляют процесс интеграции науки в целом.

Сказанное касается и научной философии. Некоторые философы полагают, что поскольку дифференциация наук привела к отпочкованию от философии частных наук и к превращению ее в науку о мышлении, то задача философов состоит теперь в том, чтобы обособить предмет философии от всех частных наук вообще. «Философия для философов» – вот их лозунг. Между тем в условиях все усиливающейся интеграции наук на долю философии, как общей науки, в большей степени, чем на долю любых частных наук, включая и кибернетику, выпадает задача цементирования всего научного знания. Философия, больше всякой другой науки, будучи общей методологией научного знания, пронизывает все науки без исключения и служит для них инструментом научного исследования.

То, что писал Энгельс почти сто лет назад, а Ленин – почти полвека назад о необходимости теснейшего контакта между философией и естествознанием, в современных условиях приобретает еще большее значение в связи с дальнейшим прогрессом и философии и естествознания. Попытка отгородить философию от частных наук не выдерживает никакой критики, по своему существу она совершенно несостоятельна и носит антинаучный, кастовый характер.

Противники необходимости связи философии с частными науками именуют себя «антисциентистами». На деле же в условиях интеграции современных наук подобная трактовка философии означает лишение философии самой главной ее функции по отношению ко всем другим (частным) наукам, а тем самым превращение философии в занятие для избранной философской элиты. Все это находится в вопиющем противоречии со всем, что писали о марксистской философии Энгельс и Ленин.

Покажем на одном более специальном примере, как Энгельс подходил к такого рода вопросам. Речь идет о единстве бытия и мышления. Понятие о единстве бытия и мышления вовсе не означает полного их тождества, полного их совпадения, т.е. отсутствия всякого различия между ними. Речь идет не о таком абстрактном или абсолютном тождестве, а о конкретном или относительном тождестве, которое не только не исключает различия между тождественными в каком-либо отношении предметами, а, напротив, прямо его предполагает и включает его в себя. В письме К. Шмидту Энгельс отмечал: «…Понятие о вещи и ее действительность движутся вместе, подобно двум асимптотам, постоянно приближаясь друг к другу, однако никогда не совпадая. Это различие между обоими именно и есть то различие, в силу которого понятие не есть прямо и непосредственно действительность, а действительность не есть непосредственно понятие этой самой действительности. По той причине, что понятие имеет свою сущностную природу, что оно, следовательно, не совпадает прямо и prima facie [явно] с действительностью, из которой только оно и может быть выведено, по этой причине оно всегда все же больше, чем фикция; разве что Вы объявите все результаты мышления фикциями, потому что действительность соответствует им лишь весьма косвенно, да и то лишь в асимптотическом приближении»[19].

Развивая дальше вопрос о характере единства бытия и мышления (тождество по содержанию, различие по форме), Энгельс привел пример развития естественнонаучных понятий. Обращаясь к тому же К. Шмидту, он спрашивал: «Разве понятия, господствующие в естествознании, становятся фикциями, оттого что они отнюдь не всегда совпадают с действительностью? С того момента, как мы приняли теорию эволюции, все наши понятия об органической жизни только приближенно соответствуют действительности. В противном случае не было бы вообще никаких изменений; в тот день, когда понятие и действительность в органическом мире абсолютно совпадут, наступит конец развитию»[20].

Приведенное рассуждение затрагивает различные аспекты важнейшего вопроса о единстве мышления и бытия. Энгельс указывает, в частности, что разбираемая проблема связана с вопросом о соотношении между познанной областью действительности и всей действительностью в ее полном объеме. Познанное (относительная истина) приближается к полной действительности (абсолютной истине) асимптотически, не исчерпывая объект познания до конца и не совпадая с ним абсолютно.

Итак, вопрос о единстве мышления и бытия при его материалистическом решении предполагает: 1) первичность бытия, природы, материи, вторичность сознания, мышления, духа; 2) общность содержания законов бытия и законов мышления, вытекающую из того факта, что мышление есть лишь отражение внешнего мира; 3) специфичность отражения внешнего мира в сознании человека, то, что это отражение представляет собой не простое совпадение образа с отражаемым предметом (действительностью), а исторический процесс бесконечного приближения познания (субъекта) к природе (объекту).

Мы рассмотрели только небольшую часть вопросов, правда, один из самых существенных – о предмете диалектической философии, которые Энгельс ставил, исследовал и решал в процессе создания и дальнейшего развития марксистской философии. Но и это показывает, что как философ-марксист Энгельс ко всем интересующим его проблемам неизменно подходил с позиций диалектики, которую он рассматривал одновременно как логику и теорию познания материализма. Это – самое важное, самое существенное для характеристики его общефилософских трудов и воззрений.

Теоретик естествознания

Исторический подход ко всем явлениям общественной, в частности духовной, жизни, равно как и к явлениям природы, давал возможность Энгельсу понять, откуда и как возникли те своеобразные процессы, которые происходили в современном ему естествознании. Исторический взгляд на науку второй половины XIX века помогал Энгельсу выяснять особенности встававших в то время проблем как во всем естествознании в целом, так и в отдельных его отраслях, и вместе с тем особенности методологической постановки нерешенных, но требовавших своего решения задач. Такой подход позволял понять истоки и характер протекавшей в то время борьбы между материализмом и идеализмом в естествознании при условии, что в целом материализм господствовал тогда в сознании естествоиспытателей, а идеалистические и агностические поветрия возникали как кратковременные увлечения, не способные надолго закрепиться в науке.

Видя источник всех бед в том, что естествоиспытатели не знают диалектики и не владеют ею, Энгельс главное внимание направил на то, чтобы доказать ее абсолютную необходимость для естествознания и разработать конкретные способы ее изучения и овладения ею учеными. Он писал, что здесь действительно нет никакого другого выхода, никакой другой возможности добиться ясности, кроме возврата в той или иной форме от метафизического мышления к диалектическому. Речь шла о приведении способа мышления ученых в соответствие с объективным содержанием самих естественнонаучных открытий. Энгельс указывал путь для всего естествознания к переходу на новую, более высокую ступень, когда диалектический метод будет применяться последовательно и осознанно.

Такой возврат к диалектике может совершаться различным образом. «Он может проложить себе путь стихийно, просто благодаря напору самих естественнонаучных открытий, не умещающихся больше в старом метафизическом прокрустовом ложе. Но это, – предупреждал Энгельс, – длительный и трудный процесс, при котором приходится преодолевать бесконечное множество излишних трений. Процесс этот… может быть сильно сокращен, если представители теоретического естествознания захотят поближе познакомиться с диалектической философией в ее исторически данных формах. Среди этих форм особенно плодотворными для современного естествознания могут стать две»[21].

Первая форма – это греческая философия, в многообразных школах которой в зародыше даны почти все позднейшие типы мировоззрений. Поэтому и естествоиспытатели, если они захотят проследить историю возникновения своих теперешних воззрений, должны обращаться к грекам. Вторая форма диалектики, особенно близкая именно немецким естествоиспытателям, это – классическая немецкая философия от Канта до Гегеля, в первую очередь Гегель, в произведениях которого «мы имеем обширный компендий диалектики, хотя и развитый из совершенно ложного исходного пункта»[22].

Так Энгельс помогал современным ему ученым избавляться от сковывающих их мышление традиций метафизики и овладевать диалектикой.

С таких именно философских, методологических позиций Энгельс дал оценку всего современного ему естествознания, в частности, трем его великим открытиям второй трети XIX века (клеточная теория, закон сохранения и превращения энергии, дарвинизм), показав, что в них воплотились идеи о всеобщей связи явлений и о развитии всей природы от малого до великого. Именно эти открытия с особой силой опровергали основные посылки метафизического взгляда на природу, как на нечто совершенно неизменное, распадающееся на ряд не связанных между собой областей.

Всеобщая связь явлений мира, составляющая его единство, как показал Энгельс, заключена в материальности мира. Материя, как основа всего сущего, своими свойствами и движением обуславливает все явления в мире, объединяет их собой в одно целое. Она нераздельна с движением, которое Энгельс трактует не узко, в духе механицизма, как простое перемещение тел, а предельно широко, как любое изменение вообще. Понимаемое в таком смысле движение есть способ существования материи: нет и не может быть материи без движения, так же как и движения без материи.

Отсюда Энгельс приходит к определению предмета естествознания как движущейся материи. Различные виды материи (или, как иногда выражается Энгельс, вещества) можно познать только через движение. О телах вне движения ничего нельзя сказать. Лишь в движении тело обнаруживает, чем оно является. Познание различных форм движения и есть познание тел природы. Следовательно, изучение этих различных форм движения является главным предметом естествознания.

Учение о формах движения составляет одну из самых главных частей (если не самую главную) того нового, что было внесено Энгельсом в диалектику естествознания. В центре внимания Энгельса стояли взаимные переходы и превращения различных форм движения друг в друга, причем весь процесс прогрессивного развития природы Энгельс представлял как последовательный ряд восхождений от низших, более простых форм движения к высшим, все более и более сложным. Механическая форма движения при строго определенных условиях переходит в тепловую и другие физические формы. Эти последние на известной ступени своей интенсивности (количественной характеристики) превращаются в химическую форму, которая в ходе своего усложнения приводит в конце концов к биологической форме движения (к явлениям жизни). Усложнение биологической формы на некоторой достаточно высокой стадии приводит к появлению человека, вместе с которым весь процесс развития выходит за рамки природы и переходит в область истории человеческого общества.

На такой основе Энгельс построил свою классификацию естественных наук как часть общей классификации (системы) наук, о которой говорилось выше. В основу этой классификации он положил диалектико-материалистические принципы. Ряд наук с их взаимными переходами отражает собой ряд самих форм движения материи, причем между науками существует отношение субординации (развития высших из низших), а не координации, т.е. не простого внешнего соположения наук. В итоге Энгельс пришел к следующему основному ряду наук: механика, физика, химия, биология.

Механике он предпослал математику в качестве ее научного (математического) метода. Но это не означает, что Энгельс лишал математику характера самостоятельной науки: в общем ряду наук он отводил ей первое место как предпосылке определенной группы наук, которые часто именуются математическими.

Вся суть разработанных Энгельсом принципов классификации естественных наук заключена в той мысли, что развитие объекта должно найти отражение в виде логического развития изучающих его наук. «Классификация наук, из которых каждая анализирует отдельную форму движения или ряд связанных между собой и переходящих друг в друга форм движения, является вместе с тем классификацией, расположением, согласно внутренне присущей им последовательности, самих этих форм движения, и в этом именно и заключается ее значение… Переходы должны совершаться сами собой, должны быть естественными. Подобно тому как одна форма движения развивается из другой, так и отражения этих форм, различные науки, должны с необходимостью вытекать одна из другой»[23].

В соответствии с этим Энгельс перенес все внимание на ранее уже выявленные стыки между науками, то есть на те области, где одна наука соприкасается с другой и переплетается с нею. Эти области, хотя они выявились тогда уже достаточно четко, однако оставались еще вне поля зрения исследователей именно потому, что задача анализа не позволяла сосредоточить внимание на связях и переходах между науками, равно как и между самими объектами природы. Ведь анализ как раз и состоял в том, чтобы в переходных, связующих областях проводить резкие разграничительные линии, обособляющие одни объекты (формы движения) от других и, соответственно, одни науки от других.

Изучая и всячески подчеркивая важность именно связующих и переходных, стыковых или промежуточных областей между ранее разорванными науками, Энгельс обратил внимание на то, что способы перехода от одной из них к другой (формы протекания скачка) могут быть весьма различны. Так в случае перехода механического движения в теплоту выявляются две крайние формы: трение и удар, которые различаются между собой только по степени, поскольку трение можно рассматривать как хронический удар, а удар – как мгновенное трение[24].

Этим Энгельс обогатил и конкретизировал учение диалектики о скачке и вместе с тем раскрыл внутренний «механизм» превращения одних форм движения в другие, что составляло одну из важнейших проблем теоретического естествознания того времени.

В соответствии с общим учением о неразделимости материи и движения – движения как способа существования материи – Энгельс развил представление о специфических материальных носителях отдельных форм движения, о их качественно определенном вещественном субстрате. Подобно тому как в общем случае движение есть способ существования материи, так и в каждом частном случае отдельная форма движения есть способ существования совершенно определенного вида материи. Эту мысль Энгельс применил к классификации естественных наук: ряду форм движения материи и отражающих их наук был сопоставлен ряд видов материи (прежде всего ее дискретных образований – макротел и микрочастиц), а именно: небесные тела и небольшие массы на небесных телах (механика), молекулы (физика), атомы (химия), белки (биология)[25].

Энгельс говорил при этом, что в области биологии скачки становятся все более редкими и незаметными. Именно это обстоятельство и дало повод Дарвину заявить, что природа не делает скачков, причем под скачком Дарвин понимал резкий и явный скачок в духе «революций» и «катаклизмов».

Связывание определенных свойств и движений тел природы с их материальным субстратом имеет глубочайшее принципиальное значение. Разумеется, что за истекшее почти целое столетие с тех пор, когда Энгельс развивал свои взгляды по данному вопросу, естествознание далеко шагнуло вперед и некоторые конкретные схемы и определения в настоящее время утратили свое значение. Это касается и общей схемы классификации естественных наук. Но самый подход Энгельса к данной проблеме, самый принцип ее рассмотрения с позиций материалистической диалектики полностью сохранил свое значение и сегодня.

Например, укажем на следующее положение Энгельса: «Ощущение связано необходимым образом… с некоторыми, до сих пор не установленными более точно, белковыми телами»[26]. Поскольку белок, по определению Энгельса, является носителем жизни во всех ее формах и проявлениях, то специфический вид белков должен быть специфическим носителем такого специфического биологического свойства некоторых живых существ, как ощущение. Если распространить эту мысль в ее принципиальной постановке на другие биологические свойства и явления, например, на процессы и сущность наследственности, то надо признать, исходя из диалектико-материалистической концепции Энгельса, что у наследственности как специфического свойства всего живого должен существовать и специфический материальный носитель, который открыт современной наукой. Ничего нематериалистического в таком подходе к вопросу нет, как бы ни пытались это утверждать люди, не понявшие существа взглядов Энгельса.

Чрезвычайно интересно проследить, каким образом в трудах Энгельса конкретизировался один из самых важных вопросов философии вообще, диалектики естествознания в частности, вопрос о единстве, или совпадении, исторического и логического. По крайней мере в пяти различных аспектах выступает у Энгельса эта проблема. Во-первых, в разрезе истории всей природы вообще (имеется в виду наша часть вселенной); здесь мы можем проследить, – и это Энгельс делает в ряде мест, особенно во «Введении» к «Диалектике природы», – как поступательное развитие природы направляется по восходящей линии – от низшего к высшему, от простого к сложному. Во-вторых, в разрезе локального развития форм движения материи (на отдельном, довольно узком участке природы или в отдельные исторические периоды); так Энгельс связывает начало всей человеческой цивилизации с открытием способа искусственного получения огня посредством трения. Здесь речь идет по сути дела о том, что при определенных условиях (при трении) сначала механическое движение переходит в физическое (тепло), а на определенной ступени (интенсивности) тепло переходит в химический процесс. Кстати сказать, химический процесс (горение) сопровождается появлением лучистой формы движения (света). В-третьих, Энгельс прослеживает историю познания природы человеком, историю последовательного изучения различных форм движения материи и приходит к выводу, что в общих чертах эта последовательность отвечает той, в которой происходило развитие (усложнение) самого объекта. В-четвертых, после того как Энгельс нашел пути и способы связывать формы движения с их специфическими материальными носителями, последовательность усложнения этих носителей так или иначе совпала с исторической последовательностью развития форм движения и их познания человеком (наук, изучающих эти формы движения). Наконец, в-пятых, такая именно последовательность выступила у Энгельса в его классификации естественных наук, где логическая связь наук отразила собой все четыре аспекта истории: природы в целом; локального превращения форм движения; познания этих форм; усложнения их материальных носителей.

Таким образом, классификация наук у Энгельса была прочно обоснована логическим обобщением как истории самого объекта (природы, форм движения, их носителей), так и познания этого объекта человеком. Все это имело огромное значение для теоретического естествознания; Энгельс выступил в качестве его методолога энциклопедического масштаба.

Энгельс не только выдвигал свои собственные оценки и трактовки естественнонаучных открытий, но и сам взялся за разработку одной из сложнейших проблем науки – естествознания и общественно-исторической науки – проблемы антропогенеза (происхождения человека). Односторонне биологический подход к этой проблеме, ограничивающийся лишь сравнительно-анатомическими, сравнительно-физиологическими и сравнительно-эмбриологическими исследованиями, не мог удовлетворить Энгельса. На первое место он поставил социальный фактор – трудовую деятельность – и создал оригинальную трудовую теорию антропогенеза. Его статья, включенная им впоследствии в «Диалектику природы» и названная «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», имеет до сих пор непреходящее значение, несмотря на то что с момента ее написания прошло почти сто лет.

Таким образом, исходя из общего учения о формах движения материи, о их взаимных переходах друг в друга, Энгельс на этой основе не только построил общую классификацию естественных наук, но и раскрыл теоретическое и практическое значение отдельных переходных областей, которые были уже разработаны до него (на грани между механикой и учением о теплоте) или разрабатывались в его время (на грани между химией и физикой, особенно учением об электричестве) или же должны были разрабатываться в скором времени (на грани между химией и биологией); все эти области как раз и представляли собой взаимные переходы между различными формами движения материи, подлежавшие естественнонаучному изучению. Более того, как мы видели, Энгельс сам взялся за разработку одного из наиболее трудных вопросов, касавшегося перехода от биологической формы движения к социальной.

В настоящее время началась критика понятия формы движения с попыткой доказать, будто в современных условиях оно полностью устарело и должно быть заменено другими понятиями, в том числе понятием уровня структурной организации материи. Фактически под таким уровнем понимается определенная ступень усложнения структурных видов материи, прежде всего ее дискретных образований; поэтому предлагается вместо «форма движения материи» в качестве предмета естественных наук говорить «уровень структурной организации материи» или короче «структурный уровень материи». Но если под этим понимается ступень развития (усложнения) материи, то впервые такое понятие (но не термин, конечно!) было введено Энгельсом во второй половине 70-х гг., когда он писал «Анти-Дюринг». Именно тогда он связал формы движения с их материальными носителями, а этими носителями были на деле как раз те самые структурные уровни, которыми сейчас предлагается заменять понятие формы движения. Словно не Энгельс, а кто-то другой заложил основу будущего представления о таком уровне.

Но Энгельс развил это как дополнение и углубление им же введенного понятия формы движения. Он исходил при этом из того факта, что материя и формы ее движения нераздельны и что, поэтому, специфическому виду материи соответствует специфическая форма движения.

Значит, для Энгельса не сама по себе форма движения, а непременно в ее единстве с дискретным видом материи (т.е. тем, что именуется нынче структурным ее уровнем) составляет предмет исследования, предмет естествознания. С этой точки зрения Энгельс оценивал новую атомистику, основанную на принципах диалектики: «Новая атомистика, – писал он, – отличается от всех прежних тем, что она… не утверждает, будто материя только дискретна, а признает, что дискретные части различных ступеней (атомы эфира, химические атомы, массы, небесные тела) являются различными узловыми точками, которые обусловливают различные качественные формы существования всеобщей материи…»[27]

Подобно тому как нельзя пользоваться одним лишь понятием формы движения и не учитывать материального носителя данной его формы, так нельзя пользоваться одним лишь понятием структурного уровня материи (соответственно – ступени ее развития и усложнения), если при этом не учитывать особенностей форм движения, связанных с этим уровнем (с этой ступенью). Заслуга Энгельса в том и состояла, что он не просто ввел понятие формы движения, а связал его нераздельно с понятием ступени развития материи, как ее специфическим носителем, и этим предвосхитил современные представления об уровнях структурной организации материи.

Тот, кто сегодня пытается доказать устарелость представлений Энгельса о формах движения материи, должен, во-первых, ясно понять, что у Энгельса это понятие было взято не изолированно от другого понятия, адекватного понятию структурного уровня материи, а в неразрывной связи с ним; во-вторых, надо еще доказать, что с помощью одного лишь понятия структурного уровня материи, не прибегая к тому понятию, которое адекватно энгельсовскому представлению о формах движения, можно достаточно полно и точно отобразить процессы, происходящие в природе.

Приведем конкретный пример. До сих пор процессы, связанные с изменением строения молекул посредством движения или перегруппировки атомов, принято считать химическими. Энгельс объединил их все одним общим понятием «химической формы движения». Если отказаться от этого их объединения (независимо от того, какой термин будет применен – химические процессы или химическая форма движения), то немедленно встает вопрос: как же характеризовать все такие (химические) процессы, когда они происходят на совершенно различных уровнях структурной организации неживой и живой материи? Если же, независимо от того, на каком уровне организации материи происходят такие (химические) процессы, мы все же сочтем возможным и даже необходимым объединить их все в одну категорию химических процессов, то почему, спрашивается, для этого их объединения нельзя употреблять понятия формы движения? Очевидно, что все дело вовсе не в словах «форма движения», а в правомерности объединять вместе процессы одного и того же характера.

Значит, следовало бы доказывать не устарелость взглядов Энгельса на формы движения, а то, что устарело само понятие «химическое явление» или «химический процесс» и потому надо говорить лишь о тех процессах, которые происходят на одном и том же структурном уровне материи, причем недопустимо объединять сходные процессы, совершающиеся на разных таких уровнях.

Разумеется, со времен Энгельса произошли большие изменения в разбираемой области естествознания: если во второй половине XIX века казалось, что каждой форме движения отвечает только один определенный вид материи в качестве ее носителя и наоборот – определенному виду материи отвечает лишь одна определенная форма движения, то сейчас дело чрезвычайно усложнилось: одна и та же форма движения бывает связана одновременно с различными структурными уровнями материи и наоборот – на одном и том же структурном уровне материи происходят различные формы движения одновременно. Например, атом как структурный уровень материи связан и с физическими (электромагнитными и ядерными) процессами, т.е. с физическими формами движения, с одной стороны, и с химическими процессами, значит, с химической формой движения, с другой. Это означает, что устарела общая энгельсовская схема, гласившая, что между формой движения и видом материи, как ее носителем, существует строго однозначное отношение, в действительности же отношения между ними оказались многозначными. Но это никак не означает, что можно с легкостью отказываться от самого принципа, требующего исходить из реальных соотношений между формами движения материи, с одной стороны, и видами материи (ступенями ее развития или структурными ее уровнями), с другой.

Следовательно, конкретная схема Энгельса, касающаяся взаимоотношения между специфическими формами движения и специфическими их носителями, равно как и конкретная схема общей классификации наук, должны быть пересмотрены и уточнены соответственно современному состоянию естествознания. Но нет никаких оснований к тому, чтобы отказываться от принципиального подхода Энгельса к данному вопросу, от метода его постановки и решения, так как и подход и метод, разработанные Энгельсом, целиком базируются на общих принципах материалистической диалектики, которые, как это показывает современная наука, не только не устарели, но обрели еще бóльшую жизненность и действенность, обогатившись новейшими данными науки и общественно-исторической практики.

Выдвигая на первый план задачу овладения диалектикой, Энгельс со всей силой подчеркивал роль теоретического мышления в развитии современного ему естествознания. В отношении физики и химии он писал: «А здесь волей-неволей приходится мыслить: атом и молекулу и т.д. нельзя наблюдать в микроскоп, а только посредством мышления»[28]. Он ссылался на то, что по поводу атома и молекулы приходилось рассуждать как о «мыслительных определениях, относительно которых должно решать мышление»[29].

Под этим углом зрения Энгельс рассматривал в целом всю проблему соотношения между философией и естествознанием. Естествоиспытатели, говорил Энгельс, без мышления не могут двинуться ни на шаг, для мышления же необходимы логические категории. Откуда их можно заимствовать? Либо из плохих источников, из отбросов и остатков давно умерших философских систем, либо из такой формы теоретического мышления, которая основывается на истории мышления и ее достижениях. В первом случае ученые оказываются в подчинении, как правило, у самой скверной философии, во втором – ими будет руководить, над ними будет властвовать диалектика, которая только и может вывести их из лабиринта.

С этих же позиций Энгельс рассматривал различные логические приемы (индукцию и дедукцию, анализ и синтез) и методы познания и исследования (восхождение от абстрактного к конкретному, от единичного к особенному и от особенного к всеобщему). С тех же позиций он трактовал понятие закона, как выражения всеобщности в природе, и роль гипотезы, которая является формой развития естествознания, поскольку оно мыслит, т.е. поскольку оно вступило в фазу теоретических обобщений и теоретического объяснения эмпирического материала.

Мы отметили далеко не все, что Энгельс дал нового, важного, оригинального в результате методологического анализа современного ему естествознания. Это новое, важное и оригинальное намечало общий выход из тех методологических затруднений и противоречий, в каких запуталось естествознание второй половины XIX века. Энгельс убедительно показал огромную роль теоретического мышления в естествознании как для позитивной, конструктивной разработки решающих проблем науки, так и для содержательной критики реакционных, идеалистических, агностических, теологических, а также метафизических и механических взглядов, выводов и построений.

Критик-материалист

Выдающуюся страницу в творческой биографии Энгельса составляет критика враждебных материализму концепций в науке. Мы ограничимся здесь только естествознанием.

Энгельс никогда не останавливался на поверхностной стороне дела и стремился довести свою критику до вскрытия гносеологических источников (или «корней», как говорил Ленин). Он всегда противопоставлял неправильному решению проблемы, которое давали идеалисты и агностики, механисты и метафизики, свое конструктивное решение, исходящее из принципов материалистической диалектики. Подобно Марксу, он был критиком-созидателем в полном смысле слова. Лучшим способом сокрушить своего философского противника и защитить от него материализм и диалектику он считал творческую разработку данного вопроса.

В качестве типичного образца идеалистических концепций в естествознании Энгельс подверг сокрушительной критике идею «первого толчка», т.е. допущение божественного творческого начала, якобы способного создавать те или иные вещи и процессы или системы вещей и процессов в природе. При критическом обсуждении подобных концепций «вопрос об отношении мышления к бытию, – как отмечал Энгельс, – …вопреки церкви принял более острую форму: создан ли мир богом или он существует от века?»[30]

Энгельс показал, что к идее бога-творца идеалисты и метафизики прибегают в каждом случае, когда возникновение того или иного явления природы еще невозможно объяснить естественными причинами, исходя из принципа развития природы. Во всех таких случаях материалист, стоящий на позициях диалектики и применяющий принцип развития, ищет реальное продолжение оборванной пока еще генетической нити, которая связывает известные уже формы природы с другими, еще неизвестными нам, или с такими, чья связь с известными нам формами еще не открыта. Идеалист-метафизик поступает прямо противоположным образом. Он заявляет, будто единственной причиной, которой только и можно «объяснить» отсутствующее звено в наших знаниях, служит бог-творец, создающий якобы тот предмет или тот процесс, естественное происхождение которого еще не выяснено.

Гносеологическим источником идеализма и теологии служит метафизика, а именно идея абсолютной неизменности, неспособности к развитию либо природы в целом, либо той или иной ее области. Так, характеризуя науку первой половины XVIII века, Энгельс отмечал ее отличительную особенность: «Для естествоиспытателей рассматриваемого нами периода он (мир. – Ред.) был чем-то окостенелым, неизменным, а для большинства чем-то созданным сразу. Наука все еще глубоко увязает в теологии. Она повсюду ищет и находит в качестве последней причины толчок извне, необъяснимый из самой природы… Где источник непонятной тангенциальной силы, которая впервые только и осуществляет движение планет по орбитам? Как возникли бесчисленные виды растений и животных? И как, в особенности, возник человек, относительно которого было все же твердо установлено, что он существует не испокон веков? На все подобные вопросы естествознание слишком часто отвечало только тем, что объявляло ответственным за все это творца всех вещей. Коперник в начале рассматриваемого нами периода дает отставку теологии; Ньютон завершает этот период постулатом божественного первого толчка»[31].

Прослеживая, как в последующий период все глубже и шире стала проникать в естествознание идея развития, Энгельс показывает, что последовательно проведенные диалектические принципы всеобщей связи и развития природы исключают из науки идеализм и теологию, не оставляют им места в представлениях о мире. Показав, как одна за другой пробивались бреши в старом, окаменелом, метафизическом взгляде на природу, Энгельс связывает крушение теологии с тем, что в естествознании утверждалась идея развития. «Старая теология пошла к черту…»[32], – писал он.

Таким образом, Энгельс вскрывал прямую связь между метафизическим воззрением на природу и допущением «первого толчка» в угоду теологии и вместе с тем такую же прямую связь между утверждением идеи развития природы и крушением концепции «первого толчка» и вообще легенды о божественном творении.

Отсюда можно сделать вывод общего характера: там, где искусственно разрывается внутренне связанный процесс развития, где вносятся в него в духе метафизики резкие, разделительные перегородки, там исключается возможность объяснить естественными причинами, следовательно, материалистически, возникновение последующих звеньев в общей цепи развития.

По этой причине именно в таких искусственно разорванных между собой пунктах единой линии развития появляются щели для проникновения идеализма, провозглашение божественного вмешательства («первый толчок») в жизнь природы. Энгельс отмечает это в отношении теории катастроф Кювье: «Теория Кювье о претерпеваемых Землей революциях была революционна на словах и реакционна на деле. На место одного акта божественного творения она ставила целый ряд повторных актов творения и делала из чуда существенный рычаг природы. Лишь Лайель внес здравый смысл в геологию, заменив внезапные, вызванные капризом творца, революции постепенным действием медленного преобразования Земли»[33].

Здесь, как и выше, Энгельс считал, что путь изгнания теологии из данной области естествознания лежит через проникновение сюда идеи развития, делающей невозможными ссылки на акты божественного творения. Показав на многочисленных примерах, что гносеологическим источником идеализма и теологии служит метафизика, Энгельс выдвинул общее положение, гласящее, что признание метафизического взгляда на ту или иную область явлений природы делает возможным переход ученого в объяснении этих явлений на позиции идеализма и теологии. «Это значит, – писал он по поводу метафизической трактовки сил, действующих в солнечной системе, – что, предположив вечность существующего состояния, мы должны допустить первый толчок, бога»[34].

С таких позиций Энгельс критиковал метафизического материалиста Дюринга, вскрывал гносеологические источники его сползания в идеализм и даже теологию, которым Дюринг на словах объявлял войну. Так, по поводу понятия «равного самому себе первоначального состояния мира», введенного Дюрингом, Энгельс писал: «Если мир был некогда в таком состоянии, когда в нем не происходило абсолютно никакого изменения, то как он мог перейти от этого состояния к изменениям? То, что абсолютно лишено изменений, если оно еще вдобавок от века пребывает в таком состоянии, не может ни в каком случае само собой выйти из этого состояния, перейти в состояние движения и изменения. Стало быть, извне, из-за пределов мира, должен был прийти первый толчок, который привел мир в движение. Но „первый толчок“ есть, как известно, только другое выражение для обозначения бога. Г-н Дюринг, уверявший нас, что в своей мировой схематике он начисто разделался с богом и потусторонним миром, здесь сам же вводит их опять – в заостренном и углубленном виде – в натурфилософию»[35].

Если метафизика оказывается гносеологическим источником идеализма и теологии, то в борьбе с этими последними диалектика выступает как гносеологический источник и общая основа материализма. Поэтому опровержение идеалистической концепции «первотолчка» Энгельс неизменно строит на опровержении метафизического взгляда на природу. Диалектика, таким образом, служит ему сильнейшим критическим оружием в борьбе против идеализма и теологии.

На такой методологической основе Энгельс строил свою критику гипотезы так называемой тепловой смерти вселенной (или, точнее сказать, ее «энтропийной смерти»). Метафизически мыслившие естествоиспытатели, абсолютизируя второе начало термодинамики, пришли к выводу, будто бы должен наступить такой момент, когда энтропия во всей вселенной достигнет своего максимального значения. В этот момент должно прекратиться всякое развитие во всем мире, всякое качественное изменение, т.е. наступит всеобщая смерть.

Эту концепцию Энгельс критиковал за то, что, будучи метафизической, она логически приводит к идеализму, допущению начала и конца мира, к особому варианту божественного «первотолчка». «Энтропия не может уничтожаться естественным путем, но зато может создаваться, – подчеркивал Энгельс, вскрывая односторонность второго положения Клаузиуса. – Мировые часы сначала должны быть заведены, затем они идут, пока не придут в состояние равновесия, и только чудо может вывести их из этого состояния и снова пустить в ход. Потраченная на завод часов энергия исчезла, по крайней мере в качественном отношении, и может быть восстановлена только путем толчка извне. Значит, толчок извне был необходим также и вначале; значит, количество имеющегося во вселенной движения, или энергии, не всегда одинаково; значит, энергия должна была быть сотворена»[36].

Критика этого ошибочного, метафизического положения, приводящего непосредственно к идеалистическому, теологическому выводу, связана у Энгельса с выработкой позитивного взгляда по данному вопросу. Если не может быть «первотолчка», посредством которого мировые часы получили когда-то свой «завод», то остается логически предположить, что материи извечно присуща способность восстанавливать те или иные свои состояния.

С этих же позиций Энгельс разбирает вопрос, каким образом могут «заводиться» мировые часы: «Но здесь, – писал он, – мы вынуждены либо обратиться к помощи творца, либо сделать тот вывод, что раскаленное сырье для солнечных систем нашего мирового острова возникло естественным путем, путем превращений движения, которые от природы присущи движущейся материи и условия которых должны, следовательно, быть снова воспроизведены материей, хотя бы спустя миллионы и миллионы лет, более или менее случайным образом, но с необходимостью, внутренне присущей также и случаю»[37]. С этим прямо связано исключительно важное положение: «…Доказано, что вся природа движется в вечном потоке и круговороте»[38].

В целях конструктивного решения данной проблемы Энгельс прибег к диалектике, с помощью которой он ищет естественную причину восстановления способности материи прогрессивно развиваться в том или ином участке вселенной. «Мы приходим, таким образом, к выводу, что излученная в мировое пространство теплота должна иметь возможность каким-то путем, – путем, установление которого будет когда-то в будущем задачей естествознания, – превратиться в другую форму движения, в которой она может снова сосредоточиться и начать активно функционировать. Тем самым отпадает главная трудность, стоявшая на пути к признанию обратного превращения отживших солнц в раскаленную туманность»[39].

Идеалистической и вместе с тем метафизической гипотезе тепловой (энтропийной) смерти вселенной Энгельс противопоставляет диалектическую идею круговорота материи. Выяснение же деталей и, так сказать, конкретного «механизма» обратного сосредоточения теплоты Энгельс считает специальной задачей будущей науки, которая должна будет показать, каким образом осуществляется круговорот материи. Пока же в те времена, да в значительной мере и в наши дни, этот вопрос оставался открытым: «Круговорота здесь не получается, – отмечает Энгельс, – и он не получится до тех пор, пока не будет открыто, что излученная теплота может быть вновь использована»[40].

С этим же вопросом Энгельс связывает принцип качественной неуничтожимости движения (энергии), что гораздо шире и глубже, нежели признание одной ее количественной сохраняемости. Гипотеза тепловой смерти вселенной означает, как показал Энгельс, допущение, будто движение может утрачивать способность превращения в свойственные ему различные формы, следовательно, оно оказывается разрушимым в качественном отношении. Между тем «неуничтожимость движения надо понимать не только в количественном, но и в качественном смысле»[41].

Последнее утверждение непосредственно ведет к крушению в самой ее основе концепции тепловой смерти вселенной, а вместе с ней – реакционной идеи «первотолчка» в данной области явлений природы.

На огромном естественнонаучном и историко-научном материале Энгельс показывает, что всякий метафизический разрыв естественных связей, всякое искусственное изолирование какого-нибудь объекта от других объектов, с которыми он закономерно связан, неминуемо должны приводить к утрате возможности познания данного предмета, а потому логически ведут к идеализму и агностицизму. Все утверждения, имевшие место в истории науки, будто существуют какие-то принципиально непознаваемые «вещи в себе», оказываются прямым следствием нарушения диалектики при объяснении развития самой природы или же путей ее познания человеком.

Примером такого метафизического разрыва естественноисторической связи явлений может служить разрыв между неживой и живой природой, который издавна использовался идеалистами и агностиками для провозглашения всякого рода реакционных (в особенности виталистических) концепций в естествознании. Разрыв между обеими основными областями природы немедленно приводит к абсолютизации специфики живого, его качественного своеобразия, его несводимости к неживому. Тогда на сцену появляется «жизненная сила» как мнимая причина биологических явлений, как мнимый носитель специфических свойств живого. Энгельс справедливо называл «жизненную силу» и аналогичные ей представления «последним убежищем всех супранатуралистов»[42].

Если идеалистическое понятие «жизненной силы» родилось в условиях резкого отрыва живого от неживого, то борьба против этой реакционной концепции должна вестись не только путем простого опровержения названной концепции самой по себе, но и путем искоренения ее гносеологических причин, т.е. метафизического разрыва между живым и неживым. Поэтому при критике названной концепции Энгельс направляет главное внимание на выяснение, пусть пока еще только гипотетическое, возможных путей возникновения живого из неживой природы. Здесь на первый план Энгельс выдвигает химию, которая синтезирует все более и более сложные органические соединения. «Здесь химия подводит к органической жизни, – констатирует он, – и она продвинулась достаточно далеко вперед, чтобы гарантировать нам, что она одна объяснит нам диалектический переход к организму»[43].

В итоге мы вновь обнаруживаем, что опровержение идеализма и его гносеологических основ Энгельс строит на принципах диалектики. Но в то время наука делала пока лишь первые шаги по пути, ведущему в отдаленном будущем к отысканию возможности искусственного изготовления живого белка. «…Физико-химическое обоснование прочих явлений жизни все еще находится почти в самой начальной стадии своего развития»[44], – констатировал Энгельс. Но важно то, что Энгельс указал методологически правильный путь к решению этой задачи – путь искусственного синтезирования белковых веществ.

Попытки же рассматривать живое только как механическую систему, что отвечало концепции механицизма, не давало возможности в принципе познать сущность живого, понять внутренние причины процессов его жизнедеятельности. Если исходить из методологии механицизма, то неизбежно надо было прийти к выводу о принципиальной непознаваемости с этих позиций сущности живого, поскольку оказывалось, что жизнь вовсе не сводится к функционированию какого-либо механизма, подчиняющегося в своей основе законам механики.

В таком случае для механистов неизбежны были сползание в агностицизм и признание того, будто сущность жизни в принципе, на вечные времена была, есть и останется непознаваемой. Таков гносеологический источник агностического толкования одного из явлений природы (возникновения жизни), которое было использовано Дюбуа Реймоном для провозглашения своего нашумевшего тезиса: ignoramus, ignorabimus! (не знаем, не узнаем!).

В борьбе против этого агностического положения Энгельс последовательно применяет диалектический метод, так же как и против идеалистической концепции «жизненной силы». Он подвергает сокрушительной критике механицизм и его основной тезис «сводимости», уничтожая тем самым гносеологические корни агностицизма с его пессимистическим заключением о принципиальной непознаваемости сущности таких явлений природы, как жизнь. В связи с этим Энгельс подчеркивает качественную специфичность явлений жизни, их отличие от физико-химических явлений (не говоря уже о механических), которые их сопровождают и которые составляют физико-химическую основу жизни. Он отмечает, что «форма движения в органическом теле отличается от механической, физической, химической, содержа их в себе в снятом виде…»[45] Поэтому невозможность исчерпать сущность жизни путем сведения ее к физике и химии, а тем более к механике не дает никакого повода для гносеологического вывода в пользу принципиальной непознаваемости ее сущности, т.е. в пользу агностицизма.

Диалектика, в понимании Энгельса, есть учение о развитии путем противоречий, о взаимном проникновении противоположностей. Поэтому руководствуясь диалектикой, Энгельс не ограничивается критикой лишь одной из двух противоположных концепций, одинаково сползающих к антиматериалистическим выводам, каждая из которых метафизически изолирует лишь одну сторону живого противоречия и игнорирует или даже отрицает полностью противоположную ей сторону. Он критикует обе концепции в их взаимосвязи, поскольку обе они, несмотря на кажущуюся свою противоположность, едины в гносеологическом отношении. Они имеют общие гносеологические источники (в виде метафизического способа мышления) и приводят к общим (в смысле антиматериалистического их характера) философским выводам.

В самом деле, концепция «жизненной силы» метафизически отрывает живое от неживого, возводя качественную специфику живого в абсолют. Отсюда вывод в пользу идеализма и витализма. Концепция механистического сведения высшего к низшему пытается свести живое к неживому, абсолютизируя количественную сторону в явлениях жизни и нацело отрицая их качественную специфику. Отсюда вывод в пользу агностицизма.

Поэтому Энгельс подвергает критике обе эти ложные концепции – антиматериалистические по своим окончательным философским выводам и антидиалектические по своим методологическим установкам, по своим гносеологическим источникам. Эта критика строится у Энгельса на последовательном проведении принципов диалектики, в данном случае – на учете нераздельности и взаимосвязанности обоих противоположных моментов в явлениях жизни: их качественной специфики как высшей формы движения и их неразрывной связи с физико-химическими процессами, которые их сопровождают и которыми обусловливается весь процесс жизнедеятельности организма. Как нельзя абсолютизировать специфику живого, отрывая ее от физико-химической основы, так нельзя и сводить ее целиком к этой основе, зачеркивая тем самым качественное своеобразие живого.

Современное естествознание блестяще доказывает полную справедливость методологических установок Энгельса. Громадное значение в этом отношении имеет дешифровка кода нуклеиновых кислот, лежащего в основе белкового синтеза в органических клетках. Это выдающееся открытие показывает, во-первых, что невозможно понять сущность жизни и ее важнейших функций, если отрывать живое от физико-химических процессов, совершающихся в организме, и, во-вторых, что нельзя нацело сводить живое к неживому, к физике и химии, поскольку живое представляет собой в качественном отношении более высокую ступень развития материи, более сложный ее структурный уровень.

В критических замечаниях против агностика Негели[46] Энгельс указал на принципиальную возможность превращения не воспринимаемых непосредственно нашими чувствами форм движения в доступное нашему восприятию движение. Тем самым была подчеркнута познаваемость так или иначе, непосредственно или опосредованно, всех вообще форм движения.

История современной физики дает этому замечательные подтверждения. Такие формы движения, которые совершаются в области микроявлений и изучаются, например, квантовой механикой, были открыты и познаны в XX веке именно благодаря тому, что они способны переходить в обычные макроявления и связаны закономерно с этими последними. В связи с этим можно сослаться на электронный микроскоп, сыгравший громадную познавательную роль во всех областях естествознания и особенно в области микроскопической биологии (цитология, гистология, микробиология, вирусология и т.д.).

Человеческий глаз, как физиологический орган зрения, может видеть только в обычном электромагнитном свете, в границах видимой части его спектра. «Световые» же волны, которые несет с собой пучок электронов, для нашего глаза непосредственно невидимы. Но они способны вызывать, в силу взаимосвязи и взаимопереходов различных форм движения, такие действия (например, при помощи фотоприспособлений), которые уже могут наблюдаться нашим глазом непосредственно. В итоге все невидимое становится видимым, все непосредственно недоступное для нашего зрения – доступным. Здесь уместно привести высказывание Энгельса, направленное против агностицизма, по другому, но близкому поводу: «…Уже тот факт, что мы можем доказать, что муравьи видят вещи, которые для нас невидимы, и что доказательство этого основывается на одних только восприятиях нашего глаза, показывает, что специальное устройство человеческого глаза не является абсолютной границей для человеческого познания»[47].

Диалектическая идея качественной превращаемости форм движения и их взаимодействия в природе позволила Энгельсу еще в одном отношении показать несостоятельность агностических воззрений и вскрыть их гносеологические источники. Когда агностики утверждали, будто человек не в состоянии познать что-либо, стоящее якобы за этим взаимодействием, Энгельс отвечал им: «Мы не можем пойти дальше познания этого взаимодействия именно потому, что позади его нечего больше познавать»[48]. Раз мы познали формы движения материи, то мы познали и самую материю, и этим, как указывал Энгельс, исчерпывается познание. Для агностицизма, таким образом, не остается здесь никакой лазейки.

Рассматривая с методологической стороны критику Энгельсом идеалистических и агностических концепций в естествознании, следует выделить ее творческий, конструктивный характер. Энгельс никогда не сводил критику реакционных концепций к простому огульному их отверганию; напротив, вскрыв их гносеологическую сущность и их гносеологические корни, он противопоставлял им свое собственное решение спорных или неясных вопросов науки, делая это на основе последовательного применения принципов материалистической диалектики. Поэтому критический дух диалектики неразрывно связывался у него с ее творческим характером, с ее направляющим влиянием при выработке новых воззрений в естествознании.

Историк науки

Наряду с исследованиями в области философии и естествознания Энгельс уделил большое внимание вопросам истории науки. Он был первый историк науки – марксист, и его труды явились фундаментом марксистской истории науки вообще, истории естествознания в частности.

В области истории естествознания прежде всего встают два взаимосвязанных вопроса: первый касается раскрытия общих закономерностей исторического развития науки на основе анализа уже накопленного материала, второй касается периодизации истории науки, то есть выяснения главных периодов ее развития с момента ее зарождения и до настоящего времени.

Первый вопрос Энгельс решает исходя из учета двух главных сторон или моментов развития науки: а) ее движущих сил, лежащих вне самой науки и заключенных в практике, в производстве, в потребностях промышленности и техники, и б) ее собственной логики, логики всякого познания вообще, лежащей внутри самой науки и отражающей в конечном счете (но не прямо, не непосредственно) логику самого изучаемого объекта – природы. Взаимодействием этих сторон определяются особенности развития науки, которые обнаруживаются в процессе обобщения прошлой истории естествознания и которые резюмируются в его диалектике.

Определяющим фактором развития науки является, по Энгельсу, материальный фактор – потребности и запросы практики. В письме Боргиусу от 25 января 1894 г. Энгельс писал, что если техника в значительной степени зависит от состояния науки, то в гораздо большей мере наука зависит от состояния и потребностей техники. Поэтому если у общества появляется техническая потребность, то она продвигает науку вперед гораздо больше, чем десяток университетов. Энгельс приводит факты и доказательства в пользу этого из истории естествознания: вся гидростатика была вызвана к жизни потребностью регулировать горные потоки в Италии в XVI и XVII веках. Об электричестве, продолжает Энгельс, мы узнали кое-что разумное только с тех пор, как была открыта его техническая применимость. К сожалению, добавляет Энгельс, в Германии привыкли писать историю наук так, словно они свалились с неба, т.е. идеалистически, без учета реальных движущих сил их развития.

То же глубоко материалистическое положение подчеркивается Энгельсом неоднократно в «Диалектике природы» как в общей форме, так и применительно к отдельным историческим периодам. «До сих пор хвастливо выставляют напоказ только то, чем производство обязано науке, – отмечает Энгельс, – но наука обязана производству бесконечно бóльшим»[49]. И Энгельс иллюстрирует это на историко-научном материале, касающемся древности и эпохи Возрождения. Говоря о древности, он констатирует: «Итак, уже с самого начала возникновение и развитие наук обусловлено производством»[50]. Например, астрономия была абсолютно необходима для пастушеских и земледельческих народов из-за смены времен года. «Когда после темной ночи средневековья вдруг вновь возрождаются с неожиданной силой науки, начинающие развиваться с чудесной быстротой, – продолжает Энгельс, – то этим чудом мы опять-таки обязаны производству»[51]. Новые факты, связанные с развитием производства, доставили не только огромный материал для наблюдений, но также и совершенно иные, чем раньше, средства для экспериментирования, и позволили сконструировать новые инструменты. О позднейшем времени Энгельс говорил в других местах «Диалектики природы» и в упомянутом письме Боргиусу.

Однако характер развития естествознания, его основную проблематику и методологию постановки и решения этой проблематики определяет не сама по себе практика с ее запросами и потребностями, а внутренний ход всего процесса познания, его собственная диалектика, или логика. Практика стимулирует этот ход, ускоряет его, направляет внимание исследователей на такие конкретные задачи, в решении которых она заинтересована, но сама возможность этого их решения определяется степенью развития науки, достижением ею такой ступени, на которой только и можно добиться желаемого результата в смысле практического овладения данной силой природы, или данным веществом, или законами соответствующих явлений природы. Вот почему Энгельс исключал всякий односторонний подход к развитию науки, который учитывает либо только ее движущие силы, лежащие в практике, в производстве, либо только одну ее внутреннюю логику, логику познания. Все дело – в их взаимодействии, в их взаимообусловленности при определяющей роли практики по отношению к теории, какие бы различные формы ни принимало их взаимодействие. При этом по мере своего развития наука, как и всякая теория, приобретает все более активную роль, все сильнее оказывает обратное воздействие на породившую ее и двигающую ее вперед практику.

Определяющая, детерминирующая весь процесс развития роль общественно-исторической практики по отношению к внутренней логике (диалектике) этого процесса хорошо выражена Энгельсом в словах, сказанных по поводу истории изобретения паровой машины: «Но история имеет свой собственный ход, и сколь бы диалектически этот ход ни совершался в конечном счете, все же диалектике нередко приходится довольно долго дожидаться истории»[52]. Слово «дожидаться» употреблено здесь Энгельсом в том смысле, что только тогда осуществляется переход познания на следующую, более высокую ступень, когда для этого созреют условия и общественно-историческая практика сделает такой переход не только возможным, но и необходимым.

Так было в реальной истории познания при осуществлении перехода от его первоначальной ступени – наивно-диалектической (античность) к следующей – аналитической (эпоха Возрождения). Так было и во времена Энгельса, когда совершался переход от аналитической (метафизической) ступени в развитии естествознания к синтетической (диалектической) его ступени. И там и тут прямое влияние на ход развития науки (и на смену прежней ее ступени очередной, более высокой ступенью) оказывала общественно-историческая практика, причем не только материального производства, промышленности и техники, но и практика идеологической борьбы враждебных классов тогдашнего общества.

На такой принципиальной, методологической основе строит Энгельс периодизацию истории естествознания от его зарождения в недрах античной философии (натурфилософии) до второй половины XIX века включительно. Стержнем этой периодизации служит общий ход всякого познания, в том числе и познания природы. Этот ход Энгельс вскрывает и прослеживает и в «Анти-Дюринге», и в «Диалектике природы», и, отчасти, в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»: «Когда мы подвергаем мысленному рассмотрению природу или историю человечества или нашу собственную духовную деятельность, то перед нами сперва возникает картина бесконечного сплетения связей и взаимодействий, в которой ничто не остается неподвижным и неизменным, а все движется, изменяется, возникает и исчезает. Этот первоначальный, наивный, но по сути дела правильный взгляд на мир был присущ древнегреческой философии и впервые ясно выражен Гераклитом…»[53]

Это составило первый период познания природы еще до возникновения естествознания как особой науки. Поэтому, следуя Энгельсу, его можно было бы назвать первым донаучным периодом в познании природы – натурфилософским, или наивно-диалектическим. В противоположность многим современным ему, эмпирически мыслившим естествоиспытателям Энгельс высоко оценивал натурфилософов древности за их гениальные догадки, за философский подход к природе, за присущую их мышлению диалектику.

Логически следующей ступенью за этой первой была ступень анализа. Однако она могла быть достигнута лишь при наличии стимулов, идущих со стороны практики, производства, промышленности, заинтересованных в открытии и использовании отдельных сил и веществ природы и их законов, для чего как раз и требовалось расчленение природы на отдельные, обособленные между собой области явлений. В течение средних веков таких стимулов практически не было в Западной Европе, а потому процесс дифференциации наук, зародившийся еще в древности (на основе начавшегося тогда анализа природы), был заторможен и остановлен в самом его начале. И только в эпоху Возрождения этот прерванный в его начале процесс получил возможность для своего дальнейшего развития.

Вместе с тем вследствие господства церкви и религиозной идеологии в эпоху феодализма, как отмечает Энгельс, «наука была смиренной служанкой церкви и ей не позволено было выходить за рамки, установленные верой»[54]. В эпоху же Возрождения наука восстала против церкви.

Так возник особый переходный период, разделивший первую ступень познания природы (наивно-диалектическую) и логически следующую за ней аналитическую его ступень. Этот переходный период охватил всю эпоху феодализма и закончился в эпоху Возрождения. Его можно было бы назвать вторым донаучным периодом в развитии познания природы.

С появлением на Западе в эпоху Возрождения благоприятных условий для развития науки начинается процесс быстрой дифференциации наук, прерванный за тысячу лет перед тем. Следовательно, диалектике «пришлось дожидаться» и здесь истории, в данном случае целое тысячелетие. Аналитический подход к природе Энгельс характеризовал тем, что для познания частностей необходимо вырывать их из их естественной или исторической связи и исследовать каждую в отдельности по ее свойствам, по ее особым причинам и следствиям и т.д. «В этом состоит прежде всего задача естествознания и исторического исследования, т.е. тех отраслей науки, которые по вполне понятным причинам занимали у греков классических времен лишь подчиненное место… Разложение природы на ее отдельные части, разделение различных процессов и предметов природы на определенные классы, исследование внутреннего строения органических тел по их многообразным анатомическим формам – все это было основным условием тех исполинских успехов, которые были достигнуты в области познания природы за последние четыреста лет»[55].

Но аналитический способ привел к выработке привычки рассматривать вещи и явления природы вне их великой общей связи, как неизменные, неподвижные, мертвые. Такая привычка выразилась в метафизическом способе мышления. Поэтому этот первый период естествознания как систематической науки, по Энгельсу, может быть определен как аналитический и вместе с тем метафизический, так как центром сложившегося на его основе своеобразного общего мировоззрения «является представление об абсолютной неизменяемости природы»[56]. Отсюда проистекает основное противоречие в развитии естествознания данного периода: «Революционное на первых порах естествознание оказалось перед насквозь консервативной природой»[57].

Противоречие это проявлялось в том, что хотя естествознание вместе с революционной тогда буржуазией выступило против засилья церкви, однако в силу отмеченных обстоятельств оно само еще глубоко увязало в теологии, причем метафизика, как и в других случаях, служила и здесь гносеологическим источником идеализма и поповщины (например, в случае концепций «первого толчка» и «божественного творения»).

На рубеже XVIII и XIX веков наступает новый период в развитии естествознания, важнейшей чертой которого является проникновение в науку о природе идей развития и всеобщей связи. Сначала эти идеи носят локальный характер и проникают в различные отрасли науки независимо одни от других. Энгельс называет этот процесс пробиванием «брешей» в старом, окаменелом, метафизическом мировоззрении. Такие бреши пробиваются – начиная с середины XVIII века до конца первой трети XIX века – в астрономии, химии, физике, биологии, геологии, географии. Затем они как бы суммируются и вместе с тремя великими открытиями второй трети XIX века – клеточной теорией, учением о превращении энергии и дарвинизмом – приводят к крушению всей старой метафизики в целом.

Но в силу новых исторических условий, сложившихся в странах Западной Европы после политической победы буржуазии и выхода пролетариата на историческую арену, диалектика встречает препятствия на пути проникновения в естественные науки. Буржуазные идеологи, напуганные ее революционным характером, выбрасывают ее за борт вместе с гегельянством «как раз в тот самый момент, когда диалектический характер процессов природы стал непреодолимо навязываться мысли»[58].

Таким образом, в данном случае особенности идеологической борьбы классов в странах Западной Европы, резкое усиление реакционности пришедшей к власти буржуазии привели к тому, что переход от аналитической стадии познания природы к синтетической и соответственно от метафизического способа мышления естествоиспытателей к диалектическому был осложнен и задержан; в результате этого и здесь возник особый переходный период в развитии естествознания, основным противоречием которого явилось противоречие между объективным содержанием естественнонаучных открытий, подтверждающих диалектику природы, и субъективным моментом – способом мышления самих ученых, которые в своем подавляющем большинстве склонялись к старой метафизике. В силу этого диалектика могла проникать в естествознание только стихийным путем, помимо воли и желания самих естествоиспытателей.

По этой причине наступивший в начале XIX века второй период в развитии естествознания как систематической науки нельзя было бы назвать просто диалектическим, а следовало назвать стихийно-диалектическим. Свою роль Энгельс в значительной мере видел в том, чтобы вскрыть во всех подробностях основное противоречие в современном ему естествознании, указать пути и способы, какими можно преодолеть это противоречие, и самому своими трудами принять активное участие в этом деле.

Итак, обобщение и подытоживание прошлой истории естественных наук дали возможность Энгельсу, во-первых, раскрыть общие закономерности развития науки о природе и, во-вторых, произвести периодизацию истории естествознания, охарактеризовав с научных позиций каждый из периодов его предыстории (донаучных) и его истории (научных периодов).

Кроме истории естествознания, Энгельс уделил исключительно большое внимание истории философии в ее связи с историей естествознания; он видел в истории философии подлинную науку, особенно в той ее части, которая включает в себя историю диалектики и материализма.

Мы не станем здесь подробно останавливаться на всех или хотя бы главных работах Энгельса и его совместных работах с Марксом, где излагаются результаты их историко-философских исследований. Коснемся только нескольких вопросов, которые покажут, какие важные открытия принадлежат Энгельсу в данной области наук. Все эти вопросы разработаны и решены им в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии».

Первый касается отношения между марксизмом и его непосредственными философскими предшественниками – Гегелем и Фейербахом. Этот вопрос имеет тем более важное значение, что позволяет понять развитие философских воззрений самих Маркса и Энгельса в процессе подготовки и рождения диалектического материализма. Кроме названной работы («Людвиг Фейербах…»), другие источники, в том числе многочисленные письма Маркса и Энгельса и их философские сочинения, позволяют детально проследить весь этот процесс.

Когда некоторые критики усматривают в сочинениях Энгельса формулировки, по внешности сходные с гегелевскими, включая формулировки самих основных законов диалектики в их взаимосвязи, то для критиков это служит «доказательством» того, что Гегель не был до конца преодолен Энгельсом и что поэтому нужно преодолеть этот гегелевский пережиток в марксистской философии. На таком основании одно время был отброшен нацело закон отрицания отрицания (дескать, это – гегельянщина!); из закона взаимопроникновения и единства противоположностей устранялось указание на их взаимное проникновение и единство (якобы, это тоже – отголосок гегельянщины), а вместо этого предлагалась формулировка «борьбы» противоположностей, словно «борьба» исключает единство и даже тождество противоположностей; в формулировке же закона перехода количества в качество и обратно усматривалось мнимое сведéние всего дела к переходу одних только категорий количества и качества, но не сторон реальных вещей и процессов. Тот неоспоримый факт, что гегелевская диалектика явилась одним из важнейших теоретических источников марксизма, неизбежно приводил к тому, что в данных Энгельсом формулировках так или иначе должна была проявиться и проявлялась преемственная связь между марксизмом и этим его источником. В этом нет ничего предосудительного, нет ничего такого, из-за чего следовало бы отбрасывать произвольно, по соображениям личного вкуса, одни законы и принципы диалектики, искажать содержание других или менять формулировку третьих.

Поскольку вопрос о философии Гегеля как одном из теоретических источников марксизма с самого начала приобрел принципиальное значение, Энгельс подробно проанализировал революционную и консервативную стороны гегелевской философии, вскрыл глубочайшее противоречие между ее революционным методом (диалектикой) и ее консервативной системой, строившейся на принципах абсолютного идеализма. В процессе критической переработки гегелевской философии Марксом и Энгельсом было до конца разрешено заключавшееся в ней противоречие, и диалектика в ее в корне преобразованном виде органически слилась с материализмом и вошла в общее марксистское учение, составив его сердцевину (его «душу», по выражению Ленина).

Второй вопрос касался основного вопроса всякой философии – вопроса об отношении мышления к бытию. Под этим углом зрения Энгельс оценивает и прослеживает всю историю философии. По сути дела здесь речь шла о конкретизации применительно к области идеологической надстройки общества той же самой основной диалектической закономерности, которую Маркс и Энгельс сформулировали в «Манифесте Коммунистической партии», сказав, что история всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов. Речь шла о том, чтобы проследить, в каких формах преломлялась и отражалась эта классовая борьба в области философии и ее истории. Разумеется, Энгельс учитывал, что нельзя допускать непосредственных аналогий и прямого механического переноса каких-либо положений из области социально-политических отношений в область философии, что в философии классовая борьба отражается весьма своеобразно, опосредствуясь многочисленными промежуточными звеньями, и что сама философия обладает относительной самостоятельностью своего развития. В конечном счете борьба враждебных классов общества выступает как борьба основных философских школ или направлений – материализма и идеализма. То и другое течение, как известно, характеризуется диаметрально противоположным решением основного вопроса всякой философии – об отношении мышления к бытию. В этом противоположном решении и отражается, но лишь в последнем счете, противоположность идеологии реакционных и прогрессивных классов современного общества.

Третий вопрос касался характеристики той формы материализма, которая предшествовала марксистской философии. Это был метафизический, механистический материализм, который сложился в XVIII веке во Франции в канун великой французской буржуазной революции конца XVIII века. Энгельс показал его прогрессивность для своего времени и его устарелость для условий середины XIX века, когда под видом защиты материализма «разносчики дешевого материализма» (вульгарные материалисты) выступили против диалектики, ставшей теоретическим оружием революционного пролетариата. Энгельс вскрыл и проанализировал три исторически неизбежные ограниченности французского материализма XVIII века, обусловленные, прежде всего, уровнем естествознания того времени, тем, что оно еще не дошло до раскрытия диалектики природы, а потому и позволяло метафизике удерживать свои позиции не только в естественных науках, но и в философии. Такими ограниченностями были: а) его механический характер; б) его метафизичность, неспособность понять мир как процесс; в) его идеализм «вверху», в области понимания общественных явлений.

Наконец, четвертый вопрос относится к области выяснения закономерностей развития философии. Вполне понятно, что одной из таких закономерностей является отражение в области философии идеологической борьбы враждующих классов в современном обществе. Но это вовсе не означает, что только к одному этому сводится вся данная проблема. Весьма существенную роль играет здесь влияние естествознания на развитие философии любого направления, но, конечно, особенно материалистических ее школ. Энгельс показал это уже на примере анализа французского материализма XVIII века. Далее Энгельс писал: «Однако в продолжение этого длинного периода, от Декарта до Гегеля и от Гоббса до Фейербаха, философов толкала вперед отнюдь не одна только сила чистого мышления, как они воображали. Напротив. В действительности их толкало вперед главным образом мощное, все более быстрое и бурное развитие естествознания и промышленности. У материалистов это прямо бросалось в глаза. Но и идеалистические системы все более и более наполнялись материалистическим содержанием и пытались пантеистически примирить противоположность духа и материи. В гегелевской системе дело дошло, наконец, до того, что она и по методу и по содержанию представляет собой лишь идеалистически на голову поставленный материализм»[59].

Развивая это общее положение о движущей силе развития философии применительно к одному только материализму, Энгельс приходит к знаменитому выводу: «С каждым составляющим эпоху открытием даже в естественноисторической области материализм неизбежно должен изменять свою форму. А с тех пор, как и истории было дано материалистическое объяснение, здесь также открывается новый путь для развития материализма»[60].

Пока дело шло о том, что старая форма домарксистского материализма с ее механицизмом и метафизикой сменялась новой его формой, представленной диалектическим материализмом, положение Энгельса о смене форм материализма не встречало каких-либо затруднений. Но когда речь зашла о том, что при переходе естествознания на новую, более высокую ступень, связанную с совершением целого ряда великих открытий в физике конца XIX века (уже после смерти Энгельса), материализм вновь должен менять свою форму, то возник вопрос: о каком материализме идет речь? Если о диалектическом, то на какую иную форму он должен сменить ту свою форму, которую придали ему Маркс и Энгельс? Этот вопрос оказался запутанным и мог привести к ошибочному заключению о том, что могут устаревать общие принципы диалектического материализма как мировоззрения, тогда как речь должна идти о необходимости пересмотра частных формулировок. На самом же деле с прогрессом естествознания, равно как и общественных наук, опирающихся на материалистическое понимание истории, должно определяться конкретное содержание диалектического материализма в рамках его основных, общих принципов.

Так, физические открытия конца XIX века и начала XX века (лучи Рентгена, радиоактивность, электрон, теория квантов и понятие фотона, теория относительности и закон Эйнштейна о взаимосвязи и неразрывности массы и энергии и др.) заставили пересмотреть целый ряд положений, которые фигурировали в философских трудах Энгельса в соответствии с существовавшими в то время представлениями о материи и движении, о пространстве и времени, о причинности и закономерности. Но форма материализма, характеризуемая словом «диалектический», не была сменена в результате этих открытий. В.И. Ленин полностью сохранил ее и развил ее дальше. В книге «Материализм и эмпириокритицизм» он по-новому поставил и рассмотрел все принципиальные положения марксистской философии в свете новых естественнонаучных открытий.

Точно так же после создания квантовой механики и общего принципа теории относительности снова потребовался пересмотр частных положений, которые приобрел диалектический материализм на первом этапе «новейшей революции в естествознании» (выражение В.И. Ленина), при сохранении и дальнейшем развитии, укреплении и обогащении основных принципов, выдвинутых еще Энгельсом, таких, например, что нет и не может быть материи без движения и движения без материи, нет и не может быть движущейся материи вне времени и пространства, даже если обе основные формы всякого бытия выступят как нераздельно слитые воедино.

Каждая революция в естествознании влечет за собой необходимость смены прежнего способа восприятия и объяснения изучаемого круга явлений природы. Смена прежнего способа мышления применительно к изучаемому кругу явлений новым способом мышления, новым методом объяснения данных явлений и составляет, по сути дела, то, что Энгельс называл сменой форм материализма.

Ученый-прогнозист

Проблема прогнозирования в области естествознания встала перед учеными в середине XIX века, после того как Леверье (в 1846 г.) предсказал существование неизвестной дотоле планеты солнечной системы и указал на небе то место, где ее следует искать. Когда Галле направил на указанное место телескоп, то действительно обнаружил здесь новую планету, названную Нептуном. Это был первый случай подобного прогнозирования в науке. Однако он касался не того, каким путем должна будет двигаться сама наука, а объектов природы, еще не открытых наукой.

Спустя четверть века после Леверье Менделеев сделал свои прогнозы в области химии. В общем это были предсказания того же порядка, какие сделал и Леверье, только значительно большего масштаба. Менделеев не только предсказал существование неизвестных еще элементов, но и теоретически вычислил, какими значениями различных свойств они должны обладать. Более того, в отношении экаалюминия (будущего галлия) он предсказал даже то, каким путем ученые его найдут: так как, по предположению, этот металл должен был давать летучие соли, то, вероятнее всего, как предвидел Менделеев, он мог быть открыт с помощью спектрального анализа. Так это и случилось, когда спустя несколько лет Лекок де Буабодран с помощью спектрографа открыл галлий. Таким образом, здесь уже было сделано предвидение, касавшееся не только неизвестных объектов природы, но и путей самого процесса их познания человеком.

В трудах Энгельса весь центр тяжести перенесен именно на эту вторую сторону вопроса: как будет идти дальше развитие самой науки? При этом прогнозы, сделанные Энгельсом, касались как общих тенденций развития всего естествознания, так и частных проблем отдельных его отраслей.

В широком плане прогнозы, выдвинутые Энгельсом, относились к общим тенденциям и перспективам развития естествознания в целом, причем определялись они на основе применения все того же диалектического метода. Прежде всего речь шла о слиянии двух основных тенденций развития естествознания, направленных к дифференциации и к интеграции наук. Односторонняя дифференциация, опиравшаяся на один лишь анализ, приводила к разобщению наук, к их обособлению друг от друга. Поэтому, чтобы не дать рассыпаться на кусочки всему зданию науки, необходимо было дополнить тенденцию к дифференциации наук противоположной тенденцией к их интеграции. В XIX веке обе тенденции как бы сосуществовали рядом, причем вторая призвана была компенсировать последствия, вызванные первой. Но Энгельс по сути дела предвидел более глубокое единство и взаимопроникновение обеих тенденций друг в друга; ведь если прогресс естествознания будет состоять в заполнении прежних разрывов и пропасти между основными науками в результате возникновения новых (междисциплинарных) научных отраслей, то продолжающаяся дифференциация наук будет в дальнейшем приводить не к разобщению наук, как раньше, не к углублению их взаимных расхождений, а как раз наоборот, – к их цементированию, к их связыванию между собой, короче говоря, к их интеграции. Так это и происходит в XX веке со все нарастающей силой, подтверждая этим один из фактических научных прогнозов Энгельса.

Во второй половине XIX века действительно произошло то, что и предвидел Энгельс: отказ крупнейших естествоиспытателей от старой метафизики и переход на позиции диалектики в понимании коренных проблем современного естествознания. В этом, собственно говоря, и состояла та «новейшая революция в естествознании», о которой писал В.И. Ленин в книге «Материализм и эмпириокритицизм» и в других своих философских трудах.

Однако диалектика врывалась в естествознание стихийно, а потому проводилась в нем непоследовательно. Сами ученые, вводя ее в науку своими новыми открытиями, новыми теориями и представлениями, нередко отступали от нее в сторону старой метафизики, а многие из них, под влиянием усилившегося наступления реакционной философии на материализм, даже скатились на позиции идеализма и агностицизма. Этот уклон к идеализму, вызванный «новейшей революцией в естествознании», привел на рубеже прошлого и нашего веков к кризису физики и всего естествознания, анализ которого был дан Лениным в названной книге. Ленин указывал две гносеологические причины этого кризиса, оформившегося в виде так называемого «физического» идеализма: первая – математизация физики, вторая – релятивизм, признание относительности нашего познания, который при незнании диалектики неминуемо ведет к идеализму и агностицизму.

Энгельс предвидел и эти два гносеологических фактора, которые во второй половине XIX века существовали только в виде зародышей и получили развитие лишь позднее, особенно в начале XX века. В отношении первого из них Энгельс писал, что математика при всей своей абстрактности имеет реальные связи с действительным миром, так что существуют прямые аналогии между ее операциями, ее понятиями, с одной стороны, и процессами действительного мира – с другой. «Но как только математики укроются в свою неприступную твердыню абстракции, так называемую чистую математику, все эти аналогии забываются; бесконечное становится чем-то совершенно таинственным, и тот способ, каким с ним оперируют в анализе, начинает казаться чем-то совершенно непонятным, противоречащим всякому опыту и всякому смыслу… Они забывают, что вся так называемая чистая математика занимается абстракциями, что все ее величины суть, строго говоря, воображаемые величины и что все абстракции, доведенные до крайности, превращаются в бессмыслицу или в свою противоположность»[61].

Конечно, математизация любой отрасли естественнонаучного знания представляет собой огромный прогресс науки. Проникновение математики во все без исключения естественные науки всегда вызывало большие положительные сдвиги и ускоряло в большой мере их развитие, а также общий процесс интеграции наук. Но вместе с тем этот же прогресс в условиях методологического кризиса естествознания порождал и отрицательные в философском отношении явления, которые Энгельс предвидел в 1885 г., а Ленин проанализировал в 1908 году. «Такова первая причина „физического“ идеализма, – писал Ленин. – Реакционные поползновения порождаются самим прогрессом науки. Крупный успех естествознания, приближение к таким однородным и простым элементам материи, законы движения которых допускают математическую обработку, порождает забвение материи математиками. „Материя исчезает“, остаются одни уравнения»[62].

Тенденция некоторых математиков отрывать свою науку и ее построения от реального мира была замечена в свое время Энгельсом. Это было настоящим предвидением будущего кризиса естествознания на основании первых признаков его приближения.

Другая причина того же общего явления в ее зародыше была также отмечена Энгельсом. «Количество и смена вытесняющих друг друга гипотез, – писал он в „Диалектике природы“, – при отсутствии у естествоиспытателей логической и диалектической подготовки, легко вызывают у них представление о том, будто мы не способны познать сущность вещей»[63].

В.И. Ленин, имевший дело уже не с зародышами этого явления, как это было во времена Энгельса, а с развившимся болезненным процессом, писал: «Другая причина, породившая „физический“ идеализм, это – принцип релятивизма, относительности нашего знания, принцип, который с особенной силой навязывается физикам в период крутой ломки старых теорий и который – при незнании диалектики – неминуемо ведет к идеализму»[64].

Так перекликаются труды и мысли Ленина с трудами и мыслями его предшественника Энгельса, и этот факт тем более замечателен, что Ленин не знал «Диалектики природы», а Энгельс не дожил до тех лет, когда в естествознании разразилась «новейшая революция» и связанный с нею методологический кризис. И тем не менее то, что писали по данному вопросу Энгельс и Ленин, органически созвучно, и одно составляет собой прямое продолжение другого.

Частные прогнозы Энгельса вытекали опять-таки из общей постановки вопроса о диалектике естествознания применительно прежде всего к учению о формах движения и переходах между ними, соответственно – о переходах между отдельными естественными науками. Руководствуясь методом материалистической диалектики с ее принципом историзма, Энгельс сосредоточил главное внимание на том, что выпадало из поля зрения его предшественников и современников, – на тех пограничных областях, где осуществляются стыки и взаимные переходы между различными формами движения, соответственно между дотоле разобщенными науками. Именно здесь он предвидел новые, выдающиеся открытия, так как в изучении именно этих областей лежал ключ к раскрытию сущности более высоких, более сложных форм движения материи. Так, сущность теплоты была раскрыта и понята впервые только тогда, когда конкретно было доказано, что теплота обусловливается механическим движением молекул, т.е. когда были раскрыты связь и переход между теплотой и механическим движением, что выполнила механическая теория теплоты. Аналогично этому Энгельс предвидел, что и сущность химизма раскроется в результате понимания взаимной связи и взаимных переходов между химической и физическими (в особенности электрической) формами движения. Отсюда – его замечательное предвидение, сделанное в 1882 г. в статье «Электричество»[65].

В заметке «Электрохимия» он развил это предвидение и обосновал его; он показал, что при рассмотрении химических процессов, вызванных действием электрической искры, физики заявляют, что это касается скорее химии, а химики в этом же случае, – что это касается более физики. «Таким образом, и те и другие заявляют о своей некомпетентности в месте соприкосновения науки о молекулах и науки об атомах, между тем как именно здесь надо ожидать наибольших результатов»[66].

Это предсказание полностью оправдалось уже при жизни Энгельса: в 1885 – 1887 гг. Сванте Аррениус создал теорию электролитической диссоциации, которая объясняла химические явления с помощью представлений об электрических процессах и свойствах водных растворов электролитов. Понятие иона в качестве центрального как раз и выражало связь химизма с электричеством: ион – это осколок молекулы, несущий дискретный электрический заряд – положительный (катион) или отрицательный (анион).

Спустя еще 20 лет В.И. Ленин, как бы продолжая развивать дальше идеи Энгельса, хотя он и не знал о существовании «Диалектики природы», писал: «С каждым днем становится вероятнее, что химическое сродство сводится к электрическим процессам»[67]. Здесь «сводится» употреблено в смысле «вызывается», «обусловливается», поскольку сущность химизма кроется в электрических процессах.

На аналогичной методологической основе строилось и замечательное предвидение Энгельсом результатов контакта и объединения химии и биологии при решении проблемы искусственного синтеза живого химическим путем из неживой материи. Соответственно этому Энгельс предвидел создание новой, как теперь говорят, междисциплинарной области научного знания – биохимии – на стыке между химией и биологией.

Касаясь органической химии, Энгельс писал: «Здесь химия подводит к органической жизни, и она продвинулась достаточно далеко вперед, чтобы гарантировать нам, что она одна объяснит нам диалектический переход к организму»[68]. Исходя из определения сущности жизни как химизма белков (или как способа их существования), Энгельс указывал тот конкретный путь, каким будет решена данная проблема, т.е. объяснено возникновение жизни из неорганической природы: «На современной ступени развития науки это означает не что иное, как следующее: изготовить белковые тела из неорганических веществ. Химия все более и более приближается к решению этой задачи, хотя она и далека еще от этого… В настоящее время она в состоянии изготовить всякое органическое вещество, состав которого она точно знает. Как только будет установлен состав белковых тел, химия сможет приступить к изготовлению живого белка»[69].

«Если химии удастся изготовить этот белок в том определенном виде, в котором он, очевидно, возник, в виде так называемой протоплазмы, – …то диалектический переход будет здесь доказан также и реально, т.е. целиком и полностью. До тех пор дело остается в области мышления, alias [иначе говоря] гипотезы»[70]. Касаясь реальной истории природы на нашей планете, Энгельс указывает на то, что когда температура «уже не превышает тех границ, внутри которых является жизнеспособным белок, то, при наличии прочих благоприятных химических предварительных условий, образуется живая протоплазма. В чем заключаются эти предварительные условия, мы в настоящее время еще не знаем»[71].

Свидетельством правильности этих предвидений Энгельса служит возникновение на рубеже XIX и XX веков биохимии с последующей ее дифференциацией, с возникновением биофизики и биоорганической химии, которые вместе с биохимией и биокибернетикой привели к созданию молекулярной биологии, изучающей явления и сущность жизни на молекулярном уровне. Искусственный синтез живого еще не осуществлен, но все эти междисциплинарные науки и научные дисциплины вплотную подошли к решению данной проблемы, идя в целом по тому принципиальному пути, который почти сто лет назад был прозорливо предначертан Энгельсом. Детали воззрений Энгельса на химизм белков как сущность жизни были уточнены, и данное Энгельсом определение жизни развилось благодаря открытию нуклеиновых кислот и выяснению их роли в процессах жизнедеятельности (обмена, наследственности и др.), так что сегодня жизнь должна определяться уже не как химизм одних только белков, но шире, как химизм биополимеров, куда входят, кроме белков, и нуклеиновые кислоты. Однако основа энгельсовского определения жизни через ее материальный носитель полностью удержалась в современном естествознании.

Что же касается «предварительных условий», при которых образовалась на нашей планете жизнь (живая протоплазма), то гипотетическое их выяснение легло в основу специальной гипотезы о происхождении жизни на Земле, разработанной А.И. Опариным, который исходил из предсказаний Энгельса. Таким образом, и здесь торжествует диалектика. Оправдываются предсказания Энгельсом путей развития науки в решении одной из самых сложных и величественных задач естествознания.

Как бы предвидя, что в наше время найдутся такие люди, которые будут доказывать на все лады, что, дескать, основа жизни может быть только биологической, но никак не физико-химической, Энгельс указывал на то, что объяснение явлений жизни (а, значит, и раскрытие их сущности) шло вперед в той мере, в какой двигались вперед механика, физика и химия. Однако, кроме простейших явлений жизни, поддающихся объяснению с точки зрения механики, «физико-химическое обоснование прочих явлений жизни все еще находится почти в самой начальной стадии своего развития, – писал Энгельс. – Поэтому, исследуя здесь природу движения, мы вынуждены оставить в стороне органические формы движения»[72].

Но очевидно, что для Энгельса было ясно, что со временем, особенно когда химия приблизится к осуществлению скачка от неорганического вещества к живому белку, недостающее физико-химическое обоснование жизни будет найдено и можно будет раскрыть природу (т.е. сущность) органических форм движения.

Однако все это отнюдь не означает, по Энгельсу, исчерпания качественной специфики живого и «сведéния» жизни к химии, как это утверждали механисты. Имея физико-химическую основу, сущность жизни (биологическое движение) не исчерпывается установлением ее структурной и генетической связи с более низкими (механической, физическими и химической) формами движения. Установление такой связи абсолютно необходимо для понимания сущности высшей формы движения, но недостаточно для исчерпания ее качественной особенности. Наличие низших форм движения, из которых исторически (генетически) возникла высшая (главная, по Энгельсу) форма и из которых она (структурно) состоит (Энгельс иногда называет такие низшие формы, при наличии высшей, «побочными»), не исчерпывает существа главной формы в каждом рассматриваемом случае. «Мы, – предсказывает он, – несомненно „сведем“ когда-нибудь экспериментальным путем мышление к молекулярным и химическим движениям в мозгу; но разве этим исчерпывается сущность мышления?»[73]

Успехи учения о высшей нервной деятельности, химии и электрофизиологии мозговых процессов, анатомии мозга, а также психологии и кибернетики с ее методом моделирования психических процессов, протекающих в мозгу, подтверждают и это предвидение Энгельса. Все яснее становится, что мышление имеет в качестве своей материальной основы физические и химические процессы, совершающиеся в веществе мозга, но не «сводится» к ним в духе механицизма, т.е. не исчерпывается ими в качественном отношении.

Говоря о материальных носителях (субстратах) отдельных форм движения материи, следует отметить исключительно яркие предвидения Энгельса, идущие по линии дальнейшего проникновения в глубь материи. В XIX веке химия достигла границы ее собственного предмета – атомов и химических элементов, и своими чисто химическими средствами эту границу она перешагнуть не могла. Физика же еще только набирала силы для осуществления такой задачи. Однако в головах многих ученых крепко засела тогда идея о том, что атомы вообще представляют собой последние, абсолютно простые и неделимые частицы материи, дальше которых вообще идти невозможно, так как они, дескать, неделимы и неразложимы в принципе никакими способами. Опираясь на мнение передовых ученых своего времени, Энгельс смело отстаивал мысль о том, что это не так, что атомы делимы и что за ними, по направлению в глубь материи, следуют какие-то иные, более простые и мелкие частицы; эти последние Энгельс условно называл «частицами эфира». «Но атомы, – писал он в 1885 г., – отнюдь не являются чем-то простым, не являются вообще мельчайшими известными нам частицами вещества. Не говоря уже о самой химии, которая все больше и больше склоняется к мнению, что атомы обладают сложным составом, большинство физиков утверждает, что мировой эфир, являющийся носителем светового и теплового излучения, состоит тоже из дискретных частиц, столь малых, однако, что они относятся к химическим атомам и физическим молекулам так, как эти последние к механическим массам…»[74].

В основе этого воззрения у Энгельса лежала диалектическая идея о том, что в природе не существует каких-либо абсолютно неизменных, «последних» частиц материи, из которых, как из первоначальных кирпичиков, построен якобы весь мир. Эта идея, полностью созвучная старой метафизике, была несовместима с диалектикой естествознания, а потому Энгельс категорически ее отвергал. Но отвергая ее, он тем самым должен был предсказать, что наука рано или поздно откроет изменчивость, делимость и внутреннюю сложность атомов, откроет, что атомы в структурном отношении образованы из каких-то других, более простых и мелких дискретных частиц, с которыми, возможно, связаны такие физические явления, материальные носители которых еще не открыты (лучистые, электрические). Та «бесконечность материи вглубь»[75], о которой позднее писал В.И. Ленин в «Философских тетрадях», была ясна и Энгельсу, так как без этого невозможно было бы развивать диалектику естествознания. Еще 16 июня 1867 г. Энгельс писал Марксу, что молекула, говоря словами Гегеля, это – «узел» в бесконечном ряду делений, узел, который не замыкает этого ряда, но устанавливает качественное различие. Атом, который прежде изображался как предел делимости, теперь – только отношение[76].

На такой основе строится, по Энгельсу, вся новая атомистика, проникнутая идеей развития материи в противоположность старой атомистике, которая исходила из представлений о неделимом атоме как последней частице и кирпиче мироздания. Энгельс предвидел, что если двигаться по нисходящей линии развития материи, то мы дойдем «до такой формы, где отсутствует тяжесть и где имеется только отталкивание»[77].

С тех пор, когда были написаны эти слова, физика открыла множество частиц, более мелких, нежели атомы, причем среди них были и структурные частицы самою атома (атомные ядра и электроны), а также, кроме электронов, целая плеяда элементарных частиц, простейшие из которых (фотоны – «частицы» света – и нейтрино различных разновидностей) действительно оказались лишенными тяжести (в смысле отсутствия собственной массы или массы покоя), а потому представляющими собой только то, что Энгельс называл «отталкиванием» (напомним, что он ставил знак равенства между отталкиванием и энергией). Но, разумеется, отсутствие массы покоя не означало, что эти частицы лишены материальности.

Особый интерес представляет прогноз Энгельса, относящийся к учению об электричестве. Сопоставляя состояние этого учения в начале 80-х гг. прошлого века с состоянием химии того же времени, Энгельс констатировал: «Вот это-то состояние разброда в современном учении об электричестве, делающее пока невозможным установление какой-нибудь всеобъемлющей теории, главным образом и обусловливает то, что в этой области господствует односторонняя эмпирия»[78]. Напротив, констатирует Энгельс, в химии благодаря дальтоновскому открытию атомных весов мы находим порядок, относительную устойчивость однажды достигнутых результатов и систематический, почти планомерный натиск на еще незавоеванные области, сравнимый с правильной осадой какой-нибудь крепости.

Открытие Дальтона состояло в том, что был найден материальный носитель химических процессов, и им оказалась дискретная частица химических элементов – химический атом. Именно открытие такого материального носителя, причем в конкретной форме атома, определило весь последующий прогресс химической науки. И вот Энгельс предвидит, что и в области электричества должно совершиться аналогичное открытие, т.е. должен быть найден материальный носитель электрических процессов. Другими словами, Энгельс предвидит, что и учение об электричестве со временем будет построено на основе такой же идеи дискретности, на какой со времен Дальтона строится химия. Он прямо говорит об этом: «И в самом деле, в области электричества еще только предстоит сделать открытие, подобное открытию Дальтона, открытие, дающее всей науке средоточие, а исследованию – прочную основу»[79].

Но так как атом и молекулу, а тем более частицу электричества, нельзя было видеть непосредственно даже в микроскоп, то единственно с помощью чего ее можно открыть, это с помощью теоретического мышления, опирающегося на всю совокупность экспериментальных исследований. Поэтому, для того чтобы вывести учение об электричестве из тупика, в какой оно зашло в результате господства узкого эмпиризма, нужно широко открыть двери для теоретического мышления, а вместе с ним и для диалектики.

Энгельс со всей отчетливостью ставит вопрос о необходимости выяснить, «чтó является собственно вещественным субстратом электрического движения, чтó собственно за вещь вызывает своим движением электрические явления»[80].

Ответом на этот вопрос и вместе с тем полным оправданием высказанного Энгельсом прогноза относительно носителя электрических процессов явилось открытие в 1897 г. (через два года после смерти Энгельса) электрона Дж.Дж. Томсоном. Свершилось событие, аналогичное в принципе открытию Дальтоном химической атомистики: в учение об электричестве вошла идея дискретности, вызвавшая революцию в физике; спустя еще три года эта идея вошла и в учение о свете, благодаря теории квантов, созданной Максом Планком в 1900 г. и развитой дальше в 1905 г. Альбертом Эйнштейном, который ввел в физику понятие фотона (светового «атома»).

Так оправдывались и продолжают неизменно оправдываться замечательные научные предсказания Энгельса, касающиеся как общих тенденций и перспектив развития естествознания, так и частных его проблем. Подтверждение этих предсказаний практикой научных исследований, реальными открытиями в самых различных областях науки, неопровержимо свидетельствует о великой творческой силе марксизма, о торжестве и незыблемости общих законов материалистической диалектики.

Глава вторая.

Энгельс и некоторые вопросы политической экономии

Экономическое учение марксизма разработано главным образом в трудах Маркса. Главным образом благодаря Марксу и его «Капиталу» сформировалась и получила всемирно-историческое признание пролетарская политическая экономия.

Но и Энгельс сыграл выдающуюся роль в формировании и развитии этой науки. Он автор гениальных «Набросков к критике политической экономии» – первой экономической работы, которая была написана с позиций социализма и рабочего класса и которую высоко ценил Маркс. Его перу принадлежит целый ряд других произведений, трактующих проблемы политической экономии. Достаточно назвать «Положение рабочего класса в Англии», «К жилищному вопросу», «Анти-Дюринг». Энгельс дал первую научную формулировку некоторым важным политико-экономическим идеям и положениям.

Широко известны заслуги Энгельса в подготовке различных изданий и пропаганде «Капитала» Маркса. Его работа по II и III томам «Капитала» столь разнообразна и значительна, что В.И. Ленин имел полное основание говорить об этих томах, как о труде двух авторов – Маркса и Энгельса.

После смерти Маркса, выполняя его волю, Энгельс из рукописей, еще не полностью готовых к печати, сделал, целиком в духе Маркса, стройные книги и выпустил оба тома в свет. Особенно сложной и по существу исключительно творческой была задача создания из отдельных отрывков и разных по характеру и времени исполнения рукописей, а иногда даже на основе только намеченных тем, таких глав, которые органически вошли бы в общую структуру сочинения. Энгельсом написаны новые примечания, многочисленные, часто довольно обширные и всегда наполненные глубочайшим содержанием вставки в авторский текст, особенно там, где требовались пояснения и иллюстрации с помощью новых материалов, которыми не располагал Маркс.

Невозможно переоценить научное значение тех предисловий, которыми снабдил Энгельс II и III тома. К III тому, кроме того, он написал специальное дополнение на 2 печатных листа о законе стоимости и норме прибыли.

Предмет и метод политической экономии

Об исключительном даровании Энгельса-экономиста ярко свидетельствует тот большой вклад, который он внес в разработку предмета и метода политической экономии.

В этих важнейших вопросах буржуазная политическая экономия, включая классиков, оставила такое наследие, которое более всего нуждалось в преодолении или в критической переработке. Даже А. Смит и Д. Рикардо не смогли дать четкой и отвечающей подлинным задачам исследования формулировки предмета политической экономии. Их метод в основных своих положениях был также неприемлем.

Так, А. Смит целью своего главного труда считал «выяснение того, в чем состоял доход главной массы народа или какова была природа тех фондов, которые в различные века и у различных народов составляли их годовое потребление»[81].

Завершитель классической школы Д. Рикардо главную задачу политической экономии видел в определении законов, которые управляют распределением всего продукта между владельцами земли, собственниками денег или капитала и рабочими, хотя по существу Рикардо занимался производством и в своей общей экономической теории в пределах буржуазного кругозора более или менее удачно изложил физиологию буржуазного общества.

Не давали никаких определений предмета или самые плоские определения его давали вульгарные экономисты типа Мак-Куллоха, Сениора и др. По их разумению, политическая экономия призвана находить объяснения того, из чего состоит богатство, с помощью каких средств оно производится, увеличивается, уменьшается и на основе каких законов оно распределяется[82]. Законы производства обычно упускались из виду, история изгонялась в область распределения.

Буржуазные экономисты рассматривали буржуазное производство как абсолютную форму производства, исходили из неизменности производственных отношений. Столь же неизменными, неподвижными, естественно, были у них и те научные категории, которые должны были выражать эти условия и отношения. Даже у классиков анализ носил поэтому характер в основном количественный, а не качественный. Стоимость, заработная плата и т.д. их интересовали не столько со стороны сути понятия, а прежде всего как определенные величины, имеющие свою динамику, которая развертывается в рамках и на базе стабильного содержания.

Энгельс вместе с Марксом, вслед за ним, иногда параллельно, отчасти уже после Маркса решительно опрокидывал буржуазную рутину, открывал для политической экономии новые большие горизонты, вооружал ее решающе важным методом исследований.

Политическая экономия, согласно Энгельсу, имеет своим предметом изучение законов, управляющих производством и обменом материальных жизненных благ в человеческом обществе. От способа производства и обмена зависит и ими определяется способ распределения. Условия производства, обмена и распределения продуктов не являются неизменными. Каждой исторической эпохе свойствен тот или иной способ производства, адекватные ему способы обмена и распределения. «Политическая экономия не может быть поэтому одной и той же для всех стран и всех исторических эпох»[83].

В исторически ограниченных рамках отдельных эпох положения и законы политической экономии могут известным образом варьироваться в зависимости от конкретного своеобразия способа производства и обмена в каждой данной стране.

Будучи по своему существу исторической наукой, которая имеет дело с постоянно меняющимся материалом, политическая экономия исследует прежде всего особые законы производства, обмена и распределения на каждой отдельной ступени развития производства.

Наиболее разработанной при жизни Маркса и Энгельса, главным образом благодаря Марксу, была политическая экономия капитализма. Главный труд Маркса «Капитал» посвящен в основном выявлению законов движения капиталистического общества. Далеко не с такой обстоятельностью, как капитализм, исследовались предшествующие ступени развития производства и обмена. Мысли о будущем коммунистическом строе носили характер научных предвидений на основе анализа важнейших тенденций капиталистической формы производства и присвоения, изучения экономической и политической борьбы рабочего класса.

Энгельс в «Анти-Дюринге» сформулировал понятие политической экономии в широком смысле, в самом широком смысле, как науки «об условиях и формах, при которых происходит производство и обмен в различных человеческих обществах и при которых, соответственно этому, в каждом данном обществе совершается распределение продуктов…»[84]. Тогда же, т.е. уже после появления I тома «Капитала», он подчеркивал, что такая политическая экономия «еще только должна быть создана». Таким образом, ставилась задача доскональнейшего изучения законов производства и обмена кроме общества капиталистического, к тому времени обстоятельно проанализированного Марксом, также и рабовладельческого, феодального и коммунистического обществ.

Это понимание предмета политической экономии много позднее привлекло внимание В.И. Ленина, когда молодое Советское государство и Коммунистическая партия – руководящая и направляющая сила трудящихся России – на деле приступили к социалистическому строительству. Некоторые теоретические работники в тот период выдвигали ошибочную точку зрения, будто переход от капитализма, общества неорганизованного, стихийного, «бессубъектного», где все покрыто мраком неизвестности и где случайные обстоятельства порой играют слишком большую роль, общества, нуждающегося поэтому в изучении его внутренних противоречивых начал, к социалистическому обществу организованных субъектов, где все прозрачно ясно и предопределено, будто такой переход самими особенностями социализма, наличием сознательно сформулированных целей снимает с повестки дня необходимость познавательной деятельности в области экономики, делает беспредметной экономическую теорию. С такой точкой зрения выступал, в частности, Н.И. Бухарин. В замечаниях на его книгу «Экономика переходного периода» В.И. Ленин раскритиковал волюнтаристскую трактовку производственных отношений социализма, подмену объективно складывающихся связей между членами общества по поводу производства некоей предписанной системой отношений.

В противоположность Бухарину, который считал, что политическая экономия должна ограничиваться изучением товарно-капиталистических отношений, который, исходя из этого, утверждал, что конец капитализма означает также и конец политической экономии, Ленин отмечал общность некоторых экономических закономерностей и для капитализма, и для социализма (например, деление общественного продукта на необходимую и прибавочную часть, необходимость накопления для расширенного воспроизводства) и то, что уже вследствие одного этого политическая экономия отнюдь не отмирает с победой социализма. В.И. Ленин прямо указывал, что бухаринское определение предмета политической экономии, как науки, изучающей лишь производственные отношения капиталистической формации, есть «шаг назад против Энгельса»[85], против указанного истолкования Энгельсом политической экономии в самом широком смысле.

Личный пример В.И. Ленина, разработавшего многие важные проблемы политической экономии социализма, достижения последующих поколений экономистов, тот неоспоримый теперь факт, что политическая экономия социализма реально существует, как реально существует и изучаемый ею способ производства и обмена, – все это подтверждает безусловную правильность и исключительную плодотворность широкого понимания Энгельсом предмета политической экономии. Это весьма глубокое истолкование задач политической экономии имеет непреходящее теоретическое и практическое значение.

Возвращаясь к сказанному выше, мы можем констатировать, что Энгельс относил к предмету политической экономии изучение главнейших функций человеческого общества, являющихся, в свою очередь, необходимым условием его существования, – производства и обмена, точнее тех объективных экономических законов, которые ими управляют. С этими двумя функциями связан, ими определяется, но на них также оказывает обратное воздействие способ распределения произведенных благ. Энгельс подвергал решительной критике теоретиков чистого «распределения», считал их вульгарные концепции далекими от подлинной экономической науки. Отстаивая последовательно положение о примате производства, а следовательно, и труда, указывая, что распределение – производная, вторичная функция, что «распределение в главных своих чертах всегда является необходимым результатом отношений производства и обмена в данном обществе, а также и исторических предпосылок этого общества»[86], он тем самым подчеркивал ограниченный, верхушечный характер реформ в сфере распределения, даже если проповедь этих реформ облекалась иногда в крайне радикальные формы.

Технические средства труда, средства транспорта и связи, или более общо – материальные производительные силы, не могут оставаться вне поля зрения политической экономии уже потому, что производственные отношения есть отношения между людьми по поводу вещей. Именно об этом говорил Энгельс: «политическая экономия имеет дело не с вещами, а с отношениями между людьми и в конечном счете между классами, но эти отношения всегда связаны с вещами и проявляются как вещи»[87]. Производственные отношения определяются характером производительных сил, их воспроизводство и развитие происходит в процессе движения производительных сил, а следовательно, и общественного продукта.

Собственно технические характеристики средств производства, транспорта и связи, условий их эксплуатации относятся к области других, специальных научных дисциплин. Так же точно обстоит дело и с географической средой. Она может быть объектом рассмотрения политической экономии только в той мере, в какой прямо или косвенно влияет на способ производства, отражается на количественных и качественных показателях производства и обмена, а следовательно, в конечном счете вносит некоторые свои «коррективы», по крайней мере со стороны количественной, в сферу распределения.

Наряду с выявлением объективных законов данного способа производства и обмена, данной конкретной формы экономических отношений, установлением вместе с тем немногих совершенно общих законов, применимых к производству и обмену вообще, важную задачу и важную черту политической экономии Энгельс видел в том, что она должна обнаруживать объективную обусловленность переходов от одной общественной формы производства к другой, от более низкой к более высокой. Политическая экономия только в том случае является подлинно научной, если она внутри господствующей формы открывает элементы будущей, новой и более совершенной организации производства, устраняющей пороки старой формы, разрешающей ее внутренние противоречия. Такую политическую экономию впервые создал Маркс.

В своей научной деятельности в качестве политико-эконома, обращаясь к современному капиталистическому производству, Энгельс, как и Маркс, отыскивал такие противоположности, от которых оно должно неизбежно погибнуть, которые предвещали появление его исторического преемника. Марксистский анализ капитализма в ту пору, когда капитализм еще шел в гору, когда официальная экономическая мысль уверяла всех и вся, что этот строй – вечный и самый разумный, подводил Энгельса к незыблемому и впоследствии вполне подтвержденному историей выводу, что преемник капиталистического производства – социализм «уже стучится в дверь»[88].

Политическая экономия имеет дело с экономикой, изучает форму развития производительных сил – производственные отношения, законы собственно производства, которое является в последнем счете решающим условием существования и развития общества. Она изучает формы собственности на средства производства, общественные формы присвоения людьми предметов природы. Вместе с тем Энгельс, особенно в последние годы своей жизни, обращал внимание экономистов на необходимость изучения «экономических, политических и других отражений», т.е. тех сфер, которые связаны с производством, оказывают на него воздействие, но прямо не входят в него, обычно только следуют за его движением, находятся за его пределами. Укажем здесь на принципиальные мысли, выраженные в большом письме Энгельса К. Шмидту от 27 октября 1890 года.

Производство главенствует над денежным рынком и рынком ценных бумаг, его законы имеют определяющее значение для обоих этих рынков, однако оба они внутри общей зависимости обнаруживают свои собственные законы и фазы, влияющие на ход промышленности. Более того, с расширением торговли деньгами до торговли ценными бумагами в виде не только государственных облигаций, но также акций промышленных и транспортных предприятий, эта торговля приобретает «прямое господство над частью производства»[89], банкиры и торговцы ценными бумагами прибирают к рукам отдельные предприятия, начинают фактически командовать производством.

Денежный рынок, как относительно независимая сфера, может переживать свои собственные кризисы, которые порождаются такими факторами, в отношении которых кризисные нарушения промышленности играют лишь подчиненную роль или вообще не играют никакой роли. Но денежные кризисы и всякие другие пертурбации денежного рынка обязательно должны оказывать определенное обратное воздействие на положение дел в промышленности. Прозорливость и глубина Энгельса в этих вопросах полностью подтверждаются характером современных валютных кризисов буржуазного мира, тем фактом, что они возникают даже в восходящей фазе экономического цикла.

