Полночь Жюльена Грина

Чудесное чудесно лишь в противоположности к прозе и в мире разделенного.

Ф. Шеллинг[1]

Жюльен Грин — писатель загадочный. И хотя он не писал фантастики в общепринятом значении слова, Грина без особой натяжки можно назвать фантастом. Почти в каждой из его книг происходят события, не укладывающиеся в рамки привычного, рационально объяснимого. В глубине его прозы, драм и эссе обнаруживается зыбкость, непрочность земной основы, способной обрушиться в бездну мрака, небытия, тайны… Но и пласт реальности в романах Грина тоже значим. Вещи в нем узнаваемы, объемны, почти осязаемы. Их призрачность раскрывается исподволь и подготавливает крушение тщательно выстроенного мира. Катастрофы разламывают этот мир чаще всего в финале романов, но их предчувствие не оставляет читателей на протяжении всех страниц.

Между тем сам Грин прожил жизнь достаточно благополучную. Он родился в Париже, в 1900 году, в состоятельной американской семье, увлекался живописью, музыкой и литературой, получил образование в университете штата Вирджиния и вернулся во Францию, где уже в двадцатые годы стал известным писателем, впоследствии получив престижнейшие литературные премии и при жизни заслужив славу классика. Его много печатали на родине и за рубежом — нужды он не знал. Мировые войны задели его лишь краем: юношей семнадцати и восемнадцати лет он служил в американской и французской армии в полевом госпитале и в артиллерии, оккупацию Франции Гитлером он пережил в Соединенных Штатах, работая на радио и читая лекции о литературе; французское гражданство принял лишь в 1970 году, накануне выборов во Французскую академию, где занял место умершего Франсуа Мориака. Другие претенденты, признав в Грине законного наследника покойного мэтра, даже не явились к началу голосования. Прожив до девяноста лет, Грин продолжал плодотворно работать, выпуская том за томом свой «Дневник». Это обширное и неоднозначное повествование о человеке, живущем в определенную эпоху и извечно раздираемом борьбой порывов грешной плоти и моральных заповедей веры. Создававшийся на протяжении шести десятков лет, дневник Грина включает книги о юности и зрелости художника, о времени и о себе, приближаясь к форме столь распространенного в западноевропейской литературе XX века эссе: «Уйти на рассвете», «Открыты тысячи дорог», «Юность», «Земля так прекрасна», «Свет мира…». Грин пересматривал, перекомпоновывал, переиздавал свои эссе, опубликовав «Речь и ее двойник» в 1985 году. Он сам изумлялся, насколько по-разному воспринимаются эти книги в момент создания и годы спустя. Но через все контрасты и метаморфозы проходит мысль о встрече человека с тайной. Название одного из томов — «Путь к невидимому» — можно распространить на все творчество писателя.

Интерес Грина к эссеистике ставит его в один ряд с такими современниками, как Ф. Мориак, А. Жид, Р. Мартен дю Гар, А. Мальро, А. Камю… Симптоматично, что и сам Грин, и критики оценивают место дневников в его творчестве чрезвычайно серьезно. Без обращения к этим книгам трудно понять Грина. И не потому только, что в них он комментирует эпоху, рисует портреты окружающих его писателей, художников, музыкантов, часто представляющие самостоятельный интерес, оценивает собственные произведения, — Грин считает дневник и роман двумя сторонами выражения сущего. «Если мы там увидим, — говорит Грин, — человека во власти раздирающих его страстей и вместе с романистом откроем механизм создания его творений, жизнь героев, их надежды, стремления, борьбу — мы познакомимся с детством и юностью писателя». Продолжив Флобера, признавшего внутреннее родство с «Госпожой Бовари» — «Эмма — это я», — Грин заявляет: «Я — все мои персонажи».

И как персонажи его романов, он тоже не предстает в дневнике счастливым. Потеряв четырнадцати лет мать, а затем отца и сестру, он постоянно испытывает страх смерти, остается одиноким, не заведя жены и детей, не создав прочного дома. Его преследуют тревоги и колебания. Внук и сын протестантов, шестнадцати лет Грин переходит в католичество, чтобы в двадцать четыре разразиться «Памфлетом против католиков во Франции», искать свой символ веры в тридцать лет на Востоке, в Индии, в мистических учениях о переселении душ, и вернуться в 1948 году в лоно католической церкви.

При всех колебаниях, решительно отрицая правомерность именовать его католическим писателем, Грин вместе с тем никогда не отказывается от идеи Бога. Его споры с Мориаком и философом-теологом Маритэном — по большому счету разногласия единомышленников. Нельзя преуменьшать значения дневниковых свидетельств Грина о том, что он будет всегда искать свою систему в Библии, что Ветхий и Новый завет — его настольные книги и даже присутствие в его романах демона зла не исключает благодати, ибо «там, где есть дьявол, есть и Господь Бог». Временные увлечения индуизмом и метапсихозом не изменяют основ метафизических воззрений Грина, сохраняющих почти средневековый, мистический верх и низ, доминирующее движение по вертикали, падения и взлеты. «Даже в самые мрачные часы, — пишет Грин, когда терпят поражение все мечты, надо вспомнить, что там, наверху, очень далеко, сияет вечный свет. Что бы мы ни делали, мы идем, порой вопреки самим себе, к счастью, о котором наш разум не имеет ни малейшего представления. Зачем сожалеть о тенях этой земли? Надо думать с надеждой и мужеством о смерти — большой, сияющей стране, простирающейся по ту сторону черной двери». Признавая себя мистиком, Грин называет любимой эпохой средневековье и декларирует ненависть к политике: «Она мешает всему, что я люблю, угрожает свободе, счастью, мешает мне творить. От всего сердца я мечтаю о чистых литературе и искусстве».

Мечта эта остается неисполнимой. Постоянно декларируемое равнодушие к современности — скорее желание автора, чем действительность, за которую оно выдается. А страстная заинтересованность писателя судьбами мира, пропитывающая его дневники, заставляет усомниться и в искренности отказа сделать свой выбор. Он с горечью фиксирует дату 31 января 1933 года: «Сегодня Гитлер назначен канцлером… Немецкий народ не созрел для демократии и хочет быть рабом. Гитлер — возможный диктатор». Ему внушает глубокую неприязнь партия «Огненных крестов», тревогу — убийство в Марселе министра иностранных дел Луи Барту и германский альянс с Муссолини. Но и многотысячные забастовки, пение «Интернационала», выступления «товарища Тореза» тоже не вызывают у Грина энтузиазма. Борьба левых за создание Народного фронта, консолидация противоположных, реакционных сил, фашизация Европы, угроза надвигающейся войны, а затем и сама война приводят Грина к мысли, что наш мир исчезает в ужасающем хаосе: «Мы сходим в ночь тоталитарных режимов, которые оставят гуманизму совсем мало места. А что затем? Что придет на смену? Какой порядок? Где искать черты человека будущего? Останутся ли в 2000 году писатели, люди, которым разрешат мечтать, или только солдаты, унтеры и скучные диктаторы?.. Нет ничего ужаснее диктатора. Абсолютное отсутствие фантазии. Весь мир в униформе и — шагом марш!» Особенно тревожит Грина судьба Европы — с ее старыми соборами, «домами по росту человека», древней культурой. С горечью говорит он об истерзанной России, на лучшее будущее которой ему так хотелось бы надеяться, о «преданной и проданной» политиками Франции. В победоносную войну Гитлера он не верит.

Равно владея двумя языками, имея возможность безбедно жить в Штатах, Грин чувствует себя в Новом Свете неуютно. Только французский язык дает ему «ощущение твердой линии». Когда он пишет на английском, его «рука дрожит». Лишь однажды, в годы войны, он выпускает в Америке книгу на языке предков. Дневниковая запись: «Моей Америки больше не существует. Язык — это тоже родина» — формулирует окончательность его выбора — не как писателя франкоязычного, а как писателя французского.

Дебют был блестящим. Грин начинает свой путь в 1926 году, выпустив роман «Мон-Синер» одновременно с «Искушением Запада» А. Мальро и «Под солнцем Сатаны» Ж. Бернаноса. Вслед за первым в 1927 году последовала «Адриенна Мезюра», а в 1929-м — «Левиафан». Все три книги, по справедливому замечанию критики, «несут на себе „отблеск Америки“». Особенно относится это к «Мон-Синеру», действие которого развертывается на американском Юге. В «Адриенне Мезюра» оно уже переносится во французскую провинцию. Все три романа справедливо относят к первому периоду творчества, в котором Грин определяет круг излюбленных тем, собственный стиль и характерные приемы письма. Объединяет их и общность авторской позиции, религиозная идея греховности земной жизни. В романе «Мон-Синер» героиня, вышедшая замуж по расчету, поджигает усадьбу. Адриенна Мезюра, пытаясь вырваться из плена, в котором ее держат деспотичный отец и сестра, становится невольной убийцей. Само название «Левиафан» напоминает о библейском чудовище, о скверне, в которую погружены жадные души.

Из метафизического круга Грин выходит в романе «Обломки», опубликованном в 1932 году. Это наиболее реалистический и социально окрашенный роман Грина. Он продиктован и писательским опытом, в частности влиянием Мориака, и временем. В «Обломках» нет указаний на события и даты, но ощутимо настроение исчерпанности либеральной демократии. Судьбы и ответственность буржуазии единственный раз оказываются в центре романа. Грин трудно пишет «Обломки», мучительно ищет начало, которое сразу включило бы повествование в нужный ритм, медленно отшлифовывает идею: «Я хотел назвать мою книгу „Сумерки“. Но чьи сумерки? Буржуазии, без всякого сомнения. Поразмыслив, я назвал ее „Обломками“».

«Обломок» — это женщина, утопленная в первой главе. «Обломок» и главный персонаж. Беседуя со скептиком Жироду, хорошо знакомым с дипломатической «кухней» и предсказывающим приближение войны задолго до ее начала, Грин тоже приходит к мысли, что «все вокруг прогнило — это ненадолго». Но даже и читая Ленина, и вслушиваясь в «нестройное пение» на митингах «Интернационала», и отвергая с брезгливостью фашизм, Грин не пытается противостоять угрозе, как Мартен дю Гар или Роллан, изменившие направление «Семьи Тибо» и «Очарованной души». Роман «Обломки», наметив перелом интереса Грина к проблемам идеологии, остается одиноким утесом в той тревоге, которая захлестывает художника.

«Ясновидящий» (1934), «Полночь» (1936), «Варуна» (1940) вновь напоминают читателю о мистических настроениях автора, о том, что в поисках смысла жизни он постоянно наталкивается на тревожащие его размышления о конце существования.

В «Ясновидящем» юноша Мануэль, подтачиваемый смертельной болезнью, ищет для себя иной мир — мир светлой мечты, уводящей к смерти. В «Полночи» призрачный замок открывается девушке в разрушающемся поместье. Роман «Варуна», названный по имени ведического Бога, питается религиозными настроениями Востока. В предисловии к нему Грин рассуждает о «следах одного индивидуума в другом». Они могут быть мужчинами или женщинами, разделены веками, не соответствовать по возрасту, но в глубинах существ открывается забытое наследие — «жесты, слова, вскрики исчезнувших поколений».

Тема борьбы души и плоти находит отражение и в романах и пьесах послевоенной поры. Среди них — «Мойра» (1950), «Каждому — своя ночь» (1960), «Другой» (1971), «Дурное место» (1977). Помимо истории души, оказывающейся пленницей тела, произведения шестидесятых-семидесятых годов отражают влияние на Грина экзистенциалистской философии, внутренний диалог с Сартром. Роман «Другой», действие которого происходит в Копенгагене накануне войны и после освобождения, может быть, правильнее было бы перевести как «Другая», так как в нем отведено главное место женщине Карин, любовнице немецкого офицера в годы оккупации, утопленной в канале после войны. Элементы детектива в книге не уводят от главной авторской мысли: «Всегда есть другой. Другие — повсюду; другой — это самый близкий. Это тот, кто страдает, тот, кто заставляет страдать нас, кто любит и не любит, причастный и чужой. Это также тот, кого Данте называл по-старинному — враг».

«Враг» присутствует во всех романах Грина. И как положено князю тьмы: его время — ночь. Ночь у Грина, как у немецких романтиков, тема продолжаемая и развиваемая без конца, звучащая в образах и наименованиях книг.

Но более всего полуночная исповедь Грина слышится в произведениях, последовавших за «Обломками». «Сумерки буржуазии» не были предрассветными. «Ясновидящий», «Полночь» и «Варуна», не скрепленные в цикл ни единством сюжета, ни общностью героев, написаны тем не менее одинаковыми чернилами в один из трагичнейших периодов истории, когда Европа, оправившись от одной мировой войны, подходит к порогу другой и страны, каждая на свой лад, кончают с наследием гуманизма. В дневниках этих лет есть характерная запись: «Часто я спрашиваю себя, в чем смысл моей жизни (если он существует) и особенно — в какой мере реален внешний мир. Что можно сказать, например, о беспокойстве целых наций в настоящий момент, о немецкой лихорадке, о тревоге стольких мужчин и женщин, которым угрожает завтрашний день. Очевидно, что никто не может ответить на этот вопрос, но у меня возникает смутное впечатление, что я живу в несуществующем мире, вернее, в мире, который не существует таким, каким мы его себе представляем. Не является ли материальный мир только символом? Эта мысль меня давно привлекает. Тогда всеобщее беспокойство — образ моего собственного беспокойства, кризис прежде всего во мне, и неустроенность мира перекликается с той неустроенностью, которую я ношу в себе».

Но романы 30-х годов — не символистские произведения. Уже при первом, беглом чтении заметно, что написаны они твердой рукой, что зримость, пластичность образов Грина напоминает скорее сюрреалистическую манеру Сальвадора Дали, чем тающие в потоках света полотна импрессионистов. Грин, так любивший и ценивший живопись, старавшийся не пропускать ни одной сколько-нибудь заметной художественной выставки, полотна сюрреалистов выделяет особо. И поражающее его у Дали ощущение ирреальности, холодного света, в котором, как в прозрачном стекле, застывают люди и предметы, Грин переносит в свои романы. Он страшится безоглядного отречения от реального мира ради мира призрачного. И страх этот тем искреннее, что в иные моменты Грин с наслаждением отказывается от реальности. Его постоянные рассуждения о внутреннем беспокойстве передоверяются также и персонажам, которые если и не говорят о тревоге, то ее испытывают. Начиная новый период с «Ясновидящего», Грин ищет своего читателя: «Тот, кто не просыпается на заре с тревогой за уходящую жизнь, не полюбит моего романа… самого экстравагантного из всего, что я до сих пор написал, но, если я лишу мои книги заложенного в них безумия, не утвердится ли это безумие в моей собственной жизни? Кто знает! Может быть, именно мои книги позволяют мне сохранить видимость равновесия».

Зыбкое равновесие реального и ирреального — ключ к поэтике Грина. Роман «Полночь» обнаруживает эту особенность, вероятно, в наибольшей степени. Как и другие произведения, «Полночь» — произведение, испытывающее многочисленные и подчас противоречивые влияния.

Вообще способность Грина к заимствованиям — несомненная черта его стиля, привлекательная и настораживающая одновременно. Принадлежа к когорте европейцев в широком смысле, образованнейших писателей, знакомых с философией и искусством разных стран, собирающий свои «плоды» повсюду — от средневекового примитива до межвоенного авангарда, от религиозных мистиков до фильмов Эйзенштейна и Бергмана, не говоря уже о множестве прочитанных и постоянно перечитываемых книг, Грин наряду с очевидными приобретениями рискует потерять определенность собственного облика, стать вторичным писателем. Нельзя сказать, что Грин этой опасности полностью избегает.

В 30-е годы, при обдумывании «Ясновидящего» и «Полночи», он обращается и к наследию Кафки, и к Э. По, и к «Клубку змей» Мориака, и к старой английской традиции, в особенности к романам Диккенса. При этом «Полночь» — единственная книга, в которой слышится и добрая авторская интонация рождественских рассказов «Пиквикского клуба», и грозные ноты исторического повествования «Барнеби Радж». С первыми его роднит история встречи сироты Элизабет, убежавшей ночью из дома тетки и нашедшей в случайном прохожем отзывчивую душу, покровителя, который приводит ее в свою семью и воспитывает наравне с родными дочерьми. Со вторым — общий тон повествования, напоминающий о готическом романе.

«Барнеби Радж» в творчестве Диккенса стоит несколько особняком. Задуманный автором в духе Вальтера Скотта, он создается в годы чартизма и не без основания считается историческим романом. В его центре — событие, имевшее место в Лондоне в конце XVIII века, так называемый «бунт лорда Гордона». Его описание могло заинтересовать Грина разными сторонами. Речь у Диккенса идет о религиозной вражде католиков и протестантов, приобретающей форму гражданской войны. Вышедшие на улицу народные массы становятся опасной политической силой. Нечто подобное Грин как раз отмечает в своем «Дневнике». Его волнует не столько проблема социальных истоков бунта или религиозного противостояния, сколько «техника» сложного соединения в психологии фанатизма и карьеризма. В романе Диккенса им грешит потомок старинного шотландского рода Гордонов, избранный в парламент от «гнилого местечка», глухой провинции и фактически ставший орудием в руках темных сил. В 30-е годы XX века история предложила немало подобных вождей, лишенных генеалогических корней, но сходным путем, через угрозы и подкупы избирателей, рвущихся к власти.

И, однако, у Грина они не образуют даже фона повествования. Как и в «Обломках», автор избегает не только дат, но даже тех точных примет, которые помогают реконструировать эпоху. У Диккенса Грин учится тому, что называет «освещением», передаче общей атмосферы угрозы обыденной жизни, тайны, окружающей самые простые существа. Двуплановость, столь характерная для писательской манеры Грина, находит в «Барнеби Радже» опору и образец. Обдумывая сюжет романа «Ясновидящий», Грин с самого начала предполагает в нем наличие двух уровней — жизни мелкого служащего Мануэля, раздавленного «ужасающей тяжестью будней», и мечты, компенсирующей отвращение двадцати четырех часов, проведенных на службе и в доме тетки Мануэля:

1) «…ему пришла в голову идея замка. Этот замок мог быть выдуман только Мануэлем, и события, происходящие в нем, рассказаны им одним. Если бы рассказ продолжила Мария-Тереза, она придала бы повествованию совсем другую окраску…

2) Замок — место воображаемое. Я понял это во время прогулки по Марсову полю. И я стал думать, как Мануэля представили садовником в пригородном замке (так как по замыслу он должен был на несколько месяцев удалиться от Марии-Терезы). Но как он мог выдумать такую длинную историю? — В бреду. — В каком бреду? Значит, он так опасно болен? — Он так опасно болен, что должен умереть.

3) Говоря упрощенно, он должен вернуться к своей тетке и встретиться с кузиной, но так изменившейся (я хочу сказать, с молодой девушкой вместо маленькой девочки), что он о ней не мечтает больше, и под влиянием этого разочарования он кончает жизнь самоубийством… Какое счастье вовремя понять, что замок не существовал!»

Приведенная запись характеризует не только роман «Ясновидящий». Она дает представление о способе работы Грина, ориентирующегося не на продуманный план, а на свободный полет воображения, о неокончательности авторского слова, сохраняющего диалогичность даже в дневниковых рассуждениях…

В «Полночи» мы также находим похожие образы и темы, тот же, что и в «Ясновидящем», тип героя, причудливость развития сюжета, также во многом отливающегося в формы готического романа. В непогоду, на вершине одинокого холма кончает жизнь самоубийством мать одиннадцатилетней Элизабет, оставляя круглую сироту на попечение бедных родственниц. Девочка бежит ночью из дома и претерпевает приключения. Шестнадцати лет она попадает в дом бывшего любовника матери, некоего господина Эдма. Как и в «Ясновидящем», это тоже «замок», таинственное поместье Фонфруад, в самом названии которого заложен холод (по-французски «фруа» — холодный). Обитатели Фонфруада скрыты от глаз девушки. Таинствен ее провожатый Аньель. Мертвая тишина царит в доме, где, по слухам, живут даже дети…

Девочка (а затем девушка-подросток) — главная героиня романа. Она еще только открывает для себя мир. Отношение Грина к детству напоминает о далекой традиции французской литературы, берущей начало в Евангелии и по-новому проявившейся и в романтизме, и у таких разных писателей XX века, как Ален-Фурнье, Колетт, Бернанос или Сент-Экзюпери. При всей несхожести почерков этих художников объединяет представление о заре жизни как о времени, дающем импульс последующему. «Ребенок диктует, мужчина пишет» — так выражает эту мысль Грин, назвавший первый том своего дневника «Легкие годы». Но, может быть, еще более существенно для Грина то, что ранняя юность у него, как у Бернаноса, — возраст риска. В «Ясновидящем» и в «Полночи» — это смертельный риск, самое трудное, последнее препятствие, преодолеть которое дано святым и детям.

И это при том, что юные у Грина не безгрешны. Зло проникает и в детские души. Их свет не в чистоте, а в готовности к испытаниям, к мучительному восхождению. При этом религиозная мысль о соотнесенности нисхождения и восхождения художественно осваивается Грином, как и Мориаком и Бернаносом, под заметным влиянием Паскаля. Грину импонирует янсенистская строгость автора XVII века, говорящего о грехе праведников, успокоенных в своем видимом благочестии, неспособных к душевному страданию, а следовательно, и к состраданию, и, напротив, о тех темных душах, которые, познав бездну падения и муки сердца, приближаются к Богу. В «Полночи» праведны тетки Элизабет, грешны ее мать и она сама. Но им, познавшим мрак, открывается свет. Видение это характерно и для других произведений Грина.

И почти во всех его произведениях появляется образ лестницы. Старое сравнение человеческого пути с движением по ступеням звучит для Грина почти как художественное кредо. Понятно, что лестница Грина не только тот средневековый образ, на котором грешники низвергаются в ад, а ангелы поднимаются на небо. Сохраняя мифологическую природу, эта лестница построена с опорой на подсознание, на учение психоаналитиков. «Во всех моих книгах, — пишет Грин, — идея страха или любой другой сильной эмоции необъяснимо связана с лестницей… Я спросил себя, как я мог так часто повторять этот прием, сам того не замечая? Наконец я вспомнил, что в детстве боялся лестницы. Моя мать в юности испытывала тот же страх, может быть, он во мне остался. У большинства романистов, я уверен, сохраняются неосознанные воспоминания, которым они следуют, когда пишут».

В романе «Полночь» — множество лестниц. По ним бродит Элизабет. Владелец Фонфруада видит лестницу во сне и поднимается по ней «в недоступный мир, огражденный гималайскими хребтами отчаяния, однако находящийся не где-нибудь, а внутри нас».

Образ лестницы играет и важную композиционную роль. В Фонфруаде лестницами соединены жилые и разрушенные помещения, они входят в лабиринт узких переходов, темных комнат, подвалов, провалов. Лестница у Грина зримо соединяет потусторонний и реальный миры. Повествование в «Полночи» не лишено полностью бальзаковского наследства. Деньги и вещи в нем тоже имеют свою цену. Тетки Элизабет воспринимают необходимость заботиться о сироте как тяжкую обузу не только потому, что они злые, а потому, что их основательно потрепала жизнь. Они хорошо знакомы с нуждой и боятся ее. В Фонфруаде то и дело возникают разговоры о ренте, закладных, налогах. Чаевые подбадривают кучера и слугу. Обитатели дома помнят о сигаретах и обеде. Вещи у Грина внятно говорят об их владельцах. Дорогой костюм Эдма на фоне обветшалого дома — свидетельство его себялюбия. Мебель, изъеденная жуками-точильщиками, некогда роскошные, а теперь вылинявшие драпри, сохраняющие первоначальный цвет лишь в складках, обивка, отстающая от сырых стен длинными тяжелыми полосами, качающимися на сквозняке, «точно пальмовые листья», бюро красного дерева и щетинящиеся конским волосом кресла — не столько предметы быта, сколько знаки неблагополучия, высшим проявлением которого предстает описание комнаты с провалившимся полом. Остановившись на ее пороге, обрывающемся в подвал, Элизабет видит предметы, которые лежат огромной пирамидой в луже загнившей воды. Стулья, ночной столик и комод увязают в грязи под тяжестью кровати и шкафа. Из зловонной ямы не выужены ни матрас, ни одеяла, ни одежда. Из приоткрытой дверцы шкафа торчит платье с блестками, а треснувшее зеркало посылает девушке ее отражение в каждой из половинок.

Образ зеркала любим многими писателями. Известно концентрирующее лучи стекло романтиков, проносимое по большой дороге зеркало реалистов. Зеркало Грина разламывает изображение. И не только потому, что оно разбито. Элизабет видит в зеркале себя всякий раз по-разному, ибо в своей душе несет смятение и разлад. Зеркало в «Полночи» не столько отражает реальность, сколько уводит от нее в Зазеркалье, в глубинный пласт романа с мыслью о роковой предопределенности бытия, отгороженной от человека вещным миром. Владелец Фонфруада господин Эдм страстно упрекает своих нахлебников в том, что все они слишком безоглядно верят в мир осязаемых вещей, сохраняя стремление к обладанию ими. Между тем вещи первыми блекнут и теряют видимость чего-то реально существующего. Прочнее оказывается мир мечты, создаваемый воображением.

Чувство неблагополучия возникает именно при сближении реального и потустороннего. Как и в поэтике сюрреализма, это сон, который предстоит разгадать. Каждый отдельный предмет в нем зрим, объемен, точен до мельчайших деталей, но сочетание их невозможно для здравого смысла.

Сны пронизывают всю ткань «Полночи», как и романов «Ясновидящий» и «Варуна». Успокоения они не приносят. Так, уснувшей Элизабет видится, будто среди ночи двери ее комнаты отворились и вошедший мужчина бесшумно, точно вор, приближается к ее постели. Неподвижные, немигающие глаза в черных дырах глазниц ищут забившуюся в угол широкой кровати девушку. По ее телу разливается леденящий холод, сердце замирает от ужаса, но через мгновение Элизабет обнаруживает, что около нее никого нет, только за окном шелестит ветвями ветер… Лишь поутру на помощь девушке приходит здравый смысл, и она перестает считать свой сон явью.

Но и этому миру Грин доверяет не абсолютно. Воплощением тайны предстает в романе господин Эдм, уже во внешности которого — необычайной бледности лица, черных, как уголья, глазах, густой бороде — поражает «пугающая, почти восточная красота». Ночной человек, он ходит ровным бесшумным шагом и имеет над людьми неколебимую власть. Его слова воспринимаются как «знамение какого-то необычайно доброго начала», но Эдм не несет добра. Авторская оценка «вкрадчивых красивых слов» этого «чародея без волшебного жезла», всякий раз усыпляющего тревоги, и особенно сон, который он рассказывает ночной порой сидящим за трапезой мужчинам и женщинам, могут рождать далеко идущие реминисценции. Господин Эдм — очарователь, новый Мессия. И как всякому Мессии, ему нужны последователи. Это ловец душ. И чем чище и неопытнее душа, тем желаннее она господину Эдму. Можно предположить, что именно поэтому велит он привезти в Фонфруад дочь погубленной им женщины, поэтому он особенно доверяет «старому ребенку Аньелю», сделавшему смыслом своей жизни обожание Эдма.

Интерес к гипнотизерам в 30-е годы — явление особое. Несомненно, натяжкой прозвучали бы всякие политические параллели между мистическим персонажем Грина и теми, кто, поднявшись на трибуны, опьяняли уже не секты, а целые народы, обещая спасение и неся гибель. И все же стоит вспомнить, что многие художники, и в их числе Т. Манн, силились разгадать механизм подобной власти, видя истоки фашизма не единственно в причинах социальных.

Господин Эдм не стяжатель. Его принадлежность к миру собственников не обозначена, хотя и не отрицается. Его порочность иного свойства. В речи-исповеди о прошлом он вспоминает мать Элизабет. До того, как он узнал ее, жизнь представлялась Эдму бессмысленной, наполненной лишь денежными расчетами, маленькими порочными радостями и мимолетными увлечениями. В вечер, когда он случайно встретил не очень красивую, не очень умную, но нравившуюся ему «до умопомрачения» женщину, все меняется. Она проявляет к Эдму «беспредельную любовь», робость, покорность. Но качества, которые, казалось бы, должны пробуждать в нем лишь добрые чувства, напротив того, вызывают у Эдма непонятную злость. Удваивая неискреннюю нежность и одновременно напоминая о скорой разлуке, он доводит бедняжку до слез. Ему нравится постоянно измерять степень зависимости женщины, вызывать «приступы отчаяния, наблюдать которые порой так любопытно». Он тешит свое тщеславие, повинуясь собственной причуде. Но и «бедная женщина», оказывается, полюбила свое страдание, свой аскетизм, самоотречение… Бесовская природа гриновского персонажа особенно проявляется в том, что болезнь заразительна. Не только мать Элизабет, покинутая Эдмом, не может найти смысла в жизни. Юная девушка, недолго прожив в Фонфруаде, утрачивает присущую ей прежде решительность и, едва начав бегство, добровольно возвращается в поместье.

Из состояния летаргического сна, в который она едва не погружается, Элизабет спасает Серж. Юный слуга, простой крестьянский парень, предстает в романе олицетворением земной, полнокровной жизни. По-видимому, можно говорить о том, что образ Сержа подсказан Грину диккенсовским персонажем — конюхом Хью, деревенским приятелем юродивого Барнеби Раджа. Наделенный неукротимым и радостным чувством жизни, человек темный, но сильный и ловкий, Хью красив у Диккенса дикой, животной красотой, вызывающей любование читателя и самого автора. Таким же предстает Серж, впервые увиденный глазами Элизабет. При свете зажженной спички, подобно Психее, разглядывающей Амура, она любуется сильным и нежным телом, золотистыми кудрями над волевым лбом, замечает лоснящуюся кожу и трепетание жилок на оголенной руке. От Сержа исходит «солнечное тепло». Грин почти повторяет коллизию античного мифа, разве что заменив масляный светильник в руке Психеи на современные спички: «Элизабет бросила спичку… В нахлынувшей на нее темноте в глазах замелькали искорки, и она заметила, что вся дрожит. Никогда в жизни не видела она никого прекраснее этого спящего юноши». Коленопреклонение девушки перед юным богом — жест, исполненный внутреннего смысла. Именно Серж с его дерзкой храбростью и чувственным пылом становится поводырем Элизабет, за которым она следует, покидая дом Эдма.

В романе много движения. Он и начинается с изображения кареты, катящейся «по кромке обдуваемого ледяным ветром поля под серым небом». В финале Элизабет видит шагающего к ней человека. Одиннадцатилетней девочкой она уходит от тетки, юной девушкой бежит с Сержем из поместья… Еще чаще упоминаются ситуации, когда люди собираются уходить, влекомые собственным желанием или выталкиваемые чужой волей. Молодая женщина с ребенком каждый вечер торопится из Фонфруада к ночному поезду. Изгоняемый из дома господин Аньель вновь и вновь снимает и складывает на прощанье свой рабочий фартук… Господин Эдм пугает мать Элизабет скорой разлукой… Но персонажи, словно привязанные за ниточки марионетки, не могут оторваться от направляющей их невидимой руки. Движения их ограничены замкнутым кругом, прорыв из которого трагичен.

Кроме круга нужды, денежной неустроенности это и круг природного бытия. В «Полночи» мало солнца и света. И хотя действие часто разворачивается за городом, природа не радует человека. Лес обозначен чаще всего «темной стеной», поля голы, постоянно льет холодный дождь, дороги трудны и грязны. Лишь раз перед Элизабет открывается чудесный вид, когда ранним утром она выглядывает из окна своей комнаты в Фонфруаде. Но извивы светлого ручья и прозрачная синева неба и здесь оттеняются массивом леса, напоминающим «огромное чернильное озеро», а господствующий над долиной дом опирается на контрфорс и словно шагает в пропасть. Недобра к человеку и его собственная природа. Элизабет и ее покойная мать похожи, хотя Грин акцентирует разницу в их лицах и характерах. Хрупкая Элизабет хороша собой, смугла, порывиста, импульсивна, мать — крупна, медлительна в движениях, нерешительна. Но обе они равно беззащитны перед темными порывами, бросающими их в жертву «сексу-инстинкту безумия».

Тема секса встает в романе Грина как тема рока. Это и самоубийство матери, и садизм ее любовника, и непонятная самой Элизабет погоня за точильщиком ножей, и грязные намеки тетки, явившейся в мирную семью, приютившую Элизабет, чтобы порочить погибшую родственницу, и, наконец, вспыхнувшая у девушки страсть к Сержу. Внешние и внутренние препоны только разжигают этот огонь… То же самое происходит и в других романах Грина. Писатель сравнивал секс с вырвавшимся на волю слоном, затаптывающим все, что попадается на его пути. Так губит Серж и добряка Аньеля, загородившего собой хозяина Фонфруада, и покорную ему Элизабет.

Но падение девушки в пропасть «навстречу словно бы опьяневшей земле» не только гибель, а и освобождение. Она видит просветленного и сияющего старого ребенка Аньеля, «она чувствует, как неодолимая сила поднимает ее ввысь».

Земное притяжение, голос крови и гибель Элизабет могут быть трактованы и как житейская история, и как путь души, мечущейся между мраком и светом. В последнем случае и другие образы романа обнаружат мистические свойства. Очарованное поместье господина Эдма рушится потому, что обитатели его погрязли во лжи. Монахини, «серые сестры», которым некогда принадлежала усадьба, честно трудились и помогали беднякам, пока их не изгнали. Последняя из монахинь обернулась и на пороге комнаты, в которой прежде висело распятие, предрекла падение дома, когда на стене выцветет след от креста. Исчезновение христианского символа, олицетворяющего веру и спасение, знаменует у Грина совсем не локальную катастрофу. Не случайно сомнительное родство тех, которые собрались в Фонфруаде, включая «иностранку» и «самозваных» братьев, не близких ни по крови, ни по духу, похожих на потерпевших кораблекрушение путников, цепляющихся за неверный плот. Полночь романа — это и время трагедии, и потемки бедной души, лишенной света религии, и тот час истории, который, неминуемо приближаясь, уже отбрасывал тень на страницы рукописи Грина.

И все же в романе «Полночь» есть свет. «Порой мне приходят в голову смутные мысли о руках, в которые попадают мои книги, — записывает Грин в дневнике. — Среди них руки, которые мне так хотелось бы пожать, прекрасное лицо, склоненное над моими страницами, глаза, в которые, быть может, я обороню свои мысли и свои мечты… Но я их даже не увижу никогда». «Мрачный гений полуночи», как назвал Грина один из его критиков, предстает здесь не мизантропом, а художником, жаждущим общения и надеющимся найти своего читателя.

3. Кирнозе

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Как-то на исходе зимнего дня по кромке обдуваемого ледяным ветром поля под серым небом катилась карета. Такую карету в наше время можно увидеть разве что в глухой провинции — взгроможденный на огромные колеса черный ящик с суконными занавесками и фонарями по обе стороны козел.

Лошадь шла трусцой, но дорога становилась все хуже и хуже. Ехали по вязкой загустевшей грязи, по глубоким извилистым колеям, выбитым крестьянскими телегами, — того и гляди сломаешь ось. Изнуренная лошадь то и дело спотыкалась о крупные камни, которыми была усеяна дорога. Когда она перешла на шаг, возница натянул вожжи, и карета остановилась.

На короткое время наступила тишина, нарушаемая лишь тоненьким посвистыванием ветра, затем кто-то из сидевших в карете резко отвел занавеску на одном из окон, опустил стекло, и сухой женский голос спросил, в чем дело. Извозчик, не оборачиваясь, указал кнутовищем на дорогу. Это был грузный краснолицый мужчина; казалось, он привязан к козлам обмотанной вокруг ног дерюжкой и при его комплекции ему без посторонней помощи с места не встать.

— Ну что? — продолжал голос. И так как извозчик продолжал сидеть неподвижно, последовал приказ: — Сейчас же поезжайте дальше, иначе не видать вам чаевых.

Тот помедлил, как бы обдумывая возможные последствия подобной угрозы, опустил кнут и, чуточку повернув голову вправо, прокричал под свист ветра, что дальше не поедет.

— Сейчас же поезжайте, иначе не видать вам чаевых, — повторил голос.

Затем из окна кареты высунулась седеющая женская голова. Мелкие и резкие черты лица свидетельствовали о непреклонной воле, черные глаза метнули испепеляющий взгляд на изрытую колеями дорогу, виновницу остановки.

— Сейчас же поезжайте, иначе…

— Ну ладно, — сказал извозчик.

Стекло с громким стуком поднялось, дама яростным рывком задернула занавеску. Извозчик, чертыхнувшись, взялся за кнут и принялся настегивать лошаденку, и та в конце концов потащила карету дальше.

Справа по косогору тянулись поля до темной стены густого леса, на опушке которого белели стены одинокой фермы, слева виднелась вершина холма, куда и вела дорога. С этой стороны — ни дома, ни деревца, лишь голая земля, над которой носился порывистый ветер.

Еще несколько минут карета бултыхалась на ухабах, наконец ее тряхнуло так, что фонари едва не сорвало с креплений. Извозчик обеими руками изо всей силы натянул вожжи, чтобы поддержать лошадь, ибо та чуть не рухнула на землю; карета снова остановилась, извозчик связал вожжи и накинул их на специальный крюк. И тотчас отлетела в сторону занавеска, с треском опустилось стекло, на этот раз воинственная женщина, рассердившись по-настоящему, высунулась из окна по пояс, простерла обтянутую черной перчаткой руку и, указав перстом вперед, прокричала дрожавшим от ярости голосом.

— Я вам приказываю, — снова взялась она за свое, — приказываю… Поезжайте вперед… Я буду жаловаться…

Порывы ветра заглушали ее слова, как будто загоняли их обратно в открытый рот. Тогда она сжала руку в кулак и ткнула возницу в единственное место, до которого могла дотянуться, но и это нападение не дало результата: то ли удар был недостаточно силен, то ли его смягчила грубая ткань, обернутая вокруг поясницы сидевшего на козлах извозчика. Женщина, высунувшись из окна еще дальше, принялась выкрикивать бранные слова в обтянутую грубошерстным пальто широкую сутулую спину, ставшую для нее символом невыносимого упрямства, — спина не шелохнулась. И вскоре женщина умолкла, подыскивая словечко покрепче.

— Бандит! — наконец прокричала она хриплым голосом.

Извозчик, ни единым движением не показав, что слышал брань, продолжал сидеть как истукан. Женщина удивленно подняла брови, затем карета словно проглотила ее, стекло и занавеска вернулись к исполнению своих обязанностей.

Меж тем открылась дверца с другой стороны кареты, и из нее вышла другая женщина, этой было лет тридцать. Крупная, медлительная в движениях, что свидетельствовало о ее природной робости. На ней было дорожное пальто, из-под которого выглядывал подол черного платья; казалось, ей не по себе в этой одежде, и ее можно было принять за крестьянку, тоскующую по шали с бахромой и суконной юбке. Молодая женщина несколько раз прятала руки в карманы пальто, снова вынимала, и видно было, что она растерянна. Нежное полное лицо еще хранило какое-то детское выражение, хотя на нем уже чуть заметно обозначились первые морщинки, карие глаза смотрели грустно и обиженно, такой взгляд бывает у слабовольных людей, которых жизнь безжалостно карает, хоть они ни в чем не грешны.

Повернувшись спиной к ветру, она посмотрела на небо и горестно задумалась, отчего по ее пухлым щекам покатились слезы. Яростный порыв ветра едва не сорвал с нее шляпку с широкими плоскими полями, но она успела прихлопнуть ее сверху нелепым нервным жестом, в каких проявляется мнимая энергия робких душ.

Вздрогнув от звука резко захлопнутой дверцы, молодая женщина увидела перед собой свою спутницу.

— Зачем ты вышла? — сердито спросила та. — Этот человек оскорбил нас самым нахальным образом. Скажи ему, что ты вообще не заплатишь, если он не довезет нас до вершины холма.

— Послушай, Мари… — начала молодая женщина.

Ветер дунул ей в лицо, как бы заставляя умолкнуть; она закрыла глаза и опустила голову.

— Да он просто насмехается над нами! — вскричала Мари. — Разве ты не видишь, как этот бесстыдник отворачивается от нас? А мы из-за него должны месить вот эту грязь.

Разозлившись еще и на ветер, не принимавший ее слова, старуха топнула ногой, вонзив каблук в землю, о которой отозвалась так непочтительно. Молодая женщина дотронулась до руки спутницы:

— Но это же совсем близко, Мари. Мы приехали.

— Какая разница — близко или далеко? Все дело в принципе.

Молодая женщина, которую звали Бланш, сокрушенно развела руками. Сегодня ей только и не хватало отстаивать какие-то принципы в перебранке с извозчиком.

— Значит, ты ему уступаешь, Бланш?

— Да, пусть подождет здесь.

Старшая из женщин хриплым голосом прокричала этот приказ извозчику, и обе они пошли по тропинке, которая шла по голому склону к вершине холма. Впереди шла Мари, невысокая худая старуха, держалась она прямо и носила дурно пошитую одежду с известной элегантностью; сердито подняв плечи, она шагала в гору так нервно и яростно, что могла бы пройти в десять раз большее расстояние и не устать. Бланш с трудом поспевала за ней, влача груз своего большого тела, наделенного по странному капризу судьбы слабой волей. Наконец они достигли небольшой площадки на вершине холма, откуда были хорошо видны окрестности. Ночь опускалась быстро, как будто шквалистый ветер уносил с собой и свет. Однако еще видны были серые крыши домов ютившегося в котловине городка, деревья общественного сада и огромные резервуары газового завода.

Мари посмотрела на часы.

— Осталось еще двадцать минут, — сказала она.

Двадцать минут, подумала Бланш. Как раз хватило бы времени бегом спуститься в город и сказать решающее волшебное слово, которое все повернуло бы по-иному. Более ловкая женщина не стала бы поступать как она, эта мысль пришла ей в голову полчаса назад. Пока ее кузина кричала на извозчика, Бланш сидела в карете, думала о своем, и ей казалось, что никогда в жизни мысли ее не были такими четкими.

— Мы здесь одни, — сказала вдруг Мари громким голосом, стараясь справиться с ветром, — и я должна сказать тебе еще раз, что не могу одобрить твое поведение. Ты должна была бы сейчас сидеть дома, наслаждаться материнством, заниматься с дочерью, выполнять свой долг по отношению к ней. То, что ты приехала сюда, — еще одно проявление слабости, за которое тебя никто не похвалит. И напрасно ты страдаешь, Бланш: что кончено, то кончено, заруби это себе на носу.

Тут Мари дунула в кулак, этот жест показался ей уместным.

— Менее искушенный человек, — продолжала она, — стал бы говорить тебе о надежде. А я, моя милая, для твоего же блага говорю: нет никакой надежды.

— Ты права, конечно, — отвечала молодая женщина. — Скажи, пожалуйста, который час.

— Без двенадцати четыре.

Если бежать, очень быстро бежать, то можно было бы и успеть, но Бланш боялась гнева своей кузины и стыдилась своего желания настолько, что не решалась его высказать.

— Мари, — сказала она, сделав над собой усилие, — я знаю, что мне до тебя далеко. Ты гораздо умней и сильней меня… Но я хотела бы увидеть его в последний раз. Мне это необходимо, — тихо добавила она.

— Ты с ума сошла! Повидаться с ним на платформе вокзала, на глазах у трех десятков знакомых? К тому же теперь уже поздно.

Молодая женщина, держа руку на шляпке, чтобы ее не сорвало ветром, устремила на кузину страдальческий взгляд, вымаливая разрешение, в котором та ей отказала, но глаза ее были скрыты полями надвинутой на лоб шляпки.

— Я бежала бы очень быстро…

— Бланш, я потратила целый час на то, чтобы проводить тебя сюда. Разве справедливо будет, если ты нарушишь обещание слушаться меня во всем?

По широко открытым глазам, глядевшим из-под полей шляпки, можно было видеть, что Бланш мучительно старается внять этому доводу.

— Видишь ли, — продолжала Мари, чеканя слова, чтобы придать каждому из них неотразимую убедительность, — в мире тысячи и тысячи таких женщин, как ты. И все вы не из тех, кто может удержать мужчину. Вам не хватает… кое-чего.

Порыв ветра разорвал фразу надвое, каждая из женщин сделала шаг назад, словно какая-то неведомая сила старалась разъединить их. Однако Бланш снова приблизилась к кузине и наклонилась к ней, выражая тем самым почтительное внимание.

— Пусть себе уезжает! — крикнула Мари. — Раз он хочет уехать, значит, он не для тебя.

Молодая женщина кивнула в знак согласия.

— И все равно, — продолжала Мари, — было глупо с твоей стороны гнаться сюда.

— Но ведь поезда еще не видно. А он поклялся, что помашет мне платком, даже если не разглядит меня на вершине холма.

— Милая моя дурочка! Держу пари, он и не подумает этого сделать! К тому же хотела бы я знать, как на таком расстоянии ты различишь его платок, если и другие будут махать из окон?

По-прежнему держа руку на голове, чтобы не слетела шляпка, Бланш внимательно посмотрела на кузину и качнулась всем своим крупным телом, точно ее ударили. Она не подумала о том, что трудно будет различить любимого человека. Но ответ подсказало ей сердце:

— Если и другие будут махать… — повторила она. — Если так, я все равно буду уверена, что и он среди них.

— Гм! Вот оно как! Жизнь еще даст тебе немало жестоких уроков, милая моя Бланш. Ну, у тебя осталось пять минут. Пойду и подожду тебя в карете, оставайся, так сказать, наедине с ним.

Произнеся последние слова, Мари загадочно улыбнулась, полагая, что тем самым выказывает ум и такт, и сожалела лишь о том, что, кроме кузины, ее не слышал ни один понимающий человек, который смог бы оценить по достоинству всю тонкость сказанного. После этого она снисходительно похлопала Бланш по руке и пошла вниз по тропинке.

Молодая женщина посмотрела, как кузина спускается по тропке среди пустоши вприпрыжку, точно резвая седая девочка, и сравнила ее жизнерадостность с мучительной болью, раздиравшей ее собственное сердце. И ей показалось, будто померкшее небо и ледяной ветер гораздо ближе к ней, чем это человеческое существо, чья болтовня еще звучала в ушах. Бланш видела, как на землю опускается холодная и суровая зимняя ночь, словно горя одной-единственной женщины достаточно, чтобы весь мир оделся в траур, а ведь кузина на прощанье улыбнулась — и Бланш проводила ее обиженным взглядом до самой дороги.

Затем молодая женщина неторопливо и осторожно сняла шляпку, положила на траву, наступила на поля носком ботинка, чтобы сразу же не улетела, затем подобрала несколько камней и разложила их на полях в виде венка. Длинные пряди волос липли к лицу, словно черная вуаль, она терпеливо отводила их двумя пальцами. Когда же посчитала, что желанный миг приближается, достала платок, встряхнула его, чтобы расправить, и стала ждать. Через минуту-другую послышался гудок паровоза. Бланш вздрогнула и выпрямилась. Почти сразу же у подножия холма показался поезд, маленький-маленький на таком расстоянии, и бедная женщина подумала, ну как от такой игрушки может зависеть счастье всей ее жизни, это несправедливо. В освещенных окнах вагонов видны были пассажиры: кто поднимал окно, кто устраивался на ночь, но ни один из них не махал платком; тем не менее Бланш продолжала широко взмахивать своим платком над головой, пока не исчез последний вагон и не затих перестук колес, напоминавший поспешную поступь хромого. Снова на поля с воем хлынул ветер, точно огромная волна, смывающая все на своем пути и исчезающая с добычей в черной бездне. Молодой женщине вдруг стало страшно. Правой рукой она судорожно сжала рукоять ножа, выхватила его из кармана, где он пролежал около часа, и, не раздумывая, сделала то, что давно замыслила. С первого же удара острие ножа попало в то место за отворотом пальто, которое она нащупывала пальцами, когда ехала в карете. Удар был настолько силен, что Бланш упала на колени и так простояла несколько мгновений, прежде чем рухнуть ничком. Выпущенный из руки платок трепетал на ветру над ее телом, как перебитое крыло большой птицы.

II

На следующий день после события, о котором мы рассказали, Мари Ладуэ стояла посередине своей гостиной и держала речь перед двумя полными дамами, а те молча ее слушали. Утомленные ходьбой, прервавшей их послеобеденный отдых, они уселись в глубокие кресла, а груз собственного тела и тепло, исходившее от жарко натопленного камина, заставляли их принимать весьма свободные позы; одна из них, по имени Клемантина, погрузившись в мягкие глубины кресла и поставив локти на подлокотники, обеими руками держала чашечку кофе на уровне своего носа. От невыносимого желания уснуть она моргала, как одряхлевшая собака, и думала про себя, как сладко было бы хоть на четверть минутки отдаться сладостному головокружению, насладиться одним из немногих доступных ей удовольствий, ведь это никому не причинит зла, однако в присутствии Мари она не осмеливалась позволить себе такую вольность. Движением кисти Клемантина наклонила чашечку, вылила ее содержимое в рот, затем поставила чашечку на столик рядом с креслом, сложила руки на животе и, поерзав плечами, чтобы устроиться поудобней в кресле, впала в то состояние, которое призвано было изображать внимание, а на самом деле представляло собой не что иное, как отупение. В эту минуту ее полные щеки, вздрагивавшие всякий раз, как она поднимала голову, бледно-голубые глаза и даже крупные уши, прижатые к голове серой повязкой, — все в ее лице дышало простодушной снисходительностью.

Совсем другой породы была ее сестра, сидевшая напротив, она тоже утопала в кресле, но сна у нее не было ни в одном глазу, и сидела она, вонзив каблуки черных ботинок в скамеечку для ног, чтобы грузное тело не сползало по крутой спинке кресла. Массивный подбородок, энергичный взгляд и грубые черты лица могли бы заставить усомниться в ее принадлежности к слабому полу, особенно сейчас, когда она сидела спиной к окну. Много лет тому назад во время какого-то спора — а спорили они довольно часто — Мари сказала сестре, что она похожа на плохого священника; природа слепила эту женщину без особого тщания и не раз возвращалась к своему творению, то придавая глазам плутоватое выражение, то добавляя на подбородке довольно густой венчик жестких волосков. Поблекшее от болезни лицо слегка розовело на высоких выдающихся скулах, что-то вроде нервного тика заставляло ее время от времени вздыхать, сердито раздувая ноздри. По странному капризу судьбы это безобразное существо именовалось Розой. Свой кофе она выпила с недовольным видом и состроила гримасу. На плечах ее висело боа из дешевого меха, а из-под расстегнутого пальто выглядывало поношенное саржевое платье. Двумя крючковатыми пальцами она держала большую плоскую кошелку, утратившую первоначальную форму от долгого употребления, так что, хоть пока она была пуста, бока ее немного раздувались. На голове у нее была черная шляпка, надвинутая на лоб до самых бровей; Роза немного осадила ее назад, прижалась мертвенно-бледной щекой к спинке кресла, словно к подушке, и наблюдала за сестрами маленькими зелеными глазками.

— А она все не идет и не идет, — в шестой раз рассказывала Мари. — Я зову — нет ответа. Правда, ветер дул мне в лицо. Наконец я сама иду наверх, одна-одинешенька.

Этот рассказ, украшаемый новыми подробностями, Мари сопровождала красноречивыми жестами. Подождала несколько секунд, давая время слушательницам зрительно представить себе всю сцену, потом продолжала:

— Одна-одинешенька. На полдороге меня охватило какое-то предчувствие. И я сказала себе: произошло что-то ужасное. Но продолжаю подниматься в гору, несмотря на ветер, прихожу…

Подняв локти до уровня глаз, Мари боролась с шквалистым ветром, потом вдруг открыла лицо и протянула руки вперед, изображая страшный испуг:

— Боже милостивый! Она лежала на траве, милые вы мои!

Перстом она указала место на ковре, куда тотчас устремились взгляды Клемантины и Розы, но, не увидев там ничего необычного, сестры снова стали смотреть на рассказчицу. А та, впервые за столько лет увлеченная такой интересной игрой, сделала шаг вперед, потом отпрянула и, как могла, округлила свои блестящие маленькие глазки. Выдержав надлежащую паузу, Мари чуточку наклонилась вперед и протянула руку:

— Я подхожу… трогаю ее за плечо… «Бланш! — кричу я. — Бланш!» Она лежала, уткнувшись лицом в траву, я ее чуточку поворачиваю, голова перекатывается набок, и я вижу ее неподвижные глаза… Тут я все поняла. Ах! Я вскрикнула и бросилась вниз.

Мари на мгновение остановилась, переводя дух, затем продолжала трагическим тоном:

— Бросаюсь как безумная в карету и велю извозчику развернуться и гнать в город что есть мочи! Через десять минут останавливаемся у мэрии. Бросаюсь в кабинет мэра — его там нет… тогда — в гостиную, он там со всей семьей и кучей гостей; я выхожу на середину комнаты, делаю три шага, качаюсь, меня окружают, подхватывают, расстегивают ворот…

И Мари продолжает с наслаждением рассказывать эту часть истории, героиней которой она стала, не забывая упомянуть обо всех оказанных ей знаках внимания. Мэр отнесся к ней безупречно: подумать только, такой важный деятель собственноручно приготовил для нее чай с ромом! Наконец, немного собравшись с духом и не забыв обвести блуждающим взглядом всю честную компанию, жадно ловившую каждое ее слово («Где я?» — пробормотала она), Мари залпом осушила предложенную мэром чашечку чаю с ромом и начала рассказывать о драматическом событии.

Добравшись до этого места, Мари не упустила прекрасной возможности в седьмой раз поведать сестрам о том, что те уже прекрасно знали: о своих предчувствиях и сердечных замираниях на грани обморока. Пришлось вернуться к тому, как они с Бланш наняли карету, как ехали по полям, как Мари, не дождавшись кузины, поднялась на холм и как с криком побежала под гору.

На место самоубийства тотчас отрядили жандарма и врача. Тем временем Мари напоили валерьянкой, ей стало полегче, и она, по просьбе мэра, согласилась приютить у себя на ночь дочь покойной кузины. Покинув компанию, направилась в школу, чтобы увести к себе маленькую Элизабет, свою племянницу, как она и ее сестры называли юную родственницу. И тут тон рассказчицы немного изменился.

— Разумеется, она не знает, — продолжала Мари, — что ее мать умерла. Я устроила ее на диване, который стоит в ногах моей кровати, и она скоро захрапела, точно маленький зверек, а я все ворочалась в постели и никак не могла уснуть. Меня больше всего раздражает, что она ни разу не спросила, почему я ее привела к себе и где ее мать. У нее просто нет нервов, как и у Бланш. Не знаю, что мне помешало взять ее за плечи посреди ночи, встряхнуть как следует и сказать: «Поплачь, несчастное дитя! Неужели ты не чувствуешь, что произошла драма, что ты осталась сиротой?» Уж я-то на ее месте, при моих обнаженных нервах, через две минуты догадалась бы обо всем. В ее возрасте я была не такая, все воспринимала очень остро. Стоило мне услышать красивую музыку — и я готова была упасть в обморок. А уж если мне рассказывали о каком-нибудь несчастном случае, внезапная (и страшная) бледность разливалась по моему лицу.

На это отступление Мари не пожалела времени. Сначала нарисовала полный портрет очаровательной девчушки, какой она была когда-то, и лишь после этого перешла к более тягостной теме. Дело в том, что, раз Элизабет не может сама взять в толк, что ее мать умерла, надо, чтобы кто-то сказал ей об этом. Приятного мало: будут, конечно, крики и слезы, но добрыми словами можно успокоить сироту, если твердо проводить свою линию. Изложив задачу, Мари испустила глубокий вздох, дабы показать сестрам, что силы ее на исходе, и опустилась на стоявший поблизости стул.

Комната, где разыгрывалась эта сцена, чем-то вызывала смутное представление о жилище человека, жизнь которого состоит из мелких причуд. Все здесь предназначалось для удовлетворения желаний одного-единственного человека, здесь не было ничего, что не свидетельствовало бы о его привычках и склонностях. В птичьем мире это было бы гнездо, но гнездо, закрытое со всех сторон, теплое и мягкое, слепленное из грязи и травинок. Сверкающим божеством домашнего очага была «саламандра», выкрашенная черной краской переносная комнатная печка, набитая углем, который она переваривала с довольным урчаньем, а охватывавшие ее полукругом стулья, обтянутые оливковым плюшем, как будто молча и преданно поклонялись ей. Кресла, в которых сидели Клемантина и Роза, стояли одно против другого по обе стороны камина, а над ним висело потускневшее и пятнистое от старости зеркало. Держа речь перед сестрами, Мари то и дело смотрелась в это зеркало, по бокам которого торчали бронзовые лапы подсвечников-бра с тюльпанами на концах; она видела свое костлявое лицо, которому старалась придать благородный вид, поднимая брови и втягивая щеки. «Аристократическая худоба», — думала она. Мари предпочитала не смотреть на Розу, взгляд старшей сестры казался ей враждебным, а улыбка — презрительной. Не то чтобы Мари боялась ее, но эта безобразная женщина, вечно жалующаяся на нужду в маленькой гостиной, такой теплой и уютной, всегда вызывала у нее неприятное чувство. Мари знала, что рано или поздно пузатая кошелка разинет свою жадную пасть, чтобы поглотить разные мелкие предметы, которые Роза именовала «пустячками»: початые коробки спичек, конверты, а как попадет вместе со своей хозяйкой на кухню — овощи и горбушки хлеба. Пустячки! И каким ледяным тоном Роза благодарила сестру! А кто же виноват в том, что старшая из трех сестер неудачно вышла замуж?

Мари охотней общалась с Клемантиной, хоть и считала ее глупой. Она помнила, как они вместе играли, потому что были почти одного возраста, тогда как Роза, будучи на пять лет старше, презрительно относилась к их играм, Мари даже по-своему любила апатичную толстуху, как любят жертву — она постоянно третировала Клемантину из одного лишь удовольствия показать свое превосходство над ней.

— Ты спишь, Клемантина? — вскричала Мари, не вставая со стула.

Застигнутая врасплох жертва машинально передернула плечами и широко открыла глаза, взгляд ее блуждал.

— Ты даже не соображаешь, где ты, — тем же тоном продолжала Мари. — Я попросила тебя прийти сюда, потому что нуждаюсь в твоей помощи. А что делаешь ты? Пьешь мой кофе и спишь. О чем мы говорили, старая глупышка?

— О чем? — переспросила Клемантина, проведя пальцами по щекам.