Политическое движение, говорил Энгельс, определяется экономическим движением, из известных потребностей экономической жизни возникает политическая сила – государство, отражающее каждый раз определенные экономические интересы[90]. В целом государство, указывал Энгельс, «является лишь выражением, в концентрированной форме, экономических потребностей класса, господствующего в производстве»[91]. Но государство обладает также относительной самостоятельностью, и движение государственной власти, подобно движению денежного рынка и рынка ценных бумаг, способно оказывать влияние на экономические отношения, на развитие производства. «Это есть взаимодействие двух неодинаковых сил: с одной стороны, экономического движения, а с другой – новой политической силы, которая стремится к возможно большей самостоятельности и, раз уже она введена в действие, обладает также и собственным движением»[92]. Энгельс различал три возможные варианта «обратного действия» государственной власти на экономическое развитие: 1) в том же направлении – тогда развитие экономики идет быстрее; 2) против объективно назревших, необходимых тенденций развития экономики – в этом случае государственная власть демонстрирует свой явный анахронизм и явно идет навстречу своему краху; 3) действие государственной власти на экономику то в сторону закономерного прогресса, то вопреки ему.

Рабочий класс и его политический авангард в лице хорошо организованной партии борются за установление диктатуры пролетариата, отдавая себе отчет в том, что эта новая власть, пришедшая на смену господству буржуазии, не может и не должна быть экономически нейтральной и тем более бессильной. Важнейшее назначение пролетарской диктатуры – научное управление экономикой, плановая организация экономической деятельности ассоциированных производителей. «Насилие (то есть государственная власть) – это тоже экономическая сила!»[93]. Экономическая потенция государственной власти неизмеримо возрастает благодаря общественной собственности на средства производства.

Отсюда со всей очевидностью напрашивается, в частности, тот вывод, что экономическую деятельность современного буржуазного государства, различные формы и методы государственно-монополистического хозяйствования и регулирования экономики должна изучать и, как известно, фактически изучает политическая экономия, хотя, быть может, эти проблемы и не составляют непосредственно ее предмета. Никто не оспаривает того факта, что социально-экономические проблемы государственно-монополистического капитализма, вытекающие из слияния силы буржуазного государства с силой монополий, являются важнейшей составной частью политической экономии современного капитализма.

Несомненно также, что рассмотрение экономической деятельности социалистического государства, не только объективных основ, но и общих аспектов, форм и методов экономической политики, механизма использования объективных экономических законов посредством экономической политики, обратного влияния вообще надстроечных категорий на экономический базис общества – его производственные отношения – относится к области теории, входит в круг проблем, изучаемых политической экономией социализма.

Политическая экономия социализма образует теоретическую основу правильной экономической политики, т.е. такой политики, которая научно выражает назревшие потребности развития производительных сил. Экономическая политика, разрабатывая конкретные мероприятия и планы развития экономики социалистического общества, опирается на выводы и положения политической экономии. С другой стороны, политическая экономия учитывает влияние конкретной экономической политики на характер и форму проявления экономических законов, совокупность которых характеризует данный тип производственных отношений. Следовательно, политическая экономия и экономическая политика взаимосвязаны, но не тождественны. Они не разделены неподвижной границей, но и не совпадают.

Имеющая уже долгую историю буржуазная и правореформистская критика взглядов Энгельса, искусственное их противопоставление взглядам Маркса во многом идут по линии установления мнимых методологических «различий». Отдельные авторы стараются изобразить Энгельса не больше и не меньше как человеком, который, сохраняя верность Марксу на словах, фактически опошлил диалектический характер общей концепции исторического развития, который взамен марксового диалектического понимания истории отстаивал универсальный «псевдодиалектический монизм» – единство бесконечного органического процесса и процесса развития общества. Энгельс будто бы ставил на одну доску законы развития природы и законы развития общества, подходил с одной и той же меркой к трактовке законов, лежащих в основе движения мира окружающей нас природы и мира самих людей[94]. Под пером его «критиков» Энгельс предстает социальным дарвинистом, уповавшим на всесильную стихию строго детерминированной эволюции, которая устраняет с дороги слабого и открывает все семафоры для избранных, для баловней судьбы.

Однако стоит только обратиться к высказываниям Энгельса о методе политической экономии, и все такие обвинения рухнут как карточный домик.

Он дал именно в духе Маркса глубокие определения слабых сторон метода буржуазной политической экономии.

С его именем связана блестящая критика методологической немощи претенциозного «преобразователя» всех социальных наук Е. Дюринга. А надо сказать, кстати, что этот писатель в 70-е гг. XIX века своими сочинениями, и в частности «Курсом политической и социальной экономии», сумел временно сбить с толку даже очень умных и в политическом отношении безупречно честных, до конца преданных идеалам социализма деятелей. Например, в его сети попал А. Бебель, отзывавшийся о «Курсе политической и социальной экономии» как о «лучшем экономическом произведении новейшего времени» после «Капитала» Маркса.

Энгельс определил главные особенности революционного метода марксистской политической экономии.

Метафизика была определяющей чертой метода буржуазной политической экономии, которая «возникла в головах гениальных людей в конце XVII века» и своей вершины достигла в трудах Д. Рикардо. Сформулированные буржуазными экономистами категории и законы представлялись не выражением отношений и потребностей их эпохи, а выражением вечного разума, не выражением исторически определенной формы экономической деятельности, а вечными законами природы. Экономические законы производства и обмена они выводили из неизменной сущности человека, хотя при более внимательном взгляде оказывалось, что их неизменный человек был их современником, занимавшимся производством и торговлей на почве тогдашних, совершенно конкретных отношений складывающегося или уже сложившегося в основных своих характеристиках буржуазного общества. Поведение этого «неизменного» человека, его образ мысли и действия всецело зависели от специфических особенностей способа производства, свойственного буржуазному обществу.

Исторический характер политической экономии предполагает необходимость изучения реальных экономических отношений в различных странах и на различных ступенях цивилизации. Этим важным методологическим принципом пренебрегали, однако, даже буржуазные классики. По словам Энгельса, например, «добрый старый» Адам Смит в своих рационалистических обобщениях «принимал условия, господствовавшие в Эдинбурге и в окрестных шотландских графствах, за нормальные для целой вселенной»[95].

Несомненной заслугой Смита является признание объективного характера экономических отношений, в общем последовательное проведение принципа каузальности, обусловленности тех или иных экономических явлений известными причинами, которые не зависят от сознательной цели. Так, разделение труда с его выгодами для общественного производства, для общего благосостояния было представлено Смитом не как результат чьей-либо мудрости и предвидения, а как последствие медленно и постепенно развивающейся склонности к торговле, к обмену одного предмета на другой. Мясник, пивовар или булочник торгуют друг с другом не в силу взаимной благожелательности, а потому, что каждый из них стремится соблюсти собственный интерес. Однако эти объективно складывающиеся отношения, достигающие своего наибольшего развития на буржуазной основе, этот «естественный порядок» Смит абсолютизировал, считал его нормой для всех народов и эпох, другие же общественные формы объявлял, напротив, отступлением от «естественной нормы», родом заблуждения.

Обращаясь к новейшему и вульгарнейшему варианту буржуазной политической экономии, представленному «основополагающим критиком» и «реформатором» социализма Е. Дюрингом, Энгельс показал, что и здесь дело шло не об исторических законах, а о так называемых естественных законах, формулировка которых претендовала быть «вечными истинами», «окончательными истинами в последней инстанции».

Вместо того чтобы выводить законы распределения из производства и обмена, Дюринг конструировал волюнтаристско-идеалистические схемы, вроде схемы «двух лиц», хозяйственные силы которых комбинируются и которые договариваются между собой относительно своих целей. Или же одна сторона насильственно низводится другой в процессе совместной деятельности до положения «простого раба или простого орудия для хозяйственных услуг». Причина и венец всему – голое насилие, возникающее и существующее благодаря случайным обстоятельствам, достойное осуждения, как факт безнравственный и несправедливый.

Таким образом, теорию распределения Дюринг перенес «с экономической почвы на почву морали и права, т.е. из области прочных материальных фактов в область более или менее шатких мнений и чувств»[96]. Из ложных субъективно-идеалистических представлений Дюринга вытекали его политические декламации с требованиями немедленно привести распределение продуктов труда в соответствие с универсальными и вечными нравственными и справедливыми принципами, без всякого учета тех действительных причин, которые делают необходимой данную форму распределения, без указания на необходимость устранения или изменения реальных причин действительно несправедливой капиталистической формы распределения.

В Германии после выхода «Капитала» Маркса явно в противовес экономическому учению марксизма громко заявили о себе сторонники так называемого «исторического метода» в экономической науке, подменявшие теоретический анализ объективных закономерностей производства и обмена именно регистрацией и поверхностным описанием великого множества фактов. Причем, чтобы отвести от себя обвинение в ненаучности, они действительно научные школы политической экономии, в том числе буржуазных классиков, третировали как умозрительные, оторванные от жизни, а свою «политическую экономию» всячески восхваляли, уверяя, что она носит характер науки практической и потому необходимой. В этой, объективно закономерной метаморфозе буржуазной экономической мысли Энгельс видел один из признаков ее крайнего разложения. Он писал однажды Н.Ф. Даниельсону: «Чтобы показать Вам, до каких глубин деградации пала экономическая наука, Луйо Брентано опубликовал лекцию „Классическая политическая экономия“ (Лейпциг, 1888), в которой он провозглашает: общая, или теоретическая, политическая экономия ничего не стоит; вся сила лежит в специальной, или практической, политической экономии. Как и в естествознании (!), мы должны ограничиваться описанием фактов; такие описания бесконечно выше и ценнее, чем все априорные выводы. „Как в естествознании!“ Это неподражаемо! И это в век Дарвина, Майера, Джоуля и Клаузиуса, в век эволюции и превращения энергии!»[97]. Адепты «исторического метода», в данном случае Л. Брентано, как видим, свою точку зрения пытались подкрепить ссылкой на естествознание. Но это была попытка с негодными средствами, ибо выдающиеся успехи в области естественных наук как раз и были связаны с установлением законов, скрытых от поверхностного наблюдения, выражавших самую суть явлений объективно существующей природы. Прогресс в биологии, физике и других естественных науках, как и в экономической науке, лежал на путях проникновения в глубинные процессы.

Метод Маркса, метод марксистской политической экономии, – материалистическая диалектика, наука о всеобщих законах развития материального мира и его познания.

Основные законы диалектики и диалектической логики сформулировал Гегель, но у Гегеля, подчеркивал Энгельс, диалектика имела извращенный вид, она должна была выражать «саморазвитие мысли» и, следовательно, внутренняя диалектика материальных вещей, существующих независимо от того, что мы знаем и думаем о них, могла быть лишь отблеском, отражением этой «саморазвивающейся мысли».

Вместо абстрактных конструкций Гегеля, которые, правда, заключали в себе очень важные переходы, например количества в качество и обратно, Маркс, удерживая открытие этих важных переходов, дал живую и убедительную картину конкретного развития общества.

Примером научно достоверного изложения действительности, подтверждающего в то же время истинность умозрительно установленных Гегелем диалектических переходов, является, в частности, анализ у Маркса в «Капитале» истории и природы товара, кристаллизации из товарного мира особого товара – денег и превращения денег в капитал.

Материалистическая диалектика как метод политической экономии предполагает не сочинение фантазий, наукообразных, голых и оторванных от жизни схем, созерцание открывающихся взгляду фактов, а, напротив, изучение реальных экономических отношений, проникновение в самую суть фактов и их взаимосвязей, строгий их отбор и систематизацию, выявление движущих сил и ведущих тенденций общественно-исторического развития.

При анализе экономических форм, указывал Маркс, невозможно пользоваться обычными «орудиями» естествоиспытателей – микроскопом и химическими реактивами. С тех пор, когда это говорилось, совокупность конкретных приемов и средств научного исследования, разумеется, стала неизмеримо богаче. И не только у естествоиспытателей. На службу изучению экономических процессов пришла новейшая электронно-вычислительная техника, применение получает математическое моделирование. Однако и теперь, как и 100 лет тому назад, огромное, если не первенствующее, значение в политической экономии имеет сила абстракции – умение сводить общее содержание, заключающееся в вещах и отношениях, к наиболее обобщенному мысленному выражению. Выведенные таким путем абстракции являются подлинно научными, они хорошо служат познавательным целям. Такие абстракции не являются продуктом умственного произвола. Они в форме мысли отражают только то, что фактически заключено в интересующих исследователя вещах и отношениях.

Научные абстракции, научные понятия должны выражать суть вещей, их взаимные отношения, их движение, развитие. «Ведь само собой разумеется, – писал Энгельс, – что, когда вещи и их взаимные отношения рассматриваются не как постоянные, а как находящиеся в процессе изменений, то и их мысленные отражения, понятия, тоже подвержены изменению и преобразованию; их не втискивают в окостенелые определения, а рассматривают в их историческом, соответственно логическом, процессе образования»[98]. Примером логического прослеживания внутренних связей исторического процесса становления и развития товарного производства, объяснения этого процесса в мышлении Энгельс считал, в частности, закон стоимости. Это не фикция, не произвольная гипотеза, а научное отражение действительных отношений[99].

Важно, затем, установить логическую связь между различными абстрактными определениями, правильно расположить их одно по отношению к другому. Необходимо, иначе говоря, построить субординированную систему абстракций, ибо не разрозненные или беспорядочно сгруппированные понятия, а только определенная, строго последовательная система их отвечает требованиям науки.

Сейчас кое-где наблюдается мода представить политическую экономию некоей разновидностью прикладной математики, математизировать политическую экономию до такой степени, чтобы абстрактно-логический аппарат и инструментарий уступили место математической символике, формулам и т.п. Отдельные очень уж ретивые поклонники моды не прочь порассуждать даже о «физикализации» политической экономии. Предлагают отказаться от традиционного и вполне оправданного ее наименования, заменив его более «современным» наименованием, которое должно-де отразить возросшую роль экономико-математических методов исследования.

Прогресс в области конкретных приемов и средств изучения экономических процессов отнюдь не означает того, что в политической экономии не сохраняется по-прежнему примат качественного анализа.

Абстрактно-логический и исторический характер политической экономии не дает никаких оснований третировать ее как чисто описательную науку, далекую от практических проблем экономики, и требовать создания новой, «практической» политической экономии. Конечно, по мере экономического и научно-технического прогресса неизбежно будет углубляться дифференциация экономических наук, будут отпочковываться новые, по преимуществу прикладные науки. Естественно, что образование новых отраслей производства, расширение сферы услуг создают предпосылки для возникновения целого ряда новых экономических дисциплин. Но для всех экономических наук теоретическую базу составляет и будет, несомненно, составлять политическая экономия.

С целью опорочить Маркса и его учение буржуазные противники марксизма не гнушаются обычно даже самым недостойным оружием. Еще при его жизни в оборот было пущено обвинение в плагиате у Родбертуса. Детальный разбор совершенной несостоятельности этого обвинения – особая тема. Здесь же будет уместно напомнить только те разъяснения, которые давал Энгельс о сущности абстракций в «Капитале» Родбертуса. Уже одни эти разъяснения показывают диаметральную противоположность теоретических основ Маркса и Родбертуса, а тем самым и снимают начисто вздорный вымысел о плагиате.

Если теоретические абстракции у Маркса представляют собой выражение материального содержания предмета исследования, то Родбертус, наоборот, сначала составлял себе по существу произвольно идеальный, мысленный образ предмета, формулировал отвлеченное понятие, а затем уже втискивал вещи или отношения в готовую форму.

В отличие от Маркса, подчеркивавшего неизменно преходящий характер материальных вещей и общественных отношений, Родбертус в вещах и общественных отношениях искал истинное, вечное содержание. Так, он оперировал понятием истинного капитала, смешивая при этом капитал со средством производства, отбрасывая в сторону все, что делает средство производства капиталом, а современный капитал, который не укладывался в ложные, теоретические рамки, трактовался потом как несовершенная реализация понятия истинного капитала. Вместо анализа капитала Родбертус подсовывал несуществующий идеал, шел не от реального общественного отношения к адекватному понятию, а от умозрительно сконструированного понятия – к мнимой действительности, к действительности, которая должна быть создана в духе такого понятия.

Но, разумеется, даже строго научное понятие отнюдь не является фотографической копией реальной жизни. В письме К. Шмидту от 12 марта 1895 г. Энгельс говорил по этому поводу следующее: «понятие не есть прямо и непосредственно действительность, а действительность не есть непосредственно понятие этой самой действительности… понятие имеет свою сущностную природу… оно… не совпадает прямо и prima facie [явно] с действительностью, из которой только оно и может быть выведено»[100]. В качестве примера такого частичного несовпадения понятия и выражаемой им действительности Энгельс приводил понятие общей, или средней, нормы прибыли в его сопоставлении с живой практикой хозяйствования. «Она (эта прибыль. – Ред.) в каждый данный момент существует лишь приближенно. Если она когда-нибудь и осуществляется на двух предприятиях точь-в-точь, если оба эти предприятия и получают в каком-либо данном году точно одинаковую норму прибыли, то это чистая случайность… общая норма прибыли существует только как средняя величина для многих предприятий и для целого ряда лет»[101]. Живой феодализм никогда не соответствовал полностью своему понятию. Это замечание Энгельса[102] в той же мере может быть распространено и на капитализм.

Не совпадая с действительностью непосредственно, или не всегда совпадая, понятие тем не менее не становится фикцией; оно должно выражать доминирующие черты и главные тенденции явления, процесса, общественной формы и т.д. Единство понятия и явления утверждается как бесконечный процесс их взаимного приближения.

Энгельс всегда очень решительно восставал против готовых схем в науке, считая недопустимой раскидку сложных общественных явлений по заведомо известным полочкам. Ему совершенно претила подгонка фактов для получения желаемых выводов. Он говорил: «первое условие всякой критики – отсутствие предвзятого мнения»[103]. Большой методологический интерес с этой точки зрения представляет письмо Энгельса П. Лафаргу, написанное около 11 августа 1884 года[104].

Наряду с конкретным разбором рукописи – рецензии Лафарга на книгу французского буржуазного экономиста и социолога П. Леруа-Больё «Коллективизм. Критическая проверка нового социализма» Энгельс напомнил тогда Лафаргу: «Маркс стал бы протестовать против „политического и социального идеала“, который Вы ему приписываете. Коль скоро речь идет о „человеке науки“, экономической науки, то у него не должно быть идеала, он вырабатывает научные результаты, а когда он к тому же еще и партийный человек, то он борется за то, чтобы эти результаты были применены на практике. Человек, имеющий идеал, не может быть человеком науки, ибо он исходит из предвзятого мнения»[105]. Слово «идеал» употребляется здесь, как видно, в смысле постулирования какого-либо положения без доказательств, волюнтаристски, сообразно чисто субъективному желанию, которым игнорируется необходимость делать выводы только на основе тщательного научного анализа фактического материала.

Наука отвергает «идеалы»-выдумки. Но ее строго выверенные выводы могут иметь значение идеала, достойного того, чтобы за него бороться. Величайшим идеалом освободительной борьбы человечества является коммунизм, научно разработанный прежде всего гением Маркса, Энгельса, Ленина.

В современных условиях получили распространение теории преодоления «идеологической инфекции», «идеологии» в науке, в том числе также в экономической науке. Но именно под флагом «чистого знания» буржуазные деятели в области общественных наук, служа классовым интересам монополистической буржуазии, отвергают с порога неоспоримые доказательства исторической обреченности капитализма. Буржуазные экономисты, кичащиеся часто своей идеологической нейтральностью, в действительности заняты выработкой практических рецептов для спасения капитализма, переживающего состояние глубокого и неизлечимого кризиса. На словах они часто против «идеологии», а на деле выступают в роли прямых идеологов реакции. Их идеал – строй капиталистического насилия и рабства. Защите этого идеала, потрепанного буржуазного знамени, подчинена их научная деятельность.

Политическая экономия уже самим своим названием предполагает классовый подход, обязательную партийность, пристрастное отношение, защиту и обоснование экономических и политических интересов определенного класса. Буржуазная политическая экономия с самого начала своего существования была наукой обогащения буржуазии, хотя формально речь шла об обогащении народа, или нации. Узкоклассовые интересы собственников основных средств производства попросту отождествлялись с интересами всего общества.

Пока буржуазия была восходящим классом, ее апология отвечала в общем и целом требованиям исторического прогресса. Однако по мере обострения противоречий между общественным характером производительных сил и их буржуазной оболочкой восхваление буржуазных порядков все более вело к утрате буржуазной политической экономией элементов научности, к ее явной и всеобщей вульгаризации. Партийность буржуазных экономистов, продолжающих стоять на позициях незыблемости капиталистической собственности, перестала совпадать с научной объективностью, пришла в полное противоречие с требованиями объективного научного анализа.

На смену экономическому и политическому господству буржуазии, как это впервые было доказано Марксом и Энгельсом, идет новый класс, пролетариат, призванный совершить глубочайшую социальную революцию. Вывод о великой исторической миссии пролетариата вытекает из объективного анализа объективных процессов в решающей сфере общественной жизни – в сфере производства. Поэтому у тех ученых, которые открыто встали на сторону рабочего класса, их последовательная партийная позиция является в то же время выражением высшей научной объективности. Своими многочисленными исследованиями, яркой и разнообразной публицистикой по политико-экономическим проблемам, как и, разумеется, по всем другим проблемам, которых касался этот на редкость универсальный человек, Энгельс давал безупречный и достойный пример сочетания неподкупной, строгой партийности с совершенной объективностью, полным соответствием изложения логике и истории предмета.

Большое методологическое значение для политической экономии имеет правильный выбор соотношения между логическим и историческим, нахождение в каждом случае, применительно к особенностям рассматриваемого явления, изучаемой категории, разумной меры логического и исторического подходов. Пренебрежение одним в пользу другого обедняет результат, ведет к таким выводам, которые не вскрывают сущность, искажают ее. Упомянутая «историческая школа» пренебрегала внутренней логикой экономических процессов, и поэтому ее труды носили крайне поверхностный, чисто описательный характер. Ее выводы были бессистемны. Лучшие из лучших буржуазных экономистов – Смит, Рикардо – старались раскрыть суть товарно-капиталистических отношений, на этом пути снискали немалые заслуги перед наукой, но в то же время они видели окружающий внешний мир статическим, лишенным исторического движения. Теоретическим категориям и выражаемым ими отношениям буржуазного общества Смит и Рикардо приписывали вечный, неизменный характер. Эта абсолютизация добытых знаний и достигнутой ступени общественного развития обусловила решающую слабость всей школы буржуазных классиков.

Маркс и Энгельс были первыми среди экономистов, которые не только осознали, но и на деле реализовали принцип сочетания логического и исторического, настоятельно диктуемый самими особенностями политической экономии как науки абстрактно-логической и исторической.

До появления «Капитала» наиболее значительным воплощением этого принципа оказался первый выпуск работы Маркса «К критике политической экономии» (1859 г.).

В этой работе указанный принцип проводится не будучи прямо подчеркнутым и сформулированным. Энгельс в рецензии на книгу своего друга, опубликованной газетой «Das Volk» через пару месяцев после выхода книги из печати, обратил внимание на этот сугубо важный момент, воздал должное одному из крупнейших достижений творческой, поистине новаторской и революционной мысли Маркса как в области политической экономии, так и философии.

Свою критику политической экономии Маркс, подчеркивает Энгельс, предпринял на основе им же выработанного метода.

К началу творчества основоположников марксизма наука располагала в сущности двумя методами исследования. С одной стороны, была гегелевская диалектика в абстрактном, спекулятивном, т.е. идеалистическом виде, какой ее оставил после себя Гегель. С другой стороны, наблюдалась отрицающая всякое развитие метафизика, следуя требованиям которой буржуазные экономисты, как выразился Энгельс, «писали свои бессвязные толстые книги»[106].

Метафизический метод был разгромлен Кантом и в особенности Гегелем. Непригодность его стала после этого очевидной. Но если им продолжали еще пользоваться, то потому, что боялись диалектики Гегеля, не понимали способа его мышления, потому, наконец, что и самый этот способ был внутренне противоречивым, нуждался в основательной критике, а задача такой критики представлялась весьма нелегкой. «Маркс, – писал Энгельс, – был и остается единственным человеком, который мог взять на себя труд высвободить из гегелевской логики то ядро, которое заключает в себе действительные открытия Гегеля в этой области, и восстановить диалектический метод, освобожденный от его идеалистических оболочек, в том простом виде, в котором он и становится единственно правильной формой развития мысли. Выработку метода, который лежит в основе марксовой критики политической экономии, мы считаем результатом, который по своему значению едва ли уступает основному материалистическому воззрению»[107].

Выработав метод материалистической диалектики, надо было далее решить, как же им пользоваться, ибо, как указывает Энгельс, даже согласно требованиям нового метода, созданного Марксом, критику политической экономии, политико-экономические исследования формально можно было проводить двояким образом: исторически и логически.

На первый взгляд может показаться, что историческая форма исследования имеет преимущества большей ясности. Во всяком случае, она более популярна. В самом деле, и в истории, и в научном отражении ее событий в общем и целом наблюдается известная ступенчатость: развитие от более простых к более сложным отношениям. Однако верное и самое подходящее на первый взгляд при ближайшем рассмотрении может стать и не совсем верным и не самым подходящим. История, говорит справедливо Энгельс, часто делает скачки и зигзаги, поэтому строгое следование за ее поступью могло бы увести в сторону от главного, требовало бы привлечения огромного материала, не являющегося существенно важным, вело бы к ненужным перерывам мысли. Отсюда необходимость для ученого, для политико-эконома пользоваться историческим методом, прослеживать действительное развитие, но так, чтобы над исследованием не довлела историческая форма, чтобы исторический метод был освобожден от случайностей, затрудняющих анализ того или иного явления, прослеживание внутренних закономерностей, логики процесса.

На первом плане у ученого должен стоять логический метод, однако понятый не как некая противоположность исторического, а как тот же исторический, но откорректированный в соответствии с требованиями политической экономии. Экономист берет под свой «микроскоп» историю без зигзагов, анализирует исторический путь категорий, стараясь, однако, раскрывать их суть на примере уже вполне развитых форм. «С чего начинает история, – читаем мы у Энгельса, – с того же должен начинаться и ход мыслей, и его дальнейшее движение будет представлять собой не что иное, как отражение исторического процесса в абстрактной и теоретически последовательной форме; отражение исправленное, но исправленное соответственно законам, которые дает сам действительный исторический процесс, причем каждый момент может рассматриваться в той точке его развития, где процесс достигает полной зрелости, своей классической формы»[108]. Действительный исторический процесс образует объективную основу логического мышления. Выведение логических определений должно опираться на действительную историю. Логическое и историческое в конечном счете должны совпадать. Кроме того, логическое развитие, подчеркивает Энгельс, вовсе не должно ограничиваться чисто абстрактным изложением. Напротив, для него обязательны исторические иллюстрации, постоянное обращение к действительности.

Интересно, что эти мысли и определения Энгельса совпадают во многом по существу с рассуждениями по аналогичному поводу автора «К критике политической экономии», которые дошли до нас в виде опубликованного лишь посмертно «Введения» из экономических рукописей К. Маркса 1857 – 1858 годов[109].

Не сохранилось прямых свидетельств того, что Маркс в 1858 – 1859 гг., т.е. еще до или в момент публикации первого выпуска, рассказывал Энгельсу о содержании сделанного им наброска «Введения». Но это могло и быть. Очень может быть, что он даже просил Энгельса специально подчеркнуть в рецензии проблему соотношения логического и исторического в экономическом исследовании.

Если даже верно такое допущение, то надо сказать, что Энгельс с большой убедительной силой показал выгодное отличие «К критике политической экономии» в этом смысле от всей предшествующей экономической литературы.

Указанная рецензия планировалась в трех статьях. Увидели свет только две первые. Третья статья – об экономическом содержании самой книги Маркса – вообще не была почему-то написана или где-то затерялась. Но и в двух первых статьях Энгельс дал вполне стройную, достаточно подкрепленную материалом книги характеристику метода Маркса – того единственного метода, который был способен вывести политическую экономию на небывало широкую дорогу.

Энгельс великолепно владел методом материалистической диалектики, выработанной Марксом в результате критического освоения диалектики Гегеля и практически примененной в «Капитале», а также в других трудах. Но Энгельс был не только несравненным популяризатором марксистской материалистической диалектики. Сам он внес выдающийся вклад в развитие и формулировку ее законов и категорий. Его произведения являются, в частности, образцом диалектического анализа объективной экономической действительности. Он мастерски использовал положительное достояние теорий предшествующих экономистов и вместе с Марксом создавал величественное здание пролетарской политической экономии, объясняющей предысторию капитализма, его природу, основные закономерности его исторического движения, неизбежность его гибели.

На фундаменте, заложенном Марксом и Энгельсом, уже после них были исследованы, прежде всего в трудах В.И. Ленина, новейшие изменения в капиталистическом способе производства и сформировалась окончательно политическая экономия социализма. Теперь мы вправе сказать, что располагаем политической экономией в широком смысле, задача создания которой была поставлена Энгельсом еще в 70-е годы.

О докапиталистических формах производства

Энгельс не только дал определение предмета политической экономии в широком смысле, но и занимался разработкой самого этого предмета. В своих экономических исследованиях и обобщениях, особенно в 80 – 90-е гг., он нередко исследовал докапиталистические отношения, показывал следы и рудименты прежних формаций на теле буржуазного организма.

Следует сказать, что буржуазная экономическая наука вообще игнорировала формы, предшествовавшие капиталистической эпохе. Изыскания, которые доказывали существование в прошлом иных формаций, чем капитализм, объективно могли наводить на мысль, что и капитализм когда-то возник и когда-то непременно должен исчезнуть. Такие выводы противоречили, естественно, классовым интересам буржуазии.

Первые серьезные исследования в этой области были осуществлены основоположниками марксизма. Энгельс указывал в «Анти-Дюринге», что почти исключительно работам Маркса мы обязаны «всем тем, что установлено до сих пор в области теоретического исследования добуржуазной экономики»[110]. Но и сам Энгельс внес в эту область знаний свою большую лепту.

Всеобщим признанием пользуется классическое произведение Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», в котором рассмотрены экономические отношения старого общества, покоящегося на родовых объединениях, и «нового» общества, «цивилизации», где уже имеет место эксплуатация угнетенных масс исключительно в интересах господствующего класса.

Как отмечал сам Энгельс в предисловии к первому изданию этого труда, Маркс имел намерение в специальной работе изложить результаты исследований американского историка древнего общества Льюиса Г. Моргана в связи с материалистическим пониманием истории. Но он не успел выполнить это намерение. Это сделал Энгельс, написав «Происхождение семьи, частной собственности и государства»[111].

Создавая свой труд, Энгельс воспользовался предварительными заметками Маркса, его конспектом книги Моргана «Древнее общество, или Исследование линий человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации». Кроме того, Энгельс заново переработал, то есть дополнил собственными материалами, экономические обоснования выводов, сделанных Морганом, фактически углубил и расширил эти выводы.

Если добавить высказывания об экономическом базисе докапиталистических формаций, встречающиеся в других произведениях Энгельса, то мы получим внушительную сумму идей, имеющих по существу основополагающее значение для формирования политической экономии в широком смысле.

«Старое общество», предшествующее эпохе цивилизации, по Энгельсу, – это в основном родовой строй. Величие и ограниченность родового строя состоят в том, что здесь отсутствовали еще господство и порабощение. Не существовало различий между правами и обязанностями. Отсутствовало классовое деление. Предметы производства и потребления находились в общей собственности. Домашнее хозяйство велось на коммунистических началах, часто с участием многих семей. Родовое общество носило первобытнокоммунистический характер[112].

Реликтами родового строя, или родового коммунизма, в новейшее время Энгельс считал различные формы общинного землепользования – сербскую и болгарскую задругу, «парсонери» во Франции, русский «мир», германскую общину-марку, вернее то, что осталось от марки прежних времен[113].

В известной работе «Марка»[114] Энгельс исследовал эволюцию аграрных отношений в Германии со времени разделения народа по признаку родства и общей собственности на землю до современных форм крупной и мелкой земельной собственности, он показал здесь своеобразие общины-марки в древний период Германии, постепенное разложение ее под натиском феодализма, а затем и капиталистических отношений.

Во времена Цезаря (первый век до нашей эры) отдельные роды, включающие по нескольку родственных семей, практиковали совместную обработку предоставленной им земли и распределение продуктов между семьями.

Обширными площадями земли, маркой, владели целые села. По мере роста населения образовывались дочерние села, входившие в ту же общину-марку. Община-марка не признавала права периодического передела пахотной земли и лугов между отдельными своими членами. Общинники наряду с одинаковыми земельными наделами и равными правами на пользование общими угодьями были также равноправны в вопросах управления маркой и судопроизводства в ее границах.

Марковый строй сохранялся на протяжении всего средневековья, выдерживая тяжелую борьбу с растущей крупной земельной собственностью, и погиб вследствие разграбления почти всей крестьянской земли дворянством и духовенством при благосклонном отношении властей. Общинная земля была превращена в господскую, а крестьяне-общинники стали крепостными. Но экономически, отмечал Энгельс, марка устарела и потеряла всякую жизнеспособность окончательно только с тех пор, как благодаря гигантскому прогрессу земледелие превратилось в науку и как возникли совершенно новые формы производства[115]. То есть это произошло примерно в период первой промышленной революции XVIII – XIX веков.

Разложение родового строя было обусловлено и сопровождалось развивающимся разделением труда.

Энгельс различал три крупных общественных разделения труда.

При первом произошло выделение пастушеских племен из остальной массы варваров. Пастушеские племена производили больше других и другие продукты. Дифференциация общественного производства, расширение его сферы, рост производительности труда, связанное с этим увеличение богатства сделали возможным регулярный обмен продуктами труда. Главным предметом обмена на первых порах его существования служил скот. За ним же первоначально закрепились и функции денег.

Все эти изменения с необходимостью влекли за собой классовую дифференциацию общества, разделение его на господ и рабов, эксплуататоров и эксплуатируемых. Первое крупное общественное разделение труда, таким образом, привело к возникновению рабства. Это первая форма эксплуатации, присущая античному миру.

Второе крупное общественное разделение труда выразилось в отделении ремесла от земледелия. При этом берет начало производство непосредственно для обмена – товарное производство, получает развитие торговля – и не только внутри отдельных племен и на их границах с другими племенами, но также с заморскими странами, хотя и в весьма небольших размерах. Функции денег все больше закрепляются за благородными металлами, которых, правда, еще не чеканят, а обменивают просто по весу[116].

Развитие ремесленного производства, и в частности производства на рынок, привело к появлению различия между богатыми и бедными, возникает разделение общества на классы, взрывается старая коммунистическая домашняя община.

Образование класса купцов, который занимается исключительно обменом продуктов, было третьим общественным разделением труда. Оно имело решающее значение и знаменовало собой переход человечества от эпохи варварства к эпохе цивилизации.

Характерными экономическими чертами этой новой эпохи в ее младенческий период являются: металлические деньги в виде чеканной монеты; власть денег в первобытно грубой и насильственной форме, как никогда до и после; олицетворением всесилия и культа денег был могущественный и жестокий ростовщик. Законодательство Древних Афин и Рима лишь юридически оформило и закрепило неограниченные права этой чудовищно алчной прослойки общества.

Владение товарами и рабами, а затем деньгами – это первые формы богатства. Со временем они были дополнены земельным богатством, полной и свободной собственностью на землю. Концентрация и централизация богатств в немногих руках сделала необходимым существование государства в качестве орудия защиты от покушения на эти богатства со стороны массы бедняков и средства усиления эксплуатации большинства народа в интересах кучки рабовладельцев, ростовщиков, земельных собственников. Государство возникло вместе с разделением общества на классы. Это орган богатых против бедных. Первоначальное государство стояло на страже господствующего производственного отношения – рабского труда.

В период расцвета феодализма (в Европе этот период продолжался до конца XIII века[117]) власть денег временно упала. «В образцовом феодальном хозяйстве раннего средневековья, – отмечает Энгельс, – для денег почти вовсе не было места. Феодал получал от своих крепостных все, что ему было нужно, или в форме труда или в виде готового продукта… Каждое феодальное хозяйство само удовлетворяло свои нужды целиком, даже военные поставки взыскивались продуктами. Торговых сношений, обмена не было, деньги были излишни»[118].

Экономической основой феодализма, подчеркивал Энгельс, были земледелие, отдача земли в ленное владение за определенную личную службу и повинности. Завоевательные походы предпринимались для приобретения новых, чужих земель. Прикрепление крестьян к земельным собственникам, которые распоряжались их трудом и даже самой жизнью, представляло собой скрытую форму рабства. «Наделенные» землей крестьяне были обязаны платить землевладельцу дань в форме барщинного труда или оброка, натуральной ренты. Безвозмездное присвоение этой дани выражало особый, феодальный тип эксплуатации.

В качестве характерного признака феодализма Энгельс указывал на то, что здесь «все неприкрыто и ясно как на ладони»[119]. Действительно, существование господ за счет их крепостных является совершенно явным, неравенство возведено в естественную норму, и эти отношения не маскируются видимостью особых экономических форм, как, например, эквивалентные рыночные отношения, заработная плата, которые при фактическом неравенстве в условиях капитализма дают повод для утверждения о торжестве принципа справедливости.

Господствующему классу феодального общества свойственна расточительность, он живет сегодняшним днем, без оглядки проедает то, что берет от продукта подневольных крестьян. Капитализация какой-либо части присвоенной прибавочной стоимости, говорит Энгельс, противоречит всему опыту во всех феодальных в прошлом странах[120]. Производство и воспроизводство материальных ценностей всецело лежит на плечах крепостного сословия. Господа лишь потребляют, веселятся, иногда воюют.

Феодальное государство верой и правдой служило дворянству, оно было послушным органом дворянства для подавления крепостных и зависимых крестьян. Степень политического влияния отдельных феодалов определялась размерами землевладения.

Характерные для феодализма неэкономические формы зависимости и принуждения подорвали власть денег, но только на время. Ростом производства и обмена они снова были призваны на службу и постепенно обрели, правда, уже в других исторических условиях, с естественным изменением старых функций и появлением новых, отнюдь не меньшую силу, чем на первых порах эпохи «цивилизации». В конце XV века, отмечает Энгельс, «деньги уже подточили и разъели изнутри феодальную систему»[121].

Среди важнейших экономических и политических причин разложения феодализма в Западной Европе Энгельс отмечал прежде всего развитие могущественного бюргерства в недрах феодализма. Новый класс городских бюргеров, которые были исключительно товаропроизводителями и торговцами, выступил против крупных землевладельцев, против феодального способа производства, покоившегося по преимуществу на производстве продуктов подневольными крестьянами и на потреблении этих продуктов отчасти самими производителями, а главным образом феодалами, которые облагали производителей тяжелыми поборами[122]. В XV веке городские бюргеры были уже более нужными для общества, чем феодальное дворянство, и благодаря деньгам более сильными. «Еще задолго до того, как стены рыцарских замков были пробиты ядрами новых орудий, их фундамент был подорван деньгами… Деньги были великим средством политического уравнивания в руках бюргерства»[123].

Бюргеры-ремесленники и торговцы совершили переворот в феодальном строе. Они побили феодальное дворянство лучшей организацией производства, более совершенной системой хозяйства. Энгельс указывал также, что даже современные наследники старопоместного дворянства, например английские лорды и сквайры, не выдерживали никакого сравнения с предприимчивым буржуа, который умеет организовать труд и при всех обстоятельствах капитализирует часть присвоенной прибавочной стоимости[124].

Феодальную систему подрывали «незаметная работа угнетенных классов»[125], крестьян на селе и городских ремесленников, их молчаливый и гласный протест против унаследованных порядков.

Отсталые феодальные формы хозяйства породили соответствующие формы государства, ибо «форма государства… неизбежно вытекает из формы хозяйства и из ее соответствующего использования…»[126]. Как отсталое производство не могло противостоять новому буржуазному типу производства и обмена, так и феодально-рыцарская власть вынуждена была покориться власти королей. Современное войско наголову разбило феодальное войско, крестьянин и горожанин победили рыцаря. Королевская власть была прогрессивным элементом, представляла «порядок в беспорядке»[127].

Правильное понимание какого-нибудь экономического явления предполагает необходимость выделения его в чистом виде. Разработанный и примененный Марксом метод абстракции дал великолепные результаты прежде всего при анализе капиталистического хозяйства. Но он имеет более широкую значимость и более широкую сферу применения. В частности, Энгельс подчеркивал, что ни в коем случае нельзя искать абсолютного тождества между научным понятием феодализма и самой его действительностью. При характеристике феодализма Энгельс исходил, конечно, прежде всего из конкретного материала, однако общие черты его он определял, абстрагируясь в большей или меньшей степени от второстепенных моментов и частностей. «Разве феодализм, – писал Энгельс К. Шмидту 12 марта 1895 г., – когда-либо соответствовал своему понятию? Возникший в Западнофранкском королевстве, развитый дальше в Нормандии норвежскими завоевателями, усовершенствованный французскими норманнами в Англии и Южной Италии, он больше всего приблизился к своему понятию в эфемерном Иерусалимском королевстве, которое оставило после себя в „Иерусалимских ассизах“ наиболее классическое выражение феодального порядка. Неужели же этот порядок был фикцией, оттого что лишь в Палестине он достиг на короткое время вполне классического выражения, да и то в значительной мере лишь на бумаге?»[128].

Методологически исключительно важный принцип научной абстракции Энгельс по существу применял всякий раз, характеризуя отжившие и существующие формы производства. И это составляет одну из решающих причин глубины и непреходящей ценности анализа им экономической истории, законов движения различных общественно-экономических формаций.

Исследование первой промышленной революции

Смена феодализма отношениями наемного труда с социальной точки зрения означала смену одной формы эксплуатации другой ее формой. Провозгласив приверженность различным свободам, буржуазия на деле ввергла основную массу народа в новое экономическое рабство. Люди остались несвободны. Зато технические средства труда на капиталистической почве получили для своего развития небывалый простор. Громадное преимущество капитализма над феодализмом было доказано прежде всего на примере Англии.

Начиная со второй половины XVIII века в этой стране произошли существенные изменения в технике и технологии промышленного производства, были изобретены и внедрены в промышленность паровая машина и механический ткацкий станок, а также другие машины, машинный труд одержал победу над ручным трудом, в громадных размерах выросли производительность труда и объем промышленного производства, промышленность начала оказывать революционизирующее влияние на земледелие. Это был подлинный промышленный переворот.

Энгельс первым среди экономистов оценил всю глубину и значение промышленного переворота в Англии. Он первым дал научное истолкование его разнообразных последствий.

Важнейшие социально-экономические проблемы промышленного переворота обстоятельно рассматриваются в книге Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», написанной с сентября 1844 по март 1845 года. Здесь Энгельс первый применил и само понятие промышленной революции. Это крупное сочинение 24-летнего автора, еще раньше снискавшего себе славу выдающегося мыслителя[129], навсегда вошло в историю мировой социалистической литературы как одна из ее замечательных жемчужин.

Труд Энгельса чрезвычайно высоко ценили Маркс и Ленин.

Маркс писал, что «Положение рабочего класса в Англии» – это «важный труд»[130]. В «Капитале» отмечается, что в этом труде Энгельс «глубоко понял дух капиталистического способа производства», и энгельсовские характеристики, относящиеся к периоду от возникновения крупной промышленности в Англии и до 1845 г., целиком подтвердились исследованиями более позднего времени. После этой работы Энгельса Маркс даже не считал нужным специально касаться указанного периода, а прямо давал отсылки на книгу Энгельса[131]. В I томе «Капитала» Маркс неоднократно цитировал книгу Энгельса при рассмотрении конкретных форм фабричной системы, показывая изнурительные последствия машинного труда на капиталистической основе.

Известно также указание Маркса, что в этой книге Энгельс самостоятельно формулирует те же выводы, к которым пришел в то же время и он, Маркс[132].

С современным пролетариатом Энгельс вплотную познакомился в 1842 г. в центре английской промышленности, в Манчестере. В.И. Ленин писал осенью 1895 г. о манчестерском «университете» Энгельса: «Здесь Энгельс не только сидел в фабричной конторе, – он ходил по грязным кварталам, где ютились рабочие, сам своими глазами видел их нищету и бедствия. Но он не удовольствовался личными наблюдениями, он прочел все, что было найдено до него о положении английского рабочего класса, он тщательно изучил все доступные ему официальные документы. Плодом этих изучений и наблюдений была вышедшая в 1845 г. книга: „Положение рабочего класса в Англии“… И до Энгельса очень многие изображали страдания пролетариата и указывали на необходимость помочь ему. Энгельс первый сказал, что пролетариат не только страдающий класс; что именно то позорное экономическое положение, в котором находится пролетариат, неудержимо толкает его вперед и заставляет бороться за свое конечное освобождение. А борющийся пролетариат сам поможет себе. Политическое движение рабочего класса неизбежно приведет рабочих к сознанию того, что у них нет выхода вне социализма. С другой стороны, социализм будет только тогда силой, когда он станет целью политической борьбы рабочего класса. Вот основные мысли книги Энгельса… Книга эта была ужасным обвинением капитализма и буржуазии. Впечатление, произведенное ею, было очень велико. На книгу Энгельса стали всюду ссылаться, как на лучшую картину положения современного пролетариата. И действительно, ни до 1845 г., ни позже не появлялось ни одного столь яркого и правдивого изображения бедствий рабочего класса»[133].

Появление книги Энгельса вызвало огромный резонанс, прежде всего в Германии накануне буржуазно-демократической революции 1848 – 1849 годов. И это несмотря на то, что тема положения рабочего класса Англии освещалась в почти тогда же вышедших работах Фаухера, Венедея, Хефкена, Принс-Смита, Штромейера, Бюре и др. авторов[134].

Разумеется, не обошлось без попыток как-нибудь умалить значение исследования Энгельса. Одну такую попытку, предпринятую антимарксистом Зомбартом, критиковал Ф. Меринг в 1896 году. По утверждению Зомбарта, Энгельс изобразил в основном нищету так, что его книга волнует и вызывает гнев, разжигает пламя революционных действий и уже поэтому делает историю. Однако в «Положении рабочего класса» он еще не открывает «зародыш более высокой общественной формы». Отвечая Зомбарту, Меринг писал: «В этом пункте Зомбарт заблуждается совершенно. Энгельс, во всяком случае, открывает в нищете рабочего класса „зародыш более высокой общественной формы“. Эту основополагающую мысль, которая принципиально отличает научный коммунизм от буржуазного утопизма, как и от мелкобуржуазного социализма, а также и от стихийного рабочего коммунизма, Маркс и Энгельс сформулировали одновременно: в известном смысле она составляет лейтмотив их статей в „Deutsch-Französische Jahrbücher“»[135].

Книга Энгельса – классическое произведение. У нее долгая и большая жизнь. На этой книге учились многие поколения марксистов. Ее не смогла и не могла замолчать буржуазная пресса. И даже в наши дни буржуазные трубадуры «устарелости» марксизма вынуждены признавать, что данная в «Положении рабочего класса» «социально-историческая картина остается великолепным документом»[136].

Оказавшись в центре современной промышленности, Энгельс увидел перед собой целый комплекс основных социально-экономических проблем и следствий промышленного переворота на базе частной капиталистической собственности. Впоследствии он сам говорил, что ему удалось подметить в книге «Положение рабочего класса в Англии» объективно возникшие там, в Англии, взаимосвязи – «по крайней мере самые поверхностные»[137].

Энгельс выявил и рассмотрел две взаимосвязанные стороны промышленной революции: 1) техническую, то есть переворот в области техники и технологии производства, переход от ручного труда к машинной технике, введение рабочей машины вместо простого орудия; 2) социальную, то есть последовавший за коренными изменениями в области техники и технологии производства «полный переворот в гражданском обществе»[138], который имел всемирно-историческое значение.

Напомним, что по традиции, идущей от английских и французских писателей XVIII века, Гегель называл «гражданским обществом» совокупность материальных жизненных отношений[139]. В этом смысле понятие гражданского общества употребляли также Маркс и Энгельс.

Начавшаяся во второй половине XVIII века в Англии промышленная революция была революцией в рамках буржуазного строя, продвинувшей капитализм вперед. Благодаря ее последствиям Англия первой стала страной классического капитализма. Энгельс раскрыл именно капиталистическое содержание этой революции, сосредоточив основное внимание на современном пролетариате, ибо формирование этого класса, считал он, является главным результатом промышленной революции.

Промышленный и сельскохозяйственный пролетариат – это громадная, заполняющая всю Великобританию масса рабочих. Это новый класс, чье положение является исходным пунктом всех социальных движений современности и с каждым днем все более привлекает внимание цивилизованного мира. Разорив массу мелкой буржуазии, промышленная революция свела все различия населения в основном к противоположности между рабочими и капиталистами. Борьбу крупной буржуазии и пролетариата Энгельс рассматривал как главный фактор социального развития Англии. Нельзя дать прочного обоснования какой-либо социалистической или коммунистической теории, подчеркивал он, не изучив условий жизни пролетариата, и прежде всего пролетариата той страны, где эти условия приняли классические формы.

На примере Англии Энгельс показал, что вместе с колоссальным развитием материальных производственных сил капитализм создал в лице фабричного пролетариата и пролетариев капиталистического земледелия своего собственного могильщика.

Англия – демиург «буржуазного космоса», зачинатель промышленного переворота, который рано или поздно перекинется на другие страны, обусловив тем самым крах мировой монополии Англии. Развитый капитализм – демиург сознающего свою силу рабочего класса. Прогресс капитализма ведет к обострению его внутренних и внешних противоречий. Внутренние противоречия проявляются в росте численности и ухудшении положения пролетариата, в разорении мелкой буржуазии, в развивающейся в гигантских размерах централизации капитала в руках немногих миллионеров, в ужасных торговых кризисах. Нарастание внешних противоречий имеет своим источником капиталистическую конкуренцию. Вопреки «утешительным» прогнозам вульгарного Мак-Куллоха, уверявшего, что молодая Америка ничем не грозит старой Англии, Энгельс доказывал неизбежность острой конкурентной борьбы прежде всего между этими двумя странами. Американские промышленники и спекулянты будут стараться потеснить с внешних рынков своих английских «братьев».

Из роста внутренних и внешних противоречий капитализма Энгельс выводил неизбежность социалистической революции, которая свергнет существующий социальный порядок и с которой поэтому не сможет сравниться ни одна из бывших до сих пор революций.

С большой доказательной силой, на огромном фактическом материале Энгельс обнажил чудовищные бедствия английских рабочих, показал, что их неизменным уделом является подневольный труд, голод, нищета, деморализация, постоянное разрушение физических и духовных сил. Всему классу рабочих – мужчинам, женщинам, детям – промышленная буржуазия объявила настоящую войну насмерть. Все ее действия, подчиненные стремлению к богатству и власти, означают по сути социальное убийство рабочих.

Тяжелые условия жизни и труда рабочих создают предпосылки растущего возмущения. И потому значительная часть книги посвящена рабочему движению, классовой организации пролетариата, формам и методам его борьбы. Анализируя позиции различных отрядов рабочего класса Великобритании в органической связи с их социальным положением, Энгельс доказывает, что лучше всех сознают свои интересы промышленные рабочие. Они гордятся званием рабочих, поднялись до понимания того, что «составляют самостоятельный класс с собственными интересами и принципами, с собственным мировоззрением, класс, противоположный всем имущим классам, и в то же время класс, на котором зиждется вся сила нации и ее способность к дальнейшему развитию»[140]. Особо подчеркивается роль крупных промышленных центров в развитии рабочего движения. Большие города – это очаги рабочего движения; здесь рабочие впервые начали задумываться над своим положением и бороться за его изменение, здесь зародились рабочие союзы, чартизм и социализм.

В отличие от социалистов-утопистов, от Прудона Энгельс подчеркнул важное значение профсоюзов и экономических стачек в защите жизненных интересов рабочих, в деле сплочения и воспитания их боевых качеств. «Стачки являются военной школой, в которой рабочие подготовляются к великой борьбе, ставшей уже неизбежной; они являются манифестацией отдельных отрядов рабочего класса, возвещающих о своем присоединении к великому рабочему движению»[141].

В то же время сами по себе союзы и стачки не в состоянии изменить те экономические законы, которые управляют развитием буржуазного общества. Лишь в ходе борьбы рабочие постепенно осознают, что для преодоления власти буржуазии необходимо нечто большее, чем только рабочие союзы и стачки. Экономическая борьба рано или поздно перерастает в политическое движение.

В книге Энгельса мы находим развернутую критику утопического социализма Оуэна. Направление Оуэна, стремясь стать выше противоположности между буржуазией и пролетариатом, развиваясь в стороне от революционного пролетариата, от его классовой борьбы, отличается, как пишет Энгельс, абстрактностью своих принципов и крайним миролюбием; оно заменяет реальную революционную борьбу пролетариата мирной, просветительской деятельностью. Но главный порок английского социализма, как говорит Энгельс, состоит в том, что пролетариат рассматривается только как страждущая масса и представители этого социализма не видят в ней той великой, прогрессивной силы, которая призвана осуществить социалистические идеалы. Поэтому английские социалисты-утописты ждут осуществления своих принципов от имущих классов, а средством, ведущим к этой цели, считают проповедь филантропии и всеобщей любви.

Энгельс выдвигает важную идею о слиянии чартизма с социализмом, соединении массового революционного движения пролетариата с социалистической теорией. В этом заключается одно из решающих условий создания и укрепления пролетарской партии. Почти через 20 лет после выхода книги «Положение рабочего класса в Англии» Маркс писал ее автору:

«Скоро ли избавятся английские рабочие от явного их развращения буржуазией, покажет будущее. В остальном же, что касается главного в твоей книге, то все это до мельчайших подробностей подтвердилось дальнейшим развитием после 1844 года. Я как раз снова сравнил твою книгу с моими заметками о позднейшем времени. Только мелкие немецкие мещанишки, меряющие всемирную историю на свой аршин и судящие о ней по последним „интересным газетным сообщениям“, могут вообразить, что в подобных огромных процессах 20 лет означают нечто большее, чем один день, хотя впоследствии могут снова наступить дни, в которых сосредоточивается по 20 лет.

Когда я вновь перечитывал твою книгу, то с сожалением заметил, что мы старимся. Как свежо, страстно, с каким смелым предвидением, без ученых и научных сомнений написана эта вещь! И сама иллюзия, что завтра или послезавтра можно будет воочию увидеть исторический результат, придает всему так много теплоты и жизнерадостности…»[142].

В 40-е гг. Энгельс, как, впрочем, и Маркс, находился еще в начальной стадии критики буржуазной политической экономии. Если можно говорить о какой-то эволюции, выраженной в «Положении рабочего класса в Англии», его отношения к классической школе по сравнению с периодом «Немецко-французского ежегодника», то разве только в смысле перехода от полного отрицания к восприятию отдельных положений Смита и Рикардо. Так, вслед за Смитом он повторяет теперь, что рабочий – это товар и что спросом на рабочих, по аналогии с любым другим товаром, регулируется их производство.

Лишь спустя десять лет после этого Марксом было доказано, что товаром является не сам рабочий, а его способность к труду, его рабочая сила, и движение этого особого товара на капиталистическом рынке имеет свою специфику по сравнению с другими товарами.

Однако уже в 40-е гг., и прежде всего в связи с анализом социальных результатов первой промышленной революции в «Положении рабочего класса в Англии», Энгельс обстоятельно разработал ряд кардинальных проблем политической экономии капитализма.

Энгельс всесторонне показал особенности и последствия капиталистического применения машин, те отрицательные стороны развития машинного производства, которые связаны не с техникой как таковой, а с социальным строем, покоящимся на принципе частной собственности. Новейшие технические усовершенствования ведут к изнурительной интенсификации наемного труда, к сокращению числа необходимых рабочих рук, создают объективную возможность замены квалифицированных, с многолетней выучкой взрослых рабочих простыми наблюдателями из числа женщин и детей. «При правильно организованном социальном строе, – пишет Энгельс, – все эти усовершенствования можно было бы только приветствовать; но там, где бушует война всех против всех, отдельные лица присваивают себе всю выгоду и тем самым отнимают средства существования у большинства. Каждое усовершенствование в машине отнимает у рабочих кусок хлеба, и чем значительнее это усовершенствование, тем более многочисленная категория рабочих остается без работы; каждое усовершенствование, следовательно, влечет за собой для известного числа рабочих такие же последствия, как торговый кризис, т.е. нужду, нищету и преступления»[143]. Процесс развития техники на капиталистической основе лишает рабочего окончательно «уверенности в завтрашнем дне»[144].

Вывод Энгельса о том, что технические усовершенствования оборачиваются против интересов рабочих, подтверждается в общем также и практикой современного капитализма. Так называемая технологическая безработица, ползущая неуклонно вверх кривая производственного травматизма в промышленности США, ФРГ, Японии, Англии, процесс отчуждения между массой рабочих и новейшим техническим оборудованием, о котором сейчас пишут даже многие авторы буржуазно-либерального толка, наглядно свидетельствуют о глубине проникновения Энгельса в суть производственных отношений капитализма, показывают, насколько прав он был и как далеко он видел, утверждая, что технический прогресс в условиях капитализма в конечном счете и прежде всего – это прогресс в деле выколачивания прибыли из рабочих. Известный рост материальных благ занятые рабочие оплачивают дорогой ценой своего пота, крови, здоровья, благополучия.

Но одна польза от применения машин, подчеркивал Энгельс, несомненна: они доказали рабочим «необходимость такого социального преобразования, которое заставит машины работать уже не во вред, а на пользу рабочим»[145]. Машины порождают нужду, а нужда учит рабочих не только молиться, но мыслить и действовать в интересах своего класса, нужда воспитывает классовое сознание рабочих.

Энгельсу принадлежит первая наиболее обстоятельная разработка вопроса о циклическом характере промышленного производства, о неизбежности экономических кризисов. Развивая мысли на этот счет, высказанные несколько раньше, в «Набросках к критике политической экономии», он писал в «Положении рабочего класса в Англии»: «При современной беспорядочной системе производства и распределения жизненных средств, целью которой является не непосредственное удовлетворение потребностей, а извлечение денежной прибыли, когда каждый работает и обогащается на свой собственный страх и риск, в любой момент может получиться застой»[146]. Следовательно, основу неизбежности периодически повторяющихся экономических кризисов Энгельс видел в самой системе производства и распределения.

Другим неизбежным спутником капитализма Энгельс считал так называемое «избыточное население», «незанятую резервную армию рабочих», которая «расширяется или суживается, смотря по состоянию рынка, дающего занятие большей или меньшей части ее членов»[147]. Избыточное население является необходимым дополнением избыточного производства, составляет необходимую принадлежность капиталистического хозяйства.

В.И. Ленин специально отмечал, что точка зрения на «избыточное население» как необходимый результат капиталистического накопления и в то же время необходимый элемент капиталистического механизма впервые в политической экономии была высказана Энгельсом. По словам В.И. Ленина, Энгельс обратил внимание и на земледельческое население, временно уходящее в промышленность, т.е. на ту форму перенаселения, которая впоследствии (Марксом) была названа скрытым перенаселением[148].

Сам факт существования избыточного населения отмечался и до Энгельса, например в сочинениях Сисмонди. Однако Сисмонди, как указывал Ленин, лишь констатировал вытеснение людей машинами, не пытаясь анализировать это противоречие, «разобрать, как оно складывается, к чему ведет и т.д. в данном капиталистическом обществе». Он только пользовался этим противоречием лишь как материалом для нравственного негодования[149].

Энгельс не предавался романтическим стенаниям, морализированию, не рассуждал об абстрактном обществе, где не будет никаких противоречий. Он вывел необходимость «избыточного населения» из реальных условий капиталистической экономики. И естественно его указание, где следует искать выход: избавиться от бедствия «избыточного населения» можно только путем коренных общественных изменений, путем восстания против данного общества.

Вновь (после «Набросков к критике политической экономии») в связи с анализом социальных последствий промышленной революции Энгельс подверг острой научной критике теорию народонаселения Мальтуса, характеризуя ее как самое откровенное провозглашение войны буржуазии против пролетариата, как попытку обелить капитализм, возложить вину за бедствия трудящихся классов на безмолвную природу.

В позднейшие годы Энгельс относился к своему произведению трезво, а иногда, может быть, даже с излишней взыскательностью. Он говорил, что автор был молод и черты молодости видны на его книге, представляющей собой одну из фаз «эмбрионального развития» научного социализма. Некоторые выводы отмечены печатью «юношеской горячности» и не были подтверждены потом. Но, как резонно замечает сам же Энгельс, «удивительно не то, что довольно многие из этих предсказаний оказались неверными, а то, что столь многие из них сбылись…»[150].

В предисловиях к более поздним изданиям своей книги Энгельс предупреждал читателя, что в ней отражен еще не вполне сформировавшийся научный коммунизм, что она несет на себе следы еще незавершенной критики идейных предшественников.

В качестве примера рудиментов классической немецкой философии Энгельс указывает на имеющееся в книге положение, согласно которому коммунизм является не только партийной теорией рабочего класса, а стоит выше противоречий и классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией, теорией, стремящейся к освобождению всего общества, включая и класс капиталистов, от тесных рамок буржуазных отношений. Хотя в общем виде это положение верно, на практике же оно бесполезно и даже вредно, так как имущие классы не испытывают никакой потребности в освобождении, противятся всеми силами освобождению рабочего класса, и потому социальная революция должна быть подготовлена и осуществлена одним рабочим классом[151].

Недостатки экономического анализа в книге Энгельса связаны с отсутствием научной теории стоимости и прибавочной стоимости. Правильно изображая влияние экономической конъюнктуры на уровень заработной платы рабочих, подчеркивая зависимость размеров заработной платы от соотношения спроса и предложения на рынке труда, от силы организованного сопротивления рабочих капиталу, отмечая влияние на положение занятых рабочих резервной армии безработных, Энгельс, однако, еще не фиксирует той для данного места и времени объективно обусловленной величины, вокруг которой происходит колебание текущих величин заработной платы. Заработная плата не представлена как иррациональная форма стоимости труда. Отсутствует понятие стоимости рабочей силы и толкование заработной платы как цены ее.

Возвращаясь к своей книге в новых исторических условиях, Энгельс имел мужество признавать, что описанное положение вещей уже во многом принадлежит прошлому. Он констатировал известные изменения в производственных отношениях и в психологии капиталистов. С развитием крупной промышленности мелкое обворовывание рабочих, наблюдавшееся в 40-е гг. в Англии, уже в основном изжило себя. Вышла из употребления система оплаты труда товарами. Принят билль о 10-часовом рабочем дне. Хозяева, особенно крупные, стали достаточно умны, чтобы избегать ненужных конфликтов с рабочими, чтобы молчаливо признавать силу профсоюзов. Крупные фабриканты нередко стали выступать в роли проповедников классового мира и гармонии интересов. Буржуазия в целом преуспела «в искусстве скрывать бедствия рабочего класса». Она заручилась поддержкой «рабочей аристократии».

Но все это делается исключительно в интересах буржуазии. Не может быть речи о добровольном отказе ее от своих классовых привилегий. Капитализм остается капитализмом. «Закон, который сводит стоимость рабочей силы к стоимости необходимых средств существования, и другой закон, который сводит, как правило, ее среднюю цену к минимуму этих средств существования, – оба эти закона действуют на рабочих с непреодолимой силой автоматической машины, которая давит их между своими колесами»[152].

Основные результаты своего анализа промышленной революции Энгельс изложил также в «Принципах коммунизма» – программном документе Союза коммунистов[153]. Точнее сказать, это был еще набросок программы. Несколько позднее его идеи Маркс и Энгельс воплотили в чеканные, классические формулы «Манифеста Коммунистической партии».

Энгельс указывает здесь, что промышленная революция, происшедшая в Англии во второй половине XVIII века, была вызвана изобретением паровой машины, различных прядильных машин, механического ткацкого станка и целого ряда других механических приспособлений. Эти машины отдали в руки крупных капиталистов почти всю промышленность и подорвали мелкую собственность и мелкое кустарное и мануфактурное производство. Возникла и вскоре почти во всех отраслях производства утвердилась фабричная система.

Вместе с тем создаются два новых класса, которые вытесняют и поглощают постепенно все другие классы, – создаются класс крупных капиталистов, или буржуазия, и класс совершенно неимущих, пролетариат, вынужденный продавать буржуазии свой труд.

Приобретя благодаря промышленной революции богатство и могущество, буржуазия стала первым классом в стране, взяла из рук аристократии и цехового бюргерства политическую власть в свои руки.

В точном соответствии с ростом капитала крупной буржуазии происходил рост пролетариата. По мере того как росли его численность, его нищета и обездоленность, по мере его концентрации в крупных городах, пролетариат все больше сознавал свою силу, все больше выражал свое недовольство существующим положением вещей. Таким образом, «промышленная революция подготовляет социальную революцию, которую произведет пролетариат».

С другой стороны, обостряются другие противоречия и антагонизмы капиталистической системы. Энгельс констатировал, в частности, что из регулярно повторяющихся торговых кризисов следует, что свободная конкуренция и вообще ведение промышленного производства отдельными лицами превратились в оковы для крупной промышленности, и это обстоятельство «делает безусловно необходимым создание совершенно новой организации общества, при которой руководство промышленным производством осуществляется не отдельными конкурирующими между собой фабрикантами, а всем обществом по твердому плану и соответственно потребностям всех членов общества»[154].

Здесь по существу налицо вполне зрелая формулировка конфликта между производительными силами и производственными отношениями как материальной основы и решающей причины неизбежности пролетарской революции.

Мысли о развитии капитализма в России

Исторические судьбы России, прошлое, настоящее и будущее этой крупнейшей мировой державы, положение русского и других народов России с их необычайно богатыми революционными и культурными традициями вызывали неизменный интерес у Энгельса. Он хорошо владел русским языком, был знаком с разнообразной русской литературой, изучал по первоисточникам социально-экономические отношения в России, поддерживал регулярные дружеские контакты со многими русскими. Особенно возрос интерес Энгельса к проблемам России, и в частности к данным о ее экономическом положении и развитии, после Крымской войны 1853 – 1856 годов.

Славное имя великого друга и соратника Маркса было известным и уважаемым в передовых кругах русского общества еще до зарождения массового социал-демократического движения в России.

Отношение Энгельса к России было не однозначным. Он справедливо отмечал, что «царская Российская империя является главным оплотом, резервной позицией и вместе с тем резервной армией европейской реакции»[155]. Отсюда резкая критика русских порядков, внешней и внутренней политики царского самодержавия, критика, которую иные нечистоплотные «исследователи» стараются представить доказательством неприятия Энгельсом всего русского, его яростного и непримиримого русофобства.

Всячески разоблачая деспотизм русского самодержавия, Энгельс в то же время верил в светлое будущее России; в начале 80-х годов он высказывал убеждение, что «Россия представляет собой передовой отряд революционного движения в Европе»[156].

Известный русский революционер Г.А. Лопатин рассказывает, что в беседах с ним Энгельс называл Россию Францией XIX века. К этому выводу его приводила трезвая научная оценка внутреннего и международного положения России, особенно того факта, что экономическое положение огромной массы народа становится все более нестерпимым.

Энгельс считал, что вопиющие противоречия русской жизни нельзя будет до бесконечности подавлять с помощью свирепой полицейщины и в недрах нации наверняка найдутся силы, способные организовать сначала 1789, а затем 1793 год. По мнению Энгельса, этой стране законно и правомерно принадлежит революционная инициатива нового социального переустройства.

Он твердо верил, «что в фактических условиях народной жизни накопилось достаточно материала для перестройки общества на новых началах», что объективные потребности производства и политического развития страны требуют, образно говоря, «смены лошадей» и независимо от симпатий и приверженности государственных институтов к существующим порядкам капиталисты рано или поздно одержат верх над землевладельцами[157].

Энгельс, как правильно отмечалось в некрологе, который был опубликован в одном русском издании 15 августа 1895 г. (через десять дней после смерти Энгельса), «знал о том громадном влиянии, которое труды Маркса и его собственные имели на развитие революционной мысли России, и искренно радовался этому»[158].

Большое место в произведениях и письмах Энгельса, особенно в переписке с русскими общественными деятелями и учеными (Г.В. Плехановым, В.И. Засулич, Н.Ф. Даниельсоном, П.Л. Лавровым и другими), занимают перемены в экономической и социальной жизни России, в классовой структуре ее общества, происходившие вместе и вслед за так называемым освобождением крестьян по реформе 1861 года.

Если его оппоненты и корреспонденты, предаваясь мечтам о русской самобытности, о несхожести пути России с развитием западноевропейских стран, высказывали на этот счет часто неопределенные и вовсе ошибочные мнения, то он, напротив, с полной определенностью на основе анализа фактического положения вещей констатировал наступление в России капиталистической эры. Энгельс в какой-то степени подметил и указал те главные тенденции и процессы, которые впоследствии были столь блестяще, на огромном материале показаны и обоснованы в классическом труде В.И. Ленина «Развитие капитализма в России».

В короткое время, писал Энгельс, «в России были заложены все основы капиталистического способа производства»[159]. После окончания Крымской войны развитие страны характеризовалось переходом от общинного земледелия и патриархальной домашней промышленности к современной промышленности. Капиталистическая система начала овладевать также и сельским хозяйством. Причем ускорителем неизбежной самой по себе капиталистической эволюции выступало царское самодержавие. Крымская война с наглядностью обнажила крайнюю отсталость России перед лицом современных требований. В обороне Севастополя и на других фронтах русские солдаты сражались с беззаветной, изумившей мир храбростью. Отдельные офицеры и генералы показали замечательный военный талант, подлинное искусство управления боем. Но общее командование было никчемным. Несостоятельной оказалась служба тыла. Плохим и недостаточным было вооружение.

Чтобы создать современную армию, ослабить бремя внешних долгов и экономической зависимости от других стран, царское правительство стало в спешном порядке искусственными мерами насаждать в угоду молодой русской буржуазии, еще стоявшей в стороне от политической власти, отечественную промышленность.

Исход Крымской войны не умерил аппетитов царского самодержавия, как и других европейских держав. В порядок дня встали задачи новых военных приготовлений на более высокой технической базе. Производство броненосных судов, нарезной артиллерии, скорострельных орудий, бездымного пороха, всех современных средств для войны могло быть осуществлено только при наличии крупной промышленности. Поэтому насаждение ее представляло собой для правительства России неизбежную политическую альтернативу. Так, были введены покровительственные пошлины. Широкое развитие получили железнодорожные концессии, приносившие убытки казне, но зато значительные прибыли для частных акционеров. Практиковались государственные субсидии и премии учредителям промышленных предприятий[160]. Всеми этими мерами буржуазия, особенно промышленная, буквально выращивалась, как овощи в теплице.

К экономическому протекционизму еще раньше прибегли другие страны – Франция, Испания, Италия, Германия, Соединенные Штаты Америки. Вопреки, казалось бы, навсегда и повсеместно принятым принципам свободы торговли они возводили защитные барьеры на пути английских товаров, желая сломить промышленную монополию Англии. Энгельс считал исторически неизбежной и, следовательно, необходимой такую реакцию против господствующего положения на мировом рынке «первой промышленной мастерской мира».

Русский протекционизм, ускоренный и усиленный в связи с результатами Крымской войны, подготовлен и вызван был объективными экономическими процессами. «Все правительства, даже самые абсолютистские, в конечном счете только исполнители экономической необходимости, вытекающей из положения страны. Они могут делать это по-разному – хорошо, плохо или посредственно; они могут ускорять или замедлять экономическое развитие с вытекающими из него политическими и юридическими последствиями, но в конечном итоге должны следовать за этим развитием»[161]. В условия подобной неизбежности и было поставлено царское правительство.

Благодаря форсированному железнодорожному строительству и в связи с ним создавались другие, обеспечивающие это строительство отрасли промышленности. Для железных дорог нужны были рельсы, локомотивы и многое другое. Появление одной отрасли вызывало необходимость в другой. Новые отрасли давали толчок для расширения и модернизации старых отраслей производства, например для текстильной промышленности. Идя дальше, эта цепная реакция распространялась на земледелие, революционизировала его, устраняла старые, примитивные формы сельского хозяйства. Происходило быстрое разрушение общинной собственности на землю и массовое разорение крестьянства, обремененного выкупными платежами за «дарованную» царским указом землю и непосильными налогами. Формально раскрепощенный русский крестьянин был на самом деле поставлен в невероятно трудные условия, «в такое положение, при котором он не мог ни жить, ни умереть»[162].

В своих работах (например, «О социальном вопросе в России» (1875 г.), в послесловии к этой работе (1894 г.), в письмах) Энгельс обнаруживает доскональные знания экономического положения России, тщательно прослеживает социальные последствия аграрной реформы 1861 г., показывает своеобразие аграрных отношений, классовое расслоение русской деревни. Конкретные данные и общие выводы с несомненностью свидетельствуют о той тщательности и основательности, с какими он изучал русскую действительность.

Касаясь пореформенных условий, Энгельс отмечал, что в Европейской части России крестьяне владеют 105 миллионами десятин земли, а крупные землевладельцы (дворяне) 100 миллионами, причем почти половина этой площади находится в руках всего 15 тысяч собственников. Дворянские земли вдвое плодороднее крестьянских. Между тем земельный налог с крестьян в 15 раз больше налога с дворян. К земельному налогу, к выкупным платежам прибавились губернские и уездные сборы. Крестьяне – в массе своей – в результате выкупа оказались в чрезвычайно бедственном положении, совершенно невыносимом положении. Вся народная масса придавлена и опутана капиталистическими кровопийцами[163]. Энгельс писал в 1890 г.: «Внутреннее развитие России со времени 1856 г., поддержанное политикой правительства, оказало свое действие; социальная революция сделала гигантские успехи; Россия с каждым днем становится все более и более западноевропейской страной; развитие крупной промышленности, железных дорог, превращение всех натуральных повинностей в денежные платежи и разложение вследствие этого старых устоев общества – все это происходит в России с возрастающей быстротой»[164]. И немного позже, в январе 1892 г., он сделал еще более определенный вывод: «Старая Россия безвозвратно сошла в могилу… На ее развалинах строится Россия буржуазная»[165].

В общем и целом Россия шагала дорогой, в основных чертах уже изведанной другими народами. Энгельс считал, что результаты русской промышленной революции не отличаются чем-либо существенным от того, что уже стало свершившимся фактом или совершалось в Англии, Германии, США. И если есть некоторые различия с США, то они связаны прежде всего с особенностями тамошних условий сельского хозяйства и земельной собственности. Различия также могли касаться уровня и темпов промышленного роста. Впрочем, темпы промышленного прогресса России Энгельс расценивал как очень высокие. «Выращивание миллионеров», отмечал он в письме Н.Ф. Даниельсону от 29 – 31 октября 1891 г., в России происходило гигантскими шагами, а прибыли, которые показывала тогда русская официальная статистика, он находил в те времена просто неслыханными. Нечто подобное демонстрировали, по его словам, лишь некоторые предприятия с наилучшими машинами новейшего образца в период детства современной фабричной промышленности. Или же столь высоких прибылей в других странах отдельные предприятия добивались за счет удачных спекуляций и эксплуатации новых изобретений.

Отвлекаясь от ее социальных последствий, Энгельс отмечал огромную важность капиталистической индустриализации самой по себе. «Ваша страна, – писал он Даниельсону 15 марта 1892 г., – действительно переживает теперь очень важный период, все значение которого трудно переоценить… С 1861 г. в России начинается развитие современной промышленности в масштабе, достойном великого народа. Давно уже созрело убеждение, что ни одна страна в настоящее время не может занимать подобающего ей места среди цивилизованных наций, если она не обладает машинной промышленностью… Исходя из этого убеждения, Россия и начала действовать, причем действовала с большой энергией»[166]. Этим самым Энгельс как бы воздавал должное могучему таланту, огромным потенциям русского народа, других народов многонациональной царской империи.

Капиталистическая индустриализация несет с собой немалые бедствия, разоряет массы мелких собственников, своей оборотной стороной имеет усиление гнета и эксплуатации наемных рабочих. Русские народники видели в ней только эту сторону. Только эту сторону видел в ней один из идеологов русского народничества Даниельсон, уверявший Энгельса, что русские во всех отношениях идут назад, сетовавший, что «совершенно искусственным, взращенным в теплице за счет крестьянства, то есть большинства народа», капитализмом обрекается на гибель «крестьянский способ производства», древняя общинная основа русского общества, все еще будто бы глубоко коренящаяся в народном сознании[167]. Народники заклинали наступление капитализма в России, беспомощно взывали к возврату прошлого.

Энгельс старался рассеять этот исторический пессимизм, эту в сущности реакционную тоску о мелкобуржуазной «идиллии». Он подчеркивал, что капиталистическая крупная промышленность знаменует общественный прогресс и расчищает поле для достижения лучших идеалов, для развертывания освободительной борьбы рабочего класса. И поэтому не стоит стенать. «Ведь в самом деле, – писал он Даниельсону 18 июня 1892 г., – нет ни одного факта в истории, который не служил бы тем или иным путем делу прогресса человечества, но в конечном итоге это очень долгий и окольный путь. И так, может быть, обстоит с нынешним преобразованием вашей страны»[168].

Капитализм в России развивался, по выражению Энгельса, на фундаменте первобытнокоммунистического характера, при наличии значительных пережитков родового общества, предшествующего эпохе цивилизации; он развивался здесь из первобытного аграрного коммунизма[169]. Тем более тяжелым для народных масс должны быть социальные последствия этого процесса. Переход к современному индустриальному капитализму в этих условиях не мог не привести к ужасной ломке общества, к исчезновению целых классов, к огромным страданиям, к растрате человеческих жизней и материальных производительных сил. Это предвосхищение Энгельса два десятилетия спустя получило полное подтверждение и обоснование в классических исследованиях В.И. Ленина, показавшего, в частности, во всех аспектах и проявлениях не просто дифференциацию, а совершенное разрушение, исчезновение старого крестьянства, вытеснение его новыми типами сельского населения, сельской буржуазией (преимущественно мелкой) и сельским пролетариатом, классом товаропроизводителей в земледелии и классом сельскохозяйственных наемных рабочих.

По вопросу о ближайших последствиях капитализма в русском общественном мнении поначалу имели хождение две точки зрения: крайний пессимизм, выраженный «народниками», и тенденция к лакировке, которую представляли будущие «легальные марксисты». Последние склонны были затушевывать, преуменьшать действительные противоречия капиталистического развития. С этой целью прибегали, в частности, к неоправданным аналогиям с Соединенными Штатами. Возражая П. Струве, который утверждал, что пагубные последствия современного капитализма в России будут преодолены так же легко, как и в США, Энгельс указывал, что сравнения такого рода лишены реальных оснований. В отличие от России, народу которой в течение известного времени придется испытывать двойной гнет – и феодализма, и капитализма, – где поступь товарно-денежного хозяйства отягощается формами помещичье-феодальной эксплуатации, натуральных отношений, Соединенные Штаты современны и буржуазны с самого начала их зарождения: «они были основаны мелкими буржуа и крестьянами, бежавшими от европейского феодализма с целью учредить чисто буржуазное общество»[170]. В США отсутствовал тот материал для ломки, которым столь богата была Россия. Там, следовательно, не могло быть и тех жертв, которыми сопровождался капитализм в России.

Разложение общинного землепользования, общины, или «мира», под влиянием современной промышленности и финансовой системы Энгельс констатировал с полной определенностью уже в 70-х годах[171]. И только, видимо, щадя самолюбие своих русских друзей и корреспондентов из народнического лагеря, придерживавшихся иного взгляда на этот счет, он даже незадолго до своей кончины употреблял иногда такие осторожные формы выражения, как: «боюсь, что этот институт осужден на гибель»[172].

Как показывает истерический опыт, отмечал Энгельс, община возможна лишь до тех пор, пока ничтожны имущественные различия между ее членами. Кулаки и мироеды взрывают русскую общину подобно тому, как древний афинский род до эпохи известного законодателя Солона (VII – VI века до н.э.) был разрушен их предтечами.

В русской общественно-политической литературе, в кружках революционно настроенной молодежи, интеллигенции активно дебатировался вопрос о возможных путях социалистических преобразований в России. Широкое распространение, говоря словами Г.В. Плеханова из его предисловия к брошюре «Фридрих Энгельс о России» (1894 г.), имел предрассудок, унаследованный русскими революционными утопистами еще от славянофилов, по которому русская община обладала чудодейственными свойствами, ее природе приписывалась способность прямого перехода в социалистическую форму общежития[173]. Русские крестьяне изображались «истинными носителями социализма», «прирожденными коммунистами», «коммунистами по инстинкту, по традиции», в противоположность рабочим стареющего, загнивающего Запада, лишь искусственно вымучивающим из себя социализм[174].

Не разделяя, конечно, этих ошибочных взглядов, Энгельс тем не менее в принципе допускал для отдельных стран, в том числе и России, возможность перехода общинной собственности в высшую форму социального развития, возможность, иными словами, сокращенного процесса развития, минуя капиталистическую стадию, без того, чтобы крестьяне прошли через «промежуточную ступень буржуазной парцелльной собственности»[175]. Но это может произойти только при условии, если в Западной Европе, еще до окончательного распада общинной собственности, произойдет победоносная пролетарская революция, которая тому же русскому крестьянину предоставит необходимые средства для социалистического переворота во всей системе земледелия. Традиционная русская община разлагается. И ничего тут не поделаешь. «Если что-нибудь, – писал Энгельс, – может еще спасти русскую общинную собственность и дать ей возможность превратиться в новую, действительно жизнеспособную форму, то это именно пролетарская революция в Западной Европе»[176]. «Но зато не только возможно, но и несомненно, что после победы пролетариата и перехода средств производства в общее владение у западноевропейских народов те страны, которым только что довелось вступить на путь капиталистического производства и в которых уцелели еще родовые порядки или остатки таковых, могут использовать эти остатки общинного владения и соответствующие им народные обычаи как могучее средство для того, чтобы значительно сократить процесс своего развития к социалистическому обществу»[177].

Этот толчок извне дал миру не капиталистический Запад. Объективные внутренние противоречия мировой системы империализма, в которой Россия оказалась слабейшим звеном, и революционные силы России во главе с партией Ленина уже после Энгельса привели к победе Великого Октября. Октябрьской социалистической революцией, достижениями СССР на фронтах мирного строительства, замечательными военными победами советского народа были созданы реальные материальные и политические предпосылки для обновления социальной жизни других стран без обязательного прохождения всех кругов капиталистического ада. В этом смысле выводы Энгельса о возможности ускоренного процесса развития отдельных стран к социализму, минуя капиталистическую стадию, можно считать примером замечательного научного предвидения, которое подтверждено живой исторической практикой.

Обобщение новых явлений в экономике капитализма

Энгельс с величайшим благоговением относился к Марксу, к его трудам. Пережив Маркса на 12 лет, он, естественно, больше, чем Маркс, видел практические доказательства жизненной силы и триумфа марксистских идей в международном рабочем движении. Его радовали новые успехи рабочего класса в борьбе с капиталом, рост и возмужание социал-демократических партий, их интернациональное сплочение. И он не раз говорил: как порадовался бы всему этому Маркс.

Однако Энгельсу ни в малейшей степени не было свойственно чувство самодовольства и успокоения. Жизнь не стояла на месте. В ногу с ней должна развиваться и теоретическая мысль. «Наша теория, – указывал Энгельс, – не догма, а разъяснение процесса развития…»[178]. В работах Энгельса последних 10 – 15 лет мы находим многочисленные разъяснения новых явлений в экономике капитализма, которых не мог наблюдать и которые не мог обобщить Маркс.

В поле зрения Энгельса неизменно находилось экономическое положение Европы и Америки.

На основе данных о промышленности и торговле он констатировал близкий конец промышленной монополии Англии. Безраздельному господству английских промышленников и торговцев на мировом рынке все более реально стали угрожать, начиная с 60-х гг., Германия, Франция, США.

Промышленный переворот в Германии был ускорен революцией 1848 – 1849 гг., которая, несмотря на свою незавершенность, ознаменовалась все же известными буржуазными достижениями. Промышленность проделала огромный прогресс в период правления Бисмарка, после успешных войн с целью объединения страны «железом и кровью». Объединением «сверху» были поставлены на службу молодому капитализму германского рейха ресурсы прежде разрозненных государств. Развитию промышленности способствовали внешние средства, грабительские контрибуции, которые платила Германии поверженная Франция («французские миллиарды»).

В числе фактов, благоприятствовавших промышленной революции в Германии, Энгельс отмечал воровство товарных образцов за границей и особенно – «выжимание переходящей всякие границы прибавочной стоимости путем жестокого давления на заработную плату», то есть чрезвычайно высокую норму эксплуатации[179].

Немецкие рабочие, отмечал Энгельс, обычно продавали свою рабочую силу ниже ее стоимости. Соединение земледелия с промышленной деятельностью, наличие небольших земельных участков, к которым были прикованы рабочие, вынуждало их соглашаться на какую угодно плату за труд. Отсюда относительно благоприятные шансы немецких экспортеров на внешнем рынке. Обширные возможности вывоза, в свою очередь, стимулировали производство. Будучи прикрепленными к собственному «дому» вблизи больших городов, рабочие были вынуждены брать на себя тяжелые ипотечные долги, они никуда не могли уйти и становились фактическими рабами своих хозяев[180].

Другим катализатором германской промышленности была фискальная и таможенная политика. «Налог на водку, премия за экспорт сахара, пошлины на хлеб и мясо, перекачивающие миллионы из народного кармана в карман юнкеров; покровительственные пошлины на промышленные изделия, введенные как раз в тот момент, когда германская промышленность собственными силами и в условиях свободной торговли завоевала себе положение на мировом рынке, пошлины, введенные явно лишь для того, чтобы фабрикант мог продавать свой товар внутри страны по монопольным ценам, а за границей – по бросовым ценам; вся система косвенных налогов, давящая всей своей тяжестью на беднейшие слои народа и почти не затрагивающая богатых, непомерно растущее налоговое бремя для покрытия расходов на непрерывно увеличивающиеся вооружения…»[181].

Бывшая колония Англии – США в сравнительно короткий исторический срок превратилась «из страны независимых крестьян в центр современной промышленности»[182], в развитую капиталистическую державу. Эта богатая, обширная, развивающаяся страна с чисто буржуазными учреждениями благодаря некоторым особенностям становления капитализма, географическому положению, обилию природных богатств уже в XIX веке прославлялась как воплощение капитализма совершенно особого рода и даже как государство, стоящее выше классового антагонизма и классовой борьбы. Энгельс наперекор этой апологетике американской исключительности утверждал, что хваленый «буржуазный рай на земле» – далеко не рай, а по меньшей мере чистилище. Если пролетариат США не окажет сопротивления, то капиталистическая Америка станет в скором времени таким же адом, каким уже прослыла, например, Англия[183].

Причины, образующие пропасть между классом рабочих и классом капиталистов, одинаковы и в Америке и в Европе. Средства для устранения этих причин тоже одинаковы.

В качестве особой черты политических институтов США Энгельс отмечал факт исключительной коррупции государственного аппарата. Подкуп, широко практикуемый промышленниками, в совокупности с экономическими тенденциями, которые в конечном счете сильнее политики, действуют в направлении полного подчинения экономической и политической жизни страны своекорыстным интересам крупного капитала. Буржуазно-демократический республиканский строй США Энгельс считал классическим образцом такого государства, где богатство, заправилы бизнеса, пользуется своей властью косвенно, но зато тем вернее, «в форме прямого подкупа чиновников»[184].

В результате бурного развития капитализма, роста крупной промышленности в Германии, Франции, России, и особенно в США, процесс капиталистического производства со всеми его противоречивыми и катастрофическими проявлениями распространился на гораздо большую территорию, чем когда он был ограничен преимущественно Англией. Вместе с расширением масштабов мирового рынка в значительной степени обострились основные его проблемы.

Особое место в последних работах Энгельса занимает анализ таких важнейших политико-экономических проблем, как новые формы обобществления производства и капитала и связанные с этим образование «братского союза биржи и правительства», тенденция к огосударствлению некоторых предприятий и отраслей народного хозяйства, слияние силы крупного капитала с силой буржуазного государства. В.И. Ленин отмечал, что Энгельс настолько внимательно следил за видоизменениями новейшего капитализма, что сумел предвосхитить некоторые особенности и задачи империалистической эпохи[185].

На глазах Энгельса доживала свой век «прославленная свобода конкуренции». Все больше и больше становилось исключением частное капиталистическое производство. Отдельные предприниматели уступали дорогу капиталистическому производству, ведущемуся акционерными обществами. Акционерные общества перерастали в тресты, которые подчиняют себе и монополизируют целые отрасли промышленности. А с образованием трестов, монопольно владеющих подчас целой отраслью промышленности, «прекращается не только частное производство, но и отсутствие планомерности»[186].

Все крупные производители одной и той же отрасли промышленности данной страны, писал Энгельс, «объединяются в один „трест“, в союз, с целью регулирования производства. Они определяют общую сумму того, что должно быть произведено, распределяют ее между собой и навязывают наперед установленную продажную цену. А так как эти тресты при первой заминке в делах большей частью распадаются, то они тем самым вызывают еще более концентрированное обобществление…

В трестах свободная конкуренция превращается в монополию, а бесплановое производство капиталистического общества капитулирует перед плановым производством грядущего социалистического общества. Правда, сначала только на пользу и к выгоде капиталистов. Но в этой своей форме эксплуатация становится настолько осязательной, что должна рухнуть. Ни один народ не согласился бы долго мириться с производством, руководимым трестами с их неприкрытой эксплуатацией всего общества небольшой шайкой лиц, живущих стрижкой купонов.

Так или иначе, с трестами или без трестов, в конце концов государство как официальный представитель капиталистического общества вынуждено взять на себя руководство производством»[187].

Как раз об этом выводе Энгельса Ленин говорил: «Здесь взято самое основное в теоретической оценке новейшего капитализма, т.е. империализма, именно, что капитализм превращается в монополистический капитализм. Последнее приходится подчеркнуть, ибо самой распространенной ошибкой является буржуазно-реформистское утверждение, будто монополистический или государственно-монополистический капитализм уже не есть капитализм, уже может быть назван „государственным социализмом“ и тому подобное. Полной планомерности, конечно, тресты не давали, не дают до сих пор и не могут дать. Но поскольку они дают планомерность, поскольку магнаты капитала наперед учитывают размеры производства в национальном или даже интернациональном масштабе, поскольку они его планомерно регулируют, мы остаемся все же при капитализме… „Близость“ такого капитализма к социализму должна быть для действительных представителей пролетариата доводом за близость, легкость, осуществимость, неотложность социалистической революции, а вовсе не доводом за то, чтобы терпимо относиться к отрицанию этой революции и к подкрашиванью капитализма, чем занимаются все реформисты»[188].

Объективным ходом экономического и политического развития капитализм, говорил Энгельс, «изобличается в своей собственной неспособности к дальнейшему управлению производительными силами». Выросшие до громадных размеров производительные силы объективно стремятся к освобождению от всего того, что им свойственно в качестве капитала, к признанию их общественной природы, к тому, чтобы с ними обращались как с общественными производительными силами. Вследствие этого становятся недостаточными сравнительно новые и высокие формы обобществления – акционерные общества и тресты. Ситуация такова, что государство, как официальный представитель буржуазного общества, оказывается вынужденным брать на себя руководство явно задыхающимися в капиталистической оболочке средствами производства и сообщения, в первую очередь почтой, телеграфом и железными дорогами[189].

Обращение крупных организмов производства сначала в собственность акционерных компаний, позже – трестов, а затем и государства доказывает само по себе ненужность класса буржуазии для целей управления современными производительными силами. Все ее общественные функции выполняются теперь наемными служащими[190].

Следовательно, еще при жизни Энгельса имели место явления, которые особенно широкое распространение получили в эпоху общего кризиса капитализма и его защитниками стали выдаваться за «революцию управляющих», которая якобы сняла с повестки дня проблему социальной революции в марксистском, подлинно научном понимании.

Передача функций управления наемным служащим, высшая прослойка которых, кстати, по своему положению в обществе ничем существенным не отличается от самих капиталистов, нисколько не затрагивает основы основ любого общественного строя – отношений собственности.

Термина «революция управляющих», теорий трансформации буржуазного государства в государство «всеобщего благоденствия» во времена Энгельса не существовало, но миф о самоликвидации капитализма по существу уже тогда создавался жрецами буржуазной апологетики. И именно эту челядь крупного капитала имел в виду Энгельс, когда он говорил: «Но ни переход в руки акционерных обществ, ни превращение в государственную собственность не уничтожают капиталистического характера производительных сил. Относительно акционерных обществ это совершенно очевидно. А современное государство опять-таки есть лишь организация, которую создает себе буржуазное общество для охраны общих внешних условий капиталистического способа производства от посягательств как рабочих, так и отдельных капиталистов. Современное государство, какова бы ни была его форма, есть по самой своей сути капиталистическая машина, государство капиталистов, идеальный совокупный капиталист. Чем больше производительных сил возьмет оно в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного капиталиста и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать. Рабочие останутся наемными рабочими, пролетариями. Капиталистические отношения не уничтожаются, а, наоборот, доводятся до крайности, до высшей точки»[191].

Подмеченные Энгельсом смена неограниченной конкуренции монополией, обострение конкуренции в этих новых условиях, усиление роли буржуазного государства в экономической жизни, вывоз капитала в форме акций, экономический раздел сфер сбыта готовых продуктов и сверхприбыльного приложения капитала – эти и другие вопросы Энгельс намечал специально и более подробно осветить в дополнении к III тому «Капитала» под названием «Биржа».

Под биржей он понимал известное учреждение, где буржуа не рабочих эксплуатируют, а друг друга обманывают, прибегая к самым бесчестным и самым скандальным средствам. Биржа для него была также синонимом всевластия крупных капиталистических дельцов, своеобразным индикатором разрушения старого общества и могущественным ускорителем грядущей социалистической революции. В этом историческом смысле она представляла непосредственный интерес. К сожалению, замысел Энгельса остался невыполнен. И только небольшой набросок позволяет угадывать направление мысли великого корифея марксистской политической экономии.

Примечательно, что Энгельс фиксирует внимание как раз на тех моментах, которые впоследствии были представлены Лениным как важнейшие признаки высшей, последней стадии в развитии капитализма.

На первом плане вновь все более очевидные изменения формы производства, превращение промышленных предприятий отдельных капиталистов в коллективную капиталистическую собственность, в акционерные предприятия. Это превращение было предопределено гигантским ростом производства, возникновением таких предприятий и таких отраслей, которые требовали соответственно гигантских вложений капиталов, превышавших возможности индивидуальных собственников. «Обыкновенная единоличная фирма, – пишет Энгельс, – все более и более становится только предварительной ступенью, подготовляющей предприятие к тому моменту, когда оно будет достаточно велико, чтобы на его основе „учредить“ акционерное общество»[192]. Процесс образования акционерных обществ, в том числе трестов, имеющих общее управление для всех объединившихся в нем предприятий, захватывает сначала металлургическую, затем химическую промышленность, машиностроительные заводы. На континенте он распространился также на текстильную промышленность.

Возникают крупные акционерные объединения в сфере оптовой и розничной торговли, а также акционерные банки. При этом банковский капитал настойчиво проникает в земледелие. Прежде всего, «неимоверно расширившиеся банки» становятся все больше и больше ипотекодержателями. А это значит, что банки фактически возвышаются до положения могущественных контролеров и вершителей судеб всех земледельцев, вынужденных прибегать к заемным средствам.

В одном из примечаний к III тому «Капитала» Энгельс указывал, что образование таких левиафанов промышленности и кредитного дела существенно меняет положение на мировом рынке. Если конкуренция на внутреннем рынке капитулирует перед картелями и трестами, они теперь выступают нередко его единоличными хозяевами, то, напротив, в международном масштабе страсти разгораются. Отдельные страны, в частности, стараются защититься от внешних конкурентов запретительными пошлинами, а это ничего не сулит, кроме «неизбежной всеобщей промышленной войны». Внутренние меры для преодоления кризисов перепроизводства втягивают капиталистический мир в новую, невиданных размеров, катастрофу, они являются зародышем «гораздо более грандиозного будущего кризиса»[193].

Таким образом, Энгельс в наброске «Биржа» и в других своих обобщениях вплотную подходит к констатации наступления монополистической стадии, подчеркивает неограниченное господство крупнейших монополий в сфере промышленного производства, по крайней мере в отдельных важнейших отраслях его, показывает образование крупнейших акционерных банков, способных не только на отправление сравнительно невинных кредитных операций, но достаточно сильных для того, чтобы решать по своему усмотрению вопросы жизни и смерти «независимых» хозяев производства.

Вместе с тем Энгельс формулирует принципиально важный вывод о том, что господство новоявленных монополистов отнюдь не кладет конец конкурентной борьбе. Старые формы взаимного пожирания капиталистов в какой-то степени исчезают, но не бесследно: приходят новые, еще более ожесточенные формы конкуренции.

В заключительных пунктах «Биржи» (6 и 7) Энгельс говорит о вывозе капитала за границу, упоминает отдельные его примеры, говорит о современной колонизации. Уже в то время (1895 г.) европейские державы поделили между собой Африку. Этот континент был, по осторожному выражению Энгельса, прямо сдан в аренду компаниям.

Приведенные мысли и наблюдения Энгельса подтверждают правомерность вывода Ленина о том, что Энгельс увидел и взял самое основное для теоретической оценки новейшего капитализма. Империализм тогда еще не сложился вполне. Не получили полного развития те тенденции, которые через каких-нибудь два десятка лет привели к мировой войне и общему кризису капиталистической системы. Но по имевшимся уже признакам Энгельс, зорко всматриваясь в развитие экономических и политических сил, чувствовал приближение перемен, имеющих огромное значение. Теоретической разработкой новых явлений в экономике и политике мирового капитализма он готовил рабочий класс к великим революционным битвам.

Глава третья.

Роль Энгельса в разработке материалистического понимания истории

Материалистическое понимание истории (исторический материализм) Энгельс считал открытием Маркса – первым из его двух великих открытий (второе – теория прибавочной стоимости). Этот факт он подчеркивал неоднократно: и в «Анти-Дюринге», и в статье «Карл Маркс», и в речи на могиле Маркса, и в ряде других случаев[194].

Но еще до того, как Маркс создал целостную концепцию материалистического понимания истории, Энгельс самостоятельно шел к аналогичному результату. Об этом писал Маркс в предисловии к «К критике политической экономии» и в ряде случаев говорил сам Энгельс.

На протяжении почти четырех десятилетий вместе с Марксом разрабатывал Энгельс эту материалистическую концепцию.

После смерти Маркса Энгельс в течение еще 12 лет продолжал развивать все стороны марксистской теории, в том числе и материалистическое понимание истории.

Каков же собственный вклад Энгельса в создание и разработку исторического материализма? В какой мере удалось ему самостоятельно прийти к материалистическому пониманию истории, что внес он в дальнейшее развитие этой концепции?

Для периодизации процесса становления и развития материалистического понимания истории решающее значение имеют такие вехи, как переход Энгельса к материализму и коммунизму в 1842 – 1843 гг., создание целостной материалистической концепции в 1845 г., европейская революция 1848 – 1849 гг., открытие прибавочной стоимости в 1857 г., Парижская Коммуна 1871 года. Так что общая периодизация рассматриваемого процесса может быть намечена следующим образом: 1843 – 1845, 1845 – 1846, 1846 – 1848, 1848 – 1857, 1857 – 1871, 1871 – 1883, 1883 – 1895.

Становление материалистического понимания истории

В 1888 г. в предисловии к английскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» Энгельс, изложив основную идею материалистического понимания истории и подчеркнув, что она «принадлежит Марксу», писал: «К этой мысли… оба мы постепенно приближались еще за несколько лет до 1845 года»[195]. Как показывают факты, это свидетельство является совершенно точным.

Интерес Энгельса к общим законам развития человеческого общества, к общим закономерностям исторического процесса проявился сравнительно рано. Определенную роль сыграло, конечно, влияние гегелевской философии истории.

Как свидетельствуют письма Энгельса его школьным товарищам братьям Греберам за 1839 г., именно в это время 18-летний Энгельс близко познакомился с философией Гегеля и фактически примкнул к левому крылу гегелевской школы, к младогегельянцам. В начале следующего, 1840 г. он штудирует «Философию истории» Гегеля, и она производит на него огромное впечатление[196]. В это же время в статьях «Ретроградные знамения времени» и «Реквием для немецкой „Adelszeitung“» он развивает свое собственное понимание исторических идей Гегеля[197].

В гегелевской философии истории Энгельса привлекли идеи диалектики, прогресса, свободы. Но в те годы он, разумеется, полностью разделял свойственное не только гегелевской, но и вообще всей предшествующей марксизму, философии – идеалистическое понимание истории.

Переход к материалистическому пониманию истории, даже в самом первоначальном его виде, произошел значительно позднее, года через три. Сам Энгельс связывает его со своим пребыванием в Англии и датирует первым манчестерским периодом своей жизни.

«Живя в Манчестере, – писал он в 1885 г. в работе „К истории Союза коммунистов“, – я, что называется, носом натолкнулся на то, что экономические факты, которые до сих пор в исторических сочинениях не играют никакой роли или играют жалкую роль, представляют, по крайней мере для современного мира, решающую историческую силу; что они образуют основу, на которой возникают современные классовые противоположности; что эти классовые противоположности во всех странах, где они благодаря крупной промышленности достигли полного развития, следовательно, особенно в Англии, в свою очередь составляют основу для формирования политических партий, для партийной борьбы и тем самым для всей политической истории»[198].

Энгельс приехал в Англию в конце ноября 1842 года[199]. 30 ноября в Лондоне он пишет для «Rheinische Zeitung» статью «Внутренние кризисы», которая свидетельствует о его переходе к коммунизму и о начавшемся переходе к материалистическому пониманию истории.

В целом он стоит еще на почве идеализма. В начале статьи мы еще встречаем такое общее утверждение: «Так называемые материальные интересы никогда не могут выступить в истории в качестве самостоятельных, руководящих целей… они всегда, сознательно или бессознательно, служат принципу, направляющему нити исторического прогресса»[200].

Но исключительная трезвость и объективность приводят молодого исследователя к выводу, что в Англии дело обстоит иначе: роль первичного фактора играют не принципы, а материальные интересы. В конце статьи он говорит, что английские рабочие пришли к выводу о необходимости насильственной революции. «Эта революция неизбежна для Англии, но как во всем, что происходит в Англии, эта революция будет начата и проведена ради интересов, а не ради принципов; лишь из интересов могут развиться принципы, т.е. революция будет не политической, а социальной»[201].

А что такое эти материальные интересы? Определение их мы находим в работе Энгельса «К жилищному вопросу» (1873 г.): «Экономические отношения каждого данного общества проявляются прежде всего как интересы»[202]. Значит, материальные интересы – это форма проявления экономических (производственных) отношений.

Отсюда следует, что, осознавая неизбежность социальной революции в Англии, Энгельс делает важный шаг к пониманию определяющей роли экономических отношений в жизни общества, шаг к материалистическому пониманию истории. Объективность исследователя приводит его при решении конкретных вопросов к материалистическим выводам, противоречащим его общим идеалистическим воззрениям.

То, что выход за пределы идеализма начался у Энгельса в связи с анализом положения в Англии, отнюдь не было чистой случайностью. Англия была тогда уже развитой страной капитализма, страной его классического развития; а на стадии буржуазного общества определяющая роль материального фактора выступает особенно ясно. Поэтому естественно, что на примере Англии понять определяющую роль материального производства и прийти к материалистическому пониманию истории было относительно легче.

Одновременное становление у Энгельса материалистических и коммунистических воззрений также – не случайное совпадение, а закономерно взаимосвязанный процесс. Коммунистическим воззрениям внутренне присуща материалистическая направленность. В учении о коммунизме определяющим является вопрос о форме собственности и в конечном счете – вопрос об организации материального производства. Исторически одним из главных направлений подхода к материалистическому пониманию истории было именно развитие социалистических и коммунистических идей.

Следует отметить еще одну особенность точки зрения Энгельса конца 1842 года. Энгельс очень конкретен: преобладающую роль материальных интересов он видит только в Англии. Как ни парадоксально это звучит, но в данном случае такой подход к делу свидетельствует не только о недостатках, но и о достоинствах мысли Энгельса: он обобщает то, что действительно видит. Несколько позднее он сделает дальнейший шаг вперед, но опять-таки конкретизирует свой более широкий вывод оговоркой: «по крайней мере для современного мира»[203]. Эта же особенность подхода позволит ему в последний период жизни, опираясь на новые данные, конкретизировать и вместе с тем обобщить классическую концепцию материалистического понимания истории.

Через год после приезда в Англию и первых корреспонденций из Англии (по всей вероятности, не позднее середины ноября 1843 г.[204]) Энгельс пишет свою наиболее значительную работу этого периода – «Наброски к критике политической экономии».

Работа написана, безусловно, с коммунистической точки зрения. Энгельс исходит из необходимости уничтожения частной собственности. С этой точки зрения он и подвергает критике буржуазную политическую экономию: «политической экономии не приходило в голову поставить вопрос о правомерности частной собственности». Такая исходная коммунистическая позиция позволяет ему осуществить выход за пределы «политической экономии частной собственности»[205].

«Наброски» представляют собой первый значительный опыт применения диалектики в области политической экономии. Закон единства и борьбы противоположностей, категории противоположности и противоречия последовательно применяются здесь к анализу экономических категорий, которые, в противоположность буржуазным экономистам, рассматриваются не как вечные, а как исторические, обусловленные частной собственностью, следовательно, исторически возникшие и исторически преходящие.

В работе чувствуется некоторое влияние Фейербаха – как в положительном, так и в отрицательном смысле. Однако в философском отношении Энгельс пошел здесь уже дальше фейербаховского материализма. Хотя он и подвергает критике безнравственность буржуазного общества, однако неизбежность предстоящей социальной революции выводит не из моральных оснований, а из развития объективных противоречий, порождаемых частной собственностью. В этом отношении взгляды Энгельса уже существенно отличаются от взглядов его предшественников-утопистов, отличаются материализмом и диалектикой.

Общая концепция Энгельса может быть резюмирована в следующих положениях. В основе всех противоречий буржуазного общества лежит частная собственность. Она порождает и его главное противоречие между пролетариатом и буржуазией. Неизбежное развитие противоречий частной собственности ведет к поляризации всего общества на эти два класса. Сами эти противоречия периодически вызывают экономические кризисы. Углубление этих кризисов ведет к социальной революции. До сих пор общество развивалось стихийно. Предстоящая социальная революция явится переходом к подлинно человеческому обществу, в котором исчезнут существующие противоречия и которое станет развиваться сознательным образом.

Чтобы выявить материалистическую основу «Набросков», необходимо рассмотреть их содержание в более широком историческом контексте, принять во внимание всю совокупность работ Энгельса за данный манчестерский период его жизни.

Свой переход к материалистическому пониманию истории сам Энгельс относит к манчестерскому периоду. Чем же характеризует он этот переход? Осознанием, пониманием связи между экономикой, классовой структурой общества и политической борьбой: «экономические факты» – «классовые противоположности» – «политическая борьба».

До «Набросков», в первых английских статьях Энгельса мы обнаруживаем лишь догадку о роли материальных интересов в жизни общества. В «Набросках» можно констатировать понимание пролетариата и буржуазии как общественных классов в экономическом смысле. Правда, то же самое понимание было уже и у классиков английской политической экономии, из достижений которых естественным образом исходит Энгельс в своей работе. Энгельс пишет работу по политической экономии, а эта наука уже была стихийно материалистической. Самим этим фактом предопределяется тенденция к материалистическому пониманию истории.

Таким образом, имманентные законы, внутренние объективные тенденции развития различных потоков человеческого познания – материалистической философии, диалектики, политической экономии, коммунистических учений – с разных сторон закономерно и неизбежно вели к одному и тому же результату: к материалистическому пониманию истории.

Однако от классиков английской политической экономии Энгельса отличает уже понимание частной собственности как исторически преходящей основы существования классов буржуазного общества.

В «Набросках» Энгельс не касается специально вопроса о соотношении классовой структуры общества и его политической надстройки. Но он делает это в других статьях того же манчестерского периода, непосредственно примыкающих к данной работе.

«Наброски» заканчиваются указанием на задуманную Энгельсом работу по социальной истории Англии, одна из глав которой должна была быть посвящена положению английского рабочего класса. Эта последняя, по началу частная тема через год была разработана в виде целой книги. Тогда как, наоборот, общий замысел получил лишь частичную реализацию в ряде статей о положении Англии.

В той же книжке «Немецко-французского ежегодника», где были опубликованы «Наброски», была помещена и другая работа Энгельса – «Положение Англии. Томас Карлейль. „Прошлое и настоящее“. Лондон, 1843», – представляющая собой рецензию на книгу Карлейля. «История, – говорит здесь Энгельс, – это для нас все, и она ценится нами выше, чем каким-либо другим, более ранним философским учением, выше даже, чем Гегелем, которому она, в конце концов, должна была служить лишь для проверки его логической конструкции»[206]. Здесь, видимо впервые, можно констатировать критику отношения Гегеля к истории.

В конце рассматриваемой статьи Энгельс выражает намерение в ближайших выпусках «Немецко-французского ежегодника» подробнее остановиться на положении Англии, в особенности – на положении рабочего класса. «Положение Англии имеет огромное значение для истории и для всех других стран, потому что в социальном отношении Англия, несомненно, далеко опередила все прочие страны»[207]. Это очень важная мысль. Энгельс уже осознает, что исторические закономерности развития Англии выражают не только национальные особенности данной страны, но имеют в какой-то мере универсальное значение, поскольку Англия как передовая страна представляет будущее и других стран[208].

Намерение Энгельса вернуться к анализу положения Англии осуществилось в несколько иной форме, нежели он предполагал. Издание «Немецко-французского ежегодника» прекратилось. Зато в конце августа, в сентябре и октябре 1844 г. на страницах немецкой парижской газеты «Vorwärts!», близкое участие в редактировании которой как раз с лета этого года стал принимать Маркс, Энгельсу удалось опубликовать продолжение задуманной им серии статей, именно две новые статьи под тем же общим заголовком: «Положение Англии. Восемнадцатый век» и «Положение Англии. Английская конституция».

Первая из этих двух статей содержит основную – в плане материалистического понимания истории – идею будущей книги о положении рабочего класса Англии: идею об определяющей роли промышленной революции в новейшей истории Англии. «Это революционизирование английской промышленности – основа всех современных английских отношений, движущая сила всего социального развития. Его первым следствием было… возвышение интереса до господства над человеком… Собственность, вещь стала властителем мира… Важнейшим результатом восемнадцатого века для Англии было образование пролетариата вследствие промышленной революции… Результатом всего развития было то, что Англия теперь разделена на три партии: земельную аристократию, денежную аристократию и рабочую демократию»[209]. Анализу политического строя Англии и посвящена следующая статья.

Именно здесь, в этих положениях наиболее полно формулируются те выводы, которые Энгельс оценивал впоследствии как главный теоретический результат манчестерского периода своей жизни: выяснение связи между экономическими фактами (промышленная революция), классовыми противоположностями (пролетариат и буржуазия) и политической историей (борьба политических партий). Так Энгельс приближается к выяснению функциональной последовательности: производительные силы – производственные отношения – политическая надстройка.

Характерно, однако, что такая зависимость складывается, по мнению Энгельса, только со времени промышленной революции. Энгельс очень конкретен. Но ему недостает еще фактов, чтобы прийти к более широким обобщениям. Маркс в этом отношении уже опередил его: ко времени «Немецко-французского ежегодника» он пришел к более общим, к более глубоким результатам[210].

Любопытно, что на тех же страницах Энгельс обращает внимание на подходы к материалистическому пониманию истории у английских экономистов и философов. Так, по его словам, Смит «свел все – политику, партии, религию – к экономическим категориям и тем самым признал собственность сущностью государства», а Бентам «делает политическую организацию формой социального содержания»[211]. Заслуги Бентама в этом направлении были затем более точно определены в «Немецкой идеологии»: «теория полезности… устанавливает связь всех существующих отношений с экономическими», «в ней намечалась связь всех существующих отношений с экономическими основами общества», но «она делает это лишь ограниченным образом»[212].

Три упомянутые статьи под общим названием «Положение Англии» были написаны, соответственно, в январе, феврале и марте 1844 г., т.е. несколько позже, чем «Наброски к критике политической экономии»; причем наиболее ясно складывающееся у Энгельса материалистическое понимание истории выступает во второй статье, которая относится к февралю. Но можно считать, что уже в «Набросках» Энгельс исходит из материалистического понимания истории, что по существу это первая значительная его работа, в которой материалистическое понимание истории – разумеется, в его первоначальном, еще самом общем виде – является теоретической предпосылкой экономического исследования.

После приезда Энгельса в Париж и встречи с Марксом (в конце августа 1844 г.) они решили сообща написать книгу, направленную против младогегельянской философии – «Святое семейство». Энгельс написал свою, сравнительно небольшую часть – около полутора печатных листов, – в начале сентября, а затем уехал в Германию.

В части, написанной Энгельсом, содержится важное определение истории. Выступая против идеалистической тенденции персонифицировать историю, Энгельс утверждает: «„История“ не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения своих целей. История – не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека»[213]. Это, конечно, не исключает того, что все предшествующее развитие человеческого общества происходило стихийно, бессознательно. Здесь Энгельс с иной стороны, и в итоге более конкретно, более точно, отграничивает новое, материалистическое понимание истории от различных направлений идеализма.

Итог самостоятельного движения Энгельса к материалистическому пониманию истории запечатлен в его книге «Положение рабочего класса в Англии», написанной в сентябре 1844 – марте 1845 г. и вышедшей в Лейпциге в мае 1845 г., когда Энгельс уже переехал в Брюссель к Марксу и начался новый период в его жизни и творческом развитии.

Наиболее важные результаты зафиксированы в предисловии и введении к «Положению рабочего класса в Англии». «История рабочего класса в Англии начинается со второй половины XVIII века, с изобретения паровой машины и машин для обработки хлопка. Эти изобретения послужили, как известно, толчком к промышленной революции – революции, которая одновременно произвела полный переворот в гражданском обществе и всемирно-историческое значение которой начинают уяснять себе лишь в настоящее время. Англия – классическая страна этого переворота, тем более мощного, чем бесшумнее он совершался, и Англия поэтому является также классической страной развития его главного результата – пролетариата. Только в Англии пролетариат может быть изучен во всех своих отношениях и со всех сторон»[214]. Таков исходный пункт и главная идея всего исследования Энгельса.

Как видим, в плане материалистического понимания истории здесь по существу развивается та же концепция, которая была сформулирована уже в феврале 1844 г. во второй статье из серии «Положение Англии». Здесь она принимает лишь несколько более резкие очертания. Суть этой концепции: промышленная революция произвела полный переворот в гражданском обществе, изменение орудий производства, способа производства привело к изменению классовой структуры общества. Так Энгельс подходит к открытию функциональной связи между производительными силами и производственными отношениями – к открытию, которое образует самое ядро материалистического понимания истории. Концепция, сформулированная во введении, получает затем в самой книге детальное обоснование на огромном фактическом материале.

Уже к февралю 1844 г. Энгельс в общих чертах уловил функциональную последовательность: экономика – классовая структура общества – политика. Теперь, год спустя, он прямо указывает на классовый характер общественного сознания[215]. Так намечается заключительное звено четырехчленного ряда, представляющего общую структуру общества.

Но, как и год назад, Энгельс в своих прямых обобщениях не выходит за пределы новейшей истории Англии[216]. В то же самое время, к весне 1845 г. Маркс продвинулся уже значительно дальше и пришел к результатам гораздо более универсальным.

Первая разработка новой концепции

В апреле 1845 г. Энгельс приехал к Марксу в Брюссель. Как он впоследствии вспоминал, во время этой новой встречи Маркс изложил ему свое материалистическое понимание истории в почти сложившемся виде, и они решили сообща всесторонне разработать это новое мировоззрение. Это намерение было выполнено позднее в форме критики идеализма немецкой послегегелевской философии в рукописи «Немецкой идеологии». В процессе становления материалистического понимания истории эта работа представляет решающий этап. Здесь впервые материалистическое понимание истории было разработано как целостная концепция. Главная роль в создании этой концепции принадлежала Марксу.

При анализе содержания «Немецкой идеологии» возникает специфическая трудность. Дело в том, что в отличие от первого совместного произведения Маркса и Энгельса – «Святого семейства», – где разделение труда было проведено очень просто, так что в оглавлении книги против названия каждой главы и каждого параграфа было указано, кто является автором, – в «Немецкой идеологии» такое разграничение оказалось невозможным, потому что эту рукопись Маркс и Энгельс создавали, сидя буквально за одним столом. Поэтому выделить собственный вклад Энгельса в осуществленную здесь разработку материалистического понимания истории крайне трудно.

Наиболее эффективный способ, с помощью которого можно попытаться как-то дифференцировать то, что внесли в общий труд Маркс и Энгельс, – это сопоставление содержания «Немецкой идеологии» с содержанием других, в особенности предшествующих произведений каждого из них. Такое сопоставление приводит к выводу, что подавляющее большинство всех сколько-нибудь существенных теоретических положений «Немецкой идеологии» исходит от Маркса. Факты, таким образом, очень точно подтверждают общую оценку Энгельсом роли Маркса в выработке нового мировоззрения. Другое дело, что со времени написания «Немецкой идеологии» разработанная здесь теория стала общим достоянием обоих авторов, значит, обогатились и воззрения самого Энгельса.

«Немецкая идеология» – подлинная энциклопедия раннего марксизма. Основное достижение этого великого труда – открытие диалектики производительных сил и производственных отношений. Здесь Маркс и Энгельс впервые по существу выяснили диалектику развития производительных сил и производственных отношений. Это важнейшее открытие было сформулировано здесь как диалектика производительных сил и формы общения.

Суть их диалектического взаимодействия сводится к следующему. Производительные силы определяют форму общения (общественные отношения). Развитие производительных сил приводит к тому, что прежняя форма общения перестает соответствовать более развитым производительным силам и превращается в их оковы. Это противоречие между производительными силами и формой общения, определяющее все исторические коллизии, разрешается путем социальной революции. На место прежней, ставшей оковами, формы общения становится новая, соответствующая более развитым производительным силам, форма общения. И так этот процесс повторяется в истории снова и снова. И каждый раз общество поднимается с одной ступени развития на другую, более высокую.

Наиболее отчетливо суть этого открытия формулируется в той части рукописи первой главы «Немецкой идеологии», которую можно датировать приблизительно мартом 1846 года.

«Итак, – резюмируют Маркс и Энгельс анализ исторических форм собственности, – все исторические коллизии, согласно нашему пониманию, коренятся в противоречии между производительными силами и формой общения». И непосредственно перед этим: «Противоречие между производительными силами и формой общения, которое, как мы видели, уже неоднократно имело место в предшествующей истории… должно было каждый раз прорываться в виде революции…». И, наконец, несколько дальше: «…На место прежней, ставшей оковами, формы общения становится новая, соответствующая более развитым производительным силам… форма общения, которая, à son tour [в свою очередь], превращается в оковы и заменяется другой формой»[217].

Хотя во всех приведенных высказываниях формулируется диалектика развития производительных сил и формы общения, но в «Немецкой идеологии» содержатся уже все необходимые и достаточные предпосылки для перехода к формулировке диалектики производительных сил и производственных отношений. Однако сам этот переход здесь еще не сделан. Его совершил несколько позднее Маркс в «Нищете философии» и «Манифесте Коммунистической партии» и окончательно – в 1859 г. в предисловии к «К критике политической экономии», где он дал классическую формулировку сущности материалистического понимания истории. Тем самым завершился процесс выделения производственных отношений из всей совокупности общественных отношений.

Открытие диалектики производительных сил и производственных отношений дало ключ к пониманию всей структуры человеческого общества и всего исторического процесса и тем самым позволило развить материалистическое понимание истории как целостную концепцию. Оно позволило окончательно выяснить основные элементы структуры общества: производительные силы – производственные отношения – политическая надстройка – формы общественного сознания. Оно положило начало научной периодизации истории, учению об общественных формациях, и позволило научно доказать неизбежность пролетарской, коммунистической революции. В «Немецкой идеологии» материалистическое понимание истории выступает как непосредственная философская основа теории научного коммунизма.

В «Немецкой идеологии» появляется классическая формула марксистского решения основного вопроса философии, причем именно в плане материалистического понимания истории. Соотношение общественного бытия и общественного сознания определяется здесь в следующих положениях: «Сознание никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием, а бытие людей есть реальный процесс их жизни… Не сознание определяет жизнь, а жизнь определяет сознание»[218]. Здесь же выясняется и классовая сущность общественного сознания: «Мысли господствующего класса являются в каждую эпоху господствующими мыслями» и т.д.[219]

Сущность материалистического понимания истории Маркс и Энгельс резюмируют в «Немецкой идеологии» следующим образом: «Итак, это понимание истории заключается в том, чтобы, исходя именно из материального производства непосредственной жизни, рассмотреть действительный процесс производства и понять связанную с данным способом производства и порожденную им форму общения – т.е. гражданское общество на его различных ступенях – как основу всей истории; затем необходимо изобразить деятельность гражданского общества в сфере государственной жизни, а также объяснить из него все различные теоретические порождения и формы сознания, религию, философию, мораль и т.д. и т.д., и проследить процесс их возникновения на этой основе, благодаря чему, конечно, можно будет изобразить весь процесс в целом (а потому также и взаимодействие между его различными сторонами). Это понимание истории, в отличие от идеалистического… объясняет не практику из идей, а идейные образования из материальной практики и в силу этого приходит также к тому выводу… что не критика, а революция является движущей силой истории, а также религии, философии и прочей теории»[220].

На более поздней стадии работы Маркс и Энгельс снова предпринимают попытку резюмировать сущность своих воззрений: «Итак, дело обстоит следующим образом: определенные индивиды, определенным образом занимающиеся производственной деятельностью[221], вступают в определенные общественные и политические отношения» и т.д.[222]

Эти резюме предвосхищают и очень напоминают классическую формулировку в предисловии к «К критике политической экономии». И не удивительно: ведь в 1859 г. Маркс излагал результат, к которому он пришел как раз в 1845 г. и который впервые был зафиксирован в рукописи «Немецкой идеологии».

Какую же роль сыграл Энгельс в создании этой целостной материалистической концепции?

Мы видели, что в работах, так или иначе связанных с его пребыванием в Англии, он приблизился к установлению ее основных элементов. Особое значение имело выяснение связи между промышленной революцией и преобразованием классовой структуры английского общества – это был подход к выяснению связи между производительными силами и производственными отношениями. На огромном фактическом материале новейшей истории Англии Энгельс убедился в правильности материалистического понимания социальных и исторических явлений. Концепция, которую изложил ему Маркс весной 1845 г., была создана на основе главным образом не английских материалов. Но и эти последние, бывшие в распоряжении Энгельса, полностью и блестяще ее подтверждали. Наконец, при совместной работе над «Немецкой идеологией» Энгельс помог Марксу всесторонне развить его новые воззрения в целостную материалистическую теорию истории.

Высшим достижением Энгельса к 1845 г. была его книга «Положение рабочего класса в Англии». Работа над «Немецкой идеологией» означала гигантское продвижение вперед, переход на качественно новый уровень развития теории.

В отличие от того, что было в «Положении рабочего класса в Англии», социологическая концепция, развитая в «Немецкой идеологии», имеет более общий характер: она не связывается с определенной страной и с определенным периодом истории. Одним словом, степень теоретического обобщения здесь выше.

Отдельные элементы материалистического понимания истории сведены здесь в единую теорию, а полнота рассматриваемых проблем и детальность их рассмотрения, глубина анализа и точность выводов значительно превосходят то, что было сделано в этом отношении Энгельсом самостоятельно.

Выработка новых понятий и категорий потребовала и разработки новой терминологии. Такая терминология находится в «Немецкой идеологии» уже в процессе становления.

В «Немецкой идеологии» материалистическое понимание истории прямо, сознательно и последовательно разрабатывается как непосредственная философская основа теории научного коммунизма, которая выступает здесь как необходимый и главный результат новой исторической концепции[223].

Наконец, в «Немецкой идеологии» материалистическое понимание истории сознательно и открыто противопоставляется всем предшествующим философским концепциям, их идеалистическому пониманию истории. И это потому, что уже с весны 1845 г., со времени «Тезисов о Фейербахе» – этого первого наброска идей для «Немецкой идеологии» – марксизм осознал себя как принципиально новое направление в истории человеческой мысли.

«Немецкая идеология» представляет собой один из главных узловых пунктов в истории марксизма, знаменует качественно новый уровень развития марксистской теории. После нее начинается новая ступень в развитии материалистического понимания истории.

Материалистическое обоснование программы партии

Период становления материалистического понимания истории по существу завершается в 1845 – 1846 гг. работой над «Немецкой идеологией». После этого начинается период развития в собственном смысле слова. Развитие сложившегося материалистического понимания истории проходит через ряд фаз. Первая из них охватывает время до начала революции 1848 года. Помимо работ Маркса («Нищета философии», «Морализирующая критика и критизирующая мораль», «Наемный труд и капитал»), главный интерес с точки зрения материалистического понимания истории представляют в это время две работы Энгельса: «Коммунисты и Карл Гейнцен» и «Принципы коммунизма». Эту фазу развития завершает «Манифест Коммунистической партии». Работа Энгельса над этими произведениями относится к последнему кварталу 1847 года.

В качестве одного из идеологических противников коммунизма осенью 1847 г. выступил мелкобуржуазный радикал К. Гейнцен. В полемике с ним Энгельс использовал ряд аргументов, заимствованных из материалистического понимания истории.

Так, в одном месте он ссылается на то, что «отношения собственности каждой эпохи являются необходимым результатом присущего этой эпохе способа производства и обмена». В другом месте он высмеивает так называемые «вечные истины» морали и говорит, что «эти вечные истины ни в коем случае не являются основой, а, наоборот, являются продуктом того общества, в котором они фигурируют»[224]. Впоследствии эта тема будет развита в «Манифесте Коммунистической партии» и особенно в «Анти-Дюринге», в специальной главе под названием «Мораль и право. Вечные истины»[225].

Процесс выработки Марксом и Энгельсом программного документа Союза коммунистов прошел три стадии. Первую из них представляет недавно найденный первоначальный вариант, написанный рукой Энгельса, под названием «Проект Коммунистического символа веры» (он датирован: «Лондон, 9 июня 1847 г.»), вторую – «Принципы коммунизма» (конец октября 1847 г.) и, наконец, заключительную третью – «Манифест Коммунистической партии» (декабрь 1847 г. – январь 1848 г., опубликован в феврале 1848 г.). Сравнительный анализ этих трех стадий представляет огромный интерес, поскольку он позволяет выявить общую тенденцию развития, определить, в каком направлении происходили изменения программы возникающей коммунистической партии. Нас здесь интересует пока только один аспект: материалистическое понимание истории.

Как при разработке теории, в «Немецкой идеологии», так и при разработке программы партии, в «Принципах коммунизма» и особенно в «Манифесте Коммунистической партии», материалистическое понимание истории выступает в качестве теоретической предпосылки, основы, обоснования неизбежности пролетарской революции и перехода к коммунистическому обществу.

Существенно то, что, в отличие от первоначального «Проекта», в «Принципах коммунизма» Энгельс добавил историческое обоснование неизбежности коммунистического преобразования общества.

Ответ на 13-й вопрос «Проекта» был существенно переработан в ответы на 15-й и 1-й вопросы «Принципов коммунизма». А в ответе на 15-й вопрос как раз и выступает наиболее ярко материалистическое понимание истории в качестве обоснования коммунистических выводов.

«15-й вопрос: Значит, уничтожение частной собственности раньше было невозможно?

Ответ: Да, невозможно. Всякое изменение общественного строя, всякий переворот в отношениях собственности являлись необходимым следствием создания новых производительных сил, которые перестали соответствовать старым отношениям собственности. Так возникла и сама частная собственность… Пока нельзя производить в таких размерах, чтобы не только хватало на всех, но чтобы еще оставался избыток продуктов для увеличения общественного капитала и дальнейшего развития производительных сил, до тех пор должен всегда оставаться господствующий класс, распоряжающийся производительными силами общества, и другой класс – бедный и угнетенный. Каковы эти классы, это зависит от ступени развития производства…[226] Вполне очевидно, что до настоящего времени производительные силы не были еще развиты в такой степени, чтобы можно было производить достаточное для всех количество продуктов и чтобы частная собственность уже сделалась оковами, преградой для развития этих производительных сил. Но теперь благодаря развитию крупной промышленности… уничтожение частной собственности стало не только возможным, но даже совершенно необходимым»[227].

Примечательно, что это историко-материалистическое обоснование необходимости уничтожения частной собственности в наибольшей степени отражает содержание той части (в новой публикации: IV части) первой главы «Немецкой идеологии», которая содержит очерк экономической истории (становления) буржуазного общества и которая, возможно, исходит главным образом от Энгельса.

Анализ двух работ Энгельса – «Коммунисты и Карл Гейнцен» и «Принципы коммунизма» – приводит к выводу, что в плане материалистического понимания истории они целиком опираются на содержание «Немецкой идеологии» и почти ничего существенно нового не добавляют. Вместе с тем материалистическое понимание истории, разработанное Марксом и Энгельсом в «Немецкой идеологии» в порядке «уяснения дела самим себе», в этих работах Энгельса, как и в «Нищете философии» и других произведениях Маркса, выступает уже как средство теоретической борьбы, как теоретическое оружие партии.

Сопоставление «Принципов коммунизма» и «Манифеста Коммунистической партии» показывает, что в «Манифесте» роль материалистического понимания истории в обосновании программы коммунистической партии была значительно усилена. Если в «Принципах коммунизма» материалистическое понимание истории особенно заметно, непосредственно выступает в приведенном ответе на 15-й из 25 вопросов, то в «Манифесте» оно в такой же, если не в большей, мере пронизывает содержание двух важнейших, первых глав (из четырех). В отличие от «Принципов коммунизма» в «Манифесте» делается заметный шаг вперед и в разработке самого материалистического понимания истории.

В отношении «Манифеста Коммунистической партии», как и в отношении «Немецкой идеологии», существует проблема авторства: от кого исходит то или иное положение – от Маркса или от Энгельса. Однако применительно к «Манифесту» эта проблема значительно упрощается. Сопоставляя содержание «Немецкой идеологии», «Нищеты философии», «Принципов коммунизма» и «Манифеста Коммунистической партии», можно как-то дифференцировать вклады Маркса и Энгельса в развитие материалистического понимания истории после «Немецкой идеологии».

При этом, разумеется, мы не должны забывать указания Энгельса в его предисловии к английскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» 1888 г., что основная теоретическая концепция «Манифеста» принадлежит Марксу. «Хотя „Манифест“, – писал Энгельс, – наше общее произведение, тем не менее я считаю своим долгом констатировать, что основное положение, составляющее его ядро, принадлежит Марксу. Это положение заключается в том, что в каждую историческую эпоху преобладающий способ экономического производства и обмена и необходимо обусловливаемое им строение общества образуют основание, на котором зиждется политическая история этой эпохи и история ее интеллектуального развития, основание, исходя из которого она только и может быть объяснена; что в соответствии с этим вся история человечества (со времени разложения первобытного родового общества с его общинным землевладением) была историей борьбы классов, борьбы между эксплуатирующими и эксплуатируемыми, господствующими и угнетенными классами; что история этой классовой борьбы в настоящее время достигла в своем развитии той ступени, когда эксплуатируемый и угнетаемый класс – пролетариат – не может уже освободить себя от ига эксплуатирующего и господствующего класса – буржуазии, – не освобождая вместе с тем раз и навсегда всего общества от всякой эксплуатации, угнетения, классового деления и классовой борьбы»[228].

Энгельс выделяет здесь четыре элемента общественной структуры: способ производства – строение общества – политическая история – интеллектуальная история. Как мы уже видели, эта концепция по существу была выработана в «Немецкой идеологии». Там, если выбирать наиболее зрелый вариант, она была сформулирована в такой терминологии: производительные силы – форма общения – политическая надстройка – формы общественного сознания. Классическая формулировка этой концепции была дана Марксом в предисловии к «К критике политической экономии», где основное отличие от «Немецкой идеологии» сводится к определению второго звена: не «производительные силы – форма общения» и т.д., а «производительные силы – производственные отношения» и т.д., что является следствием и проявлением окончательного выделения производственных отношений из всей совокупности общественных отношений.

В «Принципах коммунизма» эта четырехчленная концепция не была представлена в полном виде. В ответе на 15-й вопрос Энгельс ограничился указанием на первые два звена, на соотношение между 1) производительными силами, способом производства и 2) отношениями, формой собственности, общественным строем, классовой структурой общества. В «Манифесте Коммунистической партии», напротив, представлены все четыре звена.

Различие между «Немецкой идеологией» и «Манифестом Коммунистической партии» состоит в том, что на место соотношения «производительные силы – форма общения», которое приблизительно эквивалентно соотношению «производительные силы – общественные отношения», пришло соотношение «производительные силы – производственные отношения». В «Немецкой идеологии» были уже все предпосылки для такого перехода, но сам переход совершен еще не был. Этот переход связан с четким различением производственных отношений и общественных отношений или, может быть лучше сказать, такой переход и такое различение взаимосвязаны и в известной мере эквивалентны друг другу. Заслуга этого перехода, составляющего следующий после «Немецкой идеологии» шаг в развитии, или по меньшей мере в уточнении, основной концепции материалистического понимания истории, принадлежит Марксу. Этот шаг можно датировать 1847 годом[229].

В «Манифесте Коммунистической партии» с большей резкостью, чем в «Немецкой идеологии», развита марксистская теория классовой борьбы. Здесь появляется формула: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов»[230]. Впоследствии Энгельс добавил к этому тезису весьма существенную, конкретизирующую его, оговорку.

Анализ «Манифеста Коммунистической партии» приводит к выводу, что практически все существенно новые моменты материалистического понимания истории исходят здесь от Маркса, и это лишний раз подтверждает фактическую точность свидетельства самого Энгельса.

Теоретическое обобщение опыта революции, расширение сферы применения теории

К 1848 г. процесс становления марксизма как целостного специфически нового мировоззрения и как мировоззрения определенной политической партии – партии пролетариата – в общем завершился. Европейская революция 1848 – 1849 гг. явилась первой исторической проверкой марксизма, в том числе и материалистического понимания истории. Революция подтвердила правильность и вместе с тем показала необходимость дальнейшего развития марксизма, развития прежде всего его экономической теории.

«При богатстве и разносторонности идейного содержания марксизма, – писал В.И. Ленин в статье „Наши упразднители“ (1911 г.), – ничего нет удивительного в том, что… различные исторические периоды выдвигают особенно вперед то одну, то другую сторону марксизма. В Германии до 1848 года особенно выдвигалось философское формирование марксизма, в 1848-ом году – политические идеи марксизма, в 50-ые и 60-ые годы – экономическое учение Маркса… От совокупности исторических условий зависит преобладание интереса к той или другой стороне»[231].

В период до 1848 г., особенно в 1843 – 1846 гг. преобладало формирование философии марксизма и прежде всего материалистического понимания истории. В период революции 1848 – 1849 гг. на первый план выдвинулась разработка политического учения марксизма. Разработка материалистического понимания истории в это время не была непосредственной целью теоретической деятельности основоположников марксизма. Но само оно играло роль одной из главных теоретических и методологических основ дальнейшего развития марксизма.

После начала революции Маркс и Энгельс смогли вернуться в Германию и здесь, в Кёльне, они стали издавать «Neue Rheinische Zeitung», – по определению Ленина, «лучший, непревзойденный орган революционного пролетариата»[232]. Материалистическая теория истории дала им ключ к пониманию происходящих событий. «В „Коммунистическом манифесте“, – указывал Энгельс, – эта теория была применена в общих чертах ко всей новой истории; в статьях в „Neue Rheinische Zeitung“ Маркс и я постоянно пользовались ею для объяснения текущих политических событий». «Революция бросила нашу партию на политическую арену и тем самым сделала для нее невозможным преследование чисто научных целей. Тем не менее основное воззрение[233] проходит красной нитью через все литературные произведения партии. В них повсюду, в каждом отдельном случае, показывается, каким образом политическое действие всякий раз возникало вследствие прямых материальных побудительных причин, а не вследствие сопровождающих их фраз, каким образом, наоборот, политические и юридические фразы точно так же порождаются материальными побудительными причинами, как и политическое действие и его результаты»[234].

Анализ статей «Neue Rheinische Zeitung» показывает, что в период самой революции никаких существенных изменений в основах материалистического понимания истории не произошло. Материалистическая концепция вполне оправдала себя, в особенности теория классовой борьбы. Но революция дала богатый материал для размышлений. Она не привела, как можно было предполагать, к крушению буржуазного общества. Этот кардинальный факт требовал объяснения. Объективно это вело к дальнейшим исследованиям в двух направлениях: более глубокое изучение экономической основы общества и учет влияния надстроечных факторов.

После поражения революции 1848 – 1849 гг. Маркс и Энгельс вынуждены были окончательно покинуть пределы Германии и переселиться в Англию. 1849 – 1852 гг. – период обобщения опыта революции. Маркс в эти годы пишет «Классовую борьбу во Франции» и «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», Энгельс – «Крестьянскую войну в Германии» и «Революцию и контрреволюцию в Германии».

О работе Маркса «Классовая борьба во Франции» Энгельс впоследствии писал, что она «была первой попыткой Маркса на основе своего материалистического понимания объяснить определенную полосу истории, исходя из данного экономического положения… Маркс смог дать такое изложение событий, которое вскрывает их внутреннюю связь с непревзойденным до сих пор совершенством»[235].

Примерно тот же смысл – применить материалистическое понимание к определенному периоду истории – имели и обе работы самого Энгельса. «В своем изложении, – писал он в 1870 г. в предисловии ко второму изданию „Крестьянской войны в Германии“, – я пытался, рисуя лишь в общих чертах исторический ход борьбы, объяснить происхождение Крестьянской войны, позиции различных выступавших в ней партий, политические и религиозные теории, с помощью которых эти партии пытались уяснить себе свои позиции, наконец, самый исход борьбы – как необходимое следствие исторически существовавших условий общественной жизни этих классов; я пытался показать, таким образом, что политический строй Германии того времени, восстания против него, политические и религиозные теории эпохи были не причиной, а результатом той ступени развития, на которой находились тогда в Германии земледелие, промышленность, сухопутные и водные пути, торговля и денежное обращение. Это – единственное материалистическое понимание истории было открыто не мной, а Марксом, и нашло свое выражение также в его работе о французской революции 1848 – 1849 гг., напечатанной в том же „Revue“, и в „Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта“»[236].

И в самой работе Энгельс формулирует ее основную идею: «И во времена так называемых религиозных войн XVI столетия речь шла прежде всего о весьма определенных материальных классовых интересах; эти войны так же были борьбой классов, как и более поздние внутренние конфликты в Англии и Франции. Если эта классовая борьба протекала тогда под знаком религии, если интересы, нужды и требования отдельных классов скрывались под религиозной оболочкой, то это нисколько не меняет дела и легко объясняется условиями времени»[237].

Как далеко ушел уже Энгельс от своих представлений периода первого пребывания в Англии, когда подобное материалистическое понимание он ограничивал еще только этой страной и только периодом нового времени! И разве не напоминает последний тезис приведенного фрагмента ту замечательно глубокую мысль, которая была выработана в «Немецкой идеологии»: не только правильное, но и неправильное отражение действительности в сознании людей есть результат и доказательство того, что бытие определяет сознание[238].

Большой интерес представляет блестящий материалистический анализ позиции Томаса Мюнцера. Обобщая его результаты, Энгельс пишет: «Самым худшим из всего, что может предстоять вождю крайней партии, является вынужденная необходимость обладать властью в то время, когда движение еще недостаточно созрело для господства представляемого им класса и для проведения мер, обеспечивающих это господство. То, чтó он может сделать, зависит не от его воли, а от того уровня, которого достигли противоречия между различными классами, и от степени развития материальных условий жизни, отношений производства и обмена, которые всегда определяют и степень развития классовых противоречий»[239].

Эти строки были написаны летом, а 15 сентября 1850 г. на историческом заседании ЦК Союза коммунистов, где произошел раскол на большинство во главе с Марксом и Энгельсом и меньшинство, составившее авантюристическую фракцию Виллиха и Шаппера, Маркс в своем выступлении говорил: «Пролетариат, если бы он пришел к власти, проводил бы не непосредственно пролетарские, а мелкобуржуазные меры. Наша партия может прийти к власти лишь тогда, когда условия позволят проводить в жизнь ее взгляды»[240].

Через три года в письме Вейдемейеру от 12 апреля 1853 г. Энгельс разовьет эту мысль применительно к возможной перспективе преждевременного прихода к власти коммунистической партии[241].

Любопытно отметить, что именно Энгельс подсказал Марксу исходную идею «Восемнадцатого брюмера Луи Бонапарта».

3 декабря по поводу событий во Франции он пишет Марксу: «Кажется, право, будто историей в роли мирового духа руководит из гроба старый Гегель, с величайшей добросовестностью заставляя все события повторяться дважды: первый раз – в виде великой трагедии и второй раз – в виде жалкого фарса. Коссидьер вместо Дантона, Л. Блан вместо Робеспьера, Бартелеми вместо Сен-Жюста, Флокон вместо Карно и этот ублюдок с дюжиной первых встречных погрязших в долгах офицеров вместо маленького капрала с его плеядой маршалов[242]. До 18-го брюмера мы, стало быть, уже добрались»[243].

Маркс так и начинает свое «Восемнадцатое брюмера»: «Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса. Коссидьер вместо Дантона, Луи Блан вместо Робеспьера, Гора 1848 – 1851 гг. вместо Горы 1793 – 1795 гг., племянник вместо дяди[244]. И та же самая карикатура в обстоятельствах, сопровождающих второе издание восемнадцатого брюмера!»[245].

Таким образом, если до революции материалистическое понимание истории было разработано в общем виде как целостная концепция («Немецкая идеология») и «применено в общих чертах ко всей новой истории» («Манифест Коммунистической партии»), если во время революции оно было использовано «для объяснения текущих политических событий» (статьи в «Neue Rheinische Zeitung»), то сразу после революции оно было применено к анализу определенных исторических периодов: революции 1848 – 1849 гг. во Франции («Классовая борьба во Франции», «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»), Крестьянской войны 1525 г. в Германии («Крестьянская война в Германии»), революции 1848 – 1849 гг. в Германии («Революция и контрреволюция в Германии»). Так развивалось практическое применение новой теории к анализу исторических процессов различного масштаба, прошлых и современных. Все это создавало предпосылки для дальнейшего развития самых основ теории.

Но параллельно с этим процессом происходило расширение сферы практического применения материалистической концепции и в другом направлении – ее применение к другим областям. Маркс применяет ее к области политической экономии. В сочетании с диалектикой она стала играть здесь роль методологической основы экономического исследования. Еще в одной области применяет ее теперь и Энгельс – в области военного дела.

Мы не будем специально рассматривать эту сторону теоретической деятельности Энгельса. Но остановимся кратко только на одном вопросе: о связи материалистического понимания истории с военными занятиями Энгельса.

Как известно, Энгельсу принадлежит заслуга разработки проблемы, которую можно было бы определить как материальные основы военного дела. Наиболее полно она была разработана в «Анти-Дюринге» (отдел второй, гл. III) в связи с критикой идеалистической теории насилия. Как было установлено при подготовке 20 тома второго издания Сочинений Маркса и Энгельса, специально посвященная той же теме статья Энгельса «Тактика пехоты и ее материальные основы» первоначально представляла собой не что иное, как фрагмент рукописи той же главы «Анти-Дюринга».

Отметим один факт, раскрывающий связь указанной темы с материалистическим пониманием истории. Оказывается, инициатива постановки этой проблемы исходила от Маркса, а сама проблема возникла как один из побочных результатов разработки Марксом материалистического понимания истории.

Впервые интересующая нас тема возникает в работе Маркса «Наемный труд и капитал». В том самом месте в начале ее III главы, где Маркс формулирует сущность материалистического понимания истории, – соотношение средств производства и общественных производственных отношений он иллюстрирует на примере из области военного дела: «В зависимости от характера средств производства эти общественные отношения, в которые вступают производители друг к другу, условия, при которых они обмениваются своей деятельностью и участвуют в совокупном производстве, будут, конечно, различны. С изобретением нового орудия войны, огнестрельного оружия, неизбежно изменилась вся внутренняя организация армии, преобразовались те отношения, при которых индивиды образуют армию и могут действовать как армия, изменилось также отношение различных армий друг к другу»[246].

В основу этой работы Маркса были положены лекции, которые он читал в Немецком рабочем обществе в Брюсселе во второй половине декабря 1847 года. Энгельс до конца декабря оставался в Брюсселе, следовательно, мог на них присутствовать. Работа Маркса была впервые напечатана в «Neue Rheinische Zeitung» 5 – 11 апреля 1849 года. Так что в это время Энгельс уже наверняка был знаком с ее содержанием.

В середине ноября 1850 г. Энгельс переселяется в Манчестер. Начинается регулярная переписка с Марксом, которая позволяет день за днем прослеживать характер их жизни и деятельности, в том числе и теоретической. Наряду с другими занятиями Энгельс приступает к систематическому изучению военного дела[247]. В предвидении грядущих революционных битв он считает, что в партии должен быть человек, который действительно разбирается в этих вопросах. Одним из первых плодов его занятий явилась рукопись «Возможности и перспективы войны Священного союза против Франции в 1852 г.», относящаяся к апрелю 1851 года. Она была написана для Маркса[248]. В этом первом своем опыте, именно в его III разделе[249], Энгельс как раз впервые касается и вопроса о материальных основах военного дела.

Основная концепция в общих чертах здесь уже разработана. Энгельс сводит способ ведения войны к его социальным и экономическим основам, не только к данным общественным отношениям, но в конечном счете и к уровню развития производительных сил. Вырабатывается новая терминология: способ ведения войны, его материальные основы. Ясно проглядывает аналогия между военным делом и материальным производством: средства производства – боевые средства (т.е. средства ведения войны), способ производства – способ ведения войны.

Предпосылки для такой аналогии были заложены еще в работах Маркса периода до революции 1848 года[250]. В «Наемном труде и капитале» в цитированном уже месте эта аналогия выступает в сопоставлении: орудия производства (материальные средства производства, производительные силы) и производственные отношения (общественные производственные отношения) – орудия войны (оружие, средства ведения войны) и, так сказать, «военные отношения» (внутренняя организация армии, отношения внутри армии, и отношение различных армий друг к другу, т.е. способ ведения войны). То, что концепция, складывавшаяся у Маркса, имела именно такой смысл, показывает дальнейшее ее развитие[251].

Применение материалистического понимания истории к новой области – к области военного дела – обогащало материалистическую концепцию, вело к ее обобщению.

Исходным пунктом новой фазы в развитии марксизма явился 1857 год. Начинается первый мировой экономический кризис и вместе с тем новый подъем рабочего движения, который в 1864 г. приводит к образованию Международного Товарищества Рабочих – I Интернационала.

Опираясь на материалистическое понимание истории и диалектический метод, Маркс приступает к обобщению своих многолетних экономических исследований, к разработке своей экономической теории и приходит к открытию прибавочной стоимости. Вместе с тем Маркс поднимает на новую ступень и само материалистическое понимание истории. Этот цикл его работ завершается в 1859 г. изданием первого выпуска «К критике политической экономии», а в 1867 г. выходит в свет I том «Капитала». Это же десятилетие (1857 – 1867 гг.) является периодом классической разработки Марксом метода политической экономии как конкретной формы материалистической диалектики. В 1858 г. Энгельс приступает к систематическому изучению естествознания с целью диалектического обобщения новейших достижений и открытий в этой области. В следующем году выходит в свет основной труд Дарвина, и это дает новый стимул исследованиям Энгельса. Второе великое открытие Маркса и связанное с ним развитие материалистического понимания истории, опубликование «К критике политической экономии» и I тома «Капитала» – все это стимулирует мысль Энгельса, создает предпосылки для дальнейшего развития теории. Осенью 1870 г. Энгельс переезжает в Лондон, в его жизни начинается новый период. А через полгода, весной 1871 г. Парижская Коммуна открывает новый период во всемирной истории. Однако пройдет еще некоторое время, прежде чем новые исторические условия и обстоятельства личной жизни создадут предпосылки для новых достижений в области теории.

Итак, объективно важнейшими вехами для истории марксизма рассматриваемого ряда лет являются два года – 1857 и 1871.

Работы Энгельса в манчестерский период его жизни отражают процесс применения материалистического понимания истории и накопления нового материала для дальнейшего развития теории. Можно выделить несколько более или менее устойчивых тем.

В ряде случаев Маркс и Энгельс в переписке между собой очень отчетливо формулируют специфические особенности своей материалистической концепции.

21 августа 1851 г. в связи с критическим разбором новой книги Прудона «Общая идея революции в XIX веке» Энгельс пишет Марксу: «наши положения о материальном производстве как решающей исторической первопричине, о классовой борьбе и т.д. в значительной части приняты им, хотя в большинстве случаев и в искаженном виде». Энгельс предполагает, что помимо «Нищеты философии» Прудон мог читать «Манифест Коммунистической партии» и «Классовую борьбу во Франции». «Ряд важных мыслей, несомненно, украден оттуда – например, что правительство есть не что иное, как власть одного класса для подчинения другого класса и что оно исчезнет вместе с исчезновением классовых противоположностей»[252].

Аналогично и Маркс в письме к Энгельсу 10 декабря 1864 г. выделяет такую специфическую черту материалистического понимания истории, как «метод сведения к „классам“»[253].

В ряде случаев Энгельс акцентирует диалектический характер материалистического понимания истории.

В статье «Что будет с Европейской Турцией» (апрель 1853 г.) он подчеркивает, что в истории «нет ничего постоянного, кроме самого непостоянства, ничего неизменного, кроме самого изменения», и отмечает «необычайно революционный характер нашей эпохи, в которой совместное действие пара и ветра, электричества и печатного станка, артиллерии и золотых россыпей производит в течение одного года больше изменений и революций, чем раньше происходило их на протяжении целого столетия»[254].

2 декабря 1861 г., критикуя попытку Лассаля в его книге «Система приобретенных прав» создать новую, метафизическую философию права, Энгельс пишет Марксу: «Даже с чисто философской точки зрения он должен был бы уразуметь, что абсолютом является только процесс, а не просто временный результат последнего, и тогда у него не могло бы получиться никакой другой правовой идеи, кроме самого исторического процесса»[255].

В письмах данного периода конкретнее, чем это было сделано в «Немецкой идеологии», рассматривается роль географической среды в развитии общества.

2 июня 1853 г. Маркс пишет Энгельсу по поводу книги Бернье об Индии: «Бернье совершенно правильно видит, что в основе всех явлений на Востоке… лежит отсутствие частной собственности на землю[256]. Вот, – добавляет Маркс от себя, – настоящий ключ даже к восточному небу»[257].

В ответном письме 6 июня Энгельс подхватывает эту мысль, но идет дальше и дает свое объяснение причин такого явления: «Отсутствие частной собственности на землю действительно является ключом к пониманию всего Востока. В этом основа всей его политической и религиозной истории. Но почему восточные народы не пришли к частной собственности на землю, даже к феодальной собственности? Мне кажется, что это объясняется главным образом климатом и характером почвы, в особенности же великой полосой пустынь, которая тянется от Сахары через Аравию, Персию, Индию и Татарию вплоть до наиболее возвышенной части азиатского плоскогорья. Первое условие земледелия здесь – это искусственное орошение, а оно является делом либо общин, либо провинций, либо центрального правительства. Правительства на Востоке всегда имели только три ведомства: финансов (ограбление своей страны), войны (ограбление своей страны и чужих стран) и общественных работ (забота о воспроизводстве)»[258].

Эти идеи Энгельса Маркс использует и развивает 10 июня в известной статье «Британское владычество в Индии»[259].

В августе и октябре 1866 г. в переписке между собой Маркс и Энгельс обсуждают книгу Тремо «Происхождение и видоизменения человека и других существ», при этом они вновь касаются вопроса о роли географической среды. Энгельс выступает против свойственной Тремо вульгаризации, проистекающей из недостаточности фактического материала[260].

Одним из направлений конкретизации материалистического понимания истории явилось применение его в области эстетики. Классовый подход к анализу произведений искусства проявился уже в работах Энгельса второй половины 40-х годов. Важным звеном в разработке марксистской эстетики стало в 1859 г. обсуждение Марксом и Энгельсом драмы Лассаля «Франц фон Зиккинген». В письмах Маркса и Энгельса Лассалю от 19 апреля и 18 мая разрабатываются проблемы драмы, реализма, трагического. Почти через 30 лет, в апреле 1888 г. в письме к Гаркнесс Энгельс снова вернется к проблемам эстетики и снова затронет вопрос о реализме[261].

Отдельные более яркие примеры применения материалистического понимания истории в данный период встречаются в статье Энгельса «Недавний процесс в Кёльне» (1852 г.), в его брошюре «Военный вопрос в Пруссии и немецкая рабочая партия» (1865 г.) и в ряде других случаев[262].

Но значительно больший интерес представляют работы Энгельса, связанные с выходом в свет первых трудов Маркса, содержавших положительное изложение его экономической теории, – первого выпуска «К критике политической экономии» (1859 г.) и первого тома «Капитала» (1867 г.). Мы имеем в виду рецензии Энгельса на эти издания. В них он высказывает ряд важных мыслей, относящихся к материалистическому пониманию истории.

3 – 15 августа 1859 г. Энгельс пишет рецензию на книгу Маркса «К критике политической экономии», 6 и 20 августа в виде двух статей она публикуется на страницах лондонской еженедельной газеты «Das Volk», издававшейся при ближайшем участии Маркса.

Политическая экономия Маркса, подчеркивает Энгельс, «базируется в сущности на материалистическом понимании истории». Открытие его явилось революционизирующим не только для политической экономии, но и для всех исторических, т.е. общественных, наук. Однако из него вытекают в высшей степени революционные выводы не только для теории, но и для практики. «При дальнейшем развитии нашего материалистического тезиса и при его применении к современности нам сразу открывается перспектива великой, величайшей революции всех времен»[263]. Таким образом, Энгельс ясно указывает на общую структуру марксистской теории, выявляет внутреннюю органическую связь материалистического понимания истории – политической экономии – теории научного коммунизма. Во второй части рецензии он раскрывает и взаимосвязь между материалистическим пониманием истории и материалистической диалектикой. Впоследствии, в «Анти-Дюринге», он показал связь того и другого и с диалектическим пониманием природы.

Характеризуя научный подвиг Маркса, Энгельс пишет: «Развитие материалистического понимания хотя бы на одном единственном историческом примере представляло собой научную работу, требовавшую многолетних спокойных занятий, ибо ясно, что одними фразами тут ничего не сделаешь, что только при помощи большого, критически проверенного, в совершенстве усвоенного исторического материала можно разрешить такую задачу»[264]. Этим «историческим примером» явилась в данном случае целая общественная формация – именно буржуазная, капиталистический способ производства, законы которого Маркс подверг глубокому анализу. Применение материалистического понимания истории в данной конкретной области – применение, потребовавшее многолетних научных исследований, – не только революционизировало всю политическую экономию, но и привело к существенному развитию самого материалистического понимания истории.

Говоря далее об основательной критике, которой Маркс подверг гегелевский метод, Энгельс подчеркивает: «Он был по существу идеалистическим, а тут требовалось развитие такого мировоззрения, которое было бы более материалистическим, чем все прежние». (Обратим внимание на эту характеристику нового мировоззрения – марксистской философии – как наиболее последовательно материалистического. Это, по-видимому, – первый случай.) Но «гегелевский способ мышления отличался… огромным историческим чутьем… Он первый пытался показать развитие, внутреннюю связь истории… Это составившее эпоху понимание истории было прямой теоретической предпосылкой нового материалистического воззрения»[265], т.е. материалистического понимания истории.

Так Энгельс определяет здесь историческое место первого великого открытия Маркса – материалистического понимания истории.

Следует подчеркнуть, что исторический материализм – это не просто материалистическое, а диалектико-материалистическое понимание истории. Родоначальником диалектического понимания истории был Гегель. Однако его исторические воззрения, как и вся его философия в целом, непоследовательны и противоречивы[266]. Опираясь на достижения гегелевской философии, исходя из диалектического понимания истории, Маркс и Энгельс шли к диалектико-материалистическому пониманию истории, свободному от непоследовательностей и противоречий гегельянства. Это был один из подходов к новой исторической концепции. Но основоположники ее не только перевели сознательную диалектику в материалистическое понимание истории и не только превратили диалектическое (вернее: диалектико-идеалистическое) понимание истории в диалектико-материалистическое. Они сделали нечто большее: само диалектическое понимание истории они сделали более последовательным, окончательно освободили его от догматизма, сделали его, если можно так выразиться, более диалектичным; распространив же на эту область материализм, они смогли выяснить конкретный механизм самого исторического процесса.

«Выработку метода, который лежит в основе Марксовой критики политической экономии, – указывает Энгельс далее, – мы считаем результатом, который по своему значению едва ли уступает основному материалистическому воззрению»[267], т.е. материалистическому пониманию истории. Таким образом, выработку материалистической диалектики Энгельс оценивает здесь как третье великое открытие Маркса.

Раскрывая затем диалектическое соотношение исторического и логического, Энгельс высказывает при этом ряд глубоких соображений, обогащающих материалистическое понимание истории[268].

Необходимо отметить, что в литературном наследии Энгельса это, пожалуй, первая работа, которая содержит существенные высказывания об истории материалистического понимания истории, его первая историографическая работа, относящаяся к интересующему нас предмету. За полгода до рецензии Энгельса Маркс в предисловии к книге дал первый очерк процесса становления своей материалистической концепции. Энгельс не намного отстал от него. Но и он дал нечто новое: указал на отношение материалистического понимания истории к гегелевской философии, показал историческое значение первого великого открытия Маркса и место этой концепции в системе марксизма, наметил особенности трех этапов ее истории: до революции, в период 1848 – 1849 гг. и после[269]. Впоследствии именно Энгельсу принадлежала решающая роль в качестве историографа марксизма вообще и материалистического понимания истории в частности.

14 сентября 1867 г. вышел в свет I том «Капитала». Официальная буржуазная наука встретила его появление заговором молчания. Чтобы положить конец умышленному замалчиванию гениального труда Маркса, Энгельс в октябре 1867 – июле 1868 г. пишет целую серию, в общей сложности девять, статей-рецензий, посвященных этому тому. С точки зрения материалистического понимания истории, четыре из них представляют наибольший интерес – это рецензии для газеты «Zukunft» (октябрь 1867 г.), для «Düsseldorfer Zeitung» (ноябрь 1867 г.), для газеты «Beobachter» (декабрь 1867 г.) и для «Demokratisches Wochenblatt» (март 1868 г.).

В первых двух рецензиях характерно то, что Энгельс подчеркивает историзм «Капитала».

Еще за два-три года до этого, именно в письме к Ланге от 29 марта 1865 г. Энгельс развивал ту же мысль: «Для нас, – писал он тогда, – так называемые „экономические законы“ являются не вечными законами природы, но законами историческими, возникающими и исчезающими… Поэтому для нас ни один из этих законов, поскольку он выражает чисто буржуазные отношения, не старше современного буржуазного общества. Те законы, которые в большей или меньшей мере имеют силу для всей предшествующей истории, выражают только такие отношения, которые являются общими для всякого общества, покоящегося на классовом господстве и на классовой эксплуатации»[270].

В первой рецензии на «Капитал» Энгельс обращает внимание читателей на «исторический подход, который пронизывает всю книгу и который позволяет автору видеть в экономических законах не вечные истины, а лишь формулировку условий существования известных преходящих состояний общества» и т.д.[271]

Та же мысль повторяется и во второй из указанных рецензий: «Положения политической экономии автор рассматривает не как вечные истины, как это обыкновенно делается, а как результаты определенного исторического развития» и т.д.[272]

В двух других рецензиях Энгельс в большей мере акцентировал материализм «Капитала». Содержание их было намечено Марксом[273].

В одной из этих рецензий Энгельс почти буквально воспроизводит формулировки Маркса. Автор «Капитала», подчеркивает он, применяет в исследовании экономических отношений «совершенно новый, материалистический, естественноисторический метод». «Поскольку он старается доказать, что современное общество, рассматриваемое экономически, чревато другой, более высокой формой общества, постольку он в области общественных отношений стремится установить в качестве закона лишь тот же самый постепенный процесс преобразования, который Дарвин установил в области естественной истории» и т.д.[274]

Наконец, в последней из опубликованных рецензий Энгельс более подробно развивает эту мысль о связи материалистического понимания истории и научно-коммунистических выводов: «С какой остротой Маркс подчеркивает отрицательные стороны капиталистического производства, с такой же ясностью он доказывает, что эта общественная форма была необходима для того, чтобы развить производительные силы общества до такой высокой ступени, которая сделает возможным равное, достойное человека развитие всех членов общества» и т.д.[275]

В связи с приведенными фрагментами стоит обратить внимание на один любопытный процесс – как складывалось известное сравнение Маркса с Дарвином. Этот факт – не посторонний для нашей темы. Ведь выступая на могиле Маркса Энгельс сравнил с открытием Дарвина именно открытие Марксом материалистического понимания истории.

Энгельс ознакомился с книгой Дарвина в первые дни после ее появления и сразу же понял ее значение для диалектического мировоззрения, уловил связь между дарвинизмом и марксизмом. Уже 11 или 12 декабря 1859 г. он писал Марксу: «до сих пор никогда еще не было столь грандиозной попытки доказать историческое развитие в природе»[276].

Маркс прочитал «Происхождение видов» только через год и тоже сразу оценил значение этого труда для своей теории: «эта книга, – писал он Энгельсу 19 декабря 1860 г., – дает естественноисторическую основу для наших взглядов». И та же оценка в письме к Лассалю 16 января 1861 г.: «Очень значительна работа Дарвина, она годится мне как естественнонаучная основа понимания исторической борьбы классов». А затем следуют важные высказывания о Дарвине в «Капитале» и т.д.[277].

Так в течение манчестерского периода шло количественное накопление материала, постепенно складывались предпосылки для новых обобщений.

Опыт Коммуны.

Диалектика природы и диалектика истории

Парижская Коммуна явилась поворотным пунктом в историческом развитии. После нее складывается новая историческая ситуация и вместе с тем начинается новый период в истории марксизма. Постепенно накапливаются новые элементы, которые приводят и к дальнейшему развитию материалистического понимания истории. Новые факторы, обусловившие это развитие, сводятся в основном к следующему.

Происходившие события свидетельствовали о возрастающей роли субъективного фактора в рабочем движении, о важной роли его в историческом процессе. Опыт Парижской Коммуны убедительно показал, что без массовой пролетарской партии, основанной на принципах научного коммунизма, успешное осуществление пролетарской революции невозможно. Еще в 60-х годах первая подобная партия возникла в Германии. В 70-х годах процесс образования таких партий развернулся во многих других странах. Борьба за правильные теоретические основы рабочих партий стала одной из главных задач Маркса и Энгельса.

Расширение сферы революционного рабочего движения, возникновение его в относительно отсталых странах, выход его за пределы стран сложившегося капитализма, за пределы Европы и Северной Америки, и прежде всего качественно новый этап революционного движения в России выдвинули на первый план проблему применения марксизма к этим новым условиям. Если марксизм возник как обобщение опыта главным образом западноевропейской истории, то его распространение в других странах мира обусловливало необходимость обобщения все более широкого исторического опыта, а это и приводило ко все более глубокому обобщению (в смысле создания более всеобъемлющей теории) самой этой революционной теории.

Дальнейшего обобщения теории (в указанном смысле) требовали и новые научные открытия, важнейшим из которых явилось великое открытие Моргана, давшее ключ к действительному пониманию первобытной истории.

Все эти факторы определяли необходимость дальнейшего развития материалистического понимания истории. Но весьма знаменательно, что именно в это же время шел процесс развития марксистской теории и в другом направлении. В эти годы (1873 – 1883 гг.) Энгельс специально разрабатывает диалектико-материалистическое понимание природы. Таким образом, после Парижской Коммуны марксизм вступает в новый период своего всестороннего развития.

В первые два года после Парижской Коммуны в центре внимания Энгельса – борьба с бакунистами. А здесь главный вопрос – о государстве. Этому посвящены ряд писем и специальная статья «Об авторитете». Анализ этих материалов выявляет определенные сдвиги в марксистском учении о государстве, которые произошли после Коммуны и были стимулированы борьбой против анархизма.

В связи с критикой бакунизма Энгельс затрагивает проблему государства в письмах к Кафьеро 1 июля, Лафаргу 30 декабря 1871 г., Терцаги в январе и Куно 24 января 1872 года[278].

Эта критика бакунизма нашла свое завершение в статье Энгельса «Об авторитете», написанной в октябре 1872 года. Энгельс с поразительной ясностью формулирует и разрешает вопрос о необходимости авторитета.

«Некоторые социалисты, – говорит он, имея в виду бакунистов, – начали в последнее время настоящий крестовый поход против того, что они называют принципом авторитета… Авторитет в том смысле, о котором здесь идет речь, означает навязывание нам чужой воли; с другой стороны, авторитет предполагает подчинение… Спрашивается, нельзя ли обойтись без этого отношения, не можем ли мы – при существующих в современном обществе условиях[279] – создать иной общественный строй, при котором этот авторитет окажется беспредметным и, следовательно, должен будет исчезнуть. Рассматривая экономические, промышленные и аграрные отношения, лежащие в основе современного буржуазного общества, мы обнаруживаем, что они имеют тенденцию все больше заменять разрозненные действия комбинированной деятельностью людей… Комбинированная деятельность, усложнение процессов, зависящих друг от друга, становятся на место независимой деятельности отдельных лиц. Но комбинированная деятельность означает организацию, а возможна ли организация без авторитета?

Предположим, что социальная революция свергла капиталистов… Предположим… что земля и орудия труда стали коллективной собственностью тех рабочих, которые их используют. Исчезнет ли авторитет или же он только изменит свою форму?»

Анализ особенностей современной, крупной промышленности показывает, что в силу самого характера современного производства воля каждого отдельного участника комбинированного производственного процесса неизбежно должна подчиняться либо воле одного руководителя, либо, если это возможно, воле большинства. «Желать уничтожения авторитета в крупной промышленности значит желать уничтожения самой промышленности».

«Итак, – формулирует Энгельс свой общий вывод, – мы видели, что, с одной стороны, известный авторитет, каким бы образом он ни был создан, а с другой стороны, известное подчинение, независимо от какой бы то ни было общественной организации, обязательны для нас при тех материальных условиях, в которых происходит производство и обращение продуктов.

С другой стороны, мы видели, что с развитием крупной промышленности и крупного земледелия материальные условия производства и обращения неизбежно усложняются и стремятся ко все большему расширению сферы этого авторитета. Нелепо поэтому изображать принцип авторитета абсолютно плохим, а принцип автономии – абсолютно хорошим. Авторитет и автономия вещи относительные, и область их применения меняется вместе с различными фазами общественного развития. Если бы автономисты хотели сказать только, что социальная организация будущего будет допускать авторитет лишь в тех границах, которые с неизбежностью предписываются условиями производства, тогда с ними можно было бы столковаться…

Все социалисты согласны в том, что политическое государство, а вместе с ним и политический авторитет исчезнут вследствие будущей социальной революции, то есть что общественные функции потеряют свой политический характер и превратятся в простые административные функции[280], наблюдающие за социальными интересами. Но антиавторитаристы требуют, чтобы авторитарное политическое государство было отменено одним ударом, еще раньше, чем будут отменены те социальные отношения, которые породили его» и т.д.[281].

В этой работе Энгельса, как и в предшествующих ей высказываниях его против анархизма, явно обнаруживается сдвиг, определенное перемещение акцента в марксистской концепции государства. Раньше Маркс и Энгельс подчеркивали главное, специфическое в своей концепции – классовый характер государства: государство – это продукт и проявление непримиримости классовых противоположностей, это орудие классового господства. Теперь, когда бакунисты вульгаризировали и довели до абсурда требование уничтожения государства, возникла объективная необходимость подчеркнуть и другую сторону – связь государства с выполнением определенных функций, удовлетворяющих некоторые общие интересы общества в целом. Если раньше в отношении будущего акцентировалось главное – неизбежность устранения государства, то теперь, во-первых, в большей мере стала подчеркиваться необходимость пролетарского государства, диктатуры пролетариата для переходного периода и, во-вторых, усилилось внимание к тому, что останется в коммунистическом обществе от государства после его отмирания как политического государства.

Понимание того, что функции государства не сводятся к его роли как инструмента классового господства, было у Маркса и Энгельса и раньше, но акцент тогда они делали именно на его классовой природе. Так, например, в «Немецкой идеологии» они писали: «Условия, при которых могут применяться определенные производительные силы, являются условиями господства определенного класса общества, социальная власть которого, вытекающая из его имущественного положения, находит каждый раз свое практически-идеалистическое выражение в соответствующей государственной форме, и поэтому всякая революционная борьба направляется против класса, который господствовал до того» (к этому месту пометка Маркса на полях: «Эти люди заинтересованы в том, чтобы сохранить нынешнее состояние производства»)[282]. Отсюда следует, что когда материальное производство и классовая структура общества приходят в противоречие друг с другом, государство как организация, выражающая интересы господствующего класса, становится препятствием для дальнейшего развития общества и против него, на захват его направляется борьба угнетенного класса, интересы которого совпадают теперь с интересами общественного прогресса.

В отношении судьбы государства в будущем обществе Маркс и Энгельс, подчеркивая, что с исчезновением классов исчезнет и государство, уже и в период до 1848 г. понимали, что что-то от существующей государственной организации должно будет остаться. Так, в «Манифесте Коммунистической партии» они формулировали свой взгляд очень точно: «Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов, тогда публичная власть потеряет свой политический характер»[283]. Но если публичная власть утратит свой политический характер, то, значит, что-то от нее все-таки останется! Что же именно?

Об этом гениально догадывались уже предшественники научного коммунизма. В особенности Сен-Симон. Но опять же характерно, как меняется отношение Энгельса к этим догадкам. В том же «Манифесте Коммунистической партии» они с Марксом в разделе о критически-утопическом социализме и коммунизме писали: «Их положительные выводы насчет будущего общества, например, уничтожение противоположности между городом и деревней, уничтожение семьи, частной наживы, наемного труда, провозглашение общественной гармонии, превращение государства в простое управление производством, – все эти положения выражают лишь необходимость устранения классовой противоположности, которая только что начинала развиваться и была известна им лишь в ее первичной бесформенной неопределенности. Поэтому и положения эти имеют еще совершенно утопический характер»[284].

Итак, превращение государства в простое управление производством – вот что означает утрата публичной властью своего политического характера, вот что останется от государства.

Характерно, однако, отношение авторов «Манифеста» к этой догадке предшественников. Как и другие идеи, превращение государства в простое управление производством – это лишь конкретизация идеи о необходимости устранения классовой противоположности. Как и другие, это положение носит еще совершенно утопический характер. Как видим, акцент падает здесь на отрицательную сторону дела: критикуется недостаточность воззрений предшественников.

Но вот проходит 30 лет, и в «Анти-Дюринге», оценивая теоретические заслуги Сен-Симона, Энгельс снова касается вопроса о будущей судьбе государства: «В 1816 г. Сен-Симон объявляет политику наукой о производстве и предсказывает полнейшее поглощение политики экономикой. Если здесь понимание того, что экономическое положение есть основа политических учреждений, выражено лишь в зародышевой форме, зато совершенно ясно высказана та мысль, что политическое управление людьми должно превратиться в распоряжение вещами и в руководство процессами производства, т.е. мысль об отмене государства…»[285]. Как видим, теперь акцент падает на положительную сторону дела: мысль Сен-Симона оценивается как гениальное предвосхищение.

И не случайно, что в эти же годы в работах Энгельса, наряду с прежней, классовой характеристикой государства, снова появляется тема происхождения государства из обособления общих интересов. Еще в «Немецкой идеологии» в общем виде были сформулированы исходные идеи о происхождении государства и его соотношении с общими интересами и намечена эта тема для дальнейшей разработки[286]. В январе 1873 г. в третьей статье из серии «К жилищному вопросу» Энгельс пишет о происхождении государства и права уже несколько иначе: «На известной, весьма ранней ступени развития общества возникает потребность охватить общим правилом повторяющиеся изо дня в день акты производства, распределения и обмена продуктов и позаботиться о том, чтобы отдельный человек подчинился общим условиям производства и обмена. Это правило, вначале выражающееся в обычае, становится затем законом. Вместе с законом необходимо возникают и органы, которым поручается его соблюдение, – публичная власть, государство»[287]. Летом 1877 г. во втором отделе «Анти-Дюринга» Энгельс снова возвращается к тому же вопросу[288].

В те же 70-е годы аналогичный процесс «перемещения акцентов» наблюдается и в работах Маркса[289].

В известном письме Бебелю от 18 – 28 марта 1875 г., где Энгельс, со своей стороны, подверг критике проект Готской программы, он также, как и Маркс, высказался о «будущей государственности коммунистического общества»[290], предложив заменить слово «государство» словом «община» или «коммуна». Вот наиболее важные элементы этого знаменитого рассуждения: «Следовало бы бросить всю эту болтовню о государстве, особенно после Коммуны, которая не была уже государством в собственном смысле слова… Уже сочинение Маркса против Прудона, а затем „Коммунистический манифест“ говорят прямо, что с введением социалистического общественного строя государство само собой распускается [sich auflöst] и исчезает… Когда становится возможным говорить о свободе, тогда государство как таковое перестает существовать. Мы[291] предложили бы поэтому поставить везде вместо слова „государство“ слово „община“ [Gemeinwesen], прекрасное старое немецкое слово, соответствующее французскому слову „коммуна“»[292].

В итоге разработки проблемы государства в 1871 – 1877 гг. диалектико-материалистическое понимание его становится богаче, разностороннее, конкретнее. Одним словом, в этом пункте материалистическое понимание истории существенно развивается.

В мае 1872 – январе 1873 г. Энгельс пишет в виде трех статей работу под общим названием «К жилищному вопросу». С точки зрения исторического материализма наибольший интерес представляют первая (май 1872 г.) и третья (январь 1873 г.) статьи, направленные против прудониста Мюльбергера. И здесь, как и в борьбе против бакунизма, Энгельс опирается на материалистическое понимание истории и в ряде пунктов развивает его.

В 1873 г. в теоретической деятельности Энгельса начинается новая стадия. Внешне это выражается в том, что у него возникает замысел главного труда его жизни – «Диалектики природы» – и он приступает к его осуществлению.

При подготовке 20 тома второго издания Сочинений Маркса и Энгельса, в который входит «Диалектика природы», были уточнены некоторые обстоятельства, относящиеся к началу истории этого произведения.

В конце 1872 г. вышло в свет второе издание книги Бюхнера «Человек и его место в природе». Сохранился экземпляр этой книги с пометками Энгельса на полях[293]. Судя по местам, которые привлекли его внимание, Энгельс критически отнесся прежде всего и главным образом к тем высказываниям Бюхнера, которые характеризуют его как представителя социального дарвинизма. А против идей социального дарвинизма Маркс и Энгельс высказывались уже на протяжении целого десятилетия: Маркс в «Теориях прибавочной стоимости» (1862 – 1863 гг.), в письмах к Лафаргам 15 февраля 1869 г. и Кугельману 27 июня 1870 г., Энгельс в письме к Ланге 29 марта 1865 года[294]. Характерно, что, критикуя книгу Ланге «О рабочем вопросе», и Энгельс в 1865 г., и Маркс в 1870 г. наряду с критикой социального дарвинизма выступают вместе с тем и в защиту диалектики. То же самое сочетание этих двух тем мы встречаем и у Энгельса в начале 1873 г. в связи с критикой Бюхнера[295].

Видимо, в начале 1873 г. у Энгельса возник план выступить с критикой Бюхнера в печати[296]. Это могла быть статья или серия статей, предназначенных для центрального органа немецкой Социал-демократической рабочей партии (эйзенахцев) газеты «Volksstaat», редактором которой был В. Либкнехт. Ведь именно так потом был опубликован «Анти-Дюринг». А это был бы своего рода «Анти-Бюхнер».

Дошедшая до нас рукопись «Диалектики природы» открывается заметкой, озаглавленной «Бюхнер», которая представляет собой нечто вроде конспекта предполагаемой работы против Бюхнера[297]. Основная часть заметки написана до 30 мая 1873 г. (т.е. до того дня, когда у Энгельса сложился замысел «Диалектики природы»). Энгельс отталкивается здесь от упомянутой книги Бюхнера. Но если в пометках при чтении книги отразилось главным образом критическое отношение к социальному дарвинизму, то теперь на первое место выдвигается критика вульгарного материализма, защита диалектики, разработка диалектического понимания природы. (Эта последняя тема, как известно, появилась у Энгельса еще в 1858 году.) Две главные задачи борьбы против вульгарных материалистов Энгельс формулирует теперь так: «1) брань по адресу философии… и 2) претензия на применение естественнонаучных теорий к обществу и на реформирование социализма – все это заставляет нас обратить на них внимание»[298].

Но вскоре более значительная задача – положительная разработка диалектико-материалистического понимания природы, развитие этой стороны марксизма – вытесняет побочную задачу критики Бюхнера.

Главная тема «Диалектики природы» не имеет прямого отношения к теме настоящей главы. Но из критики социального дарвинизма вытекал вопрос о соотношении законов развития природы и законов развития общества, о переходе низших форм движения в высшую форму – мышление, о происхождении человека и т.д.

В годы, предшествующие работе Энгельса над «Анти-Дюрингом», в 1873 – 1876 гг., в ходе его работы над «Диалектикой природы» материалистическое понимание истории обогатилось целым комплексом новых идей, которые получили затем отражение и развитие в «Анти-Дюринге». Кстати, можно утверждать, что все основные новые идеи в области материалистического понимания истории, развитые в «Диалектике природы», были выработаны в этот первый период работы Энгельса, т.е. в 1873 – 1876 годах. То же самое, видимо, справедливо и относительно основного содержания «Диалектики природы».

В течение этих трех первых лет работы над «Диалектикой природы» в сфере материалистического понимания истории появляется ряд новых тем. Таковы: критика социального дарвинизма, определение диалектики и диалектическое понимание истории, роль труда в процессе становления человека, мышление как высшая форма движения материи и т.д.

Задача, которую Энгельс ставил перед собой при работе над «Диалектикой природы», сформулирована в предисловии ко второму изданию «Анти-Дюринга»: «Дело шло о том, чтобы и на частностях убедиться в той истине, которая в общем не вызывала у меня никаких сомнений, а именно, что в природе сквозь хаос бесчисленных изменений прокладывают себе путь те же диалектические законы движения, которые и в истории господствуют над кажущейся случайностью событий»[299]. Таким образом, в конечном счете решение этой задачи должно было привести к новому обоснованию всеобщности законов материалистической диалектики.

Но сама их всеобщность не вызывала сомнений. И во всяком случае, действие их в сфере истории человеческого общества можно было считать доказанным еще раньше – именно Гегелем. Как отмечал Энгельс в том же предисловии, Маркс и он «спасли из немецкой идеалистической философии сознательную диалектику и перевели ее в материалистическое понимание природы и истории»[300]. Следовательно, диалектико-материалистическое понимание истории было выработано прежде, чем Энгельс приступил к детальной разработке диалектико-материалистического понимания природы. Но решая эту последнюю задачу – исследуя диалектику природы – и обосновывая тем самым всеобщность законов материалистической диалектики, Энгельс вместе с тем более резко осознал и выявил диалектический характер законов исторического развития – диалектику истории.

Это нашло свое выражение как в общем определении диалектики, так и в раскрытии действия основных законов диалектики в области истории.

Классическое определение диалектики было впервые сформулировано не в «Диалектике природы», а в 1877 г. в «Анти-Дюринге»: «Диалектика… есть… наука о всеобщих законах движения и развития природы, человеческого общества и мышления»[301]. Из этого определения следует, что всеобщие законы развития человеческого общества суть законы диалектики. В истории, как и в природе вообще, господствуют всеобщие законы диалектики. В таком обобщенном виде эта мысль формулируется здесь впервые. Но по существу она была высказана уже в 1873 г. в первом фрагменте «Диалектики природы» – о Бюхнере. У Гегеля, говорит там Энгельс, диалектические категории мистическим образом выступают как нечто предсуществующее, а диалектика реального мира – всего лишь как их отблеск. «В действительности наоборот: диалектика головы – только отражение форм движения реального мира, как природы, так и истории»[302].

Определение диалектики было развито затем во второй период работы над «Диалектикой природы», т.е. после перерыва, вызванного работой над «Анти-Дюрингом». В главе «Диалектика», которую Энгельс – реализуя свой общий план, составленный в августе 1878 г., – писал в конце 1879 г., он не только резюмирует свою материалистическую концепцию, но и окончательно выделяет три основных закона диалектики.

«Таким образом, – пишет он, – история природы и человеческого общества – вот откуда абстрагируются законы диалектики. Они как раз не что иное, как наиболее общие законы обеих этих фаз исторического развития, а также самого мышления. По сути дела они сводятся к следующим трем законам:

Закон перехода количества в качество и обратно.

Закон взаимного проникновения противоположностей.

Закон отрицания отрицания.

Все эти три закона были развиты Гегелем на его идеалистический манер лишь как законы мышления… Ошибка заключается в том, что законы эти он не выводит из природы и истории, а навязывает последним свыше как законы мышления… Если мы перевернем это отношение, то все принимает очень простой вид…»[303].

Основные законы диалектики Энгельс выделил первоначально в августе 1878 г. и окончательно в сентябре – декабре 1879 года. Но действие каждого из них в истории он показал до этого, в 1875 – 1876 гг. в «Диалектике природы» и в 1876 – 1877 гг. в «Анти-Дюринге».

В «Диалектике природы» действие закона единства и борьбы противоположностей в истории выявлено как результат закономерного развития природы, приводящего к возникновению человека и человеческого общества. К 1875 г. относится фрагмент, в котором действие этого закона демонстрируется – в соответствии с основной концепцией «Диалектики природы» о формах движения материи – на материале последовательного ряда: механика, физика, химия, биология, история. Фрагмент начинается обобщающим тезисом: «Так называемая объективная диалектика царит во всей природе, а так называемая субъективная диалектика, диалектическое мышление, есть только отражение господствующего во всей природе движения путем противоположностей, которые и обусловливают жизнь природы своей постоянной борьбой и своим конечным переходом друг в друга, resp. в более высокие формы». Затем следуют примеры: притяжение и отталкивание в механике, полярность в магнетизме и электричестве, притяжение и отталкивание в химических процессах, поляризация живого белкового вещества в процессе развития органической жизни, наследственность и приспособление. Наконец, отметив, что «в истории прогресс выступает в виде отрицания существующих порядков», Энгельс переходит от биологии к истории: «В истории движение путем противоположностей выступает особенно наглядно во все критические эпохи у ведущих народов». И далее следует ряд конкретных примеров[304].

Характерно, что в сущности по той же схеме строится изложение и закона перехода количества в качество в главе «Диалектика» (1879 г.). Рассмотрев там действие данного закона в областях механики, физики и химии, Энгельс намечает и переход к биологии и истории: «Этот же самый закон подтверждается на каждом шагу в биологии и в истории человеческого общества, но мы ограничимся примерами из области точных наук, ибо здесь количества могут быть точно измерены и прослежены»[305].

В том же 1875 г., когда был написан фрагмент об объективной и субъективной диалектике, вскоре после него – они разделены всего лишь шестью небольшими фрагментами – Энгельс пишет фрагмент о различии положения в конце древнего мира и в конце средневековья. Он заканчивается примером действия в истории закона отрицания отрицания: «Вместе с возвышением Константинополя и падением Рима заканчивается древность. С падением Константинополя неразрывно связан конец средневековья. Новое время начинается с возвращения к грекам. – Отрицание отрицания!»[306].

Диалектический характер законов природы обусловливает необходимость сознательной материалистической диалектики в естествознании. И точно так же диалектический характер законов истории, развития человеческого общества требует усвоения историками сознательной материалистической диалектики. Историческая наука должна «впитать в себя диалектику». В одном фрагменте «Диалектики природы», который можно датировать первой половиной 1876 г., Энгельс так и пишет: «Лишь когда естествознание и историческая наука впитают в себя диалектику, лишь тогда весь философский скарб – за исключением чистого учения о мышлении – станет излишним, исчезнет в положительной науке»[307].

Относительно же диалектического характера самого исторического процесса Энгельс в главе о теплоте, написанной в 1881 – 1882 гг., делает следующее любопытное замечание: «История имеет свой собственный ход, и сколь бы диалектически этот ход ни совершался в конечном счете, все же диалектике нередко приходится довольно долго дожидаться истории»[308].

Центральная идея «Диалектики природы» – классификация форм движения материи и соответственно этому классификация наук, изучающих эти формы движения. Основные формы, изучаемые естественными науками: механическое, физическое, химическое и биологическое движение. Каждая низшая форма движения переходит посредством диалектического скачка в высшую форму. Биологическая форма движения переходит в социальную, историческую. Наивысшей формой движения является мышление. Эта последняя, собственно говоря, лежит уже вне предмета исследования «Диалектики природы». Но по общему замыслу «Диалектики природы» Энгельс наметил рассмотреть переход от природы к истории человеческого общества, переход к высшей форме движения материи. Этот переход и представляет особый интерес с точки зрения материалистического понимания истории. Здесь можно выделить ряд тем-аспектов: мышление как высшая форма движения материи, роль труда в процессе становления человека, отличие человека от животных, законов истории от законов природы и в связи с этим – критика социального дарвинизма. Все эти темы впервые или по-новому ставятся в «Диалектике природы», и в этом отношении материалистическое понимание истории также получает здесь дальнейшее развитие.

В определениях мышления как высшей формы движения материи[309], которая предполагает все другие, присущие природе, формы движения, но не сводится к ним, – отражается как органическая взаимосвязь, так и существенное различие между законами природы и законами развития человеческого общества.

Переход от истории природы к истории общества образует процесс превращения животного в человека, решающую роль при этом играет труд.

Проблема специфического отличия человека от животного была поставлена и решена в «Экономическо-философских рукописях» Маркса (1844 г.), в «Немецкой идеологии» (1845 – 1846 гг.) и в I томе «Капитала» (1867 г.). В «Диалектике природы» эта проблема сформулирована по-новому, рассматривается с несколько иной стороны: не чем отличается человек от животного, а какова роль труда, отличающего человека, в самом процессе становления человека. Этой проблеме посвящена специальная статья, включенная в состав «Диалектики природы», – «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека».

Первое указание на роль труда в процессе становления человека появляется в 1874 г., на 6-м листе рукописи «Диалектики природы»: «Человек – единственное животное, которое способно выбраться благодаря труду из чисто животного состояния»[310]. Здесь Энгельс снова возвращается к разработанной еще в «Немецкой идеологии» проблеме взаимодействия между человеком и природой, но вопрос о роли труда ставит по-новому: труд не только отличительная особенность человека, но и средство выделения его из животного царства.

В таком аспекте эта проблема была разработана несколько позднее, по-видимому, осенью 1875 г., во «Введении» и наиболее подробно – весной или летом 1876 г. в статье «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». А затем в августе 1878 г. она была включена в заключительный пункт общего плана «Диалектики природы»[311].

Во второй части «Введения», где Энгельс набрасывает в крупных чертах картину исторического развития природы, он резюмирует и свои представления о возникновении и специфических особенностях человеческого общества. Проследим ход его мысли.

«Из первых животных развились, главным образом путем дальнейшей дифференциации, бесчисленные классы, отряды, семейства, роды и виды животных и, наконец, та форма, в которой достигает своего наиболее полного развития нервная система, – а именно позвоночные, и опять-таки, наконец, среди них то позвоночное, в котором природа приходит к осознанию самой себя, – человек…

Когда после тысячелетней борьбы рука, наконец, дифференцировалась от ноги и установилась прямая походка, то человек отделился от обезьяны, и была заложена основа для развития членораздельной речи и для мощного развития мозга, благодаря чему пропасть между человеком и обезьяной стала с тех пор непроходимой. Специализация руки означает появление орудия, а орудие означает специфически человеческую деятельность, преобразующее обратное воздействие человека на природу – производство. И животные в более узком смысле слова имеют орудия, но лишь в виде членов своего тела: муравей, пчела, бобр; и животные производят, но их производственное воздействие на окружающую природу является по отношению к этой последней равным нулю. Лишь человеку удалось наложить свою печать на природу… И этого он добился прежде всего и главным образом при посредстве руки… Но вместе с развитием руки шаг за шагом развивалась и голова, возникало сознание – сперва условий отдельных практических полезных результатов, а впоследствии, на основе этого… – понимание законов природы, обусловливающих эти полезные результаты. А вместе с быстро растущим познанием законов природы росли и средства обратного воздействия на природу…

Вместе с человеком мы вступаем в область истории. И животные имеют историю, именно историю своего происхождения и постепенного развития до своего теперешнего состояния. Но они являются пассивными объектами этой истории; а поскольку они сами принимают в ней участие, это происходит без их ведома и желания. Люди же, наоборот, чем больше они удаляются от животных в узком смысле слова, тем в большей мере они делают свою историю сами, сознательно, и тем меньше становится влияние на эту историю непредвиденных последствий, неконтролируемых сил, и тем точнее соответствует исторический результат установленной заранее цели. Но если мы подойдем с этим масштабом к человеческой истории, даже к истории самых развитых народов современности, то мы найдем, что здесь все еще существует огромное несоответствие между поставленными себе целями и достигнутыми результатами, что продолжают преобладать непредвиденные последствия, что неконтролируемые силы гораздо могущественнее, чем силы, приводимые в движение планомерно[312]. И это не может быть иначе до тех пор, пока самая существенная историческая деятельность людей, та деятельность, которая подняла их от животного состояния до человеческого, которая образует материальную основу всех прочих видов их деятельности, – производство, направленное на удовлетворение жизненных потребностей людей, т.е. в наше время общественное производство, – особенно подчинена слепой игре не входивших в их намерения воздействий неконтролируемых сил и пока желаемая цель осуществляется здесь лишь в виде исключения, гораздо же чаще осуществляются прямо противоположные ей результаты… Лишь сознательная организация общественного производства с планомерным производством и планомерным распределением может поднять людей над прочими животными в общественном отношении точно так же, как их в специфически биологическом отношении подняло производство вообще. Историческое развитие делает такую организацию с каждым днем все более необходимой и с каждым днем все более возможной» и т.д.[313].

«Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» – следующий после «Введения» шаг в разработке проблемы, указанной уже в самом названии этой работы. Концепция, конспективно сформулированная во второй части «Введения», получает здесь дальнейшее развитие и наиболее подробное изложение.

«Труд… первое основное условие всей человеческой жизни, и притом в такой степени, что мы в известном смысле должны сказать: труд создал самого человека».

Предками человека были человекообразные обезьяны третичного периода. Обусловленная их образом жизни дифференциация функций рук и ног постепенно обусловила для них прямохождение. «Этим был сделан решающий шаг для перехода от обезьяны к человеку… Решающий шаг был сделан, рука стала свободной». Свободной для труда, а труд, в свою очередь, развивал ее. «Рука, таким образом, является не только органом труда, она также и продукт его».

Обезьяноподобные предки человека были общественными животными. Развитие труда вело к господству человека над природой и расширяло его кругозор. С другой стороны, оно способствовало сплочению членов общества. «Формировавшиеся люди пришли к тому, что у них появилась потребность что-то сказать друг другу». Так из процесса труда и вместе с трудом возник язык, членораздельная речь. «Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг… Развитие мозга и подчиненных ему чувств, все более и более проясняющегося сознания, способности к абстракции и к умозаключению оказывало обратное воздействие на труд и на язык, давая обоим все новые и новые толчки к дальнейшему развитию».

«С появлением готового человека возник… новый элемент – общество». Прошли, вероятно, сотни тысяч лет, прежде чем из стада обезьян возникло человеческое общество. «И в чем же опять мы находим характерный признак человеческого общества, отличающий его от стада обезьян? В труде».

«Труд начинается с изготовления орудий». Наиболее древние орудия – это орудия охоты и рыболовства. Охота и рыболовство связаны с переходом к потреблению мяса, «а это знаменует собой новый важный шаг на пути к превращению в человека». «Употребление мясной пищи привело к двум новым достижениям, имеющим решающее значение: к пользованию огнем[314] и к приручению животных. Первое еще более сократило процесс пищеварения… второе обогатило запасы мясной пищи… Таким образом, оба эти достижения уже непосредственно стали новыми средствами эмансипации для человека».

Труд становился все более разнообразным, совершенным, многосторонним. Вслед за земледелием и промышленностью появились, наконец, искусство и наука. Роль умственного труда возрастала. Продукты головы стали казаться чем-то господствующим над человеческим обществом. «Всю заслугу быстрого развития цивилизации стали приписывать голове, развитию и деятельности мозга. Люди привыкли объяснять свои действия из своего мышления, вместо того чтобы объяснять их из своих потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове, осознаются), и этим путем с течением времени возникло… идеалистическое мировоззрение…».

Таким образом, возникновение идеализма Энгельс объясняет как результат преувеличения, гиперболизации, абсолютизации роли сознания, умственного труда, духовного производства – того, что составляет одно из главных отличий человека от животного. Но это отличие со временем усиливается, роль сознания в жизни общества возрастает. С переходом к подлинно человеческому, коммунистическому обществу в этом отношении неизбежно должен будет произойти существенный, качественный скачок. Как изменится при этом роль сознания, соотношение общественного сознания и общественного бытия? К такому вопросу неизбежно подводит логика всех рассуждений Энгельса на эту тему. Ответ на него он сам наметит, быть может, всего несколько недель спустя в подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу».

«Чем более люди отдаляются от животных, – продолжает Энгельс, – тем более их воздействие на природу принимает характер преднамеренных, планомерных действий, направленных на достижение определенных, заранее известных целей». Способность к преднамеренным, сознательным, планомерным действиям существует в зародыше и у животных. «Но все планомерные действия всех животных не сумели наложить на природу печать их воли. Это мог сделать только человек. Коротко говоря, животное только пользуется внешней природой и производит в ней изменения просто в силу своего присутствия; человек же вносимыми им изменениями заставляет ее служить своим целям, господствует над ней. И это является последним существенным отличием человека от остальных животных, и этим отличием человек опять-таки обязан труду».

«Не будем, однако, слишком обольщаться нашими победами над природой… Каждая из этих побед имеет, правда, в первую очередь те последствия, на которые мы рассчитывали, но во вторую и третью очередь совсем другие, непредвиденные последствия, которые очень часто уничтожают значение первых… На каждом шагу факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над природой так, как завоеватель властвует над чужим народом, не властвуем над ней так, как кто-либо находящийся вне природы, – что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри ее, что все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие от всех других существ, умеем познавать ее законы и правильно их применять[315]. И мы, в самом деле, с каждым днем научаемся все более правильно понимать ее законы и познавать как более близкие, так и более отдаленные последствия нашего активного вмешательства в ее естественный ход… Но если уже потребовались тысячелетия для того, чтобы мы научились в известной мере учитывать заранее более отдаленные естественные последствия наших, направленных на производство, действий, то еще гораздо труднее давалась эта наука в отношении более отдаленных общественных последствий этих действий… Но и в этой области мы, путем долгого, часто жестокого опыта и путем сопоставления и анализа исторического материала, постепенно научаемся уяснять себе косвенные, более отдаленные общественные последствия нашей производственной деятельности, а тем самым мы получаем возможность подчинить нашему господству и регулированию также и эти последствия. Однако для того, чтобы осуществить это регулирование, требуется нечто большее, чем простое познание. Для этого требуется полный переворот в нашем существующем до сего времени способе производства и вместе с ним во всем нашем теперешнем общественном строе»[316].

Так выводом о неизбежности коммунистического преобразования общества завершается и это историко-материалистическое исследование.

Работу Энгельса отличает глубокий диалектизм. Объект своего исследования – становление человека – он рассматривает именно как процесс, проходящий в своем развитии через целый ряд фаз. Характерно в этом отношении, например, различение «формировавшегося человека» и «готового человека»[317]. Энгельс всесторонне исследует взаимодействие различных факторов, последовательно возникающих по мере развития данного процесса.

Основой всего исследования является одно из положений материалистического понимания истории, выработанное еще в «Немецкой идеологии», – положение об определяющей роли материального производства в жизни человеческого общества и о вытекающем отсюда специфическом отличии человека от животного.

Специфическое отличие человеческого общества было определено в «Немецкой идеологии» следующим образом. Сначала Маркс и Энгельс написали: «Первый исторический акт этих индивидов, благодаря которому они отличаются от животных, состоит не в том, что они мыслят, а в том, что они начинают производить необходимые им жизненные средства». Затем они зачеркнули эту фразу, и несколько дальше в тексте появилась окончательная формулировка: «Людей можно отличать от животных по сознанию, по религии – вообще по чему угодно. Сами они начинают отличать себя от животных, как только начинают производить необходимые им жизненные средства – шаг, который обусловлен их телесной организацией»[318].

И в той, и в другой формулировке специфическое отличие человека определяется одинаково, это – производство. Что же касается такого признака, как мышление, сознание, то тут между обеими формулировками можно отметить известное различие. Первоначальную формулировку можно понять так, что мышление вообще не является специфическим признаком человека. Окончательная же формулировка является более гибкой: человека можно отличать по сознанию, но его главное, определяющее отличие заключается в производстве.

О том, что Маркс и Энгельс и в «Немецкой идеологии» не отрицали сознание как специфически человеческую особенность, об этом свидетельствует то место рукописи первой главы, где сознание рассматривается специально, как один из пяти видов производства. Сопоставление одной зачеркнутой там фразы с остальным текстом показывает, что сознание также отличает человека от животного. Зачеркнутая фраза: «Мое отношение к моей среде есть мое сознание». Сопоставьте с этим в том же контексте: «Животное не „относится“ ни к чему и вообще не „относится“; для животного его отношение к другим не существует как отношение. Сознание, следовательно, уже с самого начала есть общественный продукт и остается им, пока вообще существуют люди»[319]. Вывод отсюда может быть только один: человек имеет сознание, а животное его не имеет. Во всяком случае не имеет в том смысле, в каком мы говорим о сознании человека.

Это место написано примерно на полгода раньше приведенного выше определения специфики человека через производство. Можно было бы предположить, что за это время Маркс и Энгельс изменили свое представление о специфике человека и уже исключили сознание из числа его специфических черт. Однако дальнейшее развитие марксизма опровергает такое предположение.

Следующий решающий шаг в разработке данной проблемы был сделан Марксом в I томе «Капитала». Особо важное значение имеет 1-й параграф V главы: «Процесс труда». Здесь Маркс дает новое определение специфического отличия человека: «Употребление и создание средств труда, хотя и свойственны в зародышевой форме некоторым видам животных, составляют специфически характерную черту человеческого процесса труда, и потому Франклин определяет человека как „а toolmaking animal“, как животное, делающее орудия»[320]. Анализ концепции, развитой в «Капитале», а также соответствующих высказываний Энгельса в письме к Лаврову от 12 ноября 1875 г. и в «Диалектике природы», показывает, что эта новая формулировка не опровергает, а конкретизирует определение «Немецкой идеологии».