На мгновение замолкла, испуганно вздохнула, затем пролепетала:

— Мы говорили об Элизабет…

— Ха! — воскликнула Мари. — Мы говорили об Элизабет. Так вот, ты пойдешь и скажешь ей.

— Что я ей скажу?

— Скажешь, что ее мать умерла.

Толстуха беспокойно заворочалась в кресле.

— Я не могу. Не могу причинить горе бедной малышке. Сама рассуди, Мари, ты же прекрасно знаешь, что я не создана для того, чтобы выполнять подобные поручения.

Мари встала со стула и склонилась над сестрой.

— Не создана для того, чтобы выполнять подобные поручения, — повторила она с медоточивой улыбкой. — Чем больше я на тебя смотрю, Клемантина, тем больше убеждаюсь в том, что ты, напротив, только для этого и создана. Я бы сама в охотку поплакала на твоей необъятной груди. Хоть ты и бесплодна (это не упрек, Клемантина), хоть ты никого не произвела на свет, материнское чувство у тебя сильней, чем у нас. От тебя никто не ждет ничего дурного. В твоих устах самые плохие новости теряют свою горечь…

В этой насмешливой речи содержалось гораздо больше правды, чем предполагала Мари, но все равно Клемантина была уязвлена, и глаза ее затуманились слезами.

— Ну же, смелей! — сказала Мари, выпрямляясь. — Ты преспокойно скажешь ей всю правду, но с подходом, понимаешь? И тактично. Ведь девочке не исполнилось еще одиннадцати. Разумеется, ты скажешь, что Бланш умерла естественной смертью от разрыва сердца там, за городом. Элизабет, конечно, скоро узнает, что мать покончила с собой. Но в ближайшие пять минут надо довести до ее ума, что она осталась сиротой, и больше ничего.

— Сиротой! — воскликнула толстуха и внезапно опечалилась, будто узнала эту новость впервые.

— Ну где твоя голова? — удивилась Мари. — Неужели ты только сейчас до этого додумалась?

— Эту сторону вопроса я как-то упустила из виду, — простонала Клемантина.

После этих слов Роза, не промолвившая до той минуты ни слова, резко поднялась. Слишком короткий подол не скрывал ее икр, и сестры увидели тощие ноги, на которых морщились хлопчатобумажные чулки. Окинув взглядом гостиную, она пожала плечами и скрестила на груди свои грубые руки, как солдат, собирающийся запеть песню.

— Мне смешно слушать вас, — сказала она грудным голосом. — Подумаешь — сирота! А я разве не сирота? — Тут она на несколько секунд остановилась, чтобы до сестер дошел смысл ее слов, в которых она не видела никакого мрачного юмора. — И не только сирота, — продолжала Роза, — но еще и вдова. Неужели вы думаете, что со мной церемонились, когда сообщили о смерти мужа?.. Я повстречала носилки, на которых его несли с завода. Приподняли простыню и сказали: «Это Шарль!»

Наступила тишина, которую Роза использовала, чтобы снова надвинуть до бровей свою шляпку.

— То же самое было и когда я нашла Эммануэля задохнувшимся в колыбельке. Кормилица, идиотка, истошно вопила: «Он умер! Он умер!» Какой уж тут подход! А когда Эстеллу унес брюшной тиф, вы думаете, мне сообщили об этом намеками?

Она снова обвела взглядом гостиную, похоже было, будто она бредет по кладбищу и ищет могилу, местонахождение которой забыла. Ни Мари, ни Клемантина не посмели шелохнуться перед этой одновременно смешной и грозной женщиной, ее голос словно завораживал их.

— Сначала Эммануэль, потом Эстелла, — бормотала Роза. — Вот это горе так горе! Вам-то и невдомек, что такое страдание. А вот Бланш это знала. Ты насмехалась над ней, Мари, но позволь сказать тебе, она стоила в сто раз больше, чем ты.

— Ну, это уж слишком! — вскричала Мари. — В моем собственном доме!..

Она отступила перед тяжелым взглядом старшей сестры и не посмела больше ничего сказать, но от стыда, что ее так унизили в собственной гостиной, кровь прилила к щекам.

— Ладно, — сказала Роза, презрительно улыбаясь. — Не сердись. Я загляну на кухню, а вы займитесь Элизабет.

— Да ничего она там не найдет, — быстро забормотала Мари, как только дверь закрылась за Розой. — Сахар и кофе я спрятала в шкафчик, который заперла на ключ. — Да не налегай ты на меня! — добавила она, отталкивая прислонившуюся к ней сестру. — А почему бы Розе не пойти самой поговорить с Элизабет, раз она считает, что это так просто? Так нет же, она старшая, значит, может командовать нами. Ну ничего, в один прекрасный день я захлопну дверь этого дома перед ее носом. Не прикасайся ко мне, Клемантина, ты мне действуешь на нервы!

И она шлепнула по пухлой руке, которую сестра протягивала к ней. Клемантина закусила губы и отерла тыльную сторону ладони о юбку, вид у нее был обиженный. Какое-то мгновение Мари смотрела на нее, кусая ногти.

— Мне пришла в голову одна мысль, — сказала она вдруг. — Чтобы смягчить удар, который нанесет девочке печальное известие, скажи, что я сделаю ей подарок. Так или иначе на Новый год я бы ей что-нибудь подарила, на этот раз она получит подарок немного раньше, только и всего. Значит, ты иди, поговори с ней, а я минуты на три задержусь и приду уже с подарком. Только гляди, чтоб не было крика, Клемантина, понимаешь? И, пожалуйста, без слез. При моих нервах я слез просто не переношу.

С этими словами Мари подтолкнула Клемантину к двери, которая вела в спальню, толстуха тщетно упиралась, даже ухватилась за спинку кресла, а на лице ее появилось выражение ужаса, как у человека, неудержимо сползающего в пропасть. Когда-то Клемантина, видимо, была недурна собой, однако полнота, обычно придающая фигуре женщины лишь комизм, в ней производила впечатление чего-то монументального и зловещего, нетрудно было заметить, что несчастная задыхается под тяжестью собственного тела и вялость уже распространяется и на мозг. В какие-то мгновения в глубине ее глаз читался дикий страх и взгляд становился как у человека, утопающего в зыбучих песках, в тот момент, когда песок закрывает ему рот.

— Да не смотри ты на меня такими глазами, — сказала Мари, для которой подобные взгляды были ничем не лучше слез. — Ты найдешь Элизабет в моей спальне.

— Я причиню ей боль, — простонала Клемантина.

Однако Мари обошлась с сестрой так же круто, как только что Роза обошлась с ней самой.

— Ты хочешь, чтобы мы ничего ей не говорили, пока она не повстречает катафалк с телом своей матери на улице? — воскликнула она драматическим тоном.

«Подарок, подарок, — пробормотала Мари, когда дверь за Клемантиной закрылась. — Тут я немного погорячилась. За какую-то минуту подарок не подберешь».

Она направилась к застекленным полкам, занимавшим оба угла напротив камина. Встала на цыпочки, доставая сверху ключик, и бережно открыла стеклянную дверцу. Ни одна из безделушек, открывшихся взору, не была чем-то ценным или редким, но сам факт, что это ее вещички, придавал им в ее глазах необыкновенную ценность. Это были большей частью дорожные сувениры: перламутровые коробочки, рамки для фотографий, отделанные ракушками, портмоне из слоновой кости, какие дарят при первом причастии, и кукольные веера, наполовину раскрытые, чтобы можно было видеть написанные акварелью аляповатые букетики. Какое-то время Мари колебалась, то протягивая, то отдергивая руку, словно боялась совершить святотатство, ибо при виде этих дешевых безделушек ее жадное сердце начинало биться быстрей. Наконец за деревянной чернильницей в виде швейцарского шале она заметила маленькие щипцы для снятия нагара со свечей, которые считала неизящными и потому прятала за чернильницей. Однако, взяв щипчики в руку, Мари осудила их уже не так строго и отметила про себя, что они, чего доброго, старинные.

«К тому же, — подумала она, кладя безделушку обратно за чернильницу, — на что девочке эти щипчики?»

И тут Мари вспомнила о старых ножницах, давно валявшихся в выдвижном ящике бюро вместе с иступившимися перочинными ножами и обломками стереоскопа. И из груди ее вырвался крик радости.

III

Элизабет и Клемантина уже не одну минуту сидели каждая в своем конце обитого гранатовым плюшем дивана в спальне Мари. Обе молчали. Девочка ладошкой гладила плюшевую обивку и, когда под руку попадался вылезший из дивана конский волос, выдергивала его. Она была так поглощена этим занятием, что забыла бы о присутствии тетки, если бы Клемантина время от времени не испускала тяжкий вздох. Тогда Элизабет поднимала голову и показывала худенькое лицо, обрамленное черными локонами, самые длинные из которых касались плеч; темные глаза сверкали каким-то необычным блеском, их глубокий настороженный взгляд цепко впивался в окружающие предметы. Только когда Элизабет опускала ресницы, можно было разглядеть черты ее лица: короткий прямой нос и тонкие губы, плотно сжатые, словно они хранили какую-то тайну; если бы она сейчас рассмеялась, то показалась бы всего-навсего хорошенькой, но огромные внимательные глаза придавали серьезному детскому лицу какую-то особую, волнующую красоту.

По-прежнему молчавшая Клемантина устремила страдальческий взгляд на небо, которое можно было видеть поверх закрывавших нижнюю часть окна занавесок, она увидела также крыши старых домов по другую сторону улицы и подумала, как хорошо было бы находиться сейчас за одной из этих аккуратно побеленных стен среди людей, которым она не должна говорить неприятные вещи. Поглубже вздохнув, Клемантина перевела взгляд на широкую медную кровать, провела рукой по прутьям спинки в изголовье, пощупала чудесную бледно-голубую атласную перину и, ощущая все меньше решимости, сдавленным голосом произнесла имя племянницы. Девочка посмотрела на нее.

— Послушай, дитя мое, — начала Клемантина. Тут она запнулась, надо было сделать усилие над собой и собраться с духом. — Не дергай волосы из дивана, — сказала она наконец.

Вновь наступило молчание. Стоявшая на камине газовая плитка издавала негромкий веселый свист.

— Вообще никогда этого не делай, — повторила Клемантина.

И вдруг лицо ее сморщилось, словно она собиралась чихнуть, однако не чихнула, а зарыдала. В этот самый миг дверь резко распахнулась, и в комнату вошла Мари, на лице которой застыла приличествующая случаю гримаса; она деловито подошла к Элизабет и протянула ей ножницы.

— На, — как-то неловко сказала она. — Вот тебе мой подарок…

И Мари кисло улыбнулась, полагая, что изображает ангельскую кротость.

— …потому что у тебя горе, — добавила Мари.

И ткнулась носом в лоб Элизабет. Клемантина отчаянно вскрикнула:

— Ты слишком рано пришла! Я не успела ничего ей сказать!

— Не успела! — повторила Мари, топнув ногой. — Ты невыносима, сестра моя!

Первое, что пришло в голову Мари, — отобрать ножницы, которые Элизабет открывала и закрывала, как бы проверяя их исправность, и она уже потянулась было за ними, но в конце концов рассудила, что лучше предоставить Клемантине самой выпутываться из затруднения. Однако, повернувшись к двери, Мари столкнулась с Розой, которая, заслышав громкие голоса, вошла в спальню; по толщине кошелки и по тому, как Роза прижимала ее к себе, Мари поняла, что сестра нашла чем поживиться; кровь прилила к ее щекам, от злости она не могла вымолвить ни слова и, разведя руки, несколько секунд простояла с открытым ртом.

— Ну что, — спросила Роза, отстраняя сестру, чтобы пройти, — сказали вы малышке все, что надо? Бедная моя девочка, — продолжала она, кладя крупную пятерню, запачканную чем-то черным, на голову Элизабет, — твоя мать была славной женщиной, что бы там про нее ни болтали.

— Молчи, Роза! — сквозь слезы крикнула Клемантина. — Она еще ничего не знает.

Элизабет перестала играть с ножницами и теперь держала их в руке раскрытыми.

— Я знаю, — глухо сказала она. — Мама умерла.

Все три женщины невольно отпрянули, как от удара, Клемантина перестала стенать. Воцарилась глубокая тишина.

— Она убила себя, — добавила девочка.

Тотчас послышался трескучий дрожащий голос.

— Это не так, — заторопилась Мари. — Господь взял твою маму к себе… Разрыв сердца… за городом, в поле…

— В поле!.. — жалобным голосом подхватила Клемантина.

И протянула руки к девочке, но та встала. Хотя на ней был черный школьный фартучек, она казалась старше и выше, так как стояла выпрямившись и гордо вскинув голову с самым решительным видом. Элизабет не спеша подошла к Мари, зажав в кулаке сверкающие ножницы.

— Я слышала, как вы только что разговаривали. Вы говорили очень громко. Говорили обо мне и о моей матери.

Девочка в упор посмотрела на Мари, и та, не выдержав ее странного пристального взгляда, опустила глаза. — Бедная моя Элизабет, — сказала Мари, протягивая руку, чтобы погладить девочку по голове, — я хотела бы…

Но закончить фразу не смогла: как только ее пальцы коснулись волос Элизабет, та резко отдернулась, точно от соприкосновения с ядовитой змеей.

— Я не хочу, чтобы вы меня трогали, — без обиняков сказала она. — Я вас не люблю.

— Неблагодарная девчонка! — вскричала Мари. — Сейчас же верни мне мои ножницы!

Вместо ответа Элизабет спрятала руку, в которой по-прежнему держала раскрытые ножницы, за спину, но не отступила ни на шаг; Мари наклонилась и приблизила пылающее лицо к лицу девочки, словно собиралась укусить ее.

— Ты слышишь, Элизабет? Отдай мои ножницы.

Девочка так энергично помотала головой, что локоны ее разметались по плечам.

— Отдай ей ножницы, Элизабет, — умоляющим тоном проговорила Клемантина. — Я дам тебе другие.

— Нет, не дашь! — обрезала ее Мари. — Она отдаст эти и других не получит. Впрочем, — добавила она, чуточку смягчив голос, — я уверена, что она пожалеет о своем поступке, если уже сейчас не сожалеет…

И неожиданно резко протянула руку за спину Элизабет, чтобы вырвать у нее ножницы, но та ожидала подвоха с ее стороны, взмахнула рукой, и раскрытые ножницы молнией сверкнули у самого носа ее тетки. Та дернулась в сторону и тут почувствовала, что ее что-то держит, глянула вниз и с ужасом увидела, как девочка, придерживая свободной рукой теткин подол, стрижет ткань ее платья. Это произошло так быстро, что ни Клемантина, ни Роза не успели разглядеть, что случилось, однако Мари закричала, словно ее убивают, и обе сестры подбежали к ней. Элизабет спокойно сложила ножницы и сунула их в карман фартука, а Мари отбежала и укрылась за креслом. Немного бледная, но спокойная, девочка вернулась к дивану, сопровождаемая яростными взглядами, которые бросала на нее Мари.

— Она хотела убить меня! — кричала Мари, дергаясь в заботливых руках сестер. — Кончик ножниц вонзился в мое тело. Не смей садиться на мой диван, маленькая людоедка!

Пришлось Розе своими могучими руками схватить Мари за запястья, а Клемантине — обхватить ее за талию, чтобы удержать, так как возмущение утроило силы женщины и прибавило ей смелости, к тому же теперь она не видела ножниц в руке племянницы и рвалась исхлестать пощечинами пылающее, но серьезное лицо девочки, которая спокойно и молча смотрела на нее. Красная от злости Мари, склонившись над креслом с отведенными назад руками, попыталась стряхнуть с себя Розу и Клемантину и чуть было не опрокинула этот громоздкий предмет мебели, но силы оставили ее, и она вдруг повисла на плече старшей сестры, худое тело затряслось от злых рыданий, а лицом она уткнулась в корсаж Розы.

— Мое платье! — глухо простонала она сквозь слезы. — Мое единственное черное платье! В чем же я теперь покажусь… на похоронах?

— Из-под пальто никто ничего не увидит, — утешила ее Роза. — А потом отнесешь в город, и тебе его аккуратно подштопают. Ты можешь себе это позволить!

Затем Роза сделала знак Элизабет, чтобы та вышла, и похлопала по плечу Клемантину, которая рухнула на колени за креслом и плакала навзрыд.

IV

Элизабет ждала тетку Розу возле дома Мари. На голове у нее была маленькая потертая каракулевая шапочка, из-под которой выбивались буйные черные локоны, и сейчас она деловито, подражая взрослым, застегивала перчатки. Саржевое пальтишко давно уже было ей коротко и едва закрывало фартук; кожа на дешевых ботинках кое-где потрескалась, зато на шее красовалась кроличья горжетка, достававшая до подбородка и мочек ушей — главный предмет ее гордости. Несмотря на бедность одежды, внешность девочки свидетельствовала о наивном кокетстве и крайней аккуратности. Она осматривала себя: нет ли ниточки или пылинки на рукаве поношенного пальто, не расползаются ли в каком-нибудь месте перчатки или чулки. Время от времени Элизабет посматривала на маленькую черную кожаную сумочку, которую держала в руке, и рассеянно поглаживала пальцами ее замок; случайный прохожий мог бы заметить, что щеки у девочки блестят от слез.

Через несколько минут из дома вышла Роза и сказала, указав пальцем на закрывшуюся за ней дверь:

— Эта дверь, моя красавица, закрыта для тебя навсегда. Если еще кое-кто откажет тебе от дома, будешь ночевать на улице. Ну, пошли!

Резко дернув плечом, Роза перекинула кошелку из одной руки в другую и пошла вперед. На ходу она выворачивала колени в стороны, ее грузное тело раскачивалось, походка напоминала движения заводной куклы. Элизабет изо всех сил старалась поспеть за теткой, видя перед собой внушительные икры в черных чулках и слыша громкий стук каблуков; когда поднимала глаза, видела на фоне неба мерно покачивавшуюся из стороны в сторону квадратную спину.

— Если еще одна-две двери захлопнутся у тебя перед носом, как вот эта, тебе придется спать на тротуаре, подложив под голову камень, — продолжала Роза. — Попомни мое слово. Знавала я девчонок, которые сами шли навстречу своей гибели, но не в таком раннем возрасте, нет. Наброситься на тетку с раскрытыми ножницами на одиннадцатом году жизни! Ну, поздравляю!

Ноги Элизабет были слишком коротки, она отставала от тетки и слышала не все, что та говорила, ей то и дело приходилось бежать, но то ли из страха перед этой монументальной женщиной, то ли из врожденной деликатности девочка не хотела, чтобы тетка догадалась, что больше половины слов бросает на ветер, и потому бежала на цыпочках.

Так они проскакали четыре-пять кварталов по безлюдным и безмолвным улицам, словно выметенным ледяным ветром. Шум их шагов частенько пробуждал любопытство: то за одним окном, то за другим кто-то отводил занавеску; уловив на себе чужой взгляд, Элизабет всякий раз думала, почему это судьба заставляет страдать ее, а не этих незнакомых людей, которые смотрят на нее из окон. Почему судьба избрала ее? Девочка вспомнила, как всего неделю назад гуляла с матерью. Как раз в этой части города; тогда лужицы у края тротуаров были схвачены ледком и блестели, как стекло. И ей казалось несправедливым, что и в этот день лужицы выглядят точно так же, и сердце ее сжималось от тоски.

— Со мной ты будешь не так несчастна, — продолжала свою речь Роза. — Клемантина избаловала бы тебя. У нее не было детей, и она принялась бы воспитывать тебя без всяких правил. А я похоронила сына и дочь, понимаешь? И я знаю, как вышколить молодую особу вроде тебя. Нужно быть не суровой, но твердой. Когда моя Эстелла пробовала артачиться, я скрещивала руки на груди и пристально смотрела ей в глаза, она пятилась, я — за ней, и так мы переходили из комнаты в комнату, пока я не припирала ее в угол кладовой, где стоят швабры и метелки, — там-то она и получала положенный ей подзатыльник.

Семеня за теткой, Элизабет утирала глаза кулачком. Всего неделю назад она проходила с матерью вдоль этой высокой стены, на которой тогда висела афиша цирка-шапито; они остановились перед афишей, им обеим понравился усатый укротитель с хлыстом и револьвером в окружении примостившихся на маленьких табуретах диких зверей. Девочка снова взглянула на афишу, догнала тетку и попыталась взять ее за руку. Это внезапное доверие было вызвано крайним отчаянием, но Роза этого не поняла.

— Ну, не дурочка ли ты! — вскричала она. — Хватаешь меня за руку и не соображаешь, что я тащу тяжеленную кошелку, я же могла оступиться и упасть в сточную канаву! Неужели ты такая дикая и испорченная девчонка? Ступай-ка вперед, чтоб я тебя видела. Хотя нет. Лучше помоги мне нести кошелку. Берись за эту ручку!

Элизабет повиновалась, не сказав ни слова, взялась за ручку, и кошелка сразу же свесилась на ее сторону — слишком велика была разница в росте между теткой и племянницей; и тут газета, которой было прикрыто содержимое сумки, съехала, открыв взору украденные у Мари крупные куски угля. Девочка старалась приноровить шаг к тяжелой поступи старухи, но все равно сумка колыхалась, и после одного из толчков газета и вовсе слетела. По взгляду, брошенному на нее теткой, Элизабет поняла, что лучше смолчать и сделать вид, будто ничего не видишь, хотя между кусков угля она прекрасно разглядела связку свечей, две банки гуталина и две сапожные щеточки.

Наконец, пройдя одну из захудалых улиц, они остановились перед низеньким домом, где жила Роза. Стена облупилась настолько, что тут и там виднелись большие куски изборожденной трещинами каменной кладки, местами позеленевшей или почерневшей от времени. Окна справа и слева от двери были наглухо закрыты ставнями, низ двери облупился полностью и почернел — видимо, Роза имела привычку открывать ее пинком.

Старуха взяла кошелку за обе ручки и вставила ключ в замочную скважину.

— А теперь беги домой, — громко сказала она, оборачиваясь к Элизабет (она кричала, как крестьянка, которой всегда кажется, будто она на скотном дворе). — Там сидит монашка. Попрощаешься с… со своей мамой, — добавила она таким тоном, будто снисходительно прощала присущие всему человечеству слабости, и в ее устах слова эти прозвучали фальшиво.

Потом крикнула вдогонку удалявшейся девочке:

— В комнате пусто, сама увидишь. Утром я все переправила сюда. Оставила, конечно, кровать и табуретку для сестры милосердия…

V

Как только дверь за Розой захлопнулась, Элизабет пустилась бежать по тихим улочкам, на которые уже начали опускаться зимние сумерки. Однако, добежав до окаймленной липами площади, она остановилась и прислонилась к фонарному столбу. Накануне, когда девочка еще сидела в классе, ее вдруг вызвали в приемную. И в ту минуту у нее возникло странное чувство, которое до сих пор не покидало ее: ей казалось, что какая-то рука схватила ее за горло и время от времени сжимает его; в такие мгновения кровь бросалась ей в голову, и она боялась, как бы не упасть. Обычно Бланш дожидалась свою дочь у выхода из школы, а не в приемной, к тому же занятия еще не кончились.

Навстречу ей поднялись директриса и тетя Мари, заговорили с ней что-то очень уж ласково, и это было подозрительно, потому что они наперебой расхваливали девочку, но не сказали, зачем вызвали ее с урока, и глаза у обеих бегали, не выдерживая взгляда, который она устремляла то на одну, то на другую. Директриса только и говорила что о примерном поведении Элизабет, Мари, слегка раскрасневшись от смущения, как-то неловко вторила ей; наконец одна из них (Элизабет не помнила, которая), толкнув локтем другую, угостила девочку конфеткой и сказала, что Бланш не совсем здорова и Элизабет лучше сегодня переночевать у тети, после чего получила еще две конфетки и услышала, что не часто встретишь такую милую девочку.

Элизабет вопросов не задавала. Несмотря на юный возраст, она понимала, что обе женщины лгут, но, руководствуясь одним лишь чутьем, предпочитала эту ложь той правде, о которой смутно догадывалась. При этом робко надеялась, что в какую-то минуту тетка разуверит ее, развеет душевную тревогу. Однако они не обменялись ни словом, пока не пришли в спальню Мари, где старуха глубоко вздохнула и, даже не сняв шляпку, завалилась на кровать, примяв бледно-голубую перину. Несколько минут она лежала, разведя в стороны носки черных ботинок и глядя в потолок. Несколько раз забывала о том, что не одна, и принималась изливать свое неудовольствие бессвязным бормотаньем, призывала небо в свидетели и говорила, что страдает за свою доброту, но — тут она потрясла кулаком — это послужит ей хорошим уроком. Бланш с ее причудами…

— Ты здесь, Элизабет? — спросила она вдруг, вспомнив о девочке, потому что вслух произнесла имя ее матери.

Элизабет была в спальне. Сидела на подоконнике и со страхом слушала бессвязные и бесконечные восклицания тетки, прерываемые не менее пугающим молчанием, девочка страшилась узнать то, о чем уже догадывалась в глубине души, и потому затыкала уши и закрывала глаза, словно хотела укрыться в ночной тьме. И тогда перед ней, перед ее мысленным взором всплывало лицо матери, но знакомые любимые черты выражали один лишь испуг. Элизабет старалась преодолеть страх, который внушал ей этот устремленный на нее невидящий взгляд; она вспоминала, с какой нежностью смотрели на нее эти большие карие глаза, но теперь в них сквозил только ужас, оттого что она не видит свою дочь. Что-то непонятное разъединило эти два существа навсегда, и в памяти Элизабет мать удалялась от нее, становилась другой — вот каким было первое воздействие смерти матери на душу ребенка.

Внезапно Элизабет вскинула руки. «Мама!» — прошептала она.

— Элизабет! — снова позвала Мари. — Ты здесь, Элизабет?

Так как девочка не отвечала, Мари спрыгнула с постели и быстро обошла комнату. Элизабет отвела скрывавшую ее кретоновую занавеску и подняла взгляд на тетку.

— Ах! — вскрикнула та, вздрогнув от неожиданности. — Почему ты не откликаешься, когда я тебя зову? Ты меня напугала… Мне это ох как не нравится.

Слова эти сопровождались прикладыванием руки к сердцу и произнесены были раздраженным тоном, не имевшим ничего общего с медоточивыми речами в приемной школы. В присутствии директрисы Мари выказывала милосердие, а теперь, оставшись наедине с сиротой, отбросила всякое притворство. Из всех неприятностей, свалившихся на нее с этой смертью, необходимость сообщить дурную весть дочери Бланш была не из последних. Элизабет, скорей всего, зальется слезами и не один час будет докучать ей стенаниями и жалобами.

— Вот что, — сказала наконец Мари. — Поди принеси из шкафа пару простынь и розовое стеганое одеяло, что лежит рядом с ними. Сегодня ты поспишь на диване. Я помогу тебе сделать постель… А ты неразговорчива, — заметила она через минуту, когда девочка принесла постель.

Элизабет посмотрела на тетку и покачала головой. Поразительное отсутствие любопытства у ребенка бесило старую женщину так, что кровь бросалась ей в лицо, хотя, впрочем, ее раздражало все, что было связано с племянницей. Тем не менее она сдержалась, но все же бес подсказал ей фразу, над которой она несколько секунд подумала, прежде чем ее произнести.

— Забавно, — сказала она наконец, разворачивая одну из простынь. — Ты видишь, как я стелю тебе постель на этом диване в моей спальне — потяни тот конец на себя, дорогая, — и тебе это кажется совершенно естественным. Ни вопроса, ни словечка.

— Но вы же сказали, что мама заболела, — глухим голосом произнесла Элизабет.

Сердце Мари почуяло опасность и забилось сильней, она поспешила заверить племянницу, что Бланш на самом деле больна. Разумеется, печальную новость пусть сообщит Элизабет кто-нибудь другой. Девочка облегченно вздохнула. Грудь ее переполняла тоска, но, как знать, может, тетя Мари и не лжет? И на какое-то короткое время она почувствовала счастье. До конца дня они больше ни о чем не говорили.

Спать легли рано, Элизабет уснула, едва голова ее коснулась подушки, но тетка все никак не могла уснуть, плохое пищеварение порой не давало ей спать до утра. И в эту ночь Мари не раз вставала и зажигала лампу. Но ничего поделать с собой не могла. Не могла простить Элизабет, что та в ее доме да еще спит себе, тогда как сама она заснуть не может. Мари шумно чиркала спичками, поджигала фитиль лампы, и спальню озарял довольно яркий свет. Потом старуха начала кашлять, будто бы прочищая горло, что вызвало самый настоящий приступ кашля, и она поняла, что скорей надорвет глотку, чем разбудит племянницу. Тогда Мари встала и в ночной рубашке до пят прошлась вокруг дивана. Седые космы топорщились на висках, все морщины, образовавшиеся от возраста, огорчений и дурного настроения, четко проступали на худом и бледном лице, и всякий раз, как Мари проходила мимо лампы, от ее острого носа падала на лоб темная черта, на какой-то миг делившая его пополам.

Элизабет, погруженная в глубокий сон, приоткрыла глаза, но тут же снова их закрыла. Сквозь ресницы она видела, как тетка прошла к окну и с озабоченным видом вернулась обратно. Что-то смущало Мари еще больше, чем присутствие в ее доме племянницы. Помимо воли она вспоминала, как тащилась с Бланш в карете по каменистой дороге и как на одной из рытвин ее бросило на Бланш, так что ей пришлось опереться на нее рукой, и она почувствовала в кармане пальто кузины какой-то длинный и острый предмет — раскрытый нож. Вместо того чтобы спросить, зачем ей нож, Мари промолчала. Почему? На этот вопрос она ответить не могла, а раз так, что-то в созданном ею вокруг себя маленьком мирке оказалось нарушенным. Она жила как бы в замкнутом пространстве, куда не было доступа ни волнениям, ни риску. Мари никого не любила, и самоубийство двоюродной сестры огорчило ее не больше, чем трагический эпизод в каком-нибудь романе, да еще к огорчению примешивалось не очень благородное чувство удовольствия от того, что она обладательница такой сногсшибательной новости. Однако в эту ночь несчастная старуха испытывала какое-то смутное чувство вины, ведь она смолчала, когда должна была говорить. «Глупости, какие глупости!» — то и дело бормотала она смущенно и недовольно. Наконец легла и погасила лампу. Несколько минут Элизабет слышала ее вздохи, потом дыхание выровнялось, стало размеренным и глубоким.

Проснувшись рано утром от дневного света, Элизабет почувствовала, что ее страхи как будто улеглись. Не могла же ее мать умереть в такую хорошую погоду, подумала девочка. Этот странный довод придал ей мужества, и она с нетерпением стала ждать, как распорядятся ею в дальнейшем. Совершив утренний туалет, Элизабет села у окна и стала смотреть на прохожих, пока Мари не позвала ее пить кофе с молоком, который обе проглотили молча. Потом девочка развлекалась, как могла, в комнате, где тетка по каким-то своим соображениям сочла за благо запереть ее. Но даже в этих недружелюбных стенах ребенок, облазав помещение, отыскал уголки, где можно было укрыться и на время забыть свои страхи. Она молча играла, воображая себя где-то в другом месте, причем и сама она была взрослой. Забившись в угол между огромным креслом и нишей окна, Элизабет сидела неподвижно, обхватив ноги руками, чтобы подтянуть коленки к подбородку, и смотрела прямо перед собой. Ей казалось, что за этим креслом она спряталась от всех опасностей и злых сил, правящих миром, — кто ее тут отыщет! На всякий случай еще накинула на себя цветастую кретоновую занавеску, так что видны были лишь ее серьезные глаза и выбившиеся на лоб черные локоны.

На обед Мари подала довольно скудные порции лапши и моркови, которые они запивали простой водой — старуха заботилась о своей печени и строго соблюдала диету. Потом она отослала Элизабет обратно в спальню и наказала сидеть там тихонько, пока за ней не придут.

От гостиной, где Мари немного погодя принимала сестер, спальню отделял короткий коридор, однако переборки были такими тонкими, что до чуткого уха ребенка голоса женщин доносились вполне отчетливо, как только сестры перестали шептаться. Поначалу они, разумеется, переговаривались тихонько, точно монашки в церкви, но потом Мари, увлекшись собственным рассказом, потеряла всякую осторожность и заговорила в полный голос.

С первых ее слов Элизабет поняла, что мать умерла. Ноги ее подломились, она упала на колени у двери и открыла рот, чтобы закричать, но не издала ни звука. Несколько минут она ничего не понимала из того, о чем говорилось в гостиной. Кровь стучала в висках, производя какой-то странный и далекий звук, похожий на свист; Элизабет испугалась, что упадет, и, закрыв глаза, прислонилась головой к дверному косяку. Лицо ее приняло землистый оттенок, словно прошедшая совсем рядом смерть бросила свою тень и на нее.

Здесь в ее воспоминаниях об этих минутах был провал. Девочка помнила, что некоторое время спустя она оказалась в кресле у окна, но, как до него добралась, вспомнить не могла. Время от времени до нее долетали безжалостные слова. Как только Элизабет узнала, что мать убила себя, она закрыла лицо заледеневшими ладонями, и из груди ее вырвалось хриплое рыдание. Расширенными от страха глазами она посмотрела на дверь и умолкла.

Элизабет была еще так мала, что занимала от силы половину кресла и ногами не доставала до пола, но в ее хрупком тельце нашлось достаточно силы духа, чтобы приказать себе замолчать. По мере того как тетка продолжала свой рассказ, в душе Элизабет росло презрение к этой болтливой женщине, и она подсознательно считала ее виновной в смерти матери. Это чувство на какое-то мгновение отвлекло ее от горьких переживаний, помогло ей совладать с собой. Она встала, прошлась по комнате и села на диван, где ее и застала Клемантина немного погодя.

Теперь Элизабет пересекла площадь и направилась к низенькому дому с закрытыми ставнями; поднявшись на три ступеньки, взялась за ручку звонка, потом передумала и постучала в дверь костяшками пальцев.

VI

Дверь открыла монахиня, высокая сухощавая женщина в черном саржевом платье до пят. Обрамлявший ее лицо белый апостольник подчеркивал землистый, нездоровый цвет кожи, но гагатовые глаза блестели живо; черты лица несли на себе печать воздержания и поста, однако сохраняли молодое выражение, так что трудно было судить о ее возрасте; густые и косматые, как у мужчины, брови сходились под узким выпуклым лбом, довольно большой нос правильной формы как бы смягчал слегка иронический склад ее рта. Из-под широких и длинных рукавов выглядывали узловатые крестьянские руки, державшие самшитовые четки, которые она спрятала в карман, как только увидела девочку.

Не говоря ни слова, монахиня наклонилась, коснулась губами бледной щеки девочки и взяла ее за руки, затем провела в небольшую комнату — Элизабет сразу узнала столовую, хоть она теперь и была опустошена алчной теткой Розой. Увидев кресло, в котором мать любила сидеть у камина, девочка разволновалась и хотела броситься в это кресло, но сестра милосердия удержала ее за руку и вытерла ей глаза большим носовым платком, который держала в рукаве наготове. Однако Элизабет не разрыдалась, лишь на мгновение спрятала лицо в черных складках монашеского платья и почти сразу вновь овладела собой. Несмотря на юный возраст, девочка понимала, что уже достигла вершины страданий, поэтому высвободила руки и направилась в спальню Бланш.

Молодая женщина лежала, вытянувшись на железной кровати, под голову ей подложили большую и маленькую подушки, из-за чего получилась складка на подбородке, которая придавала лицу умершей какое-то строгое и величественное выражение, до той поры незнакомое девочке. Никогда она не видела у матери такого задумчивого лица и загадочной улыбки, исчезавшей всякий раз, как Элизабет бросала взгляд на губы покойной. Ей даже показалось, что она находится у изголовья незнакомой женщины, немного похожей на Бланш. С сильно бьющимся сердцем подошла она к кровати и дотронулась до рукава матери, словно хотела разбудить ее. Губы девочки складывались, чтобы произнести слово «мама», но вслух она ничего не сказала. Ей показалось даже, что она не имеет права называть мамой эту неподвижную женщину, перед которой испытывала безотчетный страх. Несмотря на замешательство, Элизабет заметила, что тело укутали длинной черной шалью, сколотой на груди двойной булавкой. Руки были сложены на металлических четках, а носки черных ботинок торчали между прутьями в ногах кровати, так как кровать была ей коротка (Элизабет вспомнила, как мать на это жаловалась). На стуле у изголовья горела свеча.

Немного поколебавшись, Элизабет сняла перчатки и достала из кармана фартучка те самые ножницы, которые Мари так и не сумела отобрать у нее, перекрестилась; страх перед мертвым телом чуть не заставил ее отказаться от своего плана, но в конце концов она устыдилась своего малодушия. Наклонилась к лицу покойной, взяла двумя пальцами выбившийся на висок черный локон и отрезала его. Звук разрезаемых волос показался ей зловещим, и она поспешно сунула материнские волосы в карман, точно застигнутая на месте преступления воровка.

Вошла монахиня и сказала Элизабет, что пора идти к тетке.

У порога она еще раз поцеловала девочку.

— Если кто-то начнет говорить с тобой о матери, сделай вид, будто ничего не понимаешь.

VII

Когда Элизабет вернулась в дом Розы, та прибиралась в кухне. На столе стояли два плетеных стула, а старуха, одетая в серую фланелевую кофту, протирала надетой на швабру тряпкой красный кафельный пол. Топала взад-вперед в деревянных башмаках, хмурила брови, и вид у нее был недовольный. В раковине стоял таз, с шумом заполнявшийся водой, поэтому Роза не услышала шагов племянницы, а завидев ее, крикнула:

— Осторожно! Ты ступила на мокрое. Не ходи назад, шагни вправо! Да от меня вправо! Ну, гляди, что ты наделала!

Перепрыгнув через «мокрое», Элизабет вернулась к двери и стала на пороге, а тетка водила шваброй, чуть не задевая девочку по ногам, — стирала ее следы на влажных плитках.

В открытое окно с видом на стену небольшого сада вливалась ночная темнота. Несколько минут назад ветер немного стих, и серые хлопчатобумажные занавески вяло колыхались у оконного стекла. Отставив швабру, Роза взяла обеими руками наполнившийся таз и выплеснула его содержимое на пол. Затем снова подставила его под кран.

— Никто и не подозревает, какая докука для меня эта кухня, — кричала Роза, стараясь покрыть шум воды в раковине. — А еще ты тут топаешь грязными ногами, будто по лужайке гуляешь. То же самое вечно было и с Шарлем. Стоило ему заметить, что я взялась мыть пол в кухне, как он лез сюда, то ему подавай соль, то спички раскурить трубку, то газовую конфорку, чтобы сварить яйцо. Вот уже двенадцать лет и один месяц, как он умер, — продолжала она, одержимая навязчивой идеей. — Раза три в неделю мы с ним скандалили из-за пола в кухне до несчастного случая, положившего конец его жизни. Похоронила я его в четверг, в девять утра, и кроме меня за гробом шли еще человек двадцать пять, а на гробе была перламутровая инкрустация — два венка. Если ты хочешь узнать, какая была погода, спроси у Клемантины, она на кладбище чуть не схватила воспаление легких.

Пронзительный гортанный голос отражался от стен кухни, эхо вторило похоронным речам хозяйки дома. В ее мозгу, подчиненном ежедневным потребностям, создалась какая-то связь между трагической гибелью мужа и детей и самыми обыкновенными делами. Эта странная женщина говорила о смерти вроде бы как о союзнике, отомстившем за кухонный пол. Не будучи злой по натуре, с годами Роза становилась все более суровой и даже жестокой — слишком часто и больно била ее жизнь, но, с другой стороны, она гордилась перенесенными страданиями.

— Пойдем, — сказала она, ставя швабру к стене, — я покажу тебе твою комнату.

Роза завернула кран, с грохотом бросила деревянные башмаки под стол и вместе с племянницей пошла по узкому коридору, в маленькое, забранное решеткой окно которого проникал угасающий свет дня. Остановившись перед какой-то дверью, открыла ее маленьким ключом и впустила девочку в комнату с огромной медной кроватью, занимавшей почти все помещение. Над красной периной на стене, над круглым столиком с одной ножкой висело распятие, отражавшееся в загаженном мухами зеркале. Комод красного дерева без мраморной крышки занимал все пространство между кроватью и стеной, едва позволяя подобраться к окну. Ни одного стула: здесь спят, а не сидят. Зато хромая этажерка, остаток исчезнувшей гостиной, сверкала палисандровыми полками, на одной из которых стоял подсвечник, на другой — гребень и головная щетка.

— Кровать совсем неплохая, — сказала подбоченясь старуха. — Поверь моему слову. Двенадцать лет я на ней сплю. Что? Ты, наверно, вообразила, что здесь будешь спать ты? — И Роза засмеялась, показывая желтые зубы. — Спать в моей кровати, на которую положили тело Шарля, когда его принесли с лесопилки! Еще чего! Пошли! Это моя спальня!

Снова заперев дверь, они вернулись в коридор. Тени вокруг них сгущались, и, когда Роза впустила племянницу в другую комнату, Элизабет поначалу ничего не могла разглядеть. Но вскоре за нагромождением стульев увидела маленький белый платяной шкаф, куда ее мать складывала белье и прочие вещи. Тут же среди ящиков стоял комод, от которого в комнате Бланш осталось только светлое пятно на обоях. Повернувшись, Элизабет споткнулась о детскую коляску и чуть не упала на бесформенные пакеты, в беспорядке валявшиеся на полу. Видно, комната служила кладовой.

— Вот тут и выбери закуток поуютней, — сказала Роза. — Сейчас я найду для тебя одеяло. Может, оно немного кусачее, но на твоем месте, моя милая, я бы спала, не раздеваясь, меньше будет возни с одеждой.

Элизабет ничего на это не сказала. Старуха и девочка присели на край медной кровати и некоторое время сидели молча. Только Роза время от времени испускала шумный вздох и качала головой. Поставленная на этажерку свеча освещала эту немую сцену, которая продолжалась до тех пор, пока за окном не стали вспыхивать первые звезды. Элизабет внимательно смотрела на кусочек неба, который могла видеть, глядя через плечо. Она так и сидела в шапочке и пальто, засунув руки в карманы, дрожащий свет свечи освещал ее в профиль, золотил большие черные зрачки и окаймлявшие лицо локоны. Хоть рядом с Розой она чувствовала себя несчастной, тем не менее предпочитала общество этой странной женщины пугавшему ее одиночеству, так как Роза, несмотря на свой ужасный язык, связывала Элизабет с внешним миром. В какой-то момент девочке захотелось спросить тетку, как называется вон та яркая звезда над крышами, и она протянула было руку к старухе, которая терла себе колени, бормоча что-то под нос, но так и не решилась. При всей детской наивности Элизабет смутно понимала, что в поведении тетки много необычного. Эта грубость, эти громкие речи, прерываемые долгим молчанием, какая-то вялость во взгляде и постоянные воспоминания о своих умерших близких к месту и не к месту — все это девочка наблюдала молча и сравнивала Розу с теми людьми, с которыми общалась до сих пор.

Про обед не было и речи, и очень скоро Роза объявила, что пора спать. Поискала одеяло для Элизабет в комоде, не нашла и в конце концов сняла одно из одеял со своей кровати — поступок сам по себе похвальный, но он сопровождался таким ворчаньем, что этот акт милосердия потерял все свое величие. Потом Роза взяла свечу и вернулась в кладовую, куда неотступно последовала и Элизабет: она боялась темноты и ходила за теткой по пятам.

Несколько минут Роза водила свечой между стульев и ящиков, которые при таком освещении казались сказочными стенами и башнями. Ее гигантская тень металась по переборкам кладовой, девочка то и дело теряла тетку из виду за пустым шкафом или поставленной «на попа» ванной, напоминавшей саркофаг, и тогда Элизабет видела лишь тень Розы на потолке, крупную сгорбленную фигуру, окруженную красноватым гало. Наконец, сдвинув кресло, из которого вылез уже почти весь волос, Роза обнаружила прямоугольный просвет среди хлама, куда и бросила одеяло.

— Ну вот, — сказала она. — Тебе тут будет тепло, как в гнездышке. Где ты?

Элизабет перелезла через футляр швейной машинки, забралась на ящик и спрыгнула к тетке. Вокруг громоздились в беспорядке вещи, которые почему-то не обрушивались, держались вопреки всем законам равновесия. Ножки дырявых и хромых стульев торчали во все стороны; сначала, видимо, их складывали пирамидой, пока не произошел обвал и они все не перемешались, образовав какое-то подобие чудовищного куста. Справа от этого наводившего страх нагромождения Элизабет увидела детскую коляску, о которую споткнулась, а за теткиной спиной заметила штофное кресло, его могучая спинка напоминала сидящего на корточках великана.

— Вот так, — повторила Роза, водя свечой вверх и вниз. — Если не будешь вертеться, ничего на тебя не свалится. Завернись в одеяло и спи до утра, не ворочайся. Вот. Ну ладно, желаю тебе спокойной ночи.

И старуха поставила огромную ногу на ящик. У девочки сжалось сердце.

— Тетя Роза, — пробормотала она, — не уходите пожалуйста.

— А? Ложись, ложись спать, красавица. Когда наступает ночь, я отхожу ко сну, а как рассветет — встаю.

Роза невесело засмеялась, обнажив десны, и при освещавшем ее снизу свете свечи лицо ее казалось особенно безобразным. Но Элизабет все равно пробовала задержать ее.

— А чья это мебель, тетя Роза?

— Ты еще спрашиваешь? Да наша, конечно, мужа и моя, ведь когда-то мы жили на приличной улице. В столовой висели настенные тарелки, а посередине потолка — газовая люстра.

И старуха уставилась в какую-то точку в темноте, будто снова увидела те самые предметы роскоши.

— Девять лет мы жили припеваючи. Были счастливы, да, я могу сказать, что мы были счастливы. Бывает, мужчины пьют. Шарль не пил. Жили душа в душу. Не считая, конечно, недоразумений на кухне.

Черты лица старухи внезапно оживились, подсвечник заплясал в ее руке. Она повысила голос:

— Он, можно сказать, собирал пыль со всей квартиры на свои шлепанцы, а потом приносил ее на кухню. «Роза, мне нужна крупная соль! Роза, где тут у тебя спички?» Да ладно, — сказала она уже спокойнее. — Он умер, погиб на лесопилке двенадцать лет и один месяц назад. Не остерегся… тут ему и конец пришел.

Взгляд старухи упал на детскую коляску. Загадочно улыбнувшись, она положила огромную красную руку на перекладину коляски и слегка толкнула ее назад.

— А вот это, — сказала она шепотом, — коляска Эммануэля. Он покинул нас, прежде чем начал ходить… Немножко был похож на отца, но глаза у него были мои… Понять его было невозможно. Потом говорили, что это, мол, дурной знак…

Произнося эти слова, Роза продолжала катать коляску взад-вперед, колеса издавали звук, напоминавший мяуканье. Наконец она поднесла палец к губам, призывая девочку к молчанию, как если бы младенец все еще спал под черным капотом коляски, и, подобрав юбку до колен, перешагнула через швейную машинку. Исчезла за шкафом, но Элизабет все равно проводила ее взглядом до двери, пока среди этого хаоса горела свеча, бросая красноватые отблески на темную рухлядь.

VIII

Когда шаги Розы затихли в коридоре и Элизабет осталась одна, она стала на колени и замерла на брошенном на пол одеяле. Думала, если не шевелиться, она постепенно успокоится, но страх ее был так велик, что слышно было из-под пальто, как колотится сердце. Детские страхи — это целый мир, темный и сложный, о котором взрослые не имеют представления, там свое небо и свои бездны, небо без звезд, бездны без просветов. Десятилетний путник волей-неволей попадает в эту ночную страну, где тишина имеет свой голос, а темнота заполнена какими угодно образами, он знает, что у выхода из пещеры брезжит свет, а в темных галереях крик лишь отдается в собственных ушах. Сгорбившись и подперев голову руками, Элизабет старалась сделаться как можно меньше, она даже задерживала дыхание, дабы не привлекать внимания невидимого врага. На людях она держалась храбро, но, как только гасла лампа, вся ее храбрость улетучивалась. Мать разрешала ей засыпать при свете ночника, поэтому Элизабет едва не лишилась чувств, когда Роза закрыла за собой дверь кладовой и ввергла ее в жуткую темноту, испокон века пугающую детей. Сначала девочка стала задыхаться, словно погрузилась в пучину вод, если можно сравнивать душевную муку с физическими страданиями, потом это ощущение прошло, и она тихо прилегла, не рискуя, однако, натянуть на себя одеяло. Боялась пошевелиться и никак не могла найти позу, в которой чувствовала бы себя спокойно. Страшно было лежать вот так на полу, точно мертвой, уж лучше стать на колени, хотя тогда получится, будто она кого-то о чем-то просит. Элизабет встала на ноги. Ночь была такая темная, что невозможно было видеть даже предметы, до которых дотрагиваешься. Протянув руку, девочка нащупала ножку стула, потом — подлокотник кресла, и это прикосновение к знакомым предметам чуточку успокоило ее, будто в полной опасностей темноте она встретила надежных союзников, и она почувствовала благодарность к этим предметам за то, что они и в ночи остались сами собой, а не воспользовались темнотой, чтобы превратиться в страшных чудовищ.

Несколько минут Элизабет простояла неподвижно, и ей уже казалось, что скоро она наберется смелости и ляжет, как вдруг скрипнула половица. Звук этот раздался в тишине, как удар бича. У девочки по спине побежали мурашки и пересохло горло. «Это треснула доска», — подумала она, чтобы успокоиться. Но внутренний голос тут же подсказал ей, что доски скрипят, когда на них наступают. «А если тут кто-то есть, — спросила себя Элизабет, — что мне делать?» Пальцы ее сжали ножницы в кармане фартука. Ночь была полна звуков, девочке даже показалось, что рядом с ней кто-то дышит; чтобы лучше расслышать, она задержала собственное дыхание, но кровь так стучала в ушах, что никак нельзя было решить, послышалось это ей или нет. Воображение рисовало человека, притаившегося где-то в кладовой, возможно за ванной или за стеной из ящиков, днем он забрался сюда, чтобы ночью ограбить дом. Если он найдет ее, хотя бы дотронется, она упадет замертво, человек этот страшен, у него пустые глазницы, нет носа, а вместо руки — крюк, как у нищего, которого она как-то видела на мосту.

Однако прошло несколько секунд, а больше ничего не было слышно, и понемногу в голове Элизабет стих пугавший ее шум. Она попыталась вспомнить, в котором часу ушла тетка, чтобы прикинуть, сколько осталось до рассвета, но как ни считала, все получалось, что сейчас не больше половины восьмого, ждать еще столько, что не хватит пальцев на обеих руках, чтобы сосчитать часы. Ей и в голову не приходило лечь и уснуть, сжавшись в комок в пугающей темноте; напротив, надо не смыкать глаз в этой ледяной ночи, подбодряя себя какими-нибудь баснями или, на худой конец, таблицей умножения. Но в темноте непонятно почему самые невинные рассказы о зверюшках становились страшными, даже беседа муравья со стрекозой пугала Элизабет.

Через четверть часа девочка устала стоять, и ей пришлось сесть, что она постаралась сделать как можно тише, дабы не привлечь чьего-нибудь внимания. Упершись ладонями в пол, Элизабет ждала, готовая вскочить при первом признаке опасности. Всякий раз как она шевелила головой, локоны касались щек, и девочка вздрагивала, как от постороннего прикосновения. Элизабет дошла до такого состояния, что ее путали собственные движения. У нее как будто раздвоилось дыхание: кто-то ходил вокруг, дышал ей в затылок и в уши. И вдруг она едва не лишилась чувств — на лицо ее упал свет.

Еще не сообразив, что к чему, Элизабет вскочила на ноги и выхватила из кармана ножницы, держа их так, словно это был кинжал, но тут же радостно вскрикнула — это над крышей дома напротив поднялась луна. Роза, как видно, забыла закрыть ставни. И теперь комнату залил бледный свет. Все равно что взошло солнце, прогоняя ночь, и девочка улыбнулась круглому лику, глядевшему на нее с небес. Теперь она уже без страха посмотрела на окружавшие ее предметы, даже удивилась, как это она могла их бояться. Храбро вышла из своего закутка. Прислоненная к шкафу чугунная ванна показалась ей смешной, и она слегка постучала пальцами по звонкому металлу, потом обошла нагромождение ящиков, верхний из которых почти касался потолка.

Но вот на полу валялись скомканные занавески, которые снова пробудили ее опасения. В призрачном сиянии луны эти кучи тряпья принимали причудливые очертания, казалось, будто под ними скрыто чье-то плечо, чья-то голова, а то и ноги спящего человека. Чтобы избавиться от этого впечатления, достаточно было бы ступить ногой на занавески, но девочка не осмелилась это сделать. Разум говорил ей, что не надо бояться, но как знать, а вдруг разум ошибается — бывает же и такое один из десяти тысяч раз — и, тронув ногой эти черные груды, она вызовет к жизни какой-нибудь ужасный кошмар. Вся дрожа, девочка вернулась в свое убежище за шкафом, по пути опять нечаянно толкнула детскую коляску, колеса которой заскрипели. Вспомнились слова тетки, и, движимая любопытством, напугавшим ее, так как возникло оно помимо ее воли, Элизабет заглянула внутрь коляски. И тут же ее охватил непонятный страх. Она представила себе, как смерть душит находящегося в коляске младенца. Опустилась на колени. Все, что она знала о смерти, было ужасно: крики, страдания, потом странная неподвижность и наконец — жуткое зловоние, о котором она слыхала. Впервые Элизабет подумала о матери не как о живом человеке, а как о покойнице. Вновь увидела, как мать лежит неподвижно, безучастная к холоду, руки сложены не так, как она их складывала при жизни, на губах — странная улыбка, точно она смеется надо всем: над склонившейся к ней дочерью, над монахиней, над горящей свечой — ужасно! Но все равно это ее мать. Девочка заткнула уши. Уже несколько часов она изучала что-то неотступно преследовавшее ее. Выходя из комнаты матери, она оглянулась, потом не раз оглядывалась на улице, пока шла к дому тетки Розы, и, хоть улица была пуста, это ощущение не проходило. И теперь, скорчившись от страха, словно во власти дьявольского урагана, она тщетно пыталась вспомнить хоть какую-нибудь молитву, которая защитила бы ее от злых сил, но не хватало духу произнести даже те обрывки фраз, которые приходили в голову; наконец усталость и долгое сильное волнение свалили девочку, она легла на пол и закрыла глаза.

Ей снилось, что кто-то ходит рядом с ней — справа, слева, спереди и сзади. Шаги были громкие и мерные, точно маршировали солдаты. Каким-то непостижимым образом девочка оказалась среди марширующих, они шагали по ней и сквозь нее с такой легкостью, будто ее не существовало. Этот глухой и грозный шум отдавался в ушах, как гул землетрясения, и вскоре Элизабет почувствовала, как ее осторожно поднимают с пола и она парит в воздухе горизонтально. Как это иногда бывает во сне, девочка видела себя со стороны: простертые руки висят в воздухе, прямые волосы касаются пола. Потом невидимые ноги марширующих окружили ее, образуя как бы процессию, которая прошла по комнате и сквозь стену вышла на улицу. Сначала Элизабет поразила полная неподвижность увиденного со стороны собственного тела, потом она заметила, что тело обволакивает какая-то тень, постепенно принимая четкие контуры, и наконец девочка уже не видела ничего, кроме длинного черного ящика, который плыл над самой землей в ночном полумраке. Его пронесли по узким улочкам к церкви, двери которой открылись сами собой, и поставили посреди нефа на большую каменную плиту, как будто поднятую с морского дна — в такие причудливые цвета окрашивал ее лунный свет. Элизабет услышала какие-то гневные слова, отдававшиеся в ее ушах яростным колокольным звоном. И тут свод церкви раскололся по всей длине с ужасным грохотом, и с черного неба в озаренный бледным светом неф хлынул поток воды; проливной дождь обрушился на гроб, а среди шума продолжал звучать могучий голос, и девочке казалось, что этот голос ударяет в нее и разбивается, как морская волна. Она закричала и увидела со стороны, как корчится ее тело в тесном деревянном ящике.

От этих усилий Элизабет проснулась и увидела, что сидит, поднеся руки к груди, а ноги ее запутались в одеяле. Однако она усомнилась в том, что сон кончился, потому что до слуха ее все еще доносился какой-то непонятный шум. Сначала она подумала, что пошел дождь, глянула в окно, но в холодном небе не было ни облачка. Немного поколебавшись, Элизабет добралась до двери и открыла ее. Девочка еще не вполне оправилась от кошмара, который казался ей таким же реальным, как и то, что она делала теперь. Выйдя в коридор, вскрикнула от ужаса — в кухне кто-то был.

Первым ее побуждением было вернуться в кладовую, но тут она услышала теткин голос и вздрогнула: это был тот самый голос, который она слышала во сне. Сердце ее застучало, как будто на нее надвигалась какая-то грозная опасность. И все же Элизабет не вернулась в кладовую, а вышла в коридор и, прижимаясь к стене, прокралась до того места, откуда, не рискуя быть замеченной, могла видеть Розу, так как дверь кухни была приоткрыта.

Старуха стояла посреди кухни и продолжала мыть пол, не жалея воды; через открытое окно в кухню лился голубоватый свет, и от нее на стену падала огромная тень, мокрые плитки у ее ног сверкали металлическим блеском. Громко топая деревянными башмаками, Роза прошла в угол кухни, возможно, в погоне за мышью, затем стала на месте и продолжала орудовать тряпкой, делая широкие круговые движения. То и дело, бросив швабру, подбегала к раковине, хватала обеими руками полный таз и шумно выплескивала воду на пол.

— Ох и докука мне с этой кухней! — громко сказала старуха, снова берясь за швабру. — Все лезут сюда в грязных ботинках. Им-то что? Есть Роза, которая за всех уберет. Что ей еще делать? Роза выльет ведро воды под ноги и тебе, Шарль, и тебе, Эстелла. И этой глазастой малышке, как бишь ее.