Понятия труда и производства эквивалентны[321]. Определив труд как «процесс, совершающийся между человеком и природой» и т.д., Маркс выделяет его основные элементы: «Простые моменты процесса труда следующие: целесообразная деятельность, или самый труд, предмет труда и средства труда»[322]. В зародышевой форме труд свойствен и некоторым видам животных. Чем же отличается собственно человеческий труд? Разумеется, не предметом труда. Во всяком случае применением средств труда, хотя в зародышевой форме и это встречается у животных. Но у человека, очевидно, оно приобретает систематический характер. Маркс различает употребление и создание средств труда. «Когда процесс труда достиг хотя бы некоторого развития, он нуждается уже в подвергшихся обработке средствах труда»[323]. Главное здесь, разумеется, – изготовление орудий труда, определяющего элемента средств труда. А как обстоит дело с самим трудом как целесообразной деятельностью? Отрицать целесообразную деятельность в определенной форме у животных, конечно, нельзя. Подобная деятельность у человека также проходит через различные ступени развития. «Мы не будем рассматривать здесь, – подчеркивает Маркс, – первых животнообразных инстинктивных форм труда… Мы предполагаем труд в такой форме, в которой он составляет исключительное достояние человека». В чем же состоит эта исключительность? Оказывается, – в сознании: «Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей-архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т.е. идеально. Человек… осуществляет… свою сознательную цель». «Итак, – резюмирует Маркс в другом месте, – в процессе труда деятельность человека при помощи средства труда вызывает заранее намеченное изменение предмета труда»[324].

Уже после издания I тома «Капитала», где было развито это новое понимание специфики человека, Энгельс как бы снова возвращается к прежнему определению «Немецкой идеологии». В письме к Лаврову 12 ноября 1875 г. он повторяет эту старую формулу: «Существенное отличие человеческого общества от общества животных состоит в том, что животные в лучшем случае собирают, тогда как люди производят. Уже одно это – единственное, но фундаментальное – различие делает невозможным перенесение, без соответствующих оговорок, законов животных обществ на человеческое общество»[325]. Такой возврат к старому означает, что с точки зрения Энгельса оно по-прежнему остается в целом правильным.

И действительно, во «Введении» к «Диалектике природы» (1875 г.) и в работе «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» (1876 г.) Энгельс как бы отождествляет первоначальное определение «Немецкой идеологии» и его развитие, конкретизацию Марксом в «Капитале»: «Орудие означает специфически человеческую деятельность… – производство». «Труд начинается с изготовления орудий»[326].

В то же время, развивая идеи, высказанные в «Немецкой идеологии» и в «Капитале», Энгельс в «Диалектике природы» к числу специфических особенностей человека относит и его сознание, самосознание, мышление.

В заключение этого обзора содержания «Диалектики природы» отметим еще разработку некоторых отдельных проблем материалистического понимания истории.

Именно здесь Энгельс со всей резкостью поставил вопрос о соотношении науки и материального производства. Это было сделано в одном из фрагментов, относящихся к концу (во всяком случае после 12 ноября) 1875 года. Вот эти широко известные положения: «Уже с самого начала возникновение и развитие наук обусловлено производством». И еще: «До сих пор хвастливо выставляют напоказ только то, чем производство обязано науке; но наука обязана производству бесконечно бóльшим»[327]. Почти два десятилетия спустя в письме к Боргиусу от 25 января 1894 г. Энгельс снова возвратится к этому вопросу: «Если, как Вы утверждаете, техника в значительной степени зависит от состояния науки, то в гораздо большей мере наука зависит от состояния и потребностей техники. Если у общества появляется техническая потребность, то это продвигает науку вперед больше, чем десяток университетов»[328].

Любопытно, что в «Диалектике природы» снова затрагивается тема, которая появилась за три десятилетия до того в «Набросках к критике политической экономии», – именно вопрос о темпах развития науки. В 1844 г. Энгельс, опровергая концепцию Мальтуса, говорил в «Немецко-французском ежегоднике»: «Наука растет, по меньшей мере, с такой же быстротой, как и население; население растет пропорционально численности последнего поколения, наука движется вперед пропорционально массе знаний, унаследованных ею от предшествующего поколения, следовательно, при самых обыкновенных условиях она также растет в геометрической прогрессии»[329]. В 1874 г. в одном из фрагментов «Диалектики природы», отмечая, что со времени открытия Коперника естествознание по существу освободилось от религии, Энгельс писал: «С тех пор и развитие науки пошло гигантскими шагами, ускоряясь, так сказать, пропорционально квадрату удаления во времени от своего исходного пункта, как бы желая показать миру, что по отношению к движению высшего цвета органической материи, человеческому духу, имеет силу закон, обратный закону движения неорганической материи»[330].

Наконец, последний пункт. Работая над «Диалектикой природы», Энгельс выявил действие своеобразного – в сущности, просто диалектического – «биогенетического закона» в истории человеческого общества. Проблема была намечена в самом начале работы. Читая Малую логику Гегеля, Энгельс подхватывает и развивает мысль, которая у Гегеля была высказана лишь мимоходом и в зародышевой форме. Энгельс фиксирует: «Параллелизм между человеческим индивидом и историей = параллелизму между эмбриологией и палеонтологией»[331]. Позднее Энгельс отмечал, что по отношению к понятиям, к истории мышления этот закон был открыт Гегелем[332]. Известно, что применительно к органическому миру аналогичный закон – собственно биогенетический закон (онтогенез повторяет филогенез) – сформулировал Геккель, и Энгельс прямо обращал на него внимание и в «Диалектике природы», и в «Анти-Дюринге»[333]. В работе «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека» Энгельс распространяет действие аналогичного закона на историю практической деятельности человека: «Ибо, подобно тому как история развития человеческого зародыша во чреве матери представляет собой лишь сокращенное повторение развертывавшейся на протяжении миллионов лет истории физического развития наших животных предков начиная с червя, точно так же и духовное развитие ребенка представляет собой лишь еще более сокращенное повторение умственного развития тех же предков, – по крайней мере более поздних»[334].

Энциклопедия марксизма

В середине 1876 г. работа над «Диалектикой природы» была прервана на два года необходимостью выступить против Дюринга. Энгельс смог вернуться к ней только после завершения «Анти-Дюринга», летом 1878 года.

Критика идеалистического понимания истории, противопоставление ему и дальнейшая разработка материалистического понимания истории – одна из главных тем книги Энгельса. Содержание «Анти-Дюринга» в этом отношении исключительно богато и разносторонне.

Степень новизны того, что мы находим в «Анти-Дюринге», весьма различна.

Поскольку книга является своеобразным итогом развития марксизма за три десятилетия, здесь встречаются и такие элементы, которые лишь повторяют прошлые достижения. Таковы, например, высказывания о соотношении идей и действительности, об историческом значении промышленной революции и крупной промышленности, определения государства и буржуазного государства, определение семьи как «простейшей и первой формы общественной связи в целях производства», обоснование исторически преходящей необходимости существования классов, обоснование неизбежности пролетарской революции, таков и тезис о том, что «общество не может освободить себя, не освободив каждого отдельного человека», – тезис, по существу, повторяющий знаменитое положение «Манифеста Коммунистической партии»: «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»[335]. Этот ряд примеров можно было бы значительно продолжить.

К другому ряду относятся такие элементы, которые появились в работах Энгельса уже раньше, но здесь, в «Анти-Дюринге» получили дальнейшую разработку, углубление, существенное развитие или классическую формулировку. К этой категории относятся, например, определение диалектики как науки о всеобщих законах развития – в том числе и человеческого общества; раскрытие действия основных законов диалектики в истории человеческого общества – закона перехода количества в качество, закона отрицания отрицания[336]; развитие принципа историзма применительно к таким проблемам, как вечные истины, равенство, мораль, предмет политической экономии; разработка проблемы соотношения экономики и политики, критика теории насилия, выявление материальных основ военного дела. Остановимся на двух последних группах тем.

Принцип историзма – одно из главных проявлений диалектики. В «Анти-Дюринге» он применяется к целому ряду проблем. Специальная глава посвящена здесь критике так называемых «вечных истин». Тема эта появилась в работах Энгельса уже давно, но здесь она была разработана наиболее полно[337]. Следующая глава посвящена проблеме равенства, показу исторического характера требования равенства. Эта тема появляется в связи с критикой проекта Готской программы в известном письме Энгельса Бебелю от 18 – 28 марта 1875 г., затем уже в связи с критикой Дюринга она была разработана во второй половине 1876 г. в подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу» и, наконец, составила предмет указанной специальной главы, опубликованной в газете «Vorwärts» 25 марта 1877 года[338].

Результат своего анализа Энгельс резюмирует в следующих положениях: «Таким образом, представление о равенстве, как в буржуазной, так и в пролетарской своей форме, само есть продукт исторического развития; для создания этого представления необходимы были определенные исторические условия, предполагающие, в свою очередь, долгую предшествующую историю. Такое представление о равенстве есть, следовательно, все что угодно, только не вечная истина». «Действительное содержание пролетарского требования равенства сводится к требованию уничтожения классов. Всякое требование равенства, идущее дальше этого, неизбежно приводит к нелепости»[339].

В конце главы о вечных истинах Энгельс рассматривает мораль как надстройку. Здесь он прямо развивает концепцию, намеченную в «Манифесте Коммунистической партии»[340]. В области морали, говорит он, в области, относящейся к истории человечества, абсолютные истины встречаются наиболее редко. Какая мораль проповедуется нам в настоящее время? – спрашивает он. И отвечает: христианско-феодальная, буржуазная и пролетарская мораль будущего. Каждый из трех классов современного общества имеет свою особую мораль. Отсюда следует лишь тот вывод, что «люди, сознательно или бессознательно, черпают свои нравственные воззрения в последнем счете из практических отношений, на которых основано их классовое положение, т.е. из экономических отношений». «Но ведь в трех вышеуказанных теориях морали есть нечто общее им всем; быть может, оно-то и представляет, по крайней мере, частицу раз навсегда установленной морали? – Указанные теории морали выражают собой три различные ступени одного и того же исторического развития, значит, имеют общую историческую основу, и уже потому в них не может не быть много общего. Более того. Для одинаковых или приблизительно одинаковых ступеней экономического развития теории морали должны непременно более или менее совпадать». «Всякая теория морали являлась до сих пор в конечном счете продуктом данного экономического положения общества. А так как общество до сих пор двигалось в классовых противоположностях, то мораль всегда была классовой моралью… Из рамок классовой морали мы еще не вышли. Мораль, стоящая выше классовых противоположностей и всяких воспоминаний о них, действительно человеческая мораль станет возможной лишь на такой ступени развития общества, когда противоположность классов будет не только преодолена, но и забыта в жизненной практике»[341].

Как видим, принцип историзма проявляется здесь не только в том, что каждому исторически конкретному периоду соответствует исторически определенная форма морали, но и в том, что ряду ступеней исторического развития, имеющих некоторые общие черты, соответствуют и общие элементы ряда исторических форм морали. Аналогичная интерпретация принципа историзма обнаруживается и в определении предмета политической экономии[342].

Дальнейшее развитие получила в «Анти-Дюринге» и проблема соотношения экономики и политики. Главный аспект, в котором она здесь рассматривается, – это критика дюринговской идеалистической теории насилия.

Представление о насилии как решающем факторе в истории общества было типичным проявлением идеалистического понимания истории. Не случайно поэтому исходным пунктом материалистического понимания истории стало выяснение действительного соотношения между гражданским обществом и государством, экономикой и политикой, материальным производством и политической надстройкой. Эту задачу Маркс разрешил в рукописи «К критике гегелевской философии права». В «Немецкой идеологии» изложение своего материалистического понимания истории Маркс и Энгельс прерывают в одном месте специальным отступлением, посвященным критике идеалистической концепции об исторической роли насилия, завоевания, захвата: «Всему этому пониманию истории, – говорят они там о своей материалистической концепции, – как будто противоречит факт завоевания. До сих пор насилие, война, грабеж, разбой и т.д. объявлялись движущей силой истории… Нет ничего обычнее представления, будто в истории до сих пор все сводилось к захвату…». Но «захвату повсюду очень скоро приходит конец, а когда для захвата ничего уже более не остается, приходится приступить к производству». Отсюда следует, что общественные отношения завоевателей должны либо соответствовать, либо измениться соответственно ступени развития производительных сил завоеванной страны[343].

В «Анти-Дюринге» Энгельс развивает эту концепцию дальше. Согласно Дюрингу, «все экономические явления подлежат объяснению политическими причинами, а именно – насилием». «Это представление, – говорит Энгельс, – господствовало во всем прежнем понимании истории и впервые было поколеблено французскими буржуазными историками времен Реставрации», т.е. О. Тьерри, Ф. Гизо, Ф. Минье и А. Тьером. В действительности же «насилие есть только средство, целью же является, напротив, экономическая выгода». И «насколько цель „фундаментальнее“ средства, применяемого для ее достижения, настолько же экономическая сторона отношений является в истории более фундаментальной, чем сторона политическая». «Всякая общественная власть и всякое политическое насилие коренятся в экономических предпосылках, в исторически данном способе производства и обмена соответствующего общества»[344].

Подводя итоги своей критике теории насилия, Энгельс пишет: «Из всего сказанного ясно, какую роль играет в истории насилие по отношению к экономическому развитию. Во-первых, всякая политическая власть основывается первоначально на какой-нибудь экономической, общественной функции… Во-вторых, после того как политическая власть стала самостоятельной по отношению к обществу и из его слуги превратилась в его господина, она может действовать в двояком направлении. Либо она действует в духе и направлении закономерного экономического развития. Тогда между ней и этим развитием не возникает никакого конфликта, и экономическое развитие ускоряется. Либо же политическая власть действует наперекор этому развитию, и тогда, за немногими исключениями, она, как правило, падает под давлением экономического развития. Этими немногими исключениями являются те единичные случаи завоеваний, когда менее культурные завоеватели истребляли или изгоняли население завоеванной страны и уничтожали его производительные силы… Но при длительном завоевании менее культурный завоеватель вынужден в громадном большинстве случаев приспособиться к более высокому „хозяйственному положению“ завоеванной страны… А если оставить в стороне случаи завоеваний, то там, где внутренняя государственная власть какой-либо страны вступала в антагонизм с ее экономическим развитием… там борьба всякий раз оканчивалась ниспровержением политической власти. Неумолимо, не допуская исключений, экономическое развитие прокладывало себе путь»[345].

Мысль о различных вариантах соотношения между политической властью и экономическим развитием высказана здесь впервые. Впоследствии она получила развитие в письме Энгельса Шмидту от 27 октября 1890 года[346].

Соотношение экономики и политики очень наглядно проявляется на примере материальных основ военного дела. Уже в подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу» Энгельс записывает: «Итак [по мнению Дюринга], насилие создает экономические, политические и т.п. условия жизни эпохи, народа и т.д. Но кто производит насилие? Организованной силой является прежде всего армия. А ничто не зависит в такой степени от экономических условий, как именно состав, организация, вооружение, стратегия и тактика армии. Основой является вооружение, а последнее опять-таки непосредственно зависит от достигнутой ступени производства»[347]. Эта тема разрабатывается и в подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу», и в первоначальном варианте текста, часть которого составила специальный очерк «Тактика пехоты и ее материальные основы», и в окончательном тексте книги[348]. В окончательном варианте Энгельс писал: «Насилие – это в настоящее время армия и военный флот… Ничто так не зависит от экономических условий, как именно армия и флот… Вся организация армий и применяемый ими способ ведения боя, а вместе с этим победы и поражения, оказываются зависящими от материальных, т.е. экономических, условий: от человеческого материала и от оружия, следовательно – от качества и количества населения и от техники»[349]. Так в 1877 г. в «Анти-Дюринге» по существу завершается разработка темы, начатая Энгельсом в 1851 году.

Рассмотрим теперь те новые темы, которые появляются в «Анти-Дюринге».

Новой темой является проблема возникновения классов. Энгельс выясняет два пути этого процесса: 1) разделение труда внутри первобытных общин, выделение особых лиц, представляющих общие интересы, возрастание самостоятельности общественных функций по отношению к обществу, приводящее к господству над обществом; 2) обращение военнопленных в рабство на той стадии, когда производство развилось уже настолько, что человеческая рабочая сила могла произвести больше, чем требовалось для ее поддержания (и вывод, что подобно тому как в прошлом рост производительности труда привел к возникновению классов, так в будущем его дальнейший рост неизбежно обусловит уничтожение классов)[350].

Уже в высказываниях Энгельса об авторитете, относящихся к 1871 – 1873 гг., виден был новый подход к проблеме государства. Эта линия продолжается и углубляется в «Анти-Дюринге». Анализируя первый путь возникновения классов, Энгельс подчеркивает ту сторону, которая первоначально оставалась как бы в тени и только после 1871 г. начинает выдвигаться все более и более. В каждой первобытной общине, говорит он, с самого начала существуют определенные общие интересы, охрану которых приходится возлагать на отдельных лиц. Так возникает отправление общественных функций: разрешение споров, репрессии против лиц, превышающих свои права, надзор за орошением, отправление религиозных функций. Лица и органы, осуществляющие эти функции, представляют собой зачатки государственной власти. «Нам важно только установить здесь, – подчеркивает Энгельс, – что в основе политического господства повсюду лежало отправление какой-либо общественной должностной функции и что политическое господство оказывалось длительным лишь в том случае, когда оно эту свою общественную должностную функцию выполняло»[351].

Та же мысль повторяется и в другом месте, где ее дополняет положение о классовой основе государства, выявляющейся по мере его развития: «Вместе с различиями в распределении возникают и классовые различия. Общество разделяется на классы – привилегированные и обездоленные, эксплуатирующие и эксплуатируемые, господствующие и угнетенные, а государство, к которому стихийно сложившиеся группы одноплеменных общин в результате своего развития пришли сначала только в целях удовлетворения своих общих интересов (например, на Востоке – орошение) и для защиты от внешних врагов, отныне получает в такой же мере и назначение – посредством насилия охранять условия существования и господства правящего класса против класса угнетенного»[352].

Отсюда следует, что государство представляет не только интересы господствующего класса, но вместе с тем в определенной мере и общие интересы всего общества в целом. Эта новая постановка вопроса возникла, как было показано выше, под влиянием борьбы против анархизма.

Новая трактовка касается не только происхождения государства и его развития в условиях классового общества. Она распространяется и на его будущее. Если государство не только инструмент классового господства, значит, с уничтожением классов что-то из его функций должно остаться. Подхватывая мысль Сен-Симона о превращении политического управления людьми в распоряжение вещами и в руководство процессами производства, Энгельс развивает ее в общем контексте марксистского учения о государстве. Государство было необходимым продуктом классового общества. Оно «было официальным представителем всего общества», но «лишь постольку, поскольку оно было государством того класса, который для своей эпохи один представлял все общество». «Когда государство наконец-то становится действительно представителем всего общества, тогда оно само себя делает излишним… Вмешательство государственной власти в общественные отношения становится тогда в одной области за другой излишним и само собой засыпает». Это не означает, однако, что функции управления обществом исчезают. Отнюдь нет. «На место управления лицами становится управление вещами и руководство производственными процессами. Государство не „отменяется“, оно отмирает»[353]. По смыслу всех рассуждений Энгельса, – отмирает его политический характер.

К проблемам происхождения классов и государства примыкает проблема происхождения религии. В «Анти-Дюринге» Энгельс рассматривает сущность, происхождение, развитие и условия отмирания религии. При этом он опирается на то, что было выяснено уже в статьях Маркса в «Немецко-французском ежегоднике», в «Немецкой идеологии», в «Капитале» и в других работах. Но изложение в «Анти-Дюринге» отличается, если и не принципиальной новизной, то во всяком случае большей целостностью. С исключительной ясностью Энгельс резюмирует здесь все предшествующие достижения в данной области: «Всякая религия является не чем иным, как фантастическим отражением[354] в головах людей тех внешних сил, которые господствуют над ними в их повседневной жизни, – отражением, в котором земные силы принимают форму неземных. В начале истории объектами этого отражения являются прежде всего силы природы… Но вскоре, наряду с силами природы, вступают в действие также и общественные силы… На дальнейшей ступени развития вся совокупность природных и общественных атрибутов множества богов переносится на одного всемогущего бога, который, в свою очередь, является лишь отражением абстрактного человека. Так возник монотеизм…[355] В современном буржуазном обществе над людьми господствуют, как какая-то чуждая сила, ими же самими созданные экономические отношения, ими же самими произведенные средства производства. Фактическая основа религиозного отражения действительности продолжает, следовательно, существовать, а вместе с этой основой продолжает существовать и ее отражение в религии… Одного только познания… недостаточно для того, чтобы подчинить общественные силы господству общества. Для этого необходимо прежде всего общественное действие[356]. И когда это действие будет совершено, когда общество, взяв во владение всю совокупность средств производства и планомерно управляя ими, освободит этим путем себя и всех своих членов от того рабства, в котором ныне их держат ими же самими произведенные, но противостоящие им, в качестве непреодолимой чуждой силы, средства производства, когда, следовательно, человек будет не только предполагать, но и располагать, – лишь тогда исчезнет последняя чуждая сила, которая до сих пор еще отражается в религии, а вместе с тем исчезнет и само религиозное отражение, по той простой причине, что тогда уже нечего будет отражать[357] …Религия умрет своей естественной смертью»[358].

Существенно новым вкладом в развитие материалистического понимания истории явилась разработка истории самой этой концепции, в особенности – выявление двух главных открытий Маркса.

Уже на первых страницах «Анти-Дюринга» формулируется двусторонняя зависимость теоретических представлений – от материальной основы общества и от предшествующих теоретических представлений[359]. Это включает признание относительной самостоятельности развития форм общественного сознания[360]. Эту концепцию Энгельс применяет и к истории самого материалистического понимания истории.

Анализируя процесс возникновения научного социализма, Энгельс выясняет вместе с тем и основные моменты процесса возникновения его первой теоретической предпосылки – материалистического понимания истории.

Энгельс раскрывает исторически и логически закономерный переход от метафизического способа мышления к диалектическому. Наиболее всесторонне диалектика была разработана в классической немецкой философии. Свое завершение эта философия нашла в системе Гегеля. Его великая заслуга состоит в том, что он разработал диалектическое понимание природы, общества и мышления. В том числе и диалектическое понимание истории. Она перестала теперь казаться хаосом случайностей, а предстала как закономерный процесс развития человечества. Задача мышления свелась теперь к тому, чтобы выявить его внутреннюю закономерность. Но сам Гегель не разрешил этой задачи[361]. Он был не только диалектик, но и идеалист. Его философия страдала неизлечимым внутренним противоречием – противоречием между его диалектическим методом и идеалистической системой. Осознание того, что существующий немецкий идеализм ложен, неизбежно привело к материализму, но не к прежнему, метафизическому материализму, а к современному, диалектическому материализму. «В противоположность наивно революционному, простому отбрасыванию всей прежней истории, современный материализм видит в истории процесс развития человечества и ставит своей задачей открытие законов движения этого процесса… Современный материализм является по существу диалектическим».

Этот переворот в понимании истории был обусловлен не только относительно самостоятельной внутренней логикой развития самой теории, но главным образом определенными историческими событиями. По мере развития крупной промышленности в наиболее развитых странах Европы на первый план выступала классовая борьба между пролетариатом и буржуазией. Теоретическим, хотя и крайне несовершенным, выражением пролетарского движения являлся французский и английский социализм. С этими фактами невозможно было не считаться. «Но старое, еще не вытесненное, идеалистическое понимание истории не знало никакой классовой борьбы, основанной на материальных интересах, и вообще никаких материальных интересов; производство и все экономические отношения упоминались лишь между прочим, как второстепенные элементы „истории культуры“. Новые факты заставили подвергнуть всю прежнюю историю новому исследованию, и тогда выяснилось, что вся прежняя история была историей борьбы классов[362], что эти борющиеся друг с другом общественные классы являются в каждый данный момент продуктом отношений производства и обмена, словом – экономических отношений своей эпохи; следовательно, выяснилось, что экономическая структура общества каждой данной эпохи образует ту реальную основу, которой и объясняется в конечном счете вся надстройка, состоящая из правовых и политических учреждений, равно как и из религиозных, философских и иных воззрений каждого данного исторического периода. Тем самым идеализм был изгнан из своего последнего убежища, из понимания истории[363], было дано материалистическое понимание истории и был найден путь для объяснения сознания людей из их бытия вместо прежнего объяснения их бытия из их сознания».

Но прежний социализм был несовместим с этим материалистическим пониманием истории. Он критиковал капиталистический способ производства, но не мог объяснить его. Задача же заключалась в том, чтобы объяснить неизбежность возникновения капиталистического способа производства, необходимость его для определенного исторического периода и неизбежность его гибели, выяснить его внутренний механизм. «Это было сделано благодаря открытию прибавочной стоимости».

«Этими двумя великими открытиями – материалистическим пониманием истории и разоблачением тайны капиталистического производства посредством прибавочной стоимости – мы обязаны Марксу. Благодаря этим открытиям социализм стал наукой»[364].

Здесь тезис о двух великих открытиях Маркса Энгельс формулирует впервые. Впоследствии он будет развивать его в статье «Карл Маркс» (1877 г.) и в речи на могиле Маркса (1883 г.)[365].

Летом 1877 г., приблизительно в то же время, когда Энгельс писал статью «Карл Маркс», во втором отделе «Анти-Дюринга» он снова вернулся к вопросу о соотношении второго великого открытия Маркса и научного социализма: «Показав… как возникает прибавочная стоимость… Маркс обнажил механизм современного капиталистического способа производства… открыл то кристаллизационное ядро, вокруг которого сложился весь современный общественный строй… Разрешение этого вопроса составляет величайшую историческую заслугу труда Маркса… От решения этого вопроса берет свое начало научный социализм, и это решение является центральным пунктом научного социализма»[366].

Еще в 1859 г. в рецензии на книгу Маркса «К критике политической экономии» Энгельс показал, что создание материалистической диалектики по своему значению «едва ли уступает» открытию материалистического понимания истории[367]. В «Анти-Дюринге» он обстоятельно показал, что созданное Гегелем диалектическое понимание истории явилось одной из главных теоретических предпосылок для выработки материалистического понимания истории. На протяжении многих лет, начиная с «Немецкой идеологии», во многих случаях и особенно резко в «Анти-Дюринге» Энгельс раскрывал внутреннюю закономерную связь между материалистическим пониманием истории и теорией научного коммунизма. В 1882 г. в предисловии к первому немецкому изданию «Развития социализма от утопии к науке» он показал логическую связь между диалектикой – материалистическим пониманием истории – научным социализмом, подчеркнув тем самым еще раз, что необходимой теоретической предпосылкой первого великого открытия Маркса была именно диалектика: «Научный социализм… мог возникнуть только у нации, классическая философия которой сохранила живую традицию сознательной диалектики… Материалистическое понимание истории и его специальное применение к современной классовой борьбе между пролетариатом и буржуазией стало возможно только при помощи диалектики»[368].

Сопоставляя все высказывания Энгельса о внутренней логической связи материалистического понимания истории с другими составными частями марксистской теории, мы получаем следующий логически развивающийся ряд: диалектика (как наука о всеобщих законах развития природы, общества и мышления) – материалистическое понимание истории – теория прибавочной стоимости – теория научного коммунизма.

Опираясь на материалистическое понимание истории, Энгельс в специальной главе «Анти-Дюринга» дает очерк теории научного социализма[369].

В заключение Энгельс касается вопроса о переходе исторического развития в новую фазу: окончательный переход от животного мира к подлинно человеческому обществу, от необходимости к свободе, от стихийности к сознательности – переход к коммунизму: «…Человек теперь – в известном смысле окончательно – выделяется из царства животных и из звериных условий существования переходит в условия действительно человеческие. Условия жизни, окружающие людей и до сих пор над ними господствовавшие, теперь подпадают под власть и контроль людей, которые впервые становятся действительными и сознательными повелителями природы, потому что они становятся господами своего собственного объединения в общество. Законы их собственных общественных действий, противостоявшие людям до сих пор как чуждые, господствующие над ними законы природы, будут применяться людьми с полным знанием дела и тем самым будут подчинены их господству… Объективные, чуждые силы, господствовавшие до сих пор над историей, поступают под контроль самих людей. И только с этого момента люди начнут вполне сознательно сами творить свою историю[370], только тогда приводимые ими в движение общественные причины будут иметь в преобладающей и все возрастающей мере и те следствия, которых они желают. Это есть скачок человечества из царства необходимости в царство свободы»[371].

Это рассуждение, завершающее очерк теории научного социализма, завершает вместе с тем и целый ряд разработок данной темы, начинающийся в «Диалектике природы» и в подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу». Там, у истока темы ее внутренний смысл был раскрыт наиболее ясно. В одном из фрагментов-набросков к будущей книге последовательный материалист Энгельс формулирует на первый взгляд совершенно парадоксальную мысль: «Взгляд, согласно которому будто бы идеями и представлениями людей созданы условия их жизни, а не наоборот, опровергается всей предшествующей историей, в которой до сих пор результаты всегда оказывались иными, чем те, каких желали, а в дальнейшем ходе в большинстве случаев даже противоположными тому, чего желали. Этот взгляд лишь в более или менее отдаленном будущем может стать соответствующим действительности, поскольку люди будут заранее знать необходимость изменения общественного строя (sit venia verbo [да будет позволено сказать так]), вызванную изменением отношений, и пожелают этого изменения, прежде чем оно будет навязано им помимо их сознания и воли»[372].

Но ведь «взгляд, согласно которому будто бы идеями и представлениями людей созданы условия их жизни», – это идеалистический взгляд, взгляд, который сводится к положению: сознание определяет бытие, это идеализм в применении к человеческому обществу, идеалистическое понимание общества и его истории. А Энгельс говорит, что «этот взгляд… может стать соответствующим действительности»! Значит соотношение между бытием и сознанием может измениться? По смыслу того, что говорит Энгельс в известной мере, в определенном смысле да.

Характерен аргумент, который Энгельс выдвигает против идеализма: он говорит, что идеалистический взгляд «опровергается всей предшествующей историей». Энгельс очень конкретен. Он аргументирует ссылкой на имеющийся исторический опыт. Материалистическое понимание истории выступает как обобщение исторической практики. Ну, а если в будущем эта практика изменится? Значит, адекватным образом должно будет измениться и ее теоретическое обобщение. Но есть ли основания для того, чтобы предположить такое изменение? Да, есть. И об этом свидетельствует та же история.

При анализе «Диалектики природы» мы уже видели, что Энгельс констатировал возрастающую роль сознания в истории человеческого общества и предвидел качественное изменение его роли в жизни общества в результате коммунистического преобразования. Таким образом, предпосылки для вывода, сделанного во второй половине 1876 г., были заложены уже перед этим в «Диалектике природы». Кстати, работа «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», где этот подход заметен более всего, хронологически как раз непосредственно и предшествует работе Энгельса над подготовительными материалами к «Анти-Дюрингу».

Если же иметь в виду предпосылки более отдаленные, то они восходят по крайней мере к «Немецкой идеологии», где Маркс и Энгельс критикуют созерцательный и метафизический материализм Фейербаха по вопросу о взаимоотношении человека и природы[373]. Эта критика в конечном счете сводится к новому, диалектическому пониманию соотношения бытия и сознания, их взаимодействия, к новому пониманию самого бытия («бытие людей есть реальный процесс их жизни»[374]), к пониманию решающей роли материальной практики, материального производства в жизни человеческого общества.

Последовательно, подлинно материалистическое понимание истории в то же время необходимо должно быть, не может не быть и диалектическим пониманием истории. А это диалектическое понимание в применении к основному вопросу – о соотношении общественного бытия и общественного сознания – требует, во-первых, учитывать взаимодействие того и другого и, во-вторых, учитывать развитие этого взаимодействия. Этому последнему требованию и удовлетворяет новое положение, сформулированное Энгельсом в подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу». Оно есть логическое следствие материализма диалектического, одно из ярко выраженных отличий марксистской концепции от всей прежней философии, в том числе и от домарксистского, созерцательного, метафизического материализма.

В отличие от материализма метафизического марксизм не ограничивается утверждением, что бытие определяет сознание. Между тем и другим существует взаимодействие, первичной и определяющей стороной которого является материальное бытие. Но характер самого этого взаимодействия есть явление историческое и по мере развития исторического процесса изменяется – изменяется в соответствии со всеми законами диалектики.

В тексте самого «Анти-Дюринга» идея, высказанная в ходе его подготовки, получила определенное отражение и развитие.

В основе концепции, развитой в заключительной части очерка теории научного социализма, лежит диалектико-материалистическое решение проблемы соотношения свободы и необходимости. Это решение Энгельс дал в первом отделе «Анти-Дюринга». Оно является существенно новым вкладом в разработку материалистического понимания истории[375]. Вот это важнейшее место, его основные моменты: «Гегель первый правильно представил соотношение свободы и необходимости. Для него свобода есть познание необходимости. „Слепа необходимость, лишь поскольку она не понята“. Не в воображаемой независимости от законов природы заключается свобода, а в познании этих законов и в основанной на этом знании возможности планомерно заставлять законы природы действовать для определенных целей… Свобода воли означает, следовательно, не что иное, как способность принимать решения со знанием дела. Таким образом, чем свободнее суждение человека по отношению к определенному вопросу, с тем большей необходимостью будет определяться содержание этого суждения… Свобода, следовательно, состоит в основанном на познании необходимостей природы господстве над нами самими и над внешней природой; она поэтому является необходимым продуктом исторического развития. Первые выделявшиеся из животного царства люди были во всем существенном так же несвободны, как и сами животные; но каждый шаг вперед на пути культуры был шагом к свободе». Первым таким решающим шагом было открытие способа добывать огонь, окончательно отделившее человека от животного царства. Событием всемирно-исторического значения явится коммунистическое преобразование общества. Только современные производительные силы делают возможным «такое состояние общества… где впервые можно будет говорить о действительной человеческой свободе, о жизни в гармонии с познанными законами природы»[376].

«Это есть скачок человечества из царства необходимости в царство свободы». Значит, – из царства слепой необходимости в царство познанной необходимости. Значит, – переход от стихийности к сознательности, от подчинения слепым законам природы к господству над ними, окончательный переход к подлинно человеческому обществу.

Свобода есть познанная необходимость. Значит, свобода не устраняет необходимости, а как бы возвышается над ней подобно надстройке над базисом.

Когда Энгельс писал в «Анти-Дюринге» о свободе и необходимости, он, очевидно, не знал, что десятилетием раньше в рукописи III тома «Капитала» Маркс развивал по существу ту же самую концепцию: «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону сферы собственно материального производства». Материальное производство – это царство естественной необходимости. «Свобода в этой области может заключаться лишь в том, что коллективный человек, ассоциированные производители рационально регулируют этот свой обмен веществ с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо того чтобы он господствовал над ними как слепая сила… Но тем не менее это все же остается царством необходимости. По ту сторону его начинается развитие человеческих сил, которое является самоцелью, истинное царство свободы, которое, однако, может расцвести лишь на этом царстве необходимости, как на своем базисе»[377].

При переходе к подлинно человеческому, коммунистическому обществу соотношение между общественным сознанием и общественным бытием подобно соотношению между свободой и необходимостью, именно потому, что свобода есть познанная необходимость, как сознание есть осознанное бытие. Сознание в определенном – указанном Энгельсом – смысле станет определять бытие. Это не значит, что бытие перестанет определять сознание. (Свобода может расцвести лишь на базисе необходимости). Их взаимодействие сохранится. Изменится лишь его характер. Но изменится существенным образом.

Опираясь на диалектико-материалистическое решение проблемы свободы и необходимости, Энгельс предвидит в будущем господство человека не только над силами природы, но и над общественными, в особенности над производительными силами: «Общественные силы, подобно силам природы, действуют слепо, насильственно, разрушительно, пока мы не познали их и не считаемся с ними[378]. Но раз мы познали их, поняли их действие, направление и влияние, то только от нас самих зависит подчинять их все более и более нашей воле и с их помощью достигать наших целей. Это в особенности относится к современным могучим производительным силам… Раз понята их природа, они могут превратиться в руках ассоциированных производителей из демонических повелителей в покорных слуг… Когда с современными производительными силами станут обращаться сообразно с их познанной, наконец, природой, общественная анархия в производстве заменится общественно-планомерным регулированием производства сообразно потребностям как общества в целом, так и каждого его члена в отдельности»[379].

Лишь несколько страниц отделяют это место от приведенного выше заключительного рассуждения. Мы видим теперь, что это последнее было подготовлено предшествующим развитием теории и что глубинный смысл его сводится в конечном счете к основному вопросу философии о соотношении бытия и сознания. Применительно к обществу он принимает форму основного вопроса материалистического понимания истории – о соотношении общественного бытия и общественного сознания.

Анализируя содержание «Анти-Дюринга» с точки зрения развития материалистического понимания истории, мы обнаруживаем даже элементы выхода за пределы того, что можно было бы условно назвать первоначальным или классическим марксизмом. В кардинальнейшем вопросе о соотношении общественного бытия и общественного сознания такой выход становится наиболее заметным. Но в этом нет ничего необычного, противоречащего духу великой революционной теории. Напротив: как и все в мире, марксизм развивается по законам диалектики.

Летом 1878 г. написанием предисловия к первому отдельному изданию книги Энгельс завершил работу над «Анти-Дюрингом» и возобновил работу над «Диалектикой природы». Началась новая фаза его теоретической деятельности, продолжавшаяся до весны 1883 г., когда смерть Маркса резко изменила всю ситуацию.

В отдельных произведениях и письмах Энгельса за период с лета 1878 до весны 1883 г. можно обнаружить частные разработки тех или иных элементов материалистического понимания истории. Таковы статьи «Общественные классы – необходимые и излишние» (август 1881 г.) и «Бруно Бауэр и первоначальное христианство» (апрель 1882 г.) и рукопись «Франкский период» (1881 – 1882 гг.), в которых Энгельс касается некоторых моментов теории классов и истории религии и применяет материалистическое понимание истории к исследованию феодализма[380].

Выдвижение новых идей

Первостепенное значение для дальнейшего развития материалистического понимания истории имел марксистский анализ выдающегося открытия прогрессивного американского ученого Л.Г. Моргана. Книга Моргана «Древнее общество» вышла еще в 1877 году. Зимой 1880 – 1881 гг. Маркс составил подробный конспект книги, а в 1882 г. влияние Моргана на исторические воззрения Энгельса уже обнаруживается в двух важных случаях.

В сентябре этого года Энгельс готовит первое немецкое издание своей работы «Развитие социализма от утопии к науке». В текст «Анти-Дюринга», три главы которого и были переработаны в эту брошюру, т.е. в текст, написанный всего шесть лет назад, Энгельс вносит теперь весьма существенное уточнение. В «Анти-Дюринге», говоря о возникновении материалистического понимания истории, Энгельс в 1876 г. писал: «Новые факты заставили подвергнуть всю прежнюю историю новому исследованию, и тогда выяснилось, что вся прежняя история была историей борьбы классов…»[381]. Теперь, в 1882 г., в это важнейшее положение (сформулированное еще в 1848 г. в «Манифесте Коммунистической партии») Энгельс вносит существенное временнóе ограничение: «вся прежняя история, за исключением первобытного состояния, была историей борьбы классов» и т.д.[382]

Впоследствии аналогичное уточнение Энгельс внес и в текст «Манифеста Коммунистической партии». К первому положению «Манифеста»: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов», – в английском издании 1888 г. и в немецком издании 1890 г. он дал специальное примечание: «То есть вся история, дошедшая до нас в письменных источниках. В 1847 г. предыстория общества, общественная организация, предшествовавшая всей писаной истории, почти совсем еще не была известна». И далее он говорит об открытиях Гакстгаузена и Маурера относительно общины и об открытии Моргана относительно первобытного общества, которые и обусловили уточнение первоначальной концепции[383].

В органической связи с этой поправкой находится и другой случай. 8 декабря того же года Энгельс в письме к Марксу высказывает мысль, которую разовьет потом, уже после смерти Маркса, в «Происхождении семьи, частной собственности и государства» и которую впоследствии, и при жизни Энгельса, и много лет спустя после его смерти, некоторые авторы будут пытаться инкриминировать Энгельсу как его мнимое «отступление» от марксизма. Энгельс пишет Марксу: «Чтобы наконец полностью уяснить себе параллель между германцами Тацита и американскими краснокожими, я сделал небольшие выдержки из первого тома твоего Банкрофта. Сходство, действительно, тем более поразительно, что способ производства так различен – здесь рыболовство и охота без скотоводства и земледелия, там кочевое скотоводство, переходящее в земледелие. Это как раз доказывает, что на данной ступени способ производства играет не столь решающую роль, как степень распада старых кровных связей и старой взаимной общности полов (sexus) у племени. Иначе тлинкиты в бывшей русской Америке не могли бы быть чистой копией германцев, и, пожалуй, в еще большей мере, чем твои ирокезы»[384]. Об ирокезах пишет не Банкрофт, а Морган. Следовательно, выражение «твои ирокезы» прямо указывает на то, что в это время Энгельс уже знал об изучении Марксом книги Моргана.

Сопоставление поправки к тексту «Анти-Дюринга» и данного письма показывает, что возникновение мысли Энгельса о «не столь решающей роли» способа производства средств к жизни на ранней ступени развития человеческого общества, – следовательно, об историческом характере определяющей роли этого способа производства, – надо датировать сентябрем – декабрем 1882 года. Можно предположить также, что Энгельс обсуждал эту мысль с Марксом.

После смерти Маркса, разбирая его рукописи, Энгельс нашел следи них и конспект книги Моргана. Опираясь на работу Маркса, в марте – мае 1884 г. он создает одно из лучших своих произведений – книгу «Происхождение семьи, частной собственности и государства. В связи с исследованиями Льюиса Г. Моргана». Письма Энгельса за февраль – апрель этого года[385] и сама книга содержат всестороннюю опенку работы Моргана и развивают следствия, вытекающие из нее применительно к материалистическому пониманию истории.

«Относительно первобытного состояния общества, – пишет Энгельс 16 февраля Каутскому, – существует книга, имеющая решающее значение, такое же решающее, как Дарвин в биологии… Морган в границах своего предмета самостоятельно вновь открыл марксово материалистическое понимание истории…»[386].

26 апреля в разгар работы над своей книгой Энгельс пишет Каутскому: «Для нашего общего мировоззрения вещь эта, мне кажется, будет иметь особенное значение. Морган позволяет нам установить совершенно новые положения, так как дает нам своей предысторией отсутствовавшую до сих пор фактическую основу… Род в основном разрешает вопрос и разъясняет первобытную историю»[387].

Предисловие к первому изданию своей книги Энгельс начинает так: «Нижеследующие главы представляют собой в известной мере выполнение завещания. Не кто иной, как Карл Маркс собирался изложить результаты исследований Моргана в связи с данными своего – в известных пределах я могу сказать нашего – материалистического изучения истории и только таким образом выяснить все их значение. Ведь Морган в Америке по-своему вновь открыл материалистическое понимание истории, открытое Марксом сорок лет тому назад, и, руководствуясь им, пришел, при сопоставлении варварства и цивилизации, в главных пунктах к тем же результатам, что и Маркс… Великая заслуга Моргана состоит в том, что он открыл и восстановил в главных чертах эту доисторическую основу нашей писаной истории…»[388].

Но самое важное в предисловии Энгельса – это наиболее резкая формулировка мысли о соотношении двух видов производства: производства средств к жизни и производства самих людей. Энгельс формулирует здесь то положение, что в ходе исторического развития человеческого общества соотношение этих двух видов производства изменяется и это приводит к качественным изменениям структуры общества. По существу, Энгельс применяет принцип историзма к основной концепции материалистической теории истории. Используя новые достижения науки, Энгельс фактически развивает одну из концепций (о видах производства), которую они с Марксом разрабатывали еще в «Немецкой идеологии»[389]. Вместе с тем, как показал Ленин в полемике с Михайловским, Энгельс целиком и полностью остается на позициях материализма[390]. Можно сказать, что Энгельс здесь обобщает и в то же время конкретизирует материалистическое понимание истории. Вот это важнейшее место:

«Согласно материалистическому пониманию, – пишет Энгельс, – определяющим моментом в истории является в конечном счете производство и воспроизводство непосредственной жизни. Но само оно, опять-таки, бывает двоякого рода. С одной стороны – производство средств к жизни: предметов питания, одежды, жилища и необходимых для этого орудий; с другой – производство самого человека, продолжение рода. Общественные порядки, при которых живут люди определенной исторической эпохи и определенной страны, обусловливаются обоими видами производства: ступенью развития, с одной стороны – труда, с другой – семьи. Чем меньше развит труд, чем более ограничено количество его продуктов, а следовательно, и богатство общества, тем сильнее проявляется зависимость общественного строя от родовых связей». С развитием производительности труда общество, структура которого основана на родовых отношениях, сменяется обществом, в котором полностью господствуют отношения собственности и в котором «развертываются классовые противоречия и классовая борьба, составляющие содержание всей писаной истории вплоть до нашего времени»[391].

Так мысль, возникшая в сентябре – декабре 1882 г., через полтора года, в марте – мае 1884 г. достигает своего полного развития.

Помимо дальнейшего углубления самих основ материалистического понимания истории, Энгельс по-новому разработал в своей книге целый ряд конкретных проблем марксистской теории общества и его истории. Происхождение, историческое развитие и будущее семьи, частной собственности и государства составляют главный предмет исследования в его книге.

Особый интерес в этом плане представляет заключительная глава. Здесь несколько иначе, чем в «Немецкой идеологии», где эта проблема была разработана впервые, рассматривается историческое развитие разделения труда: в качестве первого крупного общественного разделения труда здесь берется не разделение материального и духовного труда, не отделение города от деревни, как в «Немецкой идеологии», а отделение животноводства от земледелия, выделение пастушеских племен[392]. Рабство, крепостничество и наемный труд Энгельс определяет здесь как «три великие формы порабощения, характерные для трех великих эпох цивилизации»[393].

Конкретнее, чем прежде, выясняет Энгельс необходимость появления, сущность и общую структуру государства. Характерно, что в первой главе своей книги «Государство и революция» Ленин начинает анализ марксистского учения о государстве как раз с рассматриваемой книги Энгельса.

Проследив три варианта возникновения государства – в Древней Греции, в Древнем Риме и у древних германцев, – Энгельс приходит к общему выводу: «Итак, государство никоим образом не представляет собой силы, извне навязанной обществу… Государство есть продукт общества на известной ступени развития; государство есть признание, что это общество запуталось в неразрешимое противоречие с самим собой, раскололось на непримиримые противоположности, избавиться от которых оно бессильно. А чтобы эти противоположности, классы с противоречивыми экономическими интересами, не пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе, для этого стала необходимой сила, стоящая, по-видимому, над обществом… И эта сила, происшедшая из общества, но ставящая себя над ним, все более и более отчуждающая себя от него, есть государство»[394].

«Государство есть продукт и проявление непримиримости классовых противоречии», – резюмирует вывод Энгельса Ленин[395].

Энгельс выявляет, далее, две отличительные черты государства: «По сравнению со старой родовой организацией государство отличается, во-первых, разделением подданных государства по территориальным делениям… Вторая отличительная черта – учреждение публичной власти, которая уже не совпадает непосредственно с населением… Она состоит не только из вооруженных людей, но и из вещественных придатков, тюрем и принудительных учреждений всякого рода… Для содержания этой публичной власти необходимы взносы граждан – налоги… Обладая публичной властью и правом взыскания налогов, чиновники становятся, как органы общества, над обществом»[396].

Опираясь на это определение, Ленин подчеркивал, что для централизованной государственной машины, свойственной буржуазному обществу, наиболее характерны два учреждения: чиновничество (бюрократия) и постоянная армия[397].

«Так как государство возникло из потребности держать в узде противоположность классов… то оно по общему правилу[398] является государством самого могущественного, экономически господствующего класса… Государство – это организация имущего класса для защиты его от неимущего»[399].

«Итак, – заключает Энгельс свой анализ, – государство существует не извечно… На определенной ступени экономического развития, которая необходимо связана была с расколом общества на классы, государство стало в силу этого раскола необходимостью. Мы приближаемся теперь быстрыми шагами к такой ступени развития производства, на которой существование этих классов не только перестало быть необходимостью, но становится прямой помехой производству. Классы исчезнут так же неизбежно, как неизбежно они в прошлом возникли. С исчезновением классов исчезнет неизбежно государство…»[400].

Анализ возникновения государства (на примерах Афин, Рима и древних германцев), выявление его отличительных черт, более глубокое понимание его классовой природы – вот наиболее значительные достижения Энгельса в области учения о государстве, которые были зафиксированы в его книге.

Следующий значительный шаг вперед в разработке материалистического понимания истории был сделан Энгельсом через два года в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (1886 г.). Здесь он наиболее полно показал соотношение марксистской философии, в том числе и материалистического понимания истории, с классической немецкой философией как ее теоретическим источником, в особенности – с диалектическим идеализмом Гегеля и метафизическим материализмом Фейербаха. В IV главе Энгельс дал общий очерк материалистического понимания истории. Особое внимание он уделил при этом соотношению сознательности и стихийности, роли личности и масс, случайности и необходимости в историческом процессе, а также относительной самостоятельности надстроечных явлений.

«История развития общества, – подчеркивает Энгельс, – в одном пункте существенно отличается от истории развития природы. В природе… действуют одна на другую лишь слепые, бессознательные силы… Здесь нигде нет сознательной, желаемой цели… Наоборот, в истории общества действуют люди, одаренные сознанием… Здесь ничто не делается без сознательного намерения, без желаемой цели». Однако «столкновения бесчисленных отдельных стремлений и отдельных действий приводят в области истории к состоянию, совершенно аналогичному тому, которое господствует в лишенной сознания природе… Таким образом, получается, что в общем и целом случайность господствует также и в области исторических явлений. Но где на поверхности происходит игра случая, там сама эта случайность всегда оказывается подчиненной внутренним, скрытым законам. Все дело лишь в том, чтобы открыть эти законы».

«Каков бы ни был ход истории, – резюмирует Энгельс, – люди делают ее так: каждый преследует свои собственные, сознательно поставленные цели, а общий итог этого множества действующих по различным направлениям стремлений и их разнообразных воздействий на внешний мир – это именно и есть история»[401].

Мысль Энгельса ясна: характер развития природы и характер развития общества отождествлять нельзя, поскольку люди, составляющие общество, действуют сознательно; однако до сих пор то и другое развитие протекало аналогично[402], поскольку общество в целом действовало стихийно. Здесь Энгельс не касается вопроса об изменении соотношения стихийности и сознательности в прежнем и в предстоящем развитии общества, но, как мы знаем, такой вопрос был поставлен им за 10 лет до этого. Через несколько лет он снова вернется к нему: «Природе, – писал Энгельс Ламплу 11 апреля 1893 г., – потребовались миллионы лет для того, чтобы породить существа, одаренные сознанием, а теперь этим сознательным существам требуются тысячелетия, чтобы организовать совместную деятельность сознательно: сознавая не только свои поступки как индивидов, но и свои действия как массы, действуя совместно и добиваясь сообща заранее поставленной общей цели. Теперь мы уже почти достигли такого состояния»[403].

Энгельс очень четко формулирует здесь качественно новый момент в общественном сознании коммунистического общества: сознательный характер действий не только индивидов, но всего общества в целом. Но даже в отношении прошлой истории он отнюдь не отрицает роли сознательной деятельности людей: ее необходимо учитывать при историческом исследовании «особенно отдельных эпох и событий». Он лишь констатирует, что во всей прошлой истории «в большинстве случаев» результаты сознательной деятельности людей были совершенно иными и даже прямо противоположными, чем те цели, к достижению которых люди стремились.

Как последовательный материалист Энгельс ставит вопрос: какие движущие силы скрываются за сознательными стремлениями людей, каковы те исторические причины, те объективные движущие силы, которые принимают форму сознательных побуждений. И он показывает, что подлинной причиной исторической деятельности людей являются их материальные интересы и, в конечном счете, материальные условия жизни общества.

Но прослеживая в деталях зависимость всех общественных явлений от материальных условий, соотношение базиса и надстройки, экономики и политики, классовой структуры общества и производных областей государства, права, философии, религии, – Энгельс подчеркивает и относительную самостоятельность всех производных явлений. Это относится и к государству, и к праву, и ко всей идеологической надстройке в целом, и к философии, и к религии: «Общество создает себе орган для защиты своих общих интересов от внутренних и внешних нападений. Этот орган есть государственная власть. Едва возникнув, он приобретает самостоятельность по отношению к обществу и тем более успевает в этом, чем более он становится органом одного определенного класса и чем более явно он осуществляет господство этого класса… Раз возникнув, всякая идеология развивается в связи со всей совокупностью существующих представлений, подвергая их дальнейшей переработке… Раз возникнув, религия всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованный от прежних времен, так как во всех вообще областях идеологии традиция является великой консервативной силой. Но изменения, происходящие в этом запасе представлений, определяются классовыми, следовательно, экономическими отношениями людей, делающих эти изменения»[404]. Так мысль, развитая в «Анти-Дюринге» применительно к истории социалистических идей, получает здесь обобщенное выражение.

В заключительной части своего очерка Энгельс высказывает мысль об изменении предмета философии, которое включает в себя и замену всякой философии истории – материалистическим пониманием истории[405]. Эту мысль он развивал и вместе с Марксом в «Немецкой идеологии», и в «Диалектике природы», и в «Анти-Дюринге».

Завершающий этап в разработке новых идей наиболее ярко представляют так называемые «письма об историческом материализме» – цикл из пяти писем Энгельса 90-х гг., никак не связанных между собой внешним образом, но тесно связанных единством их теоретического содержания. В известной мере к ним относится и хронологически первое письмо, адресованное П. Эрнсту. Вот эти письма:

1) Паулю Эрнсту, 5 июня 1890 г.

2) Конраду Шмидту, 5 августа 1890 г.

3) Йозефу Блоху, 21 сентября 1890 г.

4) Конраду Шмидту, 27 октября 1890 г.

5) Францу Мерингу, 14 июля 1893 г.

6) В. Боргиусу, 25 января 1894 г.[406].

Как видим, первые четыре письма компактно укладываются в небольшой период: июнь – октябрь 1890 года. Дело в том, что именно к этому времени выявилась тенденция вульгаризировать материалистическое понимание истории, свести его к так называемому «экономическому материализму». В этом плане основная идея писем Энгельса – это мысль об активной роли надстройки, об ее обратном воздействии на базис. В конечном счете она сводится к диалектико-материалистическому пониманию истории. Так что в более широком плане Энгельс выступает против попыток вульгаризаторов превратить марксистскую концепцию в метафизико-материалистическое понимание истории.

Не случайно, что в эти годы Энгельс упорно повторяет тезис: «марксизм не догма, а руководство к действию», – и применительно ко всей теории в целом, и специально имея в виду именно материалистическое понимание истории. В указанных письмах Эрнсту и Шмидту, относящихся как раз к лету 1890 г., он подчеркивает: «Материалистический метод превращается в свою противоположность, когда им пользуются не как руководящей нитью при историческом исследовании, а как готовым шаблоном, по которому кроят и перекраивают исторические факты». «Наше понимание истории есть прежде всего руководство к изучению, а не рычаг для конструирования на манер гегельянства».

А позднее, 11 марта 1895 г. Энгельс пишет Зомбарту (письмо опубликовано в 1961 г.): «Все миропонимание Маркса – это не доктрина, а метод. Оно дает не готовые догмы, а отправные пункты для дальнейшего исследования и метод для этого исследования»[407].

Таким образом, опираясь на диалектику, Энгельс подвергает критике и попытки одностороннего понимания марксистской концепции, и попытки ее догматизировать.

Теория, созданная Марксом и Энгельсом, достигла уже своего полного развития. Новой исторической задачей стало овладение ею и правильное применение ее к самым различным областям теории и практики – уже со стороны последователей основоположников марксизма.

Но далеко не все, считавшие себя марксистами, были способны действительно усвоить и правильно, творчески применять новое мировоззрение. «У материалистического понимания истории имеется теперь множество таких друзей, – писал Энгельс Шмидту, – для которых оно служит предлогом, чтобы не изучать историю… У многих немцев из молодого поколения фразы об историческом материализме[408] (ведь можно все превратить в фразу) служат только для того, чтобы как можно скорее систематизировать и привести в порядок свои собственные, относительно весьма скудные исторические познания… и затем возомнить себя великими»[409].

И Энгельс указывал на необходимость творческого применения материалистической концепции путем переработки всего исторического материала, опираясь на эту концепцию как на метод исследования: «Всю историю надо изучать заново, надо исследовать в деталях условия существования различных общественных формаций, прежде чем пытаться вывести из них соответствующие им политические, частноправовые, эстетические, философские, религиозные и т.п. воззрения»[410]. Его собственные конкретные исторические исследования, как и соответствующие работы Маркса, дали непреходящие образцы подлинно творческого применения выработанной ими общей исторической концепции.

Важнейший тезис писем Энгельса – мысль об обратном воздействии производных явлений общественной жизни. «Хотя материальные условия существования являются primum agens [первопричиной], это не исключает того, что идеологические области оказывают в свою очередь обратное, но вторичное воздействие на эти материальные условия»[411].

Эта мысль эквивалентна утверждению, что в историческом процессе имеет место взаимодействие определяющих и производных факторов и что материальные факторы лишь в конечном счете, а не прямо и непосредственно, определяют все другие стороны человеческой деятельности. «Согласно материалистическому пониманию истории в историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной жизни. Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали. Если же кто-нибудь искажает это положение в том смысле, что экономический момент является будто единственно определяющим моментом, то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу. Экономическое положение – это базис, но на ход исторической борьбы также оказывают влияние и во многих случаях определяют преимущественно форму ее различные моменты надстройки: политические формы классовой борьбы и ее результаты – государственный строй, установленный победившим классом после выигранного сражения, и т.п., правовые формы и даже отражение всех этих действительных битв в мозгу участников, политические, юридические, философские теории, религиозные воззрения и их дальнейшее развитие в систему догм. Существует взаимодействие всех этих моментов, в котором экономическое движение как необходимое в конечном счете прокладывает себе дорогу сквозь бесконечное множество случайностей… В противном случае применять теорию к любому историческому периоду было бы легче, чем решать простое уравнение первой степени»[412].

С вопросом о взаимодействии всех сторон человеческой деятельности органически связан и вопрос об активной роли человека в историческом процессе. «Мы делаем нашу историю сами, но, во-первых, мы делаем ее при весьма определенных предпосылках и условиях. Среди них экономические являются в конечном счете решающими. Но и политические и т.п. условия, даже традиции, живущие в головах людей, играют известную роль, хотя и не решающую… Во-вторых, история делается таким образом, что конечный результат всегда получается от столкновений множества отдельных воль… Таким образом, имеется бесконечное количество перекрещивающихся сил, бесконечная группа параллелограммов сил, и из этого перекрещивания выходит одна равнодействующая – историческое событие. Этот результат можно опять-таки рассматривать как продукт одной силы, действующей как целое, бессознательно и безвольно. Ведь то, чего хочет один, встречает противодействие со стороны всякого другого, и в конечном результате появляется нечто такое, чего никто не хотел. Таким образом, история, как она шла до сих пор[413], протекает подобно природному процессу и подчинена, в сущности, тем же самым законам движения. Но… из этого все же не следует заключать, что эти воли равны нулю. Наоборот, каждая воля участвует в равнодействующей и постольку включена в нее»[414]. Так Энгельс конкретизирует аналогичную мысль, высказанную в его работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии».

Обратное воздействие надстроечных явлений на базис общества связано с относительной самостоятельностью этих производных явлений. Энгельс раскрывает эту закономерность на примере государства: «Общество порождает известные общие функции, без которых оно не может обойтись. Предназначенные для этого люди образуют новую отрасль разделения труда внутри общества. Тем самым они приобретают особые интересы также и по отношению к тем, кто их уполномочил; они становятся самостоятельными по отношению к ним, и – появляется государство… Новая самостоятельная сила, правда, в общем и целом должна следовать за движением производства, но она, в свою очередь, оказывает обратное воздействие на условия и ход производства в силу присущей ей или, вернее, однажды полученной ею и постепенно развивавшейся дальше относительной самостоятельности. Это есть взаимодействие двух неодинаковых сил: с одной стороны, экономического движения, а с другой – новой политической силы, которая стремится к возможно большей самостоятельности и, раз уже она введена в действие, обладает также и собственным движением. Экономическое движение в общем и целом проложит себе путь, но оно будет испытывать на себе также и обратное действие политического движения, которое оно само создало и которое обладает относительной самостоятельностью»[415].

Точно так же обстоит дело с правом, философией, религией – и они, в рамках общего взаимодействия, обладают относительной самостоятельностью и оказывают обратное воздействие на определяющие их факторы[416].

Развивая дальше положение, высказанное еще в «Анти-Дюринге», Энгельс на примере взаимодействия экономики и государства уточняет теперь возможные варианты обратного воздействия надстройки на базис[417]. Относительно направления экономического развития это воздействие может быть троякого рода: 1) в том же направлении, 2) в противоположном направлении, 3) отчасти в том же, отчасти в противоположном направлении; этот последний вариант сводится в конечном счете к двум предыдущим. В первом случае экономическое развитие ускоряется. Во втором случае возможны различные результаты: a) экономическое развитие замедляется, b) государственная власть терпит крах, c) политическое насилие полностью разрушает экономику (случай завоевания).

Те же идеи о взаимодействии всех сторон исторического процесса, относительной самостоятельности надстройки и ее обратном воздействии на базис, об активной роли людей в историческом процессе Энгельс развивает и в последующих письмах:

«Историческое явление, коль скоро оно вызвано к жизни причинами другого порядка, в конечном итоге экономическими, тут же в свою очередь становится активным фактором, может оказывать обратное воздействие на окружающую среду и даже на породившие его причины»[418].

«Мы считаем, что экономические условия в конечном счете обусловливают историческое развитие…

Политическое, правовое, философское, религиозное, литературное, художественное и т.д. развитие основано на экономическом развитии. Но все они также оказывают влияние друг на друга и на экономический базис. Дело обстоит совсем не так, что только экономическое положение является причиной, что только оно является активным, а все остальное – лишь пассивное следствие. Нет, тут взаимодействие на основе экономической необходимости, в конечном счете всегда прокладывающей себе путь… Следовательно, экономическое положение не оказывает своего воздействия автоматически, как это для удобства кое-кто себе представляет, а люди сами делают свою историю, однако в данной, их обусловливающей среде, на основе уже существующих действительных отношений, среди которых экономические условия, как бы сильно ни влияли на них прочие – политические и идеологические, – являются в конечном счете все же решающими и образуют ту красную нить, которая пронизывает все развитие и одна приводит к его пониманию…

Люди сами делают свою историю, но до сих пор[419] они делали ее, не руководствуясь общей волей, по единому общему плану, и даже не в рамках определенным образом ограниченного, данного общества. Их стремления перекрещиваются, и во всех таких обществах господствует поэтому необходимость, дополнением и формой проявления которой является случайность. Необходимость, пробивающаяся здесь сквозь все случайности, – опять-таки в конечном счете экономическая»[420].

В связи с этим Энгельс рассматривает и вопрос о так называемых великих людях, которого он касался еще в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии». «То обстоятельство, – пишет он теперь, – что такой и именно вот этот великий человек появляется в определенное время в данной стране, конечно, есть чистая случайность. Но если этого человека устранить, то появляется спрос на его замену, и такая замена находится – более или менее удачная, но с течением времени находится»[421].

Говоря о взаимодействии базиса и надстройки, Энгельс прямо подчеркивает диалектичность материалистического понимания истории: «Чего всем этим господам не хватает, так это диалектики… Они не видят… что весь великий ход развития происходит в форме взаимодействия…». «В основе этого лежит шаблонное, недиалектическое представление о причине и следствии как о двух неизменно противостоящих друг другу полюсах, и абсолютно упускается из виду взаимодействие»[422].

Предостерегая от вульгаризации материалистического понимания истории, Энгельс в эти же годы неоднократно обращал внимание на то, что материальная основа исторического развития выступает тем более ясно, чем шире рассматриваемый период или крупнее изучаемое событие. Так, отмечая успехи Меринга, он говорил: «Материалистическое понимание исторических событий – я бы сказал, что к текущим это не всегда относится, – он усвоил очень хорошо»[423]. «Чем дальше удаляется от экономической та область, которую мы исследуем… – писал он Боргиусу, – тем больше будем мы находить в ее развитии случайностей, тем более зигзагообразной является ее кривая». Но: «Если Вы начертите среднюю ось кривой, то найдете, что чем длиннее изучаемый период, чем шире изучаемая область, тем более приближается эта ось к оси экономического развития, тем более параллельно ей она идет»[424]. Наконец, в своем последнем значительном произведении – во введении к работе Маркса «Классовая борьба во Франции» – Энгельс указывал: «При суждении о событиях и цепи событий текущей истории[425] никогда не удается дойти до конечных экономических причин… Поэтому материалистическому методу слишком часто приходится здесь ограничиваться тем, чтобы сводить политические конфликты к борьбе интересов наличных общественных классов…»[426].

Развивая в борьбе против вульгаризаторов марксизма мысль об активной роли надстройки, Энгельс выступил и с определенной «самокритикой». «Маркс и я, – указывал он в одном из первых „писем об историческом материализме“, – отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает больше значения экономической стороне, чем это следует. Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находилось время, место и возможность отдавать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии. Но как только дело доходило до анализа какого-либо исторического периода, то есть до практического применения, дело менялось, и тут уже не могло быть никакой ошибки». «Главный упор, – подчеркивал он в другом письме, – мы делали, и должны были делать, сначала на выведении политических, правовых и прочих идеологических представлений и обусловленных ими действий из экономических фактов, лежащих в их основе»[427].

Было бы неправильно думать, будто идея об активной роли надстройки появляется у Энгельса только в данное время. Еще в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс прямо высказали мысль о взаимодействии производства и классовой структуры общества, производительных сил и формы общения, и, наконец, всех сторон жизни общества[428]. В их работах, особенно начиная с периода 50-х годов, всесторонне была исследована роль политической и идеологической надстройки общества. Энгельс и сам специально подчеркивает, что ни о каком отрицании обратного влияния надстроечных явлений на экономический базис в их прежних работах не может быть и речи, достаточно заглянуть в «Восемнадцатое брюмера» или посмотреть «Капитал». «К чему же мы тогда боремся за политическую диктатуру пролетариата, – восклицает Энгельс, – если политическая власть экономически бессильна?»[429]

Таким образом, новое в письмах Энгельса 1890 – 1894 гг. не может заключаться в том, что здесь проблема обратного влияния была вообще впервые поставлена и правильно решена. Новое состоит в том, что Энгельс обратил специальное внимание на данную проблему, поставил ее в общем виде, дал обобщенное теоретическое решение ее, развил и конкретизировал это решение более подробно, чем это было сделано в прежних работах его и Маркса. Это дальнейшее развитие материалистического понимания истории было обусловлено обстоятельствами, которые сложились к началу 90-х годов.

В работах Энгельса последнего периода его жизни (1883 – 1895 гг.) особое место занимают многочисленные высказывания об истории марксистской исторической концепции[430]. Энгельс снова подчеркивает решающую роль Маркса в создании материалистического понимания истории, раскрывает все значение этого великого открытия, датирует его 1845 годом, характеризует различные этапы его развития, определяет свою роль в создании и разработке марксистской теории истории.

* * *

Суммируя вклад Энгельса в создание и разработку исторического материализма, можно особо выделить следующие моменты.

По его собственным словам, он принимал «самостоятельное участие как в обосновании, так и в особенности в разработке» марксистской теории[431], в том числе и исторического материализма.

Он самостоятельно пришел к материалистическому пониманию истории и в 1845 – 1846 гг. вместе с Марксом осуществил первую разработку этой новой концепции.

Особенно велика его роль в разработке диалектической стороны этой теории, т.е. исторического материализма как диалектико-материалистического понимания истории.

В большей мере, чем Маркс, уделил он внимание разработке самой истории этой теории.

Он применил материалистическое понимание к истории ряда стран и эпох и к ряду других областей – к военному делу, к этике, к эстетике и т.д.

Особенно в последний период, после Парижской Коммуны (1871 – 1895 гг.), он развил серию новых идей, которые вели к углублению и обобщению первоначальной историко-материалистической концепции.

Наконец, в последние годы он ввел самый термин – «исторический материализм», и под этим новым названием теория вступила в новую эпоху своего развития – связанную уже, прежде всего, с именем В.И. Ленина.

Глава четвертая.

Энгельс – один из основоположников марксистской исторической науки

Роль Фридриха Энгельса как великого пролетарского ученого не может быть по-настоящему оценена без учета того огромного вклада, который он внес в историческую науку. Речь идет не только об участии его в разработке самого методологического фундамента исторической науки – теории исторического материализма, но в данном случае о глубоком применении историко-материалистического метода к исследованию конкретных сторон исторического процесса, об Энгельсе как исследователе различных исторических явлений. Результаты этой научной деятельности Энгельса необычайно обогатили историческую науку, принесли неоспоримые доказательства правильности материалистического понимания истории, способствовали уточнению и усовершенствованию этого понимания.

Наследство Энгельса, относящееся к области исторической науки, весьма велико. Систематическое изучение его чрезвычайно важно для понимания прогресса этой науки в целом. Оно необходимо еще и потому, что значение творчества Энгельса как историка упорно замалчивается представителями буржуазной историографии[432]. Буржуазные, а также реформистские авторы нередко изображают Энгельса лишь популяризатором и пропагандистом, ничего якобы не сделавшим в исторической науке в исследовательском плане[433].

Среди буржуазных ученых раздаются, разумеется, и более трезвые голоса. Рост влияния марксизма, повышающийся интерес к нему побуждают некоторых историков более объективно отнестись к историческим произведениям Энгельса. Так, автор предисловия к последнему американскому изданию работ Энгельса «Крестьянская война в Германии» и «Революция и контрреволюция в Германии» Леонард Кригер, хотя он и не разделяет материалистического понимания истории и стремится искусственно найти некие различия в подходе к историческому материалу у Маркса и у Энгельса, в целом отзывается о публикуемых произведениях как об образцах классической исторической литературы. В его глазах это – глубоко оригинальные, новаторские труды, не утратившие своего научного значения и по сей день[434]. Известное признание в кругах буржуазных историков получили и военно-исторические произведения Энгельса[435].

Однако общей тенденцией буржуазной и реформистской литературы все же продолжает оставаться умаление заслуг Энгельса и как теоретика, и как историка. Марксистская историография далеко не по всем линиям сумела еще в этом отношении противопоставить нигилистическому толкованию роли Энгельса выяснение его подлинного места в развитии исторической науки. Имеющиеся работы на тему «Энгельс-историк» в общем носят фрагментарный характер, освещая взгляды Энгельса на отдельные исторические проблемы. Даже в обобщающих трудах[436] разобраны далеко не все аспекты данной темы, да и историческое наследие Энгельса не выделено как особый объект исследования, а рассмотрено вместе с произведениями Маркса. Перед марксистско-ленинской наукой стоит еще задача дать полную картину исторического творчества Энгельса во всем его многообразии. Разумеется, сделать это можно только в рамках большой монографии или даже в нескольких специальных работах, охватывающих и развитие Энгельсом методологии исторического исследования, в том числе теории исторического познания, и конкретную разработку истории различных эпох, стран и народов. Мы здесь преследуем более скромную и ограниченную цель: наметить основные линии, по которым, на наш взгляд, должно быть в первую очередь направлено изучение конкретного вклада Энгельса в разные области исторической науки и его особенностей как историка-исследователя.

Занятия историей как составная часть научной деятельности Энгельса

Исключительное внимание, с которым Энгельс относился к исторической науке, объяснялось не только его личными склонностями, но прежде всего сознанием важности этой отрасли знания. Открытие Марксом материалистического понимания истории Энгельс считал величайшим достижением человеческой мысли. Однако, для того чтобы метод диалектического материализма утвердился в науке и стал подлинной теоретической базой пролетарского мировоззрения, необходимо было дать ему широкое и разностороннее обоснование, а также образцы его успешного применения в разных областях, в том числе и в области истории. По существу стояла задача переосмысливания в свете новой материалистической концепции всего исторического процесса, суммирования с новых позиций накопленных историками фактических данных и обобщения вновь добытого материала. Такого рода работа начата была Марксом и Энгельсом уже в «Немецкой идеологии».

Разумеется, охватить все стороны исторического процесса не могли даже такие гении, как Маркс и Энгельс. На первый план в их творчестве выдвигались в разное время те или иные узловые исторические проблемы, разработка которых была первоочередной с точки зрения стоявших тогда главных теоретических и практических задач рабочего движения. Но сама задача анализа хода всемирной истории, как таковой, под углом зрения материалистической концепции стояла постоянно и ими было сделано немало для ее решения.

Как уже отмечалось в этой книге, историзм органически присущ марксизму. К любому явлению природы и общественной жизни материалистическая диалектика требует подходить как к процессу, выяснять его происхождение, присущие ему внутренние противоречия, тенденции его развития. Поэтому занимался ли Маркс политической экономией, а Энгельс естествознанием или военным делом или каким-либо другим предметом, изучение его в историческом аспекте, исследование его генезиса и эволюции составляло всегда неотъемлемую часть анализа. В результате творчество Маркса и Энгельса в любой области приводило, как правило, и к обогащению исторической науки. Их произведения на экономические, философские, военные и другие темы часто одновременно являлись историческими трудами, не говоря уже о написанных ими специальных исторических работах.

Обобщение исторического опыта освободительной борьбы трудящихся было важнейшим источником для разработки теории научного коммунизма, программы и тактики революционного пролетариата и его авангарда – пролетарской партии. «Мы же не высасываем тактику из пальца, а вырабатываем ее, исходя из меняющихся условий», – говорил Энгельс[437]. Понимание объективных условий борьбы могла дать только историческая наука, анализ прошлых и текущих событий, исторической обстановки. История служила и делу революционного воспитания пролетарских масс в духе подлинно революционных традиций, помогала идейному просвещению их, развенчанию монархических и шовинистических легенд, буржуазных предрассудков. Критика буржуазной и мелкобуржуазной историографии стала одной из форм борьбы за освобождение рабочего класса от влияния чуждой идеологии.

Теоретические, политические и идеологические задачи, стоявшие перед Марксом и Энгельсом, требовали, таким образом, постоянного обращения к истории. Разработкой исторических проблем занимались оба основоположника марксизма. Если в творческом содружестве двух гениальных ученых, плодом которого явилось создание марксистской теории, ведущая роль в ряде областей (открытие материалистического понимания истории, создание пролетарской политической экономии) принадлежала, как неоднократно подчеркивал и сам Энгельс, Марксу, то как исследователь-историк Энгельс был равным партнером своего великого друга. По масштабам охвата исторических проблем, по глубине их интерпретации, по теоретическому уровню своих исторических работ он закономерно занимает место в одном ряду с Марксом как один из основателей и корифеев марксистской историографии.

Сколь много было сделано Энгельсом для развития марксистской исторической науки, видно даже из беглого перечня основных этапов его творчества как историка.

Развитие исторических взглядов Энгельса было тесно связано с формированием его материалистического и коммунистического мировоззрения. Еще в революционно-демократический период своей деятельности молодой Энгельс сумел творчески воспринять передовые для того времени исторические концепции, познакомившись с «Философией истории» Гегеля, трудами в области истории первоначального христианства младогегельянцев Д. Штрауса и Б. Бауэра, историческими работами друга Маркса Ф. Кёппена, особенно по истории французской буржуазной революции, содержащими элементы теории классовой борьбы[438]. Страстно отстаивал Энгельс в печати передовые взгляды на историческую обусловленность революционных преобразований, опровергая апологетические измышления представителей исторической школы права, реакционных романтиков Г. Лео, И. Гёрреса, Ф. Фуке (барона де ла Мот) и др. Он решительно осуждал проявления в толковании исторического прошлого и настоящего национализма, тевтономании, а также либерального космополитизма, игнорировавшего национальные различия народов[439]. Борьба против реакционных воззрений на исторический процесс стала с самого начала характерной чертой творчества Энгельса.

В результате знакомства, после приезда в Англию в конце ноября 1842 г., не только с английской действительностью, но и с историей английского буржуазного общества, в сознании Энгельса произошел коренной перелом. Здесь совершился его переход от идеализма к материализму, наметившийся еще раньше под влиянием Фейербаха. Правда, свои произведения, написанные до переезда к Марксу в Брюссель в апреле 1845 г., где вскоре друзья приступили к работе над «Немецкой идеологией», Энгельс сам относил к эмбриональной фазе развития нового учения[440]. Материалистическое понимание истории как цельная концепция тогда еще не было разработано. Но отдельные, весьма важные элементы его уже складывались у Энгельса, и они служили ему отправным пунктом в его исследованиях. Все больше крепло у него сознание того, что источники классовых антагонизмов современного общества лежат в сфере материальных интересов и что изменения в материальном производстве, в частности, промышленная революция конца XVIII – начала XIX века в Англии, сыграли определяющую роль в формировании его классовой структуры. Эти научные предпосылки позволили уже тогда Энгельсу создать экономические и исторические работы непреходящей ценности, хотя в теоретическом плане с точки зрения развитого марксистского учения они еще и не были совершенно зрелыми. Таковы его книга «Положение рабочего класса в Англии», серия статей «Положение Англии»[441], «Наброски к критике политической экономии» и др.

С момента создания основоположниками марксизма «Немецкой идеологии» наступил качественно новый этап в творчестве Энгельса как историка. Отныне он опирается на разработанную в этом произведении развернутую материалистическую концепцию исторического процесса. Формирующаяся марксистская историческая наука обретает теперь в марксистской теории прочную методологическую базу. Период становления этой науки сменяется периодом ее развития и совершенствования, что находит свое выражение в новых произведениях ее родоначальников Маркса и Энгельса.

Накануне революции 1848 – 1849 гг. исторические вопросы были постоянно в поле зрения Энгельса и в связи с выработкой программы Союза коммунистов, и в связи с обоснованием тактики пролетарских революционеров, а также с той идейной борьбой, которую приходилось вести с их противниками. В набросках программных документов Союза – «Проекте Коммунистического символа веры», а затем в более обстоятельных «Принципах коммунизма» Энгельс, в частности, дал сжатую, обобщающую характеристику исторического процесса формирования классов буржуазного общества, прежде всего фабричного пролетариата, сравнив его с другими историческими категориями трудящихся (древними рабами, крепостными, ремесленниками, мануфактурными рабочими)[442]. Богаты историческим содержанием его незаконченная брошюра «Конституционный вопрос в Германии», его статьи о событиях в Германии, Франции, Италии, Дании, Австрии, Швейцарии. Вплотную перед Энгельсом встал вопрос и об исторических судьбах угнетенных народов – венгров, итальянцев, поляков, ирландцев. Положение этих народов, национально-освободительные движения сделались с тех пор объектом его серьезного изучения. В спорах с «истинными социалистами», с мелкобуржуазными радикалами Энгельсу приходилось касаться и проблем идеологической жизни, в частности, истории литературы.

В многочисленных публицистических произведениях Энгельса революционных лет получили свое толкование многие исторические события этого времени в разных странах. К журналистскому творчеству Маркса и Энгельса этого периода, да и последующих периодов, как нельзя больше подходят слова В.И. Ленина о том, что настоящее дело публициста – «писать историю современности»[443]. Особенно ярко было охарактеризовано Энгельсом восстание парижского пролетариата в июне 1848 года.

Талант Маркса и Энгельса как историков особенно раскрылся, когда перед ними встала задача теоретического обобщения опыта революционных боев 1848 – 1849 годов. Из-под их пера вышли в это время подлинные шедевры исторического творчества – «Классовая борьба во Франции» и «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» Маркса, «Крестьянская война в Германии» и «Революция и контрреволюция в Германии» Энгельса. Значение перечисленных трудов для развития марксистской исторической науки поистине неоценимо. Это было первое реальное доказательство превосходства марксистского метода в области истории над любым другим методом исторического исследования – превосходства, позволившего обоим авторам буквально по свежим следам событий проникнуть в их исторический смысл. Ни один другой историк или публицист не в состоянии был сделать что-либо подобное.

В упомянутых работах Энгельса, а также в его очерке «Германская кампания за имперскую конституцию» закладывались прочные основы подлинно научной трактовки истории Германии от конца средних веков до середины XIX столетия. Памфлет Маркса и Энгельса «Великие мужи эмиграции» пролил свет на важные черты духовного развития этой страны, а написанные ими рецензии на работы Карлейля, Гизо, Шеню, Делаода, Даумера, Симона из Трира явились важным вкладом в критику буржуазной и мелкобуржуазной историографии.

В 50-е годы и в начале 60-х годов теоретические усилия Энгельса все больше стали концентрироваться в трех областях: военное дело, филология, философские вопросы естествознания. Однако такое сосредоточение на указанных предметах не только не уводило Энгельса от истории, но, наоборот, расширяло и сферу его исторических исследований. Изучение новых и древних языков – русского, сербско-хорватского, арабского, персидского, готского, фризского и др. – сопровождалось знакомством с литературными и историческими памятниками соответствующих народов. Подытоживание истории науки органически входило в задачу философского обобщения данных естествознания. Военные занятия Энгельса привели к созданию не только теоретических работ по военному делу, но и целых серий очерков и статей по истории вооруженных сил и военного искусства, не говоря уже об откликах на текущие военные события. В своих публицистических выступлениях того времени Энгельс освещал и проблемы гражданской истории (статьи о Швейцарии, статьи о панславизме, о Турции и балканских народах и т.д.), а также историю международных отношений (статьи по восточному вопросу). Новой чертой творчества Энгельса в это время явилась разработка истории колониальных стран Азии и Африки.

Свои разносторонние и глубокие исторические познания в годы Интернационала Энгельс поставил на службу делу обоснования программных положений и тактики первой массовой международной организации пролетариата. В то же время Энгельс разъяснял в своих работах объективный исторический смысл конкретных событий. Образцы такого исторического анализа и обобщений содержатся во многих вышедших из-под его пера в тот период работах: в таких произведениях, как «Военный вопрос в Пруссии и немецкая рабочая партия», «Какое дело рабочему классу до Польши?», предисловие к новому изданию «Крестьянской войны в Германии», «К жилищному вопросу», «Эмигрантская литература» и др. С защитой платформы Интернационала в ирландском вопросе тесно связан предпринятый Энгельсом в 1869 – 1870 гг. исследовательский труд весьма крупного масштаба – изучение им всех периодов многовековой истории ирландского народа, покорения и эксплуатации его господствующими классами Англии и борьбы его за освобождение. Результатом этого труда является целый комплекс рукописей Энгельса по истории Ирландии – готовая часть начатой им книги на эту тему, фрагменты, многочисленные конспекты и выписки[444].

В годы Интернационала Энгельсом была продвинута разработка и другой важной области исторической науки, которой Маркс и Энгельс занимались и в предыдущие годы (в частности, в работах о кёльнском процессе членов Союза коммунистов, в памфлетах против мелкобуржуазных эмигрантов и левых сектантов), – а именно истории международного рабочего и социалистического движения. В биографическом очерке Энгельса о Марксе, в его статьях о деятельности Интернационала, в том числе о его деятельности в разных странах, в работах, направленных против анархистских сектантов, содержалось научное освещение важных ступеней развития классовой борьбы пролетариата и ее отражения в области социалистической мысли.

Характеристика различных сторон исторического процесса являлась предметом многих писем Энгельса Марксу и другим лицам, как в этот, так и в предыдущие и последующие периоды. Эпистолярное наследство основоположников марксизма является одним из важнейших источников изучения их исторических взглядов.

Теоретические и идеологические потребности рабочего движения определяли характер научной деятельности Энгельса и после того, как в 1873 г. Интернационал фактически сошел со сцены. В последнее двадцатилетие жизни Энгельса его исследования в области исторической науки были особенно плодотворны. Можно сказать, что это время явилось подлинным расцветом его творчества как историка. Разнообразные историко-социологические проблемы решались в крупных трудах, созданных в эти годы: в работах «Анти-Дюринг», «Диалектика природы», «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии». Книга «Происхождение семьи, частной собственности и государства» была по преимуществу историческим трудом. Историческим сюжетам были посвящены исследования по истории древних германцев, очерк «Марка», статьи о происхождении христианства, работы по истории Германии («Заметки о Германии», «Роль насилия в истории» и др.), рукописи, связанные с планами выпуска дополненного издания «Крестьянской войны в Германии» и ряд других произведений. Значительный, иногда преобладающий, исторический элемент содержался в написанных Энгельсом предисловиях, введениях и послесловиях к переизданиям работ Маркса и своих собственных произведений, а также в статьях для социалистической печати. Здесь Энгельс рассматривал и общие результаты исторического процесса и подводил итог историческому развитию отдельных стран: Германии, Англии, Франции, США, России и т.д. Большое значение придавал он изучению истории рабочего движения, пропаганде его опыта, его лучших революционных традиций в социалистической печати. В этом он видел одно из средств идейной закалки включающихся в рабочее движение новых поколений борцов. Сам Энгельс написал в эти годы несколько статей по истории Союза коммунистов, биографических очерков о Марксе и его соратниках. Разносторонний вклад Энгельса в различные области истории, сделанный в эти годы, подтвердил универсальность марксистского метода исследования исторических явлений.

По мере формирования теоретических сил пролетарских партий и превращения марксистской исторической науки во влиятельное направление исторической мысли, все больше возрастала роль Энгельса как главы марксистской школы историков. Энгельс воздействовал на процесс складывания и консолидации первых кадров историков-марксистов не только своими произведениями, но и непосредственной помощью многим авторам советом и критикой. Ветеранов рабочего движения И.Ф. Беккера, Ф. Лесснера он побуждал писать мемуары. С Ф.А. Зорге, П. Лафаргом, А. Бебелем, А. Лабриолой, Ф. Мерингом, Элеонорой Маркс, Г.В. Плехановым, К. Каутским, Г. Шлютером и др. щедро делился своими знаниями в области истории. Он обсуждал с ними актуальные темы, нуждающиеся в исторической разработке, помогал разыскивать нужные материалы, обменивался мнениями по поводу авторских замыслов или опубликованных работ. Шлютер, например, сам называл Энгельса «крестным отцом» его первой работы по истории чартизма, вышедшей в виде брошюры в 1887 г. и положенной позднее автором в основу его известной большой монографии на эту тему[445]. Весьма радовало Энгельса появление исторических и социологических работ Бебеля, Лабриолы, Плеханова, трудов Меринга, развенчивающих прусофильские монархические легенды. Часто Энгельс давал общие методологические советы своим корреспондентам, высказывал свою точку зрения по тому или другому историческому вопросу, указывал на ошибочные мнения и упущения (см., например, его письмо К. Каутскому 21 мая 1895 г. по поводу книги последнего «От Платона до анабаптистов»[446]).

Деятельность Энгельса как историка была весьма разносторонней. Разделы его теоретического наследства, относящиеся к истории, чрезвычайно обширны и богаты по содержанию. К опубликованным произведениям и письмам примыкают сохранившиеся тетради с выписками (их насчитывается 25), пометки на книгах и другие подготовительные материалы, в большинстве своем также исторического характера. Эти работы важны и с точки зрения выяснения особенностей творческой лаборатории Энгельса как историка-исследователя. На основе суммы этих данных, прежде всего главных работ Энгельса в области истории, попытаемся в дальнейшем дать более конкретное, хотя по необходимости и суммарное представление о наиболее важных аспектах и результатах его исторического творчества.

Общая периодизация исторического процесса

В «Немецкой идеологии» Марксом и Энгельсом были заложены методологические основы научной периодизации всемирной истории. Базой этой периодизации послужило учение о прогрессивной смене общественных формаций («форм общения», употребляя тогдашнюю терминологию основоположников марксизма). В «Немецкой идеологии» были обрисованы и контуры общего хода исторического прогресса, ступенями которого явились первоначальная, первобытная стадия развития общества, отличавшаяся общей («племенной») собственностью и отсутствием классового деления, рабовладельческая стадия, феодализм и капитализм. Каждой стадии соответствовал определенный уровень развития разделения труда и определенная форма собственности, обусловливавшая господствующий тип общественных отношений. Высшей ступенью развития человеческого общества, доказывали авторы «Немецкой идеологии», должен стать коммунизм, к установлению которого с исторической неизбежностью ведет развитие производительных сил, непримиримый антагонизм их с существующими капиталистическими отношениями – антагонизм, находящий свое выражение в борьбе классов капиталистического общества, а свое разрешение только в коммунистической революции[447].

Эта общая картина общественного развития служила самим ее авторам постоянным ориентиром для осмысливания отдельных сторон исторического процесса, членения его на определенные периоды, уяснения характера определенных эпох. Энгельс, в частности, целиком или частично исходил из нее в своих основных исторических исследованиях. В «Анти-Дюринге» он оперирует понятиями первобытное, рабовладельческое, феодальное и буржуазное общество как обозначениями основных этапов, через которые прошло в своем развитии человечество[448]. Коммунизм рассматривается как формация, идущая на смену капитализму, как будущее человечества. В работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельс, говоря о трех великих формах порабощения – рабстве, крепостничестве и наемном труде, – характерных «для трех великих эпох цивилизации», также по существу рассматривает всю историю с позиций пятичленного ее деления[449]. Здесь речь идет о трех, основанных на классовом антагонизме, господстве и подчинении формациях, противопоставляемых двум формациям, не знающим эксплуатации, – первобытному строю и будущему коммунистическому обществу.

Однако, считая такую периодизацию в целом правильной, отражающей в общих чертах действительный характер закономерного хода исторического развития и последовательность смены его главных ступеней, Маркс и Энгельс никогда не превращали ее в некую жесткую и непреложную схему, шаблон, который можно безоговорочно прикладывать к истории в любом случае, не считаясь со своеобразием исторического процесса у народов разных стран и континентов. Общая периодизация выражала как бы генеральное направление исторического процесса, само же конкретное осуществление его было у разных народов связано со значительными модификациями, отклонениями от общего пути, даже зигзагами.

В необходимости дальнейшего углубления этой общей периодизации убеждались и сами основоположники марксизма. В 1859 г. Маркс наряду с покоящимся на рабстве античным способом производства отметил особый тип производственных отношений – азиатский способ производства, господство которого составило целую эпоху в экономической истории человечества, наступившую после первобытных времен. В представлении Маркса, как это явствует из его работы «Критика политической экономии» (главная часть экономических рукописей 1857 – 1859 гг.), это была первая форма антагонистических отношений, выражавшихся в подчинении деспотической правящей верхушке, которая сосредоточила в своих руках управление ирригационными работами, полупервобытных, патриархально замкнутых сельских общин[450]. Об обособлении общественных функций как пути образования господствующей верхушки, возвысившейся над совокупностью прежде независимых общин, писал Энгельс в «Анти-Дюринге». Он усматривал в этом важный исторический процесс, который происходил наряду с возникновением рабства, а в странах орошаемого земледелия, возможно, и раньше его. На основе этого процесса сложились общественные отношения, отмечал он, характерные, в частности, для восточных деспотий[451].

Историческая эволюция многих народов, полагал Энгельс, происходила по ряду причин отнюдь не в строгом соответствии с общей периодизацией всемирной истории. Некоторые из них, в частности, по существу не знали рабовладельческой стадии развития. Так, отмечая наличие рабства у кельтов древней Ирландии, Энгельс своими исследованиями установил, что оно не оказало у них заметного влияния на общественный строй[452]. Про древних германцев он писал, что они не довели зависимости «до вполне развитого рабства: ни до античной формы рабского труда, ни до восточного домашнего рабства»[453]. Таким образом, значительная часть человечества перешла, как это было ясно Энгельсу, от первобытнообщинного строя к феодализму, минуя если не рабство как общественный институт, то во всяком случае рабовладельческую формацию. Энгельс, как и Маркс, допускал возможность некапиталистического пути развития для ряда народов при условии победы социализма в передовых странах.

Общественное развитие разных народов совершалось далеко не одинаковыми темпами. В 1853 г., обмениваясь письмами по поводу особенности истории стран Азии, Маркс и Энгельс отмечали застойный и замедленный характер, который приобрели здесь в определенное время социальные процессы по сравнению со странами Европы[454]. Различали Маркс и Энгельс в истории и переходные эпохи, эпохи смены одной формации другой, когда в общественной структуре тех или иных народов сохранялись формы прежнего строя в виде устойчивых пережитков, но в то же время уже нарождались и новые. Нередки были примеры причудливого сочетания и переплетения разных общественно-экономических укладов, сосуществовавших в рамках той или иной социальной структуры.

Одним словом, общую периодизацию всемирной истории Маркс и Энгельс рассматривали как руководящую нить для исследования, а не как некую «универсальную отмычку» к решению вопроса об исторических путях разных народов. Они вполне сознавали необходимость уточнения на основе конкретных исследований выработанной ими общей модели развития человечества. Так, уже было сказано, что они сами выдвинули положение об азиатском способе производства в порядке конкретизации процесса смены общественных формаций. Но главное заключалось даже не в этом. В целом, эта общая модель, независимо от возможных усовершенствований, оказалась с самого начала глубоко верна в основных своих чертах. Она отражала реальный процесс развития общества. Основная задача состояла в ее правильном использовании, в недопущении упрощенного подхода к ней, ее абсолютизации, догматического ее истолкования в ущерб изучению конкретных особенностей исторического процесса. В своих исторических исследованиях Маркс и Энгельс показали образцы гибкого, творческого применения общих методологических предпосылок, вытекающих из этой периодизации исторического процесса, вскрывая с их помощью и общие закономерности общественного развития и его специфические особенности у разных народов.

Разработка истории первобытного общества

Исключительные заслуги принадлежат Энгельсу как историку в области исследования истории первобытного общества. Следует при этом отметить вполне самостоятельный характер самого пути формирования взглядов Маркса и Энгельса на первобытную стадию истории человечества. Разумеется, эти взгляды складывались не в отрыве от общего прогресса науки в этой области. Маркс и Энгельс опирались на важнейшие открытия, сделанные археологами, геологами, этнографами, антропологами и другими учеными. Они в полной мере оценили значение трудов Буше де Перта, Ч. Лайеля (в частности, его книги «Геологические доказательства древности человека», вышедшей в 1863 г.), Ч. Дарвина («Происхождение видов», 1859, «Происхождение человека», 1871 г.), Г. Маурера, И.Я. Бахофена («Материнское право», 1861 г.), Л.Г. Моргана («Древнее общество», 1877 г.), М.М. Ковалевского и др.[455] На основе конкретного фактического материала, приведенного этими учеными, а также сделанных ими многих выводов воззрения Энгельса на первобытный строй приобрели ту зрелую форму, в которой они излагаются в его классическом труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Однако на формирование и развитие этих воззрений влияли и собственные исследования Энгельсом древних обычаев и общественных институтов разных народов, в частности, кельтов Ирландии и Уэльса, древних германцев и т.д.

Еще до появления работы Моргана у Маркса и Энгельса складывались представления об общественном устройстве первобытных народов, до некоторой степени предвосхитившие выводы американского ученого и эволюцию передовой научной мысли в этой области в целом. В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс рассматривали первобытное состояние как стадию, в которой общественные отношения покоились на совместной собственности племени, представляя собой своего рода племенной коммунизм. Подчеркивали они и первостепенное значение на этой ступени естественных родственных связей, скреплявших первобытные племенные или родовые коллективы (ясного представления о соотношении между родом и племенем в тогдашней науке не существовало). Правда, в понимании первобытных форм семьи они не отошли тогда еще от общераспространенного отождествления их с семьей более позднего времени.

Для уяснения структуры первобытного общества важную роль сыграло изучение Марксом и Энгельсом азиатской, в частности, индийской общины в 50-е годы. Мнение о принципиальном различии между семейными отношениями в первобытную эпоху и последующей моногамной, индивидуальной семьей у Маркса определилось уже в 1859 году. Энгельс высказался в этом же духе в 1870 г., еще до выхода в свет книги Моргана и, по-видимому, до знакомства с книгой Бахофена. Он писал в рукописи по истории Ирландии, что существовавшие у ирландских кельтов формы брака, допускавшие гораздо большую свободу половых отношений, чем при индивидуальной семье, «имели место у всех диких народов»[456]. Наличие полигамии у древних кельтов Энгельс констатировал в своих выписках из сборника древних ирландских законов «Шенхус Мор»[457]. Как из этих выписок, так и из других подготовительных материалов Энгельса по истории Ирландии видно, что самое серьезное внимание его привлекали многочисленные свидетельства в источниках о той крупной роли, которую играли в общественном строе ирландцев родовые и клановые отношения, общинные обычаи, общинное владение землей. Изучение ирландской истории помогло Энгельсу самостоятельно разобраться в некоторых первостепенных проблемах, связанных с пониманием места родовой организации в жизни первобытных народов и подготовиться к глубокому, а в ряде случаев и к критическому восприятию книги Моргана.

Важной вехой в развитии взглядов Энгельса на первобытное общество явились его занятия историей древних германцев в начале 80-х годов. Результаты этих исследований еще более укрепили Энгельса в тех выводах, которые были сделаны им независимо от Моргана и потом уточнены и конкретизированы на основании материалов его книги. Да и самый выход в свет моргановского «Древнего общества» не стал для Энгельса пределом в его дальнейших занятиях первобытной историей. Он продолжал изучать новую литературу, работы об австралийцах Файсона и Хауитта, труды Вестермарка, Жиро-Тёлона, Летурно, Банкрофта, Ковалевского и других ученых. На основании нового материала он внес по сравнению с данными Моргана значительные уточнения в 4-е издание «Происхождения семьи, частной собственности и государства»[458].

Энгельс поддержал концепцию выдающегося американского этнографа как ученый, стоящий на самых передовых позициях в науке. Такой ученый всегда глубже других воспринимает наиболее прогрессивные явления в любой отрасли науки. Идеи Моргана оказались к тому же весьма близки к собственным взглядам Маркса и Энгельса. Критическое усвоение положений труда Моргана позволило конкретизировать и развить дальше эти взгляды, оплодотворить и общую материалистическую теорию исторического процесса. Научные заслуги Моргана, признанные Энгельсом, поэтому отнюдь не умаляют его собственного вклада в разработку первобытной истории. Интерпретация Энгельсом взглядов Моргана в свете исторического материализма и собственных результатов изучения истории, прежде всего на кельтских и германских материалах, – отнюдь не популяризация содержания книги Моргана, а некий качественно более высокий синтез достижений передовой этнографической науки и марксистского понимания исторического процесса, его отдельных стадий.

О самостоятельной роли Энгельса в разработке первобытной истории говорит и тот факт, что еще до появления книги Моргана им была поставлена на научные рельсы сама проблема происхождения первобытного общества. В 1876 г. он написал статью «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». К сожалению, она не увидела света при жизни автора, но после ее публикации в 1896 г. на многие годы вперед определила основные пути развития научного антропогенеза и социогенеза. Великой заслугой Энгельса является то, что он доказал преобразующее влияние трудовых процессов на формирование самого физического типа человека. Буржуазные современники Энгельса – представители позитивистской историографии, социал-дарвинизма и т.д., – как правило, сводили это формирование либо к действию меняющейся географической среды (Бокль, Реклю и др.), либо к чисто биологическим процессам (Спенсер, Фогт и т.д.). Свою теорию Энгельс выдвинул в противовес социал-дарвинистам и вульгарным материалистам. При этом он отнюдь не игнорировал влияния природного фактора – географической среды, естественного отбора и т.д. Биологические процессы играли, по его мнению, крупную роль не только в период становления человеческого общества, но и на ранних ступенях его развития. В предисловии к «Происхождению семьи, частной собственности и государства» он прямо писал о зависимости общественного строя не только от уровня производства материальных благ, но и от производства самого человека и соответствующих форм семьи. Это влияние естественных связей, уз кровного родства становится второстепенным, подчиненным фактором только при более высоком развитии производительных сил, в условиях перехода к классовому обществу[459].

Таким образом, Энгельс не отрицал роли биологических процессов в формировании человека. Однако он доказал, что предпосылкой возникновения человека и человеческого общества могло стать только определенное сочетание этих процессов с трудовыми и усиливавшееся влияние этих последних. Труд, писал Энгельс, – «первое основное условие всей человеческой жизни, и притом в такой степени, что мы в известном смысле должны сказать: труд создал самого человека»[460]. Только соединенное действие социального фактора – труда, производства орудий труда, добывания с их помощью пищи и т.д., – с естественным, биологическим, привело к появлению человеческого общества.

Социальные и биологические процессы в ходе антропогенеза, в понимании Энгельса, взаимодействовали по-разному. Так, влияние на физиологическую эволюцию предка человека успехов в добывании и приготовлении пищи закреплялось естественным отбором. С другой стороны, животные инстинкты, в том числе ревность самцов, зоологический индивидуализм, препятствовали сплочению первобытного стада как первоначального, общественного коллектива, стояли на пути социогенеза и должны были преодолеваться[461]. Таким образом, к проблемам антропогенеза и социогенеза Энгельс подошел как диалектик, учитывающий всю сложность и объективную противоречивость этих процессов.

В обобщенном виде взгляды Энгельса на первобытное общество были, как уже говорилось, изложены в его книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Здесь Энгельс суммировал и содержание книги Моргана, и критические замечания Маркса, сделанные им в конспекте этой книги[462], и данные других ученых, и результаты собственных исследований кельтских и германских древностей, а также истории античности. Он дал цельную сводку наиболее передовых воззрений на первобытность, достигнутых исторической наукой в XIX веке, вскрыл основные особенности социальной структуры первобытного общества, показал главные направления его эволюции. Важное научное значение имело различение двух стадий его развития: первоначальной, дородовой (согласно более поздней терминологии, эпохи первобытного стада) и родовой. Род у Энгельса – категория историческая, имеющая свои корни не только в естественных связях, эволюционировавших под влиянием развития первобытной семьи, но и в определенных социальных условиях жизни общества. Именно эти социальные сдвиги в примитивном коллективе обусловили появление родового устройства как характерной формы определенного общественного порядка[463]. Род, фратрия, племя – таковы типичные звенья этого устройства.

Непреходящее значение имеет и положение о первобытном коммунистическом общем домашнем хозяйстве. Энгельс видел в нем экономическую основу первобытного общества как на дородовой, так и на родовой стадии его развития, отдавал себе отчет в том, что форма ведения этого хозяйства на разных ступенях видоизменялась: хозяйственной ячейкой общества с появлением парной семьи становилась домашняя община, объединяющая несколько семейств, большая семейная община и т.д.[464]. Господство группового брака, эволюция брачных отношений от полигамии к парной семье и моногамии, матриархальная система родовых отношений, сменившаяся постепенно менее древней, патриархальной, отсутствие обособившейся от общества публичной власти – таковы особенности этой ранней ступени развития человечества, очерченные с большим мастерством Энгельсом.

Насколько эта картина соответствует современным представлениям, основанным на значительно более богатом историческом, археологическом и этнографическом материале по сравнению с тем, которым располагал Энгельс? Разумеется, новые данные заставляют существенно уточнить ряд конкретных воззрений, сложившихся в свое время у Моргана и Энгельса. Устарела периодизация истории древнего общества, предложенная Морганом и условно принятая в то время Энгельсом. Современная наука относит добывание огня к более древним ступеням, чем это делал Морган, рыболовство, наоборот, появилось позднее, чем полагал он. Классовое общество возникло, как убедили ученых археологические находки, еще в эпоху бронзы и меди, а не в «железный век». Исследователи XX века (Риверс и др.) доказали, что семья пуналуа у гавайцев, которую Морган считал весьма архаичной формой семьи, является разновидностью патриархальной семьи и относится к более поздней стадии. Отпала в связи с этим и гипотеза о кровнородственной семье как первоначальной – после промискуитетных отношений – форме брака, а также концепция происхождения рода и родовой экзогамии из кровнородственной и пуналуальной семьи; генезис рода в современной науке стал связываться с распадением первобытного стада, в котором господствовал промискуитет, на два экзогамные первобытные коллектива, превратившиеся в дуально-родовую организацию. Значительно изменилась со времени Моргана классификация различных племен и народностей с точки зрения определения достигнутой ими исторической стадии развития.

Нужно, однако, сказать, что границы необходимых уточнений, которые следует внести в концепцию Моргана и Энгельса, в настоящее время еще не поддаются ясному учету, ввиду отсутствия единства мнений среди современных этнографов и историков-марксистов по ряду конкретных вопросов. Был ли род хозяйственной единицей, совпадали ли на первоначальной стадии развития родовые отношения с производственными или родовая организация выполняла только нехозяйственные социальные функции, существовала ли с самого начала, наряду с родом, и другая, уже производственная, ячейка – домашняя община, семейная община, локальная группа и т.д., столь ли универсальна эта родовая организация вообще, является ли материнский род первичным по сравнению с отцовским – по этим и по другим вопросам ведутся серьезные споры[465].

От научного решения этих спорных вопросов зависит, разумеется, и объем тех коррективов, которые должны быть внесены в конкретную картину развития первобытного общества, нарисованную Энгельсом на основе трудов Моргана и других ученых того времени. Эти уточнения, однако, не являются ни в какой мере ревизией основных кардинальных положений, выдвинутых Энгельсом, – о коммунистических началах хозяйственной жизни первобытного общества, о родовой структуре как важнейшей социальной черте первобытного строя после распада или трансформации первобытного стада, об отсутствии государства на первобытной стадии, об эволюции от полигамии к моногамии в области семейных отношений. Незыблемым и непреходящим научным достоянием остаются многие положения и выводы Энгельса, и общепризнанна его роль как одного из основоположников подлинно научной материалистической концепции первобытной истории. Речь идет не о пересмотре этой концепции, а о ее дальнейшем развитии, уточнении, новом осмыслении в свете последних научных данных. Именно то, что было сделано Энгельсом в этой области, дало толчок плодотворному развитию научных исследований[466].

Сам Энгельс постоянно стремился формулировать свои выводы таким образом, чтобы направлять научную мысль на дальнейший поиск и не давать повода воспринимать выдвинутые положения как абсолютную догму, сковывающую дальнейшее движение науки вперед. Подчеркивая рациональные черты моргановской периодизации первобытной истории, Энгельс уже тогда предупреждал, что расширение фактического материала неизбежно должно побудить внести в нее существенные изменения[467]. В 4-м издании «Происхождения семьи, частной собственности и государства» он сознательно ограничил представление об универсальности семьи пуналуа, заменив во многих случаях термин «пуналуальная семья» более широким и точным термином «групповой брак»[468]. Не располагая достаточным материалом, Энгельс категорически не высказывался по вопросу о соотношении между родом и домашней общиной. Он считал правомерной дискуссию на эту тему среди ученых. Так, касаясь социального строя древних германцев, он писал: «Еще долго можно будет спорить о том, был ли хозяйственной единицей род, или ею была домашняя община, или какая-нибудь промежуточная между ними коммунистическая родственная группа, либо же, в зависимости от земельных условий, существовали все три группы»[469]. Многие первобытные институты он вообще рассматривал как такую область исследования, в которой предстоит еще сделать много новых открытий и уточнений.

В спорных, недостаточно выясненных вопросах Энгельс не допускал односторонних и поспешных решений. В этих случаях он считал необходимым оставлять известный простор для сопоставления разных точек зрения, пока накопление фактического материала не даст возможности вынести более определенное суждение.

Проблемы докапиталистических классовых формаций

Одной из крупнейших заслуг Энгельса как историка явилось выяснение исторических причин разложения первобытнообщинного, родового строя и перехода к классовому обществу. Здесь самостоятельная роль Энгельса по сравнению с Морганом выступает особенно выпукло, Морган по существу ограничился констатацией смены эпохи «варварства» эпохой «цивилизации». Энгельс, подходя к проблеме как подлинный диалектик-материалист, подверг глубокому анализу процессы, приведшие к гибели родового строя и к рождению общества, расколотого на антагонистические классы. При этом генезис классового общества Энгельс прослеживал и в обобщенной форме, на основе выявления его наиболее типичных черт, и одновременно на конкретном историческом примере Древних Афин, Древнего Рима, кельтов и германцев. Само направление исследования свидетельствует, что и здесь Энгельс стоял на почве конкретно-исторического материала, что он считал обязательным изучать общие закономерности исторического процесса в их конкретных проявлениях и модификациях.

Общими чертами, присущими процессу классообразования, Энгельс считал рост производительности труда (отделение скотоводства от земледелия, выделение ремесла как самостоятельной отрасли и т.д.) и усиление имущественного неравенства внутри рода, между главами семейных общин, возникновение и развитие частной собственности, сосуществовавшей длительное время с общинным владением, появление в отношениях между людьми все усиливавшихся элементов господства и подчинения, которых не знал родовой строй. Эти имущественные и социальные перемены превратили родо-племенную организацию в анахронизм, не соответствующий новым условиям и потребностям. Раскол общества на враждебные классы вызвал необходимость в государстве – орудии господства эксплуататоров над эксплуатируемыми. Государственно-территориальная организация с обособившейся публичной властью вытеснила прежнюю родо-племенную структуру, приспособив к себе и подчинив ее сохранившиеся пережитки.

Этот общий процесс, подчеркивал Энгельс, отличался, однако, большим своеобразием в разных исторических условиях. Даже более или менее однотипные примеры Афин и Рима давали представление о разных вариантах этого процесса: в первом случае из разлагающегося родового общества возникла разновидность рабовладельческого демократического города-государства, во втором – на государстве лежал с самого начала отпечаток господства рабовладельческой патрицианской знати, растворившейся позднее в нобилитете – новом классе крупных землевладельцев и денежных магнатов[470]. Социальная революция, которая знаменовала собой замену родового строя классовым и государственным, совершалась в Афинах и Риме несколько разными путями. В Афинах она четко прослеживалась, как показал Энгельс, анализом так называемых реформ Солона и Клисфена, в Риме она, по его словам, покрыта густым мраком, окутывающим всю его легендарную историю[471]. Однако и в Афинах и в Риме промежуточной ступенью от безгосударственной к государственной структуре общества явилась так называемая «военная демократия». Установление широкой распространенности и переходного характера этого института у народов, проделывавших в разное время эволюцию от родового к классовому обществу, является одним из крупных научных достижений Энгельса в области исторической науки.

Классовое общество и в Древних Афинах, и в Древнем Риме при всех различиях имело одинаковую социальную основу: и там и здесь оно покоилось на рабстве. Рабство Энгельс считал первой формой эксплуатации, присущей античному миру[472]. Однако формы рабства и степень его распространенности, подчеркивал он, не были одинаковыми у всех народов. В античном мире, охватывающем сферу греческой и римской цивилизации, рабство составило базу преобладающего способа производства. У многих же народов оно существовало лишь в неразвитом, даже зачаточном виде.

Энгельс допускал также наличие иных, как бы промежуточных форм подчинения и эксплуатации одной части общества другой, и иных, чем обращение в рабство части населения, путей классообразования, присущих, в частности, развитию восточных народов. Как уже говорилось, он отмечал, что процесс возникновения классов мог проходить по линии обособления наиболее важных общественных функций (надзор за ирригационными работами и т.д.) и превращения осуществляющих их должностных лиц в привилегированную верхушку, господствующую над обществом. Такой характер имело, по его мнению, происхождение классовой структуры восточных деспотий (Персии, Индии и т.д.), как об этом он писал в «Анти-Дюринге», возвращаясь по существу к мысли Маркса об азиатском способе производства[473]. Эксплуатация деспотическим государством сельских общин отличалась от рабства, которое могло в данном случае существовать как побочный вид эксплуатации, главным образом в форме домашнего рабства.

Ко времени Энгельса социально-экономическая история стран Древнего Востока была изучена еще крайне слабо. Мало было известно об эпохах в истории народов Средиземноморья, предшествовавших классическому периоду Греции (Крито-микенская культура и т.д.), о древних государственных образованиях в Южной Африке и на американском континенте до вторжения европейцев. Обитателей Перу и Мексики доколониального периода Энгельс вслед за Морганом относил по уровню развития к средней ступени варварства (позднее было установлено, что они находились на более высокой стадии, на стадии перехода к классовому обществу). Поэтому об упомянутой форме эксплуатации, стадиально предшествовавшей рабству, Энгельс в то время мог говорить в значительной мере только гипотетически, как о предполагаемой переходной ступени и одном из возможных каналов классообразования. Тем не менее он не обошел вопроса о более примитивных видах порабощения, чем античное рабство и средневековое крепостничество, сделав как бы заявку на этот счет в исторической науке и завещав последующему поколению марксистов решать этот вопрос на основании более богатого материала, чем тот, которым он располагал.

Зато проблемы рабовладельческого и феодального способа производства были исследованы Энгельсом с большой тщательностью. Энгельс внес вклад не только в выяснение происхождения рабовладельческого общества, но и в разработку коренных социологических и исторических вопросов его структуры и развития[474]. Чрезвычайно глубоко подошел он к самой кардинальной проблеме рабства и рабского труда.

Еще в «Принципах коммунизма» Энгельс показал отличие рабства от наемного труда[475]. В других своих работах он отметил историческую обусловленность рабства, выяснил экономические и исторические предпосылки его появления и распространения (определенный уровень разделения труда и его производительности, позволяющий каждому работнику производить больше, чем необходимо для поддержания его жизни и т.д.). В противоположность вульгарным представлениям о рабстве только как о форме внеэкономического принуждения, Энгельс раскрыл экономические основы рабовладельческого способа производства, базирующегося, как он показал, на господстве эксплуататорского класса не только над людьми, но и над вещами, «над покупной ценой рабов, над средствами их содержания и средствами их труда»[476].

Энгельс показал прогрессивность рабовладельческого строя по сравнению с примитивными и застойными формами хозяйства первобытного общества. «Только рабство, – писал он, – сделало возможным в более крупном масштабе разделение труда между земледелием и промышленностью и таким путем создало условия для расцвета культуры древнего мира – для греческой культуры. Без рабства не было бы греческого государства, греческого искусства и греческой науки; без рабства не было бы и Римской империи»[477].

В то же время он отметил внутреннюю противоречивость рабовладельческой формы хозяйства, сравнительно узкие пределы, в которых могло развиваться общественное производство на базе рабского труда. Рабство открывало весьма ограниченные возможности для роста производительности труда. Оно не смогло обеспечить более интенсивного ведения сельского хозяйства и ремесленного производства в соответствии с увеличивавшимися общественными потребностями, в том числе и с возросшими непроизводительными расходами на фискальные, административные и военные нужды рабовладельческого государства, как это стало остро ощущаться в поздние годы Римской империи. Низкую производительность рабского труда Энгельс рассматривал как главную причину процесса изживания античного рабства[478]. Но проявление главного противоречия рабовладельческого общества Энгельс видел не только в этом. Оно, по его мнению, приобрело не только форму антагонизма между рабами и рабовладельцами, но и нашло свое выражение в отношении всей свободной части общества к производительному труду вообще. Рабство позволило античному обществу достигнуть значительных высот цивилизации, но оно наложило на него заклятие «в виде презрения свободных к производительному труду»[479]. Это было не только моральным фактором или элементом социальной психологии, но определенным, характерным для античной истории социально-экономическим явлением, отрицательно влиявшим на развитие производительных сил и усугублявшим кризис рабовладельческой системы.

Распространение рабства и концентрация богатств в руках горстки рабовладельцев неизбежно сопровождались разорением свободных городских и сельских производителей, а в античных условиях с порожденным рабством пренебрежением к физическому труду создание новых форм производительной деятельности свободных было невозможно. Поэтому разоряемые массы превращались в паразитическую чернь – процесс, который составлял одну из черт упадка и деградации античного общества. Это общество оказалось в тупике, было обречено на гибель.

В подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу» Энгельс, указав на противоречие рабовладельческого общества – ограниченную производительность рабского труда и бесперспективность широкого развития каких-либо других форм производительного труда, – раскрыл одну из важных особенностей истории античного мира. Его внутреннее развитие, отмечал он, происходило не столько путем перехода от одной фазы к более высокой, связанного с модификацией способа производства, сколько путем смены однотипных общественных структур, воспроизводящих по сути в прежнем виде, хотя часто и в более крупных масштабах, те же производственные отношения. Происходило это главным образом посредством завоевания – «насильственного порабощения гибнущего общества другим, более сильным (Греция была покорена Македонией, а позже Римом)»[480]. Стадиальность в античной истории (переход от античной Греции к монархии Александра Македонского и эллинистическим государствам, а затем к Римской империи) носила в известном смысле характер повторяемости – в иных размерах и сравнительно на более высокой ступени – тех же социальных процессов, с тем же лежащим в их основе противоречием, свойственным рабскому труду. Все это продолжалось до того исторического момента, когда вообще исчерпалась возможность повторения этих процессов и перемещения их географических центров. Тогда наступил час окончательной гибели античного рабовладельческого общества.

Энгельс не только раскрыл социально-экономические причины кризиса античного общества, но нарисовал впечатляющую историческую картину этого кризиса – картину заката греко-римской цивилизации. Он дал яркую характеристику Римской империи, этого очага тягчайшего гнета для многоплеменной массы обездоленных и бесправных. Экономический упадок, вызванный хищническим хозяйничаньем латифундистов, непомерное военное бремя, растущие налоговые вымогательства, злоупотребления наместников провинции и чиновников, постоянные внутренние смуты, осложняемые нашествием варварских племен, военные бунты, борьба за престол – эти и другие черты упадка общества, шедшего навстречу краху, были запечатлены Энгельсом в его работах на эту тему. Процесс разложения античного общества Энгельс отметил и в статьях, посвященных истории армии. Он указал, в частности, на ослабление римской военной системы в результате вытеснения крупными рабовладельческими латифундиями крестьянской парцеллы, что привело к ухудшению социального состава армии, набиравшейся первоначально из свободных римских граждан; в период империи в нее был открыт доступ наемникам из вольноотпущенников, жителей завоеванных провинций неримского происхождения и варваров[481].

В работах о первоначальном христианстве («Бруно Бауэр и первоначальное христианство», «К истории первоначального христианства» и др.) Энгельс показал проявление процесса разложения античного мира и в идеологической сфере. Первоначальное христианство Энгельс рассматривал как религию рабов и угнетенных, возникшую в недрах мирового рабовладельческого государства, которое покорило сотни племен и народов, разрушило их традиционные условия жизни, их родовые и племенные связи, смешав их и низведя до жалкого состояния. Это было религиозное движение, возникшее на почве стихийного протеста против грубой эксплуатации, вопиющего социально-политического неравенства и невыносимых жизненных условий и отражавшее стремление обездоленных и угнетенных найти утешение от реальных страданий хотя бы в виде религиозных мечтаний об избавлении. Разношерстность социальных элементов, искавших выход в новой религии, обусловила ее космополитическую природу и превращение ее в мировую религию.

Предпосылки для появления христианства создавались не только усилением эксплуатации и социальными бедствиями, которые несли народам римские завоевания, но и неудачами попыток вооруженного сопротивления, поражениями восстаний рабов, в том числе и наиболее грандиозного из освободительных движений древности – восстания Спартака[482]. Энгельс отводил значительную роль борьбе рабов и вообще народным движениям в истории древнего мира. Он, однако, справедливо считал, что при всем их прогрессивном значении как фактора, ускорявшего общественное развитие, они сами по себе не могли разрушить рабовладельческую систему. Он писал, что «уничтожения рабства победоносным восстанием древний мир не знает»[483]. Одной из сторон объективной бесперспективности освободительного движения рабов и было распространение настроений безысходности среди тогдашних угнетенных, породивших надежды на избавление фантастическим путем.

Первоначальное христианство, поэтому, выражало не только чувства протеста против гнета, но и бессилие бороться против него земными средствами. Оно содержало в себе с самого начала элементы примирения с действительностью уже в силу того, что переносило идею социального переустройства в потусторонний мир[484]. Поэтому в ходе эволюции официальной христианской церкви не получили своего дальнейшего развития те революционные элементы, которые имелись в первоначальной христианской идеологии – мотивы противоборства злу, ненависть к существующему миру, стремление к социальному равенству, хилиастические мечтания. Зато именно эти элементы побуждали в средние века представителей радикальных еретических течений обращаться к раннему христианству и требовать очищения его от последующих искажений. Заложенные с самого начала в раннехристианской идеологии противоречия между революционными началами и тенденциями к пассивности во имя ожидания небесного избавления сделали неизбежным трансформацию христианства из религии угнетенных в религию, санкционирующую господство эксплуататорских классов, призывающую к покорности, к повиновению земному произволу и превратившую идею воздаяния как за зло, так и за добро в деморализирующую иллюзию, в средство отвлечения от реальной борьбы. Энгельс, однако, всегда подчеркивал различие между ранним и более поздним христианством. Он писал, что христианство периода своего зарождения «как небо от земли отличалось от позднейшей, зафиксированной в догматах мировой религии Никейского собора»[485].

Выяснение исторических обстоятельств гибели античной цивилизации, перехода от античного общества к феодализму, генезиса феодальных отношений – все эти проблемы были в центре внимания Энгельса. Как всегда, он избирал для исследования узловые моменты исторического процесса. Разумеется, далеко не все стороны этих сложных явлений, имевших даже в Европе свою специфику в разных ее частях, могли быть выяснены Энгельсом на основании тех материалов, которые ему были тогда доступны. Не на все связанные с этим вопросы наука и сейчас дала ответ[486]. Заслуга Энгельса заключалась в том, что он поставил изучение данной проблемы на научную почву и определил главные направления, по которым должно вестись исследование.

Переход от античного общества к средневековому Энгельс, подобно смене родового строя классовым, рассматривал как глубокую социальную революцию. Он коренным образом разошелся здесь с господствующими взглядами буржуазных историков. Последние видели в переходе от античности к средневековью либо синтез римской государственности и права с правовыми обычаями германских народов, основанными на принципе личной свободы (Тьерри, Гизо), либо результат эволюции романских, прежде всего правовых, начал, определивших якобы социально-политический строй средневековой Европы (Фюстель де Куланж и другие романисты), либо последствие завоевания Римской империи германскими племенами, приведшее якобы к полному вытеснению римских традиций и направившее социальное и правовое развитие средневековой Европы по особому, германскому пути (представители так называемой германистской теории). Концепция Энгельса отличается от точки зрения всех указанных направлений прежде всего материалистическим истолкованием основ самого процесса, выдвижением на первый план изменений в самой социально-экономической структуре общества, а не в правовых обычаях и институтах.

Для Энгельса главное содержание указанной переходной эпохи сводилось отнюдь не к борьбе за преобладание между различными этническими элементами – романизированными народами Римской империи и германцами. Он воспринял эту эпоху как время перехода от одного общественного строя к другому, совершавшегося под влиянием, с одной стороны, внутреннего кризиса рабовладельческой формации, а с другой – соприкосновения ее с народами, которые находились на стадии разложения первобытнообщинного строя.

Социальную революцию, происшедшую во многих странах Европы в первые столетия новой эры, Энгельс считал результатом некоего исторического синтеза. Внешне он здесь как бы сходился с теми буржуазными историками, в том числе Тьерри и Гизо, которые признавали этот синтез. Но в отличие от них Энгельс не сводил его к симбиозу этнических черт римлян и германцев или романских и германских правовых институтов, а считал, что в нем воплощается взаимодействие прежде всего двух разных социальных систем. Это взаимодействие сыграло роль того фактора, который ускорил разрушение отжившего рабовладельческого общества. Толчком к ускорению указанных социальных процессов, считал Энгельс, послужило вторжение в Римскую империю германских племен, переходивших от родового строя к классовому обществу, великое переселение народов, возникновение варварских государств на территории бывших римских провинций, да и в самой Италии. Вторжение варваров, считал Энгельс, способствовало разрушению устаревших рабовладельческих порядков и дало толчок для вызревания тех ростков новых феодальных отношений, которые зарождались в самой империи (колонат). Германские завоевания, таким образом, в известной мере послужили орудием той социальной революции, которая подготавливалась самим развитием противоречий античного общества, но внутри самого рабовладельческого мира даже в лице возмущавшихся рабов не могла обрести общественную силу для своего осуществления.

Однако германские племена сыграли эту прогрессивную роль по отношению к населению Западной римской империи отнюдь не в силу самого факта завоевания, которому большинство буржуазных историков, включая Гизо и Тьерри, отводили определяющее место в своих концепциях генезиса западноевропейского феодализма. Маркс и Энгельс еще в «Немецкой идеологии» показали, что никакое завоевание не может привести к коренным изменениям социального строя, если для этого нет внутренних предпосылок в общественном развитии народов. Точно так же германцы стали орудием социального прогресса не по причине особых выдающихся этнических и расовых качеств, которые склонны были усматривать у них буржуазные историки-германисты, отдавая дань национализму. Европу омолодили не специфически национальные особенности германцев, отмечал Энгельс, «а просто их варварство, их родовой строй». Ввиду этого германское завоевание могло стать переходной ступенью от античного рабства (даже в смягченной и переходной форме колоната) к отношениям феодальной зависимости. «Между римским колоном и новым крепостным стоял свободный франкский крестьянин»[487].

Синтез разлагающихся отношений римского рабовладельческого общества с общинными порядками германцев Энгельс отнюдь не считал общеобязательным условием генезиса феодализма. Он был характерен для определенной части Европы, где становление феодального общества происходило на основе распада рабовладельческого строя. Но история далеко не всюду шла таким путем. Даже в Западной Европе были страны, где из-за неразвитости рабства складывание феодализма происходило непосредственно на почве разложения первобытнообщинных отношений. Этот процесс Энгельс, в частности, проследил в средневековой Ирландии в период до завоевания ее восточной части англо-нормандскими баронами. «Зеленый остров» не подвергся ни романизации, ни вторжению германцев во время великого переселения народов. И тем не менее и здесь происходил процесс феодализации, правда, более медленными темпами и с сохранением более устойчивых пережитков первобытнообщинного строя. Однако социальное развитие и здесь шло в том же направлении, что и в странах, завоеванных германцами, – показатель решающей роли социального, а не этнического фактора[488].

Энгельс весьма основательно исследовал структуру феодального общества. Наряду с Марксом он внес значительный вклад в выяснение характера производственных отношений при феодализме, феодальной собственности, форм эксплуатации непосредственного производителя[489].

При этом Энгельс рассматривал феодальную систему отнюдь не как нечто неподвижное, стремясь изучить ее в развитии. На примере истории франков периода Меровингов и Каролингов он старался проследить сам процесс формирования основ феодального строя: концентрацию земельной собственности в руках светской знати, церкви и монастырей, разорение свободных общинников, рост аллодиальной, более или менее свободно отчуждаемой, собственности за счет общинных владений, распространение бенефиция – земельного пожалования, передающегося в пользование за определенную службу, закрепощение прежде свободного франкского крестьянства. Указывая на роль внеэкономического принуждения в этом процессе, в частности, влияния на него внутренних смут, усобиц, возраставшего бремени военных повинностей и других обстоятельств, часто приводивших к утрате личной свободы, Энгельс все же основной акцент делает на экономических сдвигах. Общинный строй, подчеркивал он, начал постепенно разлагаться «в силу чисто экономических причин»[490]. Экономическими причинами было, в первую очередь, обусловлено господство крупного землевладения. При тогдашнем уровне экономического развития земледелие являлось «главной отраслью производства, в нем была занята громадная масса населения»[491]. В связи с этим концентрация собственности в руках феодалов, сложная система земельных отношений оказывала решающее влияние на все общественное развитие.

Для понимания особенностей и внутренних закономерностей эволюции феодального общества весьма большое значение имело выяснение Энгельсом судеб крестьянской соседской общины – марки. В работе «Марка» в концентрированном виде были изложены выводы, сделанные Энгельсом на основании изучения трудов таких ученых, как Маурер, и собственных исследований этой проблемы. Энгельс показал, что с утверждением феодального строя общинные, марковые порядки не исчезают. Разорение и закрепощение свободных общинников не влекло за собой полного исчезновения общины. Приспособившись к феодальным условиям, подвергшись значительной трансформации, община просуществовала почти до конца средневековья. Окончательная ликвидация общины в большинстве стран Европы произошла лишь с наступлением капиталистической эпохи. На Западе сохранившиеся формы общинного землевладения были уничтожены в результате расхищения общинных земель, «огораживания» и применения других методов первоначального накопления. В Восточной Европе ломка общинных традиций была связана с расширением барщинного хозяйства за счет сгона крестьян с земли, интенсификацией этого хозяйства и приспособлением его к молодому капиталистическому рынку[492].

Таким образом, в средние века, как подчеркнул Энгельс, крестьянская община, подчиненная, в разных странах в разной степени, феодальному хозяйству, явилась универсальной, существовавшей повсеместно формой социальной организации низшего класса, важным фактором производственных отношений феодального общества, влиявшим также на его правовые обычаи и политические порядки. Недаром элементы общинного строя в той или другой форме воспроизводились в городском и цеховом устройстве.

Крестьянская община, сохраняя некоторые важные хозяйственные и общественные функции, существовала наряду с феодальной вотчиной или поместьем. Община и поместье находились в антагонистических отношениях. Энгельс вскрыл внутреннюю диалектику действия этого антагонизма. Укрепление поместья происходило за счет узурпации прав общины, подчинения ее власти феодала. Но в то же время община до некоторой степени играла роль оплота противодействия феодальному гнету. Опиравшемуся на общинные порядки крестьянству в ряде случаев удавалось сохранить личную свободу, ограничивать произвол и узурпаторские поползновения феодалов и даже, когда действовали и другие благоприятные для крестьянства обстоятельства (участие крестьян в крестовых походах, их усилившееся общее сопротивление и т.д.), добиваться ослабления феодальной зависимости. Даже попав в подчинение к феодальным сеньорам, община оставалась известной организационной формой проявления активности сельского населения, побуждая феодальных господ в какой-то мере считаться с общинными порядками. Поэтому усиление феодальной реакции сопровождалось, как правило, посягательствами на права общины[493].

Марксистская интерпретация роли общины в эпоху феодализма пролила яркий свет на многие узловые явления средневековой жизни, прежде всего на главную сторону экономической и социальной истории средневековья – его аграрную историю. Но придавая чрезвычайно важное значение анализу аграрного строя в период феодализма, Энгельс не сводил изучение последнего только к исследованию аграрных отношений. Подход его к феодальной эпохе был более широк. Его интересовало не только сельское хозяйство, но и другие отрасли производства, развитие ремесла, торговли, городов, технический прогресс при феодализме, сложный клубок социальных и классовых отношений феодального общества, его политическая и идеологическая надстройки.

Энгельс, как уже отмечалось, не разделял представления о средних веках как времени сплошного застоя. В «Диалектике природы» он показал, в частности, что даже при медленных темпах общественной эволюции в средневековую эпоху было сделано немало успехов в области производства. Он отмечал, что уже со времени крестовых походов «промышленность колоссально развилась и вызвала к жизни массу новых механических (ткачество, часовое дело, мельницы), химических (красильное дело, металлургия, алкоголь) и физических фактов (очки), которые доставили не только огромный материал для наблюдения, но также и совершенно иные, чем раньше, средства для экспериментирования и позволили сконструировать новые инструменты»[494]. Смена стадий в феодальном обществе, в противоположность рабовладельческому, отнюдь не означала, по мнению Энгельса, перемещение центров цивилизации и расширение сферы распространения примерно одних и тех же производственных отношений. Развитие феодализма носило уже в подлинном смысле стадиальный характер. За каждым новым этапом скрывался серьезный сдвиг в производительных силах, видоизменения в производственных отношениях – разумеется, в тех пределах, которые допускали рамки феодальной формации, – в классовой структуре общества. Так, например, Энгельс констатировал в «Крестьянской войне в Германии», что к концу XV века «положение сохранившихся от средних веков классов существенно видоизменилось, и рядом со старыми классами образовались новые»[495].

В истории феодального общества Энгельс, опираясь на это понимание эволюции средневековья, с полным основанием различал три периода: период раннего средневековья, охватывавший в целом время становления феодальных отношений, период развитого феодализма и период его разложения. Рубежом между первым и вторым этапами он считал время, когда под влиянием роста производительных сил происходит в широком масштабе отделение ремесла от земледелия и развитие средневековых городов. X и XI века он обозначал как начало подъема городов, расцвета городского бюргерства, вступившего во многих местах в союз с королевской властью[496]. Признаки упадка феодализма, углубления его противоречий, приведшего к ранним буржуазным революциям, по мнению Энгельса, появляются в XV веке. Этим временем он и датирует начало периода разложения феодального строя[497].

Важное место в экономической истории средневековья Энгельс отводил развитию торгового обмена. Товарное производство Маркс и Энгельс, в противоположность вульгарным и упрощенческим представлениям некоторых историков, никогда не отождествляли с капиталистическим. Товарно-денежные отношения, подчеркивали они и в экономических, и в исторических трудах, получили значительное развитие еще до возникновения капиталистического производства, и их эволюция явилась важной предпосылкой генезиса последнего. Разумеется, средневековое товарное производство носило специфические черты, было сковано феодальными рамками, цеховыми и другими регламентами, относительной узостью рынка. Оно отличалось локальной замкнутостью и т.д. И тем не менее на почве выделения ремесла в обособленную отрасль производства, развития разделения труда и обмена возникли и расцвели феодальные города – могучий фактор прогресса в средние века. Развитие товарно-денежных отношений подтачивало основы натурального хозяйства и в деревне, разъедало как кислота феодальную систему, способствовало появлению зародышей нового способа производства[498].

Работая вместе с Марксом над «Немецкой идеологией», Энгельс принял участие в создании материалистической концепции происхождения средневековых городов. В противоположность типичному для буржуазной историографии перенесению истоков их возникновения в правовую сферу (образование «городского права»), в этом произведении были вскрыты экономические и социальные причины, которые привели к их образованию: отделение ремесла от земледелия и концентрация ремесленного производства в особых центрах, роль беглого крепостного населения в образовании городов и т.д. Здесь же получило научное объяснение происхождение цеховой организации средневекового ремесла, цехового строя и их характер. С тех пор Энгельсом в ряде его работ было сделано очень много для выяснения социальной структуры и исторической эволюции феодального города, для раскрытия его места в общественном развитии, значения борьбы его с феодальными сеньорами, союза с королевской властью. Показал Энгельс и основные черты внутренней истории феодальных городов, тех внутренних классовых конфликтов между различными слоями городского населения, которыми была заполнена городская жизнь средневековья[499].

Значителен был вклад Энгельса в исследование сложной классовой структуры средневекового общества, имевшей свои особенности не только в разные периоды, но и в разных странах. Анализ эволюции различных феодальных классов и сословий, от периода расцвета феодализма до начала XVI века, который Энгельс дал в работе «Крестьянская война в Германии», выходит за рамки характеристики классовой стратификации одной только Германии. Наблюдения и выводы Энгельса имеют значительно более широкое, универсальное значение, тем более, что и в самой работе он постоянно сравнивает судьбы тех или иных классов и сословий Германии с судьбами соответствующих социальных категорий в других частях Западной и Восточной Европы (например, сопоставление немецкого и польского дворянско-рыцарского сословия, немецкого бюргерства и зарождавшейся буржуазии во Франции и Англии). По своей четкости и высокому уровню обобщения эти выводы представляют собой ярчайший образец глубокой социологической характеристики весьма сложных общественных явлений. Энгельс как бы воспроизвел профильный разрез структуры развитого феодального общества и одновременно выяснил главные черты его социальной динамики. Он показал процесс эволюции различных слоев светских феодалов, духовенства, городского сословия, выяснил тенденции развития и высших и низших классов: крестьянства, городского плебса, зарождавшегося предпролетариата.

Энгельс сумел не только показать роль классовой борьбы как основной пружины исторического развития также и в средние века, но и раскрыть ее специфическое проявление в эпоху феодализма. Его труд «Крестьянская война в Германии» содержит классическую характеристику одной из величайших классовых битв, которыми был отмечен период позднего средневековья и перехода к новому времени. В этом произведении содержатся также ключевые положения, необходимые для понимания сущности крестьянских и плебейских движений феодальной эпохи в целом, их места в истории, их причин и последствий, уровня сознания их участников[500]. В поле зрения Энгельса вошли и другие формы классовых конфликтов средневекового общества: борьба городов с духовными и светскими феодалами, столкновения внутри городов между ремесленными цехами и патрициатом, участие плебейских, в том числе нецеховых, элементов в народных движениях и т.д. Не прошел он и мимо проблем внутрифеодальной борьбы, в частности, борьбы рыцарства против средних и крупных феодалов.

Внимание Энгельса привлекали идеологические формы, в которые облекалась оппозиция феодальному строю и одной из его главных опор – католической церкви. Он чрезвычайно метко охарактеризовал существо самого средневекового религиозно-теологического мировоззрения в целом (см., например, его высказывания в работе «Юридический социализм»[501]). Обстоятельно осветил он характер и классовые основы средневековых еретических течений, направленных против официальной церкви. Энгельс различал два направления в средневековых ересях – бюргерское, отражавшее недовольство бюргерства привилегиями, которыми пользовались высшее духовенство и феодальная знать, и более радикальное, плебейское, выразившее в религиозно-фантастической форме враждебность всему феодальному строю. Этот вывод был основан на изучении многих еретических течений средневековья: альбигойцев Южной Франции, лоллардов и последователей Уиклифа в Англии, таборитов и каликстинцев в Чехии[502]. Выяснил Энгельс и идейные истоки ранних социалистических идей, связав их в социальном плане с формированием предпролетариата.

Глубоко была раскрыта Энгельсом сущность реформационного движения и его различных форм (учение Гуса, лютеранство, кальвинизм и т.д.)[503]. В работе «К истории первоначального христианства» Энгельс высказал весьма проницательные мысли о религиозной борьбе внутри мусульманства как отражении племенных и классовых противоречий средневекового арабского Востока[504].

В связи с анализом политических институтов феодального общества, прежде всего феодального государства Энгельс проследил основные стадии его эволюции, начиная от раннефеодальных монархий, сохранивших еще черты архаической военной демократии и складывавшихся либо в процессе завоевания германцами Римской империи, либо непосредственно в результате разложения первобытнообщинного строя (Ирландия и некоторые другие страны Европы)[505]. Проблемы феодального государства в период развитого феодализма Энгельс изучил в значительной мере в аспекте выяснения роли королевской власти в преодолении той децентрализации и политической раздробленности, которая была в целом свойственна этому периоду. Энгельс признавал прогрессивность централизаторских функций, которые выполняла феодальная монархия на этой стадии. В общем хаосе и феодальной анархии, писал он в работе «О разложении феодализма и образовании национальных государств», королевская власть «была представительницей порядка в беспорядке»[506]. Целиком сохраняя свою эксплуататорскую сущность, являясь орудием подавления угнетенных, прежде всего крестьянских масс в интересах класса феодалов, феодальная монархия в то же время, по мнению Энгельса, была в этот период выразительницей исторически прогрессивных тенденций к национальной консолидации, к объединению раздробленных земель. Прогрессивен был и союз королевской власти с городским бюргерством, хотя он не носил характера прочного блока, часто нарушался и осложнялся различными конфликтами.

На стадии разложения феодализма преобладающей формой государства сделалась абсолютная монархия. Энгельс показал исторические причины, которые вызвали возникновение и развитие абсолютизма: углубление классовых конфликтов в условиях распада феодальной системы, всеобщее социальное брожение вследствие ломки феодальных отношений и зарождения буржуазных, разложение старых сословий, рост плебейских и деклассированных элементов, усиление сопротивления крестьянства в ответ на попытки феодалов поправить свои дела за счет сельского населения. Широкий простор в этой обстановке получили децентрализаторские, сепаратистские тенденции, в том числе и среди городов, хотя города в целом поддерживали централизаторскую политику королевской власти. Это также вызвало потребность в сильной монархической власти, в абсолютной монархии «как в силе, скрепляющей национальности»[507].

На определенной стадии развития и в определенных условиях абсолютная монархия, отмечал Энгельс, играла прогрессивную роль. Она способствовала завершению процесса национальной консолидации и концентрации, начавшегося в ряде стран еще в предыдущий период, осуществляла во внешней и внутренней политике меры, до известной степени отвечавшие потребностям формировавшейся буржуазии (пресечение внутренних феодальных смут, мешавших торговле, поощрение развития мануфактуры, протекционизм и т.д.). Однако Энгельс постоянно указывал на то, что феодальная природа государства в период абсолютизма не изменилась. Устои феодального общества – феодальное землевладение, сословные привилегии – не были ни в малейшей степени поколеблены. Энгельс считал поэтому, что абсолютистское государство следует «обозначать скорее как сословную монархию (все еще феодальную, но разлагающуюся феодальную и в зародыше буржуазную)»[508]. Прогрессивность абсолютизма, подчеркивал он, была весьма относительна и исторически оказалась исчерпанной довольно быстро с развитием капиталистического способа производства. Абсолютная монархия, как и вся феодальная система в целом, стала величайшей преградой на пути утверждения этого способа производства и была сметена буржуазными революциями[509].

Обращал внимание Энгельс и на другие формы феодального государства: городскую республику разного типа (во главе с узкоолигархическим патрицианским управлением или во главе с представителями торгово-ремесленной цеховой верхушки), дворянскую республику с избираемым королем (средневековая Польша). Он считал, что феодальная государственность отличалась значительным многообразием в зависимости от условий места и времени. Типичным, однако, было преобладание монархического начала.

С образованием централизованной монархии был тесно связан процесс складывания наций. Энгельс внес существенный вклад в разработку марксистской теории происхождения наций. Основную предпосылку национальной консолидации и последующего национального развития он видел прежде всего в росте и укреплении экономических связей, в зарождении и подъеме буржуазии – главной распространительницы этих связей. Этот процесс лежал в основе политического объединения. «С конца средних веков, – писал Энгельс в работе „Роль насилия в истории“, – история ведет к образованию в Европе крупных национальных государств. Только такие государства и представляют нормальную политическую организацию господствующей европейской буржуазии и являются вместе с тем необходимой предпосылкой для установления гармонического интернационального сотрудничества народов, без которого невозможно господство пролетариата»[510]. Хотя решающее значение в процессе формирования наций имел генезис капиталистических отношений, самый процесс этот, как показал Энгельс, начался задолго до капиталистической эры на основе происходившего еще в недрах феодального общества развития производства, экономических связей, торгового обмена, складывания территориальной, культурной и языковой общности[511]. Важнейшую роль в образовании наций играли народные массы. Их трудом были созданы экономические предпосылки национального развития; народные обычаи, язык, нравы служили главным источником становления национального языка и культуры[512].

Процесс возникновения наций и особенно национальных государств мог, по мнению Энгельса, ускоряться или замедляться действием ряда исторических факторов надстроечного порядка. Преграды для централизации, писал Энгельс в «Заметках о Германии», нередко преодолевались неэкономическим путем, политическими средствами даже в тех случаях, когда экономические условия для этого еще недостаточно созрели. «Во Франции и Испании, – писал Энгельс об образовании в XV веке в этих странах „национально оформленных государств“, – тоже существовала экономическая раздробленность, но там она была преодолена с помощью насилия»[513]. В большой мере национальной консолидации способствовала, подчеркивал Энгельс, необходимость отпора иноземным захватчикам. Одной из главных причин сохранения феодальной раздробленности Германии, по мнению Энгельса, было то обстоятельство, что в период, когда в Европе повсеместно происходило образование национальных государств, эта страна была избавлена от иноземных вторжений и в ней «не ощущалось вследствие этого такой сильной потребности в национальном единстве, как во Франции (Столетняя война), в Испании, которая только что была отвоевана у мавров, в России, недавно изгнавшей татар…»[514]. Главной силой, дававшей отпор захватчикам, были народные массы. И в этом смысле им принадлежала решающая роль в форсировании процесса национального объединения.

Среди разрабатывавшихся Энгельсом проблем средневековой истории заметное место занимает проблема феодальной колонизации. Средневековье изобиловало примерами колонизационных движений, завоевательных войн, основания феодальных колоний на захваченной территории. Достаточно вспомнить набеги норманнов, крестовые походы и основание крестоносцами феодальных княжеств на Ближнем Востоке, «Drang nach Osten» («Натиск на Восток») немецких рыцарей, завоевание ими земель полабских славян и Прибалтики, колониальную политику итальянских городских республик – Венеции и Генуи. Энгельс уделял внимание многим из этих исторических событий. Но особенно детально исследовал он указанную проблему на примере завоевания Ирландии англо-нормандскими феодалами и истории английской средневековой колонии в этой стране (так называемого Пейла), просуществовавшей с 70-х годов XII века до 30-х годов XVI века и сыгравшей роль форпоста в дальнейшем колониальном подчинении всего «Зеленого острова» Англией.

Результаты этого исследования, имеющие большое значение для понимания важных сторон истории феодализма, запечатлены в составленной Энгельсом «Хронологии Ирландии», а также в его замечаниях к выпискам из различных источников и исторических работ, в частности, из сочинений участника завоевательных походов XII века Гиральда Камбрийского, английских авторов XVI и начала XVII века В. Кэмдена, Эд. Спенсера, Дж. Дэвиса и др., английских и ирландских историков Дж. Гордона, Т. Мура, Н. Мэрфи, Г. Смита, Дж. Прендергаста[515]. Анализируя историю вторжения англо-нормандских баронов и их многолетней борьбы с населением независимой части Ирландии, а также восстаний коренных ирландцев в самой английской колонии, Энгельс выяснил некоторые общие черты феодальной экспансии. Ее основной причиной была жажда захвата новых земель и ограбление коренных жителей, методы носили, как правило, кровавый и расистский характер (истребительные войны, закрепощение местного населения, грубые меры расовой дискриминации по отношению к покоренным, третирование обычаев «туземцев», запрещение браков с ними и т.д.).

В то же время Энгельс подчеркивал, что феодальное общество не располагало внутренними ресурсами, достаточными для того, чтобы осуществить колониальные захваты в масштабах, в которых они совершались в эпоху капитализма. Несмотря на всю суровость колониальной политики того времени, она не могла идти ни в какое сравнение по размаху и интенсивности колониального грабежа, расхищения природных ресурсов покоренных стран и эксплуатации населения с колониальными «подвигами» капиталистической эры. Даже превосходство в военной технике не позволило английским средневековым завоевателям овладеть всем «Зеленым островом», несмотря на все их многочисленные попытки. Английская колония охватывала лишь сравнительно узкую полосу юго-восточной Ирландии, основная часть страны вплоть до XVI века оставалась под властью местных клановых вождей, лишь номинально подчиненных английской короне. Только с наступлением эпохи первоначального накопления англичане сумели покорить всю Ирландию и произвести массовую экспроприацию ирландских кланов.

Анализ истории капитализма

Еще в своей ранней экономической работе «Наброски к критике политической экономии» (1844 г.) Энгельс, разумеется, еще в несовершенных формулировках, поставил задачу выяснения возникновения капиталистической частной собственности – основы капиталистического производства, рассматривая ее как историческую категорию. Он видел контуры самой проблемы: изучение обстоятельств, приведших к концентрации средств производства в руках определенных владельцев, появление класса капиталистов, с одной стороны, и класса лишившихся этих средств производства наемных рабочих – с другой. Генезис капитализма трактовался им как процесс «первоначального отделения капитала от труда» и «завершающего это отделение раскола человечества на капиталистов и рабочих»[516]. В зародышевом виде Энгельсом, таким образом, было схвачено существо того переходного этапа от феодализма к капитализму, который позднее был всесторонне охарактеризован Марксом в «Критике политической экономии» (1857 – 1858 гг.) и в «Капитале» как период первоначального накопления капитала. Учение Маркса о первоначальном накоплении как историческом процессе, призванном подготовить превращение зарождавшихся капиталистических отношений в универсальные и господствующие экономические отношения, дало руководящую нить к решению всей проблемы генезиса капитализма, хотя отдельные аспекты ее и до сих пор нуждаются в исследовании и осмыслении[517].

После 1844 г. разработкой теории первоначального накопления Энгельс не занимался. Но своими историческими исследованиями он пролил значительный свет на отдельные стороны этого процесса. В упоминавшихся работах, посвященных проблемам разложения феодализма в XV – XVI веках, он дал общую характеристику эпохи рождения капиталистического общества, в ярких штрихах отобразил ее колорит. Для этой эпохи, подчеркивал он, были характерны атмосфера всеобщей неустойчивости и брожения, повсеместное появление в массовых масштабах деклассированных элементов, пауперов – одного из источников формирования пролетариата, охватившая господствующие классы жажда обогащения. «Золото искали португальцы на африканском берегу, в Индии, на всем Дальнем Востоке; золото было тем магическим словом, которое гнало испанцев через Атлантический океан в Америку; золото – вот чего первым делом требовал белый, как только он ступал на вновь открытый берег»[518].

На примере установления английского владычества в Ирландии в XVI – XVII веках Энгельс показал, как одним из средств хищнического накопления богатств в руках английской буржуазии и обуржуазившегося «нового дворянства» становился колониальный грабеж. Особенно наглядно этот процесс раскрыт в рукописи Энгельса «Заметки к истории ирландских конфискаций»[519].

Процесс первоначального накопления создавал экономические предпосылки для утверждения капиталистического способа производства. Но на его пути стояли еще многочисленные социальные, политические, юридические преграды в виде сохранившихся феодальных форм собственности и привилегий, феодального по своей природе абсолютистского режима и т.д. Уничтожить эти препятствия была призвана буржуазная революция. В своих ранних формах в наиболее передовых странах она исторически более или менее совпала с периодом первоначального накопления.

Проблема буржуазных революций стоит в центре изучения закономерностей перехода от феодализма к капитализму. В творчестве Энгельса она получила самое широкое отображение. Он затрагивал историю и ранних буржуазных революций, начиная от «революции № 1», как он характеризовал Реформацию в Германии и в ряде других стран[520], и классической великой французской буржуазной революции XVIII века, и буржуазных революций XIX века: 1848 – 1849 гг. в Германии и Австрии, а также во Франции, Италии, Венгрии, 1868 – 1874 гг. в Испании, Гражданской войны в США 1861 – 1865 гг., польских восстаний 1830 – 1831 и 1863 – 1864 гг., революционной кампании Гарибальди в Сицилии и Южной Италии 1860 г. и других революционных событий аналогичного характера. Марксом и Энгельсом были по существу заложены основы научного толкования истории буржуазных революций на разных исторических ступенях смены феодального общества капиталистическим, создан методологический фундамент для исследования этой важной и сложной проблемы и даны образцы ее конкретного изучения. Изучая различные революционные события, происходившие в разное время, Энгельс наметил контуры типологии буржуазных революций и буржуазных революционных движений.

Энгельс рассматривал буржуазные революции не изолированно, а как звенья единого революционного процесса. Центры его перемещались в разные страны, однако каждый новый этап – при всех неизбежных неудачах революционного движения, «зигзагах истории» и т.д. – наносил мощный удар феодальной системе и приближал победу капитализма. Еще до XIX века длительная борьба европейской буржуазии против феодализма, отмечал Энгельс во введении к английскому изданию брошюры «Развитие социализма от утопии к науке», достигала своей кульминации в разное время в трех крупных восстаниях: Реформации, потерпевшей – в той форме, в какой она отвечала интересам зарождавшейся буржуазии, – поражение в Германии, но зато в ряде стран, в частности в Голландии, победившей уже в XVI веке в форме кальвинизма, английской буржуазной революции середины XVII века и французской буржуазной революции конца XVIII века. Преемственная связь между этими событиями для Энгельса совершенно ясна. Он их рассматривает как важные вехи и ступени единого процесса становления капиталистического общества[521]. При этом Энгельс указывал и на различия между французской революцией и предшествовавшими ей революциями. Речь здесь шла отнюдь не о выяснении национальных особенностей той или иной революции, что, кстати сказать, сам Энгельс постоянно учитывал и считал важным при историческом изучении. В данном случае различие проводилось, если так можно выразиться, в стадиально-историческом аспекте. Каждая из трех великих битв буржуазии, подчеркивал Энгельс, отражала определенную степень зрелости как самой буржуазии, так и тех социальных и классовых условий, которые порождали конфликт ее с феодальной системой. Энгельс по существу поставил проблему особенностей ранних буржуазных революций, их отличия от буржуазных революций, совершившихся в условиях более развитых капиталистических отношений и более зрелой и четкой расстановки классовых сил.

Ранние буржуазные революции – Реформация и Крестьянская война в Германии, а также нидерландская революция 1566 – 1609 гг., отчасти английская революция середины XVII века – носили на себе, показывает Энгельс, еще отпечаток средневековья, отличались известной непоследовательностью, неполнотой социальных и политических результатов, сравнительно ограниченным влиянием на мировое развитие. Незрелость этих революций нашла выражение и в религиозном характере идеологии движения. Лишь во время великой французской революции, гораздо более радикальной и масштабной по своим историческим последствиям, религиозные идеологические одежды были сброшены. Мировоззрение передового класса – буржуазии – не облеклось в форму более рациональной, чем средневековое католичество, религии (лютеранство, кальвинизм), а выступило в форме передовых философских и политических идей.

Важнейший вывод Энгельса, раскрывающий закономерности буржуазных революций, касался роли в них народных масс. Крестьянство и плебейские элементы городов, подчеркивал Энгельс, являлись подлинными движущими силами этих революций. Там, где этим силам удавалось оказать значительное влияние на общественный процесс, продвинуть дело ломки отживших феодальных учреждений дальше тех целей, которые ставила сама буржуазия, там буржуазная революция приобретала буржуазно-демократический характер. Революционные преобразования в этих случаях оказывались настолько прочными и глубокими, что никакое попятное движение «отрезвевшей» буржуазии, никакие политические реставрации не могли уже вернуть к жизни прежние социальные порядки[522]. Только активное вмешательство народных масс «способно серьезно двигать вперед буржуазную революцию», – передавал мысль Энгельса В.И. Ленин, раскрывая и другую сторону этой мысли, а именно, что «революцию надо довести значительно дальше ее непосредственных, ближайших, созревших уже вполне буржуазных целей, для того, чтобы действительно осуществить эти цели, чтобы бесповоротно закрепить минимальные буржуазные завоевания»[523].

Для всех буржуазных революций Энгельс считал характерным внутреннюю борьбу различных течений, отражавшую расстановку классовых сил в ходе революционных событий. Наиболее радикальные течения (сторонники Томаса Мюнцера в период Крестьянской войны в Германии, «истинные левеллеры» в английской революции, эбертисты, «бешеные» и бабувисты во французской революции) представляли интересы плебейских масс и нередко выражали их далеко выходящие за рамки буржуазного миропорядка утопическо-коммунистические чаяния. Остальные группировки выступали как представители радикальных и умеренных элементов буржуазии. Чем больший перевес получали левые силы, тем глубже и радикальнее осуществлялись буржуазно-демократические преобразования. Наоборот, преобладание умеренных и правых означало установление господства крупной буржуазии, открывало простор ее реставраторским поползновениям, стремлениям к антинародному сговору с контрреволюционными классами. «В „Долгом парламенте“, – писал Энгельс еще в 1844 г. о закономерной смене разных этапов в английской и французской буржуазных революциях в зависимости от перевеса тех или других течений, – легко различить три ступени, которым во Франции соответствовали Учредительное собрание, Законодательное собрание и Национальный конвент; переход от конституционной монархии к демократии, военному деспотизму, реставрации и революции juste-milieu резко выражен в английской революции. Кромвель совмещает в одном лице Робеспьера и Наполеона; Жиронде, Горе и эбертистам с бабувистами соответствуют пресвитериане, индепенденты и левеллеры…»[524].

При этом Энгельс видел не только аналогию, но и несходство между английской и французской революциями. Блок левых сил в последней был прочнее и действеннее, чем соглашение индепендентов и левеллеров во время гражданской войны с роялистами в Англии. Якобинская диктатура, опиравшаяся на народные массы, явилась вообще венцом революционности буржуазии. Она пользовалась плебейскими методами в борьбе с феодализмом, гораздо радикальнее, чем в Англии, решила аграрный вопрос, была в целом свободна от тех колонизаторских притязаний, которые обнаружили Кромвель и его соратники, в частности, в отношении Ирландии. В своих выписках из «Истории Ирландии» ирландского историка и поэта Томаса Мура Энгельс следующими словами охарактеризовал эти различные черты революций XVII века в Англии и XVIII века во Франции: «Французская революция конфисковала земли дворянства в пользу народа! Англичане упразднили право земельной собственности как дворян, так и крестьян [речь идет об ирландцах. – Ред.], искоренив как тех, так и других, и создали новое дворянство. Франция во всяком случае не приобрела колоний и не удержала своей власти над теми, какие у нее были. Только после 18-го брюмера была направлена экспедиция на Сан-Доминго»[525].

Значительно повлияли на изменение расстановки сил в буржуазных революциях перемены, происшедшие в исторической обстановке XIX века, прежде всего сдвиги в классовой структуре общества. За спиной буржуазии, писал Энгельс в начале 1848 г., во многих странах стоял уже формировавшийся пролетариат, обнаруживавший стремление не только довести до конца буржуазную революцию, но использовать ее плоды для борьбы против капиталистического строя[526]. Классовые антагонизмы между буржуазией и пролетариатом, в более или менее зародышевых формах проявлявшиеся и в прежних буржуазных революциях, достигли теперь большой остроты. Это способствовало все большему переходу буржуазии на контрреволюционные позиции, утрате ею способности претворить в жизнь нерешенные задачи буржуазно-демократических преобразований. Общественные тенденции вели к тому, что эти преобразования, включая освобождение угнетенных наций, превращались в составную часть программы пролетарского движения. Если раньше пролетарские, социалистические требования являлись как бы побочным продуктом буржуазных революций, то теперь решение ее оставшихся невыполненными задач становилось попутным делом пролетарской революции. Такова диалектика истории, подмеченная Энгельсом.

Изменившаяся роль различных классов в буржуазных революциях XIX века по сравнению с революциями предшествующих столетий; переориентация буржуазии на компромиссное решение ее споров с силами старого режима и ее сползание на контрреволюционные позиции наложили отпечаток и на самый ход революционных событий. Если в прошлых столетиях развитие буржуазных революций происходило по восходящей линии, каждый новый этап знаменовал собой ее углубление и рост ее интенсивности, то для революций XIX века стало характерным, наоборот, развитие по линии нисходящей. Кульминационный пункт в демократических преобразованиях достигался не по мере развертывания революционных событий, как это было в прошлом, а в самый начальный период, после чего начиналась сдача завоеванных народом позиций одна за другой, переход власти с каждым поворотом в руки все более правых партий. Энгельс отчетливо показал это на примере буржуазно-демократической революции 1848 – 1849 гг. в Германии, особенно в Пруссии. Маркс с полным основанием увидел наиболее классический образец развития революции по нисходящей линии во Франции периода Второй республики (1848 – 1851 гг.).

Однако эту выясненную ими общую закономерность буржуазных революций XIX века Маркс и Энгельс отнюдь не рассматривали как некий непреложный фактор, действующий при всех обстоятельствах с неизменной силой. Они видели в этом определенную тенденцию, которая могла в отдельных случаях и не получать развития в силу местных, национальных особенностей и других исторических причин. Так, например, в ходе событий испанской буржуазной революции 1868 – 1874 гг. Энгельс никак не усматривал аналогию с угасающей кривой, а скорее, наоборот, считал, что кульминации революционные события достигли лишь с провозглашением республики в феврале 1873 г. и переходом власти в руки левых республиканцев летом этого года, т.е. не на начальном, а на заключительном этапе[527].

Буржуазные революции расчищали дорогу капиталистическому способу производства, а позднее устраняли с его пути сохранившиеся в разных областях пережитки феодализма. Но сам капиталистический способ производства прошел с XVI века в своем внутреннем развитии через два периода: мануфактурный и машинный. Переход от одного к другому носил глубоко революционный характер. Энгельс был не только первым ученым, изучившим эту промышленную революцию с новых, материалистических и диалектических позиций, но и вообще одним из первых исследователей этой проблемы как таковой в исторической и экономической науке. Еще в середине 40-х годов в своих работах об Англии, особенно в своем труде «Положение рабочего класса в Англии», он на классическом английском примере показал, что эта промышленная революция имела отнюдь не только технический аспект (изобретение машин, коренные перемены в технологии и организации производства, переход от мануфактуры к фабричной системе), но прежде всего социальное значение. Переход от мануфактуры к фабрике повлек за собой, показывал Энгельс, глубокие структурные изменения в обществе. Крупное машинное производство составило подлинную материально-техническую базу для капиталистических отношений. Внедрение его привело к окончательному вытеснению докапиталистических форм труда, к разорению мелких производителей: ремесленников и значительной части крестьянства (в Англии крестьяне-собственники исчезли по существу полностью). С формированием современного промышленного пролетариата четко обозначилось деление общества на два главных класса: буржуазию и наемных рабочих. Крупная промышленность становилась одновременно материальной основой для концентрации рабочего класса и для его организации, для развертывания его борьбы за более прогрессивный строй – социализм.

Позднее Энгельс проследил ход и социальные последствия промышленной революции и в других странах, в частности, в Германии и в США.

Внимательно следя за экономическим развитием разных стран, так или иначе откликаясь в печати и письмах на важные процессы в экономике и политике мирового капитализма, Энгельс с большой проницательностью подметил некоторые новые явления и тенденции, обнаружившиеся в эволюции мировой капиталистической системы в последнюю треть XIX века. Он не мог, разумеется, воспринять эти перемены как признаки перерастания домонополистической стадии капиталистического развития в новую, высшую стадию капитализма. Однако симптомы ряда новых, по сравнению с расцветом капитализма в 50 – 60 гг., процессов, как уже говорилось во второй главе данной книги, он ясно увидел, придав им весьма большое значение.

Не только как проницательный экономист, но и как историк Энгельс с пристальным вниманием отнесся к таким явлениям, как бурный рост акционерных компаний, возрастающая роль банковского капитала, биржи, расширение сферы приложения капитала за границей, в том числе в форме финансовой экспансии в колонии, опережающее развитие капитализма США и Германии по сравнению с английским капитализмом и подрыв мировой промышленной монополии последнего, деформация промышленных циклов. Энгельс увидел в этих явлениях не только признаки структурных и функциональных изменений в капиталистической экономике, но и новые черты в самом историческом развитии буржуазного общества, накладывающие на него новый отпечаток.

Важнейшие штрихи в характеристику исторической эволюции капитализма Энгельс внес своими исследованиями по истории рабочего движения, а также колониального закабаления капиталистическими государствами отсталых стран и национально-освободительной борьбы народов этих стран (Индии, Алжира, Китая, Ирландии) против колониализма. Этим Энгельс пролил свет на борьбу между основными классами буржуазного общества, а также выяснил такую важную закономерность, как постепенное превращение глубоких народных и освободительных движений в антикапиталистическую силу, действующую в конечном счете в одном направлении с революционным движением пролетариата.

Предметом изучения Энгельса были и исторические судьбы крестьянства при капитализме. Рассматривая трудящееся крестьянство как союзника рабочего класса, Энгельс на протяжении всей своей деятельности занимался рассмотрением различных сторон крестьянского вопроса как в теоретическом, так и в историческом плане. Привлекало внимание Энгельса и участие крестьян в буржуазно-демократических революциях и в национально-освободительной борьбе. В поле его зрения были исторические особенности таких аграрных стран, как Россия, Польша, Ирландия, страны Балканского полуострова. Много внимания уделял он аграрным проблемам Дании, Италии, Испании, особенно в период его деятельности в качестве члена Генерального Совета Интернационала, когда ему приходилось вступать в контакты с местными секциями и представителями Международного Товарищества Рабочих в этих странах и помогать им вырабатывать тактическую позицию во многих вопросах, в том числе и по отношению к крестьянству. Неизменный интерес проявлял Энгельс к эволюции немецкого крестьянства в XIX веке, к его позиции в годы революции 1848 – 1849 гг., к его положению в последующие периоды истории Германии. Значительное место в его исследованиях и наблюдениях занимало французское мелкое крестьянство, фермерство и фермерские движения в США. В написанной в конце жизни работе «Крестьянский вопрос во Франции и Германии» (1894 г.) Энгельс как бы подвел итог своему разностороннему изучению этой проблемы, суммировав в форме ряда теоретических выводов результаты многолетних изысканий.

Как в этой, так и в других своих работах Энгельс выявил наиболее существенные черты тех процессов, которые отличали историю крестьянства в эпоху промышленного капитализма. Энгельс показал ряд типичных вариантов тех путей, по которым в XIX веке в ряде мест Европы происходила эмансипация крестьянских масс от уцелевших еще тенет феодальной зависимости. Он показал причины затягивания во многих странах этого обусловленного капиталистическим развитием процесса, сохранения пережитков феодализма. С другой стороны, им были отчетливо показаны те гибельные последствия, которые несет мелкому крестьянству прогресс крупного капиталистического производства: деградация и упадок крестьянской парцеллы, расслоение самого крестьянства, разорение и пролетаризация значительной его массы наряду с концентрацией земельной собственности в руках зажиточных элементов деревни. «Развитие капиталистической формы производства перерезало жизненный нерв у мелкого производства в сельском хозяйстве, и это мелкое производство гибнет и приходит в упадок неудержимо»[528].

Важнейшее теоретическое положение Энгельса о том, что само развитие капитализма подготавливает почву для вовлечения крестьянских масс в борьбу против буржуазного строя, для преодоления проявленных в ряде случаев крестьянством политической инертности, а иногда даже и консервативных побуждений, опиралось на глубокое знание и обобщение истории крестьянства многих стран.

К общим проблемам истории капитализма, исследованным Энгельсом, относится и вопрос о природе и эволюции буржуазного государства. Помимо анализа этой проблемы в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства», Энгельс исследовал различные типы буржуазного государства на конкретных материалах в многочисленных очерках и статьях. Он показал специфические черты конституционной монархии на примере политического строя Англии (первые статьи его на данную тему были опубликованы еще в 1843 – 1844 гг.), Бельгии, Франции периода Июльской монархии[529], буржуазной республики – на примере США, Швейцарии, республиканского строя во Франции, установленного в 1870 году. Вслед за Марксом Энгельс много занимался изучением такой формы буржуазного государства, как бонапартистская монархия. Он также считал источником ее происхождения то неустойчивое положение, известное равновесие классовых сил, которое нередко создавалось в условиях буржуазных революций или в обстановке осуществления назревших буржуазных преобразований (напр. объединения Германии) и приводило к тому, что государственная власть, стоящая на страже интересов контрреволюционной буржуазии и других реакционных сил, приобретала некую самостоятельность, как бы становилась над всем обществом и подчиняла его. Особенно большая заслуга принадлежит Энгельсу в обстоятельном изучении прусско-бисмарковского варианта бонапартизма (работы «Военный вопрос в Пруссии и немецкая рабочая партия», «Роль насилия в истории» и др.). Здесь Энгельс не только наглядно проиллюстрировал мысль Маркса о том, что буржуазия наследует у своего исторического предшественника – класса феодалов – бюрократическую, милитаристскую государственную машину, но и показал, что вообще одним из возможных путей развития буржуазной государственности является постепенная трансформация дворянско-абсолютистского государства в буржуазное, в том числе бонапартистского толка.

Велика роль Энгельса и как историка идеологических сторон жизни буржуазного общества. Он дал глубокую оценку развития науки и культуры в буржуазную эпоху, выявил общие черты буржуазной идеологии, направление ее эволюции. Будучи противником схематизации сложных исторических процессов, особенно в идеологической области, не раз – особенно в 90-е годы – предупреждая о недопустимости упрощенного подхода к этим явлениям, он все же считал возможным писать об общих тенденциях, присущих развитию буржуазной идеологии. В целом оно отразило общие исторические судьбы буржуазии, превращение ее из революционного класса, борца против феодализма, в контрреволюционную общественную силу. От идейного восстания против средневекового мракобесия, схоластики, теологических оков, от гигантского культурного взлета эпохи Возрождения через усиление прогрессивных рационалистических и материалистических тенденций к идеологической реакции, духовному упадку и оскудению – таков был общий путь буржуазного мировоззрения. Проявления этого упадка Энгельс усматривал в отказе от материализма и переходе буржуазной философии на позиции идеализма и агностицизма, в ретроградных поползновениях идеологов буржуазии и вульгаризации ими общественной мысли, в усилении религиозности в буржуазной среде и в других аналогичных явлениях[530].

Исследование истории отдельных стран

Предметом внимания Энгельса как историка были не только общие социальные процессы, но и их конкретное проявление, которое обнаруживалось прежде всего в исторических судьбах отдельных народов и стран. Нередко он изучал эти судьбы и в сравнительном плане, сопоставляя историю разных народов в определенные эпохи и периоды. Это помогало ему выявить и общие исторические закономерности и национальную, местную специфику исторического развития. В ряде случаев он сумел создать цельную картину истории того или иного народа, начиная от докапиталистических времен, кончая современными ему событиями. В других случаях ему удавалось осветить важные узловые стороны исторической эволюции той или другой страны, подметить ее существенные особенности, связь этой эволюции с историей других стран. Таким образом, он выдвинул отправные марксистские положения не только для изучения всемирной истории в целом, но и для детального исследования ее отдельных звеньев, воплощенных и в событиях международного значения, например, в ряде буржуазных революций, и в цепи фактов так называемой местной истории. Исторический анализ Энгельса здесь был особенно конкретен и многогранен; он охватывал разные стороны жизни народов.

Больше всего занимался Энгельс исследованием истории своей родной страны – Германии. Им была по существу разработана первая общая марксистская концепция немецкой истории, охватывающая все основные ее этапы от древних времен до 90-х годов XIX века. В своих работах Энгельс пролил свет на первобытную стадию истории Германии («К истории древних германцев»), на многие проблемы раннего и развитого феодализма («Франкский период», «Марка» и др.), на период Реформации («Крестьянская война в Германии»), на время до и после Тридцатилетней войны вплоть до конца XVIII века («Заметки о Германии», «К истории прусского крестьянства», письмо Мерингу 14 июля 1893 г.), на события первой половины XIX века (серия статей «Положение в Германии», «Конституционный вопрос в Германии»), на события революции 1848 – 1849 гг. («Революция и контрреволюция в Германии»), на период борьбы за объединение страны и бисмарковской Германской империи («Роль насилия в истории», предисловие к брошюре «Карл Маркс перед судом присяжных в Кёльне»).

Характерными чертами марксистской интерпретации истории Германии, разработанной Энгельсом, являются всесторонний учет экономических, социальных и политических факторов, определивших особенности ее развития[531], выявление роли народных масс в историческом процессе, раскрытие значения крупных революционных событий (Крестьянской войны, революции 1848 г.) в жизни немецкого народа, а также влияния на нее крупных революционных потрясений, происходивших в других странах (великая французская революция). Разрабатывая свою концепцию, Энгельс решительно шел наперекор традициям буржуазной и юнкерской историографии, разоблачал культ насилия и милитаризма в немецкой истории, апологию захватнической политики и восхваление ее вдохновителей. Ниспровержение монархических и шовинистических, в том числе пруссофильских, легенд, считал он, является важной задачей, решение которой помогает подлинной исторической науке восстанавливать действительную картину прошлого.

Энгельс выдвинул ряд ключевых положений, раскрывающих важнейшие стороны социальной истории Германии. Первостепенное значение, например, имеет его указание о том, что складывание феодализма как системы общественных отношений происходило в Германии позднее и замедленным темпом по сравнению со странами, являющимися ее западными соседями[532]. Энгельсом были подмечены существенные особенности развития немецкого крестьянства: сохранение значительной прослойки свободных крестьян, чередование полосы усиления (XI – XII века) и ослабления феодальной зависимости (XIII – XIV века), новое наступление феодалов на крестьянство, преимущественно Западной Германии, в XV веке в связи с ростом товарно-денежных отношений. Энгельс отмечал различие в положении крестьянства западных районов страны и крестьянства восточных земель, входивших тогда в сферу немецкой колонизации, что обеспечивало крестьянам восточных областей известные преимущества (заинтересованные в заселении этих земель феодалы давали крестьянам-колонистам определенные льготы). Указал он и на резкое изменение в их судьбах в худшую сторону после поражения их западных собратьев, восстание которых они не поддержали в 1524 – 1525 гг., и особенно после Тридцатилетней войны, сыгравшей роковую роль для всего немецкого крестьянства. Глубокие причины и исторические предпосылки того пути развития капитализма в сельском хозяйстве, который впоследствии был назван В.И. Лениным прусским путем, Энгельс раскрыл своим тезисом о «втором издании крепостного права» в Германии, начиная с XVI века, когда стало складываться и крупное товарное помещичье-юнкерское хозяйство, обрабатываемое трудом насильственно обезземеленных крепостных крестьян[533]. Показал Энгельс и особенности самой эволюции сельского хозяйства «по прусскому пути», охарактеризовав прусские аграрные реформы начала XIX века и их социальные последствия.

Весьма плодотворным для понимания всего хода немецкой истории было толкование Энгельсом событий периода Реформации и Крестьянской войны как поворотного пункта исторического развития тогдашней Германии. Трактовка Энгельсом этих событий как ранней буржуазной революции, хотя и облеченной еще в незрелые средневековые политические и идеологические одежды и происходившей в условиях зарождения капиталистического уклада, подкрепляется современными исследованиями по истории раннего капитализма в Германии[534].

Одной из главных проблем истории Германии в глазах Энгельса было выяснение исторических причин сохранения средневековой политической раздробленности страны вплоть до середины XIX века. Энгельс глубоко разобрался в обстоятельствах, помешавших созданию централизованного национального государства в Германии в XV – XVI веках. Одним из них, как уже говорилось, он считал отсутствие стимулирующей национальное сплочение необходимости отпора внешнему захватчику. Исключительно важную роль играло и своеобразие экономической эволюции страны: отсутствие единого экономического центра, обособленность отдельных провинций, экономически часто теснее связанных с заграницей, чем между собой. Эта экономическая изолированность отдельных земель еще больше возросла, когда в результате великих географических открытий пути мировой торговли отодвинулись от Германии[535].

Касаясь политических факторов, способствовавших сохранению раздробленности Германии, Энгельс указывал на отрицательные для внутреннего развития последствия политики средневековых германских императоров, приводившей к «растрате сил в итальянских завоевательных походах»[536], на слабость и трусость немецкого бюргерства, отказ которого от союза с крестьянством в начале XVI века привел к поражению ранней буржуазной революции, к усилению власти владетельных князей, т.е. к еще большей политической децентрализации. Немалым препятствием для ее преодоления сделалось вмешательство иностранных держав во внутренние дела Германии, особенно со времени Тридцатилетней войны. Обстоятельством, в целом содействовавшим расколу страны, Энгельс считал возвышение Прусской монархии и особенно ее соперничество с Австрией. Опровергая версию буржуазной и юнкерской историографии, будто с самого своего возникновения прусское государство выполняло особую национально-объединительную миссию, Энгельс показал, что политика прусских королей носила узкодинастический характер, была направлена к расширению вотчины Гогенцоллернов за счет соседних не только немецких, но и польских владений и нередко в ущерб германским национальным интересам, поскольку эти территориальные захваты Пруссия осуществляла в сговоре с могущественными соседями, не заинтересованными в объединении Германии. «Со времен Фридриха II Пруссия видела в Германии, как и в Польше, лишь территорию для завоеваний, территорию, от которой урывают что возможно, но которой, само собой разумеется, приходится делиться с другими. Раздел Германии при участии иностранных государств и в первую очередь Франции – такова была „германская миссия“ Пруссии»[537].

История Германии в XIX веке была разработана Энгельсом не только в форме обобщающей концепции, но и в деталях, с обстоятельной характеристикой важнейших событий и многих их участников.

Как подлинный диалектик подошел Энгельс в целом к событиям начала XIX века – к войнам против наполеоновской Франции. Разгром Австрии и Пруссии в 1805 и 1806 гг. он расценил как мощный удар по феодально-абсолютистским порядкам со стороны более прогрессивного государства, только что пережившего буржуазную революцию. Однако предпринятые Наполеоном меры по разрушению феодального строя в Германии, подчеркивал он, были половинчаты и распространялись далеко не на все немецкие земли. Они не устранили феодальной раздробленности, хотя число мелких государств было сокращено. Зато превращение Наполеоном германских государств в вассалов Франции, использование немецких ресурсов, в том числе и людских, в интересах завоевательной политики французской буржуазии открыло для Германии, по словам Энгельса, полосу «наиболее унизительной внешней зависимости»[538]. Наполеоновский гнет пробудил силы сопротивления. Патриотический подъем особенно усилился после поражения Наполеона в России в 1812 г. и нашел свой выход в освободительной войне 1813 – 1814 годов.

Взгляды Энгельса на этот период немецкой истории претерпели некоторое изменение. В середине 40-х годов он, считая важным борьбу с квасным патриотизмом, с национальным чванством и французоедством, свойственным, в частности, немецким реакционным романтикам, стремился в первую очередь подчеркнуть черты ограниченности антинаполеоновского движения, умеренность прусской «партии половинчатых реформаторов» (Штейна, Гарденберга, Шарнхорста), контрреволюционность целей официальных монархических руководителей антинаполеоновских коалиций[539]. Однако в более зрелые годы, продолжая сознавать всю противоречивость тех тенденций, которые вносили в движение сопротивления Наполеону различные слои немецкого общества, особенно его контрреволюционная дворянско-монархическая верхушка, Энгельс счел необходимым отметить народный в целом, национально-освободительный характер борьбы против наполеоновского владычества[540]. Разумеется, без всяких прикрас показал Энгельс и результаты использования народной победы над Наполеоном контрреволюционными кругами Германии: сохранение абсолютистского реакционного строя во многих германских государствах и политической раздробленности страны, санкционированное Венским конгрессом европейских монархов и их министров 1815 года.

К числу наиболее крупных достижений Энгельса, как историка Германии, относится анализ причин, движущих сил и результатов германской революции 1848 – 1849 годов. Энгельсу, несомненно, принадлежит приоритет в создании научной концепции этой революции. Сочинения консервативных (Л. Ранке, Г. Лео) и демократических (В. Циммерман и др.) историков, появившиеся до или одновременно с опубликованием серии статей Энгельса «Революция и контрреволюция в Германии» (1851 – 1852 гг.), в лучшем случае содержали описание внешней стороны событий, не говоря уже об обскурантском отрицании роли революций в истории и других реакционных тенденциях, которыми были проникнуты работы правых авторов. Только в названных статьях Энгельса была раскрыта внутренняя связь внешне, казалось бы, изолированных событий, дано их подлинно научное объяснение, опирающееся на точную характеристику позиции различных классов германского общества и их поведения в ходе революции. Энгельсовская концепция германской революции блестяще выдержала проверку временем. Буржуазные историки, даже авторы фундаментальных, насыщенных фактическим материалом трудов (Файт Валентин и др.) не смогли выдвинуть сколько-нибудь убедительного противовеса нарисованной Энгельсом четкой и ясной картине, отражающей саму суть исторического процесса[541].

Поражение революции 1848 – 1849 гг. не сняло с повестки дня давно назревшей задачи объединения страны. В работе «Роль насилия в истории» Энгельс не только раскрыл экономические предпосылки (развитие капитализма, необходимость устранить преграды, ставившиеся этому процессу политической раздробленностью и т.д.) объединения, но и выяснил исторические обстоятельства, которые поставили Германию перед выбором пути осуществления этой национальной задачи: либо под гегемонией Пруссии или Австрии, либо в результате перевеса народно-демократических сил. Между тем для буржуазно-юнкерской историографии не существовало подобной альтернативы. Речь для нее могла идти только о победе Австрии или Пруссии. Энгельс же, в противоположность этому, не сбрасывал со счетов и возможность возобладания революционно-демократической тенденции в германском развитии.

Согласно Энгельсу, победа Пруссии была прежде всего плодом крушения германской революции, результатом трусости и половинчатости немецкой либеральной буржуазии, которая союзу с народными массами предпочла соглашение с юнкерско-монархическими кругами, капитуляцию перед Бисмарком.

Как пролетарский революционер, один из идейных руководителей немецкой социал-демократии Энгельс был последовательным противником политики Бисмарка, неоднократно клеймил ее в печати. Однако он сумел избежать односторонности в оценке исторической роли этого крупного политического деятеля. Энгельс не отрицал объективно прогрессивного характера объединения Германии «сверху», осуществленного Бисмарком. В этом отношении прусский министр-президент, позднее германский канцлер, действовал, подчеркивал Энгельс, как своего рода «душеприказчик» революции, осуществив юнкерско-бонапартистскими методами историческую задачу ликвидации унаследованного от средневековья партикуляризма[542]. В то же время Энгельс вскрыл всю юнкерскую ограниченность политики Бисмарка, непоследовательность в проведении им буржуазных преобразований. Он показал, что выполнение прогрессивной задачи сопровождалось контрреволюционными, династическими и агрессивными тенденциями (аннексия Эльзас-Лотарингии и т.д.). В годы имперского канцлерства Бисмарка его прогрессивная миссия оказалась исчерпанной, реакционные поползновения целиком возобладали, что нашло свое выражение в полицейской расправе с рабочим движением (исключительный закон против социалистов 1878 г.), в завоевательной внешней политике, гонке вооружений, колониальной горячке и т.д. «Бисмарк под конец становится реакционером, тупеет», – констатировал Энгельс[543].

Глубокое понимание милитаристско-агрессивной реакционной природы основанной Бисмарком Германской империи позволило Энгельсу сделать исторически весьма точный прогноз относительно неизбежности ее будущего краха. Еще в 1874 г. он предсказывал, что политика господствующих классов опруссаченной Германии должна ввергнуть ее в военный конфликт мирового масштаба, что эта политика в конечном счете приведет к войне, которая может длиться четыре года и доставит Пруссии только «недуги и простреленные кости»[544]. Перспективу подлинного расцвета и благополучия немецкого народа, верил Энгельс, откроет лишь демократическое и социалистическое преобразование Германии.

К истории другой страны – Франции Энгельса постоянно побуждала обращаться «редкостная объективная логика» в ходе всего ее исторического развития, делавшая его своего рода эталоном для понимания истории других стран[545]. Становление феодальных отношений, формирование нации и национального государства, возникновение абсолютной монархии, буржуазная революция, классовая борьба между буржуазией и пролетариатом и другие исторические процессы протекали во Франции в классических, типических формах. Благодаря этому сопоставление с соответствующими периодами истории Франции давало «правильный масштаб», как указывал Энгельс, для уяснения характера исторической эволюции других стран, в том числе и Германии[546].

Выписки Энгельса из записок Цезаря о Галльской войне (сделаны для сравнения обычаев галлов и кельтов Ирландии), его работа «Франкский период», в которой раскрыты многие социальные процессы во Франкском королевстве периода Меровингов и Каролингов, конспект тех разделов книги французского прогрессивного историка А. Мартена, которые относятся к XI – XII векам, свидетельствуют об интересе Энгельса к французской древности и к французскому средневековью[547]. Чрезвычайно важное значение для уяснения исторических процессов во Франции XVI – XVII веков имеют мысли, высказанные Энгельсом в одном из фрагментов «Заметок о Германии». В нем подчеркивается прогрессивная роль абсолютизма в тот период. Общественные слои, заинтересованные в централизации, тяготели к выступившей под знаменем католицизма королевской власти как к «представителю нации»[548]. Религиозная оппозиция католицизму, движение гугенотов (кальвинистов) во Франции, в отличие от других стран, нередко выражала децентрализаторские тенденции феодальных элементов. Поэтому Энгельс считал, что «окончательное подавление протестантизма во Франции не было для нее бедой»[549].

В письмах К. Каутскому от 20 февраля 1889 г., В. Адлеру от 4 декабря 1889 г. и др. корреспондентам Энгельс затронул узловые проблемы истории французской буржуазной революции 1789 – 1794 годов. Он показал роль народных масс, сокрушивших феодальные преграды, которые стояли на пути господства буржуа: «начиная с Бастилии, плебс должен был выполнять за них всю работу»[550]. Энгельс подчеркивал значение международного аспекта французской революции, огромное влияние на ее ход борьбы против интервенции контрреволюционных держав («биение ее пульса» зависело от войны против коалиций[551]). Он раскрыл значение якобинской диктатуры в деле доведения революции до конца, характер борьбы течений внутри якобинского блока и т.д.[552].

В различных произведениях и письмах Энгельса содержатся важные высказывания, касающиеся истории Франции в периоды директории, консульства и империи, реставрации и Июльской монархии. В предисловиях и введениях к классическим работам Маркса по французской истории («Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», «Классовая борьба во Франции», «Гражданская война во Франции») Энгельс внес много дополнительных штрихов в данную его другом характеристику событий французской революции 1848 г., режима Второй империи, Парижской Коммуны. В письмах Энгельса 70 – 90-х годов, особенно Полю и Лауре Лафарг, метко охарактеризована классовая сущность Третьей республики, коррупция, охватившая ее верхушечные слои («Панама» и др.), внешняя и колониальная политика французской буржуазии этого периода, позиция ее различных партий и группировок: монархистов, умеренных республиканцев-«оппортунистов», радикалов. Всесторонне и весьма основательно разобрался Энгельс в таком явлении, как буланжизм, в его типичных чертах (реакционное посягательство на республиканский строй, сочетание шовинистической реваншистской пропаганды с социальной и политической демагогией). В совокупности высказывания Энгельса воспроизводят картину истории Франции последней трети XIX века, – картину, которая составляет как бы завершающее звено в общей концепции французской истории XIX века, разработанной в основном Марксом.

Результаты весьма углубленного изучения Энгельсом истории Англии нашли свое отражение во многих его статьях (серия «Положение Англии» (1844 г.), «История английских хлебных законов» (1845 г.), статьи об Англии для журнала Вейдемейера «Die Revolution», дошедшие до нас в рукописном виде, статьи 1881 г. для газеты «Labour Standard», «Англия в 1845 и 1885 годах» и т.д.), в книге «Положение рабочего класса в Англии», в ряде предисловий к переизданиям этой книги, во введении к английскому изданию брошюры «Развитие социализма от утопии к науке» и в других произведениях. В этих работах Энгельс предстает как глубокий историк английского буржуазного общества, начиная от английской буржуазной революции XVII века и кончая 90-ми годами XIX века. Он раскрыл основные стороны экономической и социальной эволюции Англии. Работы Энгельса дополняют ту глубокую характеристику английского капитализма, которая была дана в «Капитале» Маркса.

Уже во второй половине 50-х годов XIX века (см., в частности, его письмо Марксу от 7 октября 1858 г.[553]) Энгельс подметил органическую связь между внутренним общественным развитием этой страны и такими отличительными чертами ее экономики, как господство на мировом рынке и эксплуатация многочисленных колоний. Именно за счет извлечения дополнительных барышей (сверхприбыли) из своих огромных колониальных владений, а также за счет своего господствующего положения в мировой торговле, считал Энгельс, английская буржуазия могла создать известные привилегии для верхушки рабочего класса, добиваясь его раскола и приковывая к себе экономически, а также политически и идейно, это привилегированное меньшинство пролетариата, «рабочую аристократию».

В.И. Ленин чрезвычайно высоко ценил эти мысли Энгельса, считал их образцом глубокой исторической прозорливости. Он писал, что Энгельс по существу обратил внимание на такие явления, которые, как это стало ясно лишь значительно позднее, в эпоху империализма, свидетельствовали о раннем формировании в Англии, в отличие от всего остального тогдашнего капиталистического мира, некоторых особенностей будущего империализма. «Но особенностью Англии, – делал вывод Ленин, опираясь при этом в первую очередь на Энгельса, – было уже с половины XIX века то, что по крайней мере две крупнейшие отличительные черты империализма в ней находились налицо: (1) необъятные колонии и (2) монопольная прибыль (вследствие монопольного положения на всемирном рынке). В обоих отношениях Англия была тогда исключением среди капиталистических стран, и Энгельс с Марксом, анализируя это исключение, совершенно ясно и определенно указывали связь его с победой (временной) оппортунизма в английском рабочем движении»[554].

Энгельс выявил в своих произведениях существенные особенности политического развития буржуазно-аристократической Англии. Он проследил важные этапы в истории борьбы английской промышленной буржуазии с земельной аристократией (в то время последняя была уже по существу фракцией класса капиталистов, удержавшей, однако, в своих руках со времен средневековья ряд привилегий, в частности монополию на государственные посты). Энгельс показал и причины, побуждавшие промышленную буржуазию Англии после отмены хлебных законов в 1846 г. не углублять свой конфликт с аристократией. Перед лицом растущего английского рабочего движения господствующие классы встали на путь компромиссного решения своих внутренних распрей. Показав эту сторону английской истории, Энгельс вскрыл истоки той политической ловкости и гибкости, которые отличали английскую буржуазию. Она умела, подчеркивал он, идти и на известные уступки трудящимся массам, прибегать к реформам, всякий раз обращая их в свою пользу, раскалывая и ослабляя рабочий класс подачками ее верхушечным слоям. Экономические и социальные сдвиги (утрата промышленной монополии и т.д.), обозначившиеся в Англии в конце XIX века, должны были, однако, по мнению Энгельса, обострить классовые противоречия и усилить революционные тенденции среди английского пролетариата, несмотря на всю искушенность английских буржуа в компромиссах и в обмане масс.

Одну из важнейших сторон истории Англии, ее колониальную политику Энгельс исследовал обстоятельней всего на примере исторических судеб первой английской колонии – Ирландии. Изучение им истории этой страны имело и самостоятельное значение, поскольку оно охватило не только время колониального владычества англичан, но и все богатое историческое прошлое ирландского народа, включая и периоды, предшествовавшие вторжению английских завоевателей.

Результаты, достигнутые Энгельсом в области разработки ирландской истории, были чрезвычайно велики – свидетельство научной плодотворности примененного им метода исторического материализма к анализу сложного, своеобразного, отличавшегося крутыми поворотами и превратностями процесса многовекового исторического развития целого народа. Энгельсу удалось установить особенности социального строя древних ирландцев, ирландской культуры, раскрыть черты общества, в котором зародыши феодальных отношений переплетались с прочными пережитками общинно-родового строя. Затронул Энгельс и историю борьбы ирландцев с норманскими завоевателями, опровергнув распространенные норманистские концепции, приписывавшие скандинавским викингам роль создателей ирландской государственности. Историю английского завоевания Ирландии Энгельс изучил во всех деталях, начиная с первых вторжений английских феодалов на «Зеленый остров» в XII веке. Он выяснил основные этапы этого завоевания, различные формы, которые приобретало колониальное закабаление Ирландии на разных ее стадиях – в средние века, в период английского абсолютизма, в годы английской революции середины XVII века, в период реставрации Стюартов и государственного переворота 1688 – 1689 годов. Истребительные грабительские войны, грандиозное обезземеливание ирландских кланов, как вождей, так и рядовых общинников, в пользу английских завоевателей, превращение ирландских крестьян в кабальных арендаторов новых лендлордов английского происхождения – таковы были основные черты этого процесса. В письме Женни Лонге от 24 февраля 1881 г. Энгельс писал, что «вся аграрная история Ирландии – это ряд конфискаций ирландских земель с целью передачи их английским колонистам»[555].

Всесторонне была исследована Энгельсом история Ирландии в периоды окончательного установления английского господства – в XVIII и XIX веках. Энгельс показал, как было завершено закабаление ирландского крестьянства, превращение Ирландии в аграрный придаток капиталистической Англии, в один из источников капиталистического накопления (за счет рент, взимавшихся у нищих ирландских арендаторов лендлордами и ростовщиками-посредниками) и пополнения английских промышленных предприятий дешевой рабочей силой. С 1846 г. началась новая стадия в угнетении ирландского народа – «период искоренения», как образно назвал ее Энгельс[556]. Английские лендлорды и капиталисты оказались заинтересованными в создании на «Зеленом острове» скотоводческой базы для Англии. Переход к крупному пастбищному хозяйству совершался посредством массового сгона ирландских арендаторов с земли. Он вызвал усиление эмиграции, сокращение населения «Зеленого острова», его обезлюдение.

Эту картину социального порабощения и ограбления ирландского народа Энгельс дополнил характеристикой политического гнета и национальной дискриминации, которым он подвергался. Он показал, как функционирует колониальная система капитализма в целом, на какие страдания и бедствия обрекает она целые народы.

Одним из важнейших итогов исследований Энгельса явилось выяснение той роли, которую в англо-ирландских отношениях, в истории обеих стран, расположенных по разные стороны пролива св. Георгия, играло ирландское национально-освободительное движение. Энгельс показал освободительный характер многочисленных ирландских восстаний и других форм борьбы ирландского народа против земельного грабежа, национального и социального гнета. Сопротивление ирландцев колониальному угнетению, несмотря на частые поражения, носило исключительно упорный характер, обнаруживая неистребимую жизненную стойкость ирландского народа. Борьба ирландцев за независимость превратилась, как показывал Энгельс, в важнейший фактор самой английской истории, стала составной частью политической жизни Англии, вынуждая ее господствующие классы к маневрированию (ирландские реформы Гладстона и т.д.). Порабощение Ирландии имело, подчеркивал Энгельс, пагубные последствия для народных масс самой метрополии, усиливало в ней позиции реакционных классов. Наоборот, освободительная борьба ирландцев расшатывала их господство, облегчая прогрессивным силам Англии, английскому рабочему классу достижение своих целей.

Широкий, разносторонний подход Энгельса к историческим проблемам, богатая историческая эрудиция позволили ему пролить свет на многие стороны исторического развития и других стран Европы. Он дал блестящую характеристику итальянскому Возрождению в «Диалектике природы», осветил ряд важных внутренних и международных аспектов истории борьбы за независимость и объединение Италии в своей публицистике, в работах «По и Рейн», «Савойя, Ницца и Рейн», в статьях о кампании гарибальдийцев в 1860 году. В одной из последних своих статей «Об итальянской Панаме» (1893 г.) он нарисовал красочную картину нравов правящей верхушки Итальянского королевства[557]. Анализ событий пятой буржуазной революции в Испании 1868 – 1874 гг. содержится в известном очерке Энгельса «Бакунисты за работой»[558]. В больших исторических работах Энгельса «Крестьянская война в Германии», «Революция и контрреволюция в Германии», а также в его публицистических выступлениях, особенно в «Neue Rheinische Zeitung», получили освещение важные явления и события из истории Австрии, Венгрии, Чехии (гуситское движение, крестьянская война в Венгрии в 1514 г., крестьянское восстание в Штирии, Верхней Австрии, Каринтии и Тироле в 1525 – 1526 гг., кризис меттерниховского режима, революционные события в Вене и землях Австрийской империи в 1848 г., пражское восстание в июне этого же года, война венгров за независимость в 1848 – 1849 гг. и др.)[559].

В своих статьях накануне революции 1848 г. и в период самой революции Энгельс касался событий в Бельгии, а также в Дании[560]. Как явствует из его ответа одному из лидеров левосектантской оппозиции «молодых» в германской социал-демократии Паулю Эрнсту (от 5 июня 1890 г.), Энгельс проявил глубокое понимание особенностей исторического развития и другой скандинавской страны – Норвегии, прогрессивных последствий сохранения норвежским крестьянством личной свободы в средние века[561].

Неоднократно, в разной связи, обращался Энгельс к истории Швейцарии. В статьях «Горная война прежде и теперь» (1856 г.) и «Пехота» (1859 г.) он показал историческое значение борьбы швейцарских крестьян в XIV и XV веках за независимость против австрийских и бургундских феодалов, внеся существенную поправку в ранее высказанную им в статье «Гражданская война в Швейцарии» (1847 г.) точку зрения, трактовавшую сопротивление швейцарцев Габсбургам как защиту патриархальных порядков и сепаратизма[562]. В момент написания этой статьи над Энгельсом довлело желание разоблачить попытки швейцарских реакционеров из Зондербунда (союза реакционных католических кантонов) изобразить свой мятеж против центрального правительства продолжением традиций борьбы за независимость швейцарских кантонов. Справедливое осуждение реакционного использования этих традиций он перенес тогда и на самые традиции. Зато борьбу демократов с Зондербундом в 1847 г. он изобразил исторически верно и метко. В корреспонденциях из Швейцарии в «Neue Rheinische Zeitung», в статье «Политическое положение Швейцарской республики» (1853 г.) Энгельс дал яркие зарисовки политической жизни этой страны в середине XIX века[563].

В связи с Крымской войной, а также во время работы над статьями о панславизме в середине 50-х годов XIX века Энгельс основательно изучал историю балканских стран. В статьях по восточному вопросу, написанных весной 1853 г., он дал довольно развернутую историко-этнографическую характеристику народов Балканского полуострова – греков, румын, южных славян, ведущих борьбу против турецкого владычества[564]. Об интересе Энгельса к истории южных славян свидетельствуют сохранившиеся наброски задуманной брошюры о панславизме, а также сделанные им в 1856 г. заметки о сербском князе Милоше Обреновиче и другие подготовительные материалы[565].

В различных произведениях Энгельса высказаны важные мысли об исторических судьбах польского народа, о внутренних причинах упадка польского государства в XVIII веке (см., например, «Внешняя политика русского царизма»), о восстаниях в польских землях (1830 – 1831, 1846, 1848, 1863 – 1864 гг.), о международном значении польского национально-освободительного движения (серия статей «Какое дело рабочему классу до Польши?») и т.д.[566].

К 50-м годам XIX века относится начало изучения Энгельсом истории России, связанное в то время с его занятиями славянскими проблемами в целом. Именно в это время Энгельс изучил русский язык, прочитал в оригинале «Евгения Онегина» и «Медного всадника» Пушкина, «Горе от ума» Грибоедова[567]. Интерес к истории России привел его к колыбели русской цивилизации – Киевской Руси, как это видно из выписок, сделанных им из книги немецкого историка Ф. Штраля «История русского государства»[568]. Знакомился он и с памятниками древней русской литературы, в частности со «Словом о полку Игореве». Примерно в это же время им были сделаны заметки о русских поэтах и писателях XVIII и начала XIX века (Ломоносове, Хераскове, Сумарокове, Богдановиче, Державине, Крылове, Жуковском и др.) на основе «Антологии русской поэзии» Боуринга[569].

Большой интерес проявил Энгельс к России XIX века, особенно к общественным движениям. В 1853 г. он прочитал книгу А.И. Герцена «О развитии революционных идей в России» (французский вариант)[570]. Энгельс разделял настороженное отношение Маркса к Герцену и его кругу (из-за близости последних к мелкобуржуазным демократам – противникам пролетарских революционеров, из-за иллюзий о русской общине и т.д.). Однако он отчетливо сознавал ту крупную роль, которую деятельность Герцена, основание им вольной русской печати за границей и открытая пропаганда революционных идей играли в формировании революционного общественного мнения в России. Поэтому, когда с 1857 г. стал выходить герценовский «Колокол», Энгельс сделался одним из первых западных читателей этого революционного журнала[571]. Книгу «Былое и думы» Герцена Энгельс использовал и для усовершенствования своих знаний русского языка.

Много внимания уделял Энгельс военной истории России (статья «Армии Европы», военные обзоры периода Крымской войны и т.д.).

С конца 50-х годов интерес Энгельса к России возрастает в связи с усилением процессов революционного брожения в стране. Если в 1853 г. он считал возможным, в случае поражения царской армии в надвигавшейся Крымской войне, «дворянско-буржуазную революцию в Петербурге», то в дальнейшем у него все больше крепла убежденность в назревании в этой стране подлинно народной революции, в которой главную роль должны сыграть крестьянские массы – союзник западноевропейского пролетариата. Об этом он писал в 1860 г. в работе «Савойя, Ницца и Рейн»[572]. С тех пор Энгельс все больше утверждался в выводе о неизбежности в России грандиозного революционного потрясения, которое будет иметь глубокие международные последствия, «изменит лицо всей Европы»[573]. С каждым десятилетием становилось все интенсивнее изучение Энгельсом истории России, особенно ее общественного развития после реформы 1861 года. В поле зрения Энгельса входят многие работы по экономике и истории, труды русских ученых, русская прогрессивная периодика («Отечественные записки», «Вперед», «Слово» и т.д.), произведения русской революционной литературы – Н.Г. Чернышевского, Н.А. Добролюбова, А.А. Серно-Соловьевича, В.В. Берви (Флеровского) и др. Крепнут связи Энгельса с русскими революционными и прогрессивными кругами, увеличивается поток важных материалов и информации от русских корреспондентов (Н.Ф. Даниельсона, П.Л. Лаврова, Н.К. Каблукова, М.К. Горбуновой, Е.Э. Паприц, В.И. Засулич, Г.В. Плеханова)[574].