Элизабет отступила в тень и попятилась вдоль стены, пока не почувствовала под ладонями дверь кладовой. Попробовала нажать ручку, не оборачиваясь, но от волнения дрожали руки, и сразу ей это не удалось; наконец дверь резко отворилась; девочка была в таком волнении, что, распахнув дверь настежь, забыла ее закрыть. Кое-как пробралась в свой закуток, еще раз споткнулась о детскую коляску, перепрыгнула через зловещие занавески возле нагромождения ящиков. Достигнув окна, услышала свист воздуха в щелях, так как образовался сквозняк, и поскрипывание ржавых петель. Оконная задвижка не поддавалась, Элизабет ухватилась за нее обеими руками, дернула изо всех сил — окно резко распахнулось, и, когда девочка забралась на подоконник, собираясь выскочить на тротуар, от сквозняка дверь кладовой захлопнулась с победным грохотом.

IX

Оказавшись на улице, Элизабет бросилась бежать со всех ног и не останавливалась, пока не добежала до ниши в стене одного из близлежащих домов. Здесь она остановилась перевести дух — на залитой лунным сияньем улице не было другого уголка, где мог укрыться хотя бы ребенок. А в этой нише Элизабет чувствовала себя в безопасности: она думала, что тетка, скорей всего, станет искать ее где-нибудь подальше, если старухе вообще придет в голову преследовать беглянку. Едва ли Роза услышала, как хлопнула дверь кладовой, однако девочка на всякий случай подождала несколько минут, прежде чем покинуть свое убежище.

Пока ждала, вспомнила, что говорила тетка Роза, когда они вышли из дома Мари Ладуэ:

«Еще одна-две двери вот так же закроются для тебя, и ты будешь спать на улице». Конечно, Элизабет ни за что на свете не вернется в кладовую, однако она задумалась над вопросом, а что же теперь с ней будет. Выходит, теткино пророчество оправдалось: если она захочет спать, ей останется только улечься на каменных плитах тротуара.

Правда, можно было еще пойти к тетке Клемантине и переночевать у нее или же вернуться к себе домой и вместе с монахиней совершить бдение у тела матери. Второе из этих возможных решений нравилось девочке больше, потому что Клемантину она не любила: эта женщина с глазами на мокром месте замучает ее своими стонами и причитаниями, которых Элизабет терпеть не могла. Однако что-то надо было делать. Похолодало настолько, что зябли руки и казалось, будто заледенел и стал твердым воздух, девочка дрожала от холода.

Не долго думая, она вышла из укрытия и побежала на знакомый перекресток, украшенный фонтаном: голая бронзовая женщина с крыльями как у бабочки лила воду из небольшого кувшина в раковину бассейна. Тень от статуи продвигалась по раковине, как стрелка часов по огромному циферблату. Когда-то, давным-давно, Элизабет случалось проходить мимо фонтана, и Бланш всякий раз говорила, что не надо смотреть на статую, это неприлично, но в эту ночь, несмотря на печаль и неопределенность, а также на холод, от которого зуб на зуб не попадал, девочка испытала странное, но приятное ощущение, оттого что теперь может смотреть на эту голую женщину. Не то чтобы Элизабет находила эту фигуру очень уж красивой, просто ей было приятно вкусить чего-то запретного, и она прошлась вокруг бассейна, подняв глаза на статую; на ее хорошеньком лице появилась робкая улыбка, она была счастлива соприкоснуться со злом, ибо что иное, как не зло, — стоять голой с крылышками за спиной.

Несколько минут Элизабет наслаждалась новым для нее ощущением свободы и рассматривала окружавшие площадь домики и иссушенные зимним холодом сады. Никто не мог помешать ей смотреть на эту голую женщину, коли ей этого хочется, а ей этого хотелось, пусть даже статуя не так уж красива, во всяком случае, девочка не призналась себе, что ничего особенного в этой фигуре нет, и ушла с площади очень довольная своим поступком.

Элизабет направила свои стопы по улице, которая вела в ту часть города, куда ей днем редко приходилось заглядывать. Длинные стены, усыпанные сверху битым стеклом, окружали парк, дорожки которого можно было увидеть лишь сквозь чугунные решетки массивных ворот. Раньше девочка никогда не проходила мимо них, без того чтобы просунуть голову меж толстых прутьев — оттуда можно было увидеть в некотором отдалении белый павильон, а за ним просторную лужайку, над которой тянулись друг к другу ветви высоченных каштанов. Вид этот вызывал в ее детской душе мимолетное волнение, казался ей воплощением красивой мечты; будь Элизабет постарше, она, возможно, позавидовала бы не принадлежавшему ей богатству, но в десять с половиной лет она лишь восхищалась красотой увиденного, широко раскрывая удивленные глаза. Большие темные аллеи терялись в глубине парка и пробуждали в ней извечную тоску по чудесному, она смотрела вдаль с грустью и радостью и задавала себе вопрос, а что могло быть там дальше, куда не проникал ее взгляд.

Но в эту ночь она не задержалась у чугунной решетки. При лунном свете нельзя было разглядеть посеребренную инеем лужайку. Деревья потрескивали от холода, и эти звуки пугали девочку. Потом ей почудилось, будто за стеной рычит собака.

И Элизабет продолжала путь. Внезапно она осознала всю необычность подобной ночной прогулки и забеспокоилась. В час, когда все спят в тепле и уюте, она бродит по пустынным улицам, как совсем потерявшая голову девчонка. Шаги ее на плитах тротуара звучали резко, как треск разрываемой ткани. Элизабет побежала, но чем быстрей она бежала, тем больше боялась.

Добежав до перекрестка, свернула на улицу, ведущую к центру города, и не замедляла бег, пока не достигла мэрии. Лунный свет проникал во впадины между булыжниками на мостовой и в щели жалюзи. В ослепительно белых стенах трехэтажных и четырехэтажных домов черными дырами зияли окна. Карнизы и дверные проемы словно были замазаны черной тушью. Все вокруг как будто застыло на веки вечные.

Пожалуй, лучше все-таки пойти к тетке Клемантине. Проходя мимо мэрии, Элизабет подняла голову и посмотрела на часы, установленные в слуховом окне на фронтоне здания, но циферблат оказался в тени. Она немного постояла в надежде, что часы пробьют. В городке царила необыкновенная тишина, она как будто изливалась на дома и улицы вместе с призрачным светом луны, который окрашивал все вокруг в один и тот же сине-зеленый холодный цвет. Казалось, ударь сейчас колокол, и ночь расколется, как хрустальный дворец. Элизабет тщетно вслушивалась в тишину, пытаясь уловить хоть какой-нибудь слабый звук, она никогда не подозревала, что воздух обретает такую сверхъестественную легкость, когда стихает шум человеческой жизни; на несколько минут девочка застыла, точно заколдованная принцесса из старой сказки, она не двигалась из боязни нарушить эту тишину, и чем дольше она стояла в оцепенении, тем больше боялась стряхнуть с себя волшебные чары.

И тут вдруг часы пробили один раз. Днем не всякий расслышал бы этот удар, но в ночной час он прозвучал как взрыв. Его раскаты заполонили все небо, отдаваясь в висках перепуганной девочки.

Элизабет подумала, что пробило час ночи, и бросилась бежать по тротуарам мимо окон, наглухо закрытых ставнями, что свидетельствовало об осторожности, о страхе перед опасностями ночи, перед всеми, кто бродит по городским улицам после того, как добропорядочные жители погасили свет и закрыли двери на все запоры. Этот страх охватил и девочку. Когда она добежала наконец до дома Клемантины, она задыхалась и могла стоять на ногах, только держась за стену.

Без колебаний дернула ручку звонка, и где-то в глубине прихожей залился колокольчик; тогда Элизабет пожалела о своей опрометчивости, и ей захотелось, чтобы никто не откликнулся на звонок, ибо представила себе сцену встречи, которая никак не обойдется без слез и причитаний, таков уж характер тетки Клемантины. Девочка уже подумывала, не убежать ли от слезливого сострадания этой особы.

Однако к двери никто не подошел. Тогда Элизабет в силу противоречивости своей натуры стала желать того, чего минуту назад боялась, и робко дернула ручку звонка еще раз, потом еще, да так сильно, что устыдилась собственной дерзости и пробормотала: «Господи Боже мой!» На другом конце проволоки колокольчик заметался как бешеный, но опять никого не разбудил.

Девочка сосчитала до двадцати, так как не знала другого способа, каким можно было бы набраться терпения. Потом принялась барабанить кулачком в дверь пониже медной таблички, на которой красивым наклонным почерком было выгравировано: «Госпожа Альфред Куэтт», — опять безуспешно. Если через минуту не последует никакого ответа, не останется ничего другого, как кричать во все горло. Отойдя от двери, девочка вышла на середину улицы и окинула взглядом приводивший ее в отчаяние безмолвный дом. Это было красивое здание, сложенное из белого камня, с лепным антаблементом над окнами и крышей из фигурного шифера, при свете луны сверкавшего, как сталь. Построенный в начале века, дом возвышался над своими собратьями и был похож на человека, который откинул плечи назад, выпятил живот и самодовольно смотрит вдаль. Некоторое время Элизабет мерила глазами этот кичливый фасад, сердито хмуря брови, и вдруг ее черные глаза вспыхнули яростью, она бросилась к двери и принялась дубасить ее кулачками, на этот раз уже не для того, чтобы кого-то разбудить, а чтобы причинить этой самой двери какой-нибудь вред, хотя едва ли это было возможно. Затем стала трясти медную ручку звонка, пытаясь вырвать ее напрочь. По щекам Элизабет текли слезы бессильной ярости. Она замерзла и проголодалась. Раз ей не открывают, она отомстит, сломает что-нибудь. И тут взгляд ее упал на медные набалдашники, отлитые в виде маленьких человеческих головок, на концах рычажков, которыми крепились ставни в открытом положении, их было по два на каждом окне: те, что были справа, изображали голову бородатого мужчины в чалме, те, что слева, — женскую головку в чепце с бантом. Девочка подняла руку, зажала в кулак голову мужчины с бородой и принялась выламывать ее, как только могла.

Элизабет настолько ретиво занялась этой разрушительной работой, что не заметила, как над самой ее головой тихонько приоткрылся ставень. Из-за ставня показались сначала нос, потом испуганные глазки и наконец все лицо Клемантины; не схваченные гребнем седые волосы прикрывали, словно занавес, лоб и уши, от испуга движения толстухи стали резкими, отчего тряслись ее полные щеки. Когда Клемантина высунула голову за приоткрытый ставень, который придерживала рукой, чтобы мгновенно захлопнуть его в случае опасности, она искоса посмотрела на улицу, ничего там не увидела, но потом ее полусонные глаза различили какую-то маленькую, вовсе не страшную тень у двери под самым окном; до этой тени старуха вполне могла дотянуться рукой. Это открытие придало храбрости Клемантине, из-за ставня высунулась рука, державшая каминные щипцы. Через несколько секунд Клемантина собралась с духом и, подняв щипцы, обрушила их на неведомого врага, наугад, закрыв глаза, наверное для того, чтобы не видеть, как брызнет кровь; одновременно она открыла рот и издала испуганный яростный вопль. В ответ послышался пронзительный крик, и Клемантина увидела, как по улице со всех ног удирает девочка, размахивая руками, точно пловец, схваченный водяным чудищем.

X

В ту минуту, когда произошла эта сцена, неподалеку от дома Клемантины, на разных улицах, находились два человека. Они шли друг другу навстречу, не зная об этом, и оба замерли, услышав крик ребенка. Первый из них произнес имя Элизабет и прислонился к стене дома, словно боялся упасть. Это был невысокий мужчина в длиннополом пальто, похожем на рясу священника. Черный шелковый шарф и такого же цвета шляпа подчеркивали болезненную бледность его лица, и, хотя он казался довольно молодым, на его щеках было немало морщин, отчасти скрываемых коротко подстриженной бородкой. Глаза его казались слишком большими на худом озабоченном лице с прямым широким носом и тонкими, почти бесцветными губами; весь его облик создавал какое-то особое, в известном смысле противоречивое впечатление хрупкости и вместе с тем силы; черты лица выдавали болезненную чувствительность, свойственную обычно женщинам, женскими казались и его худые голые руки с посиневшими от холода ногтями, так как он сорвал черные перчатки и теперь в волнении нервно похлопывал ладонями по стене; однако во взгляде его, немного затуманенном страхом, сквозил острый и беспокойный ум, и в то же время видно было, что этим человеком владеет какая-то сильная страсть, возмещающая слабость хилого тела.

Немного поколебавшись, он обвел взглядом пустую улицу, как бы вопрошая, что же ему делать, затем, видимо, принял какое-то решение и повернул обратно.

Второй прохожий выразил свое удивление восклицанием, приглушенным шерстяным шарфом, который был обмотан вокруг шеи и закрывал нижнюю часть лица чуть ли не до скул. Шапка из блестящего меха была надвинута на лоб до бровей и наполовину закрывала уши, довольно крупные мочки которых посинели от холода. Между шарфом и шапкой блестело пенсне на свидетельствовавшем о добродушии красном и толстом носу, тоже пострадавшем от суровой погоды. На тучное тело с огромным животом было надето теплое длиннополое пальто, закрывавшее ноги до лодыжек. Этот человек остановился посреди мостовой, какое-то время помедлил, прислушиваясь, потом стукнул тростью в землю и пошел дальше.

Тем временем Элизабет бежала куда глаза глядят, пересекла несколько улиц и наконец очутилась под сводами крытого рынка. В центре зала у чугунного столба стояли вложенные одна в другую большие корзины, образуя нечто вроде стены. Элизабет поискала глазами, нет ли убежища получше, и, не найдя такого, пристроилась между корзинами. Свод над ее головой исчезал в темноте, но от входа в зал вливался слабый свет, позволявший видеть пустые прилавки, железную тележку и повешенный на кран водоразборной колонки шланг. В морозном воздухе по прихоти сквозняков носились мясные и рыбные запахи; девочка, прикрыв рот ладонями, пыталась отдышаться в этой не самой приятной атмосфере. Когда бешено колотившееся сердце немного успокоилось, Элизабет прислонилась спиной к чугунному столбу и почти мгновенно погрузилась в глубокий сон.

Если бы в эту минуту какой-нибудь наблюдатель мог смотреть на городок с высоты птичьего полета и видеть отчетливо все, что в нем творилось, он заметил бы, что двое прохожих шли теперь в разные стороны. Смахивавший на священника незнакомец был слишком взволнован, чтобы выбрать правильный путь, если, конечно, он хотел найти ребенка, который кричал. Судя по всему, этот прохожий плохо знал город, так как сначала пошел по улице, ведущей к рынку, но не прошел ее до конца, а сделал лишь несколько шагов и, как видно, снова заколебался. Перед ним был перекресток. Он остановился, обернулся, размахивая перчатками, которые так и нес в руке, быстро огляделся, затем пошел по нарядной широкой улице, которая, однако, уводила его все дальше и дальше от рынка. На следующем перекрестке прохожего вновь одолели сомнения, он поднес ладони к вискам, как бы заставляя себя успокоиться, и на этот раз, бросив неуверенный и как будто полный сожаления взгляд на пройденный путь, бросился бежать туда, куда ему, собственно говоря, и было нужно, и вскоре оказался на продолговатой площади и увидел крытый рынок, при лунном свете казавшийся черным. В этот момент судьба как будто благосклонно отнеслась к намерениям незнакомца. Она привела его ко входу в зал крытого рынка, но затем из жестокого каприза заставила опять усомниться в правильности выбранного им пути. Незнакомец заглянул под своды, увидел торговые ряды и проходы между ними, которые пересекались под прямым углом как раз там, где пристроилась на ночлег Элизабет, и этот осмотр, должно быть, не дал положительного результата, потому что ночной путник тут же ушел. С этой минуты он, по-видимому, вовсе потерял ориентацию. Неуверенно и устало брел он по улицам, не замечая, что порой возвращается в тот же квартал или снова идет по улице, на которой побывал пять минут тому назад. Наконец вышел на окраину городка, рухнул на скамью и уснул.

Отыскав в лабиринте улочек второго прохожего, наблюдатель увидел бы его на подходе к рынку. Различив в просвете между деревьями аллеи свод крытого рынка, он направился к этому сооружению спокойной поступью. Выйдя на прямоугольную площадь, остановился, вытащил из кармана огромный носовой платок, протер пенсне и огляделся, после чего тепло укутанная солидная фигура двинулась дальше. Кому не приходилось наблюдать движения насекомого на пыльной деревенской дороге? Среди камней и стебельков травы оно прокладывает свой путь по тайному плану, о котором мы почти ничего не знаем, но все же пытаемся приписать этому крошечному существу определенные цели и желания, сходные с нашими. Передвижения и поступки человека в синем шарфе объяснить было бы куда легче: останавливался он от изумления, а вперед его толкало любопытство. Он тоже был чужаком в этом городе. И никак не мог предположить, что в таком маленьком населенном пункте может быть такой просторный (он смерил взглядом здание рынка справа налево) и такой высокий (он задрал голову) крытый рынок. Незнакомец минуту постоял, давая волю удивлению и восхищению, потом стукнул тростью о землю в знак решимости и вошел под своды рынка.

Господин Лера — так звали этого незнакомца — проследовал по центральному проходу до его пересечения с более узким поперечным проходом. Окинув взглядом торговый зал, отметил, что находится в самой середине рынка, чем остался весьма доволен, так как любил точность во всем; когда он достаточно насладился этим приятным для себя обстоятельством, то направил свое внимание на столики с мраморной столешницей, уделив каждому из них легкий кивок, и сосчитал их все. Из-под шарфа послышалось одобрительное ворчание.

Как все люди домашнего склада жизни, рабски приверженные заведенным в доме обычаям, господин Лера не знал, как лучше использовать случайно выдавшийся час досуга. В этом маленьком городке, где ему пришлось пересаживаться с одного поезда на другой, было слишком мало интересного. Правда, «Привокзальное кафе» открыто, и он мог бы, попивая грог, поболтать с хозяином, но ему не по душе были разговоры с незнакомыми людьми, тем более в этот раз, когда он вез значительную сумму денег, хоть его бумажник и лежал в потайном кармане за подкладкой сюртука, застегнутого на две пуговицы, очень надежные, по мнению госпожи Лера. Другой на его месте, возможно, провел бы этот час в зале ожидания на вокзале, но господин Лера боялся, что заснет и пропустит свой поезд. Вот почему он решил совершить короткую прогулку по улицам городка.

Услышав детский крик, он воскликнул: «Надо же!», и это восклицание в полной мере выражало его удивление. Если бы услышал крик вторично, еще раз сказал бы: «Надо же!», ничего к этому не добавляя, ибо воображение его работало медленно, и разволновать такого человека было совсем не просто. Он был из тех, кто идет по жизни, не видя в ней ничего необычного или необъяснимого, за исключением внезапно выросшей на носу бородавки или ошибки в своей конторской книге. Точно так же и сейчас, после того как он оценил высоту свода и произвел в уме инвентаризацию всего, что находилось в торговом зале, он посчитал, что крытый рынок открыл ему все свои тайны и можно пойти куда-нибудь еще, дабы удовлетворить свою тягу к познанию всевозможных вещей.

Господин Лера не был злым человеком, вовсе нет. Например, он от всей души желал, чтобы этой ночью все спали в тепле, а уж если кому-то непременно надо выйти, чтобы на плечах у этого человека, как и у него самого, был не один слой шерсти, а на руках — теплые вязаные перчатки. И если были на земле люди, которым приходилось в такой собачий холод бродить по улицам без добротной шерстяной одежды и теплых вязаных перчаток, об этом оставалось только пожалеть, но у господина Лера при этом на исчезало приятное ощущение тепла, разливавшегося по животу и по всему телу благодаря нескольким метрам фланели.

Вот уже семнадцать лет господин Лера служил экономом в лицее города Рефана, и никто не слышал от него гневного или обидного слова. Он улыбался, и ему улыбались. Он достиг той пограничной области, где эгоизм сочетается с доброжелательностью, образуя не то чтобы доброту, но нечто вполне заменяющее ее в глазах окружающих. Такое снисходительное отношение к людям было обусловлено превосходным пищеварением и отсутствием денежных затруднений на всем протяжении его жизни; достигнув порога старости, господин Лера не знал, что такое желудочные колики или бессонница.

В тот вечер он пребывал в отличном настроении и, покидая крытый рынок и направляясь к выходу, напевал в свой синий шарф военный марш, по правде говоря, немножко фальшивя, но этот мотив заставлял его идти четким, размеренным шагом. Одновременно господин Лера выделывал тростью фехтовальные финты, из-за которых не всегда ясно видел, что у него впереди, да и рука была уже не та, что в былые времена, но он не обращал на это внимания и, когда проходил мимо того места, где приютилась девочка, выполнил самый замысловатый финт и завершил его выпадом, причем конец трости угодил в сложенные корзины.

Велико же было его удивление, когда корзины рассыпались и с земли кто-то поднялся ему навстречу. Произошло это так быстро, что господин Лера не успел испугаться, однако машинально схватился за бумажник, спрятанный в потайном кармане, и стал в оборонительную позицию. Сначала близорукость помешала ему разглядеть, кто перед ним. Однако он сообразил, что это либо карлик, либо ребенок, и, сменив стойку, сделал тростью весьма воинственный финт.

Несколько секунд мужчина и девочка смотрели друг на друга, Элизабет — сквозь густой туман, окутывающий спросонья всякого, тем более если его разбудили внезапно, господин Лера — через запотевшие от дыхания стекла пенсне. Ни один из них не произнес ни слова. Наконец Элизабет нащупала за своей спиной чугунный столб и ступила немного в сторону; в этот момент господин Лера нацелил трость в шевельнувшуюся тень и не очень уверенным тоном заявил, что при первом подозрительном движении вышибет противнику мозги. Поскольку ответа на такой фанфаронский выпад не последовало, он приободрился.

— Кто вы? — спросил он.

Быстрым движением пальцев господин Лера протер пенсне и прижал ладонь к потайному карману, оберегая свои деньги.

— Ах! — воскликнул он, разглядев бледную девочку, стоявшую перед ним неподвижно. — Бродяжка, маленькая бродяжка… Ты, конечно, состоишь в какой-нибудь банде, верно? И ты подумала, что я тебя испугался?

Господин Лера ласково поглаживал свой бумажник через толщу одежды, словно успокаивал этот бессловесный предмет. Мало-помалу страх покидал его душу, уступая место смешанному чувству стыда и досады:

— Сколько же тебе лет, маленькая злодейка?

Та в ответ пробормотала, что ей десять с половиной.

— Батюшки светы! — воскликнул изумленный господин Лера. — И что же ты делала в этих корзинах в… в половине двенадцатого вечера?

— Спала.

Мужчина нахмурил брови, подумав, что девчонка насмехается над ним, и задал себе вопрос, как лучше продолжать разговор, чтобы не уронить своего достоинства перед этой малолетней нахалкой; в общем-то ему хотелось уйти, но перед этим необходимо было сказать какие-то слова, которые подтвердили бы, что он не испугался девчонки.

— Ах, ты спала, — сказал он слегка насмешливым тоном. — А не думаешь ли ты, барышня, что тебе гораздо лучше спалось бы в теплой каталажке, на густой соломе, а? Может, ты хочешь, чтобы я тебя туда проводил?

И тут он подумал, что, если она вдруг, не дай Бог, ответит утвердительно на его вопрос, который был всего-навсего риторической фигурой, он окажется в дурацком положении; чтобы предотвратить такой опасный поворот событий, он постучал в землю концом трости и шумно закашлялся в свой шарф.

Теперь и Элизабет с меньшей тревогой смотрела на этого человека, который сначала показался ей очень грозным. Напрасно он махал тростью и неуклюже, как медведь, топтался перед ней; она прекрасно знала, что он ее не обидит, однако какое-то чутье подсказало ей, что неплохо бы его умаслить, и, желая польстить ему, она притворилась, будто до смерти испугана. Прислонившись к столбу, девочка, как только могла, вытаращила глаза и молча уставилась на незнакомца таким глупым взглядом, будто не могла выразить свои чувства никаким другим способом. Всякий раз как господин Лера стучал в землю тростью, Элизабет вздрагивала. Он заметил это и в конце концов смягчился.

— Я напишу мэру, — сказал он. — А если понадобится, то навещу его и скажу, что ходить по улицам городка небезопасно.

И еще раз стукнул тростью в землю, но уже не так решительно. Сквозь стекла пенсне он разглядывал изможденное от усталости личико и говорил себе, что никогда в жизни не видел черных глаз, которые бы так странно блестели. Девочка догадалась, что незнакомец изумлен и отчасти восхищен ею, хоть и не признается в этом. При всей своей наивности она в присутствии любого мужчины как-то менялась, сама того не замечая, становилась вдруг очень догадливой, следила за собой, выбирала слова и жесты с уверенностью, невероятной для такой юной особы, тогда как в обществе женщин оставалась по-детски легкомысленной и способной на любой безрассудный поступок.

И сейчас Элизабет решила воспользоваться наступившим молчанием.

— Я озябла, — пробормотала она.

Господин Лера издал какое-то ворчанье и ответил не сразу.

— Озябла, — сказал он наконец. — Еще бы! А скажи-ка, почему ты бродишь по улицам в такой поздний час? Ступай домой.

Элизабет собралась было ответить, что у нее умерла мать, ибо знала, что слова эти обязательно подействуют на собеседника, но ее удержал стыд, ей противно было воспользоваться смертью матери, для того чтобы вызвать чье-то сострадание, и она промолчала.

— Ты слышишь, что я тебе говорю? — спросил господин Лера.

По тону голоса незнакомца Элизабет поняла, что он уже на нее не сердится, и опустила голову. Стоило ей подумать о том, что она осталась почитай что одна-одинешенька на белом свете, как слезы полились рекой, а из горла вырвались звуки, похожие на жалобное мяуканье.

— Ну-ну, — сказал господин Лера, при виде слез сразу превратившийся в доброго дедушку, — ну-ну!

И, подойдя к девочке, потрепал ее по плечу. Она тотчас взяла его под руку, но он невольно дернулся, как будто она потянулась к его потайному карману.

— Ступай домой, — повторил он, широким жестом указав тростью на выход из-под сводов рынка, словно предлагал ей весь городок.

Сказав это, господин Лера молодо повернулся, скрипнув резиновыми каблуками, и бодро зашагал к выходу.

— Доброй ночи! — крикнул он на ходу.

Элизабет какое-то мгновенье поколебалась, потом побежала за ним.

— Мне очень страшно одной, — жалобным тоном сказала она, поравнявшись с ним. — Разрешите мне пойти с вами.

Он не остановился.

— Ну, если тебе страшно, ступай домой.

— Не могу, я живу с теткой, а она… больная, по ночам не спит, ходит по дому.

Они пересекали прямоугольную площадь, на которой находился рынок, и господин Лера шагал так ретиво, что девочке приходилось бежать, чтобы не отстать от него. Задыхаясь, она прерывающимся голосом рассказала ему про кладовую, куда поместила ее тетка Роза, и о странной мании, заставлявшей старуху вставать ночью с постели и без конца мыть пол на кухне. По правде говоря, ей опять стало немножко стыдно, что она посвящает первого встречного в семейные тайны, тем более что господин Лера слушал ее рассказ довольно равнодушно, однако она не ошиблась, посчитав, что у него добрая душа. Элизабет снова заплакала, замяукала, как котенок, и заявила, что умрет от холода и от страха, если незнакомец не возьмет ее с собой, что лучше ей умереть, чем возвратиться к тетке.

После этих ее слов господин Лера замедлил шаг, потом остановился и постучал тростью в землю, что на этот раз выражало лишь слабодушие и смущение. Ибо он уже знал, что уступит мольбам девочки, и в глубине души по-глупому сам того желал. Но что скажет жена?

— Куда же ты хочешь, чтоб я тебя взял, черт побери?

— Куда угодно. Мне лишь бы уехать из этого города. Если понадобится, я согласна работать.

— Послушай, а не отвести ли мне тебя в мэрию? Они там что-нибудь придумают и помогут тебе.

— Они отправят меня к тетке. Уж лучше я вернусь на рынок и усну… чтобы не проснуться, — добавила она. И видя, что незнакомец в задумчивости почесал щеку, добавила: — Лучше мне замерзнуть. Вы же сами видите, я дрожу от холода.

Элизабет заклацала зубами и принялась скакать то на одной ноге, то на другой. Господин Лера посмотрел на нее, постучал тростью в землю и вроде бы собрался что-то сказать, но в последний момент передумал и вернулся к своей прежней мысли:

— Знаешь что, это несправедливо. Несправедливо по отношению ко мне. Существуют же благотворительные общества, учреждения и что там еще… Да ладно, пошли! Не стоять же тут всю ночь. Она, видите ли, замерзнет… Это самое настоящее вымогательство. Да разве умирают от холода в наших краях? Я ни разу в жизни не слыхал о таком случае. Пусть кто-нибудь назовет мне хоть один.

Эту последнюю фразу господин Лера широким жестом затянутой в перчатку руки адресовал небесам. Элизабет ничего на это не сказала. Презрительно фыркнув, господин Лера пошел вперед, не оборачиваясь и питая слабую надежду на то, что случится чудо и Элизабет отстанет от него. Но она следовала за ним по пятам, ступая на тень, по которой видно было, как плечи его то и дело возмущенно поднимались, и девочка так старательно приноравливалась к шагу господина Лера, что ему казалось, будто он идет один.

Через четверть часа они устроились в купе вагона третьего класса, хотя обычно господин Лера вверял свою драгоценную особу только вагонам второго, но надо было экономить, так как пришлось купить билет и Элизабет, для него это была тем более серьезная жертва, что у него в кармане лежал обратный билет во второй класс, и на вокзале он поначалу чуть не поддался искушению отправить девочку третьим классом, а самому насладиться обтянутой синим сукном полкой вагона, предназначенного для более состоятельных пассажиров. Однако, поразмыслив, господин Лера устыдился, рубанул воздух тростью, как бы отгоняя эту мысль, и добродетель восторжествовала.

В купе Элизабет подсела к нему так близко, что он снова забеспокоился насчет своего бумажника. И рукой указал девочке угол, где она должна была сидеть, решив не спускать с нее глаз, но, как только колеса застучали, он закрыл глаза, открыл рот и захрапел.

Элизабет выглянула в коридор, соединявший их купе с другими. Судя по всему, она и ее покровитель ехали в вагоне одни. Желтый свет газовой лампы безжалостно высвечивал багровое лицо господина Лера и его мясистый нос, сиявший, как баклажан. Шарф был размотан, виднелась редкая бородка, черная у корней волос и седая в клинышке, который спускался ниже узла галстука и касался манишки; эта борода произвела на Элизабет особое впечатление: ей теперь казалось, что она никогда не осмелилась бы заговорить с этим человеком, если бы знала, что у него такая внушительная борода, но в то же время ей страшно хотелось дернуть этот клинышек, чтобы проверить, почувствует это ее покровитель или нет.

Девочку тоже клонило ко сну, но что-то ей мешало. Она не знала ни куда она едет, ни как зовут незнакомца, увозившего ее с собой. Однако об этом Элизабет не очень-то беспокоилась: она слышала могучий отеческий храп, мешавшийся с перестуком колес, и понимала, что не ошиблась в этом человеке, и, если бы не строгий запрет, она охотно прильнула бы к плечу господина Лера. Мозг ее работал быстро, и воспоминания о пережитых ужасах уже стирались в нем, даже смерть матери казалась давним событием только из-за того, что Элизабет все больше отдалялась от городка, где это произошло, и всякий раз, как рука ее нащупывала в кармане подаренные теткой накануне ножницы или прядь материнских волос, срезанных ею, она сама удивлялась, как это близкое прошлое кажется таким далеким.

Именно эти мысли и не давали ей уснуть, ибо, как только она закрывала глаза, они одолевали ее еще сильней. Элизабет попробовала смотреть в окно, однако ночь превратила его в зеркало, и девочка видела в нем прежде всего свое бледное лицо со сверкающими черными глазами, а уж потом различала поросший лесом холм, белеющие в полумраке стены фермы, после чего тень вагона смешивалась с окрестным пейзажем, ночник казался катящейся над полями луной, а господин Лера, прикорнувший в небесах, плыл над холмами величественный и безразличный ко всему, как Бог.

XI

Когда путники прибыли к месту назначения, Элизабет была настолько усталой, что едва не засыпала на ходу. Господин Лера щадил девочку, сдерживал шаг, чтобы она могла поспевать за ним, вел ее за руку по улицам города, и так они добрались до высокого здания, фасад которого один занимал целую сторону обширной треугольной площади. Тут его одолело тщеславие: он склонился к еле ковылявшей истомленной девочке, велел ей поднять голову и прочесть надпись на воротах. Указал тростью на крупные золоченые буквы, рассчитывая, что Элизабет удивится, но та просто-напросто спросила, не в этом ли доме он живет.

— Вот это да! — воскликнул господин Лера, не отвечая на ее вопрос. — Ты спрашиваешь, не здесь ли я живу? А почему не на вокзале, в мэрии, в музее или в конторе по учету векселей? Неужели тебе не кажется необычным, что я живу здесь?

Элизабет посмотрела на спаренные колонны по бокам ворот, на бюст Республики посреди перекладины и пробормотала:

— Да, кажется.

— Еще бы! Но почему? Что в этом доме особенного, в чем причина твоего удивления? Так прочти же надпись, глупенькая! Разве ты не видишь большие буквы на воротах?

— Лицей имени Корнеля, — пролепетала Элизабет.

— Ну вот, — сказал господин Лера. — И ты считаешь в порядке вещей, что я живу в лицее имени Корнеля?

Тут он глянул на нее с подозрением и вдруг спросил:

— А кто такой был Корнель, дитя мое?

Ответа не последовало: тем временем порыв ветра поднял над площадью такое облако пыли, что показалось, будто уличные фонари погасли.

— Не знаю, — призналась наконец Элизабет.

— Как? — воскликнул господин Лера, отступая на шаг. — Не знаешь, кто такой был Корнель? Не может быть! И ты говоришь, тебе одиннадцатый год?

Элизабет заплакала.

— Ну-ну, — спохватился он. — Я не велю тебя казнить. Ты войдешь в этот дом вместе со мной. Но здесь, слава Господу, все знают, кто такой был Корнель. Даже несмышленыши первоклашки, и те…

Не закончив фразу, господин Лера быстро подошел к входной двери.

— Надо же! Она не знает, кто такой был Корнель!.. — проворчал он, трижды нажимая кнопку звонка.

Дверь отворилась лишь тогда, когда были все основания полагать, что привратник скоропостижно скончался. — Я наверняка совершаю ошибку, — сказал эконом, когда они вошли в вестибюль, — большую ошибку, просто безумство, но входи, входи, дитя мое, я не оставлю тебя замерзать на улице в отместку начальной школе, где тебя обучали.

Проходя мимо каморки привратника, господин Лера выкрикнул свое имя громовым голосом, эхом раскатившимся под каменными сводами. Судя по всему, он старался нагнать страху на Элизабет: важно поскрипывал ботинками и покашливал, продолжая будить эхо в темной галерее, в которую они углубились, однако, несмотря на все усилия, господин Лера не смог сохранить праведный гнев, охвативший его минуту назад. Он простил Элизабет то, что она не знала, кто такой был Корнель, простил настолько, что ему вдруг захотелось ее расцеловать, так она была мила в своей каракулевой шапочке и так чинно держала руки, сцепив их перед собой, словно на них была муфта. Однако в воспитательных целях эконом счел за благо показать строгость, постучал тростью в пол и воскликнул: «О!», бросив искоса взгляд на девочку, чтобы той было ясно, в чем причина его возмущения.

Теперь галерея шла вдоль почетного двора, и Элизабет увидела в окно среди невысоких голых деревьев каменную фигуру человека в задумчивой позе. Разглядеть как следует не успела, потому что господин Лера прибавил шагу, и ей пришлось чуть ли не бежать, чтобы поспеть за ним. По левую руку белую стену украшали огромные картины в дубовых рамах, отчего стена казалась еще более унылой; в этой же стене было несколько дверей, над которыми висели написанные черной краской таблички: «Директор», «Приемная», «Заведующий учебной частью» и наконец — «Эконом». Перед этой дверью господин Лера поднял трость и как будто хотел что-то сказать, но, должно быть, посчитал, что час слишком поздний, для того чтобы объяснять наивной десятилетней девочке, кто такой эконом, поэтому ограничился тем, что пожал плечами, и продолжал путь.

В этом месте галерея делала поворот, и от падающего перпендикулярно галерее лунного света на пол ложились огромные тени не прикрытых занавесками оконных переплетов. Дальше снова шли картины и четыре или пять дверей, ибо лицей города Рефана — это вам не деревенская школа, и Элизабет опять увидела в окно фигуру в каменном плаще, окруженную невысокими, ровно подстриженными деревьями, на этот раз — со спины. Затем господин Лера снова взял се за руку и повел по красивой лестнице, длинные ступени которой расходились веером. На площадке бельэтажа он отвел девочку в нишу окна, выходившего на почетный двор, и сказал серьезно и медленно:

— Знай, дитя мое, что ты видишь перед собой старого дурака. Не спорь. Он сам это знает и чувствует. Собирается сделать глупость… огромную глупость. Запомни, что я сказал: огромную глупость… — Господин Лера развел руки в знак беспомощности и повторил: — Огромную! — Затем, стукнув тростью в пол, сказал уже совсем другим тоном: — А сейчас, малышка, постарайся не плакать, особенно при моей жене. Держись, хорошо? Спокойствие и еще раз спокойствие!

Когда они поднялись этажом выше, господин Лера глубоко вздохнул и вынул из кармана ключ.

В прихожей он велел Элизабет спрятаться за него, и это было не трудней, чем котенку спрятаться за медведем. Потом они вошли в большую комнату, освещаемую лампой, которую держала в руке невысокая женщина, стоявшая совершенно неподвижно. На ней был домашний халат гранатового цвета в белую крапинку, волосы были собраны на макушке в жесткий блестящий пучок, ее строгий вид усиливался полным молчанием. Желтое лицо с мужскими чертами носило следы усталости и долго сдерживаемого раздражения; беспристрастный наблюдатель нашел бы, что у нее довольно красивые светло-серые глаза, но лоб широковат для женщины, а нос — слишком длинный, волевой, ноздри, того и гляди, задрожат.

Завидев ее, эконом остановился и сразу стал еще толще и шире в плечах, и несколько секунд муж и жена стояли друг против друга, не говоря ни слова.

— Ну, — сказал он вдруг, — почему ты так стоишь, Эдме? Хочешь рассказать нам вещий сон?

Ответом был презрительный взгляд.

Наконец Эдме поставила лампу на круглый столик на одной ножке рядом с корзиной в форме ладьи, до краев заполненной, точно фруктами, клубками белой и красной шерсти; движения ее были неторопливыми и уверенными, взгляд оставался устремленным на мужа.

— В половине второго ночи, — сказала она глухим и слегка дрожащим голосом, — я не в состоянии разделить твое веселое настроение, мой друг. И если особа, которая прячется за твоей спиной, считает остроумным дурачить меня, то я сочту не менее остроумным оттаскать ее за уши. Что это еще за шуточки?

Эконом завел руку за спину и придержал Элизабет.

— О каких шуточках идет речь, мадам Лера?

— Думаешь, я не видела, как вы шли по галерее? Честное слово, я не поверила своим глазам.

— Послушай…

И он пробормотал несколько фраз, которые жена холодно выслушала, потом, набравшись храбрости, начал рассказывать, как повстречал девочку в закрытом рынке Сен-Блеза, однако говорил без особой убежденности, так как сам считал эту историю неправдоподобной, и чем дальше рассказывал, тем неразумнее считал свое поведение. Возможно, он лучше смог бы защитить себя, если бы Эдме прерывала его, но та слушала мужа в безмолвии, не предвещавшем ничего хорошего, так что эконом в конце концов начал испытывать угрызения совести, ему показалось, что он догадывается о нелепом и чудовищном подозрении, сквозившем во взгляде жены.

Элизабет все это время держалась за пальто господина Лера обеими руками, испуганно прижимаясь щекой к его огромной спине; она слышала, как внутри у него медным колоколом гудит и вибрирует его густой и звучный голос, однако не старалась разобрать, о чем он говорит; оглядывала обстановку комнаты, видела огромный шкаф, в сверкающих панелях которого отражался свет лампы, кресла с подушками, расшитыми цветочными узорами, видела обитые бархатом стулья, расставленные вокруг стола в идеальном порядке. Окна были закрыты плотными шторами. В комнате было очень тепло, и всякий раз, как господин Лера умолкал, Элизабет слышала уютное потрескиванье невидимых горящих поленьев, бросавших на потолок красноватые отблески. Понемногу ею овладевало сладостное оцепенение, глаза сами по себе закрывались, теплая шершавая ткань пальто так хорошо пригревала щеку, и в конце концов девочка заснула.

Когда открыла глаза, оказалось, что она сидит на одном из только что увиденных ею стульев. Перед ней стояла госпожа Лера, которая то поднимала, то опускала лампу, разглядывая гостью от каракулевой шапочки до носков черных ботинок.

— Ты ее разбудила, — пробормотал эконом.

— Должна же я видеть, с кем имею дело, — прежним тоном ответила хозяйка дома. — А есть при ней хоть какие-нибудь бумаги?..

В это мгновение свет лампы упал на лицо девочки, и она встретилась взглядом с госпожой Лера. Большие черные глаза, еще не вернувшиеся из страны сновидений, несколько секунд смотрели на жену эконома, и та не завершила фразу. Покрытая голубыми прожилками рука с длинными пальцами, немного поколебавшись, погладила бледную от усталости щеку девочки, на которую завитки локонов отбрасывали колечки тени.

— Я вижу… — сказала наконец госпожа Лера, сама точно не зная, что имела в виду.

Она выпрямилась и поставила лампу обратно на столик. Помолчала, глядя на мужа. Слышалось лишь тихое шипенье масла в лампе.

— Ладно, — заключила жена эконома, — сегодня она поспит в детской. Девочки потеснятся.

Не успела она это сказать, как эти самые девочки с криком ворвались в комнату. Они слушали под дверью и, услышав, что речь пошла о них, бросились к господину Лера, подбирая длинные белые рубашки, чтоб удобнее было бежать.

— Это невыносимо! — вскричала госпожа Лера. — Они весь вечер спорили, кому из них снимать с тебя ботинки.

Господин Лера, сидевший в кресле у камина, посадил дочерей на одно и другое колено и прошелся бородой по их щекам; на вид одной из них было девять, другой — десять лет, обе выглядели крепкими и здоровыми, но трудно было предположить, что они с возрастом похорошеют; у старшей были редкие брови и маленькие, глубоко сидящие глаза — настоящий бич дурнушек, ибо такие особенности делают лицо смешным; младшую природа не так обидела: черты ее мясистого лица были правильными, на щеках — румянец, но из нее могла получиться лишь заурядная девица.

— Сегодня моя очередь! — кричали девочки разом.

Госпожа Лера прижала ладони к вискам и заявила, что сойдет с ума, если дочери не угомонятся, но, как видно, эту угрозу девочки слышали столько раз, что она уже не производила на них никакого впечатления; опустившись на красный коврик, они принялись толкать одна другую, стараясь овладеть огромными ногами господина Лера, который сидел неподвижно и лишь повторял: «Ну-ну, девочки!», стараясь примирить соперниц; однако в самый разгар битвы, когда старшая не подпускала младшую к левой ноге отца, упершись ногой ей в живот, они вдруг, не сговариваясь, прекратили возню и посмотрели на гостью, которой госпожа Лера знаком велела приблизиться. То ли из робости, то ли сознательно, Элизабет при появлении девочек спряталась за спинку кресла, в котором сидел хозяин дома. Теперь она покинула свое убежище и уставилась на девочек. Несколько секунд все трое молча разглядывали друг друга. Элен, младшая, чтобы легче было думать, засунула палец в рот; кустики светлых волос, заменявшие брови на лице Берты, сошлись на переносице, и она на три четверти повернула голову, глядя на вновь прибывшую. Наконец госпожа Лера, немного нервничая, велела девочкам поздороваться, обе подошли к Элизабет и каждая чинно подала ей руку.

А как же быть с ботинками? Господин Лера предложил решить проблему полюбовно: левую ногу — Элен, а правую — Берте, однако девочки взялись за работу без обычного воодушевления, их, конечно, смущал взгляд нежданной гостьи, которая, стоя рядом с креслом их отца, смотрела с каким-то непонятным выражением; старшая покраснела и потянула за шнурки так неловко, что сделался узел, она попыталась его развязать, сломала ноготь и, потеряв терпение, так рванула за шнурок, что он порвался. С ее губ сорвался сердитый возглас. Господин Лера наклонился, чтобы погладить Берту по щеке, но она дернулась в сторону и, не на шутку разозлившись на собственную неловкость, шлепнула по толстой руке ни в чем не повинного эконома. «Ох!» — огорченно воскликнул отец. Дочь с вызовом глянула на него своими маленькими глазками и, когда он еще раз тихо сказал: «Ох!», шлепнула его еще раз, посильней, после чего надулась и отошла к окну. Наблюдая эту сцену, Элизабет без труда догадалась, что Берта — любимая дочь господина Лера, тихонько отошла в самый дальний угол комнаты и сделала вид, будто ничего не заметила.

Вскоре Элизабет лежала на большой постели в детской, стараясь занимать как можно меньше места. Жена эконома положила ее между своими дочерьми, так что она не могла пошевелиться, не разбудив ту или другую, а те нарочно прижимались к ней — вовсе не из желания приласкать ее, пожалуй, им даже хотелось, чтобы она задохнулась во сне. Их легкое частое дыхание щекотало ей шею, она пыталась истолковать вздохи девочек в благоприятном для себя смысле, словно это был дружеский шепот, однако на самом деле сестры, засыпая, не хотели сказать ей ничего другого, кроме «Убирайся!», и каждая старалась посильней прижать непрошеную гостью крепким круглым плечиком.

Несмотря на усталость, Элизабет некоторое время не могла уснуть. В соседней комнате эконом и его жена раздевались и о чем-то говорили, но через переборку доносились только звуки их голосов; тщетно девочка напрягала слух, она слышала лишь ровное бормотанье, тон которого то повышался, то понижался, и ей казалось, что она видит в темноте волнообразную кривую, вычерчиваемую их голосами. Всякий раз как госпожа Лера проходила мимо двери, Элизабет слышала одну и ту же фразу, смысла которой не понимала: «Это лишнее бремя…» Бремя? Она не знала, что такое бремя, но слово это вертелось в ее мозгу и вызывало беспокойство. Неужели завтра ее отправят домой? Удивительней всего была легкость, с которой ей удалось войти в круг этих людей, погреться у их очага, разделить постель с их дочерьми. Эта мысль утешала. И наконец Элизабет уснула.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Через несколько лет погожим зимним утром Элизабет сидела за пианино и, держа руку на клавишах, смотрела в окно. Сквозь кисейные занавески она видела заснеженный сад, дорожки и большую лужайку, покрытые слепящим глаза белым ковром. В ее глазах снег представлял собой нечто такое же непроницаемое, как темнота глухой ночи, ведь под белой поверхностью скрывалась бездна белизны, недоступная ее глазу; и ей казалось, что небольшая гостиная заполнена этим светом, который земля посылает небу. Все вокруг изменилось. Она не могла сказать, как именно; то, что было истинным, таким и осталось, но изменилось, мир стал более легким, более хрупким.

Помечтав минутку, Элизабет, не меняя положения пальцев, нажала на клавиши, аккорд прозвучал мягко, сочно и спокойно. Девушка вздохнула: этот прелюд трудный, очень трудный. Она перевернула несколько страниц альбома, потом медленно, ленивой рукой перелистала их обратно. После недолгого колебания повернулась на вращающемся табурете, сцепила пальцы и стала смотреть на кончики туфель. Это занятие настолько поглотило ее, что она не услышала, как в саду хлопнула решетчатая калитка.

Ей вот-вот должно было исполниться шестнадцать лет. Зачесанные назад густые и блестящие волосы лежали большим пучком, всей тяжестью давившим на нежную шею. Большие густо-черные глаза, словно состоявшие из одной влаги, оттеняли матовую бледность лица и все еще сохраняли детскую мечтательную серьезность; как только взгляд девушки останавливался на каком-нибудь предмете, казалось, она не в силах его оторвать, как будто ее зачаровывало что-то недоступное взору других; в такие мгновения она чуточку косила, что придавало ее глазам сходство с глазами какого-нибудь хищного зверька; тонкие лоснящиеся брови она сдвигала медленно, одновременно опуская уголки волевых губ. На ней было скромное черное платье; белые манжеты и воротничок подчеркивали его строгость, отчего наряд немного проигрывал.

Насмотревшись на свои туфли, кожа которых местами сморщилась от длительного употребления, Элизабет подняла голову и принялась глядеть на короткие поленья, медленно горевшие на каминной решетке — они должны были гореть, пока не кончится урок музыки. Комната, где она находилась, носила следы доведенной до крайности любви к опрятности и чистоте; натертый паркет сверкал, как мрамор, между квадратами ковриков с цветочным узором, лежавших перед каждым креслом красного дерева, стены были отделаны желто-кремовыми панелями; бархатная обивка небольших стульев с деревянной спинкой еще хранила следы жесткой платяной щетки. Приятно пахло воском и горящим спиртом, и к этим запахам примешивался гонкий аромат горевших в камине дров. Между окон висели картины на серьезные исторические сюжеты, что придавало комнате парадный вид.

Услышав звонок, девушка вздрогнула, повернулась к пианино и машинально проиграла первые такты прелюда; и эта музыкальная фраза, хоть и была сыграна неуверенной рукой, показалась ей исполненной невыразимой печали; в этих четырех-пяти нотах, которые невнимательный человек пропустил бы мимо ушей, Элизабет услышала все одиночество человеческого сердца, у нее они вызвали представление не о песне с какими-то словами, а о взгляде, о взгляде человека, который, ничего больше не ожидая от этого мира, повернулся бы к окну и, как она, стал смотреть на снег.

— Ну, что ж вы не играете? — спросила, входя, мадемуазель Бержер. — Продолжайте, пока я погрею пальцы.

Эта дебелая девица, казалось, вся ушла в бюст и зад из-за того, что ее могучее пышное тело было обезображено корсетом, чтобы оно казалось стройней. Розовое от пощечин мороза лицо выглядывало из-под белого шерстяного берета, окаймленного пшеничными завитками. Она бросила на кресло подбитое мольтоном кожаное пальто и стала перед камином, потирая пухлые руки быстрыми движениями, прежде чем протянуть их к огню; чуть наклонившись вперед и расставив ноги, выставила необъятный зад, обтянутый узкой юбкой, и в такой позе дожидалась окончания отрывка, который играла Элизабет.

— Немного получше, — сказала она чистым и высоким голосом. — Но хотелось бы побольше живости… Вот, послушайте!

Мадемуазель Бержер сделала знак девушке встать, а сама уселась на вертушку, винт которой жалобно заскрипел. Прелюд был исполнен блестяще. У нее все стало на свое место! Весь снег остался на клавишах, которые извлекали звуки из струн как будто все сразу под ловкими и сильными пальцами мадемуазель Бержер, а она еще из чистого кокетства заявляла, что пальцы как следует не отогрелись и едва шевелятся, но они так и метались по слоновой кости и черному дереву, она играла все быстрей самые трудные, виртуозные пассажи.

— За этот пустячок я когда-то получила бронзовую медаль… — бросила она походя, точно светская дама, вонзающая зубы в эклер. — А прелюд потрясающий…

Когда пианистка взяла заключительный аккорд, от которого задрожали подсвечники, она подняла ясные голубые глаза на Элизабет, наблюдавшую за ней с мрачным видом.

— Вот так, — скромно сказала мадемуазель Бержер. — Главное — вложить в него немножко души… Но почему у вас такое кислое лицо? — добавила она, смеясь. — Надеюсь, никаких неприятностей?

Элизабет резко покачала головой в знак того, что неприятностей у нее нет.

— О! — продолжала мадемуазель Бержер. — Не бойтесь, я не буду задавать нескромных вопросов. Мое дело — обучать вас игре на фортепиано, но в общем-то…

Эту фразу она завершила арпеджо.

— Вы, кажется, не расположены работать, — сказала она, пробегаясь пальцами правой руки по клавишам. — Но мы обязаны потрудиться, дитя мое. Видите ли, — продолжала она, не вставая из-за пианино, — в музыке столько хорошего, что она делает нас тоньше. Она создает флюиды даже между людьми, так сказать, не слишком чувствительными. — Эту мысль она подкрепила минорной гаммой. — А впрочем, дорогая моя девочка, мне не нужна ваша откровенность, чтобы догадаться, в чем тут дело: виной всему этот самый прелюд, он у вас не пошел. Вы его играете монотонно и с вялой аппликацией, вот так, — тут она изобразила, как играет Элизабет, а та прикусила губу. — В этом нелегко признаться даже самой себе! Но вы, не желая того, а может, и не подозревая об этом, выдали мне свой секрет.

— Нет у меня никаких секретов, — сухо сказала Элизабет.

Жемчужный смех мадемуазель Бержер покрыл конец этой сердитой реплики.

— Тем хуже, — весело продолжала она. — Мадемуазель Бержер, как всегда, слишком много говорит. А ей надлежало бы задать ученице всю черную от восьмых триолек страничку, и пусть бы она выпутывалась как знает. — Подняв руки до уровня глаз, она сделала пальцами несколько хватательных движений. — Ну что ж, — продолжала она, пожав плечами, — хотите, я вам сыграю что-нибудь, прежде чем мы начнем работать?

Не ожидая ответа ученицы, мадемуазель Бержер сорвала свой шерстяной берет и небрежным артистическим жестом швырнула его на середину комнаты, затем откинула голову, посмотрела на потолок и обеими руками ударила по клавишам; ноздри ее раздулись, будто она хотела вдохнуть побольше свежего воздуха, однако она еще некоторое время поколебалась, выбирая, что же сыграть: начала с ноктюрна, потом перешла на этюд, а в конце концов предпочла вальс.

Молодая девушка села на стул подальше от пианино и скрестила руки на груди. Она не любила мадемуазель Бержер, хотя ей понадобился не один месяц, чтобы убедиться в этом, но с какого-то дня она была в этом уверена. Элизабет простила бы своей учительнице наивную болтовню, недосягаемый блеск исполнения, все смешные стороны молодой толстушки, если бы могла считать ее честной; однако благодаря какому-то чутью она не доверяла ясному взгляду мадемуазель Бержер, а в ее наивных хитростях усматривала злокозненность.

И теперь Элизабет неодобрительно смотрела на широкую спину, некрасиво раскачивавшуюся на вертушке. Движения этого чудовищно пышного тела в такт музыке вальса казались ей непристойными. Зачем такие телодвижения? Элизабет считала, что они ни к чему. Но, несмотря ни на что, молодая девушка жадно слушала музыку, неповторимая красота которой выдерживала даже такие строгие предубеждения. Перед мысленным взором Элизабет представали довольно обычные, но впечатляющие картины. Сначала ей казалось, что это звучат фанфары в просторном зале, обитом красной материей, где зеркала тысячекратно умножают сиянье люстры, сверкающей, точно огромный ледяной кристалл. Роскошный зал был пуст, но после мгновения неуверенности и тревоги, от которой перехватило дыхание, девушка с головой окунулась в шумный праздник: люди сходились в группы, которые двигались навстречу друг другу, или же внезапно расходились, освобождая дорогу кому-то невидимому, кто шел по дороге посреди поля и под гнетом ужасных сожалений преклонял голову перед надвигающейся ночью. На берегу стоячих вод, поверхность которых сверкала зловещим блеском, Элизабет склонялась над их зеркалом и видела свое лицо среди усеявших поверхность пруда мертвых листьев, как сквозь летаргический сон слышала бальную музыку. Она унеслась так далеко, что нечего было и думать о возвращении. Захваченная водоворотом печали, Элизабет бродила в саду своего детства, знакомом, но почему-то потемневшем и полном покосившихся крестов, как кладбище, которое никто не посещает. Затем почти неестественная тишина взрывалась, и над могилами в мерцающем свете кружился вальс.

С этой странной музыкой смешивалось воспоминание о счастье, то удаляясь, то возвращаясь, то снова удаляясь, а затем в ночи возникала песнь несказанной нежности, раненое сердце взывало к любви…

Элизабет резко поднялась со стула. Что-то в душе ее откликалось на эту ворожбу. Она достаточно страдала, познала кошмарные страхи, сладкую и острую тоску, внезапные порывы и то, что не выразишь никакими словами. Прижав руки к груди, она старалась унять бешено колотившееся сердце. Странное ощущение боли и дурмана заставило ее отвести взгляд от белой стены над головой мадемуазель Бержер, куда он был неподвижно устремлен. Рот ее приоткрылся, и она по-детски вскрикнула. Музыка смолкла.

— Что такое? — спросила учительница, поворачиваясь на вертушке. — В чем дело?

Элизабет снова села на стул.

— Нет-нет, ничего, — сказала она. — Сегодня ночью я плохо спала, потому и нервничаю.

В голубых глазах мадемуазель Бержер вспыхнуло любопытство; она встала и принялась поскрипывать ботинками, ходя вокруг своей юной ученицы, но каждый раз, как она проходила справа, Элизабет отворачивалась влево и не отвечала ни на один вопрос.

— В конце-то концов, — сказала полная девушка, — мне кажется, я имею право знать, что с вами такое. Как же так? Я играю для вашего удовольствия, а вы прерываете меня криком…

— Простите.

Учительница склонилась к молодой девушке, задумчивый вид которой интриговал ее, и дохнула на нее теплым запахом зубной пасты.

— А? — спросила она вполголоса с заговорщическим видом. Нос ее почти касался щеки Элизабет. — Это музыка привела вас в такое состояние? Значит, вы — богатая натура! Артистическая натура. Как и я. Я это чувствовала. Вы — мечтательница, да? Ну, конечно. А знаете, кто я такая? Кто такая мадемуазель Бержер?

Ладонью, словно намазанной розовым маслом, она погладила молодую девушку по шее за ухом и прошептала:

— Я — фавн в юбке!

— Ах, оставьте меня! — вскричала Элизабет, отталкивая толстушку, словно та пробудила ее из глубокого сна.

Кровь бросилась к щекам мадемуазель Бержер, она отступила на шаг и чуть не потеряла равновесие, однако нашла в себе сил промолчать, не теряя достоинства.

Элизабет встала.

— Я вам уже сказала, что сегодня я нервничаю, — мягко пояснила она. — Стоит со мной заговорить или дотронуться до меня… — Она попыталась улыбнуться. — В общем, может, сегодня мы сократим урок?

Учительница бросила на нее пронзительный взгляд, подобрала свой берет и натянула его до бровей, злость придавала ей сил. Схватила за полу свое кожаное пальто и, резким жестом закинув его за спину, сунула руку в рукав.