О тщательности изучения Энгельсом социальных процессов, происходивших в России, свидетельствуют и некоторые его сохранившиеся подготовительные материалы: выписки из статьи А.З. Попельницкого «Значение переоценки повинностей в крестьянском деле» (опубликована в журнале «Слово», 1881 г., № 3), перевод статьи В.П. Безобразова «Шуйско-Ивановская железная дорога» (опубликована в «Московских Ведомостях», март 1867 г., № 66)[575]. Последняя статья заинтересовала Энгельса в связи с проблемой развития в пореформенной России капиталистических отношений.

С 70-х годов занятия Энгельса историей России приобрели и качественно иной характер. Это уже было не просто знакомство по разным источникам с историческим прошлым русского народа и его современным состоянием, а творческое осмысливание исторической эволюции России и перспектив ее развития с позиций исторического материализма. При этом научное понимание важнейших проблем истории России Энгельс вырабатывал, преодолевая либеральные и народнические концепции русского исторического процесса, игнорирующие классовую природу самодержавия, народнические доктрины, основанные на отрицании развития капитализма в России. Недаром свои основные выводы на этот счет Энгельс изложил в полемических статьях против одного из идеологов народничества П.Н. Ткачева (IV и V статьи из серии «Эмигрантская литература», особенно важна статья V «О социальном вопросе в России», а также написанное позднее, в 1894 г., послесловие к ней).

В своих работах Энгельс проанализировал основные черты пореформенного развития России, раскрыл половинчатый характер крестьянской реформы 1861 г., роль пережитков феодализма в аграрном строе и в экономике страны в целом, выяснил социальные процессы, приводившие к кризису самих экономических и социальных основ самодержавия и подготавливавшие почву для глубокого революционного взрыва. Энгельс обратил внимание на бурный рост капиталистических элементов в стране, на железнодорожное строительство. Сделав весьма важный в теоретическом плане вывод о возможности, при условии победы социалистической революции на Западе и свержения царизма в самой России, перехода страны к социализму, минуя капиталистическую стадию, Энгельс тем не менее – в противоположность народникам – отмечал, что эта возможность становится все менее реальной, поскольку ускоряющим темпом происходит «превращение России в капиталистически-промышленную страну, пролетаризация значительной части крестьян и разрушение старой коммунистической общины»[576]. Вместе с тем Энгельс высоко оценил революционно-демократическое содержание народнического и народовольческого движения 70-х и начала 80-х годов. Знаменательной, рубежной вехой в развитии революционного движения в России он считал появление первой русской марксистской группы «Освобождение труда»[577].

В круг научных занятий Энгельса входила разработка истории и неевропейских стран. В 1853 г. в письме Марксу от 6 июня он высказал ряд весьма важных идей об исторических условиях возникновения ислама и об особенностях общественного развития ряда стран Востока[578]. Для «Новой американской энциклопедии» Энгельс создал несколько обобщающих исторических очерков о ряде восточных стран – «Афганистан», «Алжир», «Бирма»[579]. Фактический материал для этих очерков был почерпнут в основном из западноевропейской литературы и отражал тогдашний уровень развития ориенталистики. Однако оригинальной чертой этих работ Энгельса была антирасистская, антиколонизаторская направленность. Автор стремился объективно изобразить обычаи и нравы восточных народов, очень часто третировавшиеся западноевропейскими писателями как варварские, высоко оценивал борьбу этих народов за независимость.

Весьма важное значение имеет и освещение Энгельсом различных событий в Иране, Индии, Китае XIX века, особенно тех, которые отражают борьбу этих народов против захватнической политики колониальных держав.

Серьезное внимание уделил Энгельс истории США. В своих статьях, в переписке с Марксом, в письмах Вейдемейеру и другим корреспондентам он затронул многие аспекты, причем не только военные, но и политические, Гражданской войны в США 1861 – 1865 годов. В статье «Протекционизм и свобода торговли» (предисловие к американскому изданию 1888 г. «Речи о свободе торговли» Маркса), в приложении и предисловии к американскому изданию 1887 г. «Положения рабочего класса в Англии»[580], в письмах Ф. Келли-Вишневецкой, Ф.А. Зорге и другим американским корреспондентам он резюмировал результаты своего изучения развития американского капитализма после 1865 г., раскрыл его особенности.

Таким образом, Энгельс внес значительный вклад в разработку истории стран не только Европы, но и Азии, Африки и Америки. Разумеется, он не мог с одинаковой полнотой и широтой хронологического охвата исследовать историю всех народов. Однако то, что им было сделано в этой области, выглядит чрезвычайно внушительно. Можно сказать, что и этой стороной своего творчества Энгельс весьма способствовал научному пониманию конкретного хода всемирно-исторического процесса.

Изучение истории международных отношений и военной истории

Специальным объектом изучения Энгельса были международные отношения, история внешней политики и дипломатии различных государств, особенно в капиталистическую эпоху. При этом он исходил из глубокого понимания активной роли дипломатии в историческом процессе, способности ее – в пределах действия общих экономических тенденций – влиять определенным образом на ход истории. Энгельс считал, что «осторожные, тщательно обдуманные захватнические акты дипломатии», равно как и прямое военное вмешательство, могут ускорить или замедлить соответствующее социальное развитие[581]. Он выступил и против попыток приписать внешней политике определяющее место в истории, в частности, против стремления Д. Уркарта, английского консервативного публициста, писавшего преимущественно по вопросам внешней политики, представить дипломатию, в первую очередь царскую дипломатию, всемогущей силой и свести всю историю XIX века к «дипломатической шахматной игре между Россией и Турцией»[582]. В то же время Энгельс решительно предупреждал против игнорирования роли внешнеполитического фактора в истории в духе вульгарного экономического материализма.

Еще в 1848 г. Энгельс дал яркую характеристику тех дипломатических средств, которыми пользовались правители феодально-абсолютистских государств в завоевательных и контрреволюционных целях. Одной из главных черт этого дипломатического искусства, отмечал он в статье «Внешняя политика Германии», было умение «натравливать народы друг на друга, использовать один народ для угнетения другого»[583]. Многие изощренные приемы внешней политики европейского абсолютизма, подчеркивал в своих работах Энгельс, перешли к буржуазным государствам, прочно войдя в их дипломатический арсенал.

В трудах Энгельса получил освещение ряд конкретных сторон истории международных отношений: дипломатическая и военная борьба контрреволюционных европейских держав против французской буржуазной революции, подготовка и осуществление трех разделов Польши в конце XVIII века, внешняя политика наполеоновской Франции, Венский конгресс и созданная им система международных отношений, действия государств Священного союза, направленные на подавление революционного движения в Италии и Испании в 20-е годы XIX века, дипломатическое вмешательство контрреволюционных правительств в пользу швейцарского Зондербунда в 1847 г., международные аспекты шлезвиг-гольштейнской проблемы. В период Крымской войны Энгельс анализировал международные противоречия на Балканах и Ближнем Востоке, возникновение и развитие так называемого восточного вопроса. Он возвращался к нему и во время русско-турецкой войны 1877 – 1878 гг. и Берлинского конгресса. В работах Энгельса нашла отражение дипломатическая подготовка войны Франции и Пьемонта против Австрии 1859 г., войны Пруссии и Австрии против Дании 1864 г., австро-прусской войны 1866 и франко-прусской войны 1870 – 1871 годов.

Чрезвычайно большое внимание уделил Энгельс международной ситуации в последние десятилетия XIX века. Он обращал внимание на назревание новых международных конфликтов, на усиление колониального соперничества держав, на образование в Европе двух противостоящих друг другу военно-дипломатических блоков: Тройственного союза (Германия, Австро-Венгрия, Италия) и франко-русского союза. Свои взгляды на вероятное развитие международных отношений он излагал не только в статьях и письмах, но и в интервью корреспондентам ряда буржуазных газет. Интересна высказанная им в 1893 г. корреспонденту газеты «Figaro» мысль о том, что самая могущественная морская держава Англия не сможет в будущем удержаться в стороне от столкновения двух враждебных коалиций и должна будет отказаться от своей традиционной политики «блестящей изоляции», примкнув к одному из блоков[584].

В работе «Роль насилия в истории» значительное место уделено характеристике дипломатии Бисмарка, ее роли в осуществлении планов объединения Германии. Результаты последующей эволюции внешней политики германского канцлера и его преемников, способствовавшие, наряду с другими обстоятельствами (французский реваншизм, союз французской буржуазии с царизмом), нагнетанию международной напряженности, были охарактеризованы в работах «Политическое положение в Европе», «Социализм в Германии» и др.[585].

Особое место в разработке Энгельсом истории международных отношений занимает статья «Внешняя политика русского царизма» (1890 г.). Ее содержание выходит за рамки освещения отдельных сравнительно узких исторических периодов, да и истории дипломатии только одной страны – России. Здесь Энгельсом по существу была дана обобщающая картина развития международных отношений в Европе почти за два столетия, охарактеризованы главные международные конфликты, главные объекты дипломатической и военной борьбы. Таким образом, эта статья во многом подводила итоги изучения Энгельсом истории внешней политики не только России, но и других европейских государств.

С историей дипломатии тесно связана и другая область исторической науки – история войн, развития вооруженных сил, военной науки и искусства, военного дела в целом. Здесь Энгельсу принадлежат особенно крупные заслуги. Оставленное им наследство в этой области образует подлинный фундамент марксистской военно-исторической науки.

В рамках данной главы нет возможности охарактеризовать роль Энгельса как первого военного теоретика рабочего класса, разработавшего марксистское учение о войне и армии, о вооруженном восстании как искусстве, стратегии и тактике вооруженной борьбы, строительстве вооруженных сил. Эта проблема требует специальной монографической разработки[586]. Здесь достаточно сказать, что свои выводы в этой области Энгельс строил не только на основе тщательного изучения военного дела, но и исследования многовековой истории вооруженной борьбы, а также анализа и обобщения опыта современных ему войн. Рассмотрение военно-теоретических вопросов постоянно переплеталось у него с выяснением их военно-исторического аспекта. Какой бы отрасли военного дела ни касался Энгельс – армии в целом, отдельных родов войск, технических средств вооруженной борьбы, стратегического, тактического и оперативного искусства и т.д., – он изучал ее, как правило, в историческом развитии, прослеживал ее историческую эволюцию. Каждое теоретическое положение Энгельса базировалось на громадном материале военной истории. Выдающийся военный теоретик в его лице органически сочетался с военным историком крупнейшего масштаба.

Энгельс создал большое число работ по военной истории, в том числе целую серию статей для «Новой американской энциклопедии», охватывающую все основные этапы развития армии, военного флота, военно-инженерного дела с древних времен до середины XIX века. Откликался он и на все важные современные ему военные события, не только описывая их, но и выясняя их значение и место в общей эволюции военного дела и военного искусства. Этим он как бы вписывал все новые страницы в военно-историческую науку. По отбору и характеру использования фактического материала военно-исторические произведения Энгельса стоят на уровне работ самых видных современных ему буржуазных военных историков, а по своей методологии значительно превосходят их. Военные события трактуются в его произведениях с диалектико-материалистических позиций. В них была вскрыта глубокая внутренняя связь между гражданской и военной историей и тем самым ликвидирован типичный для буржуазной военной историографии разрыв между ними; были преодолены чисто фактографический подход к истории войн, а также идеалистическое толкование причин возникновения и исхода военных столкновений, успехов в военном деле, преувеличение роли полководцев, субъективизм и националистическое пристрастие в оценке различных армий и их боевых действий[587].

На конкретных исторических примерах Энгельс показал, как открытые Марксом и им социологические законы проявляются в истории эволюции вооруженных сил. Он раскрыл зависимость развития армии от экономического базиса, социальной структуры, а также политического строя того или иного общества, выяснил тесную связь между прогрессом военной техники и изменением военной тактики, роль в военной сфере народных масс и отдельных личностей, материальные и моральные факторы, обусловливавшие степень боеспособности той или другой армии, социальные и политические причины их расцвета и упадка. Крупнейшей заслугой Энгельса как военного историка было четкое уяснение связи различных этапов в эволюции вооруженных сил с различными ступенями общего исторического процесса, сменой общественно-экономических формаций, а также различных стадий в развитии каждой формации. Анализируя историю войн и армий в переходные эпохи – от античности к феодализму, во время ранних буржуазных революций, в период великой французской революции и наполеоновской империи, в странах Европы и Америки XIX века, переживших промышленную революцию, – Энгельс установил, что именно в эти переломные эпохи происходят особенно ощутимые перемены в военном деле, революционизируется весь способ ведения войны. Каждая социальная революция, знаменовавшая собой смену одного общественного строя другим или важную ступень в этом процессе, показывал он, приводила к коренным изменениям в составе и организации армии, в средствах и методах вооруженной борьбы. Энгельс объяснял эту закономерность прежде всего сдвигами, которые происходили в социальном составе общества. Тем самым Энгельс заложил научные основы периодизации военной истории и дал ключ к ее глубокой интерпретации, к пониманию ее места в общем историческом процессе.

Неустаревающее значение имеет прежде всего разработанная Энгельсом методология военно-исторических исследований. Однако и та конкретная картина, которая была нарисована в его специальных военно-исторических работах, в его статьях на текущие военные темы и в его письмах, не утратила до сих пор своей научно-исторической ценности, хотя отдельные фактические детали неизбежно были уточнены в ходе последующих изысканий.

Историк рабочего движения и социалистической мысли

Будучи теоретиками рабочего движения, Маркс и Энгельс первыми в исторической науке выяснили истинное место его в истории нового времени. Они создали методологические основы изучения истории освободительной борьбы пролетариата, поставив ее изучение на подлинно научные рельсы. Важнейшие положения марксистского учения в целом и в первую очередь теории научного коммунизма – выяснение всемирно-исторической миссии рабочего класса, значения его экономической, политической и идеологической борьбы, учение о пролетарской революции, о партии рабочего класса, обоснование принципов интернациональной пролетарской солидарности, разработка позиции пролетариата в крестьянском и национальном вопросе, выяснение значения его борьбы за демократию и мир и т.д. – явились одновременно научными критериями, помогающими осмыслить историю рабочего движения, различные ступени его развития. В то же время и сам опыт пролетарской борьбы являлся главным источником для теоретических обобщений, требовал постоянного обращения к нему ради разработки и совершенствования революционной теории. Все это – равно как задачи практического руководства деятельностью пролетарских организаций – заставляло Маркса и Энгельса постоянно заниматься рабочим движением как в теоретическом, так и в историческом плане.

Роль Маркса и Энгельса в разработке этой отрасли исторического исследования была особенно велика уже потому, что ни одна из других областей истории не подвергалась таким злостным искажениям со стороны буржуазных авторов, как история борьбы пролетариата. Фальсификацией истории рабочего движения занимались и полицейские провокаторы, вроде небезызвестного организатора кёльнского процесса коммунистов Штибера, и клеветники типа Фогта, и буржуазные профессора – катедер-социалисты и им подобные (Л. Брентано, Г. Адлер и др.), и реформисты (Дж. Хауэлл), и авторы, освещавшие историю Интернационала и других рабочих организаций в анархистском духе (Дж. Гильом, Л. Эритье). Даже простое воспроизведение подлинных фактов в этой области в противовес буржуазным измышлениям имело большое значение. Но Маркс и Энгельс были не просто летописцами рабочего движения. В их трудах оно предстало в теоретически осмысленном виде, была раскрыта глубокая внутренняя связь его с другими социальными факторами, его влияние на общий ход истории.

Личный вклад Энгельса в эту область исторической науки необычайно велик. Еще в своей книге «Положение рабочего класса в Англии» Энгельс на примере самой развитой из тогдашних капиталистических стран показал различные исторические фазы, через которые проходит борьба пролетариата против капиталистов, от стихийных проявлений протеста, вроде разрушения машин, до организованного сопротивления капиталистической эксплуатации путем устройства стачек, создания и развертывания деятельности профессиональных союзов и т.д. Здесь же Энгельсом была дана характеристика чартизма – первого широкого политического движения пролетариата. Анализ этих ранних форм пролетарской борьбы, непосредственно предшествующих началу распространения марксизма, имел большое значение для уяснения не только истории английского рабочего движения, но и для понимания общей стадиальной закономерности его развития в целом, для уяснения тех общественных условий, которые определяли эти стадии. К истории чартизма Энгельс обращался и позднее, о чем свидетельствует составленная им в середине 80-х годов «Хронология чартистского движения»[588].

Энгельс был первым историком чартизма, раскрывшим его истинный характер и революционную сущность. В чартизме он увидел более высокую ступень классовой борьбы пролетариата по сравнению с организацией стачек и союзов. Это движение, указывал он, охватило всю страну, приобрело национальные масштабы. Чартистское движение Энгельс рассматривал как концентрированную форму оппозиции рабочего класса буржуазии прежде всего потому, что оно направляло сопротивление рабочих масс против политического господства капиталистов. Он писал, что в чартизме «против буржуазии поднимается весь рабочий класс, нападая прежде всего на ее политическую власть, на ту стену законов, которой она себя окружила»[589]. Перенесение борьбы с буржуазией на политическую арену Энгельс считал бессмертной заслугой чартистов. Он видел в этом проявление подлинно революционных тенденций английского пролетариата и поэтому в последующие годы, после упадка чартизма и возобладания реформистского влияния, отводил такое большое место в борьбе за преодоление этого влияния возрождению чартистских традиций. С другой стороны, слабостью чартистского движения он считал его теоретическую незрелость, отсутствие понимания связи между борьбой за политическую власть и задачами социалистического преобразования общества. Объективная социальная тенденция чартизма к разрушению капиталистического строя не приобрела у большинства участников движения сознательного уяснения его социалистических целей. Такое сознание, однако, могла дать рабочим только теория научного коммунизма.

Одним из первых Энгельс откликнулся на июньское восстание парижских рабочих в 1848 году. В статьях для «Neue Rheinische Zeitung», посвященных этой первой открытой гражданской войне между пролетариатом и буржуазией, он выступал не только как страстный защитник парижских баррикадных бойцов, но и как подлинный историк, раскрывший историческое значение их подвига. Он показал, что проявленные ими героизм и мужество, несмотря на поражение, продемонстрировали мощь тех революционных потенций, которые таит в себе рабочий класс – преобразователь существующего общества[590].

Переломным пунктом в истории освободительной борьбы пролетариата Энгельс считал начало распространения в рабочей среде идей научного коммунизма. Он показал, что только на этой идейной основе пролетарское движение могло избавиться от элементов незрелости и отсталости, свойственных ему в тот период, когда оно в целом – несмотря на наличие элементов организованности – носило стихийный характер. Только на этой базе оно могло превратиться в подлинно интернациональное движение, избавиться от тормозившего развитие классового сознания масс влияния буржуазии и мелкобуржуазной идеологии, преодолеть тенденции к сектантской узости и национальной замкнутости. Важнейшей исторической вехой в развитии пролетарской борьбы Энгельс поэтому считал основание и деятельность Союза коммунистов. Для выяснения подлинной исторической роли этой первой международной коммунистической организации пролетариата, положившей начало борьбе за соединение научного коммунизма с рабочим движением и выковавшей первые кадры пролетарских революционеров – приверженцев передового революционного мировоззрения, исключительное значение имела статья Энгельса «К истории Союза коммунистов» (1885 г.)[591]. Деятельность членов Союза в период революционных испытаний 1848 – 1849 гг. была освещена Энгельсом в другой его статье «Маркс и „Neue Rheinische Zeitung“»[592].

Существенно важным вкладом в создание марксистской концепции истории освободительной борьбы пролетариата является высказанное Энгельсом положение о том, что Союз коммунистов воплотил собой первую форму подлинно международного рабочего движения, вышедшего за национальные рамки. Деятельность Союза, в понимании Энгельса, вообще венчала собой первый период самостоятельного рабочего движения в Германии и других странах. Своим выводом Энгельс заложил основы общей периодизации истории интернациональной пролетарской борьбы в Европе, установил важную веху, отделяющую ее начальный этап от последующих. Он выяснил и ряд характерных особенностей этого этапа – стихийный в целом еще характер массовых выступлений пролетариата, сплочение в организованный и вставший под знамя научного коммунизма отряд лишь сравнительно малочисленных передовых элементов рабочего класса, еще не завоевавших прочных позиций в массах. Эти особенности соответствовали в основном полуремесленному еще составу рабочего класса в подавляющем большинстве стран тогдашней Европы. Только в результате развития крупной промышленности и структурных изменений в рабочем классе, в результате роста промышленного пролетариата в последующие после роспуска Союза коммунистов (1852 г.) годы сложились условия для создания массовой базы международного пролетарского движения и более широкого распространения марксизма.

Весьма важной задачей Энгельс считал разработку и следующего этапа в развитии пролетарской борьбы, связанного с деятельностью I Интернационала. Различные неотложные теоретические и практические дела помешали Энгельсу выполнить эту задачу, хотя у него было твердое намерение на этот счет[593]. Тем не менее в написанных им работах он заложил основы научного исследования истории Международного Товарищества Рабочих. Различные стороны деятельности Интернационала, его подлинный характер Энгельс осветил уже в работах, относящихся к последним годам его существования, в написанных вместе с Марксом произведениях «Мнимые расколы в Интернационале», «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество Рабочих», в своих статьях «Съезд в Сонвилье и Интернационал», «Интернационал в Америке», «Бакунисты за работой» и др., а также в целом ряде писем (К. Кафьеро 1 – 3, 16 и 28 июля 1871 г., П. Лафаргу 30 декабря 1871 г., Т. Куно 24 января 1872 г., А. Бебелю 20 июня 1873 г., Ф.А. Зорге 12 – 17 сентября 1874 г. и др.). В этих произведениях и письмах была раскрыта и сущность борьбы марксистского направления против сектантских и реформистских течений в Интернационале.

В предисловиях к английскому и немецкому изданиям «Манифеста Коммунистической партии» 1888 и 1890 гг. Энгельс дал общую характеристику места Интернационала в развитии рабочего движения, показал преемственную связь между ним и его предшественником – Союзом коммунистов. Он подчеркнул, что благодаря Интернационалу идеи научного коммунизма приобрели массовую базу, проникли в самую гущу рабочего класса разных стран мира[594].

Всемирно-историческая роль Парижской Коммуны 1871 г. как первой попытки установления диктатуры пролетариата полнее всего была охарактеризована Энгельсом в его введении 1891 г. к работе Маркса «Гражданская война во Франции». Здесь он дополнил и теоретическое и историческое содержание этого классического труда рядом важных положений (об исторической обстановке 1871 г., о борьбе течений в Коммуне и т.д.)[595]. Энгельсу принадлежит известная формула, раскрывающая историческую связь между Международным Товариществом Рабочих и Парижской Коммуной – Парижская Коммуна была «духовным детищем Интернационала»[596]. Во введении к другой работе Маркса «Классовая борьба во Франции», написанном в 1895 г., Энгельс охарактеризовал Коммуну как рубежное событие, завершившее целый этап пролетарской борьбы, когда пролетарские массы еще только начинали сознавать свою историческую роль, и открывшее собой новую историческую полосу развития рабочего движения на базе принципов интернационализма и научного коммунизма[597]. Энгельс здесь вплотную подошел к пониманию Коммуны как поворотного пункта всемирной истории – пониманию, которое позднее нашло свое выражение в ленинской периодизации истории нового времени.

В произведениях Энгельса 70 – 90-х годов – предисловиях и послесловиях к различным изданиям работ Маркса и его собственных, в статьях для социалистической и рабочей партии, в приветствиях различным социалистическим организациям и т.д. – было раскрыто главное содержание процесса развития рабочего движения в последней трети XIX века: формирование социалистических и рабочих партий в каждой стране, провозгласивших своей идейной основой марксизм. Энгельс чутко откликался на каждый крупный успех, достигнутый в деле организации пролетариата и распространении марксизма в разных странах – Германии, Франции, Англии, Австро-Венгрии, России, Италии, Испании, Бельгии, США и т.д. Он внимательно следил за сплочением сил различных национальных отрядов пролетариата, выяснял трудности, стоящие на этом пути, подмечал и положительные и нездоровые тенденции (оппортунизм, сектантство) в деятельности социалистических партий и групп. Меткие наблюдения и проницательные суждения, касающиеся рабочего движения разных стран, содержатся и в его письмах А. Бебелю, В. Либкнехту, Полю и Лауре Лафарт, К. Каутскому, В. Адлеру, Г.В. Плеханову, В.И. Засулич, Ф.А. Зорге, Г. Шлютеру, П. Мартиньетти, А. Лабриоле, Ф. Турати, П. Иглесиасу, датским, польским, чешским, румынским, болгарским социалистам и другим корреспондентам.

Ряд своих печатных выступлений («Поссибилистские мандаты», «4 мая в Лондоне», «Международный рабочий конгресс 1891 года», «Речь при закрытии Международного социалистического рабочего конгресса в Цюрихе 12 августа 1893 г.» и др.[598]) Энгельс посвятил деятельности основанного в 1889 г. II Интернационала, международным акциям рабочего класса, в частности проведению 1 мая как дня пролетарской солидарности.

Энгельс положил начало разработке биографий видных деятелей рабочего движения. Его перу принадлежат несколько биографических работ о Марксе, очерки о деятельности и творчестве Вильгельма Вольфа, Георга Веерта, И.Ф. Беккера, статьи-некрологи о жене и старшей дочери Маркса, в которых отмечалось их участие в рабочем движении[599].

Энгельс обращал внимание на формы и методы борьбы господствующих классов с рабочим движением. В работах о июньском восстании 1848 г. и Парижской Коммуне, в статье «Недавний процесс в Кёльне», «Еще раз „господин Фогт“», «Бисмарк и германская рабочая партия»[600] и т.д. он на многих примерах показал, что враги революционного рабочего класса не гнушаются никакими средствами, начиная от террора и полицейской травли, кончая клеветой и шельмованием передовых пролетарских борцов, для того, чтобы задушить и уничтожить всякое проявление революционной активности пролетарских масс.

Большой вклад в понимание объективных условий развития рабочего движения, присущей этому развитию борьбы различных тенденций Энгельс внес своими работами, раскрывающими социальные и идейные корни реформизма и «левого» сектантства (влияние буржуазной и мелкобуржуазной среды, мелкобуржуазного социализма, в Англии – «рабочей аристократии»). В столкновении между революционным и реформистским течениями в рабочем движении, между выразителями подлинно пролетарской выдержанной линии и элементами, в идейном отношении чуждыми революционному пролетариату, с каких бы позиций – правооппортунистических, либо внешне ультрарадикальных, «левых» – они ни нападали на эту линию, Энгельс видел определенную закономерность, обусловленную тем, что классовая борьба пролетариата и развитие социалистических идей происходят в сложной обстановке переплетения классовых интересов и противоречий буржуазного общества. Разумеется, эта закономерность обнаруживалась по-разному на разных ступенях освободительной борьбы рабочего класса и в разных национальных условиях. До последней трети XIX века она проявлялась прежде всего в борьбе марксизма с различными сектами мелкобуржуазного социализма. В последние десятилетия XIX века борьба переместилась в плоскость главным образом отпора революционного крыла социалистических и рабочих партий носителям оппортунистических взглядов. При всем этом Энгельс – и как непосредственный участник этой борьбы, последовательный критик сектантства и оппортунизма, и как историк рабочего движения – показал, что без преодоления реформистских и сектантских шатаний рабочий класс не может прочно стать на ноги и достигнуть своих революционных целей.

Соображения Энгельса о необходимости борьбы с антимарксистскими и оппортунистическими течениями всегда базировались на критическом анализе конкретных проявлений реформизма и сектантства, включающем историко-социологическое рассмотрение причин зарождения и распространения тех или иных их разновидностей. Так подходил Энгельс к характеристике английских тред-юнионов, лассальянского Всеобщего германского рабочего союза, французских и бельгийских прудонистов, бакунистского Альянса социалистической демократии в годы I Интернационала. В последующие годы именно с таких методологических позиций давал он резко отрицательную характеристику правооппортунистическим течениям в германском, французском, бельгийском социалистическом движении, раскрывал сектантские ошибки английских и американских социалистов, реформистскую направленность деятельности большинства рабочих организаций в Англии и США, критиковал анархистскую платформу Моста, группы «молодых» в германской социал-демократии.

Важнейшей стороной истории освободительной борьбы рабочего класса, подчеркивал Энгельс, является история возникновения и развития социалистических учений, марксизма.

Еще в своих ранних произведениях «Успехи движения за социальное преобразование на континенте» (1843 г.), «Быстрые успехи коммунизма в Германии» (1845 г.)[601] он выявил тесную связь между развитием социалистической мысли и борьбой трудящихся масс против социального и политического гнета. Он установил, что еще со времен Крестьянской войны в Германии главной социальной средой, порождавшей социалистические стремления, являлись плебейские элементы, предпролетариат, принимавший участие во всех буржуазных революциях XVI – XVIII веков и стихийно пытавшийся выйти за их рамки. Дальнейшее развитие социалистической мысли, показывал Энгельс в этих и других работах, отражало процесс формирования рабочего класса, развертывания его революционной активности.

Энгельсом была дана классическая характеристика учения выдающихся социалистов-утопистов А. Сен-Симона, Ш. Фурье, Р. Оуэна, показана непреходящая ценность ряда выдвинутых ими положений и предвидений и в то же время отмечены исторически обусловленные незрелые и иллюзорные элементы их воззрений. Он первый убедительно доказал, что эволюция социалистических учений, отразившая смену разных фаз в формировании самого пролетариата и в развитии его борьбы, неизбежно должна была на определенной ступени привести к переходу от утопии к науке. Энгельс выяснил существенные черты научного коммунизма – этой несоизмеримо более высокой стадии, достигнутой социалистической мыслью, показал его качественное отличие от утопического социализма.

В произведениях Энгельса были сделаны первые важные наметки разработки проблем истории марксизма как революционного учения, научного мировоззрения пролетариата, и как течения в рабочем движении. Энгельс осветил многие стороны процесса формирования марксизма, его развития в XIX веке, вытеснения им различных разновидностей мелкобуржуазного социализма, утверждения влияния марксистских идей на пролетарские массы.

В проблеме генезиса марксизма Энгельс различал две стороны: объективные исторические потребности, которые вызвали к жизни революционную теорию пролетариата, и идейные, гносеологические предпосылки ее появления. «Как всякая новая теория, социализм должен был исходить прежде всего из накопленного до него идейного материала, хотя его корни лежали глубоко в материальных экономических фактах»[602]. Материальными условиями появления научного коммунизма, как показал Энгельс, явились рост противоречий капиталистического способа производства, выступление на политическую арену рабочего класса, нуждавшегося в теоретическом обосновании своей борьбы и своих целей. В идейном отношении возникновение марксизма было подготовлено наиболее передовыми предшествующими направлениями в философии, социологии и других науках, особенно общественных, высшими достижениями домарксовской общественной мысли.

Энгельс по существу поставил вопрос, хотя и не столь четко и систематично, как это сделал позднее В.И. Ленин, о теоретических источниках марксизма. В «Анти-Дюринге» он стремился выяснить, на какие предшествующие достижения в области философии, политической экономии, социалистической мысли, естественных наук опирается марксистское учение. Глубокий и разносторонний анализ соотношения между предшествующей философией, особенно немецкой классической, и марксизмом, характеристика преемственности между ними и в то же время великого революционного переворота, совершенного Марксом в философии, содержится в работе Энгельса «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии». Здесь же Энгельс указал и на ту роль, которую сыграли в создании марксистской теории классовой борьбы критическое усвоение и переработка взглядов историков периода Реставрации – Тьерри, Гизо, Минье, Тьера[603]. Важнейшим источником формирования идей научного коммунизма Энгельс считал учение великих социалистов-утопистов.

В упомянутых биографических очерках о своем друге, в рецензиях на его главные труды, в надгробной речи на его похоронах и в других работах[604] Энгельс раскрыл роль Маркса и как основоположника научного коммунизма, великого теоретика рабочего класса, и как организатора и руководителя пролетарской борьбы. В произведениях Энгельса гигантская фигура Маркса предстает во весь рост. Глубоко охарактеризован был Энгельсом научный подвиг Маркса, показано огромное значение в первую очередь двух его великих открытий, революционизировавших все общественные науки, – материалистического понимания истории и теории прибавочной стоимости. Установив то определяющее место, которое занимают эти открытия во всей системе взглядов Маркса, Энгельс тем самым дал ключ к пониманию исторической эволюции самой марксистской теории в XIX веке, важнейших этапов ее становления и развития, как бы наметил вехи для внутренней периодизации этого развития.

Энгельс охарактеризовал деятельность Маркса и как стратега и тактика пролетарского движения, воспитателя пролетарских революционеров, организатора и руководителя Союза коммунистов и I Интернационала, духовного наставника социалистов всех стран. Показав роль Маркса в развертывании практической пролетарской борьбы, Энгельс пролил свет на важную сторону процесса соединения марксистского учения с рабочим движением, имевшего первостепенное значение в исторических судьбах марксизма. Именно благодаря этому процессу марксистская теория становилась не только орудием познания мира, но и могучим рычагом для его революционного преобразования.

О некоторых чертах Энгельса как историка-исследователя

Исторические труды Энгельса содержат яркие образцы применения подлинно научной методологии к самым различным сферам исторического процесса. Энгельсу было свойственно умение, пользуясь диалектико-материалистическим методом, раскрывать экономические и социальные корни тех или иных явлений общественной жизни, доискиваться до их конечных материальных причин, не упуская при этом из вида и самостоятельную роль политических и идеологических факторов, обратное влияние их на экономику и общественный строй. Как настоящий мастер исторического исследования Энгельс распутывал самые сложные исторические проблемы, обнаруживая истинную связь между различными событиями, выявлял наиболее характерные тенденции и черты той или иной исторической эпохи, того или иного исторического периода. Как диалектик подходил Энгельс к различным историческим процессам, выявлял присущие им противоречия, внутренние пружины развития. Постоянно пользуясь таким ориентиром, как марксистское учение о классовой борьбе, он искусно вскрывал лежащие в основе политических конфликтов и коллизий столкновения различных классовых сил и интересов. Этим же критерием пользовался он при характеристике различных политических партий и течений, а также отдельных исторических деятелей.

Диалектико-материалистический подход к историческим явлениям, последовательное применение к ним классового анализа – таковы отличительные черты Энгельса как исследователя-историка. В высокой степени ему, революционному ученому, была свойственна пролетарская партийность в исторической науке, понимаемая прежде всего как страстная, бескомпромиссная борьба за научную истину и использование ее в интересах передового класса. Подлинной научной объективности, считал он, в области истории может достигнуть лишь исследователь, смотрящий на прошлое не сквозь шоры предрассудков и предубеждений эксплуататорских классов, а глазами представителя класса, который стремится к будущему и потому заинтересован в исторической правде.

Научные достоинства исторических работ Энгельса были обусловлены прежде всего совершенством применяемой им научной методологии. Это прежде всего выделяет его из среды современных ему, да и многих последующих историков. Владение передовым методом сплошь и рядом облегчало Энгельсу самый процесс исследования, позволяло ему более быстро находить наиболее правильные и результативные пути, вооружало его для критического анализа источников и существующей исторической литературы. Занимаясь той или другой исторической проблемой, Энгельс всегда стремился привлечь максимум имеющегося материала. Об этом очень ярко свидетельствуют составленные им подробные библиографические списки, в частности, в начале 50-х годов, во время работы над задуманной книгой о революционной войне в Венгрии в 1848 – 1849 гг. и в 1869 г. в связи с работой над «Историей Ирландии»[605]. Передовые методологические принципы помогали Энгельсу разбираться в потоке этой исторической литературы, правильно оценивать труды буржуазных ученых, выявлять рациональные элементы в их произведениях и подвергать критике несостоятельные и ложные концепции. Без этой предварительной критической работы не могла сформироваться собственная точка зрения Энгельса по ряду исторических проблем.

Энгельсу принадлежит много глубоких высказываний о трудах современных ему историков, принадлежащих к разным направлениям и школам. Некоторые его работы были специально посвящены историографическим проблемам. Таковы, в частности, написанные в 1850 г. вместе с Марксом рецензии на разные, преимущественно исторические книги для журнала «Neue Rheinische Zeitung. Politisch-ökonomische Revue», очерк «К истории первобытной семьи» (1891 г.) и др. Если взять все эти работы и высказывания в совокупности, то они дадут весьма разностороннее представление об Энгельсе не только как о критике буржуазной историографии, но и как об ученом, подметившем сложный и противоречивый путь эволюции исторической науки в капиталистическом обществе. Энгельс сумел показать, как прогрессивная тенденция к накоплению исторических знаний, к объективному историческому исследованию наталкивается на ограниченность буржуазного мировоззрения, как эти преграды становятся все сильнее по мере усиления контрреволюционности буржуазии, побуждавшей ее идеологов прибегать к сознательному искажению исторической правды в угоду ее интересам.

Расцвет буржуазной историографии, нашедший, в частности, отражение в творчестве французских историков периода Реставрации Тьерри, Гизо, Минье и др., Энгельс связывал с борьбой буржуазии против феодального общества и его пережитков. Начало упадка буржуазной исторической науки он объяснял в общем углублением классовых противоречий между пролетариатом и буржуазией. Известным рубежом здесь служили события 1848 года. Именно с этого времени стали усиливаться ретроградные стремления буржуазных историков очернить революционное движение, их классовое пристрастие, национализм, расистско-колонизаторские тенденции, фальсификаторские поползновения. Типичным становится то, что отмечал Энгельс применительно к английским буржуазным историкам Ирландии – Маколею, Г. Смиту и др.: «Буржуазия все превращает в товар, а следовательно также и историю. В силу самой ее природы, в силу условий ее существования ей свойственно фальсифицировать всякий товар: фальсифицировала она также и историю»[606].

Общим методологическим пороком буржуазной историографии было идеалистическое толкование исторических явлений, поверхностное их восприятие, неумение разглядеть социально-экономические процессы за обволакивающими их идеологическими покровами. «Немецкая идеология, – писал, в частности, Энгельс в „Крестьянской войне в Германии“ по поводу толкования тогдашней немецкой историографией периода Реформации, – …все еще продолжает видеть в борьбе, положившей конец средневековью, одни только яростные богословские перебранки»[607].

При этом деградацию буржуазной историографии Энгельс отнюдь не рассматривал как некий прямолинейный, фатально охватывающий все сферы исторической науки процесс. Он ясно видел, что тенденции к прогрессивному развитию здесь не были исчерпаны даже после революции 1848 – 1849 годов. Энгельс был чрезвычайно далек от огульного отрицания заслуг буржуазных историков, в том числе тех, кто жил в период начавшегося заката капитализма и вырождения буржуазной идеологии (после 1871 г.). В своих исторических исследованиях он постоянно опирался на лучшие достижения современной ему буржуазной исторической науки, высоко ценя труды таких историков, как В. Циммерман, Г. Маурер, К. Рот, Дж. О’Донован, И.Я. Бахофен, Л.Г. Морган, Ж. Авенель, М.М. Ковалевский, Н.И. Кареев, А. Жомини, У. Нейпир, В. Рюстов и многие другие. Энгельс считал, что объективный подход к данным исторической науки, расширение объема источников, новые открытия в области истории могут иногда выводить отдельных историков за рамки узкого буржуазного кругозора, способствовать переходу их с идеалистических на стихийно-материалистические позиции, как это произошло с Л.Г. Морганом. Даже в работах консервативно настроенных авторов, подчеркивал Энгельс, могли содержаться важные рациональные выводы, не говоря уже о ценном историческом материале. Примером могут служить труды Маурера, широко использованные Энгельсом.

Одним словом, Энгельс учил относиться к буржуазной историографии и к другим общественным наукам как к чрезвычайно сложному явлению, избегать всякого упрощенчества в подходе к ним. Он сам показывал пример умения отделять в ней все ретроградное, реакционное, подлежащее критике и отбрасыванию от прогрессивных и рациональных элементов, составляющих подлинное достояние исторической науки.

Нельзя, однако, сводить выдающиеся качества Энгельса как историка только к его методологической зрелости и умению отбирать нужные данные в исторической литературе, отметая часто ложные и тенденциозные выводы буржуазных авторов. При всем огромном значении этих качеств их одних было еще недостаточно для создания первоклассных исторических трудов. Энгельс мог стать их автором, потому что он в совершенстве владел не только наиболее передовым методом исторического анализа, но и самой техникой исторического исследования, прежде всего мастерством критической обработки и использования всевозможных исторических источников. Свои исторические концепции он создавал не только на основе изучения богатого фактического материала, накопленного в трудах историков, этнографов, экономистов и т.д., но прежде всего путем исследования самих первоисточников. Большая часть трудов Энгельса базировалась на исторических материалах и документах, почерпнутых отнюдь не из вторых рук. Не говоря уже об истории рабочих организаций, в деятельности которых Энгельс сам принимал участие, проявляя заботу о сохранении их архивов, или об истории революционных событий (например, баденско-пфальцского восстания), описывать которые он мог как очевидец, для исследования любой исторической проблемы он привлекал весьма широкий круг первоисточников. Даже в тех случаях, когда Энгельсу приходилось воспроизводить ход исторических событий по более или менее добротным историческим трудам, из-за отсутствия возможности в тот или другой момент пользоваться архивными материалами или другими коллекциями источников, как это было во время написания им «Крестьянской войны в Германии» (фактическую основу его работы, как известно, составила книга В. Циммермана), он все же всячески старался обращаться и к доступным ему историческим документам. В той же «Крестьянской войне в Германии» он разбирает и цитирует – частично по воспроизведенным Циммерманом текстам – знаменитые «Двенадцать статей», содержащие требования восставших крестьян, более радикальное «Статейное письмо», так называемую Хейльброннскую программу, сочинения Лютера, Гуттена, Мюнцера и т.д.[608].

Особенно стремился Энгельс опираться на источники в тех случаях, когда он приходил к выводу, что существующая литература является либо чересчур поверхностной, либо тенденциозной, не заслуживающей доверия даже в отношении простой передачи фактов. Так было, в частности, при сборе им материалов для книги «Положение рабочего класса в Англии». Для того чтобы самому разобраться в причинах бедствий пролетариата и в характере его сопротивления эксплуататорам, Энгельс должен был мобилизовать большой документальный материал, помимо буржуазной литературы обратиться к отчетам санитарных врачей, фабричных инспекторов, к материалам парламентских комиссий, к прессе, в том числе и к рабочей печати и другим источникам[609].

Работая в 1869 – 1870 гг. над «Историей Ирландии», Энгельс столкнулся с отсутствием доброкачественных пособий, дающих общее представление об историческом развитии страны с древних времен до новейшего времени[610]. Такое состояние изучения исторического прошлого Ирландии заставило Энгельса самому разбираться в перипетиях ирландской истории на основании первоисточников. Он писал Марксу в ноябре 1869 г., что из них «можно почерпнуть бесконечно больше, чем из обработок, которые делают туманным и запутанным все, что там ясно и просто»[611].

Необычайные филологические познания делали для Энгельса доступными источники любой трудности, написанные не только на древнегреческом и латинском языках, но и на различных языках и диалектах древних германцев, на языке кельтов средневековой Ирландии и Уэльса, на романских, славянских, арабском и персидском языках. Незнакомыми языками, часто очень сложными, Энгельс с его исключительным лингвистическим чутьем овладевал самостоятельно, в чрезвычайно короткий срок. В 50-е годы он, например, в оригинале читал произведения арабского средневекового историка Новаири и персидского историка XV века Мирхонда[612]. Усвоение гэльского языка древних ирландцев позволило ему в 1870 г. не только читать ирландские анналы, но и произвести текстологический анализ памятника древнеирландского права – «Шенхус Мор», а также убедиться в несовершенстве его английского перевода, хотя он и был сделан специалистами, десятки лет изучавшими язык ирландских источников[613]. Филологическая эрудиция служила Энгельсу не только ключом к источникам по истории разных народов, но и инструментом самого исторического исследования. В ряде своих работ Энгельс пользуется методом сравнительного языкознания для выяснения происхождения исторических терминов, для решения проблем этногенеза (в частности, населения древней Ирландии), для раскрытия сущности отдельных общественных институтов и исторических процессов[614]. Занимался Энгельс изучением исторической эволюции и самих языков, как об этом свидетельствует его исследование о франкском диалекте[615].

Источники, которыми пользовался Энгельс в своих трудах, были разнообразны не только по своему языку, но по самому своему типу, по своей специфике, зависящей от изучаемого предмета и исторического периода. Археологический и этнографический материал, свидетельства античных писателей, памятники древнего и средневекового права, средневековые анналы, хроники, акты и грамоты, памятники фольклора и литературы использовались Энгельсом при изучении первобытной и древней истории, а также истории средних веков. Для более позднего времени характер источников, разумеется, менялся. Здесь Энгельс имел дело с парламентскими дебатами и отчетами, с конституционными и другими законодательными актами, с внешнеполитическими документами, прессой, памфлетной литературой, мемуарами, свидетельствами различных очевидцев.

Одним из способов приобретения нужных исторических сведений Энгельс считал личные наблюдения и впечатления. Энгельс отличался острой наблюдательностью, о чем свидетельствуют многие страницы его книги о положении рабочего класса Англии, а также его путевые заметки: очерк «Из Парижа в Берн» (1848 г.), «Шведско-датские путевые заметки» (1867 г.), письма Марксу от 23 мая 1856 г. и 27 сентября 1869 г. с описанием его путешествий по Ирландии, набросок «Из путевых впечатлений об Америке» и др.[616].

Важным источником и для изучения новой истории Энгельс считал произведения художественной литературы. В «Евгении Онегине» Пушкина он видел, в частности, яркое отображение жизни русского дворянского общества первой половины XIX века[617]. Высоко ценил он в этом смысле «Человеческую комедию» Бальзака. «Здесь содержится история Франции с 1815 до 1848 г. в гораздо большей степени, чем у всех Волабелей, Капфигов, Луи Блинов и tutti quanti», – писал он Лауре Лафарг 13 декабря 1883 года[618].

В своих письмах и работах, особенно в специальном источниковедческом обзоре во второй главе незаконченной рукописи «История Ирландии», Энгельс высказал ряд очень важных мыслей по поводу методики работы с историческими источниками. Он требовал аналитического и критического отношения к ним, их научной датировки, а для источников сложного состава, имеющих текстовые наслоения разного времени (например, сборника «Шенхус Мор»), датировки их разных составных элементов, учета особенностей мировоззрения авторов исторических документов и сочинений, тех классовых и национальных позиций, с которых они подходили к описываемым событиям. При изучении средневековых анналов он рекомендовал отделять содержащиеся в них легенды от свидетельств о достоверных фактах, считая, однако, что и в мифологической части этих источников историк должен выделить элементы подлинного народного предания, отображающего реальное прошлое. Весьма важным способом установления исторической истины Энгельс считал сопоставление нескольких источников, в том числе разного происхождения (например, ирландских анналов и скандинавских саг), сравнительное изучение версий, исходящих от разных сторон, их взаимную проверку. Решительно предупреждал он о недопустимости модернизаторского толкования данных источников, подтягивания их под представления более позднего времени, сложившиеся на основе иных, более поздних общественных отношений. Предостерегая от поверхностного или легковерного отношения к историческому преданию, Энгельс в то же время не склонен был оправдывать чрезмерный скептицизм, абсолютное недоверие к свидетельству исторических памятников.

Большой интерес представляют собой не только мысли Энгельса, относящиеся к историческому источниковедению, но и пример его собственного исследования источников. Он был одним из тех историков, которые глубоко понимали значение их комплексного изучения. «Если бы были изданы все памятники писаного права Ирландии, – писал он, например, относительно важности дополнять сведения летописей данными правовых и других письменных источников, – то эти анналы приобрели бы совершенно иное значение; многие сухие заметки предстали бы в новом свете, благодаря разъясняющим местам из сборников законов»[619]. Блестящим критиком источников проявил себя Энгельс в своих работах по истории первоначального христианства. Он сумел выделить в книгах Нового завета наиболее архаические элементы («Откровение Иоанна») и на этой основе воссоздать черты ранних христианских верований, показав их отличие от последующей христианской догматики[620]. При изучении источников по истории Ирландии ему нередко приходилось идти и другим исследовательским путем, а именно выявлять в источниках более позднего времени (например, в сочинениях английских авторов XVI и XVII веков об Ирландии) отражение более древних общественных институтов, уцелевших обычаев, характерных для более ранних периодов.

Как историку исключительно крупного масштаба Энгельсу было свойственно стремление к широким социологическим обобщениям. Но в то же время он никогда не пренебрегал и предварительной, порой весьма кропотливой, работой по собиранию конкретных исторических материалов, установлению фактов и деталей исторического процесса. Об этом весьма наглядно свидетельствуют составленные им подробные хронологические таблицы («Хронология Ирландии», «Хронология чартистского движения», подготовительные материалы к брошюре «Роль насилия в истории»[621]). Внимание к конкретному факту, стремление сочетать обобщающие характеристики с освещением отдельных сторон исторического процесса, особенно типичных, дать картину исторической обстановки и портреты участников событий пронизывают произведения Энгельса на самые разные исторические темы.

К историческим работам Энгельс предъявлял весьма высокие требования. По его убеждению, уровень исторического исследования определяется и глубиной объяснения социологических процессов, определяющейся в конечном счете методологическими, классовыми позициями историка, и бережным отношением к исторической правде, точностью в передаче исторических фактов, в трактовке содержания исторических документов. Нетерпимо относился Энгельс не только к сознательному искажению истории, но и ко всякому проявлению небрежности и недобросовестности в обращении с историческими фактами и источниками. Строгое соблюдение всех правил научной обработки материала, безукоризненное использование документов и цитирование их, не допускающее даже малейшего извращения их смысла, точный перевод иноязычных текстов – к этому, считал Энгельс, должен стремиться каждый уважающий свою науку историк. У Энгельса было весьма взыскательное отношение к тому, что входит в понятие культуры исторического труда. «Мне было бы очень неприятно, – писал он, например, Марксу 11 мая 1870 г., во время своей работы над книгой об Ирландии, – если бы оказалось, что я неправильно процитировал какое-нибудь кельтское слово, например, в родительном или именительном падеже множественного числа – вместо именительного единственного числа»[622].

Весьма важное значение придавал Энгельс литературному оформлению результатов исследовательской работы. Его собственные исторические произведения отличаются выдающимися литературными достоинствами. Их отличительная черта – необыкновенная ясность изложения самых сложных и запутанных проблем, изящество и легкость стиля, использование остроумных и метких литературных сравнений и исторических аналогий. С большим совершенством владел Энгельс умением передать колорит эпохи, воспроизвести яркие выдержки из источников, выделить и красочно описать характерный исторический эпизод. Нередко работы Энгельса содержат и значительные элементы дискуссии с представителями буржуазной историографии, отражающими его мастерство как полемиста. Немногими словами, иногда одним-двумя критическими замечаниями, Энгельс умел убедительно показать несостоятельность концепций буржуазных историков, тенденциозность их взглядов.

Как глубокое содержание, так и блестящее литературное оформление исторических трудов Энгельса позволили им сохранить всю свою свежесть и притягательную силу.

* * *

Из приведенного очерка видно, какие широкие масштабы имела деятельность Энгельса в области разработки марксистской исторической науки. Его исследования охватывали и общий ход исторического процесса, и различные его ступени, а также стороны – экономическое и политическое развитие, международные отношения и войны, рабочее движение и социалистическую мысль, науку и культуру, – и историю отдельных стран, и саму методологию исторического анализа, в том числе и проблемы критики исторических источников. Даже рассматривая отдельные исторические проблемы, например, отдельные периоды в истории разных стран – Германии, Англии, Франции, России, Ирландии и т.д., – Энгельс подходил к ним всесторонне, его интересовали не только экономические и социальные процессы, но и другие сферы жизни народа, включая сюда его духовную жизнь. Такое многообразие исторических интересов у Энгельса отнюдь не было выражением разбросанности или поверхностности, как это подчас бывало у буржуазных историков, занимавшихся сразу многими сюжетами. Наоборот, универсальность подхода к истории, энциклопедический характер знаний позволяли Энгельсу чрезвычайно глубоко разбираться в любых исторических явлениях, безупречно пользоваться для раскрытия их особенностей исторической аналогией, методом сопоставления истории различных народов и различных эпох.

В своих трудах Энгельс предстает перед нами как великий историк, обладавший необычайной исторической эрудицией и выдающимися исследовательскими дарованиями, способный разобраться в существе самых сложных и запутанных исторических процессов. Оставленное им наследство в области исторической науки отличается исключительным богатством мыслей, наблюдений, выводов. Оно еще нуждается в специальном детальном изучении.

Здесь были охарактеризованы далеко не все аспекты вклада Энгельса в историческую науку, да и в ряде случаев не представлялось возможным выйти за рамки лишь суммарных характеристик. Некоторые важные стороны этого вклада были освещены в других главах книги. В I главе, в частности, говорится об Энгельсе как историке естествознания и философии. Еще в 1844 г. в «Набросках к критике политической экономии», охарактеризованных во II главе, Энгельсом были высказаны важные мысли, раскрывающие существенные черты развития буржуазной экономической мысли. Эти страницы книги, наряду с тем, что было сказано в настоящей главе о взглядах Энгельса на эволюцию буржуазной историографии, должны дать некоторое представление о роли Энгельса в разработке истории естественных и общественных наук. Не рассматривались здесь и многочисленные высказывания Энгельса о различных писателях и литературных направлениях, а также его специальные литературно-критические работы. На эту тему написаны солидные исследования, к которым можно в данном случае отослать читателя[623]. Лишь бегло и в связи с другими проблемами были затронуты в главе работы Энгельса по истории религии, а между тем, придавая большое значение изучению в историческом развитии различных форм общественного сознания, в том числе и религиозной формы, Энгельс заложил подлинный фундамент материалистического изучения истории религии, особенно христианства. Имеются у него и важные высказывания по поводу развития атеистического мировоззрения.

Многообразие и многоплановость занятий Энгельса историей отражали марксистское понимание ее как сложного, многогранного процесса развития общественной жизни – процесса, различные сферы которого постоянно перекрещиваются и взаимодействуют. Для того чтобы познать закономерности истории, необходимо изучить и в отдельности и в комплексе эти основные сферы, проследить главные узловые пункты, в которых происходит их взаимное проникновение, их взаимодействие. Заслуга Энгельса как историка заключается в том, что он не только вместе с Марксом дал ключ к исследованию исторического процесса – диалектико-материалистический метод, – но и указал собственными трудами главные направления, в которых должно вестись это исследование в разных плоскостях. Историки-марксисты многих поколений будут вновь и вновь находить в произведениях Энгельса важнейшие методологические указания по самым разнообразным вопросам и неустаревающие образцы подлинного научного творчества в области истории.

Глава пятая.

Энгельс о коммунистическом обществе

В работах Энгельса, как и в трудах Маркса, получила всестороннее обоснование и развитие та составная часть марксизма, которая увенчивает все стройное здание марксистской теории, – теория научного коммунизма. Ряд проблем ее именно Энгельс разработал наиболее полно. В настоящее время, когда строительство коммунизма стало практическим делом сотен миллионов людей, особое значение приобретает тот раздел научного коммунизма, который можно было бы назвать теорией коммунистического общества.

Становление научных представлений о будущем обществе

О взглядах Энгельса на будущее, коммунистическое общество можно говорить, конечно, только тогда, когда сам он уже перешел к коммунизму. Есть основания считать, что такой переход он совершил еще до приезда в Англию, осенью – не позднее ноября – 1842 года[624]. Поначалу это был коммунизм донаучный, в целом еще утопический, однако революционный. Вместе с тем внимание Энгельса к материальным интересам и классовой борьбе пролетариата предопределяло тенденцию развития его первоначальных коммунистических воззрений в направлении подлинно научной теории. Но переход Энгельса к выработке научного коммунизма произошел только в Англии, по всей вероятности, не позднее ноября 1843 года.

О первоначальном переходе Энгельса к коммунизму свидетельствует его корреспонденция «Внутренние кризисы» (30 ноября 1842 г.), в конце которой он проводит характерное для коммунистов того времени различение между социальной и политической революцией и приходит к выводу, что в Англии предстоит насильственная социальная революция пролетариата[625].

Первые прямые высказывания Энгельса о будущем, коммунистическом обществе появляются почти через год в его статье «Успехи движения за социальное преобразование на континенте» (конец октября – начало ноября 1843 г.), в которой он как раз и сообщает о переходе части младогегельянцев к так называемому «философскому коммунизму»: «Уже осенью 1842 г. некоторые деятели партии пришли к выводу, что одних политических изменений недостаточно, и заявили, что только при социальной революции, основанной на коллективной собственности, установится общественный строй, отвечающий их абстрактным принципам»[626].

Если к числу этих «некоторых» принадлежал и Энгельс, то, значит, и он уже тогда представлял себе будущее общество как основанное на общей собственности, т.е. как общество коммунистическое. Ведь требование уничтожения частной собственности является самой общей и вместе с тем самой глубокой отличительной чертой всякой коммунистической теории. В то же время общая собственность как основа общества является главной отличительной чертой, первой характеристикой общества коммунистического.

Маркс и Энгельс, характеризуя коммунизм в самом общем виде, давая ему самое общее определение, неоднократно отождествляли коммунизм с уничтожением частной, следовательно, с установлением общей собственности. Так, например, Маркс в «Экономическо-философских рукописях» определял коммунизм как «положительное упразднение частной собственности»[627]. В «Немецкой идеологии» уничтожение частной собственности отождествлялось с коммунистической революцией[628]. Энгельс в «Принципах коммунизма» писал, что «уничтожение частной собственности даже является самым кратким и наиболее обобщающим выражением» коммунистического преобразования общества и «поэтому коммунисты вполне правильно выдвигают главным своим требованием уничтожение частной собственности». Наконец, в «Манифесте Коммунистической партии» говорится, что «коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности»[629].

Статья «Успехи движения…» была написана после года пребывания в Англии. Она отражает новый уровень развития автора. Энгельс уже открыто выступает здесь как коммунист. Позади у него опыт основательного знакомства с английским рабочим движением и английским социализмом и коммунизмом – в особенности с чартистским движением и учением Оуэна.

Энгельс исходит из того, что основа будущего, коммунистического общества – общая собственность, а путь к нему – социальная революция, насильственная революция, которую должен осуществить пролетариат[630].

К этой главной идее присоединяется теперь новая мысль – об исторически закономерном и вместе с тем интернациональном характере предстоящей социальной революции: «Коммунизм – не следствие особого положения английской или какой-либо другой нации, а необходимый вывод, неизбежно вытекающий из предпосылок, заложенных в общих условиях современной цивилизации»[631].

Это очень важное место. Коммунизм – необходимый результат развития современного общества. А поскольку условия существования современных цивилизованных стран – Англии, Франции, Германии – являются для них общими, то и результат должен быть одним и тем же – социальная революция, уничтожение частной собственности, установление общей собственности как основы нового, коммунистического общества.

Мысль об интернациональном характере предстоящего преобразования общества была присуща практически всем или почти всем утопистам – предшественникам Маркса и Энгельса. Все они в конечном счете думали, что новый общественный строй рано или поздно установится на всем земном шаре. Но лишь наиболее проницательные из них (в особенности Сен-Симон) понимали, что переход к новому обществу должен явиться закономерным результатом исторического развития и притом не в любых, а именно в развитых, цивилизованных странах. К этим наиболее глубоким представителям домарксовского социализма и коммунизма и примыкает в данном случае Энгельс.

Отметим еще одно важное положение. Критикуя грубоуравнительные тенденции некоторых французских коммунистов 30-х – начала 40-х годов, Энгельс, в сущности, высказывается и о коммунистическом обществе: «Они хотели превратить мир в общину рабочих, уничтожив всякую утонченность цивилизации, науку, изящные искусства и т.п. как бесполезную, опасную и аристократическую роскошь; это был предрассудок, который являлся неизбежным результатом их полного незнакомства с историей и политической экономией»[632].

Не следует, конечно, думать, будто все коммунисты-утописты разделяли критикуемые здесь воззрения. Вовсе нет. Некоторые из них, наоборот, предвидели огромное развитие, подлинный расцвет и науки и искусства при коммунизме. Заслуга Энгельса в данном случае заключается не в том, будто он уже превзошел своих предшественников, но в том, что он смог усвоить их высшие достижения, смог уже стать на высший уровень, которого им удалось достичь.

В прямой или косвенной форме статья содержит целый ряд других характеристик коммунистического общества. Общая собственность, социальное равенство, свободный труд, обобществление производства, развитие науки и искусства, исчезновение религии – таковы первые представления Энгельса о будущем обществе. В каждом отдельном случае он не выходит еще за пределы представлений своих предшественников, но каждый раз примыкает к их наиболее передовым достижениям.

Решающий переход к выработке подлинно научной концепции будущего, коммунистического общества Энгельс совершил в своей работе «Наброски к критике политической экономии», написанной, по всей вероятности, не позднее середины ноября 1843 года[633]. «Наброски» – первое специальное экономическое исследование Энгельса. В то же время это первый опыт научного анализа капиталистической экономики и научной критики буржуазной политической экономии с позиций революционного рабочего класса. «В „Набросках“, – по словам Маркса, – были уже сформулированы некоторые общие принципы научного социализма»[634]. Научные достижения этой работы были обусловлены тем, что к проблемам политической экономии Энгельс подошел с последовательно диалектической и коммунистической точки зрения.

Здесь по-прежнему фигурирует основной тезис о необходимости уничтожения частной собственности. С уничтожением частной собственности исчезнут противоположность интересов и конкуренция. На место конкуренции, как борьбы противоположных интересов, придет истинная конкуренция, соревнование[635].

Впервые у Энгельса появляется здесь положение о безграничном развитии в будущем производительных сил. «Производительная сила, находящаяся в распоряжении человечества, – говорит он, – беспредельна». В том же духе высказывается он и о развитии науки: «ее прогресс так же бесконечен»[636].

Развитие производительных сил необходимо приведет в будущем обществе к сокращению рабочего времени. «Эта беспредельная производительная способность, будучи использована сознательно и в интересах всех, вскоре сократила бы до минимума выпадающий на долю человечества труд»[637]. Утописты по-разному определяли время, до которого может сократиться в будущем продолжительность рабочего дня[638]. Энгельс более осторожен, он ограничивается только выводом, который необходимо вытекает из наличных предпосылок.

Во всех приведенных высказываниях Энгельс, по существу, еще почти не выходит за пределы представлений своих предшественников. Но в одной области он развивает мысли, которых мы у них не находим, – именно в той области, которая непосредственно связана с его собственным экономическим анализом. И здесь уже появляется нечто существенно новое. Это новое и образует тот второй, видимо более поздний, слой в его тогдашних представлениях о коммунистическом обществе, который можно отличить от традиционных коммунистических представлений того времени.

Специфически новым выводом Энгельса является положение о судьбе стоимости – и, следовательно, закона стоимости – после уничтожения частной собственности. Подвергая критическому анализу категорию стоимости, Энгельс приходит к следующему результату: «Когда частная собственность будет уничтожена, то нельзя будет больше говорить об обмене в том виде, в каком он существует теперь. Практическое применение понятия стоимости будет тогда все больше ограничиваться решением вопроса о производстве, а это и есть его настоящая сфера»[639].

Возвращаясь к той же проблеме много лет спустя в «Анти-Дюринге», Энгельс разъяснял: «Товарное производство – вовсе не единственная форма общественного производства». Подтверждающий пример – индийская или славянская община. «Непосредственно общественное производство, как и прямое распределение, исключает всякий товарный обмен, следовательно, и превращение продуктов в товары… а значит и превращение их в стоимости». Аналогично будет обстоять дело и в будущем, коммунистическом обществе. «Разумеется, и в этом случае общество должно будет знать, сколько труда требуется для производства каждого предмета потребления. Оно должно будет сообразовать свой производственный план со средствами производства, к которым в особенности принадлежат также и рабочие силы. Этот план будет определяться в конечном счете взвешиванием и сопоставлением полезных эффектов различных предметов потребления друг с другом и с необходимыми для их производства количествами труда. Люди сделают тогда все это очень просто, не прибегая к услугам прославленной „стоимости“».

И к этому месту Энгельс дает примечание: «Что вышеупомянутое взвешивание полезного эффекта и трудовой затраты при решении вопроса о производстве представляет собой все, что остается в коммунистическом обществе от такого понятия политической экономии, как стоимость, это я высказал уже в 1844 г. („Deutsch-Französische Jahrbücher“, стр. 95)[640]. Но очевидно, что научное обоснование этого положения стало возможным лишь благодаря „Капиталу“ Маркса»[641].

Как видим, Энгельс придавал определенное значение своему выводу относительно судьбы стоимости при коммунизме.

Говоря об уничтожении частной собственности, Энгельс в данном случае – как и во многих других – имел в виду установление полного коммунизма. Об этом свидетельствует, между прочим, прямое указание в приведенном месте из «Анти-Дюринга»: «в коммунистическом обществе». Следовательно, в данном случае он не рассматривал и не учитывал переходных форм.

Впрочем, в рассматриваемом месте «Набросков» мы, возможно, находим даже намек на процесс постепенного ограничения в будущем – т.е. после уничтожения частной собственности – сферы действия закона стоимости. Ведь Энгельс утверждает буквально следующее: «Практическое применение понятия стоимости будет тогда» (т.е. «когда частная собственность будет уничтожена») «все больше ограничиваться решением вопроса о производстве…». Значит, и в будущем обществе в течение какого-то времени действие закона стоимости в каких-то пределах сохранится.

По существу, в связи с положением Энгельса о судьбе категории стоимости при коммунизме стоит и другой его новый вывод – о роли науки в производстве будущего общества.

Прогресс науки бесконечен. Энгельс формулирует важную закономерность: «наука движется вперед пропорционально массе знаний, унаследованных ею от предшествующего поколения»[642]. Отсюда следует, что в будущем она будет играть огромную роль. «Работа в области науки, – подчеркивает Энгельс, – окупается также и материально». Да еще как окупается! «Только один такой плод науки, как паровая машина Джемса Уатта, принес миру за первые пятьдесят лет своего существования больше, чем мир с самого начала затратил на развитие науки»[643].

Энгельс различает в труде физический элемент и духовный элемент. Наука составляет необходимый элемент капиталистического производства. Однако она ничего не стоит капиталисту и поэтому не учитывается в издержках производства. «Но при разумном строе, стоящем выше дробления интересов, как оно имеет место у экономистов, духовный элемент, конечно, будет принадлежать к числу элементов производства и найдет свое место среди издержек производства и в политической экономии»[644]. Эти мысли Энгельса получили дальнейшее развитие в гениальной рукописи Маркса «Критика политической экономии» (1857 – 1858 гг.) и имеют в высшей степени актуальное значение сегодня.

Итак, работа Энгельса содержит ряд положений о коммунистическом обществе, которые дополняют его прежние высказывания, но по существу еще не выходят за пределы представлений его предшественников. Вместе с тем она содержит два принципиально новых положения: о судьбе категории стоимости после уничтожения частной собственности и о науке как элементе производства при коммунизме. Здесь в представлениях Энгельса о будущем коммунистическом обществе появляется нечто специфически свое. Очевидно, что источником этих новых выводов явилось самостоятельное экономическое исследование. Это исследование, с одной стороны, подготавливало научное обоснование коммунистического мировоззрения. А, с другой стороны, вместе с тем уже приводило к отдельным специфически новым выводам относительно будущего общества.

Вернувшись осенью 1844 г. в Германию, Энгельс развернул энергичную пропаганду коммунизма. Его печатные и устные выступления этого периода содержат многочисленные рассуждения и о коммунистическом обществе.

Особый интерес представляют в первую очередь статья Энгельса «Описание возникших в новейшее время и еще существующих коммунистических колоний» и его знаменитые «Эльберфельдские речи», а также примыкающий к ним по характеру, но относящийся к несколько более позднему времени «Отрывок из Фурье о торговле». Все три вещи были опубликованы в немецких социалистических изданиях в 1844 – 1846 годах.

Подобно тому, как уже раньше Энгельс стремился ознакомить англичан с успехами коммунистического движения во Франции и Германии, так и теперь, в этих своих выступлениях, он ставил своей целью познакомить немцев с теоретическими и практическими достижениями коммунистического движения во Франции, Англии и Соединенных Штатах Америки.

«Описание… коммунистических колоний» было составлено по материалам, опубликованным в английских газетах, но содержало и собственные суждения Энгельса.

Цель статьи – показать практическую осуществимость коммунизма. Энгельс ставит своей задачей ответить на возражения тех, кто считает, что «коммунизм – прекрасная вещь, но его невозможно осуществить в действительности».

«Коммунизм, общественная жизнь и деятельность на основе общности имущества, – формулирует он в начале статьи свой общий тезис, – не только возможны, но уже фактически осуществлены в некоторых общинах Америки и в одной местности в Англии и осуществлены, как мы увидим, с полным успехом». Заявление во второй его части, пожалуй, чересчур оптимистическое. Но в целом оно все-таки не лишено оснований. С поправкой на увлеченность 24-летнего коммуниста оно имеет определенный рациональный смысл.

Возражения против коммунизма, говорит Энгельс, сводятся к двум основным. «Во-первых, говорят, что не найдется охотников заниматься низкими и неприятными физическими работами; во-вторых, при наличности равного права на общую собственность, общинники станут спорить из-за нее, и благодаря этому коммуна также распадется»[645]. И Энгельс обстоятельно опровергает оба возражения.

Для этой статьи характерно то, что опыт существования коммунистических колоний служит Энгельсу доказательством преимуществ и осуществимости коммунизма. Но этот опыт, в основе которого лежали различного рода утопические концепции, еще не рассматривается здесь как доказательство недостаточности утопического коммунизма. Акцент падает на противопоставление коммунизма существующему обществу, покоящемуся на частной собственности, но не на противопоставление научного коммунизма утопическому. И это – по той простой причине, что процесс выделения научного направления из общего потока коммунистических учений еще не завершился, а потому не был еще осознан и Энгельсом.

8 и 15 февраля 1845 г. Энгельс выступил на двух собраниях в Эльберфельде, посвященных обсуждению коммунистических идей.

Бóльшую часть своего первого выступления он посвятил описанию коммунистического общества, его преимуществ по сравнению с существующим, буржуазным обществом. Свои представления о будущем он развивает здесь подробнее, чем во всех предыдущих случаях. Наиболее характерной особенностью созданной Энгельсом картины коммунистического общества является то, что это общество противопоставляется буржуазному почти исключительно в экономическом плане. Экономические преимущества коммунистической организации человеческого общества – вот суть картины Энгельса.

Резюмируя свой анализ экономических преимуществ коммунизма, Энгельс делает вывод, что в обществе уже созрели экономические предпосылки для организации его на коммунистических началах: «человеческое общество располагает избытком производительных сил, которые ждут только разумной организации, упорядоченного распределения, чтобы начать действовать с величайшей пользой для всех»[646].

Во второй речи, произнесенной 15 февраля, следует отметить, что Энгельс резко отмежевывается от всякого рода аскетизма и подчеркивает всестороннее развитие каждого, удовлетворение всех потребностей человека в условиях коммунистического общества: «…Следует помнить, что речь идет о создании для всех людей таких условий жизни, при которых каждый получит возможность свободно развивать свою человеческую природу… Мы вовсе не хотим разрушать подлинно человеческую жизнь со всеми ее условиями и потребностями, наоборот, мы всячески стремимся создать ее»[647].

В «Эльберфельдских речах» Энгельс опирается на передовые достижения своих предшественников и в то же время не повторяет их ошибок и слабостей. Целью его выступлений была пропаганда коммунизма. За ними не стояла еще сложившаяся научная теория. Но предпосылки и элементы такой теории были уже налицо.

Существенный шаг вперед по пути выработки материалистического понимания истории и тем самым научного обоснования коммунизма Энгельс сделал в своей книге «Положение рабочего класса в Англии», работу над которой он завершил 15 марта 1845 года.

Энгельс устанавливает здесь определенное соответствие между развитием крупной промышленности и развитием рабочего движения, показывает неизбежность пролетарской революции и перехода управления обществом в руки рабочего класса.

Особый интерес представляет одна из последних глав книги «Рабочее движение». Здесь Энгельс обосновывает необходимость соединения социализма с рабочим движением. Понимание того, что коммунистический строй общества явится закономерным результатом классовой борьбы пролетариата, достигает здесь полной ясности.

В этой главе Энгельс с позиций диалектики подвергает критике недостатки английских социалистов: «Они не признают исторического развития и поэтому хотят перевести страну в коммунистическое состояние тотчас же, немедленно, а не путем дальнейшего развертывания политической борьбы до ее завершения, при котором она сама себя упразднит»[648]. Потенциально такой вывод мог быть сделан Энгельсом и раньше. Ведь диалектиком он был еще до того, как стал коммунистом. Однако здесь, в «Положении рабочего класса», эта мысль с такой ясностью высказана впервые.

Книга Энгельса явилась высшим достижением на пути его самостоятельного развития к диалектическому материализму и научному коммунизму. Отныне его творческое сотрудничество с Марксом приобретает качественно новый, органический характер.

Философское обоснование научного коммунизма

Решающий этап в процессе становления теории коммунистического общества представляет совместная работа Маркса и Энгельса над «Немецкой идеологией». Здесь материалистическое понимание истории было разработано как непосредственная философская основа теории научного коммунизма. А в пределах этой последней разрабатывается здесь и теория коммунистического общества.

Одно из самых глубоких отличий нового мировоззрения, созданного Марксом и Энгельсом, было классически сформулировано в заключительном, 11 тезисе Маркса о Фейербахе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Философы лишь так или иначе интерпретировали мир, чтобы примириться с существующим, дело же заключается в том, чтобы, поняв мир, изменить его, – таков подлинный смысл данного тезиса.

В тезисах о Фейербахе вообще и в заключительном тезисе в особенности Маркс противопоставляет всему предшествующему, пассивному, созерцательному материализму и вообще всей прежней философии – новый, действенный, практический материализм, который совпадает для него с коммунизмом или, говоря точнее, выступает как философская, общетеоретическая основа коммунизма.

Общая идея 11 тезиса как лейтмотив проходит через весь первый том «Немецкой идеологии», который посвящен критике немецкой послегегелевской философии, главным образом – идеализма младогегельянцев.

Эта критика отнюдь не преследовала абстрактно философских целей. В конечном счете речь шла о правильном мировоззрении, об условиях действительного освобождения людей. Этот последний вопрос и являлся исходным пунктом в борьбе авторов «Немецкой идеологии» против младогегельянцев.

Младогегельянцы рассуждали, как последовательные идеалисты: сознание определяет бытие, значит, чтобы изменить существующее, надо изменить сознание; достаточно разрушить ложные представления людей, и существующая действительность рухнет сама собой. На это Маркс и Энгельс отвечают: изменить сознание, не изменяя самого мира, значит признать существующее, дав ему лишь иное объяснение, иное истолкование, иную интерпретацию. Чтобы освободить людей, недостаточно изменить их сознание, необходимо изменить их объективный мир, существующую социальную действительность.

Несколько лет назад в Международном институте социальной истории в Амстердаме были найдены и в 1962 г. впервые опубликованы три неизвестных ранее листа рукописи «Немецкой идеологии». Среди них, как показывает анализ, оказался чуть ли не первый лист всей рукописи Маркса и Энгельса. И уже здесь, в самом начале своей работы авторы «Немецкой идеологии» противопоставляют идеалистической фантазии младогегельянцев последовательно материалистическую концепцию относительно условий действительного освобождения людей. Коммунистический вывод Маркса и Энгельса здесь прямо опирается на новое, материалистическое понимание истории. «Действительное освобождение, – утверждают они, – невозможно осуществить иначе, как в действительном мире и действительными средствами… Вообще нельзя освободить людей, пока они не будут в состоянии полностью в качественном и количественном отношении обеспечить себе пищу и питье, жилище и одежду. „Освобождение“ есть историческое дело, а не дело мысли, и к нему приведут исторические отношения…»[649].

Каковы же эти «исторические отношения»? Какие исторически развивающиеся объективные факторы создают предпосылки, условия, возможность и необходимость действительного освобождения людей? Опираясь на материалистическое понимание истории, Маркс и Энгельс дали в «Немецкой идеологии» научно обоснованный ответ на этот кардинальный вопрос.

Суть открытия, впервые сформулированного в «Немецкой идеологии», состоит в выяснении диалектики производительных сил и производственных отношений. Анализ современного, буржуазного общества показывал, что и здесь развитие противоречий между производительными силами и производственными отношениями неизбежно ведет к пролетарской, коммунистической революции.

Таким образом, материалистическое понимание истории и его применение к анализу существующего общества приводили к выводу, что материальной предпосылкой предстоящей коммунистической революции является в конечном счете развитие производительных сил. И притом – развитие именно крупной промышленности. Вместе с тем это и развитие промышленного пролетариата, являющегося той силой, которая осуществит коммунистическую революцию.

В «Немецкой идеологии» и были впервые сформулированы эти две материальные предпосылки коммунистической революции. Тот фрагмент текста, где впервые появляется это фундаментальное положение теории научного коммунизма, был вписан рукой Маркса[650]. Фрагмент содержит и такую важнейшую мысль: «это развитие производительных сил… является абсолютно необходимой практической предпосылкой еще и потому, что без него имеет место лишь всеобщее распространение бедности; а при крайней нужде должна была бы снова начаться и борьба за необходимые предметы и, значит, должна была бы воскреснуть вся старая мерзость». Коммунизм – это не равенство людей в нищете, а общество, основанное на высшем развитии материального производства.

Через четыре страницы рукописи Маркс и Энгельс (это место написано уже, как обычно, рукой Энгельса), формулируя выводы, вытекающие из материалистического понимания истории, снова возвращаются к вопросу о предпосылках революции: «Наконец, – резюмируют они, – мы получаем еще следующие выводы из развитого нами понимания истории: 1) в своем развитии производительные силы достигают такой ступени, на которой возникают производительные силы и средства общения, приносящие с собой при существующих отношениях одни лишь бедствия и являющиеся уже не производительными, а разрушительными силами… вместе с этим возникает класс, который вынужден нести на себе все тяготы общества, не пользуясь его благами, который, будучи вытеснен из общества, неизбежно становится в самое решительное противоречение ко всем другим классам; этот класс составляет большинство всех членов общества, и от него исходит сознание необходимости коренной революции, коммунистическое сознание…»[651].

Здесь уже ясно видно, что основных материальных предпосылок коммунистической революции две. На первом месте – производительные силы, которые в своем развитии достигают такой ступени, что превращаются уже в разрушительные силы. Вторая предпосылка – пролетариат, революционный класс, который, как здесь уточняется, «составляет большинство всех членов общества».

Еще через две страницы, резюмируя свою материалистическую концепцию, Маркс и Энгельс снова подчеркивают, что без этих двух материальных предпосылок коммунистическая революция невозможна: «если нет налицо этих материальных элементов всеобщего переворота, а именно: с одной стороны, определенных производительных сил, а с другой, формирования революционной массы…. то, как это доказывает история коммунизма, для практического развития не имеет никакого значения то обстоятельство, что уже сотни раз высказывалась идея этого переворота»[652].

Все три отрывка можно датировать ноябрем – декабрем 1845 года. В более поздней части рукописи, относящейся к марту 1846 г., Маркс и Энгельс делают следующий шаг вперед: они уточняют, конкретизируют тот уровень развития производительных сил, на котором становится возможным коммунистическое преобразование общества. Это возможно только на стадии крупной промышленности и притом на достаточно высоком уровне ее развития.

На определенных ступенях развития производительных сил частная собственность была необходима. Но на стадии крупной промышленности она превращается в их оковы. Поэтому в интересах дальнейшего развития производства она теперь должна и уже может быть уничтожена. «B крупной промышленности противоречие между орудием производства и частной собственностью впервые выступает как собственный продукт этой промышленности, для порождения которого она должна уже достигнуть высокого развития. Таким образом, только с развитием крупной промышленности становится возможным и уничтожение частной собственности»[653]. Этот – впервые формулируемый здесь – вывод о развитии крупной промышленности как необходимой материальной предпосылке коммунистической революции является одним из важнейших положений, вошедших в основной комплекс идей научного коммунизма. Он был подготовлен работой Энгельса над «Положением рабочего класса в Англии».

Затем авторы подходят к вопросу о материальных предпосылках коммунизма с несколько иной стороны. На примере условий обобществления домашнего хозяйства они развивают ту высказанную Марксом в самом первом случае мысль, что без необходимого развития производительных сил обобществление привело бы лишь к всеобщему распространению бедности: «Во все прежние периоды уничтожение обособленного хозяйства, неотделимое от уничтожения частной собственности, было уже потому невозможно, что для этого не было еще материальных условий. Организация общего домашнего хозяйства предполагает развитие машин, использование сил природы и многих других производительных сил, например водопровода, газового освещения, парового отопления и т.д., устранение [противоположности] города и деревни. Без этих условий само общее хозяйство не станет, в свою очередь, новой производительной силой, будет лишено всякого материального базиса, будет основываться на чисто теоретической основе, т.е. будет простой причудой и приведет лишь к монастырскому хозяйству»[654].

Решением проблемы предпосылок революции основоположники научного коммунизма существенно отличаются от всех представителей утопического и грубоуравнительного коммунизма. Впоследствии положение о двух материальных предпосылках коммунистической революции было много раз использовано в работах Энгельса.

В «Немецкой идеологии» обстоятельнее, чем до нее, обосновывается сама необходимость пролетарской, коммунистической революции, обосновывается чисто материалистически.

Наиболее резко необходимость именно революционного, а не какого-либо иного, способа преобразования буржуазного общества в коммунистическое сформулирована в той части рукописи первой главы «Немецкой идеологии», где авторы резюмируют выводы, вытекающие из материалистического понимания истории. Главным таким выводом как раз и является вывод о необходимости коммунистической революции. Он формулируется в виде четырех пунктов. Последний из них представляет в данном случае наибольший интерес: «4) как для массового порождения этого коммунистического сознания, так и для достижения самой цели необходимо массовое изменение людей, которое возможно только в практическом движении, в революции; следовательно, революция необходима не только потому, что никаким иным способом невозможно свергнуть господствующий класс, но и потому, что свергающий класс только в революции может сбросить с себя всю старую мерзость и стать способным создать новую основу общества»[655].

Итак, революция – это двуединый процесс: изменение условий жизни людей и в то же время изменение самих людей, совершающих революцию. Эта замечательная мысль, как показывает анализ, принадлежит Марксу.

В «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс впервые, правда, пока еще в самом общем, еще не вполне определенном виде, высказали идею диктатуры пролетариата – важнейшую идею политического учения марксизма. Вот эта исторически первая формулировка: «каждый стремящийся к господству класс, – даже если его господство обусловливает, как это имеет место у пролетариата, уничтожение всей старой общественной формы и господства вообще, – должен прежде всего завоевать себе политическую власть»[656].

Еще до 1845 г. Маркс и Энгельс приближались к такому выводу[657]. Здесь они его уже сделали. Действительно, завоевание политической власти, установление классового господства пролетариата, и, как ясно из всего контекста «Немецкой идеологии», именно революционным путем, а затем уничтожение частной собственности, классов и тем самым классового господства вообще, – что это, как не основные элементы специфически марксистского учения о диктатуре пролетариата.

Приведенное место – где говорится, что господство пролетариата обусловливает уничтожение господства вообще, – было написано по всей вероятности в ноябре – декабре 1845 г., а впоследствии появление идеи об отмирании государства Энгельс датировал как раз 1845 годом[658].

В более поздней части рукописи «Немецкой идеологии», относящейся уже к марту – апрелю 1846 г., мы находим прямое указание на исчезновение в будущем государства и, возможно, второе, косвенное, указание на период диктатуры пролетариата: «коммунистическая революция, уничтожающая разделение труда, в конечном итоге устраняет политические учреждения»[659].

Впервые в истории коммунизма идею революционной диктатуры трудящихся в переходный период выдвинули бабувисты. Эту идею унаследовал от них Бланки, но революционную диктатуру он представлял себе как диктатуру небольшого числа революционеров. К бабувистской традиции примыкает и Вейтлинг, считавший, что для установления новой организации общества в переходный период необходима будет диктатура, но он никак не конкретизирует своих представлений. В отличие от предшественников основоположники научного коммунизма понимают диктатуру пролетариата как диктатуру класса и притом как диктатуру класса, созданного развитием крупной промышленности, – современного пролетариата.

А теперь рассмотрим высказывания о собственно коммунистическом обществе[660]. Содержание их крайне разнообразно и многопланово, затронуты почти все проблемы теории коммунистического общества.

Коммунистическая революция отождествляется и здесь с уничтожением частной собственности. Но в «Немецкой идеологии» появляются некоторые новые моменты.

Разработав материалистическое понимание истории, Маркс и Энгельс выяснили то конкретное место, которое частная собственность как форма собственности занимает в общей структуре классового общества: частная собственность – это основа, базис классового общества; она определяет его политическую и идеологическую надстройку и, в свою очередь, обусловливается определенным уровнем развития производительных сил.

Уничтожение частной собственности влечет за собой уничтожение классов, противоположности между городом и деревней, обособленного домашнего хозяйства и т.д.

На место частной собственности становится общая собственность: «Дело дошло теперь до того, что индивиды должны присвоить себе существующую совокупность производительных сил… Это присвоение обусловлено прежде всего тем объектом, который должен быть присвоен, производительными силами, которые развились в определенную совокупность и существуют только в рамках универсального общения. Уже в силу этого присвоение должно носить универсальный характер, соответствующий производительным силам и общению… Далее, это присвоение обусловлено присваивающими индивидами». Овладеть всей совокупностью современных производительных сил могут «только современные пролетарии». «При пролетарском присвоении масса орудий производства должна быть подчинена каждому индивиду, а собственность – всем индивидам. Современное универсальное общение не может быть подчинено индивидам никаким иным путем, как только тем, что оно будет подчинено всем им вместе. Присвоение обусловлено, далее, тем способом, каким оно должно быть осуществлено». А осуществлено оно может быть только посредством пролетарской революции, уничтожения классов и объединения всех членов общества в единую ассоциацию. «Присвоение всей совокупности производительных сил объединившимися индивидами уничтожает частную собственность»[661].

Заметим, что понятие общей собственности здесь уже конкретизируется. Это общая собственность на производительные силы, в особенности на орудия производства. Но орудия производства понимаются здесь в широком смысле как средства производства[662].

Таким образом, говоря о присвоении современным пролетариатом всей совокупности производительных сил, о подчинении собственности всем индивидам вместе, авторы «Немецкой идеологии» по существу имеют в виду общественную собственность на средства производства.

О значении такой конкретизации Энгельс писал полвека спустя во введении к новому изданию работы Маркса «Классовая борьба во Франции» (1850 г.): «Совсем особое значение придает этой работе то обстоятельство, что в ней впервые дана формула, в которой рабочие партии всех стран мира единогласно кратко резюмируют свое требование экономического преобразования: присвоение средств производства обществом… Таким образом, здесь впервые сформулировано положение, которым современный рабочий социализм резко отличается как от всех разновидностей феодального, буржуазного, мелкобуржуазного и т.д. социализма, так и от туманной „общности имущества“, выдвигавшейся утопическим и стихийным рабочим коммунизмом»[663].

Формула «присвоение средств производства» появляется в 1850 г., но содержание ее вырабатывается уже в «Немецкой идеологии», – аналогично тому, как термин «диктатура пролетариата» появляется в том же 1850 г. и в той же работе Маркса, но идея диктатуры пролетариата высказывается уже в «Немецкой идеологии».

Необходимость общественной собственности (собственности всего общества, всех индивидов вместе) на производительные силы выводится в «Немецкой идеологии» из характера современных производительных сил, которые «развились в определенную совокупность и существуют только в рамках универсального общения». Здесь в абстрактной форме выражено то, что впоследствии (особенно в «Анти-Дюринге») было более ясно и просто определено как общественный характер производства.

Таким образом, необходимость и характер преобразования формы собственности Маркс и Энгельс выводят чисто экономическим путем.

С уничтожением частной собственности непосредственно связано уничтожение разделения труда и классов.

Одним из следствий разделения труда в условиях стихийно сложившегося общества является обособление профессий и подчинение каждого индивида той или иной из них, практически пожизненная прикованность к своей профессии. Вследствие этого совокупная деятельность людей выходит из-под их контроля и превращается в чуждую, противостоящую им, господствующую над ними силу. Происходит отчуждение социальной деятельности. Коммунистическое преобразование общества, уничтожая классовое разделение труда, устраняет и эти его следствия. «Как только начинается разделение труда, у каждого появляется какой-нибудь определенный, исключительный круг деятельности, который ему навязывается и из которого он не может выйти: он – охотник, рыбак или пастух, или же критический критик[664] и должен оставаться таковым, если не хочет лишиться средств к жизни[665], – тогда как в коммунистическом обществе, где никто не ограничен каким-нибудь исключительным кругом деятельности, а каждый может совершенствоваться в любой отрасли, общество регулирует все производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое, утром охотиться, после полудня ловить рыбу, вечером заниматься скотоводством, после ужина предаваться критике, – как моей душе угодно, – не делая меня, в силу этого, охотником, рыбаком, пастухом или критиком»[666]. Есть основания думать, что эта мысль исходит главным образом от Энгельса[667].

Для наших современников, наблюдающих процесс все большей специализации как физического, так и умственного труда, подобный прогноз может показаться неправдоподобным.

Уясним себе: здесь вовсе не отрицается существование в коммунистическом обществе профессионального разделения труда, т.е. существование различных специальностей, но пожизненных профессий, прикованности к одной определенной специальности, необходимости в силу внешних обстоятельств (под угрозой лишиться средств к жизни) заниматься одним исключительным видом труда – этого в коммунистическом обществе не будет. Такой вывод строго вытекает из той предпосылки, что классовое разделение труда будет уничтожено.

Но в прогнозе авторов «Немецкой идеологии» есть и другой элемент – конкретизация того, как будет выглядеть деятельность людей, когда исчезнет классовое разделение труда, а вместе с ним и пожизненная прикованность к определенной профессии. И тут авторы набрасывают картину, очень напоминающую представления Фурье[668]. Само по себе такое сходство еще не является доказательством ошибочности подобной картины. Фурье выдвинул весьма серьезные аргументы в пользу такого рода перемен деятельности. Но в развитой здесь концепции есть одно существенное отличие от Фурье: возможность свободного перехода от одного вида труда к другому мотивируется тем, что «общество регулирует все производство и именно поэтому создает для меня возможность делать сегодня одно, а завтра – другое». Не стихийная игра страстей, которые статистически взаимно уравновешивают друг друга, как у Фурье, а сознательная, планомерная организация производства, создающая возможность свободного выбора для каждого его участника.

Данная здесь картина носит характер популярной иллюстрации, заимствованной к тому же из общеизвестного и общепринятого арсенала аргументов того времени. Принимать ее в буквальном смысле невозможно уже потому, что общество, основанное на высокоразвитой крупной промышленности, отнюдь не будет состоять из охотников, рыбаков и пастухов.

Вывод о том, что в коммунистическом обществе люди свободно[669] будут переходить от одного вида деятельности к другому, является бесспорно правильным. Но как будет осуществляться переход (как часто и т.д.), это зависит от факторов, которые в «Немецкой идеологии» просто не рассматриваются.

К той же проблеме Энгельс вернулся еще раз в «Анти-Дюринге», где она получила дальнейшее развитие.

С этой проблемой тесно связана и другая – уничтожение противоположности между городом и деревней, противоположности, которая также является следствием классового разделения труда. Хотя необходимость уничтожения противоположности между городом и деревней предвидели уже предшественники Маркса и Энгельса, в особенности Фурье и Оуэн, однако только материалистическое понимание истории позволило и здесь дать строго научное обоснование.

В марксистской литературе эта проблема появляется впервые в «Немецкой идеологии»: «Наибольшее разделение материального и духовного труда, это – отделение города от деревни… Противоположность между городом и деревней может существовать только в рамках частной собственности. Она выражает в наиболее резкой форме подчинение индивида разделению труда и определенной, навязанной ему деятельности, – подчинение, которое одного превращает в ограниченное городское животное, а другого – в ограниченное деревенское животное[670] и ежедневно заново порождает противоположность между их интересами… Уничтожение противоположности между городом и деревней есть одно из первых условий общественного единства, – условие, которое, в свою очередь, зависит от множества материальных предпосылок и которое, как это видно уже с первого взгляда, не может быть осуществлено одной только волей. (Эти условия следует еще подробно рассмотреть)»[671].

Противоположность между городом и деревней есть следствие разделения труда и может быть уничтожена только при наличии определенных материальных предпосылок. Очевидно, что первой такой предпосылкой должен быть достаточно высокий уровень развития производительных сил. Такова специфически материалистическая концепция, вырабатываемая в «Немецкой идеологии».

«Противоположность между городом и деревней может существовать только в рамках частной собственности». Ясно, что здесь речь идет о классовой противоположности, о противоположности, но не о существенном различии между городом и деревней. Однако в будущем исчезнет и это различие. Такой вывод вытекает из того места «Немецкой идеологии», где говорится об «устранении города и деревни»[672]. Имеется в виду, конечно, не физическое уничтожение того и другого, а уничтожение того, что их различает и противопоставляет друг другу как город в отличие от деревни и как деревню в отличие от города. Таким образом, речь здесь идет уже не об уничтожении классовой противоположности, а об уничтожении, так сказать, материальной противоположности, об уничтожении различия между городом и деревней.

В данном случае прогноз в «Немецкой идеологии» строится на основе диалектического закона единства и борьбы противоположностей. С уничтожением одной стороны противоположности неизбежно перестает существовать и другая, во всяком случае перестает существовать как сторона противоположности, утрачивает черты, которые могут существовать только в рамках противоположности. Так, пролетариат, уничтожая буржуазию и сам перестает существовать как пролетариат. Аналогичный методологический прием применительно к будущему Маркс использовал в «Экономическо-философских рукописях» и в «Святом семействе». Впоследствии и Энгельс, особенно в «Анти-Дюринге», дал блестящие образцы применения того же диалектического приема.

Предшественники Маркса и Энгельса видели конечную причину всех социальных зол в существовании частной собственности. Для своего времени такое понимание было высшим из возможных достижений. Но само по себе оно недостаточно. Маркс и Энгельс сделали дальнейший шаг вперед. Они установили, что сама частная собственность является необходимым продуктом развития материального производства, что ее существование было обусловлено определенным уровнем производительных сил и что только достаточно высокое развитие их делает необходимым и возможным уничтожение частной собственности. Отсюда следует, что в будущем, коммунистическом обществе, основанном на общей собственности, его более глубокой материальной основой будет высокоразвитое производство. Производительные силы коммунистического общества будут представлены высшими достижениями крупной промышленности, будут иметь универсальный характер (общественный характер производства) и подчинены всему обществу в целом и, будучи освобождены от оков частной собственности, станут свободно, беспрепятственно развиваться.

Производство является основой существования общества. Поэтому производственная деятельность людей будет, как и прежде, основным видом их жизнедеятельности, но характер ее изменится коренным образом. Это изменение будет настолько глубоким, что в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс постоянно говорят даже об «уничтожении труда».

Что означает это выражение? Быть может это – проявление какой-то незрелости мысли авторов «Немецкой идеологии»? Отнюдь нет. Утверждение Маркса и Энгельса имеет вполне рациональный смысл, хотя оно и выражено в непривычной для нас форме.

В оригинале выражение «уничтожение труда» звучит по-немецки так: «Aufhebung der Arbeit». «Aufhebung» – термин гегелевской диалектики, который в философской литературе переводится искусственно изобретенным русским словом «снятие». Это понятие означает одновременно и уничтожение, и сохранение: уничтожение одних моментов и сохранение других[673]. И сверх того оно означает возвышение, переход на более высокую ступень развития. Таким образом, строго говоря, Маркс и Энгельс говорят не об «уничтожении труда», а о «снятии труда». Если упростить дело, то можно сказать, что речь идет о глубоком изменении самого характера труда.

Было бы нелепо предполагать, будто авторы «Немецкой идеологии» считают возможным уничтожить труд как производственную деятельность человека, как – согласно определению Маркса в «Капитале» – «процесс, совершающийся между человеком и природой, процесс, в котором человек своей собственной деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой». Процесс труда в этом смысле, как говорит Маркс там же, «есть целесообразная деятельность для созидания потребительных стоимостей, присвоение данного природой для человеческих потребностей, всеобщее условие обмена веществ между человеком и природой, вечное естественное условие человеческой жизни, и потому он не зависим от какой бы то ни было формы этой жизни, а, напротив, одинаково общ всем ее общественным формам»[674]. По существу такая же концепция лежит в основе взглядов, развиваемых и в «Немецкой идеологии»[675].

Что же в таком случае означает требование «уничтожения труда»? Труд понимается здесь как деятельность по внешнему принуждению, деятельность, навязанная человеку под угрозой лишиться в противном случае средств к жизни. В условиях буржуазного общества такой труд принимает форму наемного труда. Так что непосредственный (и вместе с тем более узкий) смысл требования «уничтожения труда» сводится к требованию уничтожения наемного труда[676].

Резюмируя выводы, вытекающие из материалистического понимания истории, Маркс и Энгельс, в частности, формулируют и такой: «3) при всех прошлых революциях характер деятельности всегда оставался нетронутым, – всегда дело шло только об ином распределении этой деятельности, о новом распределении труда между иными лицами, тогда как коммунистическая революция выступает против существующего до сих пор характера деятельности, устраняет труд и уничтожает господство каких бы то ни было классов вместе с самими классами» и т.д.[677]

Во что же превратится деятельность людей после «уничтожения труда»? Эту новую форму деятельности Маркс и Энгельс называют здесь самодеятельностью (по-немецки: Selbstbetätigung). Труд превратится в самодеятельность, деятельность по внешнему принуждению – в деятельность по внутреннему побуждению. «Только современные пролетарии, совершенно лишенные всякой самодеятельности, в состоянии добиться своей полной, уже не ограниченной, самодеятельности, которая заключается в присвоении всей совокупности производительных сил и в вытекающем отсюда развитии всей совокупности способностей». Посредством революции «пролетариат сбрасывает с себя все, что еще осталось у него от его прежнего общественного положения. Только на этой ступени самодеятельность совпадает с материальной жизнью, что соответствует развитию индивидов в целостных индивидов и устранению всякой стихийности. Точно так же соответствуют друг другу превращение труда в самодеятельность и превращение прежнего ограниченного общения в такое общение, в котором участвуют индивиды как индивиды»[678].

Коммунистическая революция уничтожает классовое разделение труда и его следствия, в том числе и отчуждение социальной деятельности. Если это отчуждение выражалось в том, что деятельность людей и ее результаты выходят из-под их контроля, становятся самостоятельной, противостоящей им и господствующей над ними силой, – то с уничтожением отчуждения объединившиеся индивиды ставят свою совокупную деятельность под свой контроль и начинают господствовать над ней. Но условием и основой господства над социальными силами является контроль над производством как основой общественной деятельности.

О необходимости сознательного руководства производством говорили и предшественники Маркса и Энгельса. Но только на основе материалистического понимания истории стала вполне ясна решающая роль этой стороны сознательной деятельности будущего общества.

С коммунистическим регулированием производства люди подчиняют своей власти и способ своих взаимных отношений, – очевидно, не только производственные, но и – определяемые ими – все общественные отношения. До сих пор развитие общества происходило стихийно, отныне оно приобретает сознательный, планомерный характер.