— Как вам угодно, — процедила она сквозь зубы, силясь просунуть руку в перчатку.

Ей пришлось повоевать с перчаткой, пуговица которой никак не хотела пролезать в петлицу, после чего учительница музыки сделала три широких шага и подошла к двери.

— Урок на полчаса! — воскликнула она уже в дверях. — Девичьи нервы — ах, нет, мне бы хотелось…

Захлопнувшаяся за нею дверь обрубила конец фразы.

Оставшись одна, Элизабет пожала плечами, подошла к окну и отдернула кисейную занавеску. Она не могла взять в толк, почему толстушка так быстро ушла. Прижавшись лбом к стеклу, Элизабет смотрела, как мадемуазель Бержер прошла по саду быстрым шагом, от которого подпрыгивала ее грудь. Придет ли она еще раз? Неважно. Госпожа Лера поворчит, а господин Лера все поймет и уладит дело. Снова открылась и закрылась калитка, сад опустел; только птицы прыгали по белому покрову лужайки, оставляя следы своих лапок. Девушке хотелось бы побежать на лужайку, покататься в снегу, зарыться в него лицом. Она помнила, как мяла снег в ладошках, скатывая снежки, еще не забыла, как холод жег руки. В такие мгновения Элизабет сама не знала, счастлива она или несчастна. Ей все казалось, будто она чего-то ждет.

В оставшемся на пюпитре альбоме она поискала тот самый вальс, но, как только нашла нужную страницу, отчаялась при виде восьмых, то и дело выскакивавших за нотный стан. Нет, прелюд все-таки легче, к нему она и вернулась, чуточку сдвинув брови и высунув язык между зубов, как маленькая девочка, и не спеша проиграла мудрые и спокойные такты начала. То, о чем она думала и чего не могла выразить словами, может быть выражено несколькими нотами. Сыграв вступление, она каждый раз удивлялась. Ну каким образом простое сочетание звуков может заключать в себе великую тайну? Как непроницаемый для взгляда снег. Доиграв до половины страницы, Элизабет остановилась.

II

После завтрака на какое-то время за столом воцарилось молчание. Господин Лера задумчиво уставился на свою чашечку кофе и о чем-то сосредоточенно размышлял. Сидевшая по правую руку от него госпожа Лера, скрестив руки на груди, чтобы легче было сдержать нетерпение, молча ерзала на стуле, ожидая, когда же муж выпьет кофе, и горя желанием поскорей вернуться к тысяче домашних дел. С возрастом ее дряблые щеки покрылись множеством маленьких коричневых пятен; когда она не чесала локти под широкими рукавами, она подносила к виску покрытую синими жилками руку и убирала за ухо выбившуюся прядь волос или же машинально водила справа налево беспокойным взглядом красивых глаз, который не задерживала ни на ком, и казалось, будто она выискивает какие-нибудь неполадки. Время от времени называла ту или другую дочь по имени, отбирала у какой-нибудь из них кольцо для салфеток, шлепала виновницу по руке и одним лишь выражением лица, то есть поднятием бровей и шевелением губ, призывала дочерей к тому, чего сама сроду не могла выполнить, — сидеть спокойно.

Замечания адресовались в первую очередь Элен, та была младше и резвей Берты. Она превратилась к этому времени в пышнотелую крепкую девицу с голубыми глазами на полной мордашке; ее молочно-белое лицо у переносицы было усеяно веснушками, маленький нос лоснился; волосы были разделены пробором ровно посередине и зачесаны назад, образуя над затылком валик, такая прическа ей не шла, так как слишком открывала блестящий выпуклый лоб, точно у какого-нибудь мыслителя, что придавало ее глуповатому лицу удивленное выражение. Перед платья, весь в жирных пятнах, свидетельствовал о поспешности, с какой она поглощала пищу, однако она, вместо того чтобы вытирать пятна салфеткой, просто-напросто прикрывала их скрещенными на груди руками всякий раз, как блуждающий взгляд госпожи Лера обращался в ее сторону, и это было смешно.

Иногда старшая сестра поворачивала к ней свое длинное некрасивое лицо, унаследованное от матери, и постоянно морщила нос, будто чуяла дурной запах. Тощая и черная, как огромная муха, она бросала на Элен пронзительный ледяной взгляд, который обратил бы сестру в камень, если бы обладал такой силой. На плечах, подчеркивая их худобу, лежал большой кружевной воротничок, связанный Бертой собственноручно; последнее настолько льстило ее самолюбию, что она носила этот самый воротничок со всеми платьями; три долгих зимы трудилась Берта над замысловатым узором, и господин Лера в награду подарил ей стофранковый банковский билет (она тотчас положила его в сберегательную кассу) и в довершение всего отвел ее к лучшему окулисту города. Можно сказать, что очки в стальной оправе довели до совершенства естественное безобразие бедняжки, которая втайне пролила немало слез, ибо надеялась, что в кружевном воротничке будет такой же хорошенькой, как Элизабет, а то и затмит ее. Подобные невзгоды сделали ее злой, и, как это часто случается, злость способствовала ее духовному созреванию, пробудила к жизни и обострила умственные способности, и она превратилась в молодую женщину, язык которой мог одной репликой испортить кому-нибудь настроение на целый день.

Сидя между сестрами, Элизабет сохраняла полное спокойствие и казалась поглощенной созерцанием той самой чашечки кофе, на которую смотрел господин Лера. Ее склоненная головка и черты лица выражали задумчивость, уход в себя. Берта и Элен очень обиделись бы, если бы кто-то сказал им, что, если взять всех троих, их собственная зависть и глупость лишь оттеняют и подчеркивают прелесть третьей. В молчании прошло несколько долгих минут.

— А ведь ты косишь, — прошептала Берта, наклонясь к Элизабет.

— Тихо! — яростно шикнула на нее госпожа Лера. — Разве ты не видишь, что отец задумался?

Эконом поднял голову, словно вынырнул из глубины вод.

— Да, — сказал он, глядя на жену, — ты была права, Эдме. Это было в 1909 году. Совершенно точно. Мы проводили лето в деревне, и ты только что узнала, что твой дядя подцепил…

— Эдуард! — воскликнула госпожа Лера, кивком указав на трех девушек. — Пей свой кофе, — добавила она, вставая, — не то остынет.

Комната, где они завтракали, несмотря на богатство и изысканность обстановки, производила мрачное впечатление, как очень многие столовые. Из уважения к традиции, которая скоро наверняка покажется странной, ее затемнили, как только могли: стенные панели покрасили в шоколадный цвет, а стены над ними — в красноватый, неудачно имитирующий кордовскую кожу. Такие же тона господствовали и в предметах меблировки: то, что не было коричневым, было гранатового цвета. И в результате скудный свет декабрьского дня едва освещал лица собравшихся за столом пяти человек. Но обитые плюшем стулья ласкали и расслабляли тело, переносная печка, бросавшая красноватые отблески, обволакивала мягким теплом, и, как сказал эконом, ставя на блюдце пустую чашечку, лучше было находиться здесь, чем снаружи.

Госпожа Лера вышла из столовой, за ней последовала Элен, которая никогда не знала, куда девать себя в свободное время, и потому вечно ходила за кем-нибудь по пятам. Берта, как более независимая особа, подсела поближе к печке и расстелила на коленях вышивку, выполнявшуюся крупными стежками, которой она мечтала когда-нибудь покрыть кресло в своей комнате, точнее было бы сказать, чтобы не осталось никаких недомолвок на этот счет, — свое кресло в своей комнате.

Вскоре и Элизабет сложила свою салфетку и поднялась из-за стола. Как всегда, остановилась у занавешенного бордовыми шторами окна. Отсюда видна была маленькая узкая улочка, на которой стояли старые, почерневшие дома, над дверьми некоторых из них еще сохранились остатки гербов. Мимо захудалых лавчонок тянулся тротуар, на котором едва-едва можно было разминуться двоим. За грязным стеклом одной из витрин виднелась куча предназначенной для починки обуви, там же на стене висели багорики лесоторговца, который делил с сапожником вонючую темную конуру. Рядом табачная лавка предлагала любопытному или равнодушному взору прохожих трубки, сигары и засиженные прошлогодними мухами почтовые открытки. Затем следовали мастерская переплетчика и мастерская по ремонту кукол, одинаково безлюдные и словно подставлявшие плечо друг другу, чтоб не было так тоскливо.

Элизабет хорошо знала все эти заведения, ей были знакомы и густой запах галантереи, и лотерея, которой ведал горбун и где надо было угадать, в какой из коробок с металлической ручкой находится дешевый камешек, сутаж или лента; с того места, где находилась Элизабет, можно было видеть фиолетовые, пунцовые или оранжевые шагреневые кожи, но ей больше всего нравился усеянный запасными руками и ногами прилавок реставратора кукол, ей и в шестнадцать лет хотелось бы позабавиться с отделенными от туловищ улыбающимися головками, прикреплять их к торсу так же ловко, как это делал мастер в белой блузе, работавший при свете газовой лампы; возможно, она не хуже его сумела бы отыскать в выдвижном ящике недостающую руку, а на голый череп младенца она надела бы парик цвета спелой пшеницы.

— Элизабет!

Это Берта позвала ее тоненьким голоском; перед тем она оставила вышиванье и что-то прошептала в заросшее волосками ухо своего отца.

— Иди-ка сюда, — ласковым тоном произнесла Берта, — подойди, папа хочет с тобой поговорить.

— Не бойся, дитя мое, — сказал господин Лера, теребя футляр от своего пенсне.

Элизабет подошла к столу.

— Посмотри на меня, девочка.

— Гляди на папу! — скомандовала Берта. — Ну вот, сам видишь, — сказала она, обращаясь к отцу.

— Ничего я не вижу. Зажги-ка свет.

— Свет! — откликнулась Берта и побежала к камину, где находился выключатель.

— А что такое? — спросила Элизабет.

— Для тебя ничего страшного, дитя мое, — ласково ответил господин Лера. — Берта обратила внимание на твое лицо. Она считает, что ты слишком бледна, только и всего. Вот я и хочу на тебя посмотреть. О-о!

Последнее восклицание было вызвано тем, что внезапно вспыхнул резкий мертвенно-бледный свет, исходивший от лампы под зеленым абажуром.

— Наклонись, — сказала Берта, — чтобы папа тебя разглядел. Смотри ему в глаза. Ну вот!

В наступившей тишине Элизабет приблизила к хозяину дома свое лицо, по которому тени скользили, как по мрамору; поморгала, хлопая длинными ресницами, и остановила взгляд на стеклах пенсне.

— Что ж, — облегченно вздохнул господин Лера, — я ничего не вижу, кроме хорошенькой мордашки, правда немного озабоченной, — добавил он, потрепав Элизабет по щеке.

— Ну, это уж слишком, — вскричала Берта, взмахнув кулачком, словно хотела стукнуть отца по лысине. — Говорю тебе, она косит! Ей надо носить очки.

Элизабет ойкнула:

— Так ты за этим меня и позвала?

— Ну-ну, — сказал эконом. — Не надо ссориться. Берта желала тебе добра, моя маленькая Элизабет. Вот вам, — добавил он, запуская пальцы в карман жилета. — Мы слишком любим друг друга, чтобы спорить по пустякам. Держите.

Берта мгновенно спрятала протянутую ей десятифранковую ассигнацию; Элизабет, немного поколебавшись, приняла такой же подарок эконома и поблагодарила его улыбкой.

— Все равно я права, — сказала Берта, раздраженная неудачей. — Она косит, и придется ей носить очки, — пробормотала она, возвращаясь на свое место у печки.

— Берта! — умоляющим тоном сказал господин Лера.

— Да ну тебя! Ты всегда на стороне Элизабет! — вскрикнула дочь, топнув ногой. — Я тебя ненавижу, так и знай!

Спрятав лицо в вышиванье, она заплакала от бессильной ярости. Элизабет молча вернулась к окну и стала так, что бордовая штора закрывала ее почти целиком, а растерянный господин Лера беспомощно посмотрел на дочь.

Немного погодя он вздохнул, спрятал пенсне в футляр, встал и пошел к двери коротким и тяжелым шагом, словно какое-то крупное стопоходящее животное.

Оставшись одни, девушки не обменялись ни словом. Время от времени потерпевшая неудачу в своих происках Берта фыркала, склонившись над вышиваньем. Сцена эта показалась Элизабет очень странной, она никак не могла взять в толк, в чем же ее упрекают. Будь она поопытней, она усмотрела бы в раздражении Берты самый беспристрастный комплимент в свой адрес, но пока что ей было неведомо, что чужое хорошенькое личико может ранить дурнушку в самое сердце.

Элизабет пальцем отвела занавеску, закрывавшую нижнюю часть окна. Серые тучи темнели, что предвещало новый снегопад, редкие прохожие бросали равнодушные взгляды на витрину кукольного мастера. Наблюдая привычную картину будней, девушка умела и в ней находить развлечение. Например, спрашивала себя, куда идут эти люди, которых она не знает и никогда не узнает. Для человека, склонного к размышлению, улица всегда хранит в себе какое-то особое очарование, дразнит воображение, пробуждает любопытство, задает уйму загадок. Это скопище тайн придает самой добропорядочной и хорошо знакомой улице необычность, во все времена влекущую к окнам мечтателей, исполненных неясных надежд на какую-нибудь счастливую неожиданность.

Несколько минут Элизабет оставалась погруженной в свои мысли, продолжая наблюдать за редкими прохожими, как вдруг звон колокольчика заставил ее повернуть голову; колокольчик весело заливался в неярком свете дня, будил улицу, стряхивал с нее дремотное оцепенение; затем послышался высокий звучный голос, возвещавший приход точильщика. Девушка хорошо знала этот голос, так как слышала его не первый год чуть ли не каждый день, не раз собиралась доверить этому самому точильщику ножницы, которыми изрезала теткин подол, а теперь держала в ящике комода, потому что они совсем затупились, но лень было спускаться, и еще мешало какое-то непонятное смущение; так шли неделя за неделей, и точильщик в конце концов заметил, что девушка внимательно-наблюдает за ним, и каждый раз улыбался ей. Высокий и широкоплечий, в черном кожаном переднике до колен, он шел слегка небрежной походкой, как человек, который использует не всю свою силу, одной рукой толкая крытую тележку, на которой было установлено точило, а другой — тряся медный колокольчик.

Обычно Элизабет отходила в глубь комнаты, едва заслышав звон колокольчика, но случалось, забывала об этом по рассеянности, и взгляд точильщика заставал ее врасплох; тогда ее охватывало какое-то возмущение и она, чтобы точильщик не подумал, будто она его боится, оставалась у окна, пока он не проходил мимо. У парня было открытое веселое лицо, какие часто можно встретить в провинции, ей он казался смышленым и чуточку озорным, к тому же она замечала, что под окном, из которого она смотрела, он трясет колокольчиком сильней и дольше, чем в других местах. Однако на самом деле ей хотелось выйти к нему лишь затем, чтобы вблизи рассмотреть его диковинную тележку, выкрашенную в зеленый цвет, с оцинкованной крышей, особенно интересовал ее наждачный круг, который пел и выбрасывал снопы искр, когда его касалось лезвие ножа.

В этот день Элизабет встретилась взглядом с точильщиком, тотчас отступила от окна, но все же недостаточно быстро, и он успел улыбнуться ей и легонько кивнуть, отчего кровь прилила к ее щекам. «Какой нахал!» — подумала девушка. Может, он ждет, что она выскочит на улицу и побежит за ним? Смущенная этой мыслью, Элизабет бросилась в кресло, но тут же встала и подошла к окну, однако точильщика уже не было видно, так что она испытала легкое разочарование, в котором сама себе не призналась.

— Что ты так всполошилась? — спросила Берта. — Я из-за тебя спустила петлю. Такая досада!

Звон колокольчика раздался где-то в конце улицы.

— Слышишь? — спросила Элизабет, поднеся руку к груди.

— Что? — поинтересовалась Берта.

Она состроила гримасу и поморгала глазами, тем самым показывая, что не понимает, о чем речь.

— Да ничего особенного, — поколебавшись, ответила Элизабет. — Просто у меня есть ножницы, которые надо бы поточить.

Она почувствовала, что заливается краской, и выбежала из комнаты. Минуту спустя она рылась в ящиках комода и никак не могла найти эти самые ножницы, пока не выбросила на пол две трети хранившихся в комоде вещичек. Ее как будто охватила лихорадка. Щеки пылали, волосы растрепались, она накинула на плечи пальто и кое-как нахлобучила шапочку из меха выдры. От волнения чуть не забыла о ножницах, которыми, по правде говоря, никогда не пользовалась, считала их неудобными, но теперь ей казалось совершенно необходимым отдать их заточить, и она в несколько прыжков спустилась по лестнице, не заметив, что Берта наблюдает за ней с верхней площадки.

Оказавшись на улице, Элизабет на бегу вдела руки в рукава пальто. Со свойственной ее возрасту быстротой и ловкостью она обгоняла прохожих, соскакивая с тротуара на мостовую и минуя удивлявшихся ей почтенных дам и выведенных на прогулку озорных школьников. Когда добежала до конца улицы, колотье в боку заставило ее остановиться в портике какого-то дома и перевести дух. Через несколько секунд колокольчик смолк, и девушка с тревогой подумала, не потеряла ли она след точильщика. «Это было бы нелепо», — подумала она. И снова бросилась бежать, хоть в боку по-прежнему кололо.

И вот она оказалась под аркой небольшой площади, окруженной домами из розового кирпича, которые сохраняли достойный вид, несмотря на безобразившие их афиши и оставшиеся от утреннего базара груды мусора перед ними. По площади деловито сновали рабочие в блузах, грузившие на телеги железные опоры или вываливавшие мусор в водосточную канаву. Элизабет увидела подметальщика, и ей захотелось спросить у него, не видел ли он того, кого она искала, но этот крупный мужчина в деревянных башмаках, с красными ручищами и галльскими усами внушал ей страх; она все же прошла за ним несколько шагов, пока он взмахом метлы не запачкал ей туфли. Наконец она решила обратиться с тем же вопросом к проходившей даме, однако диковатый вид Элизабет, державшей в руке ножницы, произвел на незнакомку неблагоприятное впечатление, она смерила девушку взглядом и ничего не сказала.

Минут пять было потеряно. Но Элизабет не отчаялась и, увидев идущего навстречу мужчину добродушного вида, сунула ножницы в карман, состроила любезную мину и вежливо спросила, не видел ли он точильщика. «Точильщика? — переспросил он. — Молодого и пригожего точильщика? Нет, куколка!» И подмигнул из-под очков. От злости Элизабет топнула ногой. «Ах, точильщик, — сказала тогда рыжая толстушка в белом фартуке, — так он пошел налево». И рукой показала, куда именно.

И Элизабет пошла по узкой и длинной улице, пустынной в этот час; по обе стороны тянулись темные лавки, в глубине которых кое-где уже горели лампы, так как небо потемнело, словно перед бурей. По мере того как городской шум затихал за спиной, Элизабет все больше беспокоилась, то и дело говорила себе, что бесполезно упорствовать в своем намерении, но какая-то непреодолимая сила все же толкала ее вперед. Она редко отваживалась заглядывать в эту часть города; даже среди бела дня казалось, будто в этих домах гнездятся болезни и преступления, из года в год городские власти ставили вопрос, не лучше ли снести весь этот квартал, однако по тем или иным причинам приходили к выводу, что момент неподходящий.

Когда Элизабет стала слышать только шум собственных шагов, она остановилась. Перед ней была огромная балка, упертая комлем посреди мостовой и подпиравшая фасад дома, который почернел от дождей и двухвековой пыли. Маленькая темно-коричневая дверь хлопала на сквозняке и позволяла видеть пустой двор там, где кончался дышавший на ладан коридор. С замиранием сердца девушка сделала еще несколько шагов и рискнула заглянуть в скобяную лавку; в полутьме виднелась черная груда старых кастрюль, среди них тут и там поблескивал светлый металл, а рядом валялся на полу вырванный из журнала лист, красным пятном трепетавший от северного ветра, который поддувал из-под двери.

По другую сторону от балки лавка была попросторней, и там горела лампа с наполовину прикрученным фитилем. В этой лавке вроде бы торговали всем на свете, потому что с потолка свисали метлы, а на длинном темном прилавке коробки с галантерейными товарами соседствовали с кондитерскими изделиями, в углах было совсем темно, свет лампы дрожал, так что казалось, будто за ящиками с овощами кто-то шевелится, хотя там, конечно, никого не было.

Элизабет подумала, не зайти ли в лавку и спросить про точильщика, и уже взялась было за ручку двери, но в последний момент передумала. Неизвестно почему это заведение показалось ей ужасным; напрасно говорила она себе, что это самая обыкновенная бакалейная лавка, ее не оставляло впечатление, будто на длинном прилавке, окрашенном, точно гроб, в черный цвет, можно раскладывать не только свечи и сахар, но и куски человеческого мяса. И тут же Элизабет почувствовала, что ее со всех сторон окружает страх. Из осторожности она даже сняла шапочку из меха выдры, чтобы ею не соблазнился какой-нибудь вор, и обрадовалась, что на улице, кроме нее, никого нет. Потом спросила себя, а чего ей бояться, если она пойдет своей дорогой, но все же не могла отделаться от навязчивой мысли, хотя и не вполне определенной, о том, что где-то совсем близко ее подстерегает какая-то опасность.

И в эту минуту Элизабет услышала, как вдалеке залился колокольчик, весело и звонко, как, должно быть, звучал много веков тому назад. У нее так сильно забилось сердце, что она вынуждена была облокотиться на балку, но тут колокольчик вдруг замолк. Элизабет бросилась бежать в конец улицы. А там в лавках — ни огонька, лишь серый свет сочился между крышами. Оглядевшись, девушка увидела заброшенный проход, прикрытый железной решеткой, будто какой-то безумец хотел запереть в нем наводящий тоску зимний ветер, завывавший под темными сводами, а в конце прохода виднелась улочка, заворачивавшая за угол первого же дома. В этом проулке никто уже не жил. Стоило лишь посмотреть, и сразу было видно, что за высокими окнами черным-черно, стекла разбиты, ставни хлопают.

Снова зазвенел колокольчик, но уже слабее, словно устал бороться с приближавшейся ночью. На этот раз Элизабет без колебаний пошла по улице, змеившейся среди зачумленных лачуг, и вскоре со вздохом облегчения увидела огни большого проспекта, который тянулся вдоль старинной крепостной стены города. Облако белой пыли окутывало эти пустынные места и, казалось, безраздельно царило над безлюдной мостовой и широкими тротуарами с чахлыми деревьями по кромке. Справа возвышалась стена казармы, конек ее крыши терялся где-то в вышине, куда не доходил свет фонарей. Чуть подальше по другую сторону улицы мерцали огни маленького кафе, туда-то и направилась Элизабет.

Дело в том, что она увидела похожую на игрушку повозку точильщика; какой-то мальчишка в синем фартуке забавлялся тем, что тряс колокольчик, но делал это так неумело, что слышалось лишь жалкое бряканье. Подошли другие мальчишки, привлеченные шумом, обступили тележку и начали вырывать друг у друга висевший на цепочке колокольчик, но тут дверь кафе отворилась, и показалась голова точильщика — ребятня бросилась наутек. Элизабет подошла к кафе в тот момент, когда дверь снова закрылась. Она была напугана неразумностью своего поступка. Уйти так далеко от дома затем лишь, чтобы отдать в заточку ножницы! Точильщик наверняка узнает ее. Что он подумает? Нет, она ни за что на свете не осмелится поглядеть ему в глаза, она слишком хорошо себя знала и могла с уверенностью сказать, что убежит, если он вдруг выйдет из кафе. Не остается ничего другого, стало быть, как вернуться домой с тупыми ножницами в кармане.

И все же она не решалась уйти. Надо было по крайней мере еще раз взглянуть на точильщика. С этой целью девушка подошла к окну кафе и поднялась на цыпочки, чтобы заглянуть в зал поверх закрывавшей нижнюю часть окна занавески. К сожалению, запотевшее стекло не позволяло много увидеть, но она услышала, как молодой человек громко говорил и хохотал с товарищами. На этот раз Элизабет вслушивалась в разговор незнакомых людей с непонятным ей самой удовольствием, ей нравились грубость и сила, придававшие особую выразительность словам захмелевшего гиганта. А ровная манера, в которой разговаривали с ней в семье господина Лера, казалась ей теперь бесцветной и жеманной. Прижавшись носом, она видела сквозь запотевшее стекло только тени; вспомнила длинный кожаный фартук, нижний край которого при ходьбе бил точильщика по ногам, вспомнила чуточку небрежную походку молодого человека, его крепкие руки, белозубую улыбку, и ей захотелось посидеть с ним вместе в этом маленьком кафе, где пахло вином и табаком, слушать незамысловатые шутки и смеяться, хохотать во все горло, как эти люди, ведь они казались ей такими счастливыми. К ее удовольствию сразу же примешалась тоска по жизни, за которой она наблюдала лишь таким неудобным способом — через запотевшее стекло. И меж тем она чувствовала себя ближе к точильщику и его друзьям, чем к госпоже Лера и ее дочерям, к мадемуазель Бержер и сонатам Клементи. До этого вечера Элизабет никогда в жизни так остро не ощущала жесткие ограничения, сдерживавшие порывы ее наивной души, и теперь по щекам ее покатились слезы. Из нее хотели сделать благовоспитанную девицу, но теперь, в пасмурный декабрьский вечер, у окна кафе стояла и тихонько плакала от любовной тоски девушка из народа.

Наконец она ушла, потому что, как-бы там ни было, некоторые вещи оставались для нее невозможными по велению разума, хотя какой-то внутренний голос отчаянно и яростно кричал: «Почему? Ну почему?» Ответить на этот вопрос Элизабет не могла. Сама не зная зачем, она вернулась, снова подбежала к окну кафе и подышала на стекло в том месте, откуда могла бы увидеть точильщика; но в то мгновение, когда губы ее коснулись холодного стекла, ей показалось, будто она слышит презрительный смех Берты, которая всегда считала ее смешной девчонкой.

Через час Элизабет, уставшая от волнений, вернулась в свою комнату. Все ее поведение теперь показалось ей нелепым, и больше всего — та стыдливая робость, которая помешала дождаться точильщика возле кафе и смело поговорить с ним. В другой раз она не станет колебаться, но кто знает, когда она с ним повстречается. Конечно, он снова пройдет мимо дома через неделю-другую, но как дождаться этого дня? Она хотела видеть его сейчас. Уткнувшись лицом в подушку, Элизабет отчаянно зарыдала, не сдерживая своих чувств, как это свойственно молодым девушкам, безоглядно предающимся любому горю.

Тут Элизабет услышала, что в комнате кто-то дышит, и вздрогнула; в комнату неслышно вошла Берта и сквозь стекла очков наблюдала за взрывом отчаяния с интересом, с каким старый ученый исследует малоизвестное, редкое явление.

— Что тебе нужно? — пробормотала Элизабет, отводя волосы от лица.

— Мне? Ничего, — спокойно ответила Берта.

Она стояла неподвижно в своем огромном воротничке из венецианских кружев и облегающем платье; заложив руки за спину, добавила:

— У папы в кабинете какая-то гостья, вроде бы твоя тетка. Очень безвкусно одета эта твоя родственница.

— Что ты мне тут рассказываешь? Которая из моих теток?

— Твоих теток? Значит, у тебя полно родственников?

Произнеся эти слова, Берта посмотрела на разбросанную по ковру и по креслам одежду Элизабет, потом перевела взгляд на девушку, щеки которой, мокрые от слез, тотчас покраснели.

— Мама только что приходила сюда, — продолжала Берта нарочито мягким тоном. — Тебя искала, понимаешь? Твоя тетка хотела заключить тебя в свои объятья. Когда мама увидела, что, во-первых, ты ушла из дома без разрешения, во-вторых, что ты таким путем обделываешь свои делишки, она сказала… О! Она много чего сказала, но ты услышишь об этом от нее самой, услышишь много интересного.

— Иди отсюда! — сказала Элизабет.

— Сейчас уйду. Оказалось, в вашей семье была очень забавная особа. Твоя тетка рассказывает о ней кому угодно, лишь бы слушали, и я слушала из передней. Эта самая особа моментально влюблялась в мужчин, которые встречались на ее пути, и в конце концов плохо кончила, а именно однажды выехала в поле и…

Яростная пощечина заставила ее замолчать, другая сбила с нее очки, она сделала шаг назад, онемев от изумления и испуга, такой Элизабет она еще никогда не видела. Та, охваченная яростью, продолжала хлестать ее по щекам, заставляя отступать. Когда Берта оказалась в углу, куда загнала ее Элизабет, она почувствовала, как ее схватили за уши, и увидела косившие от ярости черные глаза. Ни одна из них не произнесла ни слова. Берте казалось, что мочки ее ушей вот-вот оторвутся, и вдруг она почувствовала сильный удар затылком о стену, потом еще один, только переборка глухо загудела. Однако рта не раскрыла, чтобы закричать, побоялась; не один год она говорила свысока с этой подобранной из жалости сиротой, а теперь эта сиротка пытается разбить ей голову. А Элизабет, имея за плечами тяжкий груз унижений, мстила за себя не спеша, тряся голову Берты, которая от ужаса неестественно улыбалась. Эта минута мщения дала Элизабет возможность отплатить за все оскорбления, за свое долготерпение, но как только она сообразила, что мстит еще и за неудавшееся любовное приключение, рассердилась на себя и выпустила свою жертву.

Наступило молчание. Скандальный стук головой о стену сменился испуганным сопеньем.

— Мои очки… — сказала Берта, на ощупь пробираясь по комнате.

— За креслом, — ответила Элизабет и подошла к зеркальному шкафу, чтобы привести себя в порядок.

В это мгновение она заметила госпожу Лера, стоявшую на пороге в черном шелковом платье, в котором она обычно принимала гостей. Сама удивляясь своему спокойствию, молодая девушка положили гребень и повернулась к матери своей жертвы. «Все кончено, — подумала она. — Теперь она меня выгонит». Но госпожа Лера стояла совершенно невозмутимо; лицо ее было чуточку бледнее обычного; скрестив руки на груди, она лишь поводила светло-серыми глазами, устремляя взгляд то на Элизабет, то на свою дочь, искавшую очки за креслом и не догадывавшуюся о ее присутствии.

— Берта, — сказала она вдруг бесстрастно, точно это был глас судьбы.

— Мама! — вскрикнула та.

— Берта, — повторила госпожа Лера. — Я слышала, что ты сказала Элизабет. И ты получила по заслугам. Элизабет, когда у тебя перестанут гореть щеки, пройди в кабинет господина Лера, там тебя ждет госпожа Ладуэ.

Обе девушки от изумления остолбенели, а дверь закрылась за хозяйкой дома сама собой, как в театре, и Элизабет поначалу подумала, не пригрезилась ли ей вся эта сцена. Голос Берты вернул ее к действительности.

— Торжествуй! — сказала пострадавшая, держась на всякий случай по другую сторону кровати.

Элизабет молча посмотрела на нее.

— Если бы мне пришлось прожить с вами еще тридцать лет, — сказала она слегка дрожавшим голосом, — я никогда не стала бы с тобой разговаривать.

Эти слова сорвались с ее губ невольно, она сама немного удивилась, но в то же время испытала сладостное облегчение. В глазах ее появился почти чувственный блеск, и она некоторое время оставалась в комнате, как будто для того, чтобы навести порядок, но на самом деле — чтобы отпраздновать победу. Опьяненная счастьем, Элизабет двадцать раз бросала на Берту взгляд, который проходил через нее насквозь, будто она не существовала. Наигравшись в эту игру и наведя в комнате обычный порядок, Элизабет вышла.

III

Кабинет господина Лера представлял собой мрачную комнату с низким потолком, окна выходили на маленькую тихую площадь, где старые кирпичные дома группировались вокруг колокольни в романском стиле. Этот спокойный городской пейзаж, которым эконом любовался из своего кресла, много веков оставался неизменным, здесь двигались только ветер да солнечный свет, и все постройки пребывали в сонном покое, дожидаясь разрушения, ибо рано или поздно старые камни должны были развалиться, но они уже так долго приветливо смотрели из-за платанов, что казалось, смерть забыла про них.

Господину Лера нравилось все, что напоминало о долговечности и почтенном возрасте. Конечно, ему было жаль по-королевски величественного почетного двора, но и розовые фасады домов на маленькой площади, сначала показавшиеся ему немного грустными, по-своему чаровали этого простого и рассудительного человека. Иногда, пробудившись от сна, в состоянии приятной неопределенности, когда сознание еще нечетко воспринимает предметы окружающего мира, господин Лера смотрел на старые дома, и ему казалось, что они принимают человеческий облик, он видел в них как бы своих добрых предков, которые стерегли его сон. Конечно, это были лишь причуды пробуждающегося разума, господин Лера это понимал, но такая иллюзия возникала у него довольно часто, и он привык к мысли, что четыре-пять добрых предков навещают его, когда он спит, и, возможно, болтают между собой на старом, давно забытом наречии.

В этот день он также думал о них, слушая жеманные речи посетительницы, которая уже битый час повторяла одно и то же. Господин Лера готов был пожертвовать небольшой суммой денег, чтобы она ушла, если бы это было возможно, а чтобы вообще никогда ее больше не видеть, отдал бы две-три недели отпущенного ему срока жизни, ибо эта женщина являлась только с дурными вестями, и теперь он сожалел, что в свое время написал ей, дабы сообщить о судьбе Элизабет. Этого требовали закон, условности, директор лицея и госпожа Лера; иначе, говорили они, это будет похоже на похищение. Похищение! Неужели он похож на человека, способного на такой наказуемый законом поступок? И взглядом из-под пенсне он как будто призывал в свидетели утопавшие в полутьме бледно-розовые дома. Вот-вот совсем стемнеет. Тогда эти дома будет освещать один-единственный фонарь, и они вдруг станут длиннее и выше, будто днем они сидели, а теперь встали, чтобы приветствовать ночь. Господин Лера ощущал грусть, оттого что эта минута непременно настанет. Шестьдесят лет тому назад, будучи ребенком, он всегда испытывал такую же грусть, видя в окно своей комнаты, как в небе загораются первые звезды, и сейчас вспоминал об этом с удивлением. Ах, как ему хотелось в этот вечер побыть одному!

— Господин Лера! — сказала посетительница.

Он обернулся к ней и извинился.

— Так вы надумали, как нам поступить? — спросила она. — Этот господин пишет мне два раза в месяц и собирается снова навестить меня. Раньше он не был таким настойчивым. Что я должна ему сказать?

Господин Лера пожал плечами.

— Жена сейчас придет, — сказал он и сразу же добавил: — Если не возражаете, я зажгу свет, дни сейчас такие короткие…

И нажал на выключатель стоявшей на его рабочем столе лампы. Мягкий свет из-под зеленого абажура осветил дорогую, но мрачноватую обстановку: гранатового цвета обои, оттоманку, на которой господин Лера отдыхал после завтрака, обтянутые бордовым шерстяным плюшем стулья; небольшая угольная печка пылала жаром, так что господину Лера хотелось закрыть глаза, что он и сделал бы, если бы не присутствие этой женщины.

Сидя в кресле, обитом красным гобеленом, она смотрела на старика таким же злым и колючим взглядом, какие бросала на вечно сонную Клемантину. Вот уж ее-то никто не увидит спящей! Несмотря на седые волосы, Мари Ладуэ сохраняла стройность осанки и старалась держаться совершенно прямо, выгибая поясницу и прижимая локти к бокам. Большие поля ее черной шляпы вызывающе и кокетливо склонялись влево, набекрень. Длинное темное пальто, перехваченное в талии, подчеркивало скудные линии ее подвижного тела. Костлявыми пальцами она перебирала скатанные валиком перчатки, время от времени то закидывала ногу на ногу, то снова ставила ноги прямо, расправляя ударами пальцев складки юбки. Всякий раз как она оглядывала комнату, казалось, будто она что-то схватывает и бросает в бездонный мешок своей памяти.

— Так что же? — спросила она, снимая с рукава воображаемую ниточку. — Могу я дать ваш адрес этому господину?

Господин Лера расстроенно махнул рукой.

— Это бесполезно, мадам. Девушке здесь очень хорошо.

— Что? Неужели вы его боитесь? Поговорите с ним. Чем вы рискуете? Это безусловно порядочный человек. Я повидалась с его поверенным, господином Аньелем, он — сама учтивость.

— Но Элизабет прекрасно завершит образование и в Рефане, мадам.

— Но, мсье, если семейный совет решит иначе? Вы забываете, что она несовершеннолетняя, а мы ее единственные родственницы.

Эти слова, произнесенные решительным тоном, произвели на господина Лера неожиданное действие: он воскликнул: «Ой!» — и со страдальческим видом поднес руку к сердцу.

— Чем больше я об этом думаю, — продолжала Мари Ладуэ, будто ничего не заметила, — тем больше мне кажется, что предложение этого господина очень выгодно для вас и для Элизабет. Подумайте, какую экономию это вам даст. Кроме того, усадьба Фонфруад — все равно что учебное заведение высшего класса, где моя племянница сможет продолжить изучение иностранных языков, литературы и музыки. Но что с вами? — спросила она более мягким тоном и с беспокойством в голосе.

Господин Лера поставил перед собой ладонь, как бы защищаясь от этой женщины, которая наклонилась к нему. Старик действительно дышал с трудом, капли пота падали со лба на покрывшиеся нездоровым румянцем щеки, глаза блуждали.

— Не надо так волноваться, господин Лера, — участливо сказала Мари. — Если я и приехала к вам, то поверьте, у меня нет иных интересов, кроме заботы о племяннице, иначе…

— Жену, — прошептал господин Лера, проводя пальцами по лбу.

— Сейчас позову, — сказала Мари Ладуэ, поднялась и быстрым шагом пошла к двери. — Ваша жена, несомненно, разделит мою точку зрения.

Оставшись один, господин Лера откинул голову на спинку кресла и посмотрел на площадь, где только что зажегся фонарь. После того как грудь ему пронзила острая боль, он испытывал страшную слабость, но ничего больше не болело, и вид старых домов несколько успокоил его. Однако спокойствие это продолжалось недолго. Ему никак не удавалось прогнать мысль о том, что вокруг него ничего не изменилось, зато с ним самим произошло какое-то странное превращение: мозг его впал в странную апатию, временами он забывал, где он и что с ним, или же не помнил о том, что произошло в его кабинете несколько минут тому назад, зато по какому-то капризу памяти переносился в давно минувшие годы и вспоминал пустяковый разговор с младшей дочерью по поводу коробки красок, которые она никак не могла отыскать. И вдруг он испугался собственной догадки, испугался огромной черной дыры, куда его неудержимо влекла какая-то сила. Он попробовал встать и рухнул обратно в кресло.

В эту минуту вошла его жена в сопровождении Мари Ладуэ, она строго посмотрела на господина Лера и спросила, что с ним.

— Ничего, — с усилием произнес он, — ничего.

Жена бросила подозрительный взгляд на Мари Ладуэ, затем на старика, который попробовал улыбнуться.

— Господин Лера совсем неплохо выглядит, — сказала посетительница. — Ему стало немножко нехорошо, только и всего.

— Только и всего, — повторила госпожа Лера. — Но ты весь в поту, — продолжала она.

Он медленно поднес руку ко лбу, убедился, что жена права, и улыбнулся.

— Возьми платок, — скомандовала она. — И не притворяйся. Скажи, что с тобой. Ты заболел?

— Нет, — сказала Мари Ладуэ.

— Нет, — повторил за ней и господин Лера.

Неуверенным движением он отер пот с лица, потом открыл рот и задыхающимся голосом произнес:

— Прошло.

— Ну вот, сами видите, — сказала Мари Ладуэ.

Она уселась и поправила подол юбки. Госпожа Лера, однако, еще беспокоилась, она пододвинула стул и села рядом с мужем. Неловким и стыдливым жестом положила руку на руку старика; несмотря на внешнюю резкость, в душе ее жила нежность, и на выцветшем от старости лице глаза сохраняли детскую ясность; проживя с мужем столько лет, она сделалась похожей на него.

— Так что же? — бесцеремонно спросила она посетительницу, инквизиторский взгляд которой раздражал ее.

— Вам решать, — вздохнув, ответила Мари Ладуэ. — С одной стороны, у вас немало забот с Элизабет, — (господин Лера отрицательно покачал головой), — с другой — выгодное предложение этого господина… Эдма.

— А где Элизабет? — спросил господин Лера.

— Сейчас придет, — ответила его жена. — Я одного только не понимаю, в чем интерес этого самого господина, имя которого я услышала сегодня впервые?

— Я вам уже сказала. Он знал ее мать. Моя бедная Бланш по-глупому влюблялась в первого встречного, и она привязалась к этому человеку, привязалась настолько, что…

— Я это уже знаю, но все равно не понимаю, что ему нужно от Элизабет.

— В тот вечер, когда Бланш покончила с собой… — начала Мари, и по ее тону можно было догадаться, что рассказ будет долгим.

Госпожа Лера оборвала этот театральный монолог:

— …этот господин постучался в вашу дверь так громко, точно был туг на ухо, — сказала она, — мне это известно. Был в ужасном состоянии, у него был нервный приступ, и он рухнул в полосатое сине-зеленое кресло в вашей маленькой гостиной, не так ли? Но что именно он сказал об Элизабет?

Мари Ладуэ сняла правую ногу с левой и поменяла их местами, откинула голову назад и немножко вбок, фыркнула, собралась что-то сказать, приняла достойный вид, но на вопрос не ответила.

— Говорите же, — сказала госпожа Лера. — Поймите, мадам, мне не терпится узнать об этом!

— Как я могу рассказывать, если меня прерывают? — спросила Мари Ладуэ, с презрительным видом рассматривая носок своего ботинка. — Зачем мне нужно сносить неуважительное отношение?

— О Господи, простите меня, мадам, я нервничаю, а вы, пожалуй, слишком чувствительны. Умоляю вас, продолжайте.

Гостья снисходительно улыбнулась и придирчиво спросила хозяйку:

— Вас в самом деле это интересует?

Получив заверения в том, что больше ее прерывать не будут, старуха глубоко вздохнула, сцепила кисти рук, нахмурилась и начала издалека:

— Однажды в ненастный декабрьский вечер я сидела в своей маленькой гостиной и грела руки у огня. Только что отобедала. Всего несколько часов тому назад моя кузина покончила с собой чуть ли не на моих глазах за городом, в поле, куда привело ее собственное упрямство. Думая об этом ужасном упрямстве и обо всем трагическом событии, я дожидалась девяти часов, чтобы отправиться на покой, как вдруг я слышу шум у моего дома. — Она вздрогнула. — Можете представить себе, как я удивилась, ведь я живу одна и гостей не принимаю, особенно в такой поздний час, и вот я удивленно вскидываю руки, — она повторила этот жест, — встаю, — она встала, — иду к двери, — Мари пальцем указала на дверь, — и открываю.

Тут она сделала маленькую паузу, во время которой госпожа Лера довольно громко вздохнула, ибо прекрасно помнила эту часть рассказа.

— Вы, конечно, могли бы упрекнуть меня в неосторожности, — продолжала рассказчица. — Мне следовало подумать, прежде чем отпирать дверь, представить себе опасности…

— Вовсе нет, — сказала госпожа Лера. — Я поступила бы точно так же. Стало быть, этот господин вошел.

— …представить себе опасности, которые ожидают одинокую женщину, — упрямо повторила Мари Ладуэ, — в отдельном доме в зимний вечер, когда никто не рискует выйти на улицу. Об этом и говорить нечего. Другие наверняка решили бы иначе, но я так восприимчива, впечатлительна — сплошной комок нервов, и я, не задумываясь, отперла дверь.

Она снова села, устроилась поудобней в кресле и поморгала глазами.

— И вот я вижу перед собой невысокого мужчину, одетого в черное, точно похоронный агент, с посиневшим от холода лицом. Чутьем догадавшись, что передо мной друг моей несчастной кузины, я провожу его в гостиную. Он входит, не говоря ни слова, снимает шляпу, роняет ее на ковер и идет по комнате, хватаясь за спинки кресел и опираясь на столики. Я подумала, что он пьян или сошел с ума, тем более что он разговаривал сам с собой. Тут он оборачивается, смотрит на меня, и вид у него такой, будто он вот-вот чихнет или засмеется, но он вдруг падает в полосатое сине-зеленое кресло — берлинская лазурь и изумрудная зелень.

— Как все это прискорбно, — сказала хозяйка дома. — Неужели нельзя покороче?

— …берлинская лазурь и изумрудная зелень, — повторила Мари Ладуэ. — Представьте себе мое замешательство! Этот господин плакал и кричал, как мальчишка, которого секут розгой. К счастью, кроме меня, никто этого не видел. Я дала понять ему взглядом, вот таким… что он ведет себя неприлично, выказывает неуважение ко мне, но, если уж мужчина дал волю нервам, быстро его не успокоишь. Короче говоря, минут через пять он немного успокаивается, обретает дар речи и спрашивает, считаю ли я его виноватым в смерти Бланш. Надо вам сказать, когда он произнес эти слова, лицо его было ужасно: синее, как у утопленника, под глазами — черные круги, всклокоченные волосы, несколько прядей прилипли к потному лбу. Я отступила на шаг, поднесла руку к сердцу, чтобы сдержать его биение… — она повторила этот жест.

— И вы ответили «нет», — не сдержалась госпожа Лера.

— Я ответила «да». И это была святая правда. Он не подумал, что Бланш способна покончить с собой, а уж ему-то надо было знать ее получше. Так я ему и сказала. Тогда он вдруг совершенно успокоился, даже изобразил на лице что-то вроде улыбки и поднял с ковра свою шляпу. Когда я увидела, что он собирается уходить, и предложила ему чаю с ромом, но он отказался. Потом заговорил об Элизабет. Сказал, что хочет что-нибудь сделать для нее. Видимо, эта мысль пришла ему в голову неожиданно, и он спросил, что я об этом думаю. Разумеется, я не все ему сказала, не хотела связывать себя никакими обещаниями, так как не знала, чего он хочет. Он спросил, будет ли ему позволено помогать Элизабет. Я ответила, что не являюсь опекуншей девочки, мне дай Бог самой прокормиться. «А где она?» — спросил он. «У своей тетки Розы». Как только я дала ему адрес сестры, он выскочил из дома и со всех ног помчался по тротуару. С тех пор я его больше не видела.

Мари Ладуэ остановилась, чтобы перевести дух, любезно улыбнулась и продолжала:

— Он не нашел Элизабет ни у Розы, ни где бы то ни было. Потом прислал письмо, спрашивая, где моя племянница. Я ответила, что не знаю, и тогда это была святая правда. Он продолжал писать мне всю зиму; тем временем господин Лера сообщил мне, где Элизабет, но господину Эдму я об этом не написала.

— Почему? — спросила госпожа Лера.

Посетительница дернула плечом и загадочно улыбнулась, точно заправская красотка.

— Да так, я знала, что он писал также Розе и Клемантине, но у меня были причины не раскрывать им секрет, и я умолчала о вашем письме, мсье. И он ничего не мог выведать ни у той, ни у другой. Шли годы, и вдруг я решила написать ему.

— Но почему же?

— Сама не знаю. Вздумалось, и все тут. Наверно, эта мысль пришла мне в голову, когда я посетила вас перед каникулами в прошлом году. Вы помните, как оживлена была Элизабет в тот день?

— Не припомню.

— А я помню прекрасно. На ней было розовое перкалевое платье, она играла в классы в прихожей, одна. И я сказал себе: «Ага!» — и, вернувшись домой, написала ему это письмо.

Тут она остановилась. Маленькая настольная лампа горела неярко, и та часть комнаты, где госпожа Лера сидела рядом с мужем, оставалась в тени, но Мари Ладуэ увидела на лице хозяйки дома такое выражение, что схватилась за грудь, на этот раз более естественным жестом. Госпожа Лера, побледнев как смерть, смотрела на посетительницу застывшим, неподвижным взглядом, держала в длинной и тонкой руке руку мужа и не шевелилась; ее посиневшие губы едва заметно двигались, словно она не могла выговорить какое-то трудное слово.

— Он уснул, — прошептала она наконец.

Мари Ладуэ опустила взгляд на старика и увидела лишь запавшую в плечи лысую голову, и ей показалось, что глаза его действительно закрыты.

— Оставьте нас, — выдохнула госпожа Лера.

Секунду поколебавшись, Мари Ладуэ повиновалась. Однако замешательство ее было так велико, что на пути к двери она натолкнулась на столик, и с него упало на пол несколько книг; старик не проснулся от шума, вызванного ее неловкостью; судя по всему, и госпожа Лера не обратила внимания на шум, ибо продолжала смотреть в пространство невидящим взглядом, словно видела перед собой собственную судьбу. От этого взгляда Мари стало страшно, и, хотя от ее кресла до двери было не более пяти шагов, это расстояние показалось ей бесконечным; она шла по ковру неуверенной походкой, шляпа еще больше съехала влево, и по полям ее прошлись зеленые полосы от абажура, так что могло показаться, будто широкие поля затрепетали. Она вышла, вытянув руки вперед.

В прихожей встретилась с Элизабет. Обе остановились, не произнося ни слова. На лице Мари Ладуэ была написана страшная новость, и оно приняло сходство с лицом той женщины, которая осталась в маленьком кабинете и видела перед собой лишь беспредельное горе.

— Там что-то случилось, — прошептала она.

Девушка не шелохнулась: она сразу же почувствовала невидимое присутствие в доме чего-то такого, отчего похолодели ее руки. Тут они услышали крик, и у обеих перехватило горло, потому что это был голос крайнего отчаяния, которым каждую минуту в том или другом уголке нашего мира встречают смерть.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

I

В этот день лил дождь, и улица была пустынна. Она вздымалась по склону меж рядами серых домов, крыши которых, почерневшие от старости, блестели, как металлические плиты. Из булочной, куда господин Аньель зашел вместе с Элизабет, он осуждающе смотрел на растрескавшиеся плиты тротуара, на ручьи дождевой воды, струившейся по трещинам, и время от времени обращал свой взор на девушку, в нетерпении ожидая, скоро ли она доест хлебец. В городке и в лавке царила глухая тишина. Хозяин булочной, стоя за прилавком, поглаживал усы в ожидании, когда мадемуазель утолит голод, а господин Аньель бросит на белую мраморную столешницу монету в двадцать пять сантимов, но он также ожидал, не очень на то надеясь, что господин Аньель расскажет что-нибудь интересное.

Господин Аньель меж тем не выказывал никакого расположения к доверительной беседе. Когда посчитал, что хлебец достаточно уменьшился в размерах, он извлек из жилетного кармана двадцатифранковую ассигнацию, подержал ее между большим и указательным пальцами и, не говоря ни слова, положил на прилавок. Элизабет старалась доесть хлебец как можно быстрей, потому что этот процесс не доставлял ей никакого удовольствия, напротив: грубый крестьянский хлебец, кислый и вязкий, застревал у нее в горле, и глотала она его со слезами на глазах. Впрочем, она и без того готова была заплакать. Память невольно возвращала ее на несколько лет назад, к той декабрьской ночи, когда она вложила посиневшую от холода ручонку в теплую лапищу господина Лера. Теперь во второй раз незнакомый человек вел ее к будущей жизни, и она не могла не сравнить добродушного медведя, который вел ее к себе, с этим угловатым серьезным человеком, на чьем попечении она оказалась на этот раз. Прошло уже больше месяца со дня смерти господина Лера, а Элизабет при воспоминании об этом печальном событии испытывала потрясение, словно это было для нее новостью. И сейчас комок подкатился к ее горлу, но она посчитала смешным плакать в булочной и подавила рыдание большим куском хлеба. Господин Аньель повернулся к ней спиной, чтобы рассчитаться с булочником, но девушке казалось, что и в такой позе он за ней наблюдает. Очень высокий и очень прямой, он стоял неподвижно, воплощая печаль и моральную безупречность, такое впечатление он производил всегда, и оно подчеркивалось его одеждой; можно сказать, что даже длинное пальто грубого покроя на его плечах свидетельствовало о том, что для души его, серьезной и положительной, тщета мира сего просто не существует.

Девушка смогла передохнуть несколько минут, так как хозяин булочной при виде двадцатифранковой ассигнации разразился ворчливо-добродушным монологом, главный смысл которого заключался в том, что господин Аньель, как видно, хочет лишить его всей мелочи из-за хлебца ценою в пять су и что лучше записать эту ничтожную сумму на счет господина Аньеля, если он намеревается пробыть какое-то время в Фонфруаде — ловкий способ навести собеседника на нужную тему, — или же (пять су, подумать только!) пусть господин Аньель заплатит в следующий раз.

Любезность булочника разбилась, точно волна о скалу, о хладнокровие господина Аньеля, который наскреб в кармане мелочи, забрал обратно белую бумажку и выложил требуемую сумму, не разжимая губ. Затем обернулся к Элизабет, кивнул головой на дверь и, как тень, пересек отделявшее его от двери пространство, широко шагая длинными ногами в блестящих калошах.

На улице господин Аньель раскрыл зонтик и поднял его высоко над своей долговязой фигурой, гораздо выше, чем это требовалось, словно нес стяг.

— Придвиньтесь ко мне поближе, не бойтесь, — сказал он молодой девушке, наклонившей голову, чтобы спрятать лицо от дождя. — Можете даже взять меня под руку… Таким образом, — добавил он, когда Элизабет выполнила его указания, — мы укроемся оба, потому что падающие перпендикулярно капли дождя будут отскакивать от зонтика и на нас не попадут.

Ничего подобного не произошло. Дождевые капли, как бы назло господину Аньелю, падали со всех сторон, образуя на полях его шляпы целое озеро, посередине которого тулья возвышалась как остров, вода ручьями стекала по его вытянутым плоским щекам и исчезала в густой, коротко подстриженной черной бороде. Элизабет укрывалась от дождя, как могла. Вплоть до того, что доверчиво прятала лицо под сырым рукавом своего спутника, но ледяная вода все равно стекала с ее меховой шапочки и по желобку на затылке попадала за ворот. Немного погодя она услышала где-то высоко над собой голос господина Аньеля, который не спеша произнес:

— Если по воле случая мы с кем-нибудь повстречаемся, немного отодвиньтесь от меня, то есть отпустите мою руку. Не стоит давать повод для злословия.

Элизабет не поняла, зачем это нужно, но согласилась, и они преспокойно продолжали путь, сопровождаемые взглядами добрых двух десятков человек, смотревших на них из окон. Когда путники достигли наконец небольшой площади, куда выходила улица, господин Аньель посчитал, что, пожалуй, лучше переждать ливень в портике церкви. Правда, портик был неглубокий, но если правильно держать зонтик, то, по мнению господина Аньеля, можно было добиться отличных результатов; и он стал держать зонтик наискосок, и — опять же теоретически — ни одна капля не должна была их коснуться, однако Элизабет сразу ощутила, как дождь хлещет по ее ногам. Она шмыгнула носом и тотчас почуяла запах мокрой шерсти, исходивший от пальто господина Аньеля. Простояв в таком положении несколько минут, девушка предложила укрыться внутри церкви, но ее спутник сообщил, что церковь закрывается в четыре, а сейчас уже половина пятого.

— Впрочем, — присовокупил он, — не падайте духом. До усадьбы Фонфруад осталось немногим более полукилометра.

Элизабет приняла эту добрую весть молча. Отреченно смотрела на маленькую прямоугольную площадь, верхняя часть которой была скрыта куполом зонтика, так что сквозь сетку дождя она видела лишь черные стволы деревьев и нижние этажи серых домов; белесые ставни сомнительной чистоты один за другим закрывались, ибо день близился к концу, и кое-где в окнах зажигались огни.

— Раз уж мы здесь задержались, — скучным голосом продолжал господин Аньель, — и речь пошла о Фонфруаде, я должен рассказать вам кое-что о той жизни, какая вас там ожидает. Не рассчитывайте найти у нас такие же удобства и такую же… такую же атмосферу, как в доме господина Лера. В Фонфруаде развлечений почти никаких. У нас можно и заскучать, если не воспитаешь в себе вкус к серьезным занятиям, к ученью.

Элизабет слушала тусклый глуховатый голос своего провожатого и монотонный стук дождевых капель по куполу зонтика. В этот день у нее создалось странное впечатление, будто все в этом мире имеет что-то общее, например вкус хлеба, который она только что ела, и запах мокрого пальто господина Аньеля, шум дождя и речь ее спутника. Опустив глаза, она от скуки принялась разглядывать огромные калоши господина Аньеля, почти полностью скрывавшие его ботинки. Какие они блестящие! Какие черные! Спереди и сзади снабжены языками, плотно прилегающими к обшлагам брюк и надежно защищающими от брызг носки. Элизабет невольно восхитилась остроумным фасоном этих калош. Тут ей пришло в голову сравнить свою ногу с ногой господина Аньеля. С этой целью она немного выдвинула ногу вперед и едва не вскрикнула от удивления или даже испуга. Возможна ли такая огромная разница между ногами двух человек? Прижав ладонь ко рту, чтобы сдержать невольное восклицание, она тихонько продвинула свою ногу в остроконечном ботинке еще дальше и поставила ее совсем рядом с чудовищной калошей. В полтора раза! Да, калоши господина Аньеля были в полтора раза длинней ботинок Элизабет. Из-за этого она почувствовала легкое, совершенно необоснованное отвращение к этому человеку и вместе с тем какую-то свою неполноценность.

— Порядок, — сказал вдруг господин Аньель, и голос его донесся до Элизабет как будто с колокольни.

Она вздрогнула, подумав, что он наблюдал за ней, но на самом деле господин Аньель уже несколько минут о чем-то размышлял, и это слово как бы подвело итог его размышлениям; и он повторил более громким голосом, в котором слышались нотки уважения:

— Да, порядок. Мы в Фонфруаде любим порядок. И строго придерживаемся системы, — добавил он таким тоном, будто излагал свою сокровенную мечту. — Порядок и система во всем. Пунктуальность. Внимание. Прилежание.

Эти произнесенные с расстановкой слова создали у девушки впечатление, будто перед ней проходят чередой важные особы. После «Прилежания» наступила короткая пауза, чтобы дать следующей особе возможность занять подобающее место в процессии, после чего господин Аньель мрачно изрек:

— Усердие в работе. Большое усердие, большое.

И действительно, усердие показалось Элизабет очень большим, таким же большим, таким же унылым и таким же корректным, как сам господин Аньель, которому она мысленно подала руку, дабы вместе с ним завершить процессию.

Элизабет тоже немного помолчала, чтобы позволить всем важным особам удалиться, затем спросила:

— А не продолжить ли нам путь, господин Аньель?

Но тот все еще был со своими мыслями, прогуливал их под дождем на каком-то воображаемом кладбище.

— Никаких легкомысленных забав. На каждый час — своя задача, и тогда работа принесет плоды. Эти слова можно было бы начертать на фронтоне усадьбы… золотыми буквами, — добавил он, немного поколебавшись, точно боялся высказать опрометчивое суждение.

Элизабет сочла момент подходящим и спросила, не мог бы господин Аньель продолжить рассказ о Фонфруаде по пути к этому обиталищу для избранных. Тот, видя, что дождь не унимается, согласился и вновь поднял зонтик высоко над головой. Через несколько минут они миновали последние дома городка и пошли по дороге. Справа простирались распаханные поля, тянувшиеся до дымчатой полоски небольшого леса. Опускалась ночь, но небо еще отражалось в лужах между бороздами.

— Дом и земли, — начал господин Аньель, выполняя просьбу молодой девушки, — когда-то принадлежали женскому монастырю, которому в незапамятные времена достались в дар от какого-то дворянина. Монахини честно трудились, помогали бедным, но во времена споров Государства с Церковью поместье у них отобрали. Когда последняя из монахинь ступила на порог двери, она обернулась к стене комнаты, где остался след от большого распятия… Но нет, нынешний владелец усадьбы не любит, когда рассказывают эту историю.

— Какая досада! — воскликнула Элизабет. — Уж лучше бы вы и не начинали.

— Как бы там ни было, — ровным голосом продолжал господин Аньель, — дом четыре года пустовал по различным причинам, ни одна из которых не показалась серьезной тому, кого я имею честь называть своим хозяином; он приобрел эту усадьбу после событий, пробудивших в нем желание искать уединения в деревне, а еще он хотел дать приют наиболее обездоленным из своих родственников.

— Как вы думаете, скоро мы придем? — хлюпнув носом, спросила девушка.

Господин Аньель ответил, что примерно через четверть часа и что он рад возможности заранее — если можно так выразиться — представить ей обитателей усадьбы.

— Я готов рассказать о каждом, ничего не утаивая, — начал он, — памятуя, разумеется, о том, что все мы имеем право на какие-то свои маленькие тайны. Как старший по возрасту вас будет приветствовать мой кузен Бернар. В нем вы найдете счастливое сочетание врожденных способностей с достоинствами, приобретенными упорным самосовершенствованием и обеспечившими ему всеобщее уважение. Когда я говорю о самосовершенствовании, я вовсе не хочу сказать, что ему пришлось бороться с закоренелыми дурными наклонностями. Лишь любовью к добру и простым стремлением украсить свою душу он помог нам всем вступить на трудный путь. Вы понимаете, что я хочу сказать.

Элизабет прекрасно поняла.

— Труднее понять более сложную и более тонкую натуру моей кузины Бертранды, чья душа представляет собой широкое поле для исследования с точки зрения — если позволите — психологии. Многие стороны ее морального облика могли бы стать предметом изучения, которое послужило бы на пользу нам всем. Например, в определенных обстоятельствах она проявляет тягу к противоположностям, крайностям, но это не исключает ни трезвости суждений, ни управления собственными инстинктами, а ведь этими качествами должны обладать мы все.

Отдав должное этой обитательнице усадьбы, господин Аньель подумал несколько секунд, кто у него на очереди.

— Мадемуазель Эва, — сказал он наконец, — не удостоилась счастья родиться в наших краях. Она отличается прежде всего своеобразными чертами характера. Суждения ее иногда необычны, однако она в полной мере внемлет голосу разума. О ком еще сказать? Ах, да! О госпоже Анжели. Это особа сдержанная, замкнутая в себе, но совершенно ясно, что она о многом размышляет. В разговоре с ней не услышишь чего-то неожиданного и оригинального, чем блещет мадемуазель Эва; следует заметить, что госпожа Анжели может долго говорить об одном и том же, и это в конце концов создает впечатление однообразия, но она, вне всякого сомнения, женщина мыслящая. Что касается детей, вы с ними повстречаетесь в свободное от занятий время, но едва ли станете искать их общества. Разумеется, я не осуждаю детей, я вообще никого не осуждаю. Впрочем, вас будет опекать сам господин Эдм и, надеюсь, поможет вам в выборе друзей.

— Господин Эдм? — спросила девушка, и в голосе ее послышалось легкое беспокойство.

Господин Аньель отвесил легкий поклон, словно приветствуя хозяина дома.

— Слова мои могли бы дать вам лишь очень слабое представление о господине Эдме, — важно произнес он, — да и говорить о нем надо не здесь.

Элизабет про себя подумала, что же за человек этот самый господин Эдм, если говорить о нем можно только в часовне, но сочла благоразумным не задавать этого вопроса вслух.

— Перед ним я ничто, — немного подумав, добавил господин Аньель. — И пусть мои слова вас не удивляют. Их можно было бы написать над воротами усадьбы, если бы этому не препятствовала его скромность; вы, безусловно, согласитесь со мной, когда увидитесь с ним, а это случится довольно скоро.

Теперь они шли в темноте, различая лишь белеющую среди черной пашни дорогу. По мере того как тьма сгущалась, Элизабет все тесней прижималась к господину Аньелю, ее доверие к нему возросло. Не то чтобы она надеялась на его защиту в случае какой-либо опасности — он не смог даже укрыть ее от дождя, ей казались смешными и его выспренние туманные речи, и его рассеянный вид, и то, что он шагал под дождем в темноте, будто в хорошую погоду при ясном солнце, — однако вот уже несколько минут она испытывала настолько странное ощущение, что не смогла бы его описать. Ей казалось, будто голова господина Аньеля окружена сиянием.

II

Усадьба Фонфруад находилась в конце деревни, которую надо было пройти из конца в конец по темным грязным улицам, но когда Элизабет наконец услышала скрип петель тяжелых решетчатых ворот, она почувствовала одновременно и облегчение, и тревогу, так что забыла все тяготы трудного пути, дождь, холод, грязь, забыла даже об усталости, из-за которой минуту назад она спотыкалась в темноте и висла на руке господина Аньеля. Теперь под ногами зашуршал гравий, а по правую и по левую руку от дорожки плотной стеной потянулись деревья. От нетерпения сердце девушки забилось сильней, и она засыпала своего спутника вопросами. Сколько человек она увидит? В котором часу здесь обедают? Когда пошлют за ее чемоданом? Но ни на один из вопросов она не получила желаемого ответа. Ее провожатый всего лишь сказал таинственным тоном, что в доме надо вести себя тихо, говорить вполголоса. И не подпрыгивать, как сейчас, в усадьбе Фонфруад это считается дурным тоном. (Элизабет тотчас пошла ровным шагом.)

Насколько она могла судить в темноте, дорожка делала поворот, затем шла под гору. Над головами путников дождь шумел в вершинах высоких елей, лапы которых полностью затеняли дорожку. И вдруг девушка увидела впереди белую громаду дома, а затем и выбивавшуюся из-под двери слабую полоску света. Господин Аньель остановился.

— Дитя мое, — прошептал он, — прежде чем вы переступите порог этого обиталища, позвольте мне выразить одно пожелание.

Он постоял несколько секунд, подняв к небу истекающий дождевой водой зонтик.

— Будьте счастливы в нашем кругу! — сказал он наконец громким голосом, позабыв свои недавние наставления. — Пусть на вашу долю достанутся в этом доме все прекрасные вещи, какие только есть на свете, и я надеюсь, вы сумеете воспользоваться ими себе на благо. Эти слова я высек бы, словно герб, над центральным окном фасада, и надпись эта казалась бы мне такой же естественной, как звезда в небе.

Не успел он закончить свою речь, как где-то наверху хлопнули, открываясь, ставни этого самого центрального окна, и в ночи послышался клокотавший яростью голос:

— Аньель, если я еще раз услышу, что вы хотите высечь, написать или нарисовать какую бы то ни было фразу, я выставлю вас вон, понимаете? Сейчас же поднимитесь ко мне в кабинет!

Вздрогнув от испуга, Элизабет подняла глаза, но за прикрытыми ставнями не видно было ни огонька, лишь какая-то черная тень тотчас исчезла в глубине дома.

В наступившей пугающей тишине девушка ощутила жалость к тому, кому предназначалась эта гневная тирада; однако, к своему великому изумлению, она услышала, как спутник ее, открывая дверь, весело пробормотал:

— Ухо охотника… Великолепный господин Эдм!

Они вошли и оказались в большой пустой комнате, освещаемой единственной свечой, стоявшей на деревянном сундуке, который сохранил следы красной краски. На вбитом в стену гвозде висела какая-то одежда. Здесь был еще соломенный стул, зябко притулившийся к высокому кирпичному камину, на решетке которого не было ни уголька, — вот и вся обстановка.

Элизабет огляделась.

— Это господин Эдм только что кричал из окна? — спросила она.

— Я не сказал, что это он.

— Но вы сказали, что у него ухо охотника.

Господин Аньель покачал головой.

— Это я не про него.

Элизабет снова посмотрела по сторонам; при колеблющемся свете свечи увидела на стене огромную танцующую тень господина Аньеля. Тот стоял перед ней, ожидая, когда она закончит эту своеобразную молчаливую инвентаризацию, следил за тем, как она переводила взгляд от камина к стулу, от стула к сундуку, смотрел на девушку таким взглядом, какой бывает у преданного пса. Как только она посчитала, что осмотрела все, он ключом, который только что вынул из кармана, указал на огромные балки крыши, почерневшие от копоти и старости, затем — на большие неровные каменные плиты, устилавшие пол, одни из них были серые, другие — белые, точно кости давно умерших животных.

— Этот дом, он очень старый и очень прочный, — шепотом сказал господин Аньель.

Девушка, немного оробевшая в необычной обстановке, так же тихо повторила:

— Очень старый и очень прочный…

Господин Аньель, одобрительно кивнул и направился к маленькой двери, которую Элизабет раньше не заметила. Она пошла за ним по пятам и попала в темную комнату, где горел камин. Поначалу она увидела лишь языки пламени, трепетавшие над каминной решеткой и бросавшие на потолок красноватые отблески, затем разглядела большое зеркало, которое словно пронзало тень. Господин Аньель, видимо, никак не мог отыскать выключатель, Элизабет слышала, как он нетерпеливо фыркал, шаря рукой по стене, и вдруг громко вскрикнул. И в тот же миг в одном из углов комнаты вспыхнула лампа под красным абажуром, который делал ее похожей на ночник, открылась и сразу же закрылась какая-то дверь, однако девушка успела разглядеть край бежевой шали, мелькнувший, словно воробьиное крыло.

— Мы кому-то помешали? — спросила Элизабет.

Господин Аньель покачал кистью руки в знак того, что, мол, не стоит обращать внимания на такие пустяки.

— Это библиотека, — сказал он, указывая на застекленные шкафы по обе стороны камина, сложенного из черного мрамора. — Здесь я вас ненадолго оставлю, — добавил он с немного смущенным видом. — Я должен подняться наверх.

Прежде чем уйти, он раскрыл свой зонтик и поставил его на ковер перед камином, попросив Элизабет присмотреть за ним. Потом в задумчивости прошелся взад-вперед по комнате, там поправил, подвинув пальцем, висевшую косо картину, тут переложил одну из книг, которые лежали на столе, наконец озабоченно буркнул что-то себе под нос и вышел.

Оставшись одна, Элизабет сняла пальто и аккуратно повесила его на спинку стула, а сама села в кресло, имевшее форму раковины и еще хранившее тепло человеческого тела: кто-то недавно сидел в нем; на ковре у кресла она увидела большой клубок серой шерсти, а когда наклонилась, чтобы поднять его, оказалось, что под креслом сидит великолепный рыжий кот, сверкая в полутьме зеленоватыми глазами. Напрасно Элизабет протягивала к нему руку и говорила «кис-кис!», кот продолжал сидеть неподвижно и не проявлял никакого дружелюбия. В конце концов Элизабет откинулась на спинку кресла и стала осматривать комнату внимательным взглядом, хотя усталость и давала о себе знать.

В целом библиотека ей понравилась, и она спросила себя, часто ли ей разрешат бывать здесь. Бордовые занавески с выцветшими от солнца краями украшали два высоких окна, между которыми стоял деревянный, покрытый черным лаком диван, довольно изящный, но обивка на нем местами глубоко провалилась — видимо, там, где было удобнее всего сидеть. Все это приметили зоркие глаза молодой девушки, хотя они уже начали смыкаться после двухчасовой поездки в вагоне третьего класса. Однако Элизабет не хотела, чтобы господин Аньель застал ее спящей, когда вернется в библиотеку. Поэтому она выпрямилась в кресле и продолжила изучение комнаты, где находилась, как будто должна была представить кому-то ее подробное описание. И сразу же ее поразило, что самые обыкновенные предметы принимали здесь какой-то неопределенный и странный вид: возникало ощущение, будто секунду назад кто-то взял да и переставил каждый из них на другое место. Благодаря этому первому впечатлению, выразить которое было почти невозможно, царившая в библиотеке тишина также стала казаться девушке какой-то особенной. Как ни прислушивалась Элизабет, ничего не было слышно, кроме негромкого потрескивания горевших коротким пламенем поленьев да стука дождя по ставням. Весь дом, можно сказать, затаил дыхание.

Девушка встала, чтобы рассмотреть две большие японские вазы, стоявшие на камине; в одной из них красовался букет из пушистых от пыли павлиньих перьев; в другой торчали ярко раскрашенный веер и длинная трубка из покрытого черным лаком дерева и металла, похожая на флейту, однако издававшая довольно неприятный запах холодной гари. На камине лежала еще книга немецких стихов; когда Элизабет принялась листать ее, из страниц выпали несколько засушенных цветков и стебелек травы, служивший закладкой, девушка подобрала и то, и другое.

Ей стало скучно. После ухода господина Аньеля прошло не менее четверти часа. Чтобы чем-то заняться, Элизабет попробовала открыть хоть какой-нибудь шкаф, но, как видно, кто-то предусмотрел возможное проявление любопытства с ее стороны: ключей в замках не было, а дверцы не подавались; внутренние занавески цвета спелой вишни не позволяли даже увидеть, что́ там внутри. Она снова села в кресло у камина. Как почти вся мебель в библиотеке, это кресло выдавало если не бедность, то, во всяком случае, стесненность в средствах, что странным образом сочеталось с тягой к роскоши. Кресло было обтянуто дорогим фиолетовым шелком, усыпанным желтыми звездами, но роскошная ткань на подлокотниках прохудилась, а брошенная с нарочитой небрежностью в глубину кресла желто-аметистовая парчовая подушка не полностью прикрывала красное чернильное пятно. В детстве Элизабет любила придумывать для себя разные истории по поводу, например, найденного в щели пола гвоздя или обнаруженной под комодом пуговицы; и теперь она стала сочинять историю этого чернильного пятна, представила себе огорчение виновника прискорбного события в тот момент, когда это случилось, вообразила сцену, которая за этим последовала: сначала были слезы, затем кому-то пришла в голову удачная мысль прикрыть пятно парчовой подушкой, сшитой из какой-нибудь старой ризы… Девушка положила подушку на прежнее место.

Маленькая лампа настолько слабо освещала просторное помещение, что оно на три четверти оставалось в темноте, и там Элизабет различала лишь общие очертания предметов; и вот она стала пробовать догадаться, не вставая с кресла, что представляет собой большой, покрытый темным лаком сундук, лицевая сторона которого вспыхивала зеркальным блеском, всякий раз как из дров вырывался яркий язык пламени. И вдруг она, радостно вскрикнув, вскочила на ноги — пианино! Обходя множество стульев и круглых столиков на одной ножке, добралась до инструмента; пианино стояло за этажеркой с нотами и маленькими бамбуковыми столиками — один другого меньше, — создававшими настоящую баррикаду. Робкой рукой Элизабет коснулась клавиш — одна ответила молчанием, остальные три с готовностью отозвались высокими звуками. Она села, слегка разочарованная, но не обескураженная, ибо даже этот не всегда послушный пальцам инструмент хранил в себе для нее волшебную силу. Сколько голосов в одном простом аккорде! Под вдохновенными пальцами действительный мир исчезает, точно бессвязный сон больного. Элизабет вспомнила первые такты какого-то этюда и начала тихонько играть, но тут же ее остановил странный шум. Над ней кто-то ходил, причем не один человек, а, как ей показалось, двое или трое. Шаги слышались с разных сторон, пересекали помещение, потом вдруг затихали, словно в ожидании. Наступившая тишина показалась Элизабет еще более странной, чем была прежде. Чего хотели эти шагавшие над ее головой люди? Она вдруг смутилась и покраснела в темноте. Раз ее слушают незнакомые люди, все удовольствие испорчено; она не пожелала признаться себе самой в охватившем ее и все возрастающем беспокойстве, но крышку пианино на всякий случай опустила как можно тише. Через несколько секунд снова услышала скрип половиц наверху от шагов невидимых слушателей, которые разошлись в разные стороны.

Почему не возвращается господин Аньель? Теперь и библиотека, только что нравившаяся ей, потеряла всякую привлекательность, и девушка обвела ее сердитым взглядом. Ей пришла в голову мысль, что о ней, чего доброго, забыли, и она решила выйти из библиотеки; однако страх повстречать в коридоре того человека, который так громко кричал из окна, заставил отказаться от этого намерения. Но она все же подошла к двери, прислушалась, а потом снова передумала и очень осторожно повернула дверную ручку. Однако дверь не открылась. Тогда Элизабет повернула ручку в обратную сторону — так же безрезультатно, и пришлось ей признать очевидное: ее заперли. Быстрей забилось сердце. Забыв про всякую осторожность, девушка принялась сильно крутить ручку, постучала в дверь. Коварный человек этот господин Аньель, предатель. Если сейчас же никто не придет, она закричит. Но Элизабет этого не сделала, так как вспомнила, что господин Аньель вошел в библиотеку вместе с ней через другую дверь, поменьше, которая выходит в прихожую. Пересекла библиотеку, взялась за ручку маленькой двери и сильно крутанула ее, сначала в одну, потом в другую сторону; страх и злость прибавили ей решимости, но и здесь — напрасный труд.

От волнения Элизабет заплакала. Только что она была взрослой девушкой, играла этюд и вдруг превратилась в маленькую девочку, которая боится и от страха теребит кончики своих локонов. В тот день, когда господин Аньель появился в доме госпожи Лера, у Элизабет возникло предчувствие, что жизнь ее омрачится. Ох уж этот господин Аньель со своими лицемерными речами. Ей было непонятно, как он ухитрился повернуть ключ в одном и в другом замке настолько бесшумно, что она ничего не услышала. Но все размышления по этому поводу ни к чему, лучше подумать, как выбраться из библиотеки. И тут Элизабет подумала об окнах.

Занавески легко скользнули по круглой перекладине карниза, и девушка без труда подняла шпингалет. Оставались еще ставни, но и их оказалось нетрудно открыть, однако, как только Элизабет высунула голову наружу, на нее обрушился целый каскад воды, так как ливень удвоил свою ярость. Она отступила, закрыла окно, но хлынувший на ее голову с неба холодный душ немного успокоил ее. Да, выбраться отсюда можно хоть сейчас, но куда она пойдет одна и без денег? Три-четыре года назад Элизабет не стала бы задавать себе подобных вопросов, но теперь это соображение заставило ее сесть к огню, от которого остались лишь раскаленные угли, и посушить волосы, а заодно и подумать, может, придет в голову что-нибудь поумней. Ведь на следующий день наверняка представится случай выбраться из этого дома, не станут же держать ее здесь, как в тюрьме. В этом возрасте она уже утратила детскую храбрость, зато приобрела рассудительность, о чем и подумала с гордостью, правда, беспристрастный наблюдатель, возможно, посчитал бы, что одно в полной мере не возмещает другого.

Через некоторое время угли в камине потемнели, и раздалось мяуканье, напомнившее о существовании кота. Элизабет увидела, как это загадочное животное отчаянно прыгает по стульям и столикам, словно разминая ноги и стряхивая сонное оцепенение; с удивительной грацией кот прыгнул с каминной консоли на шкаф, снова жалобно завопил, бросился вниз, во тьму, и мягко опустился на подушку, лежавшую на одном из кресел. Такое необычное метание вдруг прекратилось на две-три секунды, которые были посвящены поспешному умыванью: розовым языком кот старательно вылизал тощую грудь, затем смоченной в слюне лапой потер за ухом, наконец сладострастно растянулся на ковре, явив взгляду Элизабет великолепную белую в рыжих пятнах спину, после чего подошел к одной из дверей и уставился загадочным взглядом в какую-то невидимую точку в полутьме.

Немного погодя кот отскочил от двери и жалобно замяукал. Послышались чьи-то шаркающие шаги, словно кто-то шел в домашних туфлях слишком большого размера. Элизабет сразу же встала. Чья-то рука начала крутить ручку двери в том и другом направлении, точь-в-точь как это делала она сама всего-навсего четверть часа тому назад. После короткой паузы, вызванной, очевидно, удивлением особы, стоявшей за дверью, ручка снова задергалась, и с ней было проделано все, что можно сделать с подобным предметом: ее дергали вперед, назад, вправо и влево с такой яростью, которая явно свидетельствовала о желании не только взломать замок, но и разнести в щепы дверь. Онемев от испуга, девушка смотрела, как под действием неведомой демонической силы ожила круглая, напоминающая бычий глаз фарфоровая ручка, и не двигалась с места, а кот в это время вопил и крутился на месте, выгибая спину. На каждый вопль из-за двери отвечал женский голос, успокаивавший возбужденное животное:

— Принцесса, принцессочка моя…

Это сочетание голосов, пронзительного и глухого, действовало Элизабет на нервы, ей хотелось схватиться за ручку обеими руками, рвануть как следует и крикнуть, чтобы голос за дверью умолк, но на такое она не осмелилась. Эта перекличка между котом и незнакомкой в больших шлепанцах продолжалась еще минуту или две, потом их страстный диалог закончился так же внезапно, как начался. Шаги удалились, а кот убрался под кресло.

Теперь не оставалось ничего другого, как ждать, и девушка приняла именно такое решение, потому что силы ее были на исходе. Погрузившись в кресло, обтянутое фиолетовым шелком, она полным ненависти взглядом посмотрела на раскрытый зонтик, сожалея, что он не покорежился от жара. Как-то незаметно для себя закрыла глаза и уснула.

Когда Элизабет проснулась, она увидела господина Аньеля, который стоял перед ней и трогал ее за плечо. С крайне смущенным видом он негромко бормотал какие-то слова, смысл которых она поначалу не могла уловить и потому посмотрела на него удивленным взглядом; но, когда сонная пелена спала с ее глаз и окружающий мир принял свои обычные очертания, девушка уже спокойнее стала смотреть на склонившуюся над ее креслом фигуру, одетую в черное, точно похоронный агент. Резким сердитым движением сбросила с плеча руку господина Аньеля.

— Зачем меня заперли? — спросила она.

— Сейчас объясню, — заторопился господин Аньель. — По чистой рассеянности с моей стороны. Дело в том, что мы, как правило, запираем эту дверь на ключ, чтобы она не хлопала — язычок замка испорчен и совсем ее не держит.

— А ту, другую? — указала Элизабет на маленькую дверь, выходившую в прихожую.

— И эту по той же причине. У нее также язычок не работает, я забыл сказать вам об этом…

Она встала.

— Только что кто-то подходил к двери. Какая-то женщина. И она, конечно, не смогла войти, но долго трясла дверную ручку…

Разведя руки в стороны, он посмотрел ей в глаза.

— Да? — спросил он.

— Вот именно. Кто это был?

— Я не знаю.

Господин Аньель наклонился, поднял зонтик и начал его сворачивать, стараясь не делать лишних складок, из-за чего эта операция затянулась. Элизабет наблюдала за ним недобрым взглядом. Через некоторое время спросила:

— Это была та самая женщина, которая вышла из библиотеки, как только мы вошли?

Он поднял голову, без сомнения удивленный тоном, каким был задан этот вопрос, ибо замер, держа зонтик в руках, и слегка приоткрыл рот.

— Женщина, которая вышла… — повторил он наконец. — Не знаю.

Под пристальным взглядом молодой девушки он смущенно отвернулся и с ужасающей медлительностью продолжал складывать зонтик. Элизабет не без труда сдержалась и не сказала ему, что он лжет. Свет лампы под красным абажуром отбрасывал на стену смешную тень: покатый лоб, сходящий на нет подбородок и редкая курчавая козлиная бородка — весь его облик выражал слабость и безволие.

— В Фонфруаде, — сказал он, — мы редко спрашиваем друг о друге. Через полчаса пойдем обедать. На вашем месте я бы не стал говорить за столом о той особе, которая хотела войти сюда.

Элизабет зашла в темный угол, где он не мог ее видеть, и раздраженно пожала плечами.

— Почему? — нехотя спросила она наконец, ибо догадывалась, что ее собеседник ждал этого вопроса.

Господин Аньель бросил взгляд в темный угол, где укрылась девушка, но разглядеть ее не смог.

— Это может не понравиться господину Эдму, — сказал он наконец вполголоса.

— Господин Эдму! — повторила она, ее уже раздражало это имя.

Элизабет показалось, что она увидела какой-то блеск в глазах господина Аньеля, но тот сразу же опустил голову и сосредоточил все свое внимание на резинке с пуговицей на конце, на которую застегивался зонтик. Еще раз пригладил складки ладонью и сунул зонтик под мышку.

— Даже по тому, как человек складывает зонтик, можно судить о его склонности к порядку, — назидательно произнес он.

— Неплохо было бы высечь эту сентенцию на фасаде Фонфруада, — сказала Элизабет.

— Нет, — обиженно возразил он. — Она важна не для всех.

III

В тот вечер за обеденным столом оказалось всего три персоны. Правда, Элизабет насчитала восемь приборов, но вопросов задавать не стала, так как решила отныне и впредь все свои наблюдения оставлять при себе. Господин Аньель, сидевший рядом с девушкой, с аппетитом хлебал суп, в котором плавали крупные куски хлеба, и Элизабет невольно наблюдала за ним; он держал ложку так далеко ото рта, что едва до нее дотягивался, — как видно, боялся посадить пятно на одежду. Для этой же цели салфетка была обмотана вокруг шеи. Девушке он казался смешным, особенно когда выставлял подбородок над узлом салфетки и становился похож на собаку, которой скомандовали: «Возьми тихо!»

Время от времени Элизабет отводила взгляд от своего соседа по столу с его смешными манерами и поглядывала на сидевшую напротив них пожилую женщину. И каждый раз замечала, что и сама оказалась предметом внимательного изучения, отчего ей стало не по себе. И мало-помалу смущение ее уступило место злости — она подняла голову и вперила дерзкий взгляд в свою визави. Увидела крупное лицо старой женщины, изборожденное такими глубокими морщинами, что они казались швами. Старость наложила свою печать на грубые черты ее лица, казавшиеся скорей мужскими, чем женскими. Несомненно, понадобились долгие годы, наполненные повседневной борьбой и событиями, которые вызывали дурное настроение, для того чтобы образовались две параллельные складки, приближавшиеся к бровям и, словно шрам от ножа, пересекавшие прямые борозды, проходившие по щекам. От болезней цвет лица стал желтым, почти коричневым, но линия рта оставалась прямой, и фиолетовые веки не обвисли, точно какая-то упрямая сила удерживала на месте уже отмирающую, дряблую плоть.

Старуха была одета в черное на крестьянский манер, держала скрещенные руки на столе перед пустой тарелкой и смотрела на Элизабет неподвижным взглядом, пронизывающим и жестоким, как у какой-нибудь хищной ночной птицы. Сначала девушка не смогла выдержать этот взгляд и стала смотреть немного выше, на низкий и узкий лоб старухи, на который спадали мелко завитые фальшивые локоны, но потом устыдилась своего малодушия. Убедила себя в том, что темно-карие зрачки старухиных глаз вовсе не пугают ее. И попробовала смотреть на сотрапезницу в упор, не мигая, но почувствовала, что краснеет. Однако решимости не утратила и, набравшись храбрости, постаралась придать своему лицу как можно более нахальное выражение. В следующую минуту девушке показалось, будто все предметы вокруг старухи исчезают, тая, как туман, и от этого у нее самой слегка закружилась голова. И тут она вдруг услышала глухой, но достаточно сильный голос, который с расстановкой произнес:

— Если у меня челка на боку, или вам не нравится мой нос, или же вы считаете старомодным вырез моего платья, то так и скажите, милая девочка. Я постараюсь все это исправить.

Господин Аньель чуточку подтолкнул Элизабет локтем.

— Мадам не любит, когда ее разглядывают, — пробормотал он.

— Но она-то меня разглядывает, — в том же тоне ответила девушка.

— Она-то меня разглядывает, — повторила старуха, — это еще не так уж сильно сказано. Кто нахален, должен оставаться таким до конца. Вы же дошли только до половины, да и то довольно робко. Это единственное, в чем я вас упрекаю, моя девочка. А что касается меня, то я вольна разглядывать, кого мне заблагорассудится. Я на пятьдесят лет старше вас. И буду вас разглядывать до конца обеда и всякий раз, как мы окажемся вместе за столом. Мсье Аньель, скажите этой девочке, кто я такая.

Господин Аньель вытер рот и сложил руки перед грудью.

— Перед вами мать господина Эдма, — тихо сказал он.

Мать господина Эдма приосанилась и приняла мрачно-достойный вид.

— Мой сын научит вас уважать меня, — сказала она, опуская веки, как будто увидела все, что хотела видеть. — Он преподаст вам урок, который усваивают быстро и никогда не забывают. Мой сын способен убедить кого угодно в чем бы то ни было.

Тут она кивнула господину Аньелю, тот встал и начал собирать пустые тарелки, чтобы снести их в буфетную. Оставшись наедине с матерью господина Эдма, Элизабет обвела взглядом потолок и стены. Высокая и мрачная столовая освещалась одной электрической лампой, висевшей на голом шнуре; всякий раз как открывалась дверь буфетной, сквозняк качал лампу, и она бросала движущиеся светлые полосы на лица старухи и девушки, но Элизабет и при этом освещении оставалась такой же хорошенькой, как при свете солнца, тогда как на лице госпожи Эдм появлялись словно бы гримасы боли, хоть черты ее лица и оставались неподвижными. Наступило долгое молчание. Господин Аньель брякал тарелками в буфете. С тяжелым сердцем глядела Элизабет на красные лилии, украшавшие обои, и спрашивала себя, сколько человек до нее смотрели на них с такой же тоской. Три огромные картины в черных с золотыми прожилками рамках делали столовую еще более унылой. Здесь было холодно. В камине, размерами и формой напоминавшем фамильный склеп, стоял выключенный маленький подогреватель. Длинный узкий стол, лишь до половины покрытый скатертью, исчезал в темноте всякий раз, как качалась лампа.

Старуха снова заговорила:

— Вы хорошо пообедали?

— Пообедала? — переспросила Элизабет.

— Да, — ответила мать господина Эдма. — Хорошо ли вы пообедали? И хорошо ли вы понимаете по-французски?

— Я съела суп, — сухо сказала Элизабет.

— Ну вот, значит, вы пообедали, — таким же тоном заключила мать господина Эдма.

В этот миг открылась дверь и вернулся господин Аньель, неся на подносе два графина и три стакана; все это он тотчас выставил на стол. Почтительно налил немного воды в стакан старой женщины и сел, как будто обед продолжался. Мать господина Эдма опустила в свой стакан какую-то таблетку и зло смотрела на нее, пока она не растворилась полностью, потом решительным движением опрокинула содержимое стакана в глотку. Покривив губы, два раза вздрогнула и бросила яростный взгляд на господина Аньеля и Элизабет.

— Ну, что вы на меня смотрите? — спросила она. — Пейте же!

Господин Аньель обернулся к своей соседке и тихо спросил:

— Вы пьете сырую воду или кипяченую?

— Ни ту, ни другую, — сердито буркнула Элизабет.

Ее ответ заставил старуху улыбнуться, иного она и не ожидала. Облокотившись на стол, она наклонилась в сторону господина Аньеля и завела с ним разговор, нить которого девушка почти сразу потеряла: речь шла о каком-то запутанном деле, в котором были замешаны трое незнакомых ей людей.

— Воспротивиться этому могу только я, — то и дело повторяла мать господина Эдма. И под конец бесцеремонно добавила: — А вы, Аньель, не в счет.

Тот безропотно согласился.

— Там, наверху… — сказала старуха немного погодя и кивнула на потолок. — Но вы понимаете, что я хочу сказать.

И она состроила гримасу, которая сказала господину Аньелю больше, чем длинная речь.

— Впрочем, — присовокупила она, хлопнув ладонью по столу, — то, что нельзя построить, Аньель, надо ломать.

Господин Аньель был такого же мнения.

— То, что нельзя построить… — повторила, подмигнув, госпожа Эдм. — Вот и прекрасно!

И снова хлопнула ладонью по столу. Наступила тишина. Господин Аньель поднял голову и принялся разглядывать свой стакан с водой. Элизабет зевнула.

— Вечно одно и то же! — вскричала старуха, вдруг разозлившись не на шутку. — Она должна была уехать через неделю, а ведь торчит здесь с июля месяца. Да она толком и слова не может сказать! Как заведет свою тарабарщину…

Эта фраза секунды две висела в воздухе, затем ее завершили несколько слов, сказанных тихо, но энергично:

— …так бы и шлепнула ее прикладом ружья пониже поясницы!

Элизабет, глаза которой закрывались сами собой, невольно вздрогнула, заслышав эти слова, и посмотрела сначала на старуху, потом — на господина Аньеля. Последний тотчас забормотал что-то невнятное, тщетно пытаясь придать разговору более непринужденный характер.

— Да, это верно, — сказал он наконец, — вы совершенно правы: это тарабарщина. Мадемуазель Эва изъясняется на нашем языке… не совсем правильно.

Он отпил глоток воды, и щеки его под коротко остриженной бородкой порозовели.

— Аньель, — сказала госпожа Эдм чуточку помягче, — сегодня вы глупей, чем обычно. Что с вами? Проводите-ка девочку в ее комнату, пока она не заснула на стуле, а потом возвращайтесь сюда, и мы поговорим. Пока что дайте мне книгу приходов и расходов.

Господин Аньель вытащил из кармана небольшую книжечку в дерматиновом переплете и протянул ее старухе.

— Ну, ступайте, — сказала та. — Постойте. Напомните мне, как зовут эту малышку.

— Элизабет.

— Это слишком длинно. Не годится. Элизабет, — продолжала она, обращаясь к девушке, которая уже встала из-за стола, — я буду звать вас Лизой. И нечего так на меня смотреть. Я предчувствую, я просто уверена, что мы безумно полюбим друг друга, — процедила она сквозь зубы.

Девушка быстро пошла к двери.

IV

Господин Аньель догнал ее на лестнице.

— Надеюсь, вы извините моего кузена Бернара за то, что он не вышел поприветствовать вас, — пробормотал он, склоняясь к девушке. — Он не совсем здоров, небольшое недомогание…

— Да, конечно, — сказала Элизабет, зевая. — А что же остальные?

— Остальные, дитя мое?

— Ну да. Где же ваша кузина… Бертранда?

— Моя кузина Бертранда? Да вы ее только что видели. Это мать господина Эдма. Сводная сестра моего деда, видите ли, вышла замуж за сына госпожи Бодишон, урожденной Бутгурд. А Бутгурды связаны с родом господина Эдма в результате женитьбы сира Бутгурда (это было давным-давно), который чеканил монету в своих владениях недалеко отсюда, на некоей иностранке, имени которой я вам не назову, так как по известным причинам (о них расскажу как-нибудь в другой раз) мы, обитатели Фонфруада, предпочитаем не говорить о ней, особенно в присутствии госпожи Эдм, чтобы не гневить ее понапрасну. Вы слышали, как я за обедом упомянул мадемуазель Эву? Так вот она происходит по прямой линии от этой самой иностранки, она и сама иностранка. Что до матери господина Эдма, то я с полным основанием считаю ее своей кузиной, но при ней лучше не упоминать об этом родстве.

— Потому что ее это, конечно, раздражает?

— Она не признает родства по боковой ветви, — печально ответил господин Аньель. Но на моей стороне и гражданское, и церковное право. Права у меня не ахти какие, — продолжал он, немного оживляясь. — Но если бы мне очень захотелось, я мог бы называть ее кузиной Бернардой, а ее сына…

— Кузеном Эдмом.

Он испуганно прикрыл рот ладонью.

— Я не то хотел сказать, — пояснил он, понизив голос. — Я никогда бы не осмелился, дитя мое, назвать господина Эдма кузеном. Я только хотел сказать, что господин Эдм, несомненно, согласился бы со мной на этот счет, если бы об этом пошла речь. Его доброта не знает границ! Скоро я покажу вам дверь его комнаты, а вы постараетесь не шуметь, хорошо?

Тут он запыхался и поднес руку к сердцу. На площадке третьего этажа они остановились. Склонившись над перилами, Элизабет глянула в темную пропасть. Висевшая в прихожей лампа слабо освещала широкий черный колодец, образованный винтовой лестницей, которая извивалась, точно выползающая из бездны змея. И вдруг Элизабет невольно ухватила господина Аньеля за руку — ее охватило волнение, которое она и не пыталась скрыть. На фоне белых стен, источавших слабый свет, словно снег глубокой ночью, она увидела неподвижные фигуры огромных птиц, стоявших рядом на подставках, так что они касались друг друга распростертыми крыльями.

— Моя комната рядом с вашей? — тихонько спросила девушка.

Он отрицательно покачал головой и, пройдя вперед, бесшумно завернул в длинный коридор; Элизабет заметила, что он по-прежнему в калошах. Когда они проходили мимо электрической лампы, привинченной к потолку, господин Аньель поднял руку и прикоснулся к ней.

— Это ваш источник света, — прошептал он.

Элизабет ничего не поняла, но вопросов задавать не стала. Вот уже несколько минут она боролась с подступавшим к ней со всех сторон страхом и искала ответа на вопрос, как бы ей подольше удержать при себе господина Аньеля. Здесь он казался ей великаном. Его седеющая голова тонула в полумраке, девушка видела только долговязую фигуру в траурных одеждах; господин Аньель держался прямо, не наклоняясь ни вправо, ни влево, шел неслышным размеренным шагом. Всякий раз как они проходили мимо какой-нибудь двери, Элизабет ожидала, что он остановится, но в то же время, по необъяснимому противоречию, желала, чтобы он шел дальше, была готова шагать за ним по коридору всю ночь. Вдруг он обернулся к ней, переломился пополам и, приложив к губам палец, бородой пощекотал ее ухо.

— Сейчас мы пройдем мимо двери господина Эдма, — прошептал он так тихо, что девушка едва расслышала его слова.

И действительно, продолжая путь, они прошли мимо двери, не представлявшей собой ничего особенного, только перед ней, загораживая проход, стояли огромные ботинки из тех, что застегиваются на пуговицы. Немного дальше коридор делал поворот и почти сразу упирался в другую дверь, перед которой провожатый Элизабет остановился.

— В ту минуту, когда я должен пожелать вам доброй ночи… — начал он вполголоса.

Девушка поняла, что сейчас господин Аньель будет держать речь, и прислонилась к стене.

— …ибо мы пришли и вы стоите у порога вашей комнаты, так вот, прежде чем пожелать вам доброй ночи, я хотел бы просить вас о милости, дитя мое, и даже не об одной.

Элизабет подумала, что этот человек, обезглавленная темнотой фигура, хочет ее обнять, и она из боязни остаться одной, конечно, согласилась бы на это, однако желания господина Аньеля оказались куда более скромными.

— Я хотел бы, — продолжал он, — чтобы вы позволили мне называть вас Элизабет, когда мы будем наедине. А в присутствии матери господина Эдма я буду называть вас… да никак не буду называть.

— Согласна.

— Позвольте пожать вашу руку… Элизабет.

— Вы уходите, мсье Аньель? А я хотела еще кое о чем вас спросить.

В смятении Элизабет ухватилась за лацкан пиджака господина Аньеля и лихорадочно пыталась придумать, чем бы заинтересовать его, чтобы он не торопился к ожидавшей его в столовой матери господина Эдма. Посмотрела на его длинные волосатые руки, вылезавшие из-под накрахмаленных манжет и висевшие неподвижно, затем перевела взгляд на сверкающие калоши.

— Ах да, вот что, — сказала она. — Почему вы и здесь ходите в калошах?

Волосатые руки соединились перед грудью.

— Чтобы не шуметь и не беспокоить господина Эдма, — протянул он.

— Всегда?

— Да, Элизабет.

Наступило молчание, как будто только что произнесенное имя сразу создало известную натянутость в отношениях между Элизабет и господином Аньелем. В том месте, где они теперь находились, коридор освещался единственной лампочкой, под которой они только что прошли, и в полутьме можно было видеть лишь кирпичный пол да грязно-белую стену, снизу закрашенную до середины коричневой краской. В узком проходе они почти касались друг друга. Девушка увидела на стене темные полосы от спичек, которыми чиркали, чтобы зажечь свет, и тут ей вдруг пришла в голову мысль, а не сумасшедший ли этот самый господин Аньель, и она решительно взялась за ручку двери.

— Спокойной ночи, — пробормотала она.

Господин Аньель сначала ничего не сказал, потом пробормотал какую-то фразу, которую Элизабет не пожелала дослушать — она открыла дверь и скрылась в своей комнате. Прижавшись ухом к дверной щели, она прислушалась, немного стыдясь того, что не пожала руку господину Аньелю, как он того просил. Тот пробормотал еще что-то, но приглушенные усами слова не проникали сквозь дверь. Элизабет поняла только, что он говорил о свете.

— Да, — сказала она наугад.

— …держать дверь запертой, — повторил господин Аньель.

Элизабет не ответила. Подождав несколько минут и не слыша более ни звука, она с бесконечными предосторожностями приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Никого. При слабом свете, проникавшем в этот закуток, она смогла разглядеть в глубине своей комнаты белое пятно — подушку и отворот простыни на кровати, — черный прямоугольник окна с задернутыми занавесками и зеркало, в котором отражалось нечто похожее на человеческую голову. С первого взгляда поняла, что у нее не хватит храбрости добраться до кровати и даже перешагнуть порог, чтобы поискать лампу или спички. Постояв некоторое время неподвижно, она шагнула обратно в коридор, быстро прошла мимо огромных ботинок с пуговицами, стоявших на страже у дверей господина Эдма, и на цыпочках побежала дальше, но, когда увидела на лестничной площадке птиц, распростерших крылья вдоль стены, остановилась, решимости у нее поубавилось. Оставаться здесь было невозможно. Тем более спуститься вниз. Тогда неизбежно предстояло самое ужасное — вернуться в свою комнату в закутке за поворотом полутемного коридора.

Все-таки она рискнула шагнуть на лестницу и спустилась на одну ступеньку. Ступенька скрипнула под тяжестью ее тела, и этот звук отдался в ее ушах, как удар хлыста. Сердце Элизабет бешено заколотилось, она прислонилась к стене и немного постояла. Посмотрела на недвижных птиц, и ей показалось, что они готовы устремиться в пролет лестницы. Их было семь, и она представила себе, как они кругами ринутся вниз, услышала их крики, глухой шум широких крыльев. Сокол с плоской спиной и длинной шеей пристально смотрел на нее стеклянным глазом. Над дверью великолепный ворон раздувал зоб, от него падала на потолок тень, напоминавшая сказочное чудовище. Рядом с ним стояла птица, которую Элизабет не смогла опознать: с плоской, как у пресмыкающегося, головой, косо распростершая крылья, словно два веера с глазками на перьях, а перед чудищем с коричневой спиной и белым брюшком, толстым и округлым, как у банкира, она испытала неодолимый страх, тем более что эта птица смотрела на нее спокойным и жестоким взглядом, точно великий герцог. Девушке показалось, что она уже встречала этот взгляд, но не могла вспомнить где, однако через несколько минут мысленно приодела мать господина Эдма в рыжие перья и тогда увидела в кошмарной птичьей голове ее черты. Несмотря на волнение, Элизабет улыбнулась этому созданному ею самой образу, а свое поведение посчитала смешным. Девушка побоялась, что кто-нибудь застанет ее здесь и ей придется объяснять, зачем она тут торчит, и, набравшись храбрости, пошла обратно по коридору, который вел к ее комнате. Усилием воли заставила себя Элизабет не видеть в темноте ничего, кроме темноты, и успешно справлялась с этой задачей, пока не дошла до двери господина Эдма, но тут остановилась, как пораженная громом: огромных ботинок с пуговицами перед ней не было! Это обстоятельство, в общем-то пустяковое, на которое при свете дня она не обратила бы внимания, в этот ночной час, в этом мрачном коридоре, приобретало странный и непонятный смысл. Если ботинки забрал какой-нибудь слуга, почему она его не видела и даже не слышала шума его шагов? Значит, их унесли внутрь комнаты. Но тогда зачем было выставлять их за порог? И опять же: как это здесь ухитряются открывать и закрывать двери настолько бесшумно, что даже она, с ее тонким слухом, ничего не слышит?

Элизабет быстро дошла до своей комнаты и бросилась в темноту, как в пропасть. Нечего рассуждать, надо только найти на ощупь свою кровать, лечь и уснуть… Затворив за собой дверь, она быстро сбросила с себя одежды и нагая забралась под одеяло. Несколько минут клацала зубами, потом от тепла ее молодого тела согрелись ледяные накрахмаленные простыни, которые так забавно шуршали, точно листья на ветру, стоило ей повернуться. Она немного полежала, затем осторожно выпростала руку и натянула простыню на лицо, оставив лишь небольшую щелочку для воздуха. Ей казалось, что таким способом она будет защищена от многого, но от чего именно, даже не хотела думать, пряталась — и все тут. Время шло. Не раз девушке чудилось, будто в углу кто-то шевелится или кто-то дышит у самого ее уха, и она обмирала от страха. Затаив дыхание, вслушивалась, но над ее головой плотным облаком висела тишина. Элизабет казалось, что она лежит на дне моря где-то за тысячи километров, и она видела себя такой маленькой, что у нее кружилась голова. Сон понемногу увлекал ее в свои волшебные края, она вздрогнула, снова ощутила себя в постели и услышала уже знакомый ей шепот, но на этот раз поняла, что это шуршат накрахмаленные простыни, и со счастливым вздохом заснула. В тот миг, когда сознание покидало ее, ей померещилось, будто чья-то рука осторожно повернула ключ в замке ее двери.

V

На другое утро Элизабет проснулась оттого, что на ее лицо упал лучик света. Хоть занавески и были задернуты, солнечный луч просочился сквозь щель и разбудил девушку. Две-три секунды она не могла понять, где она, потом все вспомнила, и ее вчерашние страхи вызвали у нее улыбку. Завернувшись в одеяло, она подошла к окну, повернула шпингалет и открыла створки, петли которых заскрипели. Затем принялась за ставни, которые удерживались железной накладкой, в конце концов распахнула их наружу и громко вскрикнула от изумления и восторга — такой чудесный вид открылся ее взору. Дом, опирающийся на контрфорс, словно шагал в пропасть и господствовал над долиной, по краям которой черной стеной стоял лес. Длинная полоса тумана распадалась на клочья под утренним солнцем. Тут и там виднелись извивы огибавшего холмы ручья. Взгляд Элизабет переходил от одной детали пейзажа к другой и наконец затерялся в прозрачной синеве неба, такой яркой и лучезарной, что ей вскоре пришлось опустить взор к горизонту. Насколько хватал глаз, чернел лес, словно огромное чернильное озеро.

Элизабет наслаждалась чудесным видом, как вдруг почувствовала, что из другого окна за ней кто-то наблюдает, и запахнула на груди сползшее на плечо одеяло, но повернуть голову не осмелилась. Свежий ветерок поднимал ее локоны, как будто для того, чтобы показать наблюдателю изящное ухо и пока еще худенькую шею. Сначала девушка притворилась, будто не замечает, что на нее смотрят, но ее выдала прилившая к щекам кровь, и она, горя от смущения, поспешно отступила в глубь комнаты.

Не сразу удалось ей успокоиться. Окно, откуда за ней наблюдали, могло принадлежать только комнате господина Эдма; угол дома, из-за которого коридор делал поворот, позволял таинственному обитателю этой комнаты прекрасно видеть все, что делалось в комнате Элизабет. Это раздосадовало молодую девушку, и она забралась обратно в постель, стоявшую в месте, недоступном для нескромных взглядов.

Продолжая размышлять о случившемся, она оглядывала комнату и в рассеянности покусывала уголок простыни. Комната оказалась меньше, чем ей представлялось накануне. Размером с какой-нибудь чулан, но обитая цветастым ситцем и обставленная просто, но со вкусом. Когда злость поулеглась, Элизабет принялась с какой-то детской радостью разглядывать малиновые цветные узоры на полотняных занавесках, хорошо сочетавшиеся с расцветкой ситца, которым были обиты стены. Чтобы сделать комнату повеселей и нарушить создаваемое ее размерами сходство с тюремной камерой, не пожалели ни ярких колеров, ни безделушек — немного наивный расчет, но он себя оправдал. Забавные вещицы украшали маленький, завешенный настенным ковром камин; там стояли позолоченные часы без стрелок, возвышавшиеся на черной подставке, точно Вавилонская башня, а вокруг — уйма выщербленных табакерок, чашек с отбитыми ручками, стеклянных лошадок, гарцевавших на трех ногах, фарфоровых пастушков и пастушек, кто без головы, кто без руки. Между дверью и окном стоял большой, деревенского вида шкаф, панели которого отливали бронзой, перед камином стояли одно напротив другого два кресла с плетенными из соломки сиденьями, как бы приглашая к беседе и одновременно загораживая в этом месте проход. Свободным оставалось лишь пространство между широкой кроватью красного дерева и стеной, до которой Элизабет могла дотянуться рукой, и она действительно потрогала стену: ей показалось, что обивка в одном месте немного отстала.

К своему великому удивлению, девушка почувствовала под рукой круглую дверную ручку, отвела подвешенную на кольцах ткань, повернула ручку, и дверь открылась. И тут она оценила, какая забота проявлена об ее удобствах при скромном достатке хозяев дома: перед ней оказалась туалетная комната, маленькая, конечно, освещаемая лишь забранным решеткой слуховым окошком, но на удивление чистенькая. На маленьком белом деревянном столике кто-то разложил по всем законам симметрии гребень, щетки и пилку для ногтей, подарок госпожи Лера. На полу рядом с большим эмалированным кувшином стояла большая лохань вроде тех, в каких купают собак, — она заменяла ванну. Девушка тотчас встала с кровати и принялась за утренний туалет. Под ледяной струей воды, которую она храбро лила на себя, кожу покалывало, так что ей приходилось сдерживаться, чтобы не взвизгнуть. В слабом утреннем свете блестело белое упругое тело. По-детски неловко Элизабет водила по бокам большим куском мраморного мыла, без конца выскальзывавшим из ее руки на выстеленный плиткой пол. Ей стало смешно. Снова и снова подбирала она мыло, встряхивала черными локонами или отводила их от лица рукой, намыливала ноги, с рук падали клочья пены. Теперь она почувствовала приятную теплоту. Опустив подбородок, Элизабет гордо взглянула на свою мокрую, словно посеребренную грудь. Никто еще не говорил ей, что она красива, и теперь она с непонятным волнением обнаружила это сама. Только что она смеялась, ловя мыло, а тут вдруг стала серьезной, словно почуяв близость какой-то тайны. С мечтательным видом втирала белую пену в слегка втянутый живот. Немного погодя девушка почувствовала смутную грусть и вместе с тем радость, о причинах которой также не догадывалась. И подумала, что пройдут годы, но она никогда не забудет эту странную минуту, когда в душе ее слились воедино радость и печаль. Тишина в доме, полумрак в комнатушке, где она мылась, ощущение под руками тепла собственного тела — все это было ей знакомо. В какую же еще минуту своей жизни испытывала она подобную телесную и душевную истому? Было ли это в такой же осенний день, когда воздух звенел щебетом и криками птиц? Элизабет постояла, стараясь вспомнить, но память не сказала ей ничего, и внезапно очарование прошло. Все вокруг перестало казаться знакомым, как это было несколько секунд назад.

Элизабет оделась, села на стул и подумала, который может быть час. В соседних комнатах не слышно было никакого движения, стало быть, еще довольно рано, но почему же ей так хочется есть? Как только настанет время завтрака, кто-нибудь постучит в ее дверь. Сцепив руки на коленке, Элизабет принялась болтать ногой, точно маленькая девочка, и смотреть в стоявшее перед ней овальное зеркало; потускневшее от старости стекло отражало угол потолка, стенку шкафа и белое лицо Элизабет в каком-то неверном свете, как будто небо стало вдруг пасмурным. Нижняя часть зеркала была закрыта гипсовым бюстом и отражала чью-то огромную лысину и бледное лицо, показавшееся девушке неприятным — ни красоты черт, ни осмысленного выражения; чем больше она разглядывала скульптуру, тем смешней та ей казалась; странно, как это она раньше не обратила на нее внимания, хотя, пожалуй, вчера вечером эта гипсовая голова показалась бы ей страшной. Это была голова стареющего человека безобидного вида с добродушным мясистым носом и хитрым прищуром глаз; на щеках и на лбу, словно следы какой-то болезни, проступили пятна сырости, делавшие эту комическую маску зловещей, и девушка вскоре отвела от нее взгляд.

Элизабет стало скучно. Однако из боязни снова предстать перед господином Эдмом она не хотела подходить к окну; к тому же царившая в доме тишина начала ее беспокоить. Может, о ней забыли? Решив пуститься на поиски господина Аньеля, Элизабет подошла к двери, но тут ее ожидал неприятный сюрприз: она стала крутить ручку туда и сюда, но дверь не открывалась.

От злости Элизабет крепко стукнула кулаком по двери, и в голове ее снова стали зарождаться планы бегства. Позабыв о недавних страхах, она подбежала к окну и перегнулась через подоконник, чтобы посмотреть, высоко ли над землей расположено окно. Сердце ее оборвалось. Стена из серого камня отвесно вздымалась над пропастью, которой она раньше не заметила из-за тумана. Можно было подумать, что усадьба Фонфруад была построена где-то выше, а потом сползала по пологому склону, пока не остановилась над самым обрывом. Правда, из окна девушка не могла видеть плоскую поверхность ржаво-красной скалы, на которую старый дом опирался уже более трехсот лет. На какую-то долю секунды у Элизабет возникло ощущение, что усадьба держится над бездной каким-то чудом, ей стало страшно, и она, зажмурившись, отступила от окна. Пол медленно поплыл у нее под ногами. Она присела, вцепившись в подоконник и глядя перед собой неподвижным, как у слепого, взглядом, стала ждать, пока не пройдет головокружение.

Чуточку оправившись, подняла ресницы и стала смотреть не на пейзаж, который теперь внушал ей страх, а на высокую бугристую стену, где было окно комнаты господина Эдма. Занавески не были задернуты, и сквозь стекло можно было видеть, что находится внутри; Элизабет не побоялась нанести соседу, так сказать, ответный визит, потому что в эту минуту комната казалась пустой. Сначала девушка увидела белый стенной шкаф с полуоткрытой дверцей, затем — угол стола, заваленного книгами и рулонами бумаги вроде географических карт, и наконец — кухонный стул. Приподнявшись на полу, Элизабет вытянула шею и устремила взгляд по-над пропастью, чтобы заглянуть в глубь комнаты. И ее усилия не пропали даром. В открытой двери она увидела невысокого мужчину и встретилась с ним глазами.

Щеки Элизабет тотчас залились краской, будто ей надавали пощечин, она отпрянула от окна и на четвереньках проследовала в угол за шкафом, где уже нельзя было увидеть ее через окно. Сгорая от стыда, забилась в угол и бросила полный ненависти взгляд на гипсового старика, который добродушно улыбался всем своим изъеденным язвами лицом. Отвратительная комната, отвратительный дом, отвратительный лицемер господин Аньель, который закрывает на ключ все двери за ней и бесшумно расхаживает по коридорам в своих огромных калошах! Накануне вечером он, конечно, дождался, пока она уснет, и тихонько прокрался к ее двери. Подкарауливал, как подкарауливают шмыгающую возле мышеловки мышь. Эта мысль вывела ее из себя, и она решила жестоко отомстить этому коварному бородачу, который притворяется добреньким, а сам лишает ее свободы. В течение нескольких минут Элизабет строила планы один другого безжалостней и так увлеклась мыслями о мщении, что не заметила, как дверь отворилась.

Внезапно она увидела перед собой ноги в черных брюках — видимо, господин Аньель обожал черный цвет. Вскрикнув от неожиданности, подняла глаза и состроила презрительную гримасу, увидев заросшее щетиной лицо господина Аньеля, который смотрел на нее чуть ли не с нежностью.

— На полу… — сказал он. — Во что вы играете, Элизабет?

— Ни во что я не играю, — сердито ответила девушка, поднимаясь на ноги. — Дайте мне пройти, господин Аньель. Я вас ненавижу.

Он тотчас закрыл за собой дверь и загородил ее своим долговязым тощим телом.

— Минутку, — сказал он. — Уделите мне одну минутку. Вы сердитесь на то, что вас закрыли на ключ.

Элизабет вложила во взгляд все презрение, на какое была способна.

— Это вы меня заперли.

— Нет, не я, — возразил господин Аньель, — уверяю вас, не я. Но это необходимо. Так для вас будет лучше, Элизабет.

— Меня не интересуют ваши объяснения. Я голодна, понимаете? Я хочу есть.

И она топнула ногой.

— Завтрак ждет вас, — ласково сказал он, — не угодно ли спуститься в столовую?

Видя такую покорность, Элизабет почувствовала желание дерзить.

— Хорошо, — заявила она, — но предупреждаю вас, что я скорей умру с голоду, чем еще раз сяду за стол с этой женщиной, матерью господина с таким смешным именем, которое не сходит с ваших уст.

— О-о! — ужаснулся он. Но тут же взял себя в руки и со вздохом сообщил: — Мать господина Эдма сегодня не будет завтракать с вами. Она уехала.

Глаза Элизабет вспыхнули радостью, и она чуть было не спросила, надолго ли уехала старуха, но передумала, опасаясь, что ответ омрачит ее радость.