Одной из отличительных черт будущего общества является сознательный контроль над всеми вообще условиями жизни общества. Это относится, например, даже и к языку как средству общения: «Само собой разумеется, что в свое время индивиды целиком возьмут под свой контроль и этот продукт рода»[679].

Контроль над производством и всеми общественными отношениями, сознательная организация совместной деятельности людей приводят к тому, что отныне развитие общества подчиняется общему плану свободно объединившихся людей[680].

В коммунистическом обществе роль общественного сознания становится существенно иной.

На первый взгляд тут нет ничего нового. Ведь и предшественники Маркса и Энгельса постоянно говорили о разумном характере будущего общества, а апелляция к разуму была типичным аргументом и, если угодно, одним из главных методологических приемов при построении картин идеального общества. В работах Энгельса также неоднократно встречался «аргумент к разуму», характеристика будущего общества как разумно устроенного.

И все-таки в «Немецкой идеологии» появляется нечто новое. Это новое определяется тем новым теоретическим контекстом, в который включается по видимости старое положение. Ведь именно здесь со всей резкостью формулируется важнейшая аксиома: бытие определяет сознание. В сочетании с ней мысль об изменении роли сознания в будущем, о превращении его в некоторым образом определяющий фактор, означает не что иное, как предпосылку для вывода о диалектически развивающемся характере взаимодействия между общественным бытием и общественным сознанием. Такой вывод здесь еще не делается, но предпосылки для него уже складываются. Энгельс сделает его три десятилетия спустя, в ходе работы над «Диалектикой природы» и «Анти-Дюрингом».

Одну из предпосылок для такого вывода составляет характеристика будущего общества как подлинно человеческого. Отличительным признаком человека Маркс и Энгельс считают со времени «Немецкой идеологии» производство. Точнее говоря, это – главный, определяющий признак. Но они не отрицают и в «Немецкой идеологии», что сознание, точнее мышление, также является специфической особенностью человека[681]. Отсюда следует, что, когда общество станет подлинно человеческим, роль сознания существенно возрастет.

Таковы предпосылки позднейших выводов. Но в «Немецкой идеологии» содержится и ряд других, более конкретных характеристик общественного сознания при коммунизме.

«Сознание никогда не может быть чем-либо иным, как осознанным бытием, а бытие людей есть реальный процесс их жизни». Сознание есть не что иное, как «осознание существующей практики»[682]. Естественно, что с изменением бытия людей изменится и их сознание. Вместе с преобразованием экономической основы общества преобразуется и все общество в целом, в том числе и формы общественного сознания.

В чем же будут заключаться изменения общественного сознания при переходе к коммунизму?

Сознание людей станет богаче, будет всесторонне развито. Ведь «действительное духовное богатство индивида всецело зависит от богатства его действительных отношений»[683]. В условиях общества, основанного на разделении труда и частной собственности, отношения между людьми становятся односторонне ограниченными и сводятся в конечном счете к отношению купли-продажи. Такому состоянию соответствует и односторонне ограниченное сознание. С уничтожением разделения труда и частной собственности деятельность человека становится разнообразнее, а вместе с ней становится разносторонне развитым и его сознание.

Изменится, так сказать, «состав» общественного сознания. Например, исчезнет такая его форма, как религия. Опираясь на материалистическое понимание истории, Маркс и Энгельс развивают здесь ту мысль, сформулированную непосредственно перед этим в «Тезисах о Фейербахе», что для устранения религии необходимо практически революционно преобразовать порождающую ее земную основу[684].

Весьма глубокие изменения произойдут в сфере морали. Так, критикуя мелкобуржуазные воззрения Штирнера, Маркс и Энгельс предвидят исчезновение в будущем противоположности эгоизма и самоотверженности[685]. В основе такого вывода лежит не только материалистическое понимание истории, но и ярко выраженная диалектическая методология. В будущем обществе не будет места ни для эгоизма, ни для самоотверженности не только потому, что исчезнут их материальные основы, но и потому, что обе стороны этой противоположности органически взаимосвязаны, взаимно обусловливают друг друга.

Конечной целью коммунистического преобразования общества является освобождение и всестороннее развитие человека. Эта цель была поставлена уже предшественниками научного коммунизма. Маркс и Энгельс дали материалистическое обоснование ее, определили условия и пути ее достижения.

Одной из проблем является соотношение индивида и общества, личности и коллектива. Как представители пролетарского коммунизма, Маркс и Энгельс дали следующее решение. Отчуждение человеческой личности, превращение личных сил и отношений в вещные может быть уничтожено только тем, что «индивиды снова подчинят себе эти вещные силы и уничтожат разделение труда». Но: «Это не может быть осуществлено без коллективности. Только в коллективе существуют для каждого индивида средства, дающие ему возможность всестороннего развития своих задатков, и, следовательно, только в коллективе возможна личная свобода… Мнимая коллективность, в которую объединялись до сих пор индивиды, всегда противопоставляла себя им как нечто самостоятельное… В условиях действительной коллективности индивиды в своей ассоциации и посредством нее обретают вместе с тем и свободу»[686].

Таким образом, условиями действительного освобождения людей являются: 1) достаточно высокое развитие производительных сил, материального производства, обеспечивающее возможность удовлетворения основных потребностей человека – в пище, питье, жилище и одежде[687] и 2) действительное объединение людей, ставящих под свой контроль, подчиняющих своей власти как свои производительные силы, так и свои общественные отношения. Подлинная свобода возможна только на определенной материальной основе и в условиях общественного единства («только в коллективе возможна личная свобода»). Это последнее условие означает уничтожение противоположности между частными интересами и общими интересами.

Изменение обстоятельств есть вместе с тем и изменение самих людей. Осуществление указанных условий совпадает с созданием предпосылок для действительно свободного развития людей. Эта действительная свобода означает «возможность всестороннего развития своих задатков». Человек становится «целостным человеком»[688].

С созданием необходимых материальных условий изменятся сами потребности людей. Новые условия позволят «нормально удовлетворять» все потребности, сделают возможной «всестороннюю деятельность и тем самым полное развитие всех наших задатков». А такая возможность свободного развития неизбежно изменит и сами потребности. «Коммунистическая организация действует двояким образом на желания, вызываемые в индивиде нынешними отношениями; часть этих желаний, а именно те, которые существуют при всяких отношениях и лишь по своей форме и направлению изменяются различными общественными отношениями, подвергаются и при этой общественной форме изменению, поскольку им доставляются средства для нормального развития; другая же часть, а именно те желания, которые обязаны своим происхождением лишь определенной общественной форме, определенным условиям производства и общения, совершенно лишаются необходимых для них условий жизни. Какие именно влечения при коммунистической организации подвергаются лишь изменению, а какие упраздняются, – можно решить только практическим путем, посредством изменения действительных, практических влечений, а не посредством сравнения с прежними историческими отношениями»[689]. Коммунисты и не помышляют об уничтожении действительных потребностей, «они стремятся только к такой организации производства и общения, которая сделала бы для них возможным нормальное, т.е. ограниченное лишь самими потребностями, удовлетворение всех потребностей»[690].

Разумеется, как в прошлом, так и в будущем удовлетворение потребностей будет вести к порождению новых потребностей, т.е. сами потребности не будут оставаться неизменными, раз навсегда данными, а будут и дальше развиваться. А это развитие потребностей будет стимулом для дальнейшего развития средств их удовлетворения, следовательно, стимулом для дальнейшего развития самого производства.

Та же концепция лежит в основе прогноза относительно судьбы наслаждений в будущем[691]. В будущем обществе не будет места ни морали аскетизма, ни морали наслаждения, ибо в этом обществе будет достигнуто нормальное удовлетворение всех потребностей человека, а сами наслаждения утратят прежний ограниченный характер бессодержательной деятельности и будут органически связаны с подлинным содержанием общей жизнедеятельности людей.

Возвращаясь к исходной мысли об условиях действительного освобождения людей, высказанной на первой странице рукописи, Маркс и Энгельс развивают ее в конце первого тома «Немецкой идеологии»: «Люди завоевывали себе свободу всякий раз постольку, поскольку это диктовалось им и допускалось не их идеалом человека, а существующими производительными силами. В основе всех происходивших до сих пор завоеваний свободы лежали, однако, ограниченные производительные силы; обусловленное этими производительными силами, недостаточное для всего общества производство делало возможным развитие лишь в том виде, что одни лица удовлетворяли свои потребности за счет других, и поэтому одни – меньшинство – получали монополию развития, другие же – большинство – вследствие постоянной борьбы за удовлетворение необходимейших потребностей были… лишены возможности какого бы то ни было развития. Таким образом, общество развивалось до сих пор всегда в рамках противоположности, которая в древности была противоположностью между свободными и рабами, в средние века – между дворянством и крепостными, в новое время – между буржуазией и пролетариатом»[692].

Резюмируя свою концепцию коммунистического преобразования общества, Маркс и Энгельс пишут: «Мы уже выше показали, что уничтожение того порядка, при котором отношения обособляются и противостоят индивидам, при котором индивидуальность подчинена случайности, при котором личные отношения индивидов подчинены общим классовым отношениям и т.д., – что уничтожение этого порядка обусловливается в конечном счете уничтожением разделения труда. Мы показали также, что уничтожение разделения труда обусловливается развитием общения и производительных сил до такой универсальности, когда частная собственность и разделение труда становятся для них оковами. Мы показали далее, что частная собственность может быть уничтожена только при условии всестороннего развития индивидов, потому что наличные формы общения и производительные силы всесторонни, и только всесторонне развивающиеся индивиды могут их присвоить, т.е. превратить в свою свободную жизнедеятельность. Мы показали, что в настоящее время индивиды должны уничтожить частную собственность, потому что производительные силы и формы общения развились настолько, что стали при господстве частной собственности разрушительными силами, и потому что противоположность между классами достигла своих крайних пределов. Наконец, мы показали, что уничтожение частной собственности и разделения труда есть вместе с тем объединение индивидов на созданной современными производительными силами и мировыми сношениями основе». Общим условием свободного развития индивидов является коммунистическая революция. Она неизбежна. И только в условиях коммунистического общества свободное развитие индивидов перестает быть фразой[693].

Общей методологической основой развитой здесь теории коммунистического общества является диалектико-материалистическое понимание истории. Целостность этой исторической концепции определила и целостность теории будущего общества. В «Немецкой идеологии» разработаны или намечены почти все основные черты будущего общества от сферы его материального производства до сферы общественного сознания. Все элементы теории будущего общества разрабатываются здесь в определенной внутренней взаимосвязи. Можно считать, что эта теория в общих чертах уже сложилась.

Отдельные элементы этой теории повторяют в новом контексте то, что было достигнуто уже предшественниками научного коммунизма. Отдельные элементы повторяют собственные прежние достижения Маркса и Энгельса. Ряд проблем разработан впервые или конкретизирован. Но в целом теория обретает здесь специфически новое качество. И это обусловлено новой фазой развития ее философской основы – диалектико-материалистического понимания истории.

Анализ показывает, что решающую роль в разработке диалектико-материалистической теории коммунистического общества сыграл Маркс. Но со времени совместной работы над «Немецкой идеологией» развитая здесь теория становится в равной мере и достоянием Энгельса. И с достигнутого здесь нового уровня они продолжают теперь дальнейшее развитие этой теории.

«Немецкая идеология» не была опубликована. Но опираясь на то, что было достигнуто в этой рукописи, Маркс создает в первой половине 1847 г. «Нищету философии» и вместе с Энгельсом в конце 1847 – начале 1848 г. «Манифест Коммунистической партии» – первые крупные печатные произведения зрелого марксизма.

Концепция будущего общества в первых программных документах партии

Рукопись «Немецкой идеологии» опубликовать не удалось. «Мы тем охотнее предоставили рукопись грызущей критике мышей, – писал впоследствии Маркс, – что наша главная цель – уяснение дела самим себе – была достигнута». И как бы подхватывая эту мысль, Энгельс много лет спустя вспоминал: «Как только мы все уяснили сами себе, мы приступили к работе»[694]. Они приступили к подготовке условий для создания пролетарской, коммунистической партии.

Значительным шагом вперед в развитии теории коммунистического общества явилась выработка программы формирующейся партии. На первых этапах этого процесса главную роль сыграл Энгельс.

Весь процесс выработки марксистской программы Союза коммунистов прошел через три основные фазы:

1) Начало июня 1847 г. Энгельс. «Проект Коммунистического символа веры»[695].

2) Конец октября 1847 г. Энгельс. «Принципы коммунизма»[696].

3) Декабрь 1847 – январь 1848 г. Маркс и Энгельс. «Манифест Коммунистической партии».

Ограничимся лишь некоторыми основными моментами теории коммунистического общества, поскольку она нашла отражение в содержании этих трех последовательных вариантов программы.

«Проект» и «Принципы» составлены в форме вопросов и ответов.

Первые шесть пунктов «Проекта» были радикально переработаны. В «Принципах» они опущены или существенно изменены и перемещены. В этих немногих пунктах Энгельс вынужден был сделать некоторые уступки незрелым еще воззрениям руководителей Союза справедливых. Однако такого рода уступки составляют незначительную долю всего содержания «Проекта» – документа в целом вполне марксистского, составленного исходя из принципов уже научного коммунизма.

В остальной части, начиная с 7-го вопроса «Проекта» и, соответственно, 2-го вопроса «Принципов» оба документа в структурном отношении соответствуют друг другу, а различие между ними сводится к тому, что в «Принципах» добавлен ряд новых вопросов: 5 – 6, 10 – 14, 19 – 20 и 24 – 26. В их числе и такие, которые специально касаются будущего общества: 13 – 14 и 19 – 20. Однако по содержанию «Принципы» значительно выше первоначального проекта.

13-й пункт «Принципов» касается предпосылок коммунистической революции, а 14-й дает исходную характеристику коммунистического общества.

Отвечая на 13-й вопрос, Энгельс подчеркивает: крупная промышленность «делает безусловно необходимым создание совершенно новой организации общества, при которой руководство промышленным производством осуществляется… всем обществом по твердому плану и соответственно потребностям всех членов общества… крупная промышленность и обусловленная ею возможность бесконечного расширения производства позволяют создать такой общественный строй, в котором всех необходимых для жизни предметов будет производиться так много, что каждый член общества будет в состоянии совершенно свободно развивать и применять все свои силы и способности».

В ответе на 14-й вопрос – Каков должен быть этот новый общественный строй? – Энгельс указывает: «Прежде всего, управление промышленностью и всеми отраслями производства вообще будет изъято из рук отдельных, конкурирующих друг с другом индивидуумов. Вместо этого все отрасли производства будут находиться в ведении всего общества, т.е. будут вестись в общественных интересах, по общественному плану и при участии всех членов общества. Таким образом, этот новый общественный строй уничтожит конкуренцию и поставит на ее место ассоциацию… Частная собственность должна быть также ликвидирована, а ее место заступит общее пользование всеми орудиями производства и распределение продуктов по общему соглашению, или так называемая общность имущества. Уничтожение частной собственности даже является самым кратким и наиболее обобщающим выражением того преобразования всего общественного строя, которое стало необходимым вследствие развития промышленности. Поэтому коммунисты вполне правильно выдвигают главным своим требованием уничтожение частной собственности».

Таким образом, преобразование общественного строя Энгельс отождествляет с преобразованием производственных отношений и сводит его к уничтожению частной собственности.

В следующем пункте «Принципов» ярко проявляется их материалистическая основа. Энгельс еще раз подчеркивает: «теперь благодаря развитию крупной промышленности… уничтожение частной собственности стало не только возможным, но даже совершенно необходимым». Здесь проявляется одно из главных отличий научного коммунизма от утопического социализма и коммунизма. Оставаясь в пределах идеалистического понимания истории, утописты считали, что переход к новому общественному строю может произойти с любого уровня общественного развития. Все зависит только от того, когда тому или иному гениальному человеку удастся открыть, мысленно сконструировать этот новый, разумный и справедливый, общественный строй. На примере великих социалистов-утопистов Энгельс очень хорошо показал в «Анти-Дюринге» эту специфическую особенность всякого утопизма[697].

Затем Энгельс переходит к вопросу о возможных путях уничтожения частной собственности. Со всей резкостью утверждает он объективную необходимость насильственной революции. Это направлено как против сторонников мирного коммунизма типа Кабе, так и против мелкобуржуазных социалистов, в особенности против представителей немецкого «истинного социализма». Но Энгельс уточняет, что необходимость немирного пути обусловлена исторически: она не абсолютна, а относительна, при иных исторических условиях возможно было бы уничтожение частной собственности и мирным путем. Мысль о такой возможности была впоследствии конкретизирована Марксом и развита самим Энгельсом.

Обосновав необходимость революционного преобразования общества, Энгельс характеризует затем сам процесс перехода к коммунизму.

«17-й вопрос: Возможно ли уничтожить частную собственность сразу? Ответ: Нет, невозможно, точно так же, как нельзя сразу увеличить имеющиеся производительные силы в таких пределах, какие необходимы для создания общественного хозяйства. Поэтому надвигающаяся по всем признакам революция пролетариата сможет только постепенно преобразовать нынешнее общество и только тогда уничтожит частную собственность, когда будет создана необходимая для этого масса средств производства».

Здесь, пожалуй, впервые указывается на необходимость дальнейшего развития производительных сил после начала пролетарской революции (т.е., очевидно, после установления диктатуры пролетариата) как на необходимое условие уничтожения частной собственности и создания общественного хозяйства. Значит, созданные развитием крупной промышленности производительные силы уже пришли в противоречие с частной собственностью, но еще недостаточны для немедленного перехода к общественному хозяйству. Отсюда – даже чисто экономическая необходимость определенного переходного периода. Так мысль, ясно высказанная еще в «Положении рабочего класса в Англии», получает здесь дальнейшее значительное развитие.

«18-й вопрос: Каков будет ход этой революции? Ответ: Прежде всего, она создаст демократический строй и тем самым, прямо или косвенно, политическое господство пролетариата…». Энгельс намечает программу (из 12 пунктов) этого демократического государства. «Все эти мероприятия нельзя, разумеется, провести в один прием, но одно из них повлечет за собой другое. Стоит только произвести первую радикальную атаку на частную собственность, и пролетариат будет вынужден идти все дальше, все больше концентрировать в руках государства весь капитал, все сельское хозяйство, всю промышленность, весь транспорт и весь обмен… Наконец, когда весь капитал, все производство, весь обмен будут сосредоточены в руках нации, тогда частная собственность отпадет сама собой, деньги станут излишними, и производство увеличится в такой степени, а люди настолько изменятся, что смогут отпасть и последние формы отношений старого общества».

Описывая подобным образом «ход этой революции», Энгельс имеет в виду «революцию пролетариата». Эта революция прежде всего создаст демократический строй, демократическое государство, в котором политически господствующим классом будет пролетариат. Он предвидит два возможных варианта ее развития. Там, где пролетариат уже составляет большинство населения (в Англии), там в форме демократии будет установлено прямое политическое господство пролетариата. Там же, где пролетариат еще не составляет большинства населения, а такое большинство образуют только пролетариат вместе с присоединившимися к нему мелкими крестьянами и городскими мелкими буржуа (во Франции и Германии), там в форме демократии будет установлено косвенное политическое господство пролетариата. Дифференцируя эти два варианта, Энгельс делает важный шаг в разработке теории пролетарской революции.

Программа демократического государства (в котором прямо или косвенно господствует пролетариат), намеченная еще в первоначальном проекте, была уточнена затем в «Манифесте Коммунистической партии». Вероятно, содержание каждого из пунктов программы в том или ином виде можно найти уже у предшественников Маркса и Энгельса. Но общий теоретический контекст, в котором их развивает Энгельс, придает им новый смысл. В чем же тут новое? Пожалуй, в двух специфических особенностях. Во-первых, это программа, которую может и должен будет осуществить пролетариат как политически господствующий класс. Во-вторых, эта программа – не самоцель, а лишь совокупность переходных мероприятий, ведущих к коммунизму, но еще не приводящих к нему.

Затем в «Принципах» следуют два вопроса, совершенно отсутствовавшие в «Проекте»: о том, возможна ли победа коммунистической революции в одной стране (в этом пункте Энгельс с наибольшей ясностью развивает то положение о всемирном характере предстоящей пролетарской, коммунистической революции, которое первоначально сформулировал Маркс в «Немецкой идеологии»[698]), и о том, каковы будут последствия окончательного устранения частной собственности. Этот последний пункт является наиболее важным: он дает суммарную, целостную характеристику собственно коммунистического общества. Воспроизведем его целиком (анализ показывает, что он содержит четыре основные характеристики коммунистического общества; начала каждой из них, ради наглядности, обозначены цифрами в квадратных скобках).

«20-й вопрос: Каковы будут последствия окончательного устранения частной собственности?

Ответ: [1] Тем, что общество изымет из рук частных капиталистов пользование всеми производительными силами и средствами общения, а также обмен и распределение продуктов, тем, что оно будет управлять всем этим сообразно плану, вытекающему из наличных ресурсов и потребностей общества в целом[699], – будут прежде всего устранены все пагубные последствия, связанные с нынешней системой ведения крупной промышленности. [2] Кризисы прекратятся, расширенное производство, которое при существующем общественном строе вызывает перепроизводство и является столь могущественной причиной нищеты, тогда окажется далеко не достаточным и должно будет принять гораздо более широкие размеры. Избыток производства, превышающий ближайшие потребности общества, вместо того чтобы порождать нищету, будет обеспечивать удовлетворение потребностей всех членов общества, будет вызывать новые потребности и одновременно создавать средства для их удовлетворения. Он явится условием и стимулом для дальнейшего прогресса и будет осуществлять этот прогресс, не приводя при этом, как раньше, к периодическому расстройству всего общественного порядка. Крупная промышленность, освобожденная от оков частной собственности, разовьется в таких размерах, по сравнению с которыми ее нынешнее состояние будет казаться таким же ничтожным, каким нам представляется мануфактура по сравнению с крупной промышленностью нашего времени. Это развитие промышленности даст обществу достаточное количество продуктов, чтобы удовлетворять потребности всех его членов. Точно так же земледелие, для которого, вследствие гнета частной собственности и вследствие дробления участков, затруднено внедрение уже существующих усовершенствований и достижений науки, тоже вступит в совершенно новую полосу расцвета и предоставит в распоряжение общества вполне достаточное количество продуктов. Таким образом, общество будет производить достаточно продуктов для того, чтобы организовать распределение, рассчитанное на удовлетворение потребностей всех своих членов. [3] Тем самым станет излишним деление общества на различные, враждебные друг другу классы. Но оно не только станет излишним, оно будет даже несовместимо с новым общественным строем. Существование классов вызвано разделением труда, а разделение труда в его теперешнем виде[700] совершенно исчезнет, так как, чтобы поднять промышленное и сельскохозяйственное производство на указанную высоту, недостаточно одних только механических и химических вспомогательных средств. [4] Нужно также соответственно развить и способности людей, приводящих в движение эти средства[701]. Подобно тому как в прошлом столетии крестьяне и рабочие мануфактур после вовлечения их в крупную промышленность изменили весь свой жизненный уклад и сами стали совершенно другими людьми, точно так же общее ведение производства силами всего общества и вытекающее отсюда новое развитие этого производства будет нуждаться в совершенно новых людях и создаст их. Общественное ведение производства не может осуществляться такими людьми, какими они являются сейчас, – людьми, из которых каждый подчинен одной какой-нибудь отрасли производства, прикован к ней, эксплуатируется ею, развивает только одну сторону своих способностей за счет всех других и знает только одну отрасль или часть какой-нибудь отрасли всего производства. Уже нынешняя промышленность все меньше оказывается в состоянии применять таких людей. Промышленность же, которая ведется сообща и планомерно всем обществом, тем более предполагает людей со всесторонне развитыми способностями, людей, способных ориентироваться во всей системе производства. Следовательно, разделение труда, подорванное уже в настоящее время машиной, превращающее одного в крестьянина, другого в сапожника, третьего в фабричного рабочего, четвертого в биржевого спекулянта, исчезнет совершенно. Воспитание даст молодым людям возможность быстро осваивать на практике всю систему производства, оно позволит им поочередно переходить от одной отрасли производства к другой, в зависимости от потребностей общества или от их собственных склонностей[702]. Воспитание освободит их, следовательно, от той односторонности, которую современное разделение труда навязывает каждому отдельному человеку. Таким образом, общество, организованное на коммунистических началах, даст возможность своим членам всесторонне применять свои всесторонне развитые способности. Но вместе с тем неизбежно исчезнут и различные классы. Стало быть, с одной стороны, общество, организованное на коммунистических началах, несовместимо с дальнейшим существованием классов, а, с другой стороны, само строительство этого общества дает средства для уничтожения классовых различий[703].

Отсюда вытекает, что противоположность между городом и деревней тоже исчезнет. Одни и те же люди будут заниматься земледелием и промышленным трудом, вместо того чтобы предоставлять это делать двум различным классам. Это является необходимым условием коммунистической ассоциации уже в силу весьма материальных причин. Распыленность занимающегося земледелием населения в деревнях, наряду со скоплением промышленного населения в больших городах, соответствует только недостаточно еще высокому уровню развития земледелия и промышленности и является препятствием для всякого дальнейшего развития[704], что уже в настоящее время дает себя сильно чувствовать.

[1] Всеобщая ассоциация всех членов общества в целях совместной и планомерной эксплуатации производительных сил; [2] развитие производства в такой степени, чтобы оно удовлетворяло потребности всех; [3] ликвидация такого положения, когда потребности одних людей удовлетворяются за счет других; полное уничтожение классов и противоположностей между ними; [4] всестороннее развитие способностей всех членов общества путем устранения прежнего разделения труда, путем производственного воспитания, смены родов деятельности, участия всех в пользовании благами, которые производятся всеми же, и, наконец, путем слияния города с деревней – вот главнейшие результаты ликвидации частной собственности».

Представляет интерес общее построение набросанной здесь картины будущего общества.

По содержанию весь приведенный текст ясно разделяется на две по объему неравные части: подробное изложение и резюме (последний абзац). Анализируя и сопоставляя то и другое, можно выявить четыре основные характеристики коммунистического общества, четыре главных результата окончательного уничтожения частной собственности:

1) Всеобщая ассоциация всех членов общества в целях совместной и планомерной эксплуатации производительных сил.

2) Развитие производства в такой степени, чтобы оно удовлетворяло потребности всех членов общества.

3) Полное уничтожение классов.

4) Всестороннее развитие способностей всех членов общества путем

– устранения прежнего разделения труда,

– производственного воспитания,

– смены родов деятельности,

– участия всех членов общества в пользовании всеми созданными благами,

– слияния города с деревней.

По поводу выявляемой таким образом структуры общей характеристики коммунистического общества необходимо сделать следующие замечания.

Прямо или косвенно здесь охарактеризованы все основные стороны коммунистического общества: производство и потребление, общественные отношения и общественное сознание и, наконец, сам человек.

«Всеобщая ассоциация всех членов общества», – это не что иное, как, по терминологии «Тезисов о Фейербахе», обобществившееся человечество. «Планомерная эксплуатация производительных сил» означает господствующую роль общественного сознания, не стихийное, а сознательное развитие человеческого общества.

Целью производства станет удовлетворение человеческих потребностей, потребностей всех членов общества. Производство будет развиваться безгранично, как будут развиваться и потребности человека.

Классы, их противоположности и различия будут полностью уничтожены, а в бесклассовом обществе, разумеется, не будет места и для государства.

«Всестороннее развитие способностей всех членов общества» определялось в «Проекте» как цель коммунистов. В «Принципах» оно определяется как объективный конечный результат уничтожения частной собственности. Но то, что подлинно научная теория предвидит как закономерный результат объективного исторического развития, то для политической партии, основанной на принципах этой научной теории, для коммунистической партии, становится целью ее сознательной борьбы, к которой она сознательно стремится и за скорейшее достижение которой она борется, содействуя объективному историческому процессу и ускоряя его ход. В Уставе Союза коммунистов, принятом на втором конгрессе, была дана уже классическая марксистская формулировка основной цели революционного коммунистического движения: «Целью Союза является: свержение буржуазии, господство пролетариата, уничтожение старого, основанного на антагонизме классов буржуазного общества и основание нового общества без классов и без частной собственности»[705].

Предпосылки всестороннего развития всех, перечисленные в виде пяти пунктов, можно перегруппировать и свести к трем основным. Ведь 1-й, 3-й и 5-й сводятся к уничтожению прежнего разделения труда. Остаются еще два: производственное воспитание (т.е. соединение воспитания с производительным трудом) и то, что можно было бы кратко определить как всестороннее удовлетворение потребностей каждого члена общества.

Затем в «Принципах» следует вопрос о семье.

«21-й вопрос: Какое влияние окажет коммунистический общественный строй на семью? Ответ: Отношения полов станут исключительно частным делом, которое будет касаться только заинтересованных лиц и в которое обществу нет нужды вмешиваться. Это возможно благодаря устранению частной собственности и общественному воспитанию детей, вследствие чего уничтожаются обе основы современного брака, связанные с частной собственностью, – зависимость жены от мужа и детей от родителей» и т.д.

Впоследствии вопрос о характере семьи в коммунистическом обществе был наиболее полно разработан Энгельсом в его книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» (1884 г.).

Далее в «Принципах» следуют два вопроса, ответы на которые в этой рукописи отсутствуют:

22. «Как будет относиться коммунистическая организация к существующим национальностям? – Остается».

23. «Как будет она относиться к существующим религиям? – Остается».

О том, что пометка «остается» относится к какому-то предшествующему, не дошедшему до нас варианту, где ответ уже был, – об этом догадывались и раньше. Но теперь, после находки документов, относящихся к первому конгрессу Союза коммунистов, мы впервые узнали, какие именно ответы были даны на эти два вопроса.

Вот эти вопросы и ответы, как они были сформулированы в «Проекте»:

21. «Сохранятся ли при коммунизме национальности? – Национальные особенности народов, объединяющихся на основе принципа общности, благодаря этому объединению должны будут сливаться друг с другом и таким способом исчезнут точно так же, как отпадут всевозможные сословные и классовые различия благодаря уничтожению их основы, частной собственности».

22. «Отвергают ли коммунисты существующие религии? – Все существовавшие до сих пор религии были выражением исторической ступени развития отдельных народов или народных масс. Коммунизм же является той ступенью развития, которая делает излишними все существующие религии и приводит к их исчезновению»[706].

Итак, в коммунистическом обществе национальности и религия исчезнут. Очевидно, что в основе обоих процессов будет лежать уничтожение частной собственности.

Этими двумя последними вопросами заканчивается текст «Проекта». Но в «Принципах» Энгельс добавил еще два вопроса:

24. «Чем отличаются коммунисты от социалистов?» и

25. «Как относятся коммунисты к остальным политическим партиям нашего времени?»

Если содержание «Проекта» и первых 23 вопросов «Принципов» соответствует первым двум главам «Манифеста», то два последних, дополнительных вопроса «Принципов» соответствуют двум последним главам «Манифеста», что видно уже по их заголовкам: «III. Социалистическая и коммунистическая литература» и «IV. Отношение коммунистов к различным оппозиционным партиям». Таким образом, общая структура «Манифеста» выросла из структуры «Принципов», разработанной Энгельсом.

В пространных ответах на 24-й и 25-й вопросы, как и в других местах «Принципов», находит отражение складывающаяся в эти годы теория непрерывной революции, теория, предусматривающая ряд фаз развития революционного коммунистического движения. Логическим продолжением этой теории является концепция фаз развития будущего общества. Намек на эти последние мы находим в ответе на 24-й вопрос.

Здесь мероприятия, указанные в ответе на 18-й вопрос, Энгельс характеризует двояко: с одной стороны, как «переходные меры, ведущие к коммунизму», с другой – как «социалистические мероприятия». Отсюда прямо следует, что Энгельс различает здесь социализм и коммунизм как две последовательные фазы развития, как две стадии коммунистического преобразования общества. Правда, в некоторых случаях понятия социализма и коммунизма у Маркса и Энгельса бывали практически равнозначны. Но этого нет в данном случае, где как раз дается ответ на вопрос, чем отличаются коммунисты от социалистов. А поскольку цель одних – коммунизм, а цель других – социализм, то такой вопрос эквивалентен другому: чем отличается коммунизм от социализма. И Энгельс показывает, что в теоретическом отношении социалисты менее последовательны, чем коммунисты, не доводят до логического конца критику частной собственности, а в практическом отношении они хотят осуществить лишь часть тех преобразований, которые ведут к полному уничтожению частной собственности, т.е. готовы пройти лишь полпути к коммунизму. Но и коммунистам необходимо сначала пройти эту часть пути к их конечной цели. Таким образом, в этом смысле социализм представляет собой промежуточную ступень, определенную стадию на пути к собственно коммунистическому обществу.

Такой вывод есть результат нашего умозаключения. Сам Энгельс прямо его не формулирует. Но мог ли он в 1847 г. так думать? Да, мог. Определенные предпосылки для подобного вывода и даже какие-то следы подобных представлений можно обнаружить в предшествующих работах Энгельса и особенно Маркса. Более того, даже у представителей донаучного социализма и коммунизма можно найти аналогичные представления. Ярким примером является известное высказывание Чернышевского в его примечаниях к книге Милля «Основания политической экономии»: «Эпоха коммунистических форм жизни, вероятно, принадлежит будущему, еще гораздо более отдаленному, чем те, быть может, также очень далекие времена, когда сделается возможным полное осуществление социализма»[707]. Таким образом, ничего принципиально невозможного в аналогичном выводе Энгельса, относящемся ко времени до революции 1848 г., разумеется, нет. А все косвенные данные говорят за то, что подобный вывод он, как и Маркс, уже сделал.

Сравнительный анализ, сопоставление «Проекта Коммунистического символа веры» и «Принципов коммунизма» приводит к следующим выводам. «Проект» непосредственно, без каких-либо промежуточных вариантов, был переработан в «Принципы». Но хотя по форме и в целом по структуре «Принципы» соответствуют «Проекту», однако по содержанию они существенно отличаются от него и представляют новую ступень в разработке теории и программы коммунистической партии. Это отличие сводится к следующим основным моментам:

1) устранены остатки донаучных представлений,

2) существенно развернуто историческое обоснование неизбежности коммунистического преобразования общества,

3) развернута программа конкретных революционных мероприятий после установления прямого или косвенного политического господства пролетариата,

4) дана развернутая целостная характеристика коммунистического общества,

5) выявлена специфика и намечена тактика коммунистической партии.

Ряд положений теории пролетарской революции и теории коммунистического общества появляется здесь впервые, ряд других, выработанных уже раньше положений впервые вводится здесь в программу формирующейся коммунистической партии.

Все эти изменения можно свести к одной фундаментальной тенденции: усиление научного характера коммунистической теории, углубление научного обоснования программы борьбы коммунистической партии.

«Принципы коммунизма» явились непосредственной основой, предварительным вариантом «Манифеста Коммунистической партии».

«Манифест» представляет собой переработку «Принципов», осуществленную главным образом Марксом. Об этом свидетельствуют его содержание, стиль и две сохранившиеся рукописные страницы.

Общий план «Манифеста» вырос из структуры «Принципов».

В I главе «Буржуа и пролетарии» дается обоснование неизбежности коммунистической революции. Оно закономерно вытекает из материалистического понимания истории. Изложение начинается с одного из важнейших обобщений, к которому приводит эта историческая концепция: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов»[708]. С этой точки зрения рассматривается и современное, буржуазное общество. Авторы анализируют развитие двух основных классов буржуазного общества, что по существу сводится к анализу двух основных материальных предпосылок коммунистической революции – развития производительных сил (которое происходит при господстве и под руководством буржуазии) и формирования революционного класса (пролетариата). Он завершается выводом, что гибель буржуазии и победа пролетариата одинаково неизбежны.

Наибольший интерес с точки зрения теории коммунистического общества представляет II глава «Пролетарии и коммунисты».

Основная часть главы посвящена опровержению обвинений коммунистов в том, что они, якобы, хотят уничтожить: 1) собственность, 2) семью, 3) национальность, отечество, 4) религию и мораль. Опровергая эти обвинения, авторы так или иначе характеризуют соответствующие стороны будущего, коммунистического общества. В связи с вопросом о собственности затрагиваются три других: о личности, о стимулах к труду и об образовании.

Опровергнув наиболее распространенные буржуазные обвинения и возражения против коммунизма, авторы «Манифеста» как бы возвращаются к тому моменту, к которому подвело читателя изложение в конце I главы, и теперь, в заключении II главы рассматривают три вопроса: пролетарская революция, переходные мероприятия, общая характеристика коммунистического общества:

«Мы видели уже выше, что первым шагом в рабочей революции является превращение пролетариата в господствующий класс, завоевание демократии.

Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т.е. пролетариата, организованного как господствующий класс, и возможно более быстро увеличить сумму производительных сил.

Это может, конечно, произойти сначала лишь при помощи деспотического вмешательства в право собственности и в буржуазные производственные отношения, т.е. при помощи мероприятий, которые экономически кажутся недостаточными и несостоятельными, но которые в ходе движения перерастают самих себя и неизбежны как средство для переворота во всем способе производства.

Эти мероприятия будут, конечно, различны в различных странах.

Однако в наиболее передовых странах могут быть почти повсеместно применены следующие меры:

1. Экспроприация земельной собственности и обращение земельной ренты на покрытие государственных расходов.

2. Высокий прогрессивный налог.

3. Отмена права наследования.

4. Конфискация имущества всех эмигрантов и мятежников.

5. Централизация кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией.

6. Централизация всего транспорта в руках государства.

7. Увеличение числа государственных фабрик, орудий производства, расчистка под пашню и улучшение земель по общему плану.

8. Одинаковая обязательность труда для всех, учреждение промышленных армий, в особенности для земледелия.

9. Соединение земледелия с промышленностью, содействие постепенному устранению противоположности между городом и деревней.

10. Общественное и бесплатное воспитание всех детей. Устранение фабричного труда детей в современной его форме. Соединение воспитания с материальным производством и т.д.

Когда в ходе развития исчезнут классовые различия и все производство сосредоточится в руках ассоциации индивидов, тогда публичная власть потеряет свой политический характер. Политическая власть в собственном смысле слова – это организованное насилие одного класса для подавления другого. Если пролетариат в борьбе против буржуазии непременно объединяется в класс, если путем революции он превращает себя в господствующий класс и в качестве господствующего класса силой упраздняет старые производственные отношения, то вместе с этими производственными отношениями он уничтожает условия существования классовой противоположности, уничтожает классы вообще, а тем самым и свое собственное господство как класса.

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех»[709].

Так заканчивается II глава. В ее заключительной части с большей резкостью, чем прежде, формулируются многие основные выводы теории научного коммунизма относительно пролетарской революции, переходных мероприятий и собственно коммунистического общества. Появляется и ряд новых моментов.

Очень четко сформулированы здесь две общие задачи диктатуры пролетариата: 1) последовательно отобрать у буржуазии все средства производства и сосредоточить их в руках пролетарского государства, т.е. превратить частную собственность на средства производства в общественную (в данный период – государственную) собственность[710], и 2) «возможно более быстро увеличить сумму производительных сил», т.е. максимально быстро увеличить производство[711].

Диктатура пролетариата определяется здесь как «пролетариат, организованный как господствующий класс».

Очень глубоко замечено здесь, что политическое вмешательство в буржуазные производственные отношения кажется экономически несостоятельным, но в переходный период оно необходимо.

Программа конкретных переходных мероприятий хотя и представляет собой переработку аналогичной программы, разработанной Энгельсом в «Принципах коммунизма», но содержит некоторые новые моменты и отличается большей логической последовательностью. В целом здесь можно установить соответствие между первой общей задачей диктатуры пролетариата и первыми шестью пунктами этой программы, между второй общей задачей и остальными четырьмя пунктами. Обе части сводятся в конечном счете к разрушительной и созидательной задачам преобразования общества.

В краткой заключительной характеристике коммунистического общества наибольший интерес представляет его определение: ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех[712]. Здесь запечатлена конечная цель коммунистического преобразования общества: свободное развитие каждого человека и всего общества в целом. Таков высший гуманистический принцип коммунизма.

В III главе особенно важен ее последний, 3-й раздел: «Критически-утопический социализм и коммунизм», а в нем – объяснение причин утопизма и вместе с тем выявление принципиального различия между всякого рода утопизмом и действительно научным коммунизмом. Это различие проявляется и в методологии прогноза будущего.

Исторические корни утопизма Маркс вскрыл в «Нищете философии». В «Манифесте» развивается аналогичное объяснение[713].

Из этой характеристики утопизма можно извлечь ряд специфических отличий от него научного коммунизма:

– сознательное выражение интересов пролетариата,

– материалистическое понимание истории,

– понимание объективной необходимости насильственной пролетарской, коммунистической революции как результата классовой борьбы пролетариата,

– понимание будущего, коммунистического общества как закономерного результата объективного исторического развития.

Очевидно, что в теоретическом отношении все эти отличия сводятся к материалистическому пониманию истории, а в социальном отношении – к тому, что научный коммунизм явился выражением интересов современного, созданного крупной промышленностью, пролетариата.

В критически-утопическом социализме и коммунизме авторы «Манифеста» различают две стороны – критическую и утопическую. И они формулируют важное положение о тенденции развития утопизма: «Значение критически-утопического социализма и коммунизма стоит в обратном отношении к историческому развитию»[714].

«Манифест» завершается поистине пророческим прогнозом – выводом, увенчивающим строго научную теорию коммунизма: «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»[715].

Анализ содержания «Манифеста» показывает, что по сравнению с «Принципами» здесь появляется ряд новых моментов. Некоторые из них, пожалуй, даже большинство, можно с уверенностью приписать Марксу. Это позволяет считать, что решающая роль в переработке «Принципов» в «Манифест» принадлежала Марксу. Такой вывод подтверждается и некоторыми данными из истории создания «Манифеста»[716].

Таким образом, вклад Маркса в создание первой программы коммунистической партии состоит в том, что он:

1) открыл материалистическое понимание истории и, – исходя из него, применив его к анализу современного ему буржуазного общества, – разработал основы теории научного коммунизма, 2) опираясь на выработанные Энгельсом «Принципы коммунизма», развил их содержание дальше и 3) придал «Манифесту Коммунистической партии» его окончательную классическую форму.

В то же время вклад Энгельса состоял в том, что он 1) принимал непосредственное участие в разработке теоретических основ научного коммунизма и его основных положений, 2) в форме «Проекта Коммунистического символа веры» и «Принципов коммунизма» выработал основное содержание и общую структуру будущего «Манифеста Коммунистической партии» и, наконец, 3) предложил саму форму манифеста[717].

Сверх того и Маркс, и Энгельс своими теоретическими работами, выступлениями в печати, в результате письменного обмена мнениями, непосредственным участием во многих дискуссиях с членами Союза справедливых, в особенности на первом и втором конгрессах Союза коммунистов, убедили передовых представителей рабочего движения в правильности своего нового мировоззрения и добились того, чтобы принципы научного коммунизма стали теоретической основой первой программы коммунистической партии.

Собственные достижения Энгельса в разработке теории коммунистического общества в период до революции 1848 г. представлены наиболее полно в его «Принципах коммунизма». Но со времени создания «Манифеста Коммунистической партии» его содержание, как высший результат развития научного коммунизма за этот период, становится единым достоянием его творцов. А со времени принятия данной программы первой международной коммунистической организацией борющегося пролетариата и со времени первого опубликования ее – содержание «Манифеста» становится достоянием объективного всемирно-исторического процесса развития человечества.

Обобщение опыта революции и дальнейшее развитие теории

Революция 1848 – 1849 гг. явилась первой исторической проверкой марксизма. Результат этой проверки был двоякий. Главное – она подтвердила правильность новой теории. Вместе с тем она показала ее недостаточность. Теория нуждалась в дальнейшем углублении. Вопреки надеждам на успешное и быстрое развитие, революция потерпела поражение. Со всей остротой встал вопрос о дальнейших перспективах революционного движения.

В течение трех лет после революции внимание Маркса и Энгельса было сосредоточено на обобщении ее опыта.

Огромное значение в развитии теории научного коммунизма имело составленное в марте 1850 г. Марксом и Энгельсом «Обращение Центрального комитета к Союзу коммунистов». В этом «Обращении» они наиболее полно разработали теорию непрерывной революции. Вот классическая формулировка их основной идеи:

«В то время как демократические мелкие буржуа хотят возможно быстрее закончить революцию… наши интересы и наши задачи заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти, пока ассоциация пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не разовьется настолько, что конкуренция между пролетариями в этих странах прекратится и что, по крайней мере, решающие производительные силы будут сконцентрированы в руках пролетариев. Для нас дело идет не об изменении частной собственности, а об ее уничтожении, не о затушевывании классовых противоречий, а об уничтожении классов, не об улучшении существующего общества, а об основании нового общества»[718].

Следует обратить внимание на то, что, по мысли авторов «Обращения», в результате непрерывной революции в руках пролетариев должны быть сконцентрированы «по крайней мере, решающие производительные силы».

Аналогичную мысль Энгельс высказывает в почти одновременно написанной статье «Английский билль о десятичасовом рабочем дне» (март 1850 г.): «Первым результатом пролетарской революции в Англии будет централизация крупной промышленности в руках государства, т.е. господствующего пролетариата»[719].

Энгельс прямо опирается здесь на известное положение «Манифеста Коммунистической партии»: «Пролетариат использует свое политическое господство для того, чтобы вырвать у буржуазии шаг за шагом весь капитал, централизовать все орудия производства в руках государства, т.е. пролетариата, организованного как господствующий класс…»[720]. Но теперь Энгельс конкретизирует. Да, шаг за шагом пролетариат должен будет централизовать все средства производства. Но первым результатом пролетарской революции будет централизация в руках государства крупной промышленности. И это по той простой причине, что именно в крупной промышленности производство носит уже общественный характер и стало несовместимо с частной собственностью.

В 1851 – 1852 гг., продолжая обобщение опыта революции, Энгельс пишет книгу «Революция и контрреволюция в Германии», где дает, в частности, классическую разработку марксистского учения о вооруженном восстании. В это же время он приступает к систематическим занятиям военным делом и в основных чертах разрабатывает марксистское понимание материальных основ военного дела.

В связи с этой последней работой он развивает и ряд новых мыслей относительно будущего общества. И подобно тому как в 1843 г. его самостоятельные исследования в области политической экономии позволили ему сделать ряд новых, оригинальных выводов относительно будущего общества, так и теперь, в 1851 г., самостоятельные исследования в области военного дела, а именно применение материалистического понимания истории к данной области, привели его к аналогичным, новым результатам и в области теории научного коммунизма.

Речь идет о рукописи «Возможности и перспективы войны Священного союза против Франции в 1852 г.». Работа была написана в апреле 1851 г. и предназначалась для Маркса, а не для печати.

В начале своего исследования Энгельс формулирует его исходные положения:

«Я исхожу из того, – пишет он, – что любая победоносная революция в Париже в 1852 г. безусловно вызовет немедленную войну Священного союза против Франции.

Война эта будет совсем иной, чем война 1792 – 1794 гг., и события той эпохи отнюдь не могут служить основанием для проведения параллели»[721].

Диалектико-материалистический анализ военной истории за последние сто лет приводит Энгельса к определенным обобщающим выводам, исходя из которых он и строит затем прогноз на будущее.

Наибольший теоретический интерес представляет III раздел рукописи[722]. Именно здесь Энгельс впервые набрасывает контуры своей теории материальных основ военного дела и прогнозирует с этой точки зрения будущее.

Исходная постановка вопроса гласит:

«Но не создаст ли новая революция, которая приведет к господству совершенно новый класс, подобно первой революции, новые боевые средства и новую систему ведения войны, по сравнению с которой нынешняя, наполеоновская, окажется такой же устаревшей и бессильной, какой оказалась система времен Семилетней войны перед системой времен первой революции?»

Забегая вперед, скажем сразу, что Энгельс дает положительный ответ на данный вопрос. Но вместе с тем он приходит к выводу, что революция не могла бы сразу существенно изменить средства и способ ведения войны. И поэтому, если иметь в виду возможную войну между революционной Францией и Священным союзом уже в следующем, 1852 г., то такая война может и со стороны революционной Франции вестись только современными – т.е. прежними, наличными, уже существующими, а не какими-то новыми – средствами и способами.

Но в ходе рассуждений, ведущих к такому конечному выводу, Энгельс высказывает массу интереснейших соображений об особенностях армии будущего общества.

«Итак, – резюмирует он свой анализ военной истории со времени великой французской революции, – современный способ ведения войны предполагает эмансипацию буржуазии и крестьянства, он является военным выражением этой эмансипации»[723].

И затем переходит к выводам относительно будущего:

«Эмансипация пролетариата, – предвидит он, – в свою очередь, будет иметь свое особое выражение в военном деле и создаст свой особый, новый военный метод. Cela est clair [Это ясно]. Можно уже сейчас до известной степени предвидеть, в чем будут заключаться материальные основы этой новой системы ведения войны[724].

Но в такой же точно мере, как простое завоевание политической власти современным неопределившимся и отчасти плетущимся в хвосте других классов французским и германским пролетариатом само по себе было бы еще весьма далеко от действительной эмансипации рабочего класса, которая заключается в уничтожении всех классовых противоречий, точно так же и способ ведения войны, который первоначально должна будет применить ожидаемая революция, будет весьма далек от того способа, который будет применять действительно освободившийся пролетариат.

Действительное освобождение пролетариата, полное устранение всех классовых различий и полное обобществление [vollständige Konzentrierung] всех средств производства во Франции и в Германии предполагают, во-первых, участие Англии в этом процессе, а во-вторых, по крайней мере удвоение средств производства, имеющихся сейчас в Германии и Франции[725]. Новый способ ведения войны как раз и предполагает наличие этого.

Выдающиеся нововведения Наполеона в военной науке не могут быть преодолены посредством чуда; новая военная наука будет в такой же мере необходимым продуктом новых общественных отношений, в какой военная наука, созданная революцией и Наполеоном, явилась неизбежным результатом новых отношений, порожденных революцией. И точно так же, как пролетарская революция в промышленности будет заключаться отнюдь не в упразднении паровых машин, а в увеличении их числа, – так и в военном деле речь пойдет не об уменьшении массовости армий и их подвижности, а, наоборот, о поднятии того и другого на более высокую ступень.

Предпосылкой наполеоновского способа ведения войны явились выросшие производительные силы; предпосылкой каждого нового усовершенствования в системе ведения войны также будут новые производительные силы».

Говоря о новом способе ведения войны (с целью защиты, обороны коммунистического общества), возникающем с уничтожением классов, Энгельс предвидит: «По своей массе и стратегической подвижности эти армии будут обладать, следовательно, неслыханно страшной силой. Тактическая подвижность… у таких солдат также будет стоять на гораздо более высокой ступени. По силе, ловкости, интеллигентности они превзойдут всех тех солдат, которых может дать современное общество. Однако, все это сможет быть осуществлено, к сожалению, лишь через много лет[726]; к тому времени подобные массовые войны уже вообще не смогут иметь места, вследствие отсутствия равного противника. В первый же период пролетарской революции для всего этого будут отсутствовать основные предпосылки; тем паче в 1852 году».

Общий результат этой важнейшей части своего исследования Энгельс резюмирует так: «Революция будет воевать современными военными средствами и при помощи современного военного искусства против современных же военных средств и современного военного искусства»[727].

Итак, хотя в первый период пролетарской революции могут быть использованы только уже существующие средства и способ ведения войны, но в конечном счете эмансипация пролетариата создаст свой особый способ ведения войны и армии коммунистического общества будут обладать неслыханно страшной силой. Эти армии, разумеется, будут существовать лишь постольку, поскольку еще будут оставаться некоммунистические страны, и они будут использованы не для захватнических, а только для оборонительных войн.

О силе и превосходстве армий коммунистического общества Энгельс говорил уже в 1845 г. в своих «Эльберфельдских речах»:

«В коммунистическом обществе никто не станет и думать о постоянном войске. Да и зачем? Для охраны внутреннего спокойствия страны? Но мы уже видели, что никому и в голову не придет нарушать это внутреннее спокойствие… Для захватнической войны? Но как может коммунистическое общество дойти до того, чтобы предпринять захватническую войну… Для оборонительной войны? Для этого оно не нуждается в постоянной армии, так как легко будет научить каждого годного для войны члена общества, наряду с его другими занятиями, владеть оружием настолько, насколько это необходимо для защиты страны, а не для парадов. И примите при этом во внимание, что член такого общества в случае войны, которая, конечно, может вестись только против антикоммунистических наций, должен защищать действительное отечество, действительный очаг, что он, следовательно, будет бороться с воодушевлением, со стойкостью, с храбростью, перед которыми должна разлететься, как солома, механическая выучка современной армии. Вспомните, какие чудеса совершал энтузиазм революционных армий с 1792 по 1799 г. – армий, которые боролись ведь только за иллюзию, за мнимое отечество, и вы поймете, какова должна быть сила армии, борющейся не за иллюзию, а за нечто реальное и осязаемое»[728].

Насколько изменились с тех пор взгляды Энгельса! Тогда, в начале 1845 г., преимущества армий коммунистического общества сводились к чисто моральному фактору: воодушевление, стойкость, храбрость. В данном пункте Энгельс по существу еще не выходил за пределы представлений предшественников научного коммунизма. Теперь, шесть лет спустя, в 1851 г., преимущества коммунистических армий выражаются в целом комплексе особенностей, которые можно свести к трем главным:

1) более быстрое развитие производительных сил, материального производства, поскольку устранены тормозившие их развитие оковы частной собственности; отсюда – экономическое превосходство коммунистического общества;

2) отсутствует классовая борьба внутри общества, осуществлено подлинное единство общества, поскольку устранены классовые антагонизмы и сами классовые различия; отсюда – социальное превосходство;

3) изменились сами люди; отсюда – их физическое, интеллектуальное и моральное превосходство.

Этот новый взгляд стал возможен только на основе материалистического понимания истории и в результате самостоятельного исследования военной истории.

Следует подчеркнуть одно важное обстоятельство, без учета которого нельзя правильно понять подлинный смысл рассуждений Энгельса в рукописи 1851 года. Ведь предпосылкой всех его конкретных прогнозов является предположение, что при существующих в данное время условиях, в 1852 г. во Франции происходит пролетарская революция. Этот «факт» заранее задан в его исследовании, и только исходя из него он развивает все конкретные следствия.

Однако, помимо совершенно конкретных прогнозов относительно предположенной ситуации, в рассуждениях Энгельса есть и некоторые общие элементы, которые не зависят от его исходной предпосылки. Так, он показывает, что с развитием материального производства изменяются средства и способы ведения войны, возрастает массовость и подвижность армий. Пролетарская революция, устраняя препятствия на пути развития производительных сил, классовые антагонизмы, изменяя самих людей, создает – при прочих равных условиях – значительно большие возможности и для развития военного дела. Однако развитие средств и способов ведения войны происходило всегда и – пусть в иной форме и иными темпами – будет происходить и впредь, даже если пролетарская революция еще не начнется. Такой вывод определенно вытекает, его вполне можно сделать из того, что говорит Энгельс в своей работе.

Таким образом, у нас нет оснований сомневаться в правильности его прогноза, и, наоборот, есть все основания удивляться, насколько далеко вперед видел его автор.

В начале 1868 г. Энгельс подвел своего рода итог разработке одной важной военной темы, имеющей отношение к будущему. Это вопрос о судьбе армии в будущем обществе, о замене постоянной армии всеобщим вооружением народа, милиционной системой. Разумеется, при условии, что наряду с коммунистическими странами будут существовать еще и некоммунистические страны. Уже предшественники Маркса и Энгельса выдвигали требование упразднить постоянную армию, заменить ее всеобщим вооружением народа. Основоположники научного коммунизма присоединились к этому требованию. В начале 1845 г. в «Эльберфельдских речах» Энгельс говорил, что в коммунистическом обществе не будет постоянной армии. В начале 1848 г. в «Требования Коммунистической партии в Германии» Маркс и Энгельс включили пункт о всеобщем вооружении народа. Кроме того, в «Принципах», «Манифесте» и «Требованиях» фигурировала идея об организации промышленных армий[729]. Однако специальное изучение военного дела в 50-х и 60-х годах и, в частности, изучение опыта волонтерского движения в Англии и Гражданской войны в США привело Энгельса к существенно новым выводам. Быть может, с наибольшей резкостью его новая точка зрения была выражена в письме к Марксу 16 января 1868 г.: «Любая рациональная военная организация не может не представлять собой нечто среднее между прусской и швейцарской системой [т.е. между постоянной армией и милиционной системой], – но что именно? Это зависит в каждом отдельном случае от обстоятельств. Только коммунистически устроенное и воспитанное общество может очень близко подойти к милиционной системе, но и то полностью не достигнет ее»[730].

Здесь важно: 1) что Энгельс, как и прежде, предвидит период сосуществования; 2) что он приходит к выводу о невозможности осуществить чисто милиционную систему организации армии, и даже в коммунистически устроенном и коммунистически воспитанном обществе можно будет только близко подойти к ней, но нельзя будет полностью осуществить ее; 3) что Энгельс конкретно указывает на неизбежное в будущем сочетание постоянной армии и милиционной системы. Таким образом, Энгельс пересматривает и конкретизирует прежние представления.

В 1851 г. в представлениях Энгельса о будущем появляется еще одна новая тема: мысль о необходимости использовать, после прихода пролетариата к власти, буржуазных специалистов.

В рукописи «Возможности и перспективы войны…» Энгельс, между прочим, приходит к выводу, что при формировании массовых революционных армий неизбежно придется использовать прежних военных специалистов, наличные офицерские кадры: «Необходимо будет привлечь на свою сторону возможно большее количество офицеров. Последнее весьма важно при невозможности создать как по волшебству новых офицеров в двухмесячный срок»[731].

Через три месяца, около 20 июля 1851 г., развивая аналогичную мысль, Энгельс пишет Марксу: «Хорошо бы рекомендовать вести повсюду пропаганду среди конторских служащих. На случай, если бы пришлось организовать управление, без подобного рода людей не обойтись. Они привыкли к усидчивой работе и к толковому ведению книг. Коммерция – единственная практическая школа для хороших канцеляристов. Наши юристы и т.п. для этого не годятся. Конторщики для ведения книг и отчетности, талантливые образованные люди для составления депеш, писем, документов – вот что нам надо. С шестью конторщиками я берусь организовать любую отрасль управления в тысячу раз проще, толковее и практичнее, чем с шестьюдесятью высокопоставленными чиновниками и камералистами… Ввиду того, что обстоятельства все более и более вынуждают нас готовиться к такой возможности, дело это не лишено значения…»[732].

В конце 1851 – начале 1852 г. Маркс пишет одну из своих лучших работ – «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Здесь он впервые приходит к выводу о необходимости слома старой государственной машины: «Все перевороты усовершенствовали эту машину вместо того, чтобы сломать ее»[733]. Оценивая его значение, Ленин говорил, что «этот вывод есть главное, основное в учении марксизма о государстве»[734]. Очевидно, что этот вывод Маркса и мысль Энгельса о необходимости использовать буржуазных специалистов взаимосвязаны.

Сорок лет спустя, когда в связи с ожиданием в более или менее близком будущем возможного начала революции и в связи с притоком специалистов в социал-демократическую партию та же проблема приобрела особое значение, Энгельс снова вернулся к ней, затронув ее сначала в письме к Бёнигку от 21 августа 1890 г., а затем в ряде других своих высказываний.

26 октября 1891 г. Энгельс пишет Бебелю: «Для того чтобы овладеть средствами производства и пустить их в ход, нам нужны технически подготовленные люди и притом в большом количестве… Я предвижу, что в ближайшие 8 – 10 лет к нам придет достаточное количество молодых специалистов в области техники и медицины, юристов и учителей, чтобы с помощью партийных товарищей организовать управление фабриками и крупными имениями в интересах нации. Тогда, следовательно, взятие нами власти будет совершенно естественным и произойдет относительно гладко. Но если в результате войны мы придем к власти раньше, чем будем подготовлены к этому, то технические специалисты окажутся нашими принципиальными противниками и будут обманывать и предавать нас везде, где только могут; нам придется прибегать к устрашению их, и все-таки они будут нас надувать. Так, в меньшем масштабе, всегда было с французскими революционерами» и т.д.[735].

Через пару недель, в следующем письме Энгельс развивает Бебелю ту же мысль: «…Хотелось бы в интересах такого важного дела, как обобществление крупной промышленности и крупного земледельческого хозяйства, получить возможность в течение нескольких лет присмотреться повнимательнее к способностям и характеру этих господ. Это избавит нас не только от трений, но и может в критический момент предотвратить неизбежное в противном случае решительное поражение. И без того будет сделана масса колоссальных промахов; ведь этого не избежишь. Ты же сам говоришь, что среди предлагающих свои услуги людей немало таких, у которых больше претензий, чем таланта и знаний…»[736].

Что характерно для этих рассуждений? Во-первых, свои представления о будущем Энгельс выводит из анализа прошлого исторического опыта. Во-вторых, предвидя трудности со специалистами, Энгельс развивает мысль о необходимости соответствующей предварительной работы партии в данном направлении.

Та же тема была затронута через два года в интервью Энгельса корреспонденту французской газеты «Figaro» 11 мая 1893 года: «…Наши идеи, – говорил Энгельс, – распространяются повсюду как среди рабочих, так и среди учителей, врачей, юристов и пр. Если нам придется взять власть в свои руки завтра, нам потребуются инженеры, химики, агрономы. Что же! Я твердо уверен, что многие из них уже будут с нами…»[737].

Наконец, как бы завещанием Энгельса по данному вопросу явилось его обращение в конце того же года к международному конгрессу студентов-социалистов: «Пусть ваши усилия, – писал он 19 декабря 1893 г., – приведут к развитию среди студентов сознания того, что именно из их рядов должен выйти тот пролетариат умственного труда, который призван плечом к плечу и в одних рядах со своими братьями рабочими, занятыми физическим трудом, сыграть значительную роль в надвигающейся революции. Буржуазным революциям прошлого от университетов требовались только адвокаты, как лучшее сырье, из которого формировались их политические деятели; для освобождения рабочего класса понадобятся, кроме того, врачи, инженеры, химики, агрономы и другие специалисты, ибо дело идет о том, чтобы овладеть управлением не только политической машиной, но и всем общественным производством, а тут уж нужны будут отнюдь не звонкие фразы, а солидные знания»[738]. Новым моментом здесь является важное указание на существенное различие между буржуазной и пролетарской революцией с точки зрения потребности в специалистах.

Известно, какое большое значение правильному решению проблемы использования буржуазных специалистов после Октябрьской революции придавал Ленин и какое значение сама эта проблема имела в первые годы Советской власти.

Пока шел процесс обобщения опыта революции 1848 – 1849 гг. и пока вместе с тем еще сохранялись какие-то надежды на возможность нового революционного подъема, Энгельс постоянно имел в поле зрения проблемы предстоящей революции и будущего общества, размышлял над возможными перспективами развития. Но вступление европейского общества в полосу относительно мирного развития и начало периода реакции в конце концов обусловили переориентацию его внимания. Этому в значительной степени способствовало и поглощавшее много времени и сил вынужденное обстоятельствами занятие «проклятой коммерцией». На целый ряд лет интересующие нас темы исчезают из литературной деятельности Энгельса.

Первые объективные предпосылки для изменения ситуации стали складываться только с конца 50-х годов.

В 1857 г. начался первый мировой экономический кризис. Маркс и Энгельс ожидали, что он может вызвать начало революционного процесса. Маркс спешит теперь, как он говорит, «до потопа», т.е. до возможного начала революции, разработать свою экономическую теорию хотя бы в общих чертах. В конце августа 1857 г. он приступает к работе и до мая 1858 г. создает грандиозную, объемом в 50 печатных листов, рукопись под названием «Критика политической экономии» – первоначальный вариант будущего «Капитала». В этой рукописи он делает свое второе великое открытие – открывает прибавочную стоимость и в общих чертах разрабатывает теорию прибавочной стоимости. На этой новой основе он развивает новые представления о будущем обществе. Впервые осуществленная недавно полная русская публикация этого гениального произведения позволяет теперь нашему читателю непосредственно изучать его и в полной мере оценить все богатство развитых здесь идей[739]. То, что относится здесь к теории коммунистического общества, заслуживает специального рассмотрения. Однако, по свидетельству Энгельса, в те годы Маркс разрабатывал свою теорию прибавочной стоимости «наедине с самим собой»[740]. Поэтому и развитые в связи с ней новые представления о коммунистическом обществе, очевидно, остались тогда неизвестны Энгельсу. Во всяком случае они не нашли никакого прямого отражения в его собственных работах.

Экономический кризис 1857 г. не привел непосредственно к революции, но он обусловил оживление и новый подъем революционного движения. В 1864 г. этот подъем привел к основанию в Лондоне первой массовой международной организации пролетариата – «Международного Товарищества Рабочих», I Интернационала. Его подлинным основателем и фактическим руководителем явился Маркс. Позднее, после возвращения в Лондон, его главным помощником в этом деле стал Энгельс.

К 1865 г. относится важное высказывание Энгельса о будущем обществе в письме к немецкому буржуазному философу-неокантианцу Фридриху Альберту Ланге. В сдержанной форме, но вполне определенно, Энгельс подвергает критике его мальтузианские взгляды.

Критика мальтузианства с коммунистической точки зрения сводится к решению вопроса: как может справиться будущее общество с проблемой перенаселения. В письме к Ланге от 29 марта Энгельс указывает ее общее решение:

«Мы исходим из того, что те же самые силы, которые создали современное буржуазное общество… что эти средства производства и обмена будут также достаточны для того, чтобы в течение короткого времени… настолько поднять производительную силу каждого отдельного человека, что он сможет производить достаточное количество для потребления двух, трех, четырех, пяти, шести человек; что в городской промышленности освободится достаточное количество людей для того, чтобы направить в помощь земледелию совсем иные силы, чем это было до сих пор; что, наконец, и наука сможет быть применена в земледелии в массовом масштабе и с той же последовательностью, как и в промышленности; что эксплуатация областей Юго-Восточной Европы и Западной Америки, неисчерпаемо плодородных, удобренных для нас самой природой, может быть осуществлена в несравненно более грандиозном масштабе, чем это делалось до сих пор. Если после того, как все эти области будут перепаханы, наступит недостаток в продуктах, то будет еще достаточно времени, чтобы произнести: caveant consules»[741].

«Caveant consules ne quid respublica detrimenti capiat» – «Пусть будут бдительны консулы, чтобы республика не потерпела ущерба». В Древнем Риме эту формулу сенат применял в момент грозящей государству опасности – и консулы наделялись диктаторскими полномочиями. «Пусть будут бдительны консулы» – люди будущего еще успеют подумать, еще успеют принять чрезвычайные меры.

Через 16 лет Энгельс снова возвращается к той же теме и развивает ее в письме к Каутскому от 1 февраля 1881 года. Вот это замечательное рассуждение, с поразительной ясностью выявляющее специфически марксистское отношение к будущему:

«Если катедер-социалисты настойчиво требуют от нас, пролетарских социалистов, разрешить им загадку, каким образом мы сможем устранить возможную угрозу перенаселения и связанную с этим опасность краха нового социального строя, то из этого вовсе не следует, что я обязан выполнить их желание. Разрешать за этих людей все их сомнения, возникающие у них из-за их собственной путаной сверхмудрости… было бы, полагаю, просто потерей времени…

К тому же я отнюдь не считаю этот вопрос злободневным в такой момент, когда только что возникающее американское массовое производство и подлинное крупное земледелие грозят форменным образом удушить нас лавиной произведенных ими жизненных средств; накануне переворота, который в числе других последствий только еще должен привести к заселению земного шара… накануне переворота, который также и в Европе необходимо потребует сильного прироста населения…

Запугивания здесь ни к чему.

Абстрактная возможность такого численного роста человечества, которая вызовет необходимость положить этому росту предел, конечно, существует. Но если когда-нибудь коммунистическое общество вынуждено будет регулировать производство людей, так же как оно к тому времени уже урегулирует производство вещей, то именно оно и только оно сможет выполнить это без затруднений. Планомерно достигнуть в таком обществе результата, какой уже теперь во Франции и Нижней Австрии возник в процессе стихийного, беспланового развития, кажется мне не таким уже трудным делом. Во всяком случае, люди в коммунистическом обществе сами решат, следует ли применять для этого какие-либо меры, когда и как, и какие именно. Я не считаю себя призванным к тому, чтобы предлагать им что-либо или давать им соответствующие советы. Эти люди, во всяком случае, будут не глупее нас с Вами» и т.д.[742].

Основные моменты, к которым сводится ответ Энгельса, можно резюмировать в следующих положениях.

1) В настоящее время опасения перенаселения неактуальны. Освоение новых земель на всем земном шаре и развитие подлинно крупного (т.е. с использованием машин и достижений науки) земледелия создадут на ближайшее будущее возможности для значительного роста населения.

2) Абстрактные расчеты возможного роста населения в будущем описывают лишь существующую тенденцию, но отнюдь не то, как пойдет в будущем развитие реального процесса, которое определяется многими факторами.

3) Если даже допустить абстрактную возможность чрезмерного роста населения, то и это не дает еще оснований для страха. Существующий исторический опыт показывает, что даже в стихийно развивающемся современном обществе рост населения регулируется и ограничивается. Тем легче будет, в случае необходимости, достигнуть такого же результата в сознательно развивающемся коммунистическом обществе.

4) Возможная угроза перенаселения при существующих общественных условиях является лишним доказательством того, что буржуазное общество должно быть в корне преобразовано.

5) Пытаться же решить наперед все те конкретные проблемы, с которыми может столкнуться будущее общество, нет необходимости. Люди будущего, люди коммунистического общества сами решат свои проблемы. Эти люди, во всяком случае, будут не глупее нас.

Таким образом, Энгельс опирается на материалистическое понимание истории: если люди смогут поставить под свой контроль определяющую сферу своей деятельности – производство вещей, то тем более они смогут регулировать и производство людей. И он рассуждает как последовательный диалектик: нельзя абсолютизировать абстрактную тенденцию роста населения и, главное, нельзя, исходя из наличных данных, решать относительно будущего, когда, как и какие именно меры необходимо будет принять против угрозы перенаселения.

То и другое отличает Энгельса как представителя научного коммунизма, в основе которого лежит диалектико-материалистическое понимание истории.

В сентябре 1867 г. вышел в свет I том «Капитала». Для теории научного коммунизма это событие явилось важнейшей исторической вехой. Завершился длительный и сложный процесс превращения социализма и коммунизма из утопии в науку. Как указывал Энгельс, только благодаря материалистическому пониманию истории и теории прибавочной стоимости коммунизм стал наукой. «Это наше миропонимание, – говорил он о коммунистическом мировоззрении, – впервые выступившее перед миром в „Нищете философии“ Маркса и в „Коммунистическом манифесте“, пережило более чем двадцатилетний инкубационный период, пока с появлением „Капитала“ оно не стало захватывать с возрастающей быстротой все более и более широкие круги»[743].

В ряде своих рецензий на I том Энгельс подчеркивает коммунистическую направленность «Капитала».

Одним из главных отличий научного коммунизма от всякого рода утопизма явилось понимание не только исторически преходящего характера капитализма, но и его исторической необходимости. Эту особенность научного коммунизма и вытекающее из нее понимание двух основных материальных предпосылок коммунистической революции Энгельс выделяет в наиболее интересной своей рецензии на I том «Капитала» для газеты «Demokratisches Wochenblatt», написанной в марте 1868 года. Заканчивая ее, он пишет: «С какой остротой Маркс подчеркивает отрицательные стороны капиталистического производства, с такой же ясностью он доказывает, что эта общественная форма была необходима для того, чтобы развить производительные силы общества до такой высокой ступени, которая сделает возможным равное, достойное человека развитие всех членов общества. Все прежние общественные формы были для этого слишком бедны. Только капиталистическое производство создает необходимые для этого богатства и производительные силы. Но одновременно оно создает в лице массы угнетенных рабочих тот общественный класс, который все более становится перед необходимостью взять эти богатства и производительные силы в свои руки, с тем чтобы использовать их не в интересах класса-монополиста, как они используются в настоящее время, а в интересах всего общества»[744].

Систематизация теории научного коммунизма

После Парижской Коммуны складывается новая историческая ситуация и вместе с тем начинается новый период в истории марксизма – один из самых плодотворных периодов и в жизни Энгельса-теоретика.

В III главе уже было показано, какие существенные сдвиги произошли в эти годы в представлениях Энгельса о судьбах государства в будущем и о роли сознания в будущем обществе. В ряде работ, писем и выступлений Энгельс развивает и другие стороны марксистской теории коммунистического общества («К жилищному вопросу», «Эмигрантская литература», письмо Бебелю от 18 – 28 марта 1875 г. с критикой проекта Готской программы и т.д.). Но особое, центральное место в его теоретической деятельности в этот период занимает работа над «Анти-Дюрингом» – этой подлинной энциклопедией марксизма.

В I главе «Введения» и в I главе третьего отдела Энгельс прослеживает процесс развития социализма от утопии к науке. Выясняя причины этого развития, он вместе с тем устанавливает, в чем заключается принципиальное различие между утопией и наукой.

Выяснение его представляет для нас отнюдь не чисто исторический интерес. Ведь из уяснения этого различия вытекает понимание специфики научного прогноза будущего, специфики научной теории коммунистического общества.

Начиная свой анализ, Энгельс сразу же указывает на двоякую зависимость современного, научного социализма: от его социальной, в конечном счете экономической основы (это главная, определяющая зависимость) и от его теоретических предпосылок, от «накопленного до него идейного материала»[745]. То же самое, очевидно, можно сказать и о составной части этого современного учения – о теории будущего общества. Она тоже не только вырастает из анализа истории общества, существующего общества и тенденций его развития, но и исходит из накопленного до нее идейного материала.

Социалистические идеи являются более или менее адекватным теоретическим выражением пролетарского движения, и от ступени развития пролетариата, от степени зрелости классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией зависит характер социалистических теорий.

Поэтому и утопизм был обусловлен исторически: «Незрелому состоянию капиталистического производства, незрелым классовым отношениям соответствовали и незрелые теории. Решение общественных задач, еще скрытое в неразвитых экономических отношениях, приходилось выдумывать из головы… Эти новые социальные системы заранее были обречены на то, чтобы оставаться утопиями, и чем больше разрабатывались они в подробностях, тем дальше они должны были уноситься в область чистой фантазии…»[746].

Чтобы превратить социализм в науку, необходимо было поставить его на реальную почву. Энгельс показывает, как складывались объективные предпосылки для этого: развитие крупной промышленности, классовой борьбы между пролетариатом и буржуазией, диалектико-материалистического мировоззрения[747].

В чем же заключается специфическое отличие научного социализма от утопического?

Во-первых, теоретической основой научного социализма является: 1) диалектический метод, 2) материалистическое понимание истории, 3) теория прибавочной стоимости.

Во-вторых, научный социализм является теоретическим выражением пролетарского движения, он выражает интересы современного промышленного пролетариата.

В-третьих, научный социализм является специфическим продуктом эпохи крупной промышленности, в любую другую эпоху, когда не созрели еще объективные материальные предпосылки коммунистического преобразования общества, он был невозможен.

Таковы теоретические, классовые и экономические предпосылки научного социализма.

Отсюда вытекают и специфические особенности научной теории будущего, коммунистического общества. Основой ее является диалектико-материалистическое понимание истории, т.е. диалектико-материалистическая концепция развития общества. Энгельс подчеркивает такие особенности научной теории будущего: 1) элементы будущего она стремится обнаружить путем анализа существующего общества (очевидно, опираясь на знание закономерностей развития общества, выявленных путем анализа всей его прежней истории), 2) этот анализ направлен прежде всего и главным образом на экономическую основу общества, развитие которой в конечном счете определяет все развитие общества, 3) научная теория избегает чрезмерной детализации выводов и представлений относительно будущего (очевидно, что мера конкретизации определяется объективными условиями, а не произвольными соображениями) .

Вот те общие выводы, которые вытекают из рассуждений Энгельса о соотношении социализма утопического и научного.

Важнейшее значение имеет II глава третьего отдела, в которой Энгельс дает очерк теории научного социализма.

Глава начинается с изложения основ материалистического понимания истории. Эта концепция приводит к важному методологическому выводу относительно средств преобразования общества: «Надо не изобретать эти средства из головы, а открывать их при помощи головы в наличных материальных фактах производства»[748].

Энгельс выясняет основное противоречие капитализма.

С развитием капиталистического способа производства между общественным характером производства и частной формой присвоения, следовательно, между новыми производительными силами и устаревшими производственными отношениями, устаревшей формой собственности – именно частной собственностью – возникло противоречие. «В этом противоречии, которое придает новому способу производства его капиталистический характер, уже содержатся в зародыше все коллизии современности»[749].

Это основное противоречие капитализма проявляется как 1) «антагонизм между пролетариатом и буржуазией» и 2) «противоположность между организацией производства на отдельных фабриках и анархией производства во всем обществе»[750].

Конкретизация основного противоречия капитализма, выделение двух форм проявления данного противоречия и анализ противоположности между организацией производства на каждом отдельном предприятии и анархией производства во всем обществе при капитализме являются здесь новыми моментами в развитии теории научного коммунизма.

В чем же заключается разрешение противоречия между общественным производством и капиталистическим присвоением?

«Это разрешение может состоять лишь в том, что общественная природа современных производительных сил будет признана на деле и что, следовательно, способ производства, присвоения и обмена будет приведен в соответствие с общественным характером средств производства. А это может произойти только таким путем, что общество открыто и не прибегая ни к каким окольным путям возьмет в свое владение производительные силы, переросшие всякий другой способ управления ими, кроме общественного…

Когда с современными производительными силами станут обращаться сообразно с их познанной, наконец, природой, общественная анархия в производстве заменится общественно-планомерным регулированием производства сообразно потребностям как общества в целом, так и каждого его члена в отдельности. Тогда капиталистический способ присвоения… будет заменен новым способом присвоения продуктов…: с одной стороны, прямым общественным присвоением продуктов в качестве средств для поддержания и расширения производства, а с другой – прямым индивидуальным присвоением их в качестве средств к жизни и наслаждению[751].

Все более и более превращая громадное большинство населения в пролетариев, капиталистический способ производства создает силу, которая под угрозой гибели вынуждена совершить этот переворот… Пролетариат берет государственную власть и превращает средства производства прежде всего в государственную собственность[752]. Но тем самым он уничтожает самого себя как пролетариат, тем самым он уничтожает все классовые различия и классовые противоположности, а вместе с тем и государство как государство… Когда государство наконец-то становится действительно представителем всего общества, тогда оно само себя делает излишним. С того времени, когда не будет ни одного общественного класса, который надо бы было держать в подавлении, с того времени, когда исчезнут вместе с классовым господством, вместе с борьбой за отдельное существование, порождаемой теперешней анархией в производстве, те столкновения и эксцессы, которые проистекают из этой борьбы, – с этого времени нечего будет подавлять, не будет и надобности в особой силе для подавления, в государстве. Первый акт, в котором государство выступает действительно как представитель всего общества – взятие во владение средств производства от имени общества, – является в то же время последним самостоятельным актом его как государства. Вмешательство государственной власти в общественные отношения становится тогда в одной области за другой излишним и само собой засыпает. На место управления лицами становится управление вещами и руководство производственными процессами[753]. Государство не „отменяется“, оно отмирает[754]…

Взятие обществом всех средств производства в свое владение… стало возможным, стало исторической необходимостью лишь тогда, когда материальные условия его проведения в жизнь оказались налицо. Как и всякий другой общественный прогресс, оно становится осуществимым не вследствие осознания того, что существование классов противоречит справедливости, равенству и т.д., не вследствие простого желания отменить классы, а в силу известных новых экономических условий[755]. Разделение общества на классы – эксплуатирующий и эксплуатируемый, господствующий и угнетенный – было неизбежным следствием прежнего незначительного развития производства…

Оно обусловливалось недостаточностью производства и будет уничтожено полным развитием современных производительных сил. И действительно, упразднение общественных классов предполагает достижение такой ступени исторического развития, на которой является анахронизмом, выступает как отжившее не только существование того или другого определенного господствующего класса, но и какого бы то ни было господствующего класса вообще, а следовательно, и самое деление на классы. Следовательно, упразднение классов предполагает такую высокую ступень развития производства, на которой присвоение особым общественным классом средств производства и продуктов, – а с ними и политического господства, монополии образования и духовного руководства, – не только становится излишним, но и является препятствием для экономического, политического и интеллектуального развития. Эта ступень теперь достигнута… Свойственная современным средствам производства сила расширения разрывает оковы, наложенные капиталистическим способом производства. Освобождение средств производства от этих оков есть единственное предварительное условие беспрерывного, постоянно ускоряющегося развития производительных сил, а благодаря этому – и практически безграничного роста самого производства. Но этого недостаточно. Обращение средств производства в общественную собственность устраняет не только существующее теперь искусственное торможение производства, но также и то прямое расточение и уничтожение производительных сил и продуктов, которое в настоящее время является неизбежным спутником производства и достигает своих высших размеров в кризисах. Сверх того, оно сберегает для общества массу средств производства и продуктов путем устранения безумной роскоши и мотовства господствующих теперь классов и их политических представителей. Возможность обеспечить всем членам общества путем общественного производства не только вполне достаточные и с каждым днем улучшающиеся материальные условия существования, но также полное свободное развитие и применение их физических и духовных способностей, – эта возможность достигнута теперь впервые, но теперь она действительно достигнута.

Раз общество возьмет во владение средства производства, то будет устранено товарное производство, а вместе с тем и господство продукта над производителями. Анархия внутри общественного производства заменяется планомерной, сознательной организацией. Прекращается борьба за отдельное существование. Тем самым человек теперь – в известном смысле окончательно – выделяется из царства животных и из звериных условий существования переходит в условия действительно человеческие». И далее следует уже известное нам рассуждение, завершающееся знаменитым тезисом: «Это есть скачок человечества из царства необходимости в царство свободы»[756].

Весь этот замечательный фрагмент представляет собой обобщенное, целостное изложение тех положений теории научного социализма, которые были выработаны уже до этого. Но в одном отношении здесь развивается мысль, к которой Энгельс подошел в ходе работы над «Диалектикой природы», и в этом отношении здесь делается важный шаг вперед. Это – мысль о роли общественного сознания в будущем, коммунистическом обществе. Предшественники научного коммунизма тоже говорили о разумности будущего общества. Но это утверждение имело у них существенно иной смысл. Ведь все они исходили из идеалистического понимания истории, а Энгельс был последовательный материалист. За сходными высказываниями стоит в данном случае существенно различное понимание одной и той же объективной реальности, относящейся к будущему.

III глава третьего отдела посвящена проблеме производства. В этой главе нас специально интересует вопрос об уничтожении противоположности между городом и деревней. Энгельс рассматривает его в более широком плане уничтожения старого разделения труда.

«Уже первое крупное разделение труда – отделение города от деревни – обрекло сельское население на тысячелетия отупения, а горожан – на порабощение каждого его специальным ремеслом. Оно уничтожило основу духовного развития одних и физического развития других… Вместе с разделением труда разделяется и сам человек…»

В буржуазном обществе каждый прикован на всю жизнь к одной определенной специальности – «даже и тогда, когда этой специальностью является просто ничегонеделание».

«Уже утописты вполне понимали последствия разделения труда… И Фурье, и Оуэн требовали уничтожения противоположности между городом и деревней как первого и основного условия для уничтожения старого разделения труда вообще…[757]

Овладев всеми средствами производства в целях их общественно-планомерного применения, общество уничтожит существующее ныне порабощение людей их собственными средствами производства. Само собой разумеется, что общество не может освободить себя, не освободив каждого отдельного человека[758]. Старый способ производства должен быть, следовательно, коренным образом перевернут, и в особенности должно исчезнуть старое разделение труда. На его место должна вступить такая организация производства, где, с одной стороны, никто не мог бы сваливать на других свою долю участия в производительном труде, этом естественном условии человеческого существования, и где, с другой стороны, производительный труд, вместо того чтобы быть средством порабощения людей, стал бы средством их освобождения, предоставляя каждому возможность развивать во всех направлениях и действенно проявлять все свои способности, как физические, так и духовные, – где, следовательно, производительный труд из тяжелого бремени превратится в наслаждение.

Все это в настоящее время уже отнюдь не фантазия и не благочестивое пожелание. При современном развитии производительных сил достаточно уже того увеличения производства, которое будет вызвано самим фактом обобществления производительных сил, достаточно одного устранения проистекающих из капиталистического способа производства затруднений и помех, расточения продуктов и средств производства, чтобы, при всеобщем участии в труде, рабочее время каждого было доведено до незначительных, по нынешним представлениям, размеров.

Точно так же уничтожение старого разделения труда отнюдь не является таким требованием, которое может быть осуществлено лишь в ущерб производительности труда. Напротив, благодаря крупной промышленности оно стало условием самого производства…

Только общество, способное установить гармоническое сочетание своих производительных сил по единому общему плану, может позволить промышленности разместиться по всей стране так, как это наиболее удобно для ее развития и сохранения, а также и для развития прочих элементов производства[759].

Таким образом, уничтожение противоположности между городом и деревней не только возможно, – оно стало прямой необходимостью для самого промышленного производства, как и для производства сельскохозяйственного, и, сверх того, оно необходимо в интересах общественной гигиены…

Вырастив новое поколение всесторонне развитых производителей, которые понимают научные основы всего промышленного производства и каждый из которых изучил на практике целый ряд отраслей производства от начала до конца, общество тем самым создаст новую производительную силу, которая с избытком перевесит труд по перевозке сырья и топлива из более отдаленных пунктов.

Следовательно, уничтожение разрыва между городом и деревней не представляет собой утопию также и с той стороны, с которой условием его является возможно более равномерное распределение крупной промышленности по всей стране. Правда, в лице крупных городов цивилизация оставила нам такое наследие, избавиться от которого будет стоить много времени и усилий. Но они должны быть устранены – и будут устранены, хотя бы это был очень продолжительный процесс…»[760].

Прежде чем заняться анализом этого рассуждения Энгельса об уничтожении противоположности между городом и деревней, уясним себе тот общий контекст, в котором он рассматривает данную проблему.

Энгельс исходит из более общей необходимости уничтожения старого разделения труда.

Согласно представлениям Дюринга о будущем, человечество, как и до сих пор, будет делиться на определенное число «экономических разновидностей» людей, каковыми разновидностями являются, например, «тачечники» и «архитекторы». И Энгельс саркастически замечает: «Выходит, что общество в целом должно стать господином средств производства лишь для того, чтобы каждый отдельный член общества оставался рабом своих средств производства, получив только право выбрать, какое средство производства должно порабощать его»[761].

Пример Дюринга относительно «тачечников» и «архитекторов» Энгельс разбирал во втором отделе «Анти-Дюринга», где по этому поводу он писал: «Способу мышления образованных классов, унаследованному г-ном Дюрингом, должно, конечно, казаться чудовищным, что настанет время, когда не будет ни тачечников, ни архитекторов по профессии и когда человек, который в течение получаса давал указания как архитектор, будет затем в течение некоторого времени толкать тачку, пока не явится опять необходимость в его деятельности как архитектора. Хорош был бы социализм, увековечивающий профессиональных тачечников!»[762].

Этот пример Энгельса особенно важен, ибо он дает наглядное представление о том, как Энгельс представлял себе результат уничтожения старого разделения труда. Однако не следует забывать, что здесь перед нами лишь наглядный пример, иллюстрация – не более. Ведь Энгельс берет пример Дюринга и на этом примере иллюстрирует свое понимание вопроса. С марксистской точки зрения Энгельса такой пример сам по себе даже не является безупречным. Ведь с точки зрения научного социализма будущее общество должно опираться на крупную промышленность, на машинное производство. Следовательно, для «тачечников» как таковых там просто не останется места.

Энгельс дает картину, которую нельзя отождествить ни с «сеансами» Фурье, ни с соответствующим представлением, которое мы встречали в «Немецкой идеологии». Ее рациональный смысл сводится к двум моментам. Во-первых, в будущем обществе люди не будут прикованы к определенным профессиям, а смогут свободно переходить от одного вида деятельности к другому. Во-вторых, люди будут развиты всесторонне и поэтому смогут легко совершать такие переходы. То и другое было прекрасно выражено в приводимом Энгельсом высказывании Маркса в «Капитале» относительно всесторонне развитого индивида, для которого различные общественные функции суть сменяющие друг друга способы жизнедеятельности[763].

С точки зрения необходимости уничтожить старое разделение труда подходит Энгельс и к проблеме уничтожения противоположности между городом и деревней. В «Анти-Дюринге» эта проблема рассматривается наиболее полно.

Энгельс указывает на Фурье и Оуэна как на предшественников научного социализма в данном вопросе. Но они не были в этом отношении первыми и тем более единственными. Наряду с Фурье и Оуэном мысль об уничтожении противоположности между городом и деревней или об уничтожении больших городов ясно высказывали представители революционного направления в утопическом коммунизме, идущего от Бабёфа: Буонарроти, Дезами, Вейтлинг.

Чем же отличаются взгляды Энгельса от этих представлений его предшественников? Вероятно, по крайней мере тремя важными особенностями.

Во-первых, критерием для Энгельса являются прежде всего интересы развития производства и в конечном счете интересы развития самого человека.

Во-вторых, Энгельс не стремится предсказать форму, в которой должна быть разрешена противоположность между городом и деревней[764].

В-третьих, поскольку предпосылкой разрешения данной противоположности, как и предпосылкой всего коммунистического преобразования общества, является развитие крупной промышленности, постольку основой будущих поселений может стать только крупное машинное производство. А в этом отношении современный город по своему характеру, очевидно, ближе, чем деревня, к прообразу будущего. Различия по данному пункту можно схематически представить следующим образом. Бабёф, Буонарроти: превращение города в деревню. Оуэн, Дезами, Вейтлинг: превращение города и деревни в нечто среднее. Энгельс: превращение города и деревни в нечто третье, но на основе достижений материальной культуры города.

В основе всех трех указанных отличий лежит, очевидно, одно фундаментальное: диалектико-материалистическое понимание истории.

Следует подчеркнуть, что необходимость уничтожения противоположности между городом и деревней Энгельс мотивирует интересами развития производства и самого человека. В условиях XIX века, из которых исходил Энгельс, это могло быть осуществлено только таким путем, который в то же время устранял и большие города. Если в новых, изменившихся условиях уничтожение данной противоположности, исходя из тех же бесспорно решающих интересов развития производства и самого человека, становится возможным и необходимым осуществить каким-то иным, новым путем, то это нисколько не противоречит основной концепции Энгельса, но означает изменение конкретного решения проблемы как следствие изменения исторических условий ее решения.

IV глава третьего отдела посвящена проблеме распределения. В интересующем нас плане ее органически дополняет материал VI главы второго отдела, посвященной проблеме простого и сложного труда.

Энгельс исходит из того, что способ производства определяет способ распределения.

В VI главе второго отдела он дает общую характеристику распределения в будущем обществе: «Для социализма, который хочет освободить человеческую рабочую силу от ее положения товара, очень важно понять, что труд не имеет стоимости и не может иметь ее. При таком понимании теряют почву все попытки регулировать будущее распределение средств существования как своего рода высшую форму заработной платы, – попытки, перешедшие к г-ну Дюрингу по наследству от стихийного рабочего социализма. Отсюда как дальнейший вывод вытекает, что распределение, поскольку оно управляется чисто экономическими соображениями, будет регулироваться интересами производства, развитие же производства больше всего стимулируется таким способом распределения, который позволяет всем членам общества как можно более всесторонне развивать, поддерживать и проявлять свои способности»[765].

Затем он касается вопроса о том, будет ли «в обществе, организованном социалистически», различие между простым и сложным трудом влиять на распределение средств существования: «Как же в целом разрешается важный вопрос о более высокой оплате сложного труда? В обществе частных производителей расходы по обучению работника покрываются частными лицами или их семьями; поэтому частным лицам и достается в первую очередь более высокая цена обученной рабочей силы: искусный раб продается по более высокой цене, искусный наемный рабочий получает более высокую заработную плату. В обществе, организованном социалистически, эти расходы несет общество, поэтому ему принадлежат и плоды, т.е. бóльшие стоимости, созданные сложным трудом. Сам работник не вправе претендовать на добавочную оплату…»[766]. Очевидно, что под «социалистически организованным обществом» Энгельс понимает здесь коммунистическое общество.

К вопросу о распределении по существу примыкает и вопрос о равенстве, который Энгельс специально рассматривает в X главе первого отдела, а первоначально – в подготовительных материалах к «Анти-Дюрингу», относящихся ко второй половине 1876 года. Критика Энгельсом попытки Дюринга отождествить равенство и справедливость представляет чрезвычайный интерес. Вот что писал Энгельс по этому поводу в подготовительных материалах к книге:

«Представление о том, что равенство есть выражение справедливости, принцип совершенного политического и социального строя, возникло вполне исторически…

Равенство существует лишь в рамках противоположности к неравенству, справедливость – лишь в рамках противоположности к несправедливости; следовательно, над этими понятиями еще тяготеет противоположность по отношению к предшествующей истории, стало быть – само старое общество.

Уже в силу этого обстоятельства понятия равенства и справедливости не могут выражать вечную справедливость и истину. Через несколько поколений общественного развития при коммунистическом строе и при умножившихся ресурсах люди должны будут дойти до того, что кичливые требования равенства и права будут казаться столь же смешными, как смешно, когда теперь кичатся дворянскими и тому подобными наследственными привилегиями. Противоположность как по отношению к старому неравенству и к старому положительному праву, так и по отношению к новому, переходному праву исчезнет из практической жизни; тому, кто будет настаивать, чтобы ему с педантической точностью была выдана причитающаяся ему равная и справедливая доля продуктов, – тому в насмешку выдадут двойную порцию…»[767].

Основной вывод этого рассуждения в чеканной форме повторяется затем в тексте «Анти-Дюринга»: «Действительное содержание пролетарского требования равенства сводится к требованию уничтожения классов. Всякое требование равенства, идущее дальше этого, неизбежно приводит к нелепости»[768].

Марксистская постановка вопроса о социальном равенстве дается здесь не впервые. В том же аспекте она по существу была дана в письме Энгельса Бебелю 18 – 28 марта 1875 года. Но в «Анти-Дюринге» – во второй половине 1876 г. – решение этого вопроса в смысле полноты и ясности приобретает классическую форму. Новое здесь заключается в историческом анализе и, на основе его, в выводах относительно будущего.

Факты показывают, что в таком виде проблема равенства была поставлена и решена в работах Энгельса в период после Парижской Коммуны, особенно в середине 70-х годов (1875 – 1876 гг.).

Решение Энгельса явным образом опирается на диалектико-материалистическое понимание истории.

Анализ прошлой истории показывает, что представления о равенстве не оставались неизменными, а постоянно, с каждой новой эпохой изменялись. Отсюда следует, что и в будущем они должны будут претерпеть существенные изменения. Нельзя, исходя из существующих представлений о равенстве и справедливости, судить о более или менее отдаленном будущем. Будущее не может быть похоже на настоящее и не может вполне соответствовать существующим в настоящее время идеалам, например, теперешним представлениям о справедливости.

И тут Энгельс, опираясь на диалектику, строит специфически марксистский прогноз будущего. «Равенство существует лишь в рамках противоположности к неравенству, справедливость – лишь в рамках противоположности к несправедливости». Это значит, что – по законам диалектики – одно не может существовать без другого. Поэтому с исчезновением социального неравенства утратит смысл и требование социального равенства. «Тому, кто будет настаивать, чтобы ему с педантической точностью была выдана причитающаяся ему равная и справедливая доля продуктов, – тому в насмешку выдадут двойную порцию».

Здесь, таким образом, Энгельс применяет тот же – специфически диалектический – методологический прием предвидения будущего, который применялся уже в «Экономическо-философских рукописях» Маркса (исчезновение в будущем противоположности «религия – атеизм»), в «Святом семействе» (исчезновение противоположности «пролетариат – буржуазия») и в «Немецкой идеологии» (исчезновение противоположности «эгоизм – самоотверженность»).

Отметим также, что будущее общество Энгельс рассматривает в его развитии. Он различает переходный период, которому будет соответствовать «переходное право» (это напоминает «Критику Готской программы»), и коммунистическое общество («коммунистический строй»). Он различает также более и менее отдаленные состояния коммунистического общества, когда говорит о том состоянии, которое будет достигнуто только «через несколько поколений общественного развития при коммунистическом строе».

Таким образом, и с этой стороны проявляется последовательно диалектическое понимание будущего.

Последняя, V глава третьего отдела называется «Государство, семья, воспитание». Здесь же рассматривается и вопрос о судьбе религии в будущем обществе. К этому же кругу проблем следует отнести и вопрос о морали, который рассматривается в IX главе первого отдела.

Одним словом, от сферы базиса (точнее говоря, от производства и распределения) Энгельс переходит к сфере надстройки (государство, мораль, религия). К этому последнему кругу он присоединяет два традиционных для социалистов и коммунистов вопроса: о семье и о воспитании.

Возьмем, как наиболее важный здесь, вопрос о морали.

Энгельс показывает, что мораль развивается, как и все остальное, – развивается по законам диалектики.

Общество до сих пор двигалось в классовых противоположностях. Поэтому и мораль всегда была классовой моралью. Из рамок классовой морали мы еще не вышли.

«Мораль, стоящая выше классовых противоположностей и всяких воспоминаний о них, действительно человеческая мораль станет возможной лишь на такой ступени развития общества, когда противоположность классов будет не только преодолена, но и забыта в жизненной практике»[769].

Энгельс явно различает в будущем две стадии развития, которым соответствуют: 1) еще классовая по своему характеру «пролетарская мораль будущего» и 2) уже бесклассовая, стоящая выше классовых противоположностей и всяких воспоминаний о них «действительно человеческая мораль».

Эта постановка вопроса о морали будущего является новым моментом в развитии теории будущего общества.

В заключение остановимся на одном методологически особо важном моменте – на защите Энгельсом основного социалистического вывода I тома «Капитала» об экспроприации экспроприаторов[770].

Дюринг был одним из первых критиков марксизма по данному вопросу. Его аргументы в различных вариантах повторялись потом и другими противниками научного социализма. Поэтому контраргументация Энгельса имеет не только исторический интерес.

Суть дела в двух словах сводится к следующему.

Прослеживая историческую тенденцию развития капитализма, Маркс приходит к выводу о неизбежности экспроприации экспроприаторов, т.е. уничтожения частной собственности на средства производства. И он констатирует, что весь исторический процесс развития отношений собственности происходит согласно диалектическому закону отрицания отрицания.

Пытаясь опровергнуть этот основной социалистический вывод Маркса, Дюринг утверждает, будто необходимость экспроприации экспроприаторов Маркс выводит из закона отрицания отрицания.

Энгельс детально разбирает ход рассуждений Маркса и показывает полную несостоятельность домыслов Дюринга. Эта антикритика со стороны Энгельса имеет особо важное значение. Ведь в сущности речь идет о способе предвидения будущего: как строит свой вывод относительно будущего Маркс – исходя из общедиалектических соображений или из конкретно-исторического анализа. Энгельс приходит к следующему результату:

«Таким образом, называя этот процесс отрицанием отрицания, Маркс и не помышляет о том, чтобы в этом видеть доказательство его исторической необходимости. Напротив: после того как он доказал исторически, что процесс этот отчасти уже действительно совершился, отчасти еще должен совершиться, только после этого Маркс характеризует его к тому же как такой процесс, который происходит по определенному диалектическому закону. Вот и все»[771].

Антикритика Энгельса позволяет сделать важный методологический вывод. Марксистская методология научного предвидения будущего органически сочетает в себе два основных элемента: 1) применение материалистической диалектики, диалектико-материалистического понимания исторического процесса, и, на этой основе, 2) конкретное исследование самого исторического процесса. Без любого из этих двух элементов не может быть подлинно научной, марксистской теории будущего общества.