В коридоре она пошла впереди господина Аньеля, громко стуча каблучками, чем приводила в отчаяние беднягу, который рекомендовал ей соблюдать полную тишину. Девушке казалось, что она одержала победу над матерью господина Эдма, и в это утро дом ее не пугал. Птицы на лестничной площадке выглядели смешными, а шаткая лестница при дневном свете утратила всю свою таинственность.

— Который час? — спросила она, цокая каблучками по плитам прихожей.

Господин Аньель смиренно ответил, что сейчас восемь часов. Он шагал за ней бесшумно, точно большая черная тень. Когда они вошли в большую комнату, украшенную геральдическими лилиями, Элизабет подбоченилась и посмотрела на длинный стол, конец которого был покрыт белой скатертью. Дымящийся кофейник распространял вкусный запах, рядом стояла большая чашка с цветочным узором и лежала небольшая буханка серого хлеба.

Девушка села и бросила в чашку несколько кусочков сахара, но тут заметила, что господин Аньель остался стоять.

— А вы? — спросила она, держа в руке кофейник.

Он поблагодарил ее за заботу, сообщил, что позавтракал в пять утра, и добавил, что в Фонфруаде он встает раньше всех.

— Всех! — повторила Элизабет, наливая себе кофе. — А кто это все? Тут никого не видно.

— Это моя кузина Бертранда, которую вы уже знаете, Бернар, тот самый, что не смог вчера выйти к обеду…

— Этих я знаю, — перебила она.

— Мадемуазель Эва и… господин Эдм.

Элизабет резко вздернула голову.

— Я не хочу больше слышать это имя, господин Аньель, понимаете? Вы в конце концов заставите меня бояться этого человека, которого я никогда не видела.

Он немного покраснел и ничего не ответил. Широкая полоса солнечного света создавала как бы завесу между ним и девушкой, так что он плохо видел ее, но все равно она представлялась ему удивительным существом, пришедшим из мира, который ему был неведом; и он молча стоял перед ней, глядя на нее с восхищением и одновременно с опаской. Вокруг него с жужжаньем вилась муха, но он не отгонял ее. В комнате было тепло, и стулья потрескивали в тишине, как будто, согреваясь, пробуждались от ночного оцепенения. Через несколько минут Элизабет положила на скатерть кусок хлеба, который собиралась отправить в рот.

— Господин Аньель, — сказала она вдруг, — не смотрите на меня, когда я ем. Это меня раздражает.

Он вздрогнул, потом нарочито набрежным движением погладил лацканы пиджака.

— Я задумался о том, дитя мое, — произнес он глухим низким голосом, заполнявшим всю комнату, — будете ли вы счастливы здесь, в Фонфруаде.

Она откусила хлеба и сердито пожала плечами.

Снова наступило молчание, а муха меж тем кружилась вокруг головы господина Аньеля, задевая волоски бороды. Продолжая жевать, Элизабет втянула голову в плечи и глянула на господина Аньеля своими большими черными глазами.

— Вы все раздумываете, это понятно, — сказала она. — А вот послушайте меня, господин Аньель. Сегодня утром я стояла у окна, и мой сосед, этот самый ваш господин Эдм, тоже раздумывал на свой лад, подсматривая за мной. Это очень неприятно.

Он поднял руку. Слова девушки нарушили его мечтания, и он проворчал:

— Господин Эдм? Не думаю. Он никогда не подходит к окну. Никогда.

Элизабет поставила чашку на стол.

— Я видела в глубине комнаты какого-то маленького человечка.

Господин Аньель как бы нечаянно стукнул кулаком по спинке стула.

— Господин Эдм — не маленький человечек, Элизабет.

— Однако, — спросила она, слегка уязвленная, — ведь это его огромные и смешные ботинки я видела вчера перед дверью?

Наверно, она задела чувствительную струнку в душе этого терпеливого и кроткого человека. Впервые со времени знакомства она увидела, как он нахмурился, затем тыльной стороной ладони отмахнулся от мухи и бородка его задрожала.

— Это вас не касается, — ответил он.

И не успела Элизабет оправиться от изумления, как осталась в столовой одна. Господин Аньель хлопнул дверью чуть громче обычного, потом открыл какую-то другую дверь. Эти звуки почти не нарушили царившую в доме великую тишину.

В представлении Элизабет тишина в этом доме была чем-то осязаемым. Мысленным взором она видела огромное помещение, что-то вроде собора с бесконечными переходами, где каждый звук прокатывается громом, отдаваясь в темных сводах, и теряется среди многочисленных колонн. Господин Аньель бродит без цели по дальним приделам, точно сомнамбула, но при этом остается уверенным в себе, ибо тишина — это его стихия.

Элизабет уже не чувствовала голода. Недовольная собой и господином Аньелем, отодвинула наполовину недопитую чашечку кофе и встала из-за стола. При дневном свете столовая казалась еще более безобразной, чем при электрическом, более зловещей. Наверное, уже много лет назад облупились цветастые обои между дверью и камином, а зеленоватое пятно в углу потолка, должно быть, расползалось с каждой неделей. Но никто здесь не обращает внимания на подобные вещи.

От досады Элизабет широко раскрыла глаза. Посмотрела через окно в сад, полого спускавшийся по склону, на который только что наползла тень от дома. Извилистые дорожки тянулись между черными газонами, над которыми тихо покачивались, точно бахрома мрачного занавеса, тяжелые лапы елей. Под вчерашним ливнем растения полегли, и местами сырая трава была примята, будто на ней ночью спали какие-то крупные животные.

Однако сад, при всей своей заурядности, не был лишен какого-то странного очарования; между деревьями, посаженными в беспорядке, так, чтобы они напоминали лес, взгляд терялся, как в лабиринте. Элизабет взялась за шпингалет, чтобы открыть окно, как вдруг чей-то мягкий и немного жеманный голос произнес за ее спиной:

— Советую вам не пытаться бежать этим путем. Я сама когда-то пробовала.

Элизабет обернулась и увидела молодую женщину в сером, которая смотрела на нее из-под наполовину опущенных ресниц с легкой улыбкой, чуть склонив голову к плечу. Судя по свежести лица, незнакомке было немногим более двадцати лет. Пышные светлые с рыжинкой волосы оживляли ее щеки и возвращали лицу миловидность, которой лишали его слишком тонкий и хитрый нос и узкий рот.

— Да, да, — продолжала она. — Сама когда-то пробовала. Мое имя есть Эва.

Она шагнула к Элизабет и протянула руку.

— А вы, — добавила Эва, вонзая в черные глаза Элизабет пристальный взгляд золотистых зрачков, — вы та самая Элизабет, которую мы ждем с Пасхи.

В ее резкости было что-то такое приветливое и дружеское, что Элизабет пожала протянутую ей руку и пробормотала несколько вежливых слов.

— Вчера вечером, — сказала Эва, не отвечая на ритуальные фразы, — вчера вечером я не смогла выйти к обеду. Так получилось, что я чуть не плакала от досады в своей комнате. Но я слышала вас играть на пианино.

Она взяла Элизабет за руку и повела к двери.

— Мы пойдем в библиотеку, и вы мне что-нибудь сыграете. Хорошо? Например, эту вещь Баха, которая напоминает чугунные узоры балконных перил. О, вы понимаете, что я хочу сказать. Сначала вот это, — она нарисовала пальцем в воздухе большую букву S, — а через некоторое время то же самое, но в обратную сторону. Вы можете смело пользоваться пианино, — сказала Эва, когда они вошли в библиотеку. — Оно мое. Впрочем, все, что здесь есть, — мое. А библиотека нравится мне больше всех остальных комнат.

Элизабет извинилась за то, что накануне помешала Эве наслаждаться покоем у камина, когда господин Аньель привел ее в библиотеку.

— О, это была не я, — возразила Эва. — Ох уж этот господин Аньель! — добавила она, пожав плечами и улыбнувшись. — Как это забавно! А что, старая овечка пыталась вас обнять? Нет? Удивительно!

Несколько минут она болтала на своем смешном языке, облекая во французские слова те мысли, которые складывались у нее на родном языке, и от этого они принимали порой какой-то мятежный смысл. Когда Эва волновалась, она почти всегда делала грамматические ошибки. В общем, неплохо управлялась с французской речью, пока движение души не уводило ее от чужого синтаксиса и не влекло к родному языку. Тогда она начинала чеканить слова, и в речи ее звучала непривычная для французского уха интонация, а суждения становились рискованными. Но в это утро она старалась следить за собой, ее смущала Элизабет, которую она посчитала красавицей. Любовно и в то же время властно она повела Элизабет к пианино.

Молодая девушка охотно подчинилась иностранке. Манеры Эвы казались ей забавными, а кроме того, у нее было столько вопросов, на которые могла ответить новая знакомая, что она не хотела проявить неучтивость к этой общительной особе, которая, конечно же, знала о Фонфруаде многое. Однако Элизабет для порядка запротестовала, заявив, что играет плохо, и быстро полистала стоявший на пюпитре альбом.

— Господин Аньель сказал, что в доме есть дети. Где они? — спросила Элизабет.

— Пошли в долину собирать тутовые ягоды. Вы их любите? Как-нибудь скоро мы отправимся туда вдвоем.

Потом Элизабет пожелала узнать, когда она увидит господина Бернара — не то чтобы этот человек особенно ее интересовал, но она хотела постепенно подобраться и к кому-нибудь поинтересней. Эва обняла ее за талию и широко улыбнулась.

— Как подумаю о господине Бернаре, мне становится смешно, — сказала она. — Разве он не должен был первым приветствовать вас в Фонфруаде? Впрочем, он еще надеется это сделать, только он опоздал, это сделаю я…

И она, смеясь, поцеловала Элизабет в щеку.

— А мать господина Эдма? — спросила Элизабет, когда они обе кончили смеяться. — Она уехала на весь день или к вечеру вернется?

Эва вдруг посерьезнела. Рассеянно ответила, что не знает; глаза их на миг встретились, затем иностранка отвернулась к окну и поморгала глазами.

— Мать господина Эдма… — вполголоса сказала она, словно говоря сама с собой. — Вот, значит, как вы ее называете.

Наступило недолгое молчание, и Элизабет услышала, как бьется ее собственное сердце.

— А господин Эдм? — решительно спросила она. — Я увижу его сегодня?

Эва не шелохнулась. То ли не поняла, то ли думала о чем-то другом.

Не отводя взгляд от окна, положила на клавиши тонкую нервную руку, которая тыкалась в клавиши, точно рука слепого. Под ее пальцами некоторые нотки прозвучали нежно.

— Когда я была ребенком, — сказала она вполголоса, — этот прелюд играла моя мать. Послушайте. Как будто с тобой говорит очень рассудительный человек, который намного умней тебя и смотрит на все происходящее вокруг как на бессвязный сон. Особенно вот этот пассаж, не правда ли? Такая простая сама по себе музыкальная фраза, а на ней держится небесный свод. У Баха вся музыка такая. Не представляю, как можно быть несчастным, если есть возможность слушать этот голос, облегчающий наши страдания.

Эва оборвала мелодию так внезапно, что Элизабет невольно вздрогнула.

— А теперь, — сказала иностранка с улыбкой, которая лишь раздвинула уголки ее губ, но не отразилась в глазах, — я могу ответить на ваш вопрос. Думаю, человека, которого вы назвали, вы увидите сегодня же; да, сегодня же, очаровательная Элизабет, раз уж вам того хочется.

Грациозным движением, словно в танце, она обвила рукой талию Элизабет и повела ее за собой. Они медленно прошлись по библиотеке, как две школьницы, секретничающие на школьном дворе. Эва, которая была немного выше ростом, шла, слегка склонив голову к плечу, прическа ее чуточку растрепалась; рядом с ней Элизабет выглядела робкой и серьезной в своем голубом саржевом платье, на котором не было ни пылинки.

— Элизабет не будет больше задавать вопросов, — умоляющим тоном сказала иностранка. — Имена, даты, цифры и связь между ними на протяжении многих лет — над всем этим я достаточно поломала голову. И в один прекрасный день решила, что лучше не знать ничего, и с тех пор я уже не так несчастна. Не говорите, что вы из тех дотошных людей, которые все считают на пальцах и делают из этого какие-то выводы. Элизабет слишком хорошенькая, чтобы считать на пальцах, — добавила она, бросив взгляд на смеющееся лицо молодой девушки, на полную щечку, затененную черными локонами и сохраняющую детскую бархатистость.

Их болтовню прервал отдаленный звонок. Лицо Эвы тотчас приняло страдальческое выражение, как у певицы, которой предстоит взять высокую ноту, она подбежала к двери и открыла ее. До половины высунулась в соседнюю комнату и выкрикнула имя Аньеля так пронзительно, словно это был последний крик женщины, гибнущей в волнах. В глубине коридора щелкнул замок двери, потом открылась еще одна дверь, послышались удалявшиеся в разные стороны шаги, а звонок неумолимо звенел каждую секунду, и с ним соперничал лишь крик утопающей, эхом отдававшийся в пролете лестницы.

— Аньель! Аньель! Телефон!

Элизабет видела только часть тела иностранки ниже пояса и невольно улыбнулась при виде округлого крепкого зада, обтянутого серой юбкой из какой-то блестящей материи; в этих пышных формах действительно было что-то смешное, ибо барышня, дух которой витал в поднебесье, обладала крупом молодой кобылицы.

Через несколько мгновений звонок смолк. Эва выпрямилась и закрыла за собой дверь, она немного раскраснелась.

— Да, — пояснила она, смутившись сама не зная отчего, — этот растреклятый телефон. Вы улыбаетесь, милая Элизабет, значит, вам хорошо?

— Очень хорошо, — ответила лицемерка.

Эва вскинула голову, как бы одобряя такое расположение духа собеседницы, и ласково взяла девушку под руку. Они вышли из дома. В саду пахло влажной землей, и они направились в глубь сада по заброшенной, кое-где заросшей травой дорожке. Элизабет держалась прямо, будто готовилась к самозащите, а подруга ее, напротив, прилаживала шаг к походке Элизабет и время от времени слегка опиралась на нее, изгибая стан, словно она неожиданно оступилась.

VI

Первый день, целиком проведенный в усадьбе Фонфруад, произвел на Элизабет весьма необычное впечатление. По правде говоря, она не чувствовала себя несчастной и забытой: не проходило и часа, как кто-нибудь тем или иным способом беспокоился о том, чем она занята. То Эва вихрем врывалась в комнату, где Элизабет читала, то господин Аньель, точно во сне, являлся ей за каким-нибудь поворотом коридора. Никогда ее не оставляли одну так, чтобы она могла дышать вполне свободно: слишком много дверей бесшумно закрывались на ключ за ее спиной, однако она начала привыкать к такому надзору, усматривала в нем желание защитить ее, но все же довольно часто дом внушал ей страх.

Разговоры с господином Аньелем сводились к обмену короткими фразами, о прежней откровенности не было и речи, ибо она заметила, что с этим человеком все говорят свысока, и краснела при мысли, что разрешила ему называть ее просто по имени; правда, он не использовал эту привилегию и держался с ней почтительно, соблюдая этикет.

Напротив, Эву она встречала улыбкой, искала с ней встречи, ибо считала ее доброй девушкой; Элизабет забавляла необычная речь иностранки, хоть она и не всегда улавливала ее порой крамольные мысли. Все ее странности Элизабет относила на счет иностранного происхождения, которым и объясняла неожиданную смелость ее суждений.

В тот день они обедали вдвоем, а господин Аньель их обслуживал и, чтобы не мешать, съел свой суп в соседней комнате, примостившись на подоконнике. Особенно разговорчивой и веселой Эва стала после половины стаканчика светлого вина, которое называла тонизирующим средством; в крошечном графинчике не больше уксусницы содержался этот драгоценный напиток, аромат, цвет и почти мгновенное действие которого оценил бы по достоинству любой знаток. Эва приходила в радостное настроение, на щеках выступал румянец, она пальцем отодвигала тарелку и от наслаждения прикрывала глаза. Словно возносилась над собой, говорила далеким, ласкавшим слух голосом.

— Элизабет, — заявила она под конец обеда, — я была бы рада услышать, что вы счастливы, так же счастливы, как я в этот вечер. Но не отвечайте. Конечно, вы могли бы сказать «да» или «нет», как школьницы отвечают на вопросы учительницы, но сами вопросы, на которые так отвечают, редко бывают интересными. О, Аньель, old fool[2], я вас терпеть не могу с вашими стаканами воды, но вы бываете и добрым Аньелем… иногда.

Аньель грустно улыбнулся в бороду, налил водой большой стакан и поставил его перед Элизабет, глядя на нее умоляющим взглядом, но девушка отказалась от воды, как и накануне.

— Напрасно вы отказываетесь, — пробормотал он. — Врач господина Эдма…

Услышав это имя, Эва хлопнула ладонью по столу.

— Аньель! — вскричала она уже совсем другим тоном. — Оставьте нас в покое!

Ее светлые глаза вдруг потемнели, как будто зрачки расширились и закрыли всю радужную оболочку. На короткое мгновение лицо Эвы настолько исказилось от ярости, что Элизабет просто не узнавала ее: ноздри раздулись, влажные губы дрожали, вся природная мягкость линий улетучилась от наплыва ярости, поднявшейся из самых глубин ее существа, на какое-то мгновение Эва приняла властный и величественный облик разгневанного божества.

— Оставьте нас! — повторила она уже чуточку потише.

Аньель в это время сложился вдвое, чтобы обслужить Элизабет. К великому удивлению молодой девушки, он медленно разогнулся под взглядом иностранки и спокойно посмотрел на нее, словно вызывая на то, чтобы она повторила свое приказание. Оба уставились друг на друга, господин Аньель покрутил седеющей головой в знак отрицания. Во взгляде Эвы мелькнуло замешательство, она опустила ресницы и замерла.

Эта маленькая дуэль произошла так быстро, что Элизабет не успела проследить за ней. И вот господин Аньель снова нагнулся и начал сметать крошки со стола большой кривой щеткой. Он тщательно сметал крошки хлеба в деревянную плошку, и хруст его накрахмаленных манжет звучал в полной тишине.

Вскоре после этой стычки Элизабет ушла. Ей показалось, что иностранка хочет остаться одна, и она из деликатности пожелала ей спокойной ночи, как только господин Аньель отвернулся. Эва не удерживала ее, ограничилась рассеянной улыбкой и кончиками пальцев пожала протянутую ей руку.

На этот раз слишком много мыслей одолевали молодую девушку, чтобы предаваться страхам на пути в свою комнату. Странное поведение господина Аньеля утверждало ее в мысли, что он не так прост, каким казался ей сначала. Эва его ненавидит, это ясно, но и побаивается. Элизабет это почувствовала в тот миг, когда иностранка опустила глаза и прикусила губу. Между этими двумя людьми, которых она узнала совсем недавно, несомненно, в прошлом были и тайная борьба, и ревность, и соперничество. Во всяком случае, так подумала Элизабет, воображение которой принялось работать, однако не давая себе труда отделить правдоподобное от чистого вымысла. В душе она осуждала господина Аньеля, который все меньше и меньше ей нравился, и держала сторону иностранки. Когда Элизабет дошла до двери своей комнаты, она вдруг заметила, что разговаривает вслух сама с собой, и не на шутку всполошилась: а вдруг господин Эдм слышал, что она говорила, проходя мимо его двери, но в этой части дома царила полная тишина — все наверняка уже спали.

Свеча и спички, похищенные из гостиной, позволили Элизабет дойти до кровати, не разбивая коленки о стулья. Однако ей пришлось не раз переставлять свечу, потому что та показывала ей комнату в таком виде, который не способствовал ее душевному спокойствию. При малейшем колебании пламени по всему потолку метались тени. Элизабет поставила свечу на секретер, но та освещала гипсовый бюст так, что казалось, будто обезображенное лицо улыбается; нет, это не годится; девушка поставила свечу на камин и заодно посмотрелась в зеркало, но на этот раз никакого удовольствия не испытала, ибо увидела лишь свое испуганное лицо, окруженное пляшущими тенями. Попробовала закрыть глаза и сразу же открыла их: оказалось страшней совсем ничего не видеть, нежели созерцать полутьму, в которой что-то двигалось между наклонившимся вперед шкафом и дверью в туалетную комнату, которую она сейчас не открыла бы ни за что на свете. При свете единственной свечи, отражавшемся на стенах как сполохи пожара, все принимало необычный вид. Брошенная на стул одежда казалась трупом с перерезанной глоткой. Не говоря уже о гипсовом бюсте — Элизабет предпочла раздеваться, повернувшись спиной к этому соглядатаю.

Оставался нерешенным вопрос о том, как погасить свечу. Стоя у кровати, ее не задуешь. Разумнее всего было бы подойти к камину, дунуть на зловещий язычок пламени и осторожно пробраться к постели, стараясь не натыкаться на стулья. Однако девушке казалось, что проделать такой путь в потемках ей не под силу.

Поразмыслив, Элизабет решила открыть окно: пусть ветер сделает то, что для нее оказалось невыполнимым, если свеча погаснет — хорошо, если нет — тем хуже для нее, догорит и растечется по мрамору консоли. Такое странное решение показалось Элизабет верхом мудрости. Подбежав к окну, она повернула шпингалет, но массивные створки не подавались, от резких рывков стекла угрожающе дребезжали. Повернув голову, дабы не терять из виду дверь туалетной комнаты, вызывавшей у нее главные опасения, Элизабет снова потянула на себя створки окна, и на этот раз они вдруг открылись без всякого труда, так что она чуть не опрокинулась назад, — такова уж непостижимая для нас хитрость неодушевленных предметов. И вдруг Элизабет вскрикнула. Она увидела свое отражение в зеркале — белая рубашка до пят, бледное лицо, растрепанные волосы — и подумала, что это привидение. Тут же устыдилась и уже спокойней посмотрела на пламя свечи, которое ветер наклонял то в одну сторону, то в другую.

Прежде чем направиться к кровати, Элизабет из любопытства глянула в щель жалюзи. Ночь была черным-черна. Однако можно было разглядеть большое окно, из которого утром за ней кто-то подглядывал. Света в окне не было; закрытое высокими черными ставнями, оно казалось таинственным и зловещим, какими кажутся под покровом ночи самые безобидные предметы.

Через несколько минут девушка, забившись под одеяло, стала следить за причудливыми колебаниями свечи, но не успела подумать, не лучше ли полная темнота, чем красноватые отблески, плясавшие на стенах, как уснула.

Ей приснился странный сон. Будто среди ночи дверь ее комнаты тихонько открылась и вошел какой-то мужчина. Двигался он с бесконечными предосторожностями, точно вор; сделав шаг, останавливался, прислушивался и только потом переставлял другую ногу.

Свеча еще горела, и при ее свете Элизабет разглядела худое вытянутое лицо и черные дыры глазниц, в глубине которых блестели почти неподвижные, немигающие глаза. Она догадалась, что глаза эти ищут ее, ведь она забилась в самый темный угол широкой кровати. Несколько мгновений ей казалось, что сердце ее остановилось, по всему телу разлился леденящий холод. Мужчина остановился возле изножья постели, опустив руки и слегка наклонившись вперед. Он был невысокий и худой. Нахмурив брови, силился разглядеть Элизабет, затем повернул голову и посмотрел на свечу, пламя которой по-прежнему плясало. Возможно, у него возникла мысль перенести свечу поближе, но он не тронулся с места и продолжал смотреть на девушку. Она отчетливо слышала его хрипловатое, прерывистое дыхание, как у человека, который бежал и остановился перевести дух. У Элизабет гудела голова, и она закрыла глаза. Прошло несколько минут, и вот половицы начали скрипеть и стонать. Одна из них треснула так громко, что после этого надолго воцарилась тишина. Когда Элизабет снова открыла глаза, она была в комнате одна. Сердце бешено колотилось, но дышать стало легче, она глубоко вздохнула и пришла в себя. На камине угасало оранжевое пламя свечи, за окном тихонько ворчал ветер.

Наутро Элизабет проснулась с тяжелым сердцем. Однако свой сон она забыла и вспомнила о нем, лишь когда стала причесываться перед зеркалом. Первая мысль была о том, что в ее комнату действительно приходил мужчина и смотрел на нее, она содрогнулась и уронила головную щетку. Ночная сцена всплыла в памяти Элизабет со всеми подробностями, и поначалу она не сомневалась в том, что ее на самом деле кто-то посетил, но вскоре разум пришел ей на помощь, и она уже не считала свой сон явью.

VII

Этот день мало чем отличался от предыдущего, тем не менее он занял в памяти Элизабет особое место. Возможно, виной тому был приснившийся ночью страшный сон, о котором девушка никак не могла забыть. Как бы там ни было, беспокойство не покидало Элизабет до самого вечера; напрасно иностранка то и дело заговаривала с ней, даже предлагала погулять по саду, благо погода наладилась, — бедная девушка избегала всего, чего искала накануне.

Элизабет взяла книгу и устроилась в маленькой гостиной, но и там не нашла желанного покоя. Ей все казалось, что, стоит ей опустить глаза на страницу книги, кто-то начнет подглядывать за ней в окно. Конечно, никто на нее не смотрел, но это ощущение не покидало ее весь день. А то еще ей казалось, будто за дверью кто-то стоит, она ее открывала, но в коридоре никого не было. Больше всего она боялась, как бы ее снова где-нибудь не заперли, но господин Аньель вроде бы изменил тактику. Он не поворачивал ключ в замке ни одной из дверей, пусть себе хлопают, словно хотел этим сказать: «Вот видите? Вы свободны».

Впрочем, она уже не боялась этого неизменно одетого в черное человека, а придерживалась того мнения о нем, которое сложилось у нее накануне: господин Аньель с его ясным взглядом и седой бородкой под сходящим на нет подбородком в душе оставался немного простоватым мальчуганом. В его бесконечном хождении неслышными шагами по коридорам всех этажей Элизабет теперь усматривала лишь мальчишеское желание озадачить ее. Гораздо больше девушку тревожила полная тишина в доме, где, как ей сказали, полно народу; собственно говоря, она по пальцам насчитала шесть человек, не принимая в расчет детей, число которых ей было неизвестно, да и детский смех ни разу не доносился до ее ушей. Спрашивать мадемуазель Эву было бесполезно: иностранка всегда избегала точных ответов на вопросы Элизабет. А если обратиться к господину Аньелю, тот не упустит случая и разразится напыщенной и пустопорожней речью об отменной дисциплине в Фонфруаде, об уважении к покою своего ближнего, о моральных выгодах, какие можно извлечь, проживая в этом доме для избранных, и так далее. Нет, выслушивать бесполезные велеречивые тирады Элизабет не пожелала, а решила набраться терпения и попытаться самой выяснить все, что она хотела узнать. У нее было предчувствие, что скоро она познакомится с хозяевами усадьбы.

И действительно, знакомство состоялось очень скоро. Собственно говоря, в тот же вечер, когда солнце закатывалось за ели и все окружающие предметы окрашивались в красноватые тона, точно в зареве пожара, Элизабет стала свидетельницей сцены, которая глубоко ее взволновала.

Разворачивая салфетку перед тем, как сесть за стол, она вдруг перехватила беглый взгляд, которым обменялись еще стоявшая Эва и собиравшийся разливать суп господин Аньель. Ей это показалось тем более странным, что после вчерашнего разговора иностранка не обменялась со своим недругом ни единым словом. Вот почему Элизабет увидела дурной знак в этом внезапном примирении и стала подозревать, не кроется ли какой-нибудь хитрости во взаимоотношениях между этими людьми и не была ли ярость Эвы ловким притворством. Будь Элизабет постарше и поопытней, она догадалась бы, что тот сообщнический взгляд, которым только что обменялись эти двое, свидетельствовал всего-навсего о временном перемирии, заключенном между ними по каким-то непонятным для нее причинам. Рассердившись, Элизабет отказалась от супа и с мрачным видом заявила господину Аньелю, что есть не станет.

Тот очень ласково начал ее уговаривать, но девушка стояла на своем. И тут вмешалась иностранка.

— Дорогая, — сказала она, подчеркнуто играя интонациями, — вы должны поесть, поверьте мне… Этот суп восхитителен, к тому же вы доставите удовольствие…

Она бросила взгляд на оставленную открытой дверь в прихожую и закончила:

— …кое-кому.

— Да, дитя мое, — подхватил господин Аньель, прокашливаясь, точно забывший свою роль плохой актер, — мне следовало раньше сказать вам, что вас ожидает своего рода сюрприз. Вам не о чем беспокоиться, но все же я правильно выразился — своего рода сюрприз.

Эва согласно покивала и села, но под пристальным взглядом Элизабет щеки ее порозовели. Наступило неловкое молчание, и девушка заметила, что господин Аньель с виноватым видом опустил глаза, а руки его слегка дрожат. И вдруг он отставил супницу и стал за стулом Элизабет. В тот же миг на лестнице послышался шум, и Эва тоже встала из-за стола.

С верхнего этажа спускались два человека, они останавливались на каждой ступеньке, словно оценивали риск, связанный со следующим шагом, а шаги их звучали тяжело и неторопливо. Эва и господин Аньель стояли неподвижно. Как завороженные, слушали они стук двух пар каблуков; иногда этот звук раскатывался, как барабанная дробь, иногда напоминал отдаленное рокотанье грома, очевидно, когда оба идущих ступали одновременно. На площадке второго этажа они несколько секунд постояли, затем продолжили спуск.

Элизабет всячески старалась совладать с охватившим ее беспокойством. Казалось, чего бояться, когда рядом иностранка и господин Аньель, однако в эту минуту Элизабет пожалела о том, что никто не позаботился об освещении столовой: сумерки опускаются быстро, а дверь в прихожую и теперь уже едва видна. А кроме того, этот шум шагов, сам по себе звук заурядный, носил какой-то необычный характер, возможно, из-за частых резких остановок. По мере того как шаги приближались, страх девушки возрастал, ей хотелось поднести руку к груди, но она боялась показаться смешной. Что-то в ней откликалось на сотрясавший лестницу однообразный грохот, в груди ее возникло болезненное ощущение, будто под тяжестью этих шагов вместе с сердцем колотятся все ее внутренности. Теперь в комнате она могла видеть только тюлевые занавески, белевшие крупными прямоугольниками на черной стене. От страха Элизабет тоже встала.

Прошло еще минуты две, и вот прихожую осветил пляшущий свет, а на стене беспорядочно запрыгала тень от перил; затем обозначилась огромная тень о двух головах, которая то подпрыгивала до самого потолка, то вдруг исчезала, словно повинуясь какой-то дерзкой прихоти, что никак не вязалось с неумолимой, тяжелой и размеренной поступью.

У подножья лестницы наступила короткая передышка, и послышался шумный вздох, по которому нетрудно было догадаться, что спуск был для идущих делом нелегким.

— Сейчас вы увидите господина Бернара, — шепнул господин Аньель на ухо молодой девушке. — Ему пришлось спуститься сюда, чтобы самому приветствовать вас в Фонфруаде. Будьте признательны ему за оказанное вам уважение. Ведь он немного нездоров.

Сама не зная зачем, Элизабет вцепилась обеими руками в волосатую руку господина Аньеля в тот момент, когда в дверях столовой показался господин Бернар. Завидев его, она вздрогнула и невольно попятилась, так что коснулась головой манишки господина Аньеля.

Переступив порог, господин Бернар остановился и сделал правой рукой какой-то неопределенный жест. Высокого роста, широкоплечий, хотя и немного сутуловатый, он являл собой внушительную фигуру, что в известной мере оправдывало внезапный испуг Элизабет. Прежде всего у нее возникло представление о страшной силе этого человека, но при более внимательном наблюдении это мнение изменилось, вернее, уточнилось: действительно, облик господина Бернара свидетельствовал о силе, но силе, надежно сдерживаемой. Глаза его были защищены огромными черными очками, сверкавшими гагатовым блеском на бледном лице, казавшемся сонным и как бы окаменевшим. Недвижные черты лица не выдавали никаких чувств. Угловатость движений огромного тела придавала этому человеку определенную торжественность, даже величие. Одет он был в серое, в левой руке держал сложенный листок бумаги.

Справа от него стоял мальчик с фонарем, который он держал двумя пальцами и со скучающим видом раскачивал, глядя на метавшиеся по стене тени, которые он нарочно создавал, чтобы позабавиться их пляской.

— Друзья мои… — начал господин Бернар.

Нашарил плечо своего поводыря. Вдвоем они сделали несколько шагов к столу.

— Если бы я лучше видел, — продолжал господин Бернар, — я прочел бы вам страничку, которую на днях продиктовал Марселю. Но зрение мое все слабеет и слабеет… просто ужасно.

Последнее слово он произнес глухим голосом и с таким отчаянием, что Элизабет тотчас позабыла о своих страхах, и ей даже захотелось подойти к этому человеку. А тот меж тем продолжал:

— К тому же в последнее время и память моя становится нетвердой, иначе я наизусть продекламировал бы вам эти пятнадцать-двадцать строк. Конечно, их мог бы прочесть и Марсель, но… в общем, не стоит. И вот я решил вручить эти строчки в собственные руки той особе, для которой они были написаны. Марсель, подведи меня к мадемуазель Элизабет.

Однако молодая девушка не стала дожидаться, когда они приблизятся к ней, а быстрым шагом подошла к господину Бернару и порывистым движением, в котором было больше сердечности, чем в иных речах, взяла его за руки. К ее великому удивлению, он довольно резко отдернул свои руки. Несколько мгновений они молча стояли друг против друга, и Элизабет смогла свободно разглядеть его застывшее лицо: тонкие длинные губы выдавали в нем человека, склонного к науке, тогда как орлиный нос свидетельствовал о властности характера; над впалыми, тщательно выбритыми щеками выдавались розоватые скулы, а густые волосы черной тушью обрамляли квадратный лоб, на котором пересекались три морщины неодинаковой длины. Но Элизабет не смогла долго выдержать пристальный взгляд из-под черных стекол.

— Мадемуазель, — сказал наконец господин Бернар, когда девушка опустила глаза, — позвольте мне вручить вам этот листок, приготовленный для вас. В нем содержатся, как вы сами убедитесь, мои добрые пожелания по поводу вашего прибытия в Фонфруад. Быть может, никогда вы не прочтете слов более искренних, чем те, которые я написал. Держите… Это стихи. Марсель, подними фонарь, чтобы мадемуазель Элизабет смогла прочесть мое приветствие. Я приношу извинения, мадемуазель, за этот тусклый фонарь, всегда сопровождающий меня, но более яркий свет оказался бы для меня роковым.

Последних слов Элизабет не поняла. Когда развернула листок, на нем оказалось написанное превосходным почерком одно лишь слово, прочтя которое она чуть не вскрикнула:

«Спасайтесь!»

— Возьмите себя в руки, — быстро зашептал господин Бернар, — сделайте вид, что вы читаете дальше.

Несмотря на замешательство, Элизабет была восхищена тем, как эта фраза достигла ее ушей, без того чтобы ее мог уловить даже тонкий слух мальчика, и господин Бернар уже не показался ей таким угловатым, как минуту назад; более того, он прекрасно воспользовался своей мнимой неуклюжестью, ибо в тот миг, когда он склонился к уху Элизабет, чтобы тайком от всех шепнуть ей несколько слов, он наступил на ногу Марселю. Ребенок вскрикнул и едва не выронил фонарь. Эва и господин Аньель не поняли, что случилось, но на всякий случай бросились к господину Бернару. Произошло минутное замешательство, и в это время листок исчез из рук Элизабет как по волшебству.

Молодая девушка, все еще дрожавшая от волнения, села в уголок, в то время как господин Бернар успокаивал Эву и господина Аньеля, говоря, что ничего страшного не случилось, и извинялся перед ними со свойственной ему подчеркнутой вежливостью. Не будь он слаб глазами, прочел бы на лице Эвы разочарование, которое та и не пыталась скрыть, то ли это чувство было слишком сильным, то ли она не считала нужным скрывать его перед слепцом. Что касается господина Аньеля, то он был не в состоянии трезво наблюдать за участниками этой маленькой сцены. Руки его дрожали так, что шуршали накрахмаленные манжеты, голова тряслась, он переводил взгляд то на одного, то на другого, хотел все увидеть и все понять, но ничего не видел и понимал все не так, он был целиком во власти волнения, которое не беспокоило никого, кроме Элизабет — та смотрела на него со страхом. Она видела, как господин Аньель не раз порывался протянуть руку к господину Бернару, будто хотел удостовериться, что тот здесь, но сразу же отдергивал ее. Время от времени он бросал беспокойные взгляды на иностранку и на мальчика и постанывал в бороду, словно ему трудно было дышать. Наконец набрался смелости и коснулся кончиками пальцев руки господина Бернара — тот тихонько убрал руку, не прерывая беседы с Эвой. Мало-помалу дыхание господина Аньеля стало ровным, искаженное лицо обрело обычный вид. Он вперил в застывшую маску господина Бернара заботливый взгляд, исполненный такой трогательной преданности, какая бывает в собачьих глазах, затем, убедившись, что в его услугах не нуждаются, своим обычным широким и бесшумным шагом подошел к столу и занял свой пост за стулом.

Элизабет, поглощенная наблюдением за господином Аньелем, не слышала, что господин Бернар говорил Эве и что та ему отвечала, но у нее возникло смутное представление о том, что иностранка говорила слегка повышенным тоном, а господин Бернар рассыпался в любезностях со свойственной ему учтивостью. В наступившей вдруг тишине Элизабет услышала слова слепца: «Нужно повиноваться или уходить».

— Повиноваться или уходить! — вскричал господин Аньель так громко, что все вздрогнули, а задремавший на стуле юный Марсель проснулся. — Спасибо, господин Бернар, за это великолепное изречение, которое я только что имел счастье услышать, я бы записал его заглавными буквами…

— Аньель, вы выпили, — сказала Эва.

— Мсье Аньель, — нарочито медленно произнес господин Бернар, — будьте добры дать мне руку и подвести к столу. Я хочу пить.

Господин Аньель поспешил к больному, провел его на почетное место, оказывая всяческие знаки уважения, затем налил ему большой стакан кипяченой воды.

— Марсель! — позвал господин Бернар, сев на стул. — Где Марсель?

Мальчик с фонарем подошел к нему.

О! — воскликнул господин Бернар, обхватив голову ладонями. — Этот свет пронзает мой мозг. Ради Бога, мой мальчик, убери его от меня. Поставь куда-нибудь в угол, так чтобы лучи света не ранили меня, если, конечно, — добавил он, — темнота не будет кому-нибудь нежелательна…

Господин Аньель заверил его, что темнота — прекрасная вещь и всем нравится, фонарь поставили на пол подальше от стола. Наступило недолгое молчание, Эва и Элизабет ощупью вернулись на свои места.

— Друзья мои, — сказал господин Бернар, нечаянно опрокидывая стакан с драгоценным укрепляющим средством Эвы, — получилось так, что мои последние слова были всеми услышаны, хотя я этого не хотел, они были, так сказать, обнародованы мсье Аньелем. Но я об этом не жалею. Повиноваться или уходить. Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что слова эти, хоть и вовсе не возвышенные, как полагает мсье Аньель, передают четкую и строгую мысль. Те, что ищут покоя в этих стенах, пусть повинуются или пусть уходят! Пусть укротят свою волю, пусть откажутся от нее перед высшей волей, правящей усадьбой, — господин Аньель одобрительно заворчал, — или пусть уходят! Двери открыты, дороги свободны…

— Во всяком случае, калитка сада заперта на ключ, как всегда с наступлением вечера, — робко заметил господин Аньель, для которого каждое слово имело только один, буквальный смысл.

— Ну, раз вы так меня понимаете, — мягко возразил господин Бернар, — то могу добавить, что через садовую калитку можно без труда перелезть, равно как и через изгородь, короче говоря, Фонфруад — не тюрьма, и те, кому здесь не по душе, могут уйти, только и всего.

Закончив эту маленькую речь, он постучал по столу, чтобы разбудить Марселя, снова задремавшего на стуле. Мальчик тотчас вскочил, взял фонарь и потер глаза кулаком. Господин Бернар пожелал всем спокойной ночи, вежливо повернувшись к каждому, хотя тут не обошлось без небольших недоразумений, ибо он принял Элизабет за Эву и назвал ее «милейшей», а к Аньелю обратился «милое дитя».

VIII

Когда Элизабет увидела, что господин Бернар вышел из столовой, ее первым побуждением было побежать за ним, но разум подсказал ей, что это было бы неосторожно, ведь Эва и господин Аньель с полным основанием посчитали бы такой поступок лишенным смысла, а то и подозрительным. И вот она, как могла, обуздала свое нетерпение и сидела молча, пока господин Аньель ощупью искал спички, так как электричества в усадьбе уже несколько часов не было. Прошло минуты две, и вот наконец скудный и неверный свет маленькой лампы озарил заросшее волосами лицо господина Аньеля. Эва, не вставая со стула, взяла бутылочку из-под своего сердечного снадобья и посмотрела на нее недобрым, если не сказать — яростным, взглядом. Господин Аньель пошел к окнам, чтобы закрыть ставни. Элизабет воспользовалась обстановкой, чтобы слегка дрожавшим голосом пожелать обоим спокойной ночи и удалиться.

На лестнице она увидела, что фонарь качается между вторым и третьим этажами, отбрасывая на стену гигантскую тень господина Бернара, которая целиком поглощала тень мальчика. Они поднимались медленно, как во сне. Взявшись за отполированные перила, девушка почувствовала, как они дрожат, потому что господин Бернар, судя по всему, налегал на них всей тяжестью своего огромного тела. Элизабет какое-то время постояла в нерешительности. Поговорить с господином Бернаром в присутствии Марселя невозможно. С другой стороны, если она долго простоит у подножья лестницы, ее могут застать здесь Эва или господин Аньель. И девушка решила последовать за господином Бернаром до дверей его комнаты и поговорить с ним, как только он останется один. Ловко поднялась на два марша, причем, если какая половица и скрипнула под ее ногой, этого скрипа никто не услышал среди громоподобного грохота, производимого тяжелыми шагами господина Бернара. На площадке второго этажа Элизабет отошла в нишу окна и подождала, пока больной не поднимется выше.

Так она поднялась за ним на третий этаж и увидела, как свет фонаря двинулся по коридору и исчез за поворотом. Здесь она остановилась в замешательстве: если пойти за ними, не миновать встречи с Марселем, который, проводив господина до двери его комнаты, наверняка вернется с фонарем вниз. Однако ей нужно узнать, которая это дверь. Секунду поколебавшись, Элизабет на цыпочках пошла вперед. Господин Бернар и его поводырь остановились, но она их не видела из-за поворота. Однако до ушей ее доносились их негромкие голоса, и ей удалось разобрать, как господин Бернар тихо сказал:

— Одолжи-ка мне эти пятьдесят сантимов, малыш. Видишь ли, такие времена нынче настали, что каждый грош на счету, но я вскорости верну тебе долг, не сомневайся, мой мальчик, отдам сполна.

Наступило довольно долгое молчание, затем девушка услышала, как господин Бернар поблагодарил Марселя и еще раз заверил его, что отдаст долг в самое ближайшее время. Потом открылась и закрылась какая-то дверь. Элизабет поспешно вернулась на лестничную площадку и присела на стул, как будто отдыхала после быстрого подъема на третий этаж; вскоре показался свет фонаря.

— Марсель, Марсель! — тихонько позвала она.

Мальчик остановился в двух шагах от нее. Тело у него было хилое, детское, зато лицо — решительное и хитрое, как у взрослого. Светлая мягкая челка спадала на маленькие глазки, смотревшие настырно и жестко, острый нос был усеян веснушками. Куртка, пошитая, по всей вероятности, из черного мужского пиджака, была так плохо подогнана к его фигуре, что ворот поднимался выше ушей, словно этот нелепый предмет одежды хотел заглотать маленькую русую головку, а полы бились о колени. Огромные деревянные башмаки, подбитые гвоздями и державшиеся на ногах с помощью обмотанных вокруг лодыжек шнурков, заставляли мальчугана ходить так же медленно, как господин Бернар, и с таким же грохотом.

— Чего тебе? — спросил он, направляя свет фонаря на Элизабет.

— Зайдем ко мне в комнату, — попросила она, подходя к мальчику. — Мне надо кое о чем тебя спросить.

Вместо ответа он показал ей язык и начал спускаться по лестнице. Тогда она схватила его за руку и пообещала сделать ему подарок, если он выполнит ее просьбу, но он ловко от нее вырвался.

— Да оставь ты меня в покое! — яростно прошипел он. — Господин Бернар считает мои шаги, пока я не спущусь вниз.

— Считает шаги?

— Ясное дело. Ты думаешь, стука моих башмаков наверху не слышно?

Элизабет вспомнила калоши господина Аньеля и не могла не подумать о том, какой это странный дом: один должен скользить бесшумно, как тень, а другой — громыхать башмаками.

Когда они спустились на площадку второго этажа, девушке пришла в голову удачная мысль.

— Ты знаешь, где моя комната? — спросила она.

— Черт побери, это та самая, в которой умер господин Греруар, брат господина Эдма.

Такого ответа она не ожидала, и он ее озадачил.

— В общем, — продолжала Элизабет после короткой паузы, — это комната в конце коридора, сразу после комнаты господина Эдма. Тебе нужно всего-навсего спуститься вниз, разуться и тихонько подняться наверх.

Мальчик хитро глянул на нее и слегка улыбнулся, показав острые зубы; возможно, теперь он не считал Элизабет такой же дурой.

— Сколько ты мне дашь?

Элизабет подумала о пятидесяти сантимах, отданных господину Бернару, потом о подаренных ей госпожой Лера двадцати франках, быстро сопоставила эти суммы и предложила ему полтора франка. От удивления мальчик задержался на последней ступеньке, но быстро вновь обрел душевное и физическое равновесие.

— Это немного, — заявил он, ловко разыгрывая равнодушие, — но об этом мы поговорим наверху.

Девушка оставила Марселя продолжать путь и бегом поднялась по лестнице, чтобы направиться в свою комнату. Вчерашняя свеча догорела, так что пришлось посидеть в темноте, дожидаясь мальчика с фонарем. Это время показалось Элизабет мучительно долгим. Все вокруг нее трещало: стулья, пол и даже переборки. Стоя рядом с кроватью, она высматривала в коридоре лучик света, как вдруг в комнате раздался голос, заставивший ее подпрыгнуть от испуга.

— Не кричи, это я, — сказал Марсель.

— Почему ты не взял фонарь?

— Ты еще спроси, почему я не постучал в дверь господина Бернара и не сказал ему, что иду к тебе, — насмешливо произнес мальчуган.

Затем чиркнул спичкой и предстал перед Элизабет с витой восковой свечой в руке.

— Вот тебе и фонарь, — сказал он. — Где те самые сорок су[3], которые ты обещала?

— Я обещала полтора франка.

— А я так понял, что сорок су. Если тебе это не подходит, я поберегу свечку и уйду.

— Ладно, ты получишь эти деньги после того, как ответишь на мои вопросы.

— Да что мне твои вопросы! Давай сорок су сейчас же, или я ухожу.

У Элизабет возникло сильное желание надавать подзатыльников этому жадному маленькому крестьянину, но она сдержалась. Дело в том, что несколько минут тому назад у нее возник план, как использовать Марселя для своего побега. Пробежать через сад, перелезть через калитку или перепрыгнуть через изгородь, как ей косвенно советовал господин Бернар, — все это казалось девушке нелепым и рискованным предприятием. «Надо подумать», — повторяла она про себя, не отдавая себе отчета в том, что эта необходимость подумать лишь маскировала затаенное желание остаться в Фонфруаде.

— Ты получишь двадцать су сейчас и еще двадцать, когда ответишь на мои вопросы. На! — (Мальчуган взял монету с недовольной гримасой.) — Скажи-ка мне сначала, где находится комната господина Бернара?

— Как раз под комнатой господина Эдма.

— Я так и думала. В котором часу он ложится спать?

— Он спит днем, а ночью — никогда.

— Но почему?

Марсель пожал плечами.

— А где спит мадемуазель Эва?

— На втором этаже, после того как в ее комнате провалился пол. Ты не знала? Раньше она жила в комнате на первом этаже. Потолок протекал, но никому не было до этого дела. А этот дом совсем не такой прочный, каким кажется на первый взгляд! И вот в один прекрасный день стена отошла, и пол провалился. Жаль, конечно, что в ту минуту, когда это случилось, самой Эвы там не было. А вся мебель полетела в подвал!

Марсель подбоченился и засмеялся, Элизабет сделала вид, что разделяет его веселье.

— А господин Эдм? — спросила она потом. — Его тоже днем не увидишь?

— Нет, днем он спит, как все.

— А что же они делают всю ночь?

Мальчик состроил усталую гримасу.

— Если хочешь узнать об этом, не спи, когда другие не спят. Ну, хватит, ты задурила мне голову. Давай сюда мои деньги.

Элизабет протянула ему двухфранковую монету, которую он тотчас спрятал в карман.

— А скажи-ка мне еще вот что, — продолжала она. — Ты когда-нибудь слыхал, чтобы здесь говорили обо мне? Знаешь, зачем господин Эдм позвал меня сюда?

Марсель пристально посмотрел на девушку хитрыми злыми глазками, потом соскочил с кровати.

— Конечно, знаю, — сказал он, беря в руку свечу. — Но это не твое дело.

И прежде чем Элизабет могла его удержать, мальчик открыл дверь и выскочил в коридор.

Элизабет бежала за ним до площадки четвертого этажа и прибежала туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как Марсель с обезьяньей ловкостью съехал на перилах до следующей площадки. Немного погодя он открыл входную дверь и выбежал в сад.

Элизабет присела на ступеньку и, подперев голову руками, принялась размышлять над тем, что узнала, однако сердце ее билось слишком сильно, и все ее попытки собраться с мыслями ни к чему не привели. Стоило скрипнуть какой-нибудь половице, как бедная девушка вздрагивала. Но мало-помалу царившая в доме тишина успокоила ее. Лишь ветер шевелил иголки елей, наполняя ночь тихим и приятным шелестом, который напоминал журчанье омывающих берег речных струй. Время от времени темноту прорезал зябкий крик совы или жалобный писк ее жертвы — птички, ласки или мыши, — напоминая о том, что в черных кронах старых елей ночная хищница не дремлет.

В одной из комнат первого этажа пробили часы, и девушка восприняла мерные удары как своего рода предупреждение. Если она хочет покинуть усадьбу, нельзя терять ни минуты. «А может, уже и поздно», — сказала она себе, но с места не тронулась. Мысль о том, что ее собираются держать здесь как пленницу, теперь уже не волновала Элизабет, страх ее прошел, как проходит лихорадка у больного. Несомненно, разум мог бы указать ей на нелепость ее поведения. Устами господина Бернара судьба серьезно предостерегла ее, а она упрямилась; та же судьба послала ей маленького Марселя, который, сам того не понимая, повторил эти добрые советы и рассказал о Фонфруаде достаточно, для того чтобы разумный человек сделал из этого выводы для себя. Но и этих дополнительных сведений оказалось мало: Элизабет все еще спорила сама с собой. Может, она ждала, что прилетит ангел и уведет ее за руку?

Наконец, уступив здравому смыслу, девушка встала и спустилась по лестнице, но шла она неохотно, ибо ей казалось, что ее гонят из театра, когда занавес вот-вот поднимется и начнется необыкновенный спектакль. На площадке третьего этажа Элизабет остановилась на мгновение и огляделась. На деревянном сундуке стоял тускло светивший фонарь, который позволил, однако, разглядеть в углу неподвижную фигуру какого-то животного. Элизабет отпрянула, но тут же улыбнулась, так как узнала набитое соломой чучело волка, свесившего из оскаленной клыкастой пасти красный фланелевый язык. Неподалеку изъеденный молью барсук грозно выгибал жирную спину на маленьком колченогом кресле, наклонившемся под тяжестью чучела.

Заметив лежавшие рядом с фонарем три спички, девушка взяла их и спустилась этажом ниже, где было совсем уже темно. Ветер в саду затих, не слышно было ни звука. Такая полная тишина неприятно подействовала на Элизабет: как она ни напрягала слух, не слышала ничего, кроме собственного дыхания. Каким утешением явился бы для нее в эту минуту хотя бы далекий лай собаки где-нибудь в деревне! Держа руку на перилах, девушка спрашивала себя, не зажечь ли спичку, но решила приберечь все три.

Когда лестница кончилась, Элизабет ощупью направилась вдоль стены к двери столовой и приникла к ней ухом. Сначала подумала, что в комнате никого нет, потому что здесь, как и во всем доме, стояла гробовая тишина, придававшая дому какую-то неопределенную таинственность; она посмотрела в замочную скважину, ничего не увидела и решила, что Эва и господин Аньель, должно быть, разошлись по своим комнатам, воспользовавшись лестницей, о которой ей ничего не известно, но в этот миг отчетливо услышала из-за двери чье-то с трудом сдерживаемое дыхание. Значит, с той стороны тоже кто-то подслушивал, и в замочную скважину она ничего не увидела, несомненно, потому, что чей-то не менее любопытный глаз смотрел в нее изнутри. От стыда кровь прихлынула к щекам Элизабет.

Быстрым шагом она прошла через прихожую к входной двери.

Несколько секунд спустя она стояла в саду, смущенная гораздо больше, чем любая беглянка в подобном положении, ибо, вместо того чтобы бежать, она остановилась в нескольких метрах от дома и уставилась на него неподвижным взглядом своих больших черных глаз, словно старые, изъеденные непогодой камни излучали неведомую силу, которая удерживала ее в плену. В окнах не было видно ни огонька. Когда Элизабет привыкла к темноте, она различила на белесой стене балкон, усыпанный черными листьями, словно укрытый тяжелой шалью, бахрому которой шевелил ветерок, и она шелестела невнятным шепотом, так что слов было не разобрать.

«Я должна бежать отсюда, — несколько раз сказала себе Элизабет, не двигаясь с места. — Дойду до деревни, там спрошу, где у них мэрия…»

И вернулась в дом.

IX

В прихожей Элизабет спросила себя, что же ей теперь делать. Самым разумным было бы вернуться в свою комнату и запереть за собой дверь, но это скучно, и она предпочла скуке риск. Гораздо больше привлекала ее перспектива снова повстречаться с господином Бернаром и попросить его совета, но и тут она лукавила сама с собой, потому что в глубине души хотела исследовать этот дом и узнать, а что же здесь все-таки происходит по ночам; пожалуй, ее даже пугала мысль встретиться с господином Бернаром, ведь он мог преспокойно взять ее за руку, проводить на вокзал и отправить обратно к госпоже Лера.

В этой части дома было особенно темно, и Элизабет пожалела, что у нее нет такой свечи, как у Марселя. Три спички оставались на крайний случай, она решила использовать их в последнюю очередь, с тем и начала обследовать дом.

Прежде всего Элизабет вспомнила, что напротив двери в столовую в прихожей есть другая дверь. Идя вдоль стены, она достигла этой двери и без труда открыла ее. С некоторым волнением ступила в темноту. Протянув руку, нащупала стол из грубых, шершавых досок и чуть не опрокинула стоявшие на нем чашки. Потом ударилась ногой о стул, ножки которого заскрипели на кафельном полу. Остановилась, прислушалась и с еще большими предосторожностями продолжала путь. Решила, что не стоит терять время, исследуя кухню. Прошла в смежную комнату, откуда шел какой-то пресный дух, и сразу же лица ее коснулось висевшее на проволоке влажное белье. Когда испуг прошел, Элизабет пошла дальше меж призрачно белевших больших простынь и скромных фланелевых рубашек, ласково гладивших ее по щекам мокрыми рукавами.

От прачечной коридор вел в какие-то помещения, о которых Элизабет не имела ни малейшего представления, и потому она замедлила шаг. Справа и слева путь загораживали какие-то планки со вбитыми в них гвоздями, на них висели кухонные полотенца и передники, задевавшие по лицу. Метелки из больших перьев щекотали руки Элизабет, когда она проходила мимо них, а швабра подставила ей подножку, и тогда девушка подумала, а стоит ли исследовать первый этаж, но тут наткнулась на дверь, которая поначалу коварно подалась, потом застряла, так как была на цепочке. Немного поколебавшись, Элизабет сняла цепочку и вошла в проем, меж тем как дверь стала свободно качаться на петлях, издавая легкое поскрипывание. На девушку вдруг пахнуло холодом. Пощупав впереди себя ногой, она не нашла опоры и поспешно отступила. Подумала, что за дверью, должно быть, начинается лестница, ведущая в погреб. Но оказалось, что это не так. Когда Элизабет опустилась на колени и пошарила за порогом рукой, никакой ступеньки там не нашла. И ей вспомнился рассказ Марселя о том, как провалился пол, она поняла, что находится на пороге комнаты, которую до этого события занимала иностранка. И в душе Элизабет стали бороться два желания: одно — сохранить спички, другое — увидеть место такого необыкновенного происшествия; что ж, как видно, придется загубить одну из драгоценных спичек, чтобы осмотреть провал, это глупо, конечно, но любопытство, как всегда, возобладало над разумом, и Элизабет с какой-то злой радостью чиркнула спичкой о подметку своей туфли.

Ей пришлось подождать, пока не завоняет как следует серой и маленькое голубое пламя не станет оранжевым, зато в конце концов она была вознаграждена необычайным зрелищем. К своему великому изумлению, Элизабет увидела, что вся мебель действительно осталась там, куда ее поверг печальный случай. Все предметы лежали огромной кучей в виде пирамиды, черная и зловещая громада которой отражалась в довольно глубоких лужах загнившей воды. Фундамент странного нагромождения образовывали несколько небольших стульев, ночной столик и комод, наполовину увязнувшие в грязи под тяжестью кровати и шкафа, которые стояли друг против друга почти вертикально и словно размышляли в темноте и холоде о постигшей их тяжкой катастрофе. По совершенно необъяснимому пренебрежению ни матрас, ни одеяла, ни предметы одежды не были выужены из этой ямы, откуда поднималось ужасающее зловоние. Из приоткрытой дверцы шкафа торчало платье с блестками, а зеркало с трещиной наискосок, точно разбитое молнией, посылало девушке ее двойное отражение, и в каждой из половинок она видела себя с горящей спичкой в руке.

Подняв глаза, Элизабет успела разглядеть красную шелковую перину, зацепившуюся за планку паркета, а чуть повыше — обтянутые бледно-розовой тканью стены, на которых все еще висели фотографии, небольшие зеркала и всякие безделушки, приколотые булавками и выглядевшие так, будто в комнате ничего и не случилось.