Каковы же наиболее яркие достижения «Анти-Дюринга» в теории научного коммунизма и в теории будущего общества?

Это, во-первых, концепция двух великих открытий Маркса как предпосылки и основы теории научного коммунизма. Эта концепция дала ключ к пониманию специфического отличия научного коммунизма от утопического социализма и коммунизма, а следовательно, и специфики научной теории будущего общества. Она дала также ключ к пониманию истории марксизма и структуры марксизма, а следовательно, истории научного коммунизма и его места в системе марксистской теории.

Это, во-вторых, целостное изложение теории научного коммунизма, изложение, которое резюмирует прежние достижения Маркса и Энгельса и содержит целый ряд новых моментов.

Это, в-третьих, вывод о качественном изменении роли общественного сознания в коммунистическом обществе.

Это, в-четвертых, применение специфически диалектических приемов для прогноза будущего.

Все это в совокупности свидетельствует о выдающемся значении книги Энгельса в развитии научного коммунизма, в том числе и теории коммунистического общества.

Размышления о будущем обществе в последний период жизни

В период после смерти Маркса Энгельс разрабатывает целый ряд проблем предстоящего коммунистического преобразования общества. Ограничимся анализом трех из числа главных, а именно проблемами: семьи, государства и диалектики будущего[772]. Вопрос о предстоящем преобразовании формы семьи, которого Маркс и Энгельс касались в «Немецкой идеологии», в «Принципах коммунизма», в «Манифесте Коммунистической партии», в «Капитале», был исследован наиболее глубоко и всесторонне в книге Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства».

В марте – мае 1884 г. Энгельс создает одно из лучших своих произведений – книгу «Происхождение семьи, частной собственности и государства». И как это бывало каждый раз, когда он занимался специальными исследованиями и на их основе делал выводы относительно будущего, так и здесь в ходе исследования исторического развития форм семьи Энгельс приходит к новым, специфически марксистским выводам относительно будущего, коммунистического общества.

Прослеживая историческое развитие форм семьи, Энгельс резюмирует общий результат исследования и затем ставит вопрос о развитии семьи в будущем.

«Итак, – пишет он, – мы имеем три главные формы брака, в общем и целом соответствующие трем главным стадиям развития человечества. Дикости соответствует групповой брак, варварству – парный брак, цивилизации – моногамия, дополняемая нарушением супружеской верности и проституцией…

Но мы идем навстречу общественному перевороту, когда существовавшие до сих пор экономические основы моногамии столь же неминуемо исчезнут, как и основы ее дополнения – проституции… Предстоящий общественный переворот, который превратит в общественную собственность, по меньшей мере, неизмеримо бóльшую часть прочных, передаваемых по наследству богатств – средства производства, – сведет к минимуму всю эту заботу о том, кому передать наследство. Так как, однако, моногамия обязана своим происхождением экономическим причинам, то не исчезнет ли она, когда исчезнут эти причины?

Можно было бы не без основания ответить, что она не только не исчезнет, но, напротив, только тогда полностью осуществится… Проституция исчезнет, а моногамия, вместо того чтобы прекратить свое существование, станет, наконец, действительностью также и для мужчин.

Положение мужчин, таким образом, во всяком случае сильно изменится. Но и в положении женщин, всех женщин, произойдет значительная перемена. С переходом средств производства в общественную собственность индивидуальная семья перестанет быть хозяйственной единицей общества. Частное домашнее хозяйство превратится в общественную отрасль труда. Уход за детьми и их воспитание станут общественным делом; общество будет одинаково заботиться обо всех детях, будут ли они брачными или внебрачными[773]. Благодаря этому отпадет беспокойство о „последствиях“, которое в настоящее время составляет самый существенный общественный момент, – моральный и экономический, – мешающий девушке, не задумываясь, отдаться любимому мужчине. Не будет ли это достаточной причиной для постепенного возникновения более свободных половых отношений, а вместе с тем и более снисходительного подхода общественного мнения к девичьей чести и к женской стыдливости? И, наконец, разве мы не видели, что в современном мире моногамия и проституция хотя и составляют противоположности, но противоположности неразделимые, полюсы одного и того же общественного порядка? Может ли исчезнуть проституция, не увлекая за собой в пропасть и моногамию?»

По всем законам диалектики так и должно произойти. Но:

«Здесь вступает в действие новый момент, который ко времени развития моногамии существовал самое большее лишь в зародыше, – индивидуальная половая любовь».

Любовь в современном смысле развивается постепенно в средние века и в новое время. Энгельс определяет ее следующим образом:

«Современная половая любовь существенно отличается от простого полового влечения, от эроса древних. Во-первых, она предполагает у любимого существа взаимную любовь… Во-вторых, сила и продолжительность половой любви бывают такими, что невозможность обладания и разлука представляются обеим сторонам великим, если не величайшим несчастьем; они идут на огромный риск, даже ставят на карту свою жизнь, чтобы только принадлежать друг другу… И, наконец, появляется новый нравственный критерий для осуждения и оправдания половой связи; спрашивают не только о том, была ли она брачной или внебрачной, но и о том, возникла ли она по взаимной любви или нет…».

В условиях буржуазного общества брак остается классовым браком. Его в большей или меньшей, часто в решающей мере обусловливают – не любовь, а – побочные, экономические соображения.

«Полная свобода при заключении браков может, таким образом, стать общим достоянием только после того, как уничтожение капиталистического производства и созданных им отношений собственности устранит все побочные, экономические соображения, оказывающие теперь еще столь громадное влияние на выбор супруга. Тогда уже не останется больше никакого другого мотива, кроме взаимной склонности.

Так как половая любовь по природе своей исключительна, – хотя это ныне соблюдается только женщиной, – то брак, основанный на половой любви, по природе своей является единобрачием… Поэтому, как только отпадут экономические соображения, вследствие которых женщины мирились с этой обычной неверностью мужчин, – забота о своем собственном существовании и еще более о будущности детей, – так достигнутое благодаря этому равноправие женщин, судя по всему прежнему опыту, будет в бесконечно большей степени способствовать действительной моногамии мужчин, чем полиандрии женщин.

Но при этом от моногамии безусловно отпадут те характерные черты, которые ей навязаны ее возникновением из отношений собственности, а именно, во-первых, господство мужчины и, во-вторых, нерасторжимость брака… Если нравственным является только брак, основанный на любви, то он и остается таковым только пока любовь продолжает существовать. Но длительность чувства индивидуальной половой любви весьма различна у разных индивидов, в особенности у мужчин, и раз оно совершенно иссякло или вытеснено новой страстной любовью, то развод становится благодеянием как для обеих сторон, так и для общества. Надо только избавить людей от необходимости брести через ненужную грязь бракоразводного процесса.

Таким образом, то, что мы можем теперь предположить о формах отношений между полами после предстоящего уничтожения капиталистического производства, носит по преимуществу негативный характер, ограничивается в большинстве случаев тем, что будет устранено. Но что придет на смену? Это определится, когда вырастет новое поколение: поколение мужчин, которым никогда в жизни не придется покупать женщину за деньги или за другие социальные средства власти, и поколение женщин, которым никогда не придется ни отдаваться мужчине из каких-либо других побуждений, кроме подлинной любви, ни отказываться от близости с любимым мужчиной из боязни экономических последствий. Когда эти люди появятся, они отбросят ко всем чертям то, что согласно нынешним представлениям им полагается делать; они будут знать сами, как им поступать[774], и сами выработают соответственно этому свое общественное мнение о поступках каждого в отдельности, – и точка»[775].

Рассмотрим логическую структуру этого предвидения будущего.

Прослеживая историческое развитие форм семьи, Энгельс устанавливает такую последовательность ее основных исторически сменявших друг друга форм: групповой брак – парный брак – моногамия. Возникает вопрос: что дальше? Можно ли продолжить этот ряд в будущее и если да, то как?

Предшествующий анализ показал, что современная форма семьи, моногамия, опирается на определенные экономические основы, которые в конечном счете сводятся к частной собственности. Тот же анализ показал, что эта моногамия необходимо дополняется своей противоположностью – нарушением супружеской верности и, в особенности, проституцией. Значит, существующая моногамия не является таковой в прямом смысле слова: фактически она не является моногамией для мужчин и строгой моногамией для женщин.

Схематически это можно представить так: причина, основа – частная собственность; следствие – противоположность: моногамия и проституция.

Но в результате предстоящего коммунистического преобразования общества частная собственность будет уничтожена и заменена общественной собственностью на средства производства. Значит, экономическая основа современной моногамии и ее дополнения, ее противоположности – проституции – исчезнет. Отсюда следует, что вместе с причиной должны исчезнуть также и следствия – моногамия и проституция.

Однако в действительности дело обстоит сложнее. Проституция безусловно исчезнет. Моногамия в современном ее виде также исчезнет. Так что в этом смысле законы диалектического развития не могут быть и не будут нарушены: исчезнут обе стороны противоположности. Но исчезновение того, что называют моногамией в буржуазном обществе, не будет означать исчезновения моногамии вообще. Наоборот, мнимая моногамия превратится в действительную. Одним словом, она существенно изменится. В чем же будет состоять это изменение?

Современная моногамная семья, говорит Энгельс, характеризуется двумя основными чертами: 1) совместным ведением домашнего хозяйства, она является хозяйственной единицей общества, и 2) совместным воспитанием детей. Отсюда вытекает зависимость жены от мужа и детей от родителей. С обобществлением домашнего хозяйства и воспитания детей обе эти основы современной моногамной семьи отпадут, а тем самым изменятся и взаимоотношения между ее членами.

Обобществление домашнего хозяйства возможно только на основе развития крупной промышленности (эта мысль была высказана еще в «Немецкой идеологии»), путем превращения его в отрасль общественного производства. Таково основное средство экономического освобождения женщины, средство осуществления ее действительного социального равенства. Остановимся пока на этом вопросе.

В другой главе книги Энгельс развивает эту мысль следующим образом: «Освобождение женщины, ее уравнение в правах с мужчиной невозможно ни сейчас, ни в будущем, пока женщина отстранена от общественного производительного труда и вынуждена ограничиваться домашним частным трудом. Освобождение женщины станет возможным только тогда, когда она сможет в крупном, общественном масштабе участвовать в производстве, а работа по дому будет занимать ее лишь в незначительной мере. А это сделалось возможным только благодаря современной крупной промышленности, которая не только допускает женский труд в больших размерах, но и прямо требует его и все более и более стремится растворить частный домашний труд в общественном производстве»[776].

Через год в письме Гертруде Гильом-Шак Энгельс развивает ту же мысль: «Меня же, признаюсь, здоровье будущего поколения интересует больше, чем абсолютное формальное равноправие обоих полов в последние годы существования капиталистического способа производства. Действительное равноправие женщины и мужчины может, по моему убеждению, осуществиться лишь тогда, когда будет уничтожена эксплуатация капиталом и тех и других, а ведение домашнего хозяйства, которое является теперь частным занятием, превратится в отрасль общественного производства»[777].

Вернемся к вопросу о моногамии. С изменением экономической основы общества изменится и форма семьи. Но, как показывает Энгельс, форма семьи определяется не только экономическими причинами, хотя в существующем, буржуазном обществе они определяют ее решающим образом. Наряду с ними форму моногамной семьи обусловливает индивидуальная половая любовь. Эта последняя существовала не всегда, она является продуктом исторического развития и в современном ее виде существует только в новое время.

Поэтому с исчезновением экономических основ современной моногамной семьи форму брака будет решающим образом определять индивидуальная половая любовь. Эта любовь по природе своей исключительна, поэтому определяемая ею форма брака будет единобрачием, подлинной моногамией. Но поскольку брачные отношения между мужчиной и женщиной будут определяться только взаимной любовью, постольку и сам брак будет существовать лишь до тех пор, пока существует любовь.

Учитывая историческую тенденцию развития индивидуальной половой любви, можно предвидеть усиление моногамности. Но с исчезновением всех побочных причин отношения между мужчиной и женщиной должны стать более свободными. Иными станут и отношения между родителями и детьми.

Энгельс обращает наше внимание на важную особенность прогноза будущего (она относится, очевидно, не только к перспективе развития семьи): значительно легче предвидеть, что именно исчезнет, чего не будет, – чем то, что появится, что разовьется в будущем. И он еще раз подчеркивает: не мы, а люди будущего сами решат свои проблемы.

На что же опирается, что использует Энгельс, прогнозируя развитие семьи в будущем.

Это, во-первых, материалистическое понимание истории и его выводы: определяющая роль экономической основы общества, уничтожение частной собственности и замена ее общественной собственностью на средства производства, развитие крупной промышленности и т.д.

Это, во-вторых, диалектический метод: учет всестороннего взаимодействия развивающихся факторов, снятие обеих сторон противоположности и т.д.

В качестве методологических приемов Энгельс использует умозаключения по формуле «если – то» (экономическая основа – форма семьи), экстраполяцию (развитие форм семьи, развитие индивидуальной половой любви) и т.д.

Опираясь на этот богатейший арсенал средств, в ходе конкретного исследования эволюции форм семьи в прошлом Энгельс приходит к новым выводам относительно дальнейшего развития моногамной семьи. К таким конкретным результатам не приходили до этого ни предшественники, ни сами основоположники научного коммунизма.

К вопросу о государстве Энгельс обращался в этот период неоднократно.

Вскоре после смерти Маркса, в начале апреля Энгельс получил письмо от Филиппа Ван-Паттена, секретаря Центрального рабочего союза в Нью-Йорке, который просил разъяснить отношение Маркса к анархизму. Энгельс ответил ему 18 апреля, а в мае опубликовал этот ответ в составе второй части своей статьи «К смерти Карла Маркса» на страницах газеты «Sozialdemokrat», центрального органа социал-демократической партии Германии. Речь идет о проблеме государства в его отношении к пролетарской революции и коммунистическому обществу.

«Маркс и я, – пишет Энгельс, – с 1845 г.[778] держались того взгляда, что одним из конечных результатов грядущей пролетарской революции будет постепенное отмирание политической организации, носящей название государство… Но в то же время мы всегда держались того взгляда, что для достижения этой и других, гораздо более важных целей грядущей социальной революции рабочий класс должен прежде всего овладеть организованной политической властью государства и с ее помощью подавить сопротивление класса капиталистов и организовать общество по-новому[779] …Правда, это государство требует очень значительных изменений, прежде чем оно сможет выполнять свои новые функции… Анархисты ставят все на голову. Они заявляют, что пролетарская революция должна начать с упразднения политической организации государства…»[780].

Письмо Бернштейну от 28 января 1884 г. органически дополняет этот ответ[781].

И в том, и в другом письме Энгельс подчеркивает, что идея исчезновения государства в будущем возникла в марксизме очень рано, еще в период его становления, самостоятельно, а не под влиянием анархизма. В письме Ван-Паттену он указывает на главное отличие марксистского учения о государстве от анархизма – понимание необходимости периода диктатуры пролетариата и отмирания государства как определенного процесса.

Энгельс ясно указывает на две функции пролетарского государства: подавление сопротивления класса капиталистов и организация общества по-новому, экономическое преобразование общества. Это, очевидно, новый момент.

В начале 1884 г. вопрос о государстве Энгельс специально разрабатывает в книге, уже само название которой указывает на предмет исследования – «Происхождение семьи, частной собственности и государства». В ней он затрагивает и вопрос о будущем государства. Мы быстро приближаемся теперь, говорит он, к такой ступени развития производства, на которой существование классов становится прямой помехой производству. Классы неизбежно исчезнут. А с исчезновением классов исчезнет неизбежно и государство. «Общество, которое по-новому организует производство на основе свободной и равной ассоциации производителей, отправит всю государственную машину туда, где ей будет тогда настоящее место: в музее древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором»[782].

В начале 1886 г. Энгельс познакомился с книжкой голландского социалиста Ф.Д. Ньювенгейса «Как правят нашей страной». В связи с этим он затронул вопрос о необходимости разрушения бюрократически организованной государственной машины для перехода от капитализма к коммунизму – вопрос, который был специально разработан Марксом в 1871 г., при изучении и обобщении опыта Парижской Коммуны, в его работе «Гражданская война во Франции». 4 февраля Энгельс пишет Ньювенгейсу: «Голландия, кроме Англии и Швейцарии, единственная западноевропейская страна, которая в XVI – XVIII столетиях не была абсолютной монархией и имеет благодаря этому некоторые преимущества, в частности – остатки местного и провинциального самоуправления без настоящей бюрократии во французском или прусском духе. Это большое преимущество для развития национального характера, а также и для последующего развития; произведя сравнительно немного изменений, трудящийся [народ] мог бы установить здесь свободное самоуправление, которое должно быть нашим лучшим орудием при преобразовании способа производства. Ничего этого нет ни в Германии, ни во Франции – там это придется еще создавать заново»[783].

Характер существующего в данной стране государства в значительной мере определяет и способ предстоящего революционного преобразования общества. Наличие централизованной военно-бюрократической государственной машины обусловливает необходимость насильственного способа ее разрушения, насильственного пути развития революции. Наоборот, отсутствие такой развитой государственной машины дает возможность осуществить революционные преобразования относительно мирным путем, мирными средствами.

В свое время эту мысль развил Маркс, в речи, с которой он выступил на следующий день после закрытия Гаагского конгресса I Интернационала – на митинге в Амстердаме 8 сентября 1872 года[784].

Мысль, высказанная в письме Энгельса, непосредственно примыкает к данной концепции Маркса и развивает ее. Впоследствии изменения исторических условий определяли и дальнейшее развитие марксистской теории по вопросу о путях и средствах осуществления пролетарской революции.

В конце 1889 г. Энгельс снова касается вопроса о соотношении мирных и насильственных средств в пролетарской революции. 18 декабря он пишет Герсону Триру в Копенгаген: «У нас единое мнение в вопросе о том, что пролетариат не может завоевать политическое господство – единственную дверь в новое общество – без насильственной революции… Отвлекаясь от вопроса морали – об этом пункте здесь речи нет, и я его поэтому оставляю в стороне, – для меня как революционера пригодно всякое средство, ведущее к цели[785], как самое насильственное, так и то, которое кажется самым мирным»[786].

Сопоставим две крайние точки: определение коммунизма, данное Энгельсом в 1846 г. – «не признавать другого средства осуществления этих целей, кроме насильственной демократической революции»[787], – и это его письмо 1889 года. Основа осталась та же. И там, и здесь – «пролетариат не может завоевать политическое господство… без насильственной революции» – признается необходимость насильственной революции. Но появилось и нечто новое. Во-первых, за этим общим тезисом стоит теперь уже возможность исключений (Америка, Англия, Голландия, Швейцария). Во-вторых, позиция Энгельса становится более гибкой, диалектичной. Он уже не говорит: «никаких других средств, кроме насильственной революции». Наоборот: «пригодно всякое средство, ведущее к цели, – и самое насильственное, и, казалось бы, самое мирное».

Но надо сказать и другое. Нельзя отождествлять насильственную революцию с вооруженным восстанием, гражданской войной – вообще с вооруженной борьбой. Мирная революция в условиях антагонистического классового общества, очевидно, вообще невозможна. Всякая социальная революция в этих условиях неизбежно становится насильственной революцией. Но средства (способ), которыми она осуществляется, могут быть, в зависимости от условий, самыми различными – как мирными, так и немирными. Вот, очевидно, почему в рассматриваемом письме Энгельс говорит о средствах, которые кажутся мирными. Ведь это – мирные средства для осуществления насильственной революции.

Вопрос о сломе старой государственной машины, косвенным образом затронутый в письме к Триру, в начале 1891 г. был обстоятельно рассмотрен Энгельсом во введении к работе Маркса «Гражданская война во Франции». Энгельс не говорит здесь ничего принципиально нового, но он очень резко подчеркивает основные выводы, к которым пришел Маркс в 1871 г. и которые 20 лет спустя сохраняют полную силу. «Введение» датировано 18 марта 1891 г. – днем двадцатой годовщины Парижской Коммуны. В заключительной части его Энгельс пишет:

«Коммуна должна была с самого начала признать, что рабочий класс, придя к господству, не может дальше хозяйничать со старой государственной машиной; что рабочий класс, дабы не потерять снова своего только что завоеванного господства, должен, с одной стороны, устранить всю старую, доселе употреблявшуюся против него, машину угнетения, а с другой стороны, должен обеспечить себя против своих собственных депутатов и чиновников, объявляя их всех, без всякого исключения, сменяемыми в любое время».

Затем Энгельс кратко описывает процесс отчуждения государства от общества:

«В чем состояла характерная особенность прежнего государства? Первоначально общество путем простого разделения труда создало себе особые органы для защиты своих общих интересов. Но со временем эти органы, и главный из них – государственная власть, служа своим особым интересам, из слуг общества превратились в его повелителей… Именно в Америке лучше всего можно видеть, как развивается это обособление государственной власти от общества, для которого она первоначально должна была служить только орудием… Мы видим там две большие банды политических спекулянтов, которые попеременно забирают в свои руки государственную власть и эксплуатируют ее при помощи самых грязных средств и для самых грязных целей, а нация бессильна против этих двух больших картелей политиков, которые якобы находятся у нее на службе, а в действительности господствуют над ней и грабят ее».

Об обособлении государства от общества Маркс и Энгельс писали еще в «Немецкой идеологии». Но там это явление рассматривалось в самом общем виде как результат частной собственности, старого, классового разделения труда, разделения общества на противоположные классы. Из этого следовало, что с уничтожением частной собственности и классов, с переходом к коммунизму обособление государственной власти исчезнет по той простой причине, что исчезнет само государство. А как будет в переходный период, в период диктатуры пролетариата? Этот вопрос тогда вообще не рассматривался. Четверть века спустя Парижская Коммуна дала практический материал для нового обобщения, для постановки и решения вопроса – как предотвратить возможное обособление пролетарского государства.

«Против этого неизбежного во всех существовавших до сих пор государствах превращения государства и органов государства из слуг общества в господ над обществом Коммуна применила два безошибочных средства. Во-первых, она назначала на все должности, по управлению, по суду, по народному просвещению, лиц, выбранных всеобщим избирательным правом, и притом ввела право отзывать этих выборных в любое время по решению их избирателей. А во-вторых, она платила всем должностным лицам, как высшим, так и низшим, лишь такую плату, которую получали другие рабочие…

Этот взрыв старой государственной власти и ее замена новой, поистине демократической, подробно описаны в третьем отделе „Гражданской войны“». И далее: «В лучшем случае государство есть зло, которое по наследству передается пролетариату, одержавшему победу в борьбе за классовое господство; победивший пролетариат, так же, как и Коммуна, вынужден будет немедленно отсечь худшие стороны этого зла, до тех пор, пока поколение, выросшее в новых, свободных общественных условиях, окажется в состоянии выкинуть вон весь этот хлам государственности».

Эти последние слова во всяком случае бесспорно свидетельствуют о том, что для всего периода от установления диктатуры пролетариата до полного отмирания государства Энгельс считал необходимым осуществление особых мер, чтобы предотвратить возможное обособление государственной власти от общества. Вслед за Марксом он одобрял меры, принятые с этой целью Парижской Коммуной. В том же направлении работала и мысль Ленина, когда он писал свою гениальную книгу «Государство и революция»[788].

Энгельс заканчивает так:

«В последнее время социал-демократический филистер опять начинает испытывать спасительный страх при словах: диктатура пролетариата. Хотите ли знать, милостивые государи, как эта диктатура выглядит? Посмотрите на Парижскую Коммуну. Это была диктатура пролетариата»[789].

Через месяц, имея в виду опять-таки период диктатуры пролетариата, Энгельс подчеркивал, что во всяком случае он будет очень полезен в нравственном отношении:

«Возможен новый общественный строй, – писал он 30 апреля 1891 г. во введении к работе Маркса „Наемный труд и капитал“, – при котором исчезнут современные классовые различия и при котором – по-видимому, после короткого, связанного с некоторыми лишениями, но во всяком случае очень полезного в нравственном отношении переходного времени – средства для существования, пользования радостями жизни, получения образования и проявления всех физических и духовных способностей в равной мере, со все возрастающей полнотой будут предоставлены в распоряжение всех членов общества благодаря планомерному использованию и дальнейшему развитию уже существующих огромных производительных сил, при одинаковой для всех обязанности трудиться…»[790].

Вопрос о признании необходимости диктатуры пролетариата стал особенно актуален в 1891 г., когда в Германии социал-демократическая партия должна была принять новую программу. В январе Энгельс добился опубликования Марксовой «Критики Готской программы». В июне он подверг критическому разбору проект будущей Эрфуртской программы. Рукопись Энгельса «К критике проекта социал-демократической программы 1891 года» содержит важные положения, развивающие марксистскую теорию пролетарской революции.

Здесь, в частности, Энгельс по-новому ставит вопрос о форме диктатуры пролетариата: «Если что не подлежит никакому сомнению, так это то, что наша партия и рабочий класс могут прийти к господству только при такой политической форме, как демократическая республика. Эта последняя является даже специфической формой для диктатуры пролетариата, как показала уже великая французская революция»[791].

Теперь мы переходим к чрезвычайно важному и интересному вопросу – к специфически диалектическим представлениям Энгельса о будущем.

27 января 1886 г. в ответ на просьбу дать краткое изложение основных экономических, социальных и политических требований, выдвигаемых социалистами, Энгельс пишет Эдуарду Пизу:

«Партия, к которой я принадлежу, не выдвигает никаких раз навсегда готовых предложений. Наши взгляды на черты, отличающие будущее некапиталистическое общество от общества современного, являются точными выводами из исторических фактов и процессов развития и вне связи с этими фактами и процессами не имеют никакой теоретической и практической ценности»[792].

Что это значит?

Во-первых, это означает, конечно, что методология марксистского предвидения будущего исходит из анализа исторических фактов и процессов развития.

Но, во-вторых, это означает и нечто большее. Если представления о будущем строятся, исходя из анализа наличных исторических фактов и процессов развития, значит, с изменением данных фактов и процессов или с углублением их анализа должны неизбежно изменяться и выводимые таким путем представления о будущем. Одним словом, с развитием общества и средств познания должны развиваться и представления о будущем обществе. Отсюда следует, что теория коммунистического общества, созданная в середине XIX века, не может оставаться неизменной и во второй половине XX века.

Отсюда следует также, что в зависимости от уровня развития общества, с которого оно осуществит переход к коммунизму, будет находиться и характер самого коммунистического общества (минимальным уровнем является, конечно, достаточно высокое развитие крупной промышленности, крупного машинного производства).

Диалектический характер марксистской теории будущего общества не только в ее методологии, но и в ее содержании. В ряде писем и выступлений 90-х годов Энгельс касается вопроса о развитии самого будущего общества.

По поводу дискуссии, происходившей на страницах одной берлинской газеты, он пишет 5 августа 1890 г. Конраду Шмидту:

«Вот также в „Volks-Tribüne“ происходила дискуссия о распределении продуктов в будущем обществе – будет оно происходить соответственно количеству труда или иначе. К вопросу подошли тоже сугубо „материалистически“ в противоположность известным идеалистическим фразам о справедливости. Но, как ни странно, никому не пришло в голову, что ведь способ распределения существенным образом зависит от того, какое количество продуктов подлежит распределению, и что это количество, конечно, меняется в зависимости от прогресса производства и организации общества, а следовательно, должен меняться и способ распределения. Но все участники дискуссии рассматривают „социалистическое общество“ не как что-то постоянно меняющееся и прогрессирующее, а как нечто стабильное, раз навсегда установленное, что должно, следовательно, иметь также раз навсегда установленный способ распределения. Но если рассуждать здраво, то можно все-таки: 1) попытаться отыскать способ распределения, с которого будет начато, и 2) постараться найти общую тенденцию дальнейшего развития. Но об этом я во всей дискуссии не нахожу ни слова»[793].

Это то самое письмо, где Энгельс резко осуждает распространившиеся как раз в те годы попытки вульгаризировать материалистическое понимание истории, превратить его в догму, по существу превратить диалектико-материалистическое понимание истории в метафизико-материалистическое, вариантом которого становился в те годы так называемый «экономический материализм». И Энгельс заявляет: «наше понимание истории есть прежде всего руководство к изучению», т.е. не догма, а метод изучения.

Отсюда и взгляд на будущее – очевидно, коммунистическое – общество как на общество, «постоянно меняющееся и прогрессирующее», где поэтому будет меняться и способ распределения. Отсюда и чисто методологический совет: не впадая в утопию, попытаться определить начало и общую тенденцию дальнейшего развития.

Тематически к данному письму примыкает ответ Энгельса на вопрос одного немецкого общественного деятеля, Отто Бёнигка, относительно возможности социалистических преобразований при существующих условиях. Письмо датировано 21 августа 1890 г., а впервые оно было опубликовано совсем недавно, в 1964 году. С интересующей нас точки зрения оно имеет выдающееся значение. Рассмотрим его основную часть.

«На Ваши вопросы, – пишет Энгельс, – я могу ответить лишь коротко и в общих чертах – иначе, чтобы ответить на первый вопрос, мне пришлось бы написать целый трактат.

I. Так называемое „социалистическое общество“ не является, по моему мнению, какой-то раз навсегда данной вещью, а как и всякий другой общественный строй его следует рассматривать как подверженное постоянным изменениям и преобразованиям. Решающее его отличие от нынешнего строя состоит, конечно, в организации производства на основе общей собственности сначала отдельной нации на все средства производства. На пути осуществления завтра же этого переворота – речь идет о постепенном осуществлении – я не вижу совершенно никаких трудностей… Конечно, нам не хватает еще техников, агрономов, инженеров, химиков, архитекторов и т.д., но на худой конец мы можем купить их для себя так же, как это делают капиталисты… Но за исключением этих специалистов, к которым я отношу также и школьных учителей, мы прекрасно можем обойтись без остальных „образованных“…

Латифундии ост-эльбских юнкеров без труда могут быть при надлежащем техническом руководстве переданы в аренду нынешним поденщикам и батракам и обрабатываться на коллективных началах…

Самой большой помехой будут мелкие крестьяне…

Итак, имея достаточное количество приверженцев среди масс, крупную промышленность и крупное земледелие типа латифундий можно будет обобществить очень быстро, поскольку политическая власть будет находиться в наших руках. Остальное, быстрее или медленнее, последует за этим. А с крупным производством мы будем хозяевами положения»[794].

Здесь перед нами целый комплекс идей. Жаль, конечно, что Энгельсу не пришлось «написать целый трактат» на данную тему. Но и сказанное здесь «лишь коротко и в общих чертах» – в высшей степени интересно.

Как и в письме Шмидту за две недели до этого, Энгельс особо подчеркивает одну центральную мысль: «социалистическое общество» (т.е. будущее, коммунистическое общество) не есть нечто раз навсегда установленное, наоборот, оно будет постоянно изменяться и развиваться.

И Энгельс в разных направлениях конкретизирует это общее положение. За основу он берет главное – развитие формы собственности. Решающее отличие будущего общества – общая собственность на средства производства. На этой новой основе будет организовано производство. С развитием способа производства будет развиваться и способ распределения.

Энгельс различает последовательные стадии становления и развития общей собственности на средства производства. Он подчеркивает, что коммунистическое преобразование общества, точнее говоря переворот в отношениях собственности, будет осуществляться постепенно. И он будет проходить через различные стадии. Но в результате его общественная собственность всего человеческого общества охватит все средства производства.

Этого вопроса Энгельс касался в письме Бебелю от 20 – 23 января 1886 года. По мысли Маркса и Энгельса, при переходе к полному коммунизму будет широко применяться кооперативное производство, но на основе собственности всего общества на средства производства[795]. И Энгельс различал уже, что эта собственность всего общества будет сначала выступать в форме государственной собственности, а затем – очевидно, с отмиранием государства – превратится, так сказать, в чисто общественную форму всеобщей собственности.

Теперь Энгельс различает развитие формы общей собственности на средства производства еще и в другом плане: сначала общая собственность в пределах одной страны, а затем, в конечном счете, очевидно, в масштабах всего земного шара, всего человеческого общества (так сказать, национальная собственность превратится в планетарную или общечеловеческую, всечеловеческую собственность).

В дополнение к этому, как и прежде, Энгельс различает определенную последовательность и различные темпы преобразования частной собственности в общественную. Установив свое политическое господство, пролетариат очень быстро может обобществить крупное производство – крупную промышленность и крупное земледелие. Именно потому, что материальные предпосылки такого обобществления уже существуют: крупное машинное производство стало уже, по своему характеру, общественным производством. Обобществив крупное производство, пролетариат становится – уже не только политически, но и экономически – хозяином положения.

Обобществление остальных средств производства, быстрее или медленнее, последует за этим. Наиболее сложной проблемой будет обобществление производства мелких крестьян. Классическое решение этой проблемы Энгельс дал через три года в работе «Крестьянский вопрос во Франции и Германии».

Характерно, что, запрашивая Энгельса, Бёнигк ссылался на известную отсталость – отсутствие соответствующего сознания – у масс в Германии. Отсюда – вопрос о возможности и целесообразности социалистических преобразований при данных условиях. Свой ответ Энгельс связывает с возможностью использовать (в первое время) буржуазных специалистов. Много лет спустя к аналогичному результату пришел и Ленин, борясь против псевдонаучных воззрений о невозможности социалистических преобразований в отсталой России.

Мы уже видели, как вопрос о постоянном изменении и развитии будущего общества был затронут в письме Энгельса Конраду Шмидту 5 августа 1890 года. Через год этот вопрос в несколько иной форме снова возник в их переписке. 1 июля 1891 г., отвечая на письма Шмидта, Энгельс касается той же темы:

«Второй Ваш план – переходные этапы к коммунистическому обществу – стоит того, чтобы над ним поразмыслить, но я бы Вам посоветовал: nonum prematur in annum[796]; это самый трудный вопрос из всех, какие только существуют, так как условия беспрерывно меняются. Например, каждый новый трест изменяет их, и каждое десятилетие совершенно перемещаются пункты, которые следует атаковать»[797].

Здесь привлекает внимание не только признание важности и трудности проблемы переходных этапов к коммунистическому обществу, но и нечто большее. Как глубокий и последовательный диалектик, Энгельс считает, что способ перехода к коммунизму (в данном случае этапы такого перехода) зависит от постоянно меняющихся условий, при которых может начаться революционный процесс. Поэтому не однозначен, а постоянно изменяется и способ предстоящего перехода к коммунизму.

Как видим, такая концепция прямо вытекает из того, что Энгельс говорил в своем письме к Пизу, с рассмотрения которого мы и начали данную тему.

Заключительным штрихом этой линии развития взглядов Энгельса на будущее является одно его высказывание в интервью, которое за два года до смерти, 11 мая 1893 г. он дал корреспонденту французской газеты «Figaro» и которое на русском языке было впервые опубликовано только в 1962 году.

На вопрос:

– А какую вы, немецкие социалисты, ставите себе конечную цель?

Энгельс, по словам корреспондента, ответил:

– У нас нет конечной цели. Мы сторонники постоянного, непрерывного развития, и мы не намерены диктовать человечеству какие-то окончательные законы. Заранее готовые мнения относительно деталей организации будущего общества? Вы и намека на них не найдете у нас. Мы будем уже удовлетворены, когда нам удастся передать средства производства в руки всего общества…[798].

Слова Энгельса переданы, судя по всему, точно. Три органически взаимосвязанные темы воспроизведены здесь так, как они неоднократно развивались основоположниками научного коммунизма: понимание постоянного развития будущего общества, принципиальный отказ от всяких попыток найти раз навсегда данные решения проблем будущего развития, принципиальный отказ от чрезмерной детализации представлений о будущем обществе. Все это крайне типично для подлинно научной, марксистской теории будущего общества.

В заключение отметим одну важную тему, которая снова появляется в последние годы жизни Энгельса – о цели коммунистического преобразования общества.

В 1892 г. в предисловии к английскому изданию своей книги «Положение рабочего класса в Англии» (оно датировано 11 января 1892 г.) Энгельс как исторический пережиток подверг критике один пункт своей прежней – относящейся к началу 1845 г. – концепции:

«В книге придается особое значение тому тезису, что коммунизм является не только партийной доктриной рабочего класса, но теорией, стремящейся к освобождению всего общества, включая и класс капиталистов, от тесных рамок современных отношений. В абстрактном смысле это утверждение верно, но на практике оно абсолютно бесполезно и иногда даже хуже того. Поскольку имущие классы не только сами не испытывают никакой потребности в освобождении, но и противятся всеми силами самоосвобождению рабочего класса, постольку социальная революция должна быть подготовлена и осуществлена одним рабочим классом… И сейчас есть такие люди, которые со своей „беспристрастной“ высшей точки зрения проповедуют рабочим социализм, парящий высоко над их классовыми интересами и классовой борьбой и стремящийся примирить в высшей гуманности интересы обоих борющихся классов. Но это или новички, которым нужно еще многому поучиться, или злейшие враги рабочих, волки в овечьей шкуре»[799].

Значит ли это, что с уничтожением частной собственности уже достигается полное освобождение пролетариата и всех трудящихся вообще? Значит ли это, что коммунизм не является высшей формой гуманизма? Отнюдь, нет. И сам Энгельс два года спустя со всей силой подчеркнет эту другую сторону дела.

В начале 1894 г. итальянский социалист Джузеппе Канепа обратился к Энгельсу с просьбой сформулировать в двух славах основную идею грядущей новой эры. В ответном письме 9 января 1894 г. Энгельс пишет:

«Сформулировать в немногих словах идею грядущей новой эры, не впадая ни в утопизм, ни в пустое фразерство, – задача почти невыполнимая… Я не нашел ничего подходящего, кроме разве следующей фразы из „Коммунистического манифеста“…: „На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех“»[800].

Так за год до смерти Энгельс еще раз со всей силой подчеркивает центральную гуманистическую идею, которой завершалась теоретическая часть первого программного документа международного коммунистического движения. Свободное развитие человека – вот конечная цель коммунистического преобразования общества.

* * *

Анализ всей совокупности мыслей Энгельса относительно будущего общества, как и анализ соответствующих идей Маркса, показывает, что марксистские представления о будущем образуют взаимосвязанную систему научно обоснованных взглядов, подлинную теорию коммунистического общества, методологическую основу которой составляет диалектико-материалистическое понимание истории.

Эти представления прошли долгий и сложный путь развития, становясь все более обоснованными, точными, конкретными. Работы Энгельса 1842 – 1845 гг. отражают процесс становления научных воззрений на будущее. В 1845 – 1846 гг. он вместе с Марксом осуществил философское обоснование и первую более или менее целостную разработку теории коммунистического общества. В 1847 г. основные положения этой теории были включены в программу формирующейся пролетарской, коммунистической партии. После революции 1848 – 1849 гг. с учетом нового исторического опыта шло дальнейшее развитие различных сторон теории. После Парижской Коммуны выдвигается ряд новых идей и теория достигает своего наиболее полного развития.

Имя Энгельса неотделимо от всего того, что было сделано Марксом. Как подчеркивал В.И. Ленин, «нельзя понять марксизм и нельзя цельно изложить его, не считаясь со всеми сочинениями Энгельса»[801]. Это верно как в отношении марксистской теории в целом, так и в отношении теории будущего, коммунистического общества. Вместе с Марксом Энгельс разработал вопрос о материальных предпосылках коммунистического преобразования общества, доказал историческую необходимость пролетарской революции и диктатуры пролетариата, выяснил многие особенности переходного периода от капитализма к коммунизму и предвидел основные черты коммунистического общества.

Энгельс был не только теоретиком, но и великим борцом за коммунистическое будущее человечества. Вместе с Марксом он создал первую международную коммунистическую организацию пролетариата – Союз коммунистов, вместе с Марксом стоял во главе первой массовой международной организации пролетариата – I Интернационала. После смерти Маркса в течение более десяти лет он был идейным руководителем международного революционного движения рабочего класса.

В новую историческую эпоху все составные части марксистской теории – в том числе и теория коммунистического общества – получили всестороннее развитие, прежде всего в трудах В.И. Ленина. Под руководством Ленина и созданной им партии рабочий класс нашей страны совершил победоносную социалистическую революцию и впервые на практике приступил к коммунистическому преобразованию общества.

Изучение взглядов основоположников научного коммунизма на будущее человеческого общества, как и учет всего того нового, что внес в теорию коммунизма гениальный продолжатель их дела – В.И. Ленин, имеет огромное теоретическое и практическое значение. Глубокое научное исследование проблем формирования и развития этих взглядов составляет необходимую предпосылку дальнейшей творческой разработки проблем коммунистического общества в эпоху революционного перехода от капитализма к коммунизму в масштабе всей нашей планеты.

Примечания

1

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 24, стр. 264.

2

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 505.

3

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 88.

4

Там же, стр. 89.

5

Там же, стр. 90.

6

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 91.

7

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 302.

8

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 490.

9

Там же.

10

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 358.

11

Там же, стр. 545 – 546.

12

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 24 – 25.

13

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 142.

14

Там же, стр. 525.

15

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 367.

16

Там же, стр. 528.

17

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 316.

18

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 54 (в кавычках Ленин поставил слова из «Анти-Дюринга», подчеркивая этим свою солидарность с положениями Энгельса).

19

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 354.

20

Там же, стр. 357.

21

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 369.

22

Там же, стр. 370.

23

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 564 – 565.

24

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 428.

25

См. там же, стр. 66.

26

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 81.

27

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 608 – 609.

28

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 519 – 520.

29

Там же, стр. 521.

30

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 283.

31

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 349 – 350.

32

Там же, стр. 510.

33

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 352.

34

Там же, стр. 588.

35

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 52.

36

Там же, стр. 600.

37

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 361.

38

Там же, стр. 354.

39

Там же, стр. 362.

40

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 599.

41

Там же, стр. 360.

42

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 598.

43

Там же, стр. 564.

44

Там же, стр. 391.

45

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 597.

46

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 551.

47

Там же, стр. 554.

48

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 546.

49

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 501.

50

Там же, стр. 500.

51

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 501.

52

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 430.

53

Там же, стр. 20.

54

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 307.

55

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 20.

56

Там же, стр. 348.

57

Там же, стр. 509.

58

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 368.

59

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 285.

60

Там же, стр. 286.

61

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 586.

62

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 326.

63

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 555.

64

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 327.

65

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 485.

66

Там же, стр. 607.

67

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 18, стр. 265.

68

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 564.

69

Там же, стр. 512 – 513.

70

Там же, стр. 571.

71

Там же, стр. 356.

72

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 391.

73

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 563.

74

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 585.

75

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 100.

76

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 258.

77

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 609.

78

Там же, стр. 434.

79

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 434.

80

Там же, стр. 439.

81

А. Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов. М., 1962, стр. 18.

82

См. N.W. Senior. Principes fondamentaux de l’économie politique. Paris, 1836, p. 33.

83

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 150.

84

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 153 – 154.

85

См. Ленинский сборник XI, стр. 349.

86

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 157.

87

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 498.

88

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 153.

89

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 416.

90

См. там же, стр. 416 – 417.

91

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 310.

92

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 417.

93

Там же, стр. 420.

94

См. H.J. Steinberg. Sozialismus und deutsche Sozialdemokratie. Hannover, 1967, S. 44, 56.

95

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 171.

96

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 160.

97

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 92 – 93.

98

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. I, стр. 16.

99

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, стр. 469.

100

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 354.

101

Там же, стр. 355.

102

См. там же, стр. 356.

103

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 193.

104

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 166 – 171.

105

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 170.

106

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 495.

107

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 496 – 497.

108

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 497.

109

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, стр. 36 – 45.

110

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 154.

111

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 25 – 27.

112

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 159; т. 39, стр. 128.

113

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 375; т. 19, стр. 343.

114

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 327 – 345.

115

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 337.

116

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 163.

117

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 413.

118

Там же, стр. 407 – 408.

119

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 412.

120

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 90.

121

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 408.

122

См. там же, стр. 495 – 496.

123

Там же, стр. 408.

124

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 90.

125

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 406.

126

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 412.

127

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 411.

128

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 356.

129

Немецкий поэт-демократ Г. Веерт писал в 1845 г., незадолго до появления «Положения рабочего класса в Англии», об Энгельсе, что это – «один из самых выдающихся философских умов Германии». См. Г. Веерт. Избранные произведения. М., 1953, стр. 302.

130

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 241.

131

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 251.

132

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 8.

133

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 2, стр. 8 – 9.

134

Подробнее об этом см. W. Mönke. Das literarische Echo in Deutschland auf Friedrich Engels’ Werk «Die Lage der arbeitenden Klasse in England». Berlin, 1965, S. 24, 96 – 97; E. Косминский. Вступительная статья в издании: Ф. Энгельс. Положение рабочего класса в Англии в 1844 году. М. – Л., 1928; Е. Косминский. Энгельс и Бюре, в изд. «Архив К. Маркса и Ф. Энгельса», кн. IV.

135

«Die Neue Zeit», Jg. 14, Bd. 1, Stuttgart. 1896, S. 67.

136

«Deutsche Tagespost», den 7. März 1969. Из заметки о выпущенном в Ганновере (ФРГ) в 1968 г. новом издании книги Энгельса.

137

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 584 – 585.

138

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 243.

139

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 6.

140

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 463.

141

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 448.

142

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 30, стр. 280.

143

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 366.

144

Там же, стр. 368.

145

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 370.

146

Там же, стр. 317.

147

Там же, стр. 320.

148

См. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 2, стр. 172.

149

См. там же, стр. 170 – 171.

150

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 332.

151

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 331.

152

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 282.

153

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 322 – 339.

154

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 329.

155

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 13.

156

Там же, стр. 57.

157

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 489 и 490; т. 37, стр. 7.

158

Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969, стр. 285.

159

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 450.

160

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 451 – 452.

161

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 314.

162

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 262.

163

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 538 – 540.

164

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 47.

165

Там же, стр. 261.

166

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 263 – 264.

167

См. К. Маркс и Ф. Энгельс и революционная Россия. М., 1967, стр. 602, 603, 606.

168

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 312.

169

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 128 – 129.

170

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 128.

171

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 545.

172

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 130.

173

См. Русские современники о К. Марксе и Ф. Энгельсе. М., 1969, стр. 282.

174

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 543.

175

Там же, стр. 546.

176

Там же.

177

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 445 – 446.

178

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 497.

179

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 186.

180

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 221.

181

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 7.

182

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 428.

183

См. там же, стр. 417.

184

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 172.

185

См. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 67.

186

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 234.

187

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 672 – 673.

188

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 67 – 68.

189

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 288 – 289.

190

См. там же, стр. 675.

191

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 289 – 290.

192

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, стр. 485 – 486.

193

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, стр. 32.

194

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 413; т. 20, стр. 9, 25 – 27; т. 19, стр. 111 – 113, 348, 350 – 351; т. 21, стр. 1 – 2, 25, 220, 259, 300 – 301, 367 – 368, 370.

195

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 367.

196

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 334 – 335.

197

См. там же, стр. 353 – 354, 360.

198

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 220.

199

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 323 – 324; т. 39, стр. 391.

200

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 499.

201

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 503.

202

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 271.

203

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 220.

204

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 378.

205

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 545, 546.

206

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 592; ср. т. 37, стр. 371.

207

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 597.

208

Ср. известное рассуждение Маркса в предисловии к первому изданию I тома «Капитала», заканчивающееся выводом: «Страна, промышленно более развитая, показывает менее развитой стране лишь картину ее собственного будущего» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 6 – 9).

209

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 615, 617.

210

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 220.

211

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 615, 616.

212

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 412 – 414.

213

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 102.

214

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 243.

215

См. там же, стр. 356, 463.

216

Ср. там же, стр. 245, 256.

217

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений. (Новая публикация первой главы «Немецкой идеологии»). М., 1966, стр. 79, 78, 88.

218

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 29, 30.

219

См. там же, стр. 59.

220

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 51 – 52.

221

Первоначальный вариант: «определенные индивиды при определенных производственных отношениях».

222

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 28 – 30.

223

О значении открытия материалистического понимания истории для обоснования теории научного коммунизма Энгельс писал впоследствии специально в работах «Карл Маркс» (1877 г.) и «К истории Союза коммунистов» (1885 г.) (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 112 – 113; т. 21, стр. 220 – 221).

224

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 273 – 274, 279.

225

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 445 – 446; т. 20, стр. 85 – 96.

226

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 427.

227

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 330 – 331. Последняя мысль была впервые высказана в «Немецкой идеологии»: «В крупной промышленности противоречие между орудием производства и частной собственностью впервые выступает как собственный продукт этой промышленности, для порождения которого она должна уже достигнуть высокого развития. Таким образом, только с развитием крупной промышленности становится возможным и уничтожение частной собственности» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 65).

228

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 367.

229

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 402 – 403; т. 6, стр. 442; т. 4, стр. 427.

230

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 424, 435, 445; ср. т. 3, стр. 433.

231

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 20, стр. 128.

232

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 83.

233

Энгельс имеет в виду материалистическое понимание истории.

234

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 529; т. 13, стр. 492.

235

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 529 – 530.

236

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 413.

237

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 359 – 361.

238

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 29.

239

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 422 – 424.

240

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 584.

241

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 490 – 491.

242

Т.е. Луи Бонапарт вместо Наполеона I.

243

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 341.

244

Племянник – Луи Бонапарт, дядя – Наполеон I.

245

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 119.

246

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 6, стр. 441 – 442.

247

«С тех пор как я переселился в Манчестер, я начал зубрить военные науки», – писал Энгельс Вейдемейеру 19 июня 1851 г. (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 483).

248

См. письмо Энгельса Марксу от 3 апреля 1851 г. (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 211).

249

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 505 – 513.

250

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 589; К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 36 – 41, 90, 24 – 25.

251

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46, ч. I, стр. 46; т. 29, стр. 154; т. 31, стр. 197; т. 20, стр. 655 – 662, 170 – 178.

252

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 284.

253

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 33.

254

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 9, стр. 33. Это ускорение исторического процесса было отмечено еще в «Манифесте Коммунистической партии»: «Буржуазия менее чем за сто лет своего классового господства создала более многочисленные и более грандиозные производительные силы, чем все предшествовавшие поколения, вместе взятые» и т.д. (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 429, 427; ср. также т. 30, стр. 280).

255

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 30, стр. 165 – 166.

256

У самого Бернье эта мысль выражена, конечно, не в такой ясной форме. В цитате из его книги Маркс подчеркивает слова: «государь является единственным собственником всех земель в государстве».

257

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 215.

258

Там же, стр. 221.

259

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 9, стр. 132, 134.

260

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 209 – 210, 215 – 219.

261

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 483 – 485, 490 – 495; т. 37, стр. 35 – 37.

262

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 417; т. 16, стр. 67 – 70.

263

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 490 – 491.

264

Там же, стр. 492.

265

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 494 – 496.

266

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 496; т. 20, стр. 23 – 24, 667; т. 19, стр. 322 – 323.

267

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 497.

268

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 497 – 498.

269

См. там же, стр. 492 – 493.

270

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 393.

271

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 212 – 213.

272

См. там же, стр. 222 – 223.

273

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 342 – 343.

274

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 231 – 232.

275

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 248.

276

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 424.

277

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 30, стр. 102, 475; т. 26, ч. III, стр. 305; т. 23, стр. 353 – 354, 383; т. 16, стр. 222; т. 31, стр. 342; т. 16, стр. 232; т. 19, стр. 348, 350; т. 21, стр. 367.

278

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33, стр. 201 – 203, 309, 316, 317, 327 – 329.

279

Энгельс, как всегда, очень конкретен, он вовсе не берется решать проблему вне пространства и времени, давать раз и навсегда готовое решение, провозглашать некую вечную истину. Он ищет решение проблемы лишь при исторически данных, – как он сам говорит, – «при существующих в современном обществе условиях».

280

Это место почти повторяет то, что в начале 1872 г. Маркс и Энгельс писали (очевидно, в данном случае писал именно Энгельс) против бакунистов в циркуляре Генерального Совета «Мнимые расколы в Интернационале»: «Все социалисты понимают под анархией следующее: после того как цель пролетарского движения – уничтожение классов – достигнута, государственная власть… исчезает, и правительственные функции превращаются в простые административные функции». Бакунисты же ставят вопрос навыворот и т.д. (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 45.). Как видно из письма С. Подолинского П. Лаврову от 7 сентября 1872 г., – 6 сентября на 11-м заседании Гаагского конгресса I Интернационала в ответ на выступление лидера анархистов Гильома Энгельс, разъясняя марксистскую точку зрения на будущее государства, заметил, что «они (т.е. сторонники Маркса. – Ред.) также желают уничтожения политического государства и только думают сохранить экономическую централизацию» (ЦПА ИМЛ, ф. 21, ед. хр. 56/11).

281

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 302 – 305.

282

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 50, см. также стр. 59.

283

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 447.

284

Там же, стр. 456, курсив наш.

285

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 270.

286

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 42 – 43, 47.

287

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 272.

288

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 152, 183 – 184.

289

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 616; т. 19, стр. 27.

290

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 27.

291

Энгельс имеет в виду Маркса и себя.

292

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 34, стр. 103 – 104.

293

ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 6728.

294

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 26, ч. II, стр. 126 – 127; т. 31, стр. 393 – 394; т. 32, стр. 492 – 493, 571.

295

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 395; т. 32, стр. 571 – 572; т. 20, стр. 516.

296

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 727.

297

См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 20, стр. 516 – 520.

298

См. там же, стр. 516.

299

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 11.

300

Там же, стр. 10.

301

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 145.

302

Там же, стр. 519.

303

Там же, стр. 384, ср. также стр. 12, 343, 582.

304

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 526 – 527.

305

Там же, стр. 389.

306

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 507.

307

Там же, стр. 525.

308

Там же, стр. 430.

309

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 563, 631 – 632, 391.

310

См. там же, стр. 510.

311

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 357 – 359, 486 – 495, 343.

312

Таким образом, Энгельс констатирует, что, хотя роль сознания в истории человеческого общества и возрастает, тем не менее оно все еще остается подчиненным фактором. Наряду с трудом (производством) и на основе его – сознание отличает людей от животных. Это отличие со временем нарастает. Общество людей становится все более человеческим. Здесь мысль Энгельса примыкает к концепции Маркса о подлинно человеческом обществе будущего (ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 4; т. 13, стр. 8).

313

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 357 – 359.

314

Эта мысль о всемирно-историческом значении данного открытия, высказанная здесь впервые (1875 г.), была развита затем в «Анти-Дюринге» (1876 – 1877 гг.) и в главе «Диалектики природы» «Теплота» (1881 – 1882 гг.) (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 116 – 117, 429 – 430).

315

Здесь Энгельс, в сущности, касается вопроса о соотношении свободы и необходимости, классическое решение которого он дал затем в «Анти-Дюринге».

316

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 486 – 497.

317

См. там же, стр. 489, 492 и 490.

318

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 23.

319

Там же, стр. 39.

320

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 190 – 191.

321

Ср. там же, стр. 192.

322

См. там же, стр. 188, 189, 195.

323

Там же, стр. 190.

324

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 189, 191, курсив наш.

325

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 34, стр. 137; ср. т. 20, стр. 622 – 623.

326

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 357, 491.

327

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 500 – 501.

328

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 174.

329

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 568.

330

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 509, ср. стр. 620.

331

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 521.

332

См. там же, стр. 537.

333

См. там же, стр. 354, 74 – 75.

334

Там же, стр. 495. Ср. Сен-Симон. Избранные сочинения. М. – Л., 1948, т. I, стр. 172, 192, т. II, стр. 154.

335

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 629, 98, 153, 160 – 161, 186 – 187, 268, 271, 277, 290 – 293, 305; т. 4, стр. 447.

336

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 145, 129 – 130, 640 – 641, 138, 142 – 146.

337

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 279, 445 – 446; т. 16, стр. 212, 222; т. 20, стр. 85 – 96.

338

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 636 – 639, 97 – 109.

339

Там же, стр. 108 – 109.

340

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 445 – 446.

341

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 94 – 96.

342

См. там же, стр. 150 – 155.

343

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 90 – 91.

344

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 163 – 164, 224.

345

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 188.

346

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 417.

347

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 650.

348

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 643 – 644, 650, 655 – 662, 170 – 178.

349

Там же, стр. 171, 175.

350

См. там же, стр. 183 – 187.

351

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 183 – 184, 188.

352

Там же, стр. 152.

353

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 270, 291 – 292.

354

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 121; т. 21, стр. 292, 295.

355

Ср. письмо Энгельса Марксу от 18 октября 1846 г. (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 56; ср. также т. 21, стр. 295; т. 23, стр. 89).

356

Ср. 4-й тезис Маркса о Фейербахе (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 2).

357

Ср. у Маркса в I томе «Капитала»: «Религиозное отражение действительного мира может вообще исчезнуть лишь тогда, когда отношения практической повседневной жизни людей будут выражаться в прозрачных и разумных связях их между собой и с природой» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 90).

358

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 328 – 330.

359

См. там же, стр. 16.

360

О том, насколько далеко ушло вперед развитие материалистического понимания истории со времени «Немецкой идеологии», свидетельствует сравнение данной концепции с преувеличенно сильным подчеркиванием отсутствия самостоятельной истории у надстройки, характерным для первой разработки материалистического понимания истории: «Не надо забывать, что право точно так же не имеет своей собственной истории, как и религия». «Не существует истории политики, права, науки и т.д., искусства, религии и т.д.». «Таким образом, мораль, религия, метафизика и прочие виды идеологии и соответствующие им формы сознания утрачивают видимость самостоятельности. У них нет истории, у них нет развития…» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 98, 100, 30).

361

«Его историческая заслуга состояла в том, что он поставил ее». Через пять лет в статье «Бруно Бауэр и первоначальное христианство» (1882 г.) Энгельс повторил ту же мысль: «Гегель поставил перед философией задачу показать рациональное развитие во всемирной истории» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 23; т. 19, стр. 306).

362

Здесь Энгельс повторяет исходный тезис «Манифеста Коммунистической партии». Впоследствии, опираясь на открытие Моргана, он внесет в него существенное уточнение.

363

То, что это произошло, так сказать, в последнюю очередь, – не случайно и объясняется, в частности, сложностью самого объекта познания – общественных явлений (ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 639 – 640, 90).

364

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 20 – 27.

365

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 111 – 115, 348, 350 – 351.

366

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 211, 210.

367

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 497.

368

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 322 – 323.

369

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 278 – 295.

370

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 82 – 83; К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 439 – 441; К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 100 – 101; К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 119; т. 20, стр. 358 – 359; т. 39, стр. 175.

371

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 294 – 295.

372

Там же, стр. 639.

373

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 34 – 35.

374

Там же, стр. 29.

375

Ср., однако, как решалась проблема свободы в «Немецкой идеологии» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 32, 49, 82 – 86; К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 292).

376

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 116 – 117.

377

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 25, ч. II, стр. 386 – 387.

378

Одного познания, следовательно, недостаточно. Необходимо, сверх того, основанное на познании действие, практическая деятельность сообразно познанной объективной необходимости. Здесь это специфически марксистское понимание свободы выражено резче, чем в предыдущем случае.

379

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 290 – 291.

380

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 296 – 299, 306 – 314, 495 – 498.

381

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 25 – 26.

382

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 208, второй курсив здесь наш.

383

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 424; ср. также т. 22, стр. 498.

384

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 35, стр. 103, курсив наш.

385

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 97, 109, 113, 116, 123 – 124.

386

Там же, стр. 97.

387

Там же, стр. 124.

388

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 25, 26.

389

Следует учесть, что именно в это время, после смерти Маркса, Энгельс вновь нашел и перечитывал рукопись «Немецкой идеологии».

390

См. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 146 – 150.

391

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 25 – 26.

392

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 24, 40, 65, 69; К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 159 – 165.

393

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 175.

394

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 169 – 170.

395

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 7.

396

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 170 – 171.

397

См. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 29.

398

Курсив наш. Эту оговорку Энгельс поясняет на примерах абсолютной монархии и бонапартизма.

399

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 171 – 172.

400

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 173.

401

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 305 – 306.

402

Энгельс говорит: «совершенно аналогично» (см. там же, стр. 306). Но когда впоследствии вульгаризаторы попытались интерпретировать марксистскую концепцию в духе «экономического материализма», он высмеял повторяемое ими «абсурдное утверждение метафизика Дюринга, будто у Маркса история делается совершенно автоматически, без всякого участия (делающих ее, однако) людей и будто экономические отношения (которые, однако, сами создаются людьми!) играют этими людьми словно простыми шахматными фигурами» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 89).

403

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 55 – 56.

404

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 311 – 316.

405

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 316.

406

До второго русского издания Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса это письмо было ошибочно известно как письмо Штаркенбургу.

407

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 351, 371; т. 39, стр. 352; ср. т. 22. стр. 86.

408

Здесь, 5 августа 1890 г., у Энгельса впервые появляется этот новый термин – «исторический материализм». Он встречается затем в письмах Й. Блоху 21 сентября и К. Шмидту 27 октября 1890 г., во введении к английскому изданию «Развития социализма от утопии к науке», датированном 20 апреля 1892 г. (немецкий перевод его был напечатан в журнале «Neue Zeit» под заглавием «Об историческом материализме»), и в письмах В.Я. Шмуйлову 7 февраля и Ф. Мерингу 14 июля 1893 г. (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 371, 396, 416; т. 22, стр. 299, 305 – 306; т. 39, стр. 22, 82).

409

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 370 – 371.

410

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 371, ср. также стр. 243.

411

Там же, стр. 370.

412

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 394 – 395.

413

Курсив наш. Смысл этой оговорки ясен: до сих пор, но не в будущем, коммунистическом обществе, когда прежнее стихийное развитие общества превратится в сознательно направляемый процесс. Характерна такая же оговорка в упомянутом уже новом письме Энгельса Зомбарту от 11 марта 1895 г.: «С точки зрения Маркса, весь ход истории – имеются в виду значительные события – совершался до сих пор бессознательно» и т.д. (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 352, курсив наш).

414

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 395 – 396.

415

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 416 – 417.

416

См. там же, стр. 417 – 420.

417

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 188; т. 37, стр. 417; т. 38, стр. 314.

418

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 82 – 84.

419

Курсив наш. Та же оговорка, что и выше.

420

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 174 – 175.

421

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 175 – 179; ср. также т. 21, стр. 307 – 308.

422

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 420 – 421; т. 39, стр. 84.

423

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 98, курсив наш.

424

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 176, курсив наш.

425

Курсив наш.

426

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 529 – 530.

427

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 396; т. 39, стр. 82.

428

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 35, 47, 51.

429

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 396, 420; т. 39, стр. 176.

430

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 9; т. 19, стр. 359; т. 21, стр. 1 – 2, 25, 180; т. 20, стр. 9 – 10; т. 21, стр. 220 – 221, 259, 300 – 301, 367 – 368, 370 – 371; т. 39, стр. 22; т. 25, ч. I, стр. 21 – 22; т. 22, стр. 529 – 530.

431

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 300 – 301, курсив наш.

432

Так, например, автор широко распространенного пособия по историографии нового времени швейцарец Эдуард Фютер, уделив несколько строчек Марксу в разделе о гегелевской школе, имя Энгельса вообще не удостоил упоминания. Игнорировали его исторические труды английский буржуазный историк Джордж Гуч, американский автор работы по историографии Гарри Барнс и др. (см. Ed. Fueter. Geschichte der neueren Historiographie. München und Berlin, 1911; G.P. Gooch. History and Historians in the Nineteenth Century. Boston, 1959; H.E. Barns. The New History and the Social Studies. New York, 1925).

433

Немецкий историк Г. фон Белов, пытавшийся доказать неоригинальность марксистского исторического метода, делал в первую очередь Энгельса ответственным за «политизирование» исторической науки (так он интерпретировал марксистскую теорию классовой борьбы) (см. G. von Below. Die deutsche Geschichtschreibung von den Befreiungskriegen bis zu unseren Tagen. München und Berlin, 1924, S. 109 – 110). В изображении ревизиониста Г. Кунова, современного фрейбургского историка Э. Лукаса и др. Энгельс не внес в историю первобытного общества ничего оригинального, ограничив свою роль пересказом взглядов Моргана (см. Н. Kunow. Die Marxsche Geschichts-, Gesellschafts- und Staatstheorie. Bd. I, Berlin, 1920, S. 287, 291; E. Lucas. Die Rezeption Lewis H. Morgan durch Marx und Engels. «Saeculum», Bd. 15, Heft 2. Freiburg – München, 1964, S. 157 – 160).

434

F. Engels. The German Revolutions. Edited and with an Introduction by Leonard Krieger. Chicago and London, 1967, pp. V – VII, XII – XXI, XXXVII – XLVI.

435

См., например, Engels as Military Critic. Introduction by W.H. Chaloner and W.O. Henderson. Manchester, 1959, p. XVIII.

436

См., в частности, Н.Е. Застенкер. Материалистическое понимание истории – великий революционный переворот в исторической науке. Исторические взгляды К. Маркса и Ф. Энгельса, глава в книге «Историография нового времени стран Европы и Америки». М., 1967, стр. 209 – 248; Е.В. Гутнова. Основные проблемы истории средних веков в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса. Изд. 2, М., 1970.

437

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 376.

438

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 282, 330, 333, 335, 360. Из книги Б. Бауэра «Критика евангельской истории синоптиков» Энгельсом в 1841 г. были сделаны специальные выписки (ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 71).

439

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 488, а также К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 360 – 362, 367 – 368, 371 – 372.

440

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 331.

441

Дальнейшую работу Энгельса над историей Англии после выхода в свет в первой половине 1845 г. его книги отражают его тетради с выписками за лето этого года (см. Marx – Engels Gesamtausgabe (MEGA), Abt. I, Bd. 4, S. 503 – 515).

442

Первый документ см. в книге: Gründungsdokumente des Bundes der Kommunisten (Juni bis September 1847). Herausgegeben von B. Andréas. Hamburg, 1969, S. 53 – 58, а также «Вопросы истории КПСС», 1970, № 1, второй – см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 322 – 339.

443

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 9, стр. 208.

444

Опубликованную часть этого рукописного материала см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 479 – 526, а также «Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 59 – 263.

445

Г. Шлютер. Чартистское движение. М. – Л., 1925, стр. 3. В помощь Шлютеру, по-видимому, Энгельсом была составлена «Хронология чартистского движения» (см. «Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 264 – 276).

446

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 399 – 400.

447

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений. (Новая публикация первой главы «Немецкой идеологии»). М., 1966, стр. 24 – 28, 69 – 78, 85 – 86.

448

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 105 – 108, 165 – 169, 183 – 187, 291 – 295.

449

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 175.

450

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 7; т. 46, ч. I, стр. 462 – 464. См. также Н.Б. Тер-Акопян. Развитие взглядов К. Маркса и Ф. Энгельса на азиатский способ производства и земледельческую общину. «Народы Азии и Африки», 1965, №№ 2 и 3. Продолжающаяся до сих пор среди марксистских ученых дискуссия об азиатском способе производства пока еще не привела к установлению более или менее единой точки зрения. О характере разногласий см. Л.В. Данилова. Дискуссионные проблемы теории до капиталистических обществ, в сб. «Проблемы истории докапиталистических обществ», кн. I. М., 1968, стр. 41 – 46.

451

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 184 – 185.

452

См. «Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 103, а также «Средние века», вып. XIX. М., 1961, стр. 25.

453

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 155.

454

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 214 – 216, 221 – 223.

455

См. В.Т. Илларионов. Введение в историографию древнейшей истории. Горький, 1960.

456

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 512.

457

См. ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 2645.

458

О развитии взглядов Маркса и Энгельса на первобытное общество см.: В.И. Равдоникас. Маркс – Энгельс об основных проблемах истории доклассового общества, в кн. «Карл Маркс и проблемы истории докапиталистических формаций». М. – Л., 1934; «Вопросы истории доклассового общества». М., 1936; Н.Б. Тер-Акопян. К. Маркс и Ф. Энгельс о характере первичной общественной формации, в сб. «Проблемы истории докапиталистических обществ», кн. 1, М., 1968.

459

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 26. Нет необходимости упоминать о тех необоснованных упреках в отходе от исторического материализма, которые в сравнительно недавнем прошлом бросались в адрес Энгельса в связи с этим высказыванием. Ложность подобных обвинений в свое время показал еще В.И. Ленин (см. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 1, стр. 146 – 150).

460

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 486.

461

См. дополнения Энгельса к 4-му изданию «Происхождения семьи, частной собственности и государства». К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 39 – 41. Эти замечания Энгельса составили исходный пункт для дальнейшей разработки материалистической концепции социогенеза. См. Ю.И. Семенов. Возникновение человеческого общества. Красноярск, 1952; Он же. Возникновение общественных отношений, в сб. «У истоков человечества (основные проблемы антропогенеза)». М., 1964.

462

См. «Архив Маркса и Энгельса», т. IX.

463

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 43.

464

См. там же, стр. 43, 52, 98 и др.

465

Подробно об этих разногласиях см. статьи Л.В. Даниловой, Ю.И. Семенова, Н.А. Бутинова, В.Р. Кабо, В.М. Бахта в сб. «Проблемы истории докапиталистических обществ», кн. I. М., 1968.

466

О значении работ Маркса и Энгельса для современной этнографии и исторической науки см. Ю.И. Семенов. Учение Моргана, марксизм и современная этнография. «Советская этнография», 1964, № 4.

467

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 28.

468

См. там же, стр. 50, 53.

469

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 140.

470

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 119 и 129.

471

См. там же, стр. 114 – 119, 128.

472

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 175.

473

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 183 – 185.

474

Подробнее см. В.И. Ковалев. Учение Маркса и Энгельса об античном способе производства. Л., 1932; Он же. Значение «Происхождения семьи» Ф. Энгельса для изучения античного общества. «Проблемы истории докапиталистических обществ», 1935, № 7 – 8; А.Б. Ранович. Энгельс и историческая наука. «Вестник Древней истории», 1940, № 3 – 4.

475

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 325.

476

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 191.

477

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 185.

478

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 148.

479

Там же, стр. 149.

480

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 643.

481

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 643.

482

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 311.

483

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 155.

484

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 468.

485

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 478. Об эволюции первоначального христианства см. М.М. Шейнман. Христианский социализм. М., 1969. Высказывания Энгельса о революционных тенденциях в раннем христианстве не всегда должным образом учитываются (см., например, А.Г. Петрова. Основоположники марксизма о первоначальном христианстве. «Ученые записки Рязанского государственного педагогического института», т. 37, М., 1966).

486

См. З.В. Удальцова, Е.В. Гутнова. Генезис феодализма в странах Западной Европы. М., 1970; История средних веков, т. 1, под ред. С.Д. Сказкина, Е.В. Гутновой, А.И. Данилова и Я.А. Левицкого. М., 1966, стр. 36 – 38, 54 – 57.

487

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 154.

488

Процесс генезиса феодализма вне синтеза с гибнущими романскими порядками наблюдался и у ряда германских народов (скандинавов, англосаксов), не говоря уже о славянах. См. А.И. Неусыхин. Возникновение зависимого крестьянства в Западной Европе VI – XIII вв. М., 1956, а также С.Д. Сказкин и М.М. Мейман. К вопросу о непосредственном переходе к феодализму на основе разложения первобытнообщинного способа производства. «Вопросы истории», 1960, № 6.

489

Подробнее см. Е.В. Гутнова. Указ. соч.; О.Л. Вайнштейн. Энгельс как историк средних веков (к 120-летию со дня рождения Ф. Энгельса). «Ученые записки Ленинградского государственного университета», вып. 12, Л., 1941.

490

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 495.

491

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 406.

492

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 341.

493

Взгляды Энгельса были подтверждены исследованиями многих медиевистов, в частности, советских. См., например, Е.А. Косминский. Исследования по аграрной истории Англии XIII в. М. – Л., 1947; С.Д. Сказкин. Очерки по истории западноевропейского крестьянства в средние века. М., 1968.

494

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 501, см. также стр. 506 – 507.

495

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 348.

496

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 411, а также 406.

497

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 409, а также т. 18, стр. 571 – 572.

498

См. Ф.Я. Полянский. Товарное производство в условиях феодализма. М., 1969. В книге хорошо показаны ограниченные возможности товарного производства в средние века, но, на наш взгляд, недостаточно освещена его роль как фактора, подтачивавшего чисто феодальную систему.

499

Марксистско-ленинская историография, опираясь на труды основоположников марксизма, достигла значительных успехов в разработке этой области социально-экономической истории средневековья. Созданы фундаментальные труды по истории города и городского ремесла на Руси (Н.М. Тихомирова, Б.А. Рыбакова и др.), а также в Западной Европе (В.В. Стоклицкой-Терешкович и др.). Об уровне, достигнутом советской медиевистикой в разработке этих проблем применительно к истории Западной Европы, см. Я.А. Левицкий. Некоторые проблемы истории западноевропейского города периода развитого феодализма. «Вопросы истории», 1969, № 9.

500

См. С.Д. Сказкин и В.М. Лавровский. Ф. Энгельс как историк крестьянской войны в Германии 1525 г. «Доклады и сообщения Исторического факультета МГУ», вып. 5. М., 1947; М.М. Смирин. Ф. Энгельс о значении Крестьянской войны 1524 – 1525 гг. в истории Германии. «Средние века», вып. XXI. М., 1962.

501

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 495 – 496.

502

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 360 – 363.

503

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 307 – 308.

504

См. там же, стр. 468.

505

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 516 – 520; т. 19, стр. 505 – 518.

506

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 411.

507

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 417.

508

Там же.

509

См. С.Д. Сказкин. К. Маркс и Ф. Энгельс о западноевропейском абсолютизме. «Ученые записки Московского городского педагогического института», т III. Кафедра истории феодализма, вып. 1. М., 1941. О взглядах Маркса и Энгельса на абсолютную монархию см. также А.М. Сахаров. Образование и развитие русского государства в XIV – XVII вв. М., 1969, стр. 5 – 17.

510

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 421 – 422.

511

См. там же, стр. 409 – 410.

512

См. К. Иванов. Ф. Энгельс о роли народных масс в формировании наций. «Новая и новейшая история», 1969, № 5.

513

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 572.

514

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 418.

515

См. «Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 100 – 140; ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 2515, 2540, 2541, 2549, 2553, 2672.

516

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 558.

517

См. сборник «Теоретические и историографические проблемы генезиса капитализма. Материалы научной сессии 11 – 13 мая 1966 г.». Под редакцией С.Д. Сказкина, С.А. Никитина, А.В. Чистозвонова и др. М., 1969, а также Л.В. Милов. О некоторых вопросах первоначального накопления и генезиса капитализма. «Вопросы истории», 1969, № 7; А.Д. Эпштейн. К итогам обсуждения генезиса капитализма в странах Западной Европы. «Средние века», вып. 32. М., 1969.

518

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 408.

519

«Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 249 – 263.

520

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 417.

521

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 307 – 312.

522

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 308 – 309.

523

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 17, стр. 47.

524

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 602; juste-milieu – золотая середина.

525

ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 2515.

526

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 469 – 470.

527

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 459 – 462; т. 22, стр. 436 – 437.

528

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 504.

529

Критика режима Июльской монархии содержится уже в статье молодого Энгельса «Централизация и свобода», опубликованной в сентябре 1842 г. в «Rheinische Zeitung» (статья включена в 41, дополнительный, том второго издания Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса). С материалистических позиций характеристика этого режима была дана им накануне 1848 г. в серии статей о Франции (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 357 – 364, 367 – 370, 391 – 397 и др.), а также в последующих работах.

530

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 306 – 315.

531

См. С.Д. Сказкин. Энгельс об особенностях исторического развития Германии. «Преподавание истории в школе», 1946, № 2.

532

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 571; т. 19, стр. 338.

533

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 35, стр. 106 – 107, а также т. 21, стр. 248 – 251.

534

См. М.М. Смирин. К истории раннего капитализма в германских землях (XV – XVI вв.). М., 1969; Ю.К. Некрасов. Очерк экономической истории Германии конца XV – начала XVI в. (по материалам южнонемецких торговых компаний). «Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института им. А.И. Герцена», т. 441, Вологда, 1969. В общетеоретическом плане см. G. Schilfert. Die Revolutionen beim Übergang vom Feudalismus zum Kapitalismus. «Zeitschrift für Geschichtswissenschaft», 1969, № 1/2.

535

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 571 – 573. Экономическое развитие Германии с XVI до 20-х годов XIX в. Энгельс весьма наглядно отразил в своем конспекте книги немецкого историка-экономиста Г. Гюлиха «Историческое описание торговли, промышленности и земледелия важнейших торговых государств нового времени» (см. «Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 303 – 342).

536

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 572.

537

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 435.

538

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 576.

539

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 567 – 569.

540

См., в частности, статью Энгельса «Прусские франтиреры» из серии «Заметки о войне», написанной в 1870 – 1871 гг. (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 17, стр. 206 – 210).

541

См. С.Б. Кан. Немецкая историография революции 1848 – 1849 гг. в Германии. М., 1962.

542

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 280.

543

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 481.

544

«Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 349.

545

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 85.

546

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 85; см. также т. 21, стр. 259.

547

Ф. Энгельс. Выписки из книги: Caesar. De bello gallico. ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 2527; К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 515 – 518 и др.; «Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 279 – 302.

548

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 577.

549

Там же.

550

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 126.

551

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 266.

552

Взгляды Маркса и Энгельса на французскую революцию суммированы в книге: В.Г. Ревуненков. Марксизм и проблемы якобинской диктатуры. Л., 1966. Нам кажется, однако, что автор ошибочно приписал Марксу и Энгельсу пересмотр взглядов на Робеспьера и его группировку, «дегероизацию» Робеспьера. Понимание буржуазной ограниченности революционеров типа Робеспьера, издержек их политики революционного террора не означало отказа от признания их выдающейся роли в борьбе против феодального строя.

553

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 293.

554

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 30, стр. 170.

555

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 35, стр. 134.

556

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 719.

557

См., например, К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 345; т. 4, стр. 463 – 464, 483 – 484; т. 13, стр. 261 – 265, 595 – 602; т. 15, стр. 63 – 67, 123 – 126, 153 – 161; т. 22, стр. 371 – 375.

558

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 457 – 474.

559

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 388 – 390, 428 – 431; т. 4, стр. 471 – 478; т. 5, стр. 83 – 85, 112 – 114; т. 6, стр. 175 – 180, 409 – 412, 550 – 560; т. 8, стр. 30 – 40, 64 – 77.

560

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 485 – 486, 502 – 503, 513 – 514; т. 5, стр. 419 – 424.

561

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 352 – 353.

562

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 12, стр. 111 – 112; т. 14, стр. 363 – 365; т. 4, стр. 349 – 356.

563

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 6, стр. 5 – 9, 47 – 56, 66 – 71, 91 – 107, 187 – 191; т. 9, стр. 90 – 97.

564

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 9, стр. 9 – 10, 31 – 36.

565

ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 588, 977.

566

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 371 – 376, 491 – 494; т. 5, стр. 356 – 373; т. 16, стр. 156 – 166; т. 22, стр. 18 – 19 и др.

567

Словарные выписки Энгельса из этих произведений см. в книге: Пушкин. Исследования и материалы, т. 1, М. – Л., 1953, а также ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 530.

568

Ф. Энгельс. Выписки из книги: Ph. Strahl. Geschichte des russischen Staats. Bd. 1, Hamburg, 1832. ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 893.

569

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 23, 34; «Вопросы философии», 1950, № 3 (выписки о Ломоносове), а также ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 896.

570

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 176 и др.

571

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 297 – 298, 370.

572

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 487; т. 13, стр. 635.

573

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 124.

574

Подробнее см. «К. Маркс и Ф. Энгельс и революционная Россия». М., 1967.

575

См. «Архив Маркса и Энгельса», тт. XI и XII, а также А. Кохан. А.З. Попельницкий. «Научно-информационный бюллетень Сектора произведений К. Маркса и Ф. Энгельса», № 17, М., 1968.

576

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 452.

577

Подробнее см. Р.П. Конюшая. Маркс и Энгельс об историческом развитии России. «История СССР», 1958, № 3; Она же. Фридрих Энгельс о революции в России. «История СССР», 1960, № 6; В.Н. Котов. Вопросы истории России в произведениях К. Маркса и Ф. Энгельса. Харьков, 1968.

578

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 221 – 222.

579

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 14, стр. 76 – 85, 99 – 110, 285 – 292.

580

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 372 – 389, 260 – 266, 345 – 353.

581

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 52.

582

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 13 – 14.

583

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 160.

584

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 562.

585

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 320 – 327; т. 22, стр. 247 – 264.

586

См. Я. Абрамов. Энгельс как военный теоретик. «Война и революция», 1935, №№ 11 – 12; К. Попов. Марксистское учение о войнах в работах Энгельса. «Историк-марксист», 1935, № 8 – 9; А. Строков. Энгельс – великий знаток военного дела, в кн. Ф. Энгельс. Избранные военные произведения. M., 1957; G. Zierke. Der General. Friedrich Engels, der erste Militärtheoretiker der Arbeiterklasse. Leipzig, 1957.

587

См. К.Л. Селезнев. Энгельс как критик буржуазной военной историографии, в сб. «Из истории марксизма». М., 1961.

588

«Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 264 – 276.

589

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 451 – 452.

590

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 117 – 137, 143 – 159.

591

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 214 – 232.

592

См. там же, стр. 14 – 22.

593

Энгельс писал И.Ф. Беккеру 22 мая и Л. Лафарг 14 июня 1883 г. о своем желании написать большую биографию Маркса, уделив центральное внимание его деятельности в Интернационале (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 24, 38). Этот замысел он не оставлял до конца жизни, что явствует, в частности, из письма П. Лафаргу 12 ноября 1894 г. (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 262).

594

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 365; т. 22, стр. 61 – 62.

595

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 189 – 201.

596

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33, стр. 538.

597

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 537.

598

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 393 – 395; т. 22, стр. 64 – 70, 76 – 80, 416 – 419, 425 – 426.

599

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 377 – 382; т. 19, стр. 55 – 97, 105 – 115, 300 – 301, 346 – 347; т. 21, стр. 3 – 6, 328 – 333; т. 22, стр. 349 – 360.

600

См., в частности, К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 136 – 137; т. 8, стр. 416 – 422; т. 17, стр. 309 – 316; т. 19, стр. 289 – 291; т. 22, стр. 196.

601

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 525 – 541; т. 2, стр. 518 – 531.

602

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 189.

603

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 308.

604

См., в частности, К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 489 – 499; т. 16, стр. 240 – 248; т. 19, стр. 348 – 354.

605

ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 878, 2556. Оба списка охватывают свыше сотни названий различных изданий, частично документальных.

606

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 524.

607

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 359.

608

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 365 – 374, 402, 413 – 414.

609

См. Е.А. Косминский. Об источниках книги Ф. Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», в кн. «Чартизм». М., 1961.

610

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 33, стр. 348.

611

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 32, стр. 329.

612

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 28, стр. 222 – 223.

613

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 32, стр. 405, а также выписки Энгельса из сборника «Шенхус Мор». ЦПА ИМЛ, ф. 1, оп. 1, ед. хр. 2645.

614

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 514, 516 – 517; т. 21, стр. 409 – 410.

615

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 518 – 546.

616

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 5, стр. 499 – 518; «Новая и новейшая история», 1963, № 5; К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 29, стр. 43 – 45; т. 32, стр. 299 – 300; т. 21, стр. 484 – 486.

617

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 29.

618

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 67.

619

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 506.

620

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 7 – 13; т. 22, стр. 475 – 478.

621

См. «Архив Маркса и Энгельса», т. X, стр. 107 – 156, 264 – 276.

622

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 32, стр. 419.

623

См. Ф. Шиллер. Энгельс как литературный критик. М., 1933; А.И. Белецкий. К. Маркс и Ф. Энгельс и история литературы. М., 1934; М.А. Лифшиц. Предисловие к сборнику «К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве». М., 1967; Г.М. Фридлендер. К. Маркс и Ф. Энгельс и вопросы литературы, изд. 2, М., 1968; А.Н. Иезуитов. Вопросы реализма в эстетике Маркса и Энгельса. Л. – М., 1963.

624

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 502 – 503, 539; т. 21, стр. 367; т. 39, стр. 391; Л.О. Бланки. Избранные произведения. М., 1952, стр. 117; М. Hess. Briefwechsel. ’S-Gravenhage, 1959, S. 103.

625

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 502 – 503.

626

Там же, стр. 539.

627

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 585 – 598.

628

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах. Противоположность материалистического и идеалистического воззрений. (Новая публикация первой главы «Немецкой идеологии»). М., 1966, стр. 49.

629

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 330, 438.

630

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 501 – 503, 531.

631

См. там же, стр. 525, ср. также стр. 529, 539, 540.

632

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 530.

633

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 378.

634

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 241.

635

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 545, 553, 555, 557, 562, 567, 569.

636

Там же, стр. 563, 568.

637

Там же, стр. 563 – 564.

638

Мор: 6 часов. Кампанелла: не более 4 часов. Буонарроти: 3 – 4 часа. Оуэн: менее 4 часов. Кабе: 6 – 7 часов. Дезами: не более 5 – 6 часов. Вейтлинг: менее 6 часов и даже 3 часа. Как видим, фантазия утопистов колебалась в диапазоне от 7 до 3 часов.

639

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 553. Ср. MEGA, Abt. I, Bd. 3, S. 437.

640

Ссылка относится как раз к приведенному месту «Набросков».

641

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 320 – 321.

642

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 568.

643

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 555.

644

Там же, стр. 554 – 555.

645

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 1, т. III, стр. 253.

646

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 541.

647

Там же, стр. 554.

648

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 460.

649

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 32; ср. также К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 433.

650

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 45 – 46.

651

Там же, стр. 49 – 50.

652

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 52.

653

Там же, стр. 65, см. также стр. 77 – 78.

654

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 80.

655

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 50, ср. также стр. 94 – 95, 103 и К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 201.

656

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 43.

657

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 587 – 588; К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1, стр. 448, 595, 606, 642; т. 2, стр. 460. У Энгельса подход к идее диктатуры пролетариата обнаруживается раньше.

658

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 9; т. 19, стр. 359.

659

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 378.

660

Прямых высказываний о переходном периоде в «Немецкой идеологии» нет; хотя необходимость его подразумевается, о чем свидетельствует, например, идея диктатуры пролетариата.

661

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 93 – 95.

662

Ср. там же, стр. 64.

663

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 531 – 532.

664

Намек на младогегельянцев, группировавшихся вокруг Бруно Бауэра. Против них Маркс и Энгельс написали книгу «Святое семейство, или Критика критической критики».

665

Как остроумно замечает Энгельс в «Анти-Дюринге», такой человек порабощен своей прикованностью на всю жизнь к одной определенной специальности «даже и тогда, когда этой специальностью является просто ничегонеделание» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 304).

666

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 43 – 44. К аналогичным результатам приведет уничтожение разделения труда и в области искусства (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 393).

667

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 335 – 336; т. 20, стр. 206, 303 – 309; т. 23, стр. 300.

668

Свои «краткие сеансы» Фурье описывает следующим образом: «Действуя очень короткими сеансами, самое большое по полтора-два часа, каждый может заниматься в течение дня семью-восемью родами привлекательных работ…» (см. Ш. Фурье. Избранные сочинения, т. III, М., 1954, стр. 126 – 127, 151 – 156, 166 – 167, 169 – 170).

669

Свободно в каком смысле? Свобода от чего? В «Немецкой идеологии» указано точно: свобода от классового разделения труда, от заботы о средствах к жизни.

670

В «Манифесте Коммунистической партии» это определено как «идиотизм деревенской жизни» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 428).

671

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 65 – 66. К сожалению, до переработки этой части черновой рукописи первой главы дело так и не дошло.

672

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 80.

673

В одном месте Энгельс поясняет смысл этой гегелевской категории так: «снять», т.е. уничтожить форму и спасти содержание (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 281; ср. т. 20, стр. 142).

674

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 188, 195, курсив наш.

675

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 35 – 37.

676

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 456.

677

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 50, см. также стр. 82, 85 и К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 192, 204, 207, 213.

678

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 93 – 95.

679

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 427. Эта мысль универсальнее, чем идея о едином языке в будущем обществе, развивавшаяся утопистами.

680

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 88.

681

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 23. Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений, стр. 565; К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 4; т. 23, стр. 189.

682

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 29, 40.

683

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 49.

684

См. там же, стр. 51 – 52, 54 – 55.

685

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 236.

686

К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 82 – 83, ср. также стр. 85 – 86.

687

См. там же, стр. 32, 36 – 37.

688

Ср. там же, стр. 95.

689

Это специфически марксистская постановка вопроса: не утопическое предвосхищение будущего, а строго научное (и научно ограниченное) предвидение в сочетании с практическим экспериментом в будущем.

690

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 244 – 246, курсив наш.

691

См. там же, стр. 419.

692

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 433 – 434. Здесь мы впервые встречаем у Маркса и Энгельса положение, которое предвосхищает исходный тезис «Манифеста Коммунистической партии»: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 424). Теоретическим источником этого положения был вывод, сделанный из анализа истории сен-симонистами (см. Изложение учения Сен-Симона. М. – Л., 1947, стр. 81 и 224, 227 – 229, 231, ср. также стр. 193 – 194, 197 – 204, 213, 223, 233 и 579).

693

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3, стр. 440 – 441.

694

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 13, стр. 8; т. 21, стр. 221.

695

Этот документ, принятый первым конгрессом Союза коммунистов, был найден недавно и впервые опубликован в 1969 году. См. Gründungsdokumente des Bundes der Kommunisten (Juni bis September 1847). Herausgegeben von В. Andréas. Hamburg, 1969, S. 53 – 58; «Вопросы истории КПСС», 1970, № 1, стр. 83 – 86.

696

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 322 – 339.

697

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 18 – 19.

698

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 45 – 46.

699

Таким образом, Энгельс конкретизирует, чем будет определяться план производства: двумя факторами – наличными средствами и потребностями общества в целом.

700

Это уточнение появляется здесь впервые: не разделение труда вообще, а разделение труда в его теперешнем (или прежнем) виде. Позднее (например, в «Анти-Дюринге») Энгельс вслед за Марксом («Капитал») в том же смысле будет говорить об уничтожении старого разделения труда.

701

Это очень важное положение. Аналогичные взгляды мы уже встречали в «Немецкой идеологии». Развитие производства вовсе не сводится к развитию материальных производительных сил, средств производства. Оно предполагает развитие способностей самих производителей. Их личных производительных сил. Отсюда следует, что коммунизм не может быть только обществом, в котором достигнуто изобилие продуктов. Это общество всесторонне развитых людей. Коммунизм вовсе не сводится к удовлетворению потребностей в узком смысле. В широком смысле к этим потребностям относится и потребность человека во всестороннем развитии его способностей. И не только в целях производства.

702

Еще одна конкретизация: смена родов деятельности будет зависеть от двух различных факторов – от потребностей общества и от склонностей (потребностей) самих людей.

703

Опираясь на диалектику, Энгельс выявляет взаимообусловленность того и другого.

704

Здесь, как и в случае частной собственности, диалектически выявляется как исторически обусловленная необходимость, так и исторически преходящий характер противоположности между городом и деревней.

705

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 524.

706

«Вопросы истории КПСС», 1970, № 1, стр. 86.

707

Н.Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. IX. М., 1949, стр. 831.

708

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 424.

709

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 446 – 447.

710

Отсюда видно, что первоначально после установления диктатуры пролетариата частная собственность буржуазии – очевидно, имеются в виду прежде всего средства производства, представленные крупной промышленностью, – будет превращена в государственную собственность.

711

Отсюда следует, что существующие производительные силы, хотя они и переросли уже буржуазные производственные отношения, все же недостаточны еще для непосредственного перехода к коммунизму. Ср. у Энгельса в «Принципах коммунизма» пункт 17.

712

В «Манифесте» сказано именно так. Очевидно также, что свободное развитие общества и свободное развитие каждого его члена взаимно обусловлены.

713

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 146, 455 – 456.

714

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 456.

715

Там же, стр. 459.

716

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 224; т. 27, стр. 107; Союз коммунистов – предшественник I Интернационала. Сборник документов. М., 1964, стр. 164.

717

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 102.

718

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 261.

719

Там же, стр. 256.

720

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 446.

721

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 495.

722

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 505 – 513.

723

См. там же, стр. 505 – 509.

724

Это уже специфически марксистская постановка вопроса. За ней стоит, в конечном счете, материалистическое понимание истории. Ни один из предшественников научного коммунизма, разумеется, так формулировать проблему не мог.

725

Снова мысль о необходимости дальнейшего развития производительных сил после завоевания пролетариатом политической власти для создания материальных условий перехода к коммунистическому обществу, ясно высказанная уже в «Принципах коммунизма» и «Манифесте Коммунистической партии».

726

«Ряд лет», – писал Маркс Рёзеру в июне 1850 года. «15, 20, 50 лет», – говорил Маркс, выступая на заседании ЦК Союза коммунистов 15 сентября 1850 года. «Весьма далеко», «много лет», – говорит Энгельс в данной рукописи. Так с разных сторон представляли себе тогда Маркс и Энгельс продолжительность предстоящего революционного процесса.

727

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 509 – 513.

728

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 539.

729

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 2, стр. 539; т. 4, стр. 333, 447; т. 5, стр. 1.

730

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 32, стр. 17 – 18. Ср. также работу Энгельса 1893 г. «Может ли Европа разоружиться» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 383 – 415, а также т. 39, стр. 164).

731

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 7, стр. 519.

732

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 259 – 260.

733

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 8, стр. 206.

734

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 28.

735

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 163 – 164.

736

См. там же, стр. 184 – 185.

737

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 564.

738

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 432.

739

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 46.

740

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 22.

741

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 31, стр. 393 – 394.

742

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 35, стр. 123 – 124.

743

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 9.

744

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 16, стр. 248.

745

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 16.

746

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 17 – 18, 268 – 269, 276 – 277. Энгельс формулирует здесь важную закономерность, свойственную утопическим системам: их достоверность находится в обратном отношении к степени их подробности.

747

См. там же, стр. 19 – 27.

748

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 278.

749

См. там же, стр. 279 – 282. Это место напоминает одну из важнейших формулировок «Немецкой идеологии»: «все исторические коллизии, согласно нашему пониманию, коренятся в противоречии между производительными силами и формой общения» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Фейербах…, стр. 79).

750

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 282, 285.

751

В другом месте Энгельс еще более четко определяет две формы собственности в будущем обществе: «общественная собственность простирается на землю и другие средства производства, а индивидуальная собственность – на остальные продукты, т.е. на предметы потребления» (там же, стр. 134).

752

Здесь Энгельс со всей определенностью формулирует то положение, что первоначально уничтожение частной собственности на средства производства осуществляется путем превращения ее в государственную собственность, т.е. первоначально (видимо, пока существует государство) общественная собственность существует в форме государственной собственности.

753

Здесь Энгельс опирается на мысль Сен-Симона (ср. там же, стр. 270). Разумеется, не следует думать, будто у самого Сен-Симона эта мысль выражена столь же ясно, как здесь.

754

Это важнейшее определение появляется здесь впервые.

755

В этом пункте резко выступает принципиальное отличие научного социализма от утопического. Оно сводится к материалистическому пониманию истории.

756

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 290 – 295.

757

Правда, такой терминологии – и, соответственно, такого ясного понимания – у утопистов не было.

758

Это положение эквивалентно знаменитой формуле «Манифеста Коммунистической партии»: «свободное развитие каждого является условием свободного развития всех» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4, стр. 447).

759

О преодолении противоположности между городом и деревней путем наиболее целесообразного, равномерного размещения производительных сил (крупной промышленности) по всей стране Энгельс писал в работе «К жилищному вопросу» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 276 – 277).

760

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 301 – 309.

761

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 309.

762

Там же, стр. 206.

763

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23, стр. 498 – 499.

764

Ср. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 276 – 277.

765

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 206.

766

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 207.

767

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 636 – 638.

768

Там же, стр. 108.

769

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 94 – 96.

770

См. там же, стр. 134 – 138, 142, 640.

771

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, стр. 138.

772

В последние годы жизни Энгельса особо важное значение приобрела также проблема предстоящего преобразования сельского хозяйства. Наиболее глубоко она была разработана в статье Энгельса «Крестьянский вопрос во Франции и Германии» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 501 – 525).

773

Ср. письмо Энгельса Бернштейну 9 октября 1886 г. (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 459 – 460).

774

Тот же мотив, что и в письме Каутскому о перенаселении: «Эти люди, во всяком случае, будут не глупее нас с Вами».

775

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 77 – 85.

776

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 162.

777

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 293 – 294.

778

Т.е., очевидно, со времени «Немецкой идеологии».

779

Ниже эта вторая задача формулируется так: «провести экономическую революцию общества».

780

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 19, стр. 359 – 360; ср. также т. 36, стр. 9.

781

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 81 – 82.

782

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 21, стр. 173.

783

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 368 – 369.

784

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 18, стр. 154.

785

Именно из-за оговорки Энгельса, что он отвлекается в данном случае от вопроса морали, было бы кощунством истолковывать это положение как равноценное иезуитскому: «цель оправдывает средства». Пролетарский революционер, коммунист не может (не должен) действовать аморально. Даже великая цель коммунистического преобразования общества не может оправдать всякое средство, ведущее к ней.

786

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 274 – 275.

787

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 27, стр. 60.

788

См. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 42 – 44, 48 – 50, 109, 114 – 117.

789

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 199 – 201.

790

Там же, стр. 212.

791

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 237, ср. также стр. 239 и В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 33, стр. 70 – 74.

792

См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 363 – 364, курсив наш.

793

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 370 – 371.

794

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 37, стр. 380 – 381.

795

«…Что при переходе к полному коммунистическому хозяйству, – писал Энгельс, – нам придется в широких размерах применять в качестве промежуточного звена кооперативное производство, – в этом Маркс и я никогда не сомневались. Но дело должно быть поставлено так, чтобы общество – следовательно, на первое время государство – сохранило за собой собственность на средства производства и, таким образом, особые интересы кооперативного товарищества не могли бы возобладать над интересами всего общества в целом» (см. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 36, стр. 360 – 361, ср. также стр. 218 и 224 – 225).

796

Энгельс цитирует слова Горация: «лет девять хранить без показу», т.е. не торопиться.

797

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 38, стр. 108.

798

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 563.

799

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 277.

800

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 39, стр. 166 – 167.

801

В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 26, стр. 93.

Content

Багатурия Георгий Александрович и др Энгельс – теоретик

ЭНГЕЛЬС – ТЕОРЕТИК

Глава первая. Великий ученый – диалектик и материалист

Энциклопедист-диалектик

Философ-марксист

Теоретик естествознания

Критик-материалист

Историк науки

Ученый-прогнозист

Глава вторая. Энгельс и некоторые вопросы политической экономии

Предмет и метод политической экономии

О докапиталистических формах производства

Исследование первой промышленной революции

Мысли о развитии капитализма в России

Обобщение новых явлений в экономике капитализма

Глава третья. Роль Энгельса в разработке материалистического понимания истории

Становление материалистического понимания истории

Первая разработка новой концепции

Материалистическое обоснование программы партии

Теоретическое обобщение опыта революции, расширение сферы применения теории

Опыт Коммуны. Диалектика природы и диалектика истории

Энциклопедия марксизма

Выдвижение новых идей

Глава четвертая. Энгельс – один из основоположников марксистской исторической науки

Занятия историей как составная часть научной деятельности Энгельса

Общая периодизация исторического процесса

Разработка истории первобытного общества

Проблемы докапиталистических классовых формаций

Анализ истории капитализма

Исследование истории отдельных стран

Изучение истории международных отношений и военной истории

Историк рабочего движения и социалистической мысли

О некоторых чертах Энгельса как историка-исследователя

Глава пятая. Энгельс о коммунистическом обществе

Становление научных представлений о будущем обществе

Философское обоснование научного коммунизма

Концепция будущего общества в первых программных документах партии

Обобщение опыта революции и дальнейшее развитие теории

Систематизация теории научного коммунизма

Размышления о будущем обществе в последний период жизни

Примечания