Девушке очень хотелось все увидеть, и она держала спичку, пока та не стала жечь пальцы, а потом еще некоторое время постояла в темноте, зачарованная только что увиденной картиной, в которой смешалось чудесное и отвратительное. Элизабет устояла против искушения зажечь вторую спичку и пошла обратно. Снова почувствовала ласкающее прикосновение метелочек из перьев, споткнулась о швабру, так как совсем забыла о ее существовании, ощутила на щеках и плечах влажные пустые рукава рубашек, принадлежавших, видимо, господину Аньелю.

Вернувшись в прихожую, Элизабет постояла и прислушалась, затем бесшумно поднялась на второй этаж. Растущее любопытство придавало ей смелости, и она вошла в один из двух отходивших в разные стороны от лестничной площадки коридоров и повернула ручку ближайшей двери. Здесь также было совершенно темно. Однако, судя по толстому ковру, на который она ступила, в этой комнате кто-то жил, и Элизабет уже полезла в карман за спичкой, но передумала, ее остановил очень простой расчет: у нее осталось всего две спички, а в доме не менее полутора десятков комнат. И она решила обходиться без света; а может быть, в этой комнате на камине лежат свечи? Подумав об этом, Элизабет двинулась вперед, щупая рукой стену.

И первым делом опрокинула маленький столик, заставленный всякой всячиной; при этом так испугалась, что мигом вернулась к двери, но никто не дал о себе знать, слышалось лишь бульканье: что-то выливалось на ковер то ли из графина, то ли из чернильницы. Немного приободрившись, девушка продолжила обход комнаты, по-прежнему на ощупь. Вскоре под ее рукой оказалась гладкая и холодная поверхность застекленного шкафа, она открыла дверцу, сунула руку внутрь, и пальцы ее наткнулись на что-то мягкое — чучело птицы, рядом еще одно, потом какое-то животное, судя по всему, волк. После этого Элизабет открыла и почти сразу же закрыла еще два шкафа, а всего в комнате их оказалось восемь или десять, они стояли вплотную друг к другу, загораживая окна и оставляя свободной только дверь, в них были выставлены всевозможные местные грызуны или хищники, дневные или ночные, в перьях или в меховых шубках. Элизабет подумала, не пожертвовать ли еще одной спичкой, чтобы осмотреть экспонаты, однако решила, что наверняка предоставится возможность посетить этот кабинет натуралиста днем, однако уступила здравому смыслу не без сожаления, потому что живо чувствовала красоту, пусть даже на короткое мгновение освещаемую слабым огоньком.

Следующая дверь открылась не так легко. Девушке пришлось даже упереться плечом в наличник и толкать изо всей силы, как вдруг какое-то ворчанье, исходившее как будто из-под нескольких перин, остановило ее, и ей пришлось потратить не меньше усилий на то, чтобы закрыть дверь, так что она успела услышать произнесенные крайне раздраженным тоном слова:

— Аньель, если вы разбудили меня так же рано, как позавчера, я вас выгоню вон, понятно? Выгоню вон!

Испуганная Элизабет выбежала из этого коридора и укрылась в другом, отходившем от лестничной площадки в противоположную сторону. Ей показалось, что она узнала голос, но не могла вспомнить, когда и при каких обстоятельствах она его слышала. Несколько минут постояла в темноте, потом прошла дальше по коридору и взялась за ручку еще какой-то двери. Но, памятуя о том, что открывать двери в этом доме — дело рискованное, она поколебалась, прежде чем войти — как знать, что ее там ожидает, — однако любопытство опять-таки оказалось сильней страха.

На этот раз Элизабет, к своему великому изумлению, оказалась в комнате, ярко освещенной большой лампой с резервуаром из розового фарфора, стоявшей на черной мраморной столешнице круглого столика на одной ножке. Большая кровать красного дерева, покрытая цветастым одеялом, зеленые полотняные занавески и истончившийся от долгого употребления ковер придавали комнате если не богатый, то, во всяком случае, приветливый и уютный вид. У камина стояло глубокое кресло, а перед решеткой, усыпанной холодным пеплом, лежала коричневая плюшевая напольная подушка.

Элизабет, ослепленная ярким светом, посмотрела в глубь комнаты, но тут услышала детский голосок и вздрогнула. За дверью, которую она оставила открытой вовнутрь, сидела на табурете женщина, левой рукой ласково гладила полные румяные щечки девочки шести-восьми лет, а правой опиралась на аккуратно сложенный зонтик. На ней было голубое саржевое платье, довольно элегантное, хотя и чуточку старомодное; за ленту черной соломенной шляпки был воткнут букетик бледных фиалок, шею и грудь украшало жабо с пожелтевшими кружевами, в руке женщина держала белую розу, которую рассматривала с мнимо внимательным видом, какой бывает у рассеянных людей, от цветка приятно пахло, но почему-то гелиотропом. Судя по грустно-красивому лицу, ей было чуть больше сорока, однако легкие морщинки ничуть не портили ее красоту. Она подняла на Элизабет серо-голубые глаза и улыбнулась ей, потом успокоила завозившуюся рядом с ней девочку.

— Мама, — спросила та, — кто эта дама?

Женщина знаком велела дочери молчать и сказала серьезным и мягким тоном, который гармонировал со всем ее обликом:

— Ты же прекрасно знаешь, что мы сегодня уезжаем.

Стоявший у ее ног саквояж крокодиловой кожи, казалось, подтверждал эти слова. Нетерпеливым движением девочка стащила с головы серую каракулевую шапочку, украшенную длинным прямым пером.

— Я устала, — сказала она, — и хочу спать.

— Поспишь в вагоне, радость моя.

Девочка облокотилась на колени матери, постучала в пол носком маленькой туфельки и, глядя на Элизабет скучающим и усталым взглядом, принялась покусывать спустившийся на лицо черный локон. Элизабет была слишком удивлена, чтобы вступать в разговор, и стояла неподвижно перед матерью и дочерью, которых ее присутствие как будто нисколько не смущало. Мать время от времени вздыхала и устремляла взгляд на бронзовые часы, которые стояли на камине и нарушали тишину мерным тиканьем.

— Какая сегодня погода? — спросила она вдруг.

Элизабет, к которой был обращен этот вопрос, почему-то оробела и помедлила с ответом.

— Небольшой ветер, — сказала она наконец.

— Дождь идет?

— Нет, мадам.

Незнакомка вроде бы обрадовалась, и легкая улыбка тронула ее губы, на миг придав молодое выражение усталому красивому лицу.

— Только и не хватало, чтобы из всех вечеров именно этот выдался ненастным мне назло, ведь я не один месяц ждала, когда часы укажут нужное время, а непогода могла бы задержать меня. Благодарю вас, мадемуазель, — добавила она погромче, — вы очень любезны.

— Мама, а кто эта дама? — снова спросила девочка.

Женщина снисходительно улыбнулась и, покачав головой, посмотрела на Элизабет.

— Моя девочка так любопытна, — прошептала она. — Вы просто не поверите.

— Я хочу спать, мама, — тянула свое несчастная девочка. — Почему мы не идем в постель?

— А часы, милочка, что ты с ними сделаешь? Ведь они могут пробить тот час, когда мама и Эмелина должны уезжать, а мы будем спать и ничего не услышим. Что тогда? Опоздаем на поезд и никуда не уедем.

— Но, мама, мне так хочется спать.

— Послушай. Ты знаешь хорошенькую маленькую девочку на часах? У нее большие крылья, как у бабочки, а в руке она держит лампу. Мама тебе ее часто показывала. Эта девочка наклонилась над чем-то, чего нам не видать. Мама обещала тебе как-нибудь потом рассказать, на что эта девочка смотрит, но она расскажет тебе об этом сейчас: хорошенькая девочка смотрит на стрелки часов, и она давно уже ждет, как и твоя мама, чтобы двадцать седьмого января нынешнего года маленькая стрелка остановилась на цифре одиннадцать, а большая — на цифре двенадцать. Тогда твоя мама возьмет саквояж, куда сложила все, что необходимо в дороге, и игрушки своей дочурки, потом встанет и вместе с Эмелиной покинет эту комнату навсегда, ты поняла? О, глядите-ка, она уснула!

Девочка действительно уснула, положив головку на изгиб руки, опиравшейся на колено матери. Та сначала отставила зонтик, осторожно подняла ребенка, взглядом попросила Элизабет помочь, взяла Эмелину за плечи и под коленки, как держат грудных детей, и принялась ее баюкать, напевая вполголоса песню «Северный мост» и поглядывая на часы, которые показывали всего-навсего половину девятого. Каждый раз, как она мерно покачивала головой, фиалки на ее шляпе вздрагивали. Иногда женщина отводила взгляд от стрелок, которые, как ей казалось, двигались слишком медленно; тогда лицо ее становилось рассеянным, а голос звучал так, словно она пела во сне, но она тут же спохватывалась и улыбалась Элизабет.

— Ох уж этот «Северный мост», — прошептала незнакомка в паузе между двумя тактами, — сколько раз я его пела моей девочке! Твой брат плывет на золоченой лодке… Вы не устали, мадемуазель? Надень свое белое платье…

— Я должна идти, — сказала Элизабет. — Я ищу… света. Нет ли у вас свечи?

— И расшитый золотом пояс… Нет, наверно. И северный ветер студеный…

— А спичек?

— Тоже нет. И северный ветер студеный вздымает крутую волну… Господин Аньель не дает мне спичек… Прошли они три шага… но я больше не увижу ни господина Аньеля, ни господина Бернара… ни того, ни другого, никогда.

После этих слов женщина умолкла, постояла в раздумье, затем улыбнулась и с какой-то сдержанной радостью закончила мрачную песню:

— …и утонули в пучине. Доброй ночи, мадемуазель.

X

Элизабет тихонько вышла из комнаты и аккуратно прикрыла за собой дверь. В коридоре спросила себя, почему же незнакомка раньше не уехала из усадьбы, которая, судя по всему, ей не по душе, и тут же пожалела, что не задала этой женщине еще несколько вопросов, однако надо сказать, что вежливая речь и любезность незнакомки вызывали у нее известную робость. Но тем не менее Элизабет чувствовала расположение к этой женщине, ей понравилось ее милое грустное лицо, особенно хороши были глаза, так часто озаряемые надеждой и какой-то детской радостью; и Элизабет дала себе слово еще раз навестить мать Эмелины до ее отъезда.

А пока что она пошла дальше по коридору и остановилась перед очередной дверью, как можно деликатней повернула ручку — вотще, дверь оказалась запертой на ключ. Девушка почувствовала досаду, потом ее охватило нетерпение, и наконец, набравшись храбрости, она постучала, по правде говоря, очень робко, даже готова была бежать, если ей скажут, что можно войти, но этого не произошло.

Следующая дверь также не подалась, а робкий стук Элизабет поглотила тишина. Тем не менее девушка еще несколько минут постояла в этой части коридора, будто надеялась, что неподатливые двери устыдятся и распахнутся перед ней сами по себе. Убедившись, что зря теряет время, Элизабет решила вернуться на лестничную площадку и подняться этажом выше.

Полминуты спустя она бродила по длинным коридорам, похожим на те, откуда она ушла, и снова несмело поворачивала ручки дверей, которые либо были заперты, либо вели в пустые комнаты. Исследовав на ощупь четыре или пять таких комнат, где она переворачивала стулья и обивала лодыжки о ножки столов, Элизабет устала и, зевнув, села в глубокое, обитое какой-то материей кресло. Это кресло было старинное: просторное и мягкое, с закругленными подлокотниками и удобно облегавшей тело спинкой, что располагало к лени и неге. Элизабет свернулась в нем, точно молодая кошечка, и провела рукой по сиденью от края до края; обнаружила, что кое-где обивка порвалась и из нее лезет волос, что многих пуговиц не хватает, а еще ей показалось, будто это кресло хранит тепло всех, кто в нем когда-либо сидел, в общем, хоть она и не могла разглядеть его в темноте, оно ей понравилось. Чем-то это кресло напоминало Элизабет господина Лера — такое же огромное и доброе, снисходительное к лени, от него исходила такая же доброта, какую она сразу почувствовала ненастной зимней ночью, как только вложила свою заледенелую ручонку в шершавую лапищу эконома; это сравнение показалось Элизабет очень точным и справедливым, и вдруг она услышала какой-то негромкий шум и подняла голову.

Недалеко от нее кто-то дышал; спокойное размеренное дыхание мало чем отличается от слышных в тишине обычных ночных шорохов, и сначала Элизабет подумала, что ошиблась. Однако стоило ей задержать собственное дыхание, как она услышала шум уже отчетливее. Вслушалась повнимательней, еще не зная, каким образом истолковать этот шум. Сомнений не было — здесь кто-то спал. Сердце девушки забилось чуточку сильней, но она не испугалась. Какой смысл бояться спящего человека? А еще больше ее успокаивало то, что спящий мужчина производил бы больше шума, возможно, храпел бы. Конечно, это женщина или ребенок.

Нащупав в кармане спички, Элизабет задумалась: как ей лучше поступить? Тихонько уйти из комнаты? Ни за что на свете! Тогда, значит, пожертвовать спичкой, чтобы обнаружить в ногах постели хитрого маленького крестьянина вроде Марселя или же, чего доброго, злого и грязного пса, растянувшегося на подстилке? Лучше постараться узнать, кто же тут спит, как-нибудь по-другому. Девушка встала, но, чтобы избежать новых столкновений с мебелью и не разбудить спящего, опустилась на четвереньки и так направилась туда, откуда доносился шум дыхания.

Она думала, что ползет к кровати, но рука ее натолкнулась на ножку кресла вроде того, в котором только что сидела и которое так походило на господина Лера не только по размерам, но и по характеру. Элизабет опустилась на колени и несколько минут слушала ровное дыхание, напоминавшее отдаленный шум прибоя; этот мирный и мерный звук ничего дурного не предвещал, и девушке захотелось протянуть руку и потрогать спящего, но она не осмелилась. Однако у нее хватило храбрости встать и склониться над креслом, так что она ощутила это теплое дыхание на своей щеке. После долгих колебаний она наконец скрепя сердце чиркнула одной из двух оставшихся спичек о подошву своей туфли.

Сначала маленький огонек ослепил ее, как вспышка молнии, и она резко выпрямилась, сама не зная зачем. А потом увидела, что поперек огромного кресла, обитого бархатом, казавшимся вишневым при свете спички, лежал, развалившись, юноша лет семнадцати в небрежной и одновременно зловещей позе, которая делает спящего похожим на мертвеца. Голова откинулась назад, из ворота рваной рубашки выглядывала могучая шея; одна рука, вытянутая вперед, так и застыла в этом положении, кисть ее словно сжимала рукоять какого-то оружия, а другая покоилась на животе, будто закрывая рану. Юноша казался смертельно усталым. Одна нога была закинута на подлокотник кресла, другая, вытянутая вперед, упиралась каблуком в пол.

Элизабет бросила спичку, так как та начала жечь ей пальцы. В нахлынувшей на нее темноте в глазах замелькали искорки, и она заметила, что вся дрожит. Никогда в жизни не видела она никого прекраснее этого спящего юноши. Чутьем поняла, что не ошиблась, когда, преклонив колени, лицом своим воспринимала его дыхание. И теперь сама не знала, отчего она дрожит: то ли от беспокойной, тревожащей душу радости, то ли от странной, неведомой ранее боли. И почему она так разволновалась? Опершись на спинку кресла, постаралась вспомнить черты лица юноши, ибо все, что его касалось — поза, одежда — приобрело в глазах Элизабет первостепенное значение, однако, хоть она и пожирала его глазами, пока горела спичка, теперь поняла, что, собственно говоря, не увидела всего, что хотела бы видеть, ни черт лица, ни цвета волос, никак не могла вспомнить, во что именно он был одет. Ослепленная его красотой, она запомнила только белые и черные лохмотья на загорелом теле.

Без колебаний Элизабет чиркнула последнюю спичку и снова склонилась к спящему. Из-под рваных тряпок выглядывало сильное и нежное янтарное тело. Одна рука оголилась, на ней трепетали синие жилки, изорванная верхняя часть рукава полосами прикрывала лоснящуюся кожу плеча, полосатую от параллельных царапин. Точно так же и черные штаны, разорванные от полбедра до подъема, позволяли видеть, что на колене согнутой ноги запеклась кровь. Но Элизабет склонилась над лицом, так, что ее темные локоны касались загорелых щек и полуоткрытого рта спящего, она еще успела разглядеть золотистые кудри над небольшим волевым лбом и не могла решить, на что еще посмотреть, но спичка вдруг погасла, и темнота снова поглотила спящего юношу, теперь его присутствие выдавали лишь свободное глубокое дыхание да солнечное тепло, исходившее от его тела, как от кожицы спелого персика.

Несколько минут Элизабет стояла неподвижно в таком подавленном состоянии, будто поглотившая ее ночь будет длиться вечно и все, что есть в нашем мире прекрасного и доброго, навсегда исчезло с того мгновения, когда угас маленький язычок пламени. Затем в поисках исчезнувшего счастья девушка вдохнула запах сена и травы, исходивший от волос юноши, и, влекомая невинной чувственностью, коснулась кончиками пальцев теплого от сна лица, круглой и гладкой коленки, упругой икры.

Когда Элизабет резко выпрямилась, кровь стучала у нее в ушах, щеки горели огнем. Она вдруг испугалась того, что чувствовала в себе, испугалась захватившего ее водоворота и проснувшейся в ней жажды чего-то, подумала, не сошла ли она с ума. Какой был бы стыд, если бы кто-нибудь увидел, как она тянула к юноше любопытствующую руку! А вдруг он притворялся, что спит, а сам хотел посмотреть, до чего дойдет ее безрассудство! При мысли о том, какой был бы скандал, если бы всем стало известно, как она вела себя с этим юношей, молодая девушка похолодела от страха. Все полученное ею воспитание не позволяло ей восстать против устоявшихся моральных канонов, и огонь, зажегшийся в ее жилах минуту назад, угас как по волшебству, стоило ей подумать, что кто-то ее осудит и что ей будут перемывать косточки. Она и сама строго осудила себя, вспомнила, как, точно неопытная воровка, тянула несмелую руку к юноше, и осталась недовольной тем, что могла бы дать повод для злословия так называемым порядочным людям.

— Элизабет!

Ее имя, произнесенное громким спокойным голосом, прозвучало где-то в глубине темной комнаты, будто эти самые порядочные люди заявили о своем присутствии. Девушка не шелохнулась; из всех заметавшихся в ее мозгу мыслей самой разумной ей показалась мысль о том, что все это ей пригрезилось; ох уж этот злой рассудок, он только и знает, что смущать ее. Однако обращение к здравому смыслу не помешало тому, чтобы Элизабет ухватилась за спинку кресла — подкосились ноги, — так как была уверена, что слух ее не подвел. Она долго молчала, наконец хрипловатым голосом спросила:

— Кто здесь?

Ответом послужил шумный вздох, потом чей-то голос произнес серьезно и немного театрально:

— Не пугайтесь, дитя мое.

Элизабет узнала голос.

— Это вы, мсье Бернар? — прошептала она.

— Да, это мсье Бернар, — ответил тот и снова вздохнул. — Тот самый мсье Бернар, который почти ничего не видит, почти ослеп, но все же замечает, когда безрассудные девочки чиркают в темноте спички, тот самый мсье Бернар, которого надо водить за руку и который дает слишком добрые советы, чтобы им следовать, не так ли, Элизабет?

Элизабет не ответила. Теперь ей было неважно, если господин Бернар и поворчит на нее, по счастливой случайности единственным свидетелем ее предосудительного поведения оказался слепой, и она в этот миг почувствовала такое облегчение, что едва сдержала радостный смех.

— Итак, — продолжал он, — скажите, Элизабет, почему вы не спаслись бегством? Разве вы не прочли мою записку?

Девушка тихонько вернулась в то кресло, в котором сидела раньше, на тот случай, если вдруг зажгут свет.

— Я вышла в сад, — сказала она вполголоса, — но возле дома стоял какой-то человек. Он угрожал мне. Я испугалась и вернулась.

Эта ложь была принята с недовольным бурчаньем.

— Мне надо было бы взять вас за руку, Элизабет, и, несмотря на мое бедственное положение из-за болезни, отвести вас на вокзал и отправить к госпоже Лера. Но вот беда: где взять денег? В этом доме деньги не водятся. Ох уж эти безумства моего брата! — воскликнул он, внезапно приходя в волнение. — Ох уж мне эти его безумства, Элизабет!

Господин Бернар снова тяжко вздохнул и сказал уже обычным тоном:

— Есть у вас деньги, Элизабет?

— У меня? — рассмеялась девушка. — Конечно, нет, мсье Бернар. У меня ничего за душой… кроме двадцати франков.

— Двадцать франков! — задумчиво произнес господин Бернар и надолго погрузился в молчание, что-то подсчитывая в уме. Через минуту попросил: — Не могли бы вы, Элизабет, в виде маленькой услуги одолжить мне пятнадцать франков?

Элизабет ничего не имела против того, чтобы одолжить господину Бернару пятнадцать франков, но сама эта мысль показалась ей забавной.

— Пятнадцать с половиной, — уточнил он. — А для ровного счета пусть будет шестнадцать, верно?

— Шестнадцать — с радостью, мсье Бернар. Когда они вам нужны?

— О, это не к спеху, — ответил он тоном великодушного кредитора. — Ну, принесите их через полчаса…

Элизабет не посмела сказать, какая докука для нее возвращаться в свою комнату. Теперь она уже вполне оправилась от первого испуга и не так сурово осуждала свое поведение, как несколько минут назад, теперь она не могла примириться с мыслью, что придется уйти из этой комнаты, где спит незнакомый юноша.

Меж тем господин Бернар снова держал речь, причем, по ее мнению, достаточно громко, чтобы разбудить кого угодно от самого глубокого сна, но Элизабет не была уверена, что имеет право просить его говорить потише, он наверняка и не подозревает о присутствии юноши, и не стоит сообщать ему, что тот спит здесь, тем более теперь, она только выдаст себя — старик удивится, почему же она сразу об этом не сказала, а возможно, особым чутьем, свойственным слепым, кое о чем догадается. Нет, лучше пусть все идет своим чередом. Рассудив таким образом, Элизабет устроилась поудобней в кресле и, погрузившись в свои мысли, продолжала слушать господина Бернара, правда не очень внимательно.

— Кто бы мог сказать, — говорил он звучным низким голосом, — что я попрошу шестнадцать франков у едва знакомой молоденькой девушки! Мне кажется, я никогда не дошел бы до такого состояния, если бы — я не боюсь этого слова — не безумства моего брата. Перед вами, дитя мое, раздавленный жизнью человек. Это было бы еще ничего, если бы об этом никто не знал, но это известно всем на свете, и никто меня не уважает — как можно уважать человека, по которому жизнь прокатилась катком? Здесь, в Фонфруаде, меня уважает только этот старый ребенок Аньель, у него какая-то мания уважения, но уж остальные!.. Брат! Мать! Эва! Да и вы, Элизабет, не уважаете меня. Иначе вы серьезней отнеслись бы к моей записке, которую я вам недавно показал, и покинули бы этот дом. Не возражайте, — (Элизабет и не собиралась возражать), — я и сам себя не уважаю. Жизнь прошлась по мне, точно дорожный каток. Что ж, сам виноват. Думал, можно сплутовать в игре с жизнью и получить от нее великие ценности, о которых иногда печется молодость: любовь, славу и что там еще. Но, играя с жизнью, получаешь от нее лишь ловкие подделки, с помощью которых она и подминает людей под себя: заставляет любить подделку, внушая, будто это нечто настоящее; вместо любви подсовывает мелкие приключения, вместо славы — минутные удачи. А потом наступает день, когда ты лишаешься даже этих мелочей и отдаешь себе отчет в том, что ты стар, и сам удивляешься тому, что довольствуешься мизерно малым; например, мысль о добром обеде утешает тебя в том, что никто никогда тебя не любил. И вот я понял все это в один прекрасный вечер и наверняка должен был бы опечалиться, но со мной этого не произошло. Давно это было. А потом… ах! Мне пятьдесят семь лет, дитя мое. И сегодня у меня одна лишь забота: как бы раздобыть на ежедневную пачку сигарет, а еще я все время думаю, наемся ли досыта за обедом. Что же касается моих честолюбивых помыслов — вы здесь, Элизабет? — то они стали совсем другими, и сейчас я могу их выразить одной фразой в виде пожелания: лишь бы мой брат не выставил меня за порог!

— Выставить за порог вас, мсье Бернар? — воскликнула Элизабет, пораженная последними словами собеседника. — Кто посмел бы выставить вас за порог при том…

— …что я почти слепой? — тонко подметил он. — Совершенно верно, дитя мое. У моего брата хватило безумия собрать под этой крышей больше народу, чем он может прокормить, и он не выставит за порог слепого. Не так ли, Элизабет?

— Я в этом уверена, мсье Бернар.

— Я тоже, я тоже. Впрочем, если бы такая некрасивая мысль пришла ему в голову, я бы поговорил с ним о всеобщей морали, чтобы увидеть, как он побледнеет. «Чтобы увидеть, как он побледнеет» — это только оборот речи, — поправился господин Бернар, — ибо я этого не увидел бы, а скорее воспринял бы особым чутьем, какое бывает у моих собратьев по несчастью. Ах, дитя мое, до чего же безумен мой брат! Из-за этой самой всеобщей морали, которой озадачивают нас небеса, он открыл дверь усадьбы всем паразитам родственникам! Нас восемь человек, и мы кормимся тем, чего хватило бы от силы троим, да и то если это люди, умеренные в еде. Впрочем, что я говорю — восемь! С вами — девять, Элизабет. Ибо вы остались среди нас, — со вздохом продолжал он, — несмотря на мое предупреждение, которым вы не воспользовались потому, разумеется, что не уважаете меня так же, как и все остальные.

— Но, мсье Бернар, я питаю к вам искреннее уважение!

— Оставьте вежливые фразы, Элизабет, и поговорим серьезно. У вас хороший аппетит?

— Не знаю. Смотря когда…

— Так отвечают все любители поесть, — с грустью заметил он. — Видал я таких предостаточно. Вы нас погубите, Элизабет. Вы очаровательное дитя, но вы нас разорите. Ах, почему вы не ушли сразу же, как только я подсунул вам эту записку? Вам надо было бежать со всех ног с вашими двадцатью франками, бежать из этого зловещего обиталища.

— А что же мне здесь грозит, мсье Бернар?

— Вам? Да ничего! Я боюсь не за вас, а за нас, за себя, в конце концов!

Элизабет от злости вскочила на ноги.

— Так значит, вот почему вы хотели меня запугать? Хотели просто-напросто отделаться от меня?

— Ну конечно, — с наивным цинизмом ответил старик.

— Вы что же, мсье Бернар, думаете, я приехала бы сюда, если была бы вольна поступить иначе?

— Этого я не знаю, Элизабет, только зачем говорить с больным стариком таким злым тоном, зная, что это его огорчит и взволнует. Пощадите меня, дитя мое!

Элизабет пробормотала:

— Ну, это уж слишком!

Снова села в кресло, сердце ее бешено колотилось от возмущения. Довольно долго оба молчали, затем господин Бернар снова заговорил:

— Элизабет, — сказал он, — милая малютка Элизабет.

Она не отвечала.

— Вы забыли, что обещали мне несколько минут назад? Можете вы оказать мне эту маленькую услугу, о которой я прошу скрепя сердце, сейчас же? Ну, будьте же сострадательны к беде доброго старого человека, которому нечего курить. Одолжив мне эту небольшую сумму, вы сделаете меня счастливым дня на четыре. Подумайте только — на четыре дня! И я сегодня же рассчитаюсь с этой ужасной девицей…

— С какой ужасной девицей? — сухо спросила Элизабет.

— Ах да, вы не можете этого знать. Дитя мое, когда я говорю, что мадемуазель Эва ужасная девица, я, конечно, преувеличиваю, но меня она просто раздражает, она без ума от моего брата и соперничает в низости с Аньелем, которого побаивается, воображая, будто он может уронить ее в глазах хозяина и тот изгонит ее из усадьбы, как будто Аньель, этот божий агнец, способен на такое! Но как бы там ни было, я должен Эве незначительную сумму, и она требует возврата долга каждый день, если не словами, не изустно, то по крайней мере взглядами, которые я ощущаю кожей, как вы ощущаете прикосновение руки.

— Как вы чувствительны, господин Бернар!

— Не смейтесь надо мной, Элизабет. Так вот, я рассчитаюсь с иностранкой, а завтра пошлю Сержа за сигаретами.

— Сержа, — повторила Элизабет, вдруг задумавшись.

— Прошу вас, не медлите, — сказал господин Бернар. — Если вас здесь застанут, это может испортить все дело.

Элизабет вышла.

Вскорости возвратившись, удивилась, увидев полоску света под дверью, и спросила себя, не ждет ли ее какой-нибудь подвох. С чувствами, о которых нетрудно догадаться, девушка посмотрела в замочную скважину и увидела спящего юношу, который лежал в кресле в том же положении, в каком она его оставила. Это успокоило Элизабет. Она смотрела в крошечное отверстие то правым, то левым глазом и все никак не могла насмотреться. Однако через несколько минут восхищение сменилось горечью в душе, и она оставила это бесплодное созерцание. Печально вздохнув, открыла дверь и вошла в комнату.

Просторная и с высоким потолком, комната поначалу казалась уютной и даже создавала какое-то представление о роскоши; однако при более внимательном осмотре впечатление менялось. Огромная кровать с балдахином на резных стойках, горделиво красовавшаяся малиновым бархатным пологом, сразу привлекала взгляд, но и роскошные драпри не могли скрыть разрушительное действие времени и жучков-точильщиков, похоже было, будто это утратившее благородство сооружение не один месяц простояло под дождем и солнцем, ибо бархат сохранял свой первоначальный цвет только в складках, а в остальных местах малиновый цвет перешел в розовый, а то и в желтый. Бледная обивка давно утратила всякие следы узоров и отставала от сырых стен длинными тяжелыми полосами, качавшимися при самом легком сквозняке, точно пальмовые листья. Были тут и бюро красного дерева со вздувшимися панелями, и обтянутые плюшем кресла, щетинившиеся конским волосом, — все это свидетельствовало о былом стремлении к роскоши, от которой теперь остались лишь жалкие следы. Ни в одном комоде не было ящиков: все они стояли на полу без всякого порядка, до краев наполненные грязным бельем, некоторые из ящиков стояли даже на кровати. Все здесь было расползшееся, рваное, грязное. На камине, рядом с кастрюлькой, неизвестно для чего оказавшейся там, стояла керосиновая лампа без абажура и заливала безжалостным светом все помещение, выглядевшее как после стычки с повстанцами.

Не успела Элизабет все как следует разглядеть, как господин Бернар потребовал у нее деньги, которые уже считал своими.

— Вот, пожалуйста, — сказала она, перейдя через всю комнату, чтобы вручить ему требуемое.

Больной сидел на маленьком стуле с прямой спинкой в нише окна, прикрывшись от света занавеской.

— Можно подумать, что вы кого-то выслеживаете, — сказала Элизабет, подавая ему шестнадцать франков.

Он ощупал монеты, после чего они исчезли в одном из карманов жилета.

— Это я-то кого-то выслеживаю? Вы шутите, дитя мое. Кого мне выслеживать, Господи Боже мой! С моими-то глазами! Скажите-ка лучше, не пахнет ли на лестнице обедом?

— Да нет.

— Странно. Однако…

По привычке господин Бернар сунул два пальца в другой жилетный карман и вытащил большие карманные часы, подержал их некоторое время в чашечке ладони, и вид у него был как у застигнутого на месте преступления вора, но он быстро оправился и протянул часы Элизабет, дабы она смогла оценить их по достоинству:

— Золото и платина. Я не предлагаю их вам в подарок, дитя мое. Когда голод постучится в дверь усадьбы, я попрошу моего друга Сержа отнести эту фамильную драгоценность в ломбард. Ох уж эти безумства моего брата, Элизабет! А пока скажите, пожалуйста, который час.

— Четверть одиннадцатого.

— А вы уверены, что не почувствовали на лестнице запах супа? Обычно дом начинает благоухать в десять часов. Надо мне было спросить об этом у Аньеля, когда он принес лампу, но он всегда отвечает так, что приводит меня в отчаяние. Все не в лад.

Однако молодая девушка слушала господина Бернара вполуха. Глаза ее были прикованы к лицу спящего юноши, она по-прежнему удивлялась, как это его не разбудил громкий разговор, и вскоре сочла благоразумным известить господина Бернара о присутствии в комнате этого незнакомца.

— А вы знаете, что мы не одни? — шепотом спросила она.

— Дитя мое, ничего нового вы мне не сообщили, — ответил старик. — Вы говорите о Серже?

— Я не знаю, как зовут этого… господина, — сказала притворщица, а сама в это время дрожала от волнения, будто узнать имя юноши было для нее все равно что заключить его в свои объятья.

— Ну да, этого господина зовут Серж, и он спит так крепко, что вы его не разбудите, выстрелив из ружья у него над ухом.

«Какая жалость! — подумала молодая девушка. — Если б я это знала, я поцеловала бы его».

— Вы не разбудите его, даже если положите вашу прелестную ручку на его лицо, — продолжал господин Бернар с нежностью в голосе.

Элизабет вздрогнула.

— Почему вы так говорите? — пробормотала она.

— А почему бы мне так не говорить? — возразил он еще более любезным тоном. — Боитесь, что этот паренек проснется?

— Мне это безразлично, — сказала она, сама не зная, что говорит.

— Тем лучше, — сказал господин Бернар, — значит, вы мне сейчас поможете. Пожалуй, не будет лишним предупредить вас, что у Сержа деревенские манеры. Он способен свалить с ног того, кто разбудит его внезапно. И частенько случается, что он приходит в ярость… тогда он великолепен! Мне нравятся такие непосредственные, примитивные натуры, а вам, Элизабет? Нет?

На этот счет у Элизабет не было определенного мнения; собственно говоря, у нее в последнюю минуту не было собственного мнения ни о чем на свете, и она чувствовала, что вот-вот расплачется.

— Как вы еще молоды, — продолжал господин Бернар. — Но пройдет немного времени, и вы научитесь распознавать поэзию простого народа. Серж — обыкновенный деревенский паренек. Читать он не умеет, это одна из его отличительных черт. Зато он силен. Сегодня вечером подрался в деревне, потому и спит так крепко, и одежда его изорвана. Я взял его к себе после того, как умер его отец, а тот в деревне был главный масон. Брат мой хотел этому воспротивиться под предлогом, что, мол, в усадьбе хватит места только для родственников. Я встал на защиту четырнадцатилетнего сироты и во имя всеобщей морали поселил его здесь.

Старик тихонько засмеялся и поправил очки.

— Сначала бедному мальчугану пришлось немало пострадать, пока он не привык к образу жизни в этом доме. Что и говорить, поменять местами день и ночь — это чудовищно, вы согласны со мной? Ну, пусть мой брат сам может спать только днем, это бы еще куда ни шло, он болен, нервы пошаливают. Но когда еще шесть человек перенимают причуды неврастеника и, подражая ему, живут при свете ламп и свечей, мне порой кажется, Элизабет, что это уж слишком. Наша мать поступает так, потому что она мать и еще не пришла в себя после того, как полсотни лет тому назад произвела на свет такое чудо; Эва — потому что влюблена в это самое чудо, хотя ему уже ничего от нее не надо; госпожа Анжели — потому что она сумасшедшая, вот уже десять месяцев каждый вечер воображает, будто покинет Фонфруад, уедет на поезде, отходящем в час ночи, к своему мужу; Аньель — потому что рожден идолопоклонником и теперь его идол — мой брат. То же самое и со всеми остальными! Этот шарлатан соблазнил их лицемерной добротой и разглагольствованиями о морали. Убедил их, что сносно жить можно только в этом самом доме, который вот-вот рухнет, жить вдали от всех, но рядом с ним, настолько рядом, чтобы он не ощущал своего одиночества. И каждый вечер, опасаясь, как бы не ослабела его власть и как бы эти люди не проснулись и не восстали, он повторяет вчерашние лживые слова, усыпляя страхи, подавляя протест. Порой я спрашиваю себя, а не наделен ли он колдовской силой, как волшебник былых времен, и не повелевает ли он людьми на расстоянии, одним усилием мысли.

— Что вы хотите этим сказать?

— Знаете, почему вы сегодня не ушли? Вовсе не потому, что кто-то пытался вас задержать. Вас сторожили только в первый день, так как необходимо было вас приручить. А теперь это не нужно: вы сами никуда не уйдете. От меня скрыли день и час вашего приезда, потому что мне не доверяют, и моя записка попала к вам слишком поздно, вы к тому времени уже подчинились воле этого человека, еще не увидев его, повиновались его приказам. А значит, Элизабет, вы не ушли, потому что он этого не хотел. Он, видите ли, желает, чтобы рядом с ним были вы, чтобы вы были к нему ближе, чем все остальные, он надеется, что ваша молодость его согреет.

— Мне это непонятно, мсье Бернар. Ведь он не имеет права удерживать меня здесь силой. Я напишу госпоже Лера.

— «Я напишу госпоже Лера!» Какая очаровательная наивность! Да не напишете вы госпоже Лера по той простой причине, Элизабет, что будете счастливы в этом доме, как все остальные.

— Да вам-то откуда это известно?

— А я все вижу ясно. В этом обиталище иллюзий я один сохраняю трезвую голову и здравый смысл, я не поверил сладким речам колдуна. Именно из-за этого он и хотел бы выставить меня за порог. Но как выставишь за порог слепого, правда, Элизабет?

— Да, конечно, мсье Бернар!

— Тогда всеобщая мораль показала бы свое истинное лицо. Но хватит болтать, малютка. Вот-вот сюда придет Аньель за Сержем, чтобы он помог ему собрать на стол. А вы ступайте в свою комнату. Воспользуйтесь хотя бы этой ночью для сна, дитя мое, пока вас не научили проклинать солнце и жить при свете тусклой лампы. Но сначала помогите мне разбудить беднягу Сержа.

В этом деле не обошлось без недоразумений, Элизабет была слишком взволнованна, плохо понимала, что говорил ей господин Бернар, и выполняла его распоряжения весьма неловко. Сначала слепой взял юношу под мышки и, прижав к себе его обмякшее тело, поставил на ноги. А Элизабет должна была в это время стать на кресло и вылить стакан холодной воды на голову спящего; она выполнила поручение так неуклюже, что вся вода попала на плечо господина Бернара, который, забыв всякую вежливость, принялся ругать девушку, будто она сделала это нарочно. Тогда у нее задрожали руки и ноги, и, снова наполняя стакан, Элизабет пролила полкувшина себе на ноги. Меж тем господин Бернар жаловался, что он весь мокрый и Серж вот-вот выскользнет из его рук на пол, но молодая девушка все никак не могла решиться вылить стакан воды на эту свесившуюся голову, которую она охотнее обвила бы руками и покрыла поцелуями. Однако в конце концов вняла укорам старика и, зажмурившись, выполнила то, что от нее требовалось.

Дрожь пробежала по плечам парня, он встряхнул головой и одновременно сделал круговое движение рукой, будто от кого-то отмахивался. Локтем отпихнул господина Бернара, качаясь, сделал несколько шагов к двери, пнул ногой комод, состроил гримасу, зевнул и открыл глаза. Веки его медленно поднялись над серо-зелеными зрачками. Затем он потянулся, воздев кулаки к потолку, и, не успев закончить второй зевок, увидел вдруг Элизабет. От удивления так и остался с разинутым ртом и с глупым видом уставился на девушку.

Элизабет не тронулась с места. Стоя у кресла, следила взглядом за юношей словно завороженная. Через несколько секунд Серж, все еще пошатываясь, точно пьяный, подошел к ней, протянул руку и забрал в горсть локон ее лоснящихся черных волос. Элизабет не воспротивилась, но розы на ее щеках уступили место восковой бледности. Волосы в коричневой, чуть ли не черной от загара руке парня шелестели, как сминаемая ткань. Прошло еще несколько мгновений, показавшихся Элизабет нескончаемыми, однако ей все равно хотелось, чтобы мгновения эти длились и чтобы вместе с ними ее не покидала смутная тревога, от которой у нее захватывало дыхание, теперь всему на свете она предпочитала эту непонятную муку, вобравшую в себя столько радости. Ей представлялось, что простыми движениями грубых пальцев Серж забирал себе ее жизнь, и она чувствовала, что сейчас упадет, как вдруг его рука отпустила черный локон.

— Кто это? — спросил он, подбоченясь.

— Элизабет, — хмуро ответил господин Бернар. — Новоиспеченная приверженка всеобщей морали.

— Морали… мсье Эдма, — машинально повторил Серж.

Тут он провел пятерней по своим выгоревшим на солнце и цветом напоминавшим сливочное масло волосам. Светлые на фоне загорелого лица глаза не отрываясь смотрели на оцепеневшую молодую девушку; в этом пристальном взгляде она поочередно прочла любопытство, изумление, легкую насмешку и какое-то непонятное удовольствие. Немного успокоившись, Элизабет снова села в кресло.

— Почему ты так на меня смотришь? — спросил Серж.

Голос у него был приглушенный и с хрипотцой, но приятный; чувствовалось, как он делает над собой усилие, чтобы говорить тихо, хоть это плохо у него получается, ибо он привык драть глотку, как всякий крестьянин, имеющий дело со скотиной.

— Послушай, Серж, — сказал господин Бернар, осушая носовым платком воду на рукаве, — оставь ее в покое и пойди займись обедом. Скажи Аньелю, что посылать за мной не надо, я спущусь сам. Лучше скажи так: «Бедный слепой спустится в столовую сам». И унеси лампу. Бедному слепому она ни к чему.

— Хочешь, пришлю Марселя? — спросил Серж, направляясь к камину.

— Марсель в саду, — сказала Элизабет, подсознательно желая обратить на себя внимание.

Заслышав звуки нежного и робкого голоса, Серж повернулся к девушке, и Элизабет впервые увидела улыбку, внезапно озарившую красивое, чуть насмешливое лицо юноши. И снова она ощутила в груди бешеные толчки и то же самое, что и минуту назад, — сладкое страданье. За то, чтобы увидеть на лице Сержа вот это выражение счастья и восхищенья, она, как ей казалось, отдала бы жизнь. В смятении Элизабет подумала, как хорошо было бы сто раз вот так расставаться с Сержем, лишь бы каждый раз его улыбка говорила ей о его любви к ней. Словно во сне слышала она, как господин Бернар говорил, что Марсель ему не нужен, и жаловался, что у него теперь мокрый рукав — и даже эти слова делали ее счастливой. Две-три секунды все вокруг казалось ей невыразимо прекрасным, потом Серж взял лампу, пошел к двери и вышел в коридор. Что-то в груди ее защемило, будто чья-то рука стиснула ей сердце. Элизабет встала и пошла вслед за Сержем.

XI

Он ждал Элизабет в конце коридора и махнул рукой, подзывая ее к себе, горящую лампу он держал высоко над головой. Девушка, хоть и была очарована, тем не менее немного побаивалась, и первой ее мыслью было вернуться в комнату, из которой только что вышла, но она тут же сочла эту мысль нелепой. В окружающей ее темноте этот юноша, освещенный будничным светом керосиновой лампы, казался ей лучезарным видением. В нерешительности Элизабет прислонилась к стене. Серж снова махнул рукой, на этот раз более властно, а сам с места не тронулся. Тело Элизабет как будто не повиновалось ей, и она вдруг отдала себе отчет в том, что идет к парню с насмешливым и высокомерным лицом, который, однако, улыбался, возможно, оттого, что видел, как быстро она ему повинуется.

Когда Элизабет подошла к нему, он взял ее за руку и шепотом велел следовать за ним. Они вместе пересекли площадку и спустились этажом ниже. Там молодой человек вдруг задул лампу и затащил Элизабет в самый темный угол. Тут она увидела качающийся свет в конце коридора, затем — огромную тень на потолке, наконец показалась мадемуазель Эва в длинном светло-голубом платье со свечой, пламя которой трепетало и грозило вот-вот погаснуть. Иностранка прошла по диагонали через лестничную площадку и миновала Сержа и Элизабет, не заметив их; она шла широким скользящим шагом, слегка раскачиваясь, словно в танце, а когда ступила на лестницу, начала напевать что-то вполголоса.

Серж подождал, пока Эва не скрылась из вида. Затем Элизабет услышала, как он осторожно поставил лампу на ступеньку, и снова ее охватила дрожь, будто она почуяла приближение опасности. Еще за минуту до этого Элизабет начала побаиваться Сержа. Теперь он стоял рядом с ней, и вдруг она почувствовала, как его большая и теплая рука погрузилась в ее густые волосы, словно он хотел своей грубой пятерней причесать шелковистые тяжелые локоны. Потом губы Сержа защекотали ее ухо, и она услышала хрипловатый шепот:

— Если хочешь, мы можем удрать отсюда вдвоем.

Элизабет не отвечала. Держа голову прямо, она трепетала, ощущая на лице теплое дыхание юноши. Непонятно почему слезы навернулись ей на глаза и покатились по щекам, но она не пыталась утирать их.

— Оставьте меня, — сказала она наконец.

Она хотела сказать совсем не то, но от страха у нее вырвались именно эти слова, прежде чем она успела подумать. Впрочем, Серж как будто бы не обратил внимания на этот грозный приказ, так как отдан он был ничего не выражавшим тоном. Он снова и снова запускал пятерню в волосы Элизабет, подносил их ко рту и к глазам, тер ими щеки, будто хотел умыться роскошными волосами девушки, как водой. Элизабет как раз и пугало то, как жадно он хватал ее локоны, перетирал их в пальцах, нюхал и дышал на них, точно плотоядное животное, ухватившее лакомый кусок.

Заслышав шум на первом этаже, Элизабет вздрогнула.

— Не бойся, — прошептал он. — Сейчас мы сойдем вниз, и ты спрячешься в буфетной. А после того как я разделаюсь со столом, мы удерем.

Вместо ответа Элизабет пожала ему руку, за всю свою жизнь она никогда не была так переполнена счастьем, как в эту минуту. Темная лестница в огромном унылом доме превратилась для нее в сказочный чертог, теперь она любила все: темноту, потрескивание половиц и стен, затхлый запах пыли, которой приходилось дышать, и страстно желала, чтобы шум шагов, удерживавший их здесь, на этом месте, никогда не затихал, ей хотелось стоять вот так, рука об руку с Сержем, до самой смерти.

Немного погодя он взял в руку лампу, не зажигая ее, и оба спустились по лестнице. В прихожей Серж повел Элизабет к низенькой двери под лестницей, которую она прежде не заметила. Потом они прошли довольно большое расстояние, и Элизабет, хоть не видела ни зги, по звуку шагов догадалась, что идет по мощенному каменными плитами коридору. В душе ее ликовал праздник, и она с трудом удерживалась от того, чтобы рассмеяться или идти вприпрыжку, задавала спутнику разные вопросы, но он только шикал на нее. Наконец Элизабет услышала, как Серж позвякал ключами в кармане и открыл дверь, петли которой громко заскрежетали.

— Тут мы можем разговаривать, — сказал он, чиркая спичкой. — Мы в той стороне дома, которая смотрит в долину.

И вот он зажег лампу и провел ею вокруг себя, чтобы показать девушке помещение, в котором она оказалась. Та подняла голову и увидела свод так высоко над головой, что свет лампы едва его достигал. Это был огромный зал. Высоченные стены, оклеенные дрянными, дешевыми обоями пепельно-зеленого цвета, подавляли своей высотой группки стульев и кресел, и те по контрасту казались маленькими. На пол были наброшены старые, истертые ковры, но они не могли скрыть обширное пространство, выложенное розовым кирпичом, который вблизи стен позеленел от сырости. Занавески из сурового полотна плотно закрывали оба расположенных друг против друга окна.

— У монашек это была трапезная, — сказал Серж.

Элизабет стояла рядом с ним, пораженная огромностью этого зала, казавшегося ей излишне просторным, и с любопытством озиралась. В недрах монументального камина три жалких полена пытались создать иллюзию тепла, но лишь исторгали копоть на зябко ютившиеся возле него кресла. В середине зала стол, кое-как загороженный от сквозняков прохудившимися створками обтянутой плюшем ширмы, был покрыт клеенкой и ждал обедающих. Элизабет насчитала шесть приборов. На почетном месте, поближе к камину, стояло выкрашенное белой краской кресло в стиле рококо, при каждом порыве ветра его окружали клубы черного дыма, который потом медленно и элегантно завихрялся вокруг графинов.

— Они сегодня придут все? — спросила Элизабет, вспомнив о безлюдье за столом в первые дни ее пребывания в усадьбе.

— Все. Им велено хоть на брюхе приползти.

— И они здесь веселятся?

— В это трудно поверить. Чаще ругаются. Как-то господин Эдм сказал, что им не найти лучше места, чтобы кричать друг на друга, чем эта трапезная. Послушай, какое здесь эхо.

Серж поставил лампу на стол и вдруг превратился снова в мальчишку: сложив ладони рупором, принялся гукать, как филин. Этот звук, мягкий и зловещий, прокатился под сводом и отдался эхом в каждом углу зала.

Элизабет посмотрела на молодого человека наивно-восхищенным взглядом и сказала, что в темноте вполне можно подумать, будто на самом деле кричит филин.

— Это еще что, — сказал польщенный Серж.

И он поочередно издал скорбный вопль совы, бесконечный зов кукушки, затем дерзкую ликующую песнь дрозда, и все эти голоса звучали в старой трапезной как вызов ночи и печали. Молодой человек старался превзойти себя, отчего лицо его приняло серьезное, озабоченное выражение, еще больше красившее его в глазах Элизабет, и той стоило немалого труда удержаться от того, чтобы не броситься ему на шею и тем самым не остановить его вдохновенные импровизации. Впрочем, он сам вдруг прервал рулады и схватил Элизабет за руку. Она сразу узнала размеренные шаги господина Аньеля в коридоре. Секунду поколебавшись, Серж быстро увлек девушку в самый темный конец зала, где находилась какая-то дверь.

Не успев сообразить, что происходит, Элизабет оказалась на плетеном стуле в темной комнате и услышала, как Серж разговаривает с господином Аньелем короткими грубыми фразами.

— Сегодня ты в буфетную не ходи. Я сам займусь посудой.

В ответ послышалось невнятное сердитое бормотанье, девушка разобрала только произнесенное с нажимом слово «долг». Потом ей показалось, что господин Аньель направился в ее сторону, но Серж, должно быть, загородил ему дорогу, ибо шаги вдруг смолкли и послышалась какая-то возня, а потом все стихло.

— Это неслыханно! — воскликнул господин Аньель немного погодя.

— Вот видишь, — сказал Серж, — тебе и с места не тронуться.

Внезапно парень, видимо, решил переменить тактику и рассмеялся.

— Послушай, — сказал он самым мягким тоном, на какой был способен, — ну почему бы тебе не быть добрым ко мне? Ведь когда-то, стоило мне провиниться, ты все брал на себя, чтобы господин Бернар не задал мне трепку. Когда я убегал, а потом возвращался, ты всегда меня защищал, так или нет? И не задавал мне никаких вопросов.

Молодой человек говорил так вкрадчиво, что Элизабет почувствовала ревность, как будто ей принадлежало исключительное право на ласковые речи Сержа.

— Ну, сделай мне одолжение, — продолжал тот, — совсем маленькое одолжение. Ведь я тебя прошу всего-навсего не ходить сегодня в буфетную во время обеда. Никто ничего и не заметит… Гляди, я тебя отпускаю, значит, доверяю…

Судя по тому, что господин Аньель смолчал, он уступил, однако Элизабет так и не могла простить Сержу его вкрадчивых речей, мысль о том, что он может говорить таким тоном с кем угодно, заставляла ее по-настоящему страдать. Меж тем мужчины отошли от двери, и теперь она слышала лишь шум их шагов по выложенному каменной плиткой полу, а слов разобрать не могла.

Через несколько минут перед ней появился Серж с фонарем. Не говоря ни слова, он взял Элизабет за руку и быстро провел в примыкавшую к буфетной комнату, служившую отчасти кухней, отчасти кладовой, о чем свидетельствовало нагромождение запыленных сумок и чемоданов, давно утративших первоначальные формы.

— Посиди за дверью, — скомандовал он. — Я скоро освобожусь. Если вдруг зайдет со мной в буфетную кто-нибудь еще, замри. Только вряд ли это придет кому-нибудь в голову. Где же передники? Ты не видела белые передники на каком-нибудь стуле?

Серж пошел с фонарем в буфетную, передвинул стул, открыл стенной шкаф и с треском снова захлопнул дверцу.

— Да где же они, в конце-то концов?

Вернулся в кладовую и с недовольным видом посветил фонарем во все стороны.

— А-а! Да ты на них сидишь!

Девушка покраснела, будто в чем-то провинилась, и встала. Серж быстро развернул один из передников и нацепил его на себя.

— Тесемки, — торопливо проговорил он. — Завяжи тесемки сзади, побыстрей!

Его резкий тон настолько смутил Элизабет, что у нее задрожали руки и с первого раза узел не получился. От ужасной мысли, что Серж больше не любит ее, сердце девушки внезапно сжалось, но к огорчению примешивалась и радость оттого, что она удерживает рядом с собой этого нетерпеливого рослого парня. Как только тесемки были завязаны, он пошел прочь, но из какого-то неосознанного кокетства обернулся с порога, держа у груди стопку тарелок, глянул на Элизабет и прочел на ее любящем и расстроенном лице то восхищение, в котором хотел еще раз убедиться. И действительно, неискушенной девушке он в этот миг показался еще красивее: безупречная белизна передника подчеркивала золотистый загар его лица и рук. Успела еще заметить, как волевые губы Сержа раздвинулись в легкой торжествующей улыбке, и он вышел.

Нарушив строгий приказ, Элизабет подбежала к двери, которую он притворил за собой, но — увы! — подсматривать в замочную скважину оказалось невозможно, так как в этой двери замка не было. На глаза девушки тут же навернулись крупные слезы, так что фонарь на столе она видела как через плохо отлитое стекло. Несколько секунд Элизабет из гордости сдерживалась, потом все-таки заплакала от злости и обиды, а еще больше — от любви. Оглядев дверь повнимательней, заметила внизу кошачий лаз.

Через мгновение она растянулась на полу и стала смотреть в это маленькое окошко, наблюдать за тем, что там делали Серж и господин Аньель. Последний тоже был в белом переднике до самых лодыжек, и девушке он показался еще безобразней, чем обычно, хотя молодому человеку точно такой же передник придавал в ее глазах неземную красоту. К радости Элизабет, Серж находился на достаточном расстоянии от нее, так что она могла видеть его с ног до головы и наблюдать, как он держится, не пропуская ни одного его жеста. Он ходил вокруг стола, быстро и ловко расставлял тарелки, и в движениях его было столько красоты, что Элизабет даже заподозрила, не догадался ли молодой человек о том, что она за ним подглядывает. Время от времени он потешался над господином Аньелем: делал вид, что вот-вот уронит тарелку, или, проходя мимо, развязывал тесемки его передника. Старик не сердился на эти мальчишеские выходки, лишь кротко улыбался и снова завязывал тесемки.

Через несколько минут Серж зашел за ширму, где, видимо, находился посудный столик, потому что Элизабет услышала, как он звякает ножами и вилками в выдвижном ящике. В эту минуту дверь трапезной медленно отворилась, и вошла иностранка. Остановилась на пороге с подсвечником в руке и подняла свой острый нос, как бы желая вдохнуть запахи доброго обеда.

— Я не чую никакого запаха, — разочарованно протянула Эва. — Аньель, неужели суп еще не готов?

— Суп, мадемуазель? Ах, да, ведь вы не знаете: у нас сегодня холодное блюдо. Уголь кончился.

Тяжко вздохнув, Эва вошла в зал.

— А газ? — спросила она, ставя подсвечник на маленький столик. — Наверно, в двадцатый раз отключили?

Аньель поднял голову и, повернувшись спиной к иностранке, принялся протирать стаканы кухонным полотенцем. Та лениво опустилась на стул, закинула ногу на ногу и расправила складки своей длинной голубой юбки, по нижнему краю которой были вышиты розовым шелком фигурки мышей. Выпрямила стан, точно амазонка, провела ладонью по бедру и, облокотившись на стол, подперла голову рукой, а широкое лицо ее приняло мечтательное и одновременно хитрое выражение.

— Конечно, — задумчиво сказала она, — нам подадут картофельный салат!

Никто не стал с ней спорить.

— Как в былые времена, — вполголоса добавила иностранка, — в отцовском доме, когда я была маленькая.

Внезапно ее оторвал от воспоминаний господин Аньель, который протянул руку перед ее носом, чтобы взять стакан.

— О, Аньель, — сказала Эва, — как далеко я была сейчас и от вас, и от этого дома! Всякий раз как я вдруг вижу вас, никогда не могу сказать, обожаю я вас или ненавижу. Я только что поднималась в свою комнату, чтобы переодеться, задремала в кресле и во сне увидела вас. Вы были очень милы и похожи на ангела, хотя ангел с бородой — это немного смешно. Как вы знаете, Аньель, у ангелов бороды не бывает, но все равно вы казались мне ангелом. Должно быть, виной тому этот белый передник, он чем-то напоминает ангельскую тогу…

Только сама она и рассмеялась, а господин Аньель ничего на это не сказал, лишь устремил на иностранку суровый взгляд.

— А сейчас, — продолжала Эва, — я весьма к вам расположена, в этот вечер я позабыла все обиды на вас и на всех остальных. Однако, хоть я и смеюсь, Аньель, в сердце у меня печаль, потому что господин Бернар выпил всю мою микстуру. Бутылка осушена до дна. Да, да. Я только что зашла в столовую, неся в душе счастье, и вдруг… — увы! — бутылка пуста!

— Странно, — сухо заметил Аньель. — Господин Бернар выпил всего-то стаканчик, и оставалось добрых полбутылки, готов в этом поклясться.

— О, негодный Аньель, опять вы со своими подозрениями, — простонала иностранка. — А я-то хотела просить вас пойти к… сами знаете к кому и попросить для меня еще бутылочку моего питья, но теперь вижу, что у вас недоброе лицо и вы этого ни за что на свете не сделаете. Так вот, я вас ненавижу, Аньель. И вид у вас как у приходского священника, переодетого женщиной. Вот вам.

Выпалив эту тираду, Эва повернулась на стуле и села спиной к господину Аньелю, который, не разжимая губ, продолжал протирать стакан. В этот миг появился Серж с ножами и вилками и стал раскладывать их на столе, но так тихо, что надувшаяся иностранка этого не слышала; впрочем, ее клонило ко сну: рот приоткрылся, немного взлохмаченная голова все больше и больше клонилась вниз. Рискуя выбить графин из рук господина Аньеля, Серж подтолкнул его локтем и подмигнул, едва сдерживая смех.

— Графин! — испуганно вскричал тот хриплым голосом. — Серж, разве можно так пугать?

Эва вздрогнула.

— Что такое? — спросила она, отводя со лба выбившуюся прядь волос. — О, Серж! Как увижу вас в белом переднике, так мне кажется, что передо мною ангел.

«Мне тоже!» — сказала про себя охваченная гневом и любовью Элизабет. И сжала кулаки.

— Вам всегда мерещатся ангелы, после того как вы хлебнете вашего лекарства, мадемуазель Эва?

Этот нахальный вопрос был задан с обворожительной улыбкой. Иностранка усмехнулась.

— Не знаю, сердиться мне или забыть все обиды, когда вы вот так улыбаетесь, Серж. О, да у вас изодрана одежда, вы ранены!

— Ранен! — воскликнул господин Аньель и опрокинул хлебницу, потянувшись рукой к молодому человеку. С изменившимся лицом он обошел вокруг стола.

— Весь исцарапан, — плаксивым тоном продолжала Эва, ощупывая плечо и мускулистую руку Сержа, а господин Аньель в это время шарил в карманах пиджака и жилета, отыскивая свое пенсне. Водрузил его на свой длинный нос, заахал вместе с иностранкой и спросил, с кем же это Серж подрался. Но тот не отвечал ни на какие вопросы.

— Вместо того чтобы ахать да щупать меня, — сказал он грубо, но его грубость восхищала Эву гораздо больше, чем его вкрадчивость, — взяли бы и зашили, пока не пришел господин Эдм. Дайте иглу и ниток!

Снова длинные волосатые руки господина Аньеля закопошились в карманах, и вскоре он извлек на свет божий небольшую игольницу из черной кожи, из-за чего Эва заявила, что он не пожилой мужчина, а пожилая дама, и выхватила у него из рук игольницу, но когда она стала продевать белую нитку в иголку, то заметила, что в глазах у нее двоится, и принялась безудержно хохотать.

Меж тем дверь снова открылась, и в трапезную тихо вошла госпожа Анжели, ведя за руку дочь. Рассеянно поклонилась в сторону троих, которых, по-видимому, и не разглядела, пересекла зал и устроилась в темном углу, где Элизабет уже не могла ее видеть. Эва перестала хохотать, Серж ловко припрятал в карман катушку ниток и иглу, а господин Аньель стал их требовать у иностранки; та сердито пробурчала, что плевать ей на его катушку, и бедняга снова начал рыться в своих карманах.

— Тсс! — прошипел Серж, входя в буфетную.

Войди он двумя секундами раньше, он застал бы Элизабет растянувшейся на животе перед кошачьим лазом, но девушка оказалась такой же проворной, как и он, и спокойно вышла из темной кухни, моргая глазами от света фонаря.

— Лови! — бросил он ей катушку. — Зашей-ка вот здесь. Стежок-другой — и все.

Расставив ноги, он стал спиной к двери, чтобы никто не мог войти, и протянул девушке руку. Та покорно принялась за работу, взгляд и манеры Сержа пугали и одновременно восхищали ее. Несколько раз она едва не воткнула иглу ему в руку. Дрожащими руками клала крупные стежки вкривь и вкось. Ее недавняя ярость внезапно уступила место уже знакомой ей тревожной радости. «Я счастлива, — говорила она себе, склонившись над неподвижной рукой, которую она, к своему сожалению, упрятывала в рукав, — да, я счастлива». Добравшись до запястья, глубоко вздохнула.

Парень тут же повернулся и вышел, не сказав не единого слова благодарности, но бедная девушка все равно ощущала ни с чем не сравнимое счастье, она даже закрыла лицо руками, как бы для того, чтобы удержать в себе свою великую радость.

В самом удобном кресле, стоявшем ближе остальных к камину, Серж увидел господина Бернара. Самозваный слепец уже начал жаловаться на то, что иностранка смотрит на него так, будто хочет сказать: «Вы должны мне деньги».

— Зря теряете время, — спокойно добавил он. — Меня взглядом не растопишь.

Вернувшаяся на свой пост Элизабет была возмущена этой ложью, но Эва лишь презрительно пожала плечами. Господин Бернар начал звучным голосом отдавать команды.

— Аньель, подложите сухих дров в камин, эти только коптят. Серж, ширма не полностью загораживает меня, я чувствую, как дует. И переставьте лампу, она должна стоять вон там.

Пока все толпились вокруг господина Бернара, дверь с треском распахнулась, и вошла маленькая старушка, седая и морщинистая, в черном платье со стеклярусом. Четким быстрым шагом она подошла к столу, раздвинула стулья и села рядом со слепым, грубо толкнув его плечом.

— Прошу прощенья, но вы меня потеснили, — заявила она. — И взяли себе мою салфетку.

К великому удивлению Элизабет, господин Бернар не протестовал и отодвинулся настолько, насколько хотела его беспокойная соседка. Та несколько секунд смотрела на него черными глазами, оживлявшими ее сморщенное и пожелтевшее от желчи лицо, потом показала ему язык.

— Я показываю вам язык, — сообщила она надтреснутым голосом.

Господин Бернар не то умиротворяюще, не то безразлично махнул рукой.

— Я показываю вам язык, потому что вы — комедиант, — пояснила старуха.

Господин Бернар со страдающим видом поправил очки.

— Вы настоящий великан, — продолжала пожилая дама, шиньон которой едва доставал до плеча господина Бернара, — но я никогда вас не боялась. И это дает мне право сказать, что я вас не уважаю.

Она схватила свой стакан и начала изо всех сил протирать его заново салфеткой.

— Я никогда никого не боялась, — продолжала она, — и, вообще говоря, не боюсь ни дылд, ни верзил.

Господин Бернар желал, чтобы добавили дров в камин, о чем он смиренно сообщил проходившему мимо господину Аньелю. При этом улыбнулся ему и сказал, что господин Аньель очень любезен.

— Я была свидетельницей крушения двух домов, — продолжала старуха с лицом Парки. — Первый был разрушен пожаром. Второй продали на слом. А вот этот — рухнет сам собой. По вашей вине. Вы знаете, почему дома горят?

Господин Бернар ерзал в кресле, точно между лопаток его кусала блоха.

— Дома горят, — продолжала старуха, — потому что в них происходит прелюбодеяние.

Это поразительное открытие, несомненно давно уже не новое для обитателей усадьбы, было встречено угрюмым молчанием. Лишь господин Бернар проявил какое-то беспокойство. Старуха с торжествующим видом протерла салфеткой нож и продолжала:

— А хотите, я вам скажу теперь, почему дома идут на слом? Они идут на слом, когда их хозяева делают долги. Всякий раз как в дверь постучится кредитор — это все равно что удар кирки в стену.

— Ну, каждый вечер, — тихонько простонал слепой, — каждый вечер одно и то же.

— Бернар! — воскликнула старуха, толкая соседа в бок черенком ножа. — А вам интересно узнать, отчего дома обрушиваются?

Господин Бернар болезненно содрогнулся и встал.

— Эй, кто-нибудь! — прорычал он голосом раненого великана. — Подайте мне руку!

Господин Аньель предложил ему свою.

— Дома обрушиваются, — продолжала неугомонная старушка, — по одной-единственной причине. Дома обрушиваются не от протечек, не от проливных дождей и таяния снега, а от лжи, ложь разрушает стены и продавливает крыши.

— Она сошла с ума! — вскричал слепой. — Я скажу брату, чтобы он ее выгнал.

— А я почти кончила, — внезапно успокоившись, сказала старушка и скрестила руки на груди. — Здесь, в Фонфруаде, нам всем довелось лгать, и не единожды, но в тот день, когда Бернар нацепил черные очки, я поняла, что чаша переполнена. Итак, друзья, этот дом обрушится.

— Мой старый друг Аньель, мой мальчик Серж, — умолял господин Бернар, идя вокруг стола об руку с Аньелем, — не слушайте, что там бормочет эта злокозненная старуха. Она измывается над тяжелейшим из недугов.

— Ладно, Бернар, хватит! — сказала вдруг иностранка, безучастно жуя ломтик ветчины. — Я предалась было воспоминаниям о восхитительных днях моего детства… Да сядьте вы подальше от этой женщины и не отвечайте на ее реплики.

— Она лжет! — вскричал господин Бернар, тяжело падая на стул.

— А я говорю, что этот дом обрушится, — твердила старушка с упрямством провидицы. — Стены любого дома и его крыша держатся только на правде.

Господин Аньель молитвенно сложил руки:

— О, как хорошо было бы начертать эти слова на фасаде… — проникновенным тоном заявил он.

— Если Аньель опять начнет бубнить про надписи, я пойду обедать куда-нибудь еще, — возмутилась иностранка.

Что говорилось дальше, Элизабет не слышала, так как Серж направился в буфетную.

— Они там завели свое, — сказал он, как только вошел.

Потом вполголоса попросил Элизабет:

— Поди на кухню и налей водой этот графин. И подай-ка мне стаканы, что стоят там на полке. Сначала графин. Да пошевеливайся!

Девушка изо всех сил старалась выполнить поручение, моталась взад-вперед, но сердце ее билось так сильно и она так боялась не угодить Сержу, что испытала облегчение, когда он ушел из буфетной. Однако, оставшись одна, Элизабет впала в отчаяние. Пока Серж был с ней, пусть и грубил, она была счастлива, но сейчас, когда он ушел, ей показалось, что он ее не любит. Ведь он с самого начала так ни разу и не сказал, что любит ее, а каким сухим и жестким тоном он отдавал ей приказы! Всю любезность приберегал для других.

Чей-то громкий голос заставил Элизабет снова приникнуть к кошачьему лазу, и она увидела посреди зала мать господина Эдма в длинном дорожном пальто с аляповатыми синими и красными полосами. В этом наряде она казалась неимоверно широкой в плечах, несомненно, за счет поперечных полос спереди и сзади, которые делали ее похожей на зебру или на сторожевую будку в человечьем облике. Под буйной копной черных волос, в которой можно было разглядеть кусочек ограненного гагата, куриное крылышко и виноградную гроздь, голова казалась крошечной. От злости щеки ее раскраснелись, словно их исхлестал холодный ночной ветер, так что цвет этого сердитого лица представлял собой нечто среднее между фиолетовым и темно-розовым — сочетание, не очень приятное для глаз. При неверном свете лампы, освещавшей лишь одну сторону зала, старуха стояла неподвижно, точно раскрашенный истукан.

— Семь часов пути, — рассказывала она, — семь часов, из них два — на двуколке, три — на вонючем вокзале, где меня держал дождь, и два — на скамейке вагона третьего класса. Каково? Так что у меня хватило времени подумать о каждом из вас, друзья мои! Наконец возвращаюсь в полном изнеможении. И кто меня встречает на вокзале?

— Мадам, — робко сказал Аньель, — мы же не знали…

Старуха бросила на него испепеляющий взгляд.

— Кто меня встречает на вокзале? — повторила она нарочито медленно. — Никто. Уже ночь, я замерзла и проголодалась. Но кому какое до этого дело, не правда ли? Значит, к проведенным в пути семи часам пришлось добавить еще и километровую пешую прогулку по дороге, которая превратилась в одну сплошную лужу, с чемоданом в руке и семьюдесятью годами в ногах. И вот, придя сюда, я вижу, что вы собрались пировать у моего очага.

— Пировать! — вполголоса сказала иностранка. — Я, например, не пирую, а грызу ломтик ветчины.

Мать господина Эдма шагнула к сотрапезникам, и те невольно попятились.

— Ну что ж, — продолжала старуха, поднося руки к шляпке, — я принесла вам весть, которая, я думаю, покажется вам весьма интересной.

Резким движением она выдернула из-под виноградной грозди длинную шпильку, словно извлекала ее из собственного мозга, взяла эту шпильку в рот, из-за чего ей пришлось оскалить зубы как бы в торжествующей свирепой улыбке. Затем со всеми предосторожностями сняла с головы венчавшее ее замысловатое сооружение, и видно было, как высоко она ценит этот свой головной убор. Старуха медленно пересекла зал, и все головы, точно связанные с этой важной особой невидимыми нитями, поворачивались ей вслед. Подойдя к прислоненному к стене поставцу, мать господина Эдма положила на него свою шляпку, воткнула шпильку под куриное крылышко и вернулась к сотрапезникам, которые продолжали пожирать ее глазами.

— Впервые в жизни, — произнесла она глухим голосом, — я вернулась ни с чем.

Эхо откликнулось на эти слова, которые метались в полумраке, словно невидимые птицы.

— Да, — продолжала мать господина Эдма. — Долгие годы мне удавалось уговорить этих людей. Я добивалась отсрочки платежей, улаживала разные мелкие дела.

Старуха перешла поближе к огню. Гнев ее мало-помалу улегся, и на смену ему пришла тихая печаль, еще более пугавшая всех присутствовавших, которые почтительно расступались перед ней. Повернувшись к ним спиной, она стала греть руки у огня и продолжала говорить, обращаясь к каминной решетке:

— Теперь всему конец. Прежде всего я пошла в контору Газовой компании. Чтобы вызвать к себе доверие, нарочно оделась поизысканней… надела вот эту шляпку… — она указала подбородком на драгоценный головной убор. — Но вот беда! Посадите человека за окошко с решеткой — и он становится лютым зверем. Служащий этой компании накинулся на меня, как цепной пес… Словом, газа в нашем доме больше не будет.

Старуха мрачно вздохнула и несколько секунд промолчала. За спиной этой грозной фигуры, чернеющей в красноватых отблесках огня, никто не шелохнулся.

— Не будет газа, и электричества тоже не будет, поймите это хорошенько. Напрасно я клялась и божилась, предлагала дать расписку. С таким же успехом могла бы сплясать перед ними фанданго. О продлении кредита не может быть и речи. А по поводу просрочки платежей служащий прозрачно намекнул на взыскание через суд…

— Подобный удар — все равно что удар кирки, разбивающей стены идущего на слом дома, — послышался ровный голос, не высокий и не низкий, — но я все-таки остаюсь верна своей мысли. Этот дом обрушится сам.

— Ах, это вы, Корнелия, с вашими разглагольствованиями насчет слома и обвалов! — не оборачиваясь, сказала мать господина Эдма. — Послушайте-ка лучше, кузина, что было дальше. Из Электрической компании я направилась на телефонную станцию и попросила не отключать наш телефон. «Только представьте себе, — сказала я, — что среди ночи нам вдруг понадобится немедленная помощь полиции или врача…» На меня посмотрели как на дурочку. Телефона, стало быть, тоже не будет.

— Мадам, — прервал ее Аньель дрожащим голосом, — садитесь, пожалуйста.

Старуха отмахнулась от него широким движением руки, по-мужски, опять же не оборачиваясь.

— Пока что я рассказала вам, друзья мои, о своем шествии с крестом на Голгофу. Но вот и сама Голгофа, потому что самое страшное я оставила напоследок. Налоговый инспектор. Как только он посмотрел на меня, я поняла, что совершила ошибку, надев эту… чуточку элегантную шляпку, но я-то надеялась вызвать доверие тех, кто ведает газом и электричеством. Как бы там ни было, только в конторе налогового инспектора я поняла, что жизнь довольно горькая штука, полная превратностей. Он начал задавать мне вопросы, спросил с улыбочкой: «Как вы считаете, мадам, ваша гражданская совесть чиста?» Ну и конечно — ни освобождения от налогов, ни отсрочки. Все налоги должны быть выплачены в течение месяца, иначе на имущество будет наложен арест.

Наступила мертвая тишина, и старуха, продолжавшая стоять неподвижно перед камином, судя по всему, погрузилась в горестное раздумье; время от времени она издавала негромкий стон, и голова ее меж широких плеч склонялась все ниже и ниже. Никто из собравшихся за столом не шевелился, каждый уныло взирал на свою пустую тарелку, как будто видел в ней свою судьбу, заставившую их всех застыть с таким озабоченным видом. Серж на цыпочках отошел в сторону. И вдруг господин Аньель смущенно пробормотал:

— Вот придет господин Эдм…

Он остановился и хрустнул пальцами, еще более смутившись оттого, что все взгляды устремились на него.

— Так что же, несчастный старик? — спросила мать господина Эдма. — Вот придет мой сын и…

— И мы будем уже не такими печальными! — с неожиданным жаром вскричал господин Аньель.

Старуха лишь пожала плечами, но слух Аньеля уловил всеобщий одобрительный шепот.

— Во всяком случае, — сказал господин Бернар, радуясь тому, что наконец хоть кто-то нарушил зловещее молчание, — как бы суровы ни были законы и каким бы… каким бы затруднительным ни было положение моего бедного брата, — тут он покашлял, — мне ясно одно: законники могут наложить лапу на Фонфруад, на самого Эдма, на Эву и даже на Корнелию, а еще на Аньеля, на Сержа, — (услышав свое имя, каждый вздрагивал), — и — увы! — на вас, многострадальная матушка! Но общепринятые обычаи всех времен… наконец, сама мораль, да, да, сама всеобщая мораль воспрещает преследовать несчастного слепого, не так ли, мсье Аньель?

— О, вы правы, мсье Бернар! — откликнулся Аньель. — Я вам помогу, я буду вашим…

Презрительный смех Корнелии оборвал эту фразу.

— В чем дело? — спросила мать господина Эдма, обратив взор на Корнелию.

— Мама, не слушай! — умоляющим тоном попросил господин Бернар. — Ты прекрасно знаешь, что она вечно твердит одно и то же. Она сумасшедшая.

— Я не сказала ни слова, — заметила Корнелия, поглаживая ладошкой большую гагатовую брошь на груди.

Мать господина Эдма снова повернулась к камину и стала молча смотреть на огонь, а Корнелия тем временем показала господину Бернару острый кончик языка. Серж, державшийся подальше от стола, в глубине зала, приблизился к слепому и что-то шепнул ему.

— Да, конечно, — сказал господин Бернар. — Пусть дадут мадам Анжели глоток вина и маленький бисквит. Не правда ли, мама?

— Разумеется, — безучастно ответила старуха. — Но если сложить глотки вина и маленькие бисквиты, которые подавались этой женщине с тех пор, как она дожидается этого знаменитого поезда, отходящего в восемь минут второго ночи… Серж, мальчик мой, чего я только не наслушалась в деревне про тебя.

— Про меня, мадам? — откликнулся тот, улыбнувшись, точно мальчик из церковного хора.

— «Про меня, мадам?» — передразнила его мать господина Эдма. — Конечно же, про тебя. И нечего строить такую невинную мину. Вроде бы ты опять подрался, на этот раз с посыльным из булочной из-за какой-то девчонки.

Услышав эти слова, Элизабет ощутила сильный толчок в груди. Однако поначалу подумала, что неправильно поняла, и стала вслушиваться, но слышала лишь какое-то невнятное бормотанье, потому что доносившиеся из зала звуки голосов смешивались с громким стуком ее собственной крови. Как в тумане видела она Сержа, который что-то говорил, размахивая руками, потом обошел стол и укрылся в темном углу зала. Девушка закрыла крышкой кошачий лаз и вернулась в кухню. Там села на стул. Стуча зубами, поднесла руки туда, где ей было больно, то есть к середине груди, потом — к шее и заметила, что руки ее заледенели. «Что такое со мной?» — подумала она. И вполголоса повторила чужие слова: «…из-за какой-то девчонки… из-за девчонки… Какой такой девчонки? И что это значит?»

Через несколько минут Серж вихрем ворвался в буфетную. Сорвал злость прежде всего на стенном шкафу, непонятно зачем открыл его и сразу же с треском захлопнул дверцу. Затем бросил на пол жестяной поднос, загремевший, как гром, и принялся пинать стулья, гоняя их туда и сюда по маленькой комнате.

— Серж! — робко позвала его Элизабет.

Юноша остановился.

— А, ты здесь? — сказал он. — Иди-ка сюда! Какая у тебя потешная мордашка! Да что это с тобой?

Видя перед собой искаженное яростью лицо, Элизабет остолбенела. Не могла вспомнить, что хотела сказать ему. Как зачарованная смотрела в злые, потемневшие от ярости глаза, на буйные, растрепанные соломенного цвета волосы, отливавшие золотом.

— Уходи! — вдруг сказал он резким тоном.

Элизабет отступила в проем двери и почувствовала, как на глаза ее наворачиваются слезы. Серж с минуту молча смотрел на нее, потом повторил тихим, слегка дрожавшим голосом:

— Вернись в кухню!

Кровь бросилась в лицо Элизабет, но она не тронулась с места. С внезапной решимостью Серж засунул руки в карманы и сделал два-три шага к Элизабет, не отрывая от нее взгляда. Ей стало страшно, но какой-то внутренний голос подсказал, что нужно проявить стойкость.

— Почему ты говоришь со мной таким тоном? — спросила она.

Одним движением плеча Серж затолкал Элизабет в кухню, она качнулась и чуть не упала, но он успел подхватить ее. Девушка услышала, как он каблуком прихлопнул дверь и в охватившей их темноте едва слышным, слегка прерывистым шепотом произнес над ее ухом слова, услышав которые она задрожала от счастья:

— Не бойся, Элизабет.

Впервые Серж назвал ее по имени; девушка обвила его шею руками и склонила голову ему на грудь.

— Как вкусно пахнут твои волосы! — совсем тихонько прошептал молодой человек. На мгновение задумался и добавил: — Когда я начинаю злиться, не обращай внимания. Злость у меня проходит быстро. Вот увидишь, с тобой я буду нежным.

— Мы уйдем сегодня ночью? — спросила она.

— Да, как только все разбредутся по своим комнатам. Серж подвел Элизабет к стулу и, когда она села, опустился перед ней на корточки и положил голову ей на колени.

— А куда мы пойдем, Серж?

— Сначала в Эстрюс, он по ту сторону леса. Я там знаю одного господина… В общем, он поможет нам.

В этот миг оба услышали, как кто-то зовет Сержа. Молодой человек нежно сжал ее руки и прошептал:

— Если я не откликнусь, они что-нибудь заподозрят. Сиди здесь. Не пройдет и часа, как мы будем на свободе.

Элизабет, плача, обняла его и заставила поклясться, что они уйдут той же ночью. После того как Серж вышел, она еще довольно долго сидела неподвижно на том стуле, на который он ее усадил. Все ее любопытство как будто угасло, ей даже казалось, будто жизнь ее остановилась; однако прошло несколько минут, и желание видеть любимого человека, а может, и жажда страдания снова повлекли ее в буфетную.

Серж неподвижно стоял недалеко от камина, щеки его раскраснелись, волосы растрепались, а лицо было одновременно и задумчивым и решительным, и при виде его сердце девушки забилось сильней, ибо теперь она не сомневалась, что Серж принадлежит ей всецело; он стоял, скрестив руки на груди, и свежестью лица напоминал мальчика, а презрительным и дерзким выражением, поработившим Элизабет, — мужчину. Какое-то приказание господина Бернара вывело его из задумчивости, и только тогда девушка заметила, что число сотрапезников увеличилось.

Какая-то маленькая сморщенная старушка о чем-то говорила с матерью господина Эдма; та оставалась на прежнем месте у камина, только теперь подставляла исходившему от огня теплу не живот, а спину. Вновь прибывшая особа была одета в фиолетовый халат, доходивший до черных шлепанцев, которые были ей явно велики, и на руках, точно младенца, держала огромного бело-рыжего кота, которого Элизабет уже видела. Кот без особого терпения сносил чрезмерные ласки своей хозяйки и постоянно выкручивался, выпуская когти.

— Видите ли, — говорила пожилая дама, отводя голову назад, дабы избежать удара когтистой лапы животной твари, которую она называла своим ребенком, — он с характером, но меня обожает. Правда, Мюмю?

Кот брызнул слюной на подбородок хозяйки.

— Он стал каким-то другим после того, как Аньель ненароком запер его с девочкой, которую вы прячете от нас, — продолжала старушка.

Мать господина Эдма посмотрела сверху вниз на свою собеседницу, голова которой не доставала ей до груди.

— Прежде всего, никого я не прячу, — спокойно и презрительно ответила она, — а кроме того, Элизабет — не маленькая девочка, это почти взрослая женщина.

— А-а! — воскликнула маленькая старушка. — Ладно. Во всяком случае, она хорошо играет на пианино. Нам с Корнелией так и хотелось потанцевать, как только мы услышали ее игру в день ее приезда.

Мадемуазель Эва подняла растрепанную голову, глаза ее смыкались от усталости.

— Мне пора соснуть, — сказала она без обиняков. — Извините меня.

Иностранка опустила голову на скрещенные руки и уснула.

— Она трое суток не спала, — прошептала вновь прибывшая дама. — Аньель тоже за это время не сомкнул глаз… Нет, мое сокровище, ты не вырвешься от меня. — Последние слова были обращены к коту, который яростно пытался освободиться. — Значит, господин Эдм так боится, как бы она, эта самая Элизабет, не удрала, что даже приставил к ней сторожей? — спросила старушка, и в голосе ее слышались горечь и ревность.

— Замолчите! — оборвала собеседницу мать господина Эдма и грозно нахмурила брови. — Не смейте говорить так о моем сыне, Соланж, и не суйтесь не в свое дело.

Ничего на это не сказав, пожилая дама смиренно присела на краешек стула и все свое внимание посвятила разъяренному коту, который так и норовил цапнуть хозяйку когтями. Старушке было лет шестьдесят, седые волосы были скручены на макушке в жиденькую кику, сделанную наспех в один завиток, ее худое лицо бороздили многочисленные морщины, не придававшие ей, однако, того выражения наивной восторженности, которое свойственно старым богомолкам.

— Вот видишь, — сказала старушка, обращаясь к коту, который продолжал биться в ее руках, — твоя мама сегодня слишком много чего наговорила, как всегда. Ей бы лучше сидеть себе тихонько, как твоя тетя Корнелия, она такая умная. Не дергайся так, радость моя, не то оцарапаешь мамочку. И что нам до того, что эта самая Элизабет в Фонфруаде, если господин Эдм по-прежнему добр к нам? Я порой говорю себе: нет ничего плохого в том, чтобы в усадьбе жило молодое существо, но все равно, Киса, когда я узнала, что Элизабет вот-вот приедет, на меня это произвело необычное и не очень приятное впечатление. Правда, господин Эдм уверял нас, что эта девушка будет мила со всеми и все наладится наилучшим образом… Ой, Киса, ты же оцарапал мамочку!

Вскрикнув, старушка выпустила вышедшего из терпения кота, а тот перемахнул через плечо хозяйки — и был таков. Из царапин на руках сочилась кровь, на которую старушка смотрела с горестным изумлением, а господин Аньель тем временем приготовил намоченную в воде салфетку.

— Ну прямо-таки материнская забота! — воскликнула Корнелия.

— Мне больно не так от этих царапин, мой добрый Аньель, — захныкала Соланж, запахивая халат на груди, — как от того, что, если смотреть правде в глаза, он меня не любит.

Внезапный грохот перекрыл плаксивые интонации ее голоса, и все взоры устремились к двери. Начался как будто всеобщий аврал, и Элизабет, не покидая своего поста, увидела, как в зал стремительно вошел какой-то мужчина. Необычайно длинные руки и густая борода, закрывавшая лицо до самых глаз, делали его похожим на человекообразную обезьяну в строгом сюртуке, какие носят священники; сходство было тем более поразительным, что он шел быстро, чуть выворачивая колени, с ловкостью в движениях, присущей скорей животным, чем людям.

Элизабет заметила, как с появлением этого человека все зашевелились, даже мать господина Эдма стала за стулом, а Серж поставил поднос на стол и отошел в глубь зала. И сама Элизабет, хоть и укрывалась в буфетной, почувствовала какое-то отвращение при виде этого человека в черном, громко стучавшего каблуками огромных ботинок. Однако, каким бы необычным ни был вид этого человека, две вещи показались девушке знакомыми. Прежде всего, она узнала огромные ботинки с пуговицами, которые видела перед дверью господина Эдма, и почти сразу же узнала исходивший из этого могучего тела голос.

— Аньель! — закричал вновь пришедший, простерев карающую десницу к виновнику. — Вы разбудили меня на два часа раньше времени. Я вам указываю на дверь!

Все откачнулись от господина Аньеля как от зачумленного.

— Честное слово, мсье Юрбен, — пролепетал старик, — клянусь вам…

— Я указываю вам на дверь, вы меня поняли?

— Да, мсье Юрбен.

Бедняга Аньель так дрожал, что вынужден был ухватиться за спинку стула, затем поднес руку к голове, словно прикрывал еще не нанесенную ему рану. Однако он не отступил, напротив того, явно напряг все силы, чтобы выдержать взгляд, светившийся ненавистью и какой-то злорадной радостью. Маленькие карие глазки господина Юрбена глядели из-под кустистых густых бровей. Маленький нос с вывернутыми наружу ноздрями явно был когда-то расплющен ударом кулака. Седоватая поросль бороды и усов полностью скрывала рот, но цвет лица там, где не было волос, свидетельствовал о крепком здоровье. На первый взгляд можно было ожидать, что этот пещерный человек нечистоплотен, однако на нем было свежее белье, мрачный черный костюм сидел ладно на его фигуре, а сапоги были начищены до блеска, точно он собрался на свадьбу или на похороны.

Он вовсе не собирался бить господина Аньеля, чего тот как будто бы опасался, напротив того — заложил руки за спину и лишь смотрел на беднягу в упор, втянув маленькую круглую голову в могучие плечи.

— Я вам запрещаю обращаться с жалобой к господину Эдму, — прошипел господин Юрбен. — Уйдете по-английски. Здесь вы нам не нужны.

Несчастный господин Аньель не отвечал, а лишь смотрел на своего мучителя увлажненными мутноватыми глазами.

— И не вздумайте шепнуть несколько слов господину Эдму за моей спиной, — продолжал тот. — У меня ухо охотника.

— …ухо охотника, — пролепетал бедняга, — да, мсье Юрбен.

Господин Юрбен отстранил его нетерпеливым жестом и направился к остальным сотрапезникам, снова образовавшим единую группу чуть поодаль от стола. Эва, проснувшаяся от громких голосов, опять заснула, свернувшись в кресле калачиком, точно какой-нибудь озябший зверек.

— Небольшая прорубка пошла бы нам на пользу, — произнес господин Юрбен, причем голос его проходил через густые усы, как через кляп. — В Фонфруаде слишком много народу, слишком много обездоленных родственников, и кое с кем из них родство такое отдаленное, что его без подзорной трубы не разглядеть.

— О! — воскликнула Корнелия.

Господин Юрбен встряхнулся, словно медведь, и обвел недоверчивым взглядом встревоженные лица присутствующих.

Обязательно поговорю об этом с кузеном Эдмом, — проворчал он. — Слишком много объявилось родственников по боковым ветвям, и все они кормятся среди нас!

— Совершенно верно! — подхватил господин Бернар, устроившийся в кресле поближе к огню. — Слишком много самозваных родственников по боковым ветвям. Короче говоря, много лишних ртов.

В ответ на это замечание послышался стон, это стонал господин Аньель, по лицу которого катились слезы.

— Я могу обойтись и без здешней еды, могу побираться в деревне! — выпалил он со свойственной робким людям горячностью.

— Снимайте передник, Аньель, и проваливайте отсюда, пока не пришел кузен, — приказал господин Юрбен.

— Не могу не одобрить Юрбена, — заявил господин Бернар, закидывая ногу на ногу. — Аньель не нашего рода. А кроме того, я всегда считал, что он выпадает из общего тона.

Слепец радовался, чувствуя себя вне опасности, и это вдохновляло его на резкие суждения.

— Аньель меня раздражает, — добавил он. — Вечно бормочет что-то. И у него ужасная мания, глупая склонность к надписям, какие уместны разве что на памятнике.

— Ну же, Аньель, передник! — крикнул господин Юрбен.

Кровь отхлынула от щек старого служителя, он принялся послушно, как автомат, развязывать тесемки передника.

— А мне все равно, — бормотал он, и взгляд у него был как у человека, который, решая трудную задачу, нашел какое-то решение, — мне все равно, я могу спать и в саду.

И он протянул передник господину Юрбену, который вырвал этот предмет одежды из его рук. Но тут вперед выступила мать господина Эдма.

— Я не симпатизирую этому старому чудаку, — сказала она спокойно и громко. — Но должна признать одну несомненную истину: он трудится не покладая рук. А кроме того, вы выставляете его за дверь по крайней мере пять раз в год. Меж тем еще неизвестно, одобрит ли мой сын ваш поступок и на этот раз.

Господин Юрбен швырнул передник в лицо проходившему мимо Сержу.

— Тогда пусть выбирает: или он, или я, — раздраженно сказал он.

— Браво! — вполголоса пробасил господин Бернар.

— Полегче, Бернар, — невозмутимо продолжала старуха, — если я расскажу сыну о проделках твоего друга Сержа в деревне, возможно, он и его выставит за дверь.

— Но, мама, от Сержа гораздо больше пользы, — вздрогнув, возразил Бернар, — он очень смышленый и… расторопный парень.

Стоявший рядом Серж посмотрел на него насмешливо.

— Конечно, — продолжал господин Бернар, подбодряемый молчанием, которым были встречены его слова, — вы не представляете себе, чем был Серж для меня и как я нуждаюсь в нем сейчас, я хочу сказать, что его услуги для меня неоценимы, их даже не перечесть…

Господин Юрбен, немного поостыв, подошел к молодому человеку.

— Серж нам необходим, — заявил он. — Поэтому мы с ним не расстанемся.

И хотел фамильярно потрепать Сержа по плечу, но тот уклонился от этой ласки пещерного человека и быстрым шагом ушел за ширму, где плакал господин Аньель.

— Не плачь, — прошептал он. — Ты не хуже меня знаешь, что все это показуха, обыкновенное дело. Оставайся здесь, они подумают, что ты ушел.

— Мне страшно, — отвечал господин Аньель все тем же плаксивым тоном, — я боюсь, что больше никогда не увижу господина Эдма.

— Ну и дурак!

Не успел Серж произнести эти слова, как дверь отворилась, но на этот раз так тихонько, что никто этого не заметил, даже господин Юрбен с его охотничьим слухом, так как он в это время искал глазами господина Аньеля, чтобы выставить его за дверь, эта мысль не давала ему покоя. Вновь прибывший не спеша прикрыл дверь и, никем не замеченный, пересек темную часть зала. Это был невысокий мужчина, одетый в дорогой, довольно элегантный костюм темно-табачного цвета, который подчеркивал необычайную бледность его лица. Казалось, на этом изможденном лице не хватало места резким и крупным чертам, среди которых особенно выделялись густые брови и прямой, но мясистый нос. Широко расставленные, черные как уголь глаза блестели каким-то особым блеском, фиолетовые круги под ними оживляли лицо и придавали ему пугающую, почти восточную красоту, какую можно видеть на мозаичных фресках. В волосах блестела седина, но подбородок закрывала густо-черная короткая бородка, и можно было заметить, что фасон ее был рабски воспроизведен у господина Аньеля, а господин Юрбен позволил себе некоторые вольности. Совершенно бесшумным, ровным и спокойным шагом вновь пришедший приблизился к тому углу, где сидела госпожа Аньель с дочерью. Эта женщина, скорей всего, спала, потому что господин Эдм тотчас вернулся и несколько секунд молча глядел на собравшихся, стоя в некотором отдалении от них. Ни один из сотрапезников пока что его не заметил. Собственно говоря, все они смотрели на огонь, бросавший в темноту под сводом дико метавшиеся блики, однако можно было подумать, что каким-то таинственным образом все обитатели дома были предупреждены о присутствии этого человека, ибо вдруг разом замолчали.

Прошло несколько минут, но никто не шелохнулся: то ли огонь сковал чарами этих людей, незадолго до того бурно выражавших свои чувства, и теперь в их оцепенении было что-то пугающее, то ли они повиновались некоему тайному знаку, не смели нарушить запрет. Наконец вновь прибывший подошел к честной компании и обратился к ним с речью, причем Элизабет слышала каждое его слово так же ясно, как если бы находилась рядом с ним; хотя говорил он негромко, однако его мягкий и густой голос проникал во все уголки зала.

— Друзья мои, — начал он, — я не увидел бы вас такими озабоченными, какими вижу сейчас, если бы вы помнили о том, что я не раз говорил вам раньше. В последнее время, с тех пор как мы стали немного богаче, я не уставал твердить вам, что вы слишком безоглядно верите в иллюзорный мир, а этот мир никогда не оправдает вашей веры. Если бы вы прислушались к моим предупреждениям, вы мало-помалу научились бы видеть, как все вещи вокруг вас блекнут и теряют видимость чего-то реально существующего, и тогда вы утратили бы стремление к обладанию этими вещами. Вы не воспитываете в себе вкус к невидимому! А ведь вы могли бы, как я, пребывать в блаженном безразличии, в котором я живу уже много лет, вы обрели бы уверенность в том, что никакая угроза извне вам не страшна, ибо того, чего мы страшимся, просто не существует. А вы все верили в осязаемые вещи, а меня считали безобидным выдумщиком, мои намерения лишь забавляли вас. И вы сожалели, что я не расхаживаю в жестком цилиндре и с переброшенным через плечо шарфом, в то время как я предлагал вам искать вместе со мной Дворец Отрешенности, где вы обрели бы душевный покой. Но я не хочу сегодня читать вам мораль. Пусть принесут свечи!

— Свечи? — переспросил Серж. — Остался только один пакет.

— Зажги их все! — приказал господин Эдм, широко поведя рукой. — Я хочу поспорить с дневным светом.

Последние слова были произнесены более громким голосом, так что все вздрогнули, а у некоторых на лицах появилось беспокойное, почти испуганное выражение. Корнелия прошептала что-то на ухо своей сестре, господин Бернар поднял голову. В этот момент мать господина Эдма покинула свой пост у огня и широким тяжелым шагом пересекла отделявшее ее от сына пространство.

— Что это с тобой сегодня? — спросила она. — Ты знаешь, что у нас не осталось ни гроша, и хочешь устроить иллюминацию?

Последнее слово вроде задело господина Эдма, и он повторил его, словно отыскивал в нем какой-то тайный смысл. Лицо его стало вдохновенным, как будто на него упал свет пронесенной мимо него лампы и оставил отблески в неподвижных глазах.

— Так что? Зажигать свечи? — спросил Серж у матери господина Эдма.

Та пожала плечами.

— Делай, что велено, — ответила она и села на стул спиной ко всем остальным.

— Друзья мои, — сказал вдруг господин Эдм, — я расскажу вам сон, приснившийся мне много лет назад. Во сне я оказался примерно там же, где мы сейчас находимся, но в стародавние времена, не могу сказать даже, в какую именно эпоху. Во всяком случае, усадьбы Фонфруад еще не было. Однако я знал, что она будет построена, ибо хранил воспоминание о ней, во сне все смещается, и мое воспоминание в этом случае играло роль предвидения.

Когда прошло первое волнение оттого, что я погрузился в глубь веков, оставаясь на том же самом месте, я посмотрел под ноги и увидел маленький пруд, в черной воде которого отражалась луна. Вокруг шелестели под ветром кроны больших деревьев, и я слушал этот хорошо знакомый мне шум с удивлением. Мне казалось, что так много веков тому назад все было по-иному. Взял горсть земли и понюхал, затем сорвал пучок мяты, чтобы вдохнуть ее аромат. Когда немного успокоился, обошел пруд и углубился в лес, шел не спеша, так как желал убедиться, что я один и никто не идет за мной по пятам — у меня возникла тревожная мысль, до той поры не приходившая мне в голову, мысль о том, что мы никогда не знаем наверняка, что творится у нас за спиной. Мне стало казаться, что ветки хрустят не только под моими ногами, и, чтобы разрешить свои сомнения, я повернул обратно, но не увидел никого.

Вернувшись на прежнее место, я решил обойти дом, держась близко к стенам. Несомненно, дом существовал только в моей памяти или, если угодно, в моем воображении. Да и в самом деле: что такое воображение, как не память о том, что еще не произошло? И вот я шел вдоль стен Фонфруада, как если бы они действительно возвышались рядом со мной, прошлое, настоящее и будущее перемешались в моем сознании настолько, что, когда я щупал воздух, мне казалось, будто я трогаю ладонью прохладную и шершавую поверхность камня. Какое утешение на безлюдье! Большой дом как будто защищал меня, прикрывал, словно крылом, своей тенью.

Я прошел под окнами, которые выходят на север. Справа от меня под холодным ветром зябко дрожала поверхность пруда. Слева — плотная и зловещая стена кустов, в которой тут и там вспыхивали металлические блики от лунного света, но у стен призрачного дома ни один кустик не преграждал мне путь. Я шел и шел, ведомый уже не страхом, а любопытством. Думаю, даже бежал бегом, так мне хотелось побыстрей добраться до двери. Дойдя до выступа, образованного башней, я поднял глаза на конек крыши, и на какой-то миг мне показалось, будто я там что-то вижу. Посмотрел повнимательней и подумал, что ошибся, но нет — дело было в том, что дом был и не вполне виден, и не вполне скрыт от взора. Он неярко сиял, словно окутанный туманом хрустальный дворец. И полупрозрачные стены его позволяли видеть комнаты и коридоры в глубине дома, даже угадывались стройные силуэты грабов и ясеней за противоположной стеной.

Я был до крайности удивлен и поначалу подумал, уж не заколдовал ли меня какой-нибудь волшебник, потому что трудно было поверить своим глазам. «Чтобы узнать все наверняка, — подумал я, — достаточно проникнуть в дом, который одновременно существует и не существует. Трогая стену рукой, я встречаю лишь иллюзорное сопротивление: рука свободно проходит сквозь нее, и я не опасаюсь, что рука застрянет. Я собственными глазами вижу, если это мне не кажется, камни, окна, шиферную крышу и дымовые трубы, но как-то неотчетливо, будто очертания их смазаны в результате какого-то происшествия. Все равно поищем дверь». Дверь я нашел на обычном месте и открыл ее, хотя сердце мое сильно билось.

— Бог ты мой! — вполголоса воскликнула Корнелия.

— На пороге меня обуяло сомнение. Друзья мои, в подобных случаях сомневаться опасно. Тот, кто хочет шагнуть в пустоту, сначала должен убедиться, что он не верит в существование этой пустоты. Но как бы там ни было, я остановился на пороге волшебного дома и видел у своих ног тот самый пруд, ибо дом возвышался как раз над его черной поверхностью, в которой отражалась одна лишь луна. Разум подсказывал мне, что, сделав шаг вперед, я могу утонуть. Тем не менее, друзья мои, я продолжал держаться за ручку двери. И тут я обнаружил странное явление: всякий раз как я начинал прислушиваться к голосу разума, ручка двери будто испарялась из моих пальцев, но как только я начинал верить, что действительно держусь за ручку, она вновь появлялась. После недолгого колебания я зажмурился и решительно шагнул за порог дома.

С каким восторгом я почувствовал под ногами каменный пол прихожей! Да, я ступал по твердому. Безбоязненно шел от двери к двери и обратно, и голова у меня была легкая, как после бокала крепкого вина. Если до той минуты я никак не мог поверить, что дом существует на самом деле, а не только в моем воображении, то теперь я считал подобное сомнение нелепым и из молодечества топнул каблуком по камню, через который мой взгляд уже не проникал, потому что все в доме стало непрозрачным: полы, стены и потолки.

По правде говоря, я немного поколебался, стоит ли подниматься на верхние этажи, но лестница показалась мне такой надежной, что в конце концов я решил рискнуть. И вот я начал бродить по комнатам, хлопал ладонью по стенам, дабы убедиться, что все это мне не привиделось. Вам, конечно, хотелось бы узнать, чем этот дом отличался от того, в котором мы живем сейчас. Так знайте, что он был весь белый. Длинные столы и стулья с прямыми спинками не то чтобы придавали ему строгость монашеской обители, которая так влечет к себе души некоторых людей, скорей они лишь подчеркивали, что дом предназначен для серьезных раздумий и занятий. Ни один бесполезный предмет не радовал и не раздражал глаз. Проходя по большим пустым залам, где гулко раздавался шум моих шагов, я ощущал необыкновенную тихую радость, которую трудно описать словами. Мне казалось, что здесь я становлюсь лучше и умнее и что воздух, проникающий в мою грудь, питает мой мозг каким-то неуловимым волшебным веществом. Многое из того, чего я до той минуты не понимал, стало вдруг для меня поразительно простым. Никакое желание не волновало мою грудь. Меня покинули сомнения, сожаления и печаль, а также неуверенность в том, что мы существуем. Друзья мои, если бы я мог вспомнить все, что узнал в этом доме, я был бы самым мудрым и самым полезным из людей. К сожалению, воспоминание об этой науке, такой же ценной, как сама жизнь, было отнято у меня при пробуждении, подобно тому как у вора отбирают его поживу. И действительно, я, точно вор, проник в этот обычно недоступный для нас мир, огражденный гималайскими хребтами отчаяния, однако находящийся не где-нибудь, а внутри нас самих.

В это время Серж, которого несколько минут не было, вернулся в трапезную с двумя медными подсвечниками, поставил их на стол и зажег свечи. Никто не обратил на него внимания, такую власть имело слово господина Эдма над этой небольшой группой мужчин и женщин. Не все одинаково понимали, о чем говорит хозяин усадьбы, а кое-кто и вовсе ничего не понимал, но после его речей каждый в той или иной мере ощущал умиротворение и уверенность в завтрашнем дне. Короткие спокойные фразы, произносимые ровным голосом, воспринимались как знамение какого-то необычного доброго начала. Некоторые поначалу не замечали очарования, но в конце концов и они отдавались на волю вкрадчивых красивых слов. В дни, когда деньги в доме вдруг кончались и будущее представлялось тоскливо-безотрадным, один-единственный необыкновенный человек отвлекал их от мрачных мыслей, рассказывая о своих мечтах и о некоем мире, которого никто никогда не видал, этот чародей без волшебного жезла всякий раз усыплял все их тревоги.

Даже господин Бернар не без удовольствия слушал то, что про себя раздраженно именовал безумством. Убедить остальных слушателей было гораздо легче.

— Внутри нас самих, — повторил рассказчик, — это вроде бы и близко, но в то же время так далеко, что иным не хватает всей жизни, чтобы проникнуть в этот мир. Вот смысл того, что я узнал в том доме, который существует и не существует, в зависимости от того, как вы к нему относитесь.

— Я не вполне уловил вашу мысль, но это оригинально, — заметил господин Юрбен.

— О, а я прекрасно все поняла, — промолвила иностранка, вперив в пространство неподвижный задумчивый взгляд. — Бывают же призраки людей, почему бы не быть и призракам домов? Дом, который видел во сне господин Эдм, как раз и был таким призраком.

— Дом, который видел во сне господин Эдм, — сказал слепой, поправляя очки, — это одна из многочисленных выдумок его плодовитого ума.

— Этот дом — все что вам угодно, — мягко ответил господин Эдм, — и в то же время — нечто другое. Он никогда не бывает там, где вы рассчитываете его увидеть, но однажды явится вам неизвестно каким образом. Впрочем, достаточно подумать, что он не существует, как он сразу же исчезнет.

— Твой дом не призрак, — возразил господин Бернар, — а головоломка.

Слова эти канули в наступившую тишину. Серж только что зажег последнюю свечу, и все взгляды устремились на маленькие язычки пламени, бросавшие золотистые отблески на внимательные лица обитателей усадьбы. В эту минуту на белой скатерти не оставалось ничего, кроме двух медных подсвечников, стоявших один напротив другого и придававших собранию особый, торжественный блеск. Будто предстоял праздник.

— Друзья мои, — сказал вдруг господин Эдм, — в этом доме, о котором я вам рассказал, я прогуливаюсь уже много лет каждый день и каждую ночь. Это настоящее убежище, где можно укрыться от ужасов нашей жизни, несокрушимая твердыня души, где нет места ненависти, где рассеиваются все страхи, где разум освобождается от тяжкого бремени лжи и несбыточных мечтаний. Если смотреть из этого дома наружу, мир предстает в сумерках, кажется холодным и зловещим, как первый проблеск утренней зари. Там мы просыпаемся от дурного сна. Смерть, болезни, разочарование в любви, разорение — все это не более чем кошмарный сон, на самом деле все не так, подлинная реальность совсем в другом.

— Ты безрассуден, мой бедный сын, — сказала мать господина Эдма, беря его за руку.

— Нет, мама, — возразил он. — Хотите, я возьму вас с собой туда, где вы будете счастливы на веки вечные. Может, кто-нибудь еще хочет составить нам компанию?

— Я! — сказал господин Аньель, выходя из-за ширмы; на нем снова был передник, но он поспешно снял его.

— Как? — проворчал господин Юрбен. — Ты еще здесь?

— Я ухожу, господин Юрбен, — ответил старик, сияя от счастья, — ухожу вместе с господином Эдмом.

Он аккуратно сложил передник и положил его на стол между подсвечниками.

— Это уже крайне любопытно, — сказал господин Бернар. — Когда же вы отправляетесь?

— Аньелю незачем уходить, — ответил господин Эдм, который всегда отвечал серьезно на шутки своего брата. — Он уже давно со мной.

— Неужели? — вскричал господин Аньель. — Я — с вами в этом самом доме, где вы прогуливаетесь?

— Не сомневайтесь в этом, друг мой.

— Черт побери, — сказал осмелевший господин Бернер. — Это что-то новенькое. Значит, когда мы по простоте душевной думаем, что Аньель подметает комнаты или стряпает обед, на самом деле он путешествует в мире воображения, исследует полный чудес дом, каким был бы Фонфруад, если бы он существовал, и которого, по всей видимости, не существует. У тебя такая щедрая душа, дорогой Эдм, наверное, скоро ты и меня убедишь, что я не существую.

— Я не стану тратить время попусту, — ответил брату господин Эдм.

— Проклятье! — вскричал господин Юрбен. — Всякий раз, как мне кажется, что я ухватил вашу мысль, она от меня тут же ускользает. Дорогой кузен Эдм, не могли бы вы сказать ясней, о чем идет речь?

— Сначала ответьте на мой вопрос, Юрбен. Вы любите Аньеля всем сердцем?

Господин Юрбен вскочил со стула и топнул ногой.

— Вам угодно насмехаться надо мной? Я его презираю.

— В таком случае, — с улыбкой заметил господин Эдм, — вам будет трудно составить нам компанию.

— Сын мой, — сказала мать господина Эдма, которая также встала со стула, — ты и в самом деле хочешь уйти отсюда? Растолкуй мне, как старой, доброй, но не очень умной женщине, куда ты хочешь уйти?

— Никуда, мама. Мы останемся здесь, но, вместо того чтобы печалиться, будем радоваться.

— О-о! — разочарованно протянула иностранка. — Вы же только что сказали, что мы куда-то отправимся.

Корнелия вдруг всплеснула своими маленькими высохшими ручками, тыльная сторона которых напоминала отполированную кость.

— А я, — заявила она, — совершенно убеждена, что Фонфруад — один из тех домов, которые обрушиваются, если в них слишком часто лгут.

— Собственно говоря, даже необходимо, чтобы старый дом рано или поздно рухнул, тогда на его месте можно будет возвести другой, — пояснил господин Эдм. — Вы ведь помните, что, когда изгнали отсюда Серых сестер, одна из них, обернувшись с порога вот этой самой трапезной и указав на оставленный на стене огромным распятием след, сказала: «Этот дом будет стоять, пока не исчезнет со стены след от распятия». И она, Корнелия, наверняка ответила бы вам так: «Если ложь — причина того, что дома обрушиваются, то любой росток духовной жизни скрепляет камни прочней известки». Но след распятия давно исчез, и этим все сказано; в определенном смысле для некоторых из нас и старый дом рухнул, а новый существует. И никакой ураган ему не страшен, в нем будет мир и покой на веки вечные. Непрерывная ночь, прозрачная и лучезарная, омывает своим сияньем тихие просторные комнаты. В окна без занавесок можно видеть белую пелену тумана, стелющегося по земле меж черных тополей, а в небе, никогда не оглашаемом фанфарами солнца, в синеватой тьме мерцают звезды. Наш дух погружается в бездны между этими двумя мирами. Наша мысль качается от необычного опьянения, и мы испытываем особое счастье, друзья мои, что-то вроде долгого головокружения, не угрожающего падением, и ощущаем безмерную свободу. Из этого нематериального обиталища, куда я хочу повести вас, душа устремляется на простор с такой же легкостью, с какой мы выходим из дома, где сейчас находимся, через дверь. Если вы сбросите с плеч страшный груз, который мы влачим от рожденья до смерти, вы, как и я, подниметесь в сферы, где вечно царят покой и сверхъестественное счастье. Сначала мы поднимемся по большой таинственной лестнице, вход на которую я открыл в раздумьях и снах, и вам не будет страшно, потому что я буду с вами.

— Надеюсь, вы извините меня, если я не пойду с вами, — сказал господин Бернар.

— Что до меня, — промолвил господин Юрбен, запуская пальцы обеих рук в бороду, — я признаю, что подобный опыт был бы интересен. В молодости я занимался верчением столов. И я пойду с вами, дорогой кузен, в это не совсем понятное обиталище, о котором вы так хорошо рассказываете, однако при условии, что Аньель останется здесь, и, когда я говорю «здесь», я знаю, что говорю, без всяких экивоков, ясно?

Ничего на это не ответив, господин Эдм отошел от камина и остановился посреди зала, куда за ним устремились взоры всех собравшихся. Иностранка, сама не зная почему, встала. Соланж и Корнелия прижались друг к дружке, словно боялись, как бы стены трапезной не испарились, а мать господина Эдма оперлась на спинку стула и смотрела на сына горестно и недоуменно. Даже господин Бернар повернул голову и продолжал смотреть на брата. Господин Аньель так дрожал, что шуршанье его манжет разносилось в тишине по всему залу. При неверном мерцающем свете горевших в камине дров и стоявших на столе свечей эта сцена выглядела каким-то выдающимся событием. Всех присутствующих вдруг охватило беспокойство, и они придвинулись друг к другу поближе, как будто господин Эдм, отойдя от них на некоторое расстояние, добился того, чего не мог достичь словами. Сам он стоял неподвижно в том месте зала, которого не достигал свет свечей, и его хрупкий силуэт растворялся в полутьме. Несколько секунд он вроде бы размышлял, затем снова заговорил негромким голосом, достигавшим, однако, самых дальних уголков зала:

— Друзья мои, я ждал этого дня, чтобы рассказать вам о событии, некогда изменившем мою жизнь. Для меня наступил такой час, когда мне нетрудно сказать вам те слова, которые я носил в себе долгие годы, и виной тому были то ли стыд, то ли простое человеческое уважение к прошлому. Когда-то я любил женщину, и эта женщина умерла, умерла из-за меня. До того как я встретил ее впервые, жизнь моя не отличалась от жизни очень многих людей, то есть она была бессмысленной; денежные затруднения, маленькие порочные радости и банальные загадки мимолетных любовных приключений составляли содержание моей жизни. И вот наступил вечер, когда так называемый случай бросил эту женщину в мои объятия. Не будучи ни очень красивой, ни очень умной, она тем не менее нравилась мне до умопомрачения. Те ее качества, которые, казалось бы, должны были пробуждать во мне лишь добрые чувства, напротив того, вызывали у меня непонятную ярость. Ее робость, беспредельная покорность, ее любовь толкали меня на самые безумные поступки. Однако, вместо того чтобы поколотить ее, что было бы вполне естественно, я удваивал свою неискреннюю нежность и потихоньку доводил ее до отчаяния, напоминая ей, что разлука наша не за горами. Она настолько привязалась ко мне, что одно мое слово вызывало у нее в зависимости от моего желания то неуемную радость, которую я тут же охлаждал, то приступы отчаяния, наблюдать которые порой так любопытно. Порывы этой простой натуры тешили мое тщеславие, ибо, не располагая физической привлекательностью, определяющей власть мужчины над женщиной, я тешил себя мыслью о том, будто покорил ее силой своего ума. Бедная женщина, конечно, страдала, но она любила это свое страдание настолько, что теряла голову и, побуждаемая своего рода любовным аскетизмом, отрекалась от себя ради меня. И мы были по-своему счастливы. Через полгода я объявил своей жертве, что пришла пора нам расстаться. К моему великому удивлению, она не заплакала. Я ласково попенял ей и покинул ее. Под вечер того же дня она выехала за город, взошла на вершину холма, откуда могла увидеть поезд, на котором я собирался уехать, и там покончила с собой, в чем не было никакой необходимости, так как я тем временем передумал, такова уж была причуда моего сердца, а над сердцем мы не всегда властны.

Он умолк, и воцарилась полная тишина. И вдруг иностранка хлопнула ладонью по столу.

— Я всегда думала, что ты подлец! — вскричала она.

Никто не шелохнулся. Через несколько секунд господин Эдм продолжал мягким и ровным голосом:

— Лишившись счастья причинять страдания единственной интересовавшей меня женщине, я вздумал разыскать ее дочь, намереваясь воспитать ее по своему разумению и в ней вновь обрести малую толику тех чувств, которые будила во мне ее мать. По правде говоря, это была милая девочка, немного диковатая и как раз поэтому привлекательная. Судьба, однако, поначалу воспротивилась моим планам. Вот тогда я и переехал в Фонфруад в таком состоянии духа, от описания которого я вас избавлю. Именно тогда я понял, что любил ту, которую погубил, а быть может, и ее дочь. Некоторое время я терзался этой двойной бесплодной страстью. Предавался тоске в этом большом доме не без тайного сладострастия, каким наслаждается меланхолик в самые горькие минуты. Таким образом, настал мой черед наслаждаться невыносимым страданием. Я целыми неделями не смыкал глаз и скоро вступил в такую пору жизни, когда самоубийство приобретает известное очарование и от мысли о нем кружится голова. Болезненный интерес к смерти, желание поставить точку в неудавшейся жизни и многие другие причины побудили меня разрушить свою земную оболочку, и я принял дозу яда, которую счел достаточной.

Все собравшиеся жестами выразили свое изумление, все, кроме матери господина Эдма, которая не шелохнулась. Господин Аньель слабо вскрикнул.

— Меня спасло мое невежество, — продолжал свой рассказ хозяин усадьбы. — Доза оказалась слишком сильной, и яд сам себя обезвредил, а мать так заботливо ухаживала за мной, что через несколько недель я был уже вне опасности.

— Мой бедный сын, — сказала старуха, — какой смысл рассказывать этим людям про все, что было? Их это не касается.

— Но вы не знаете, мама, — возразил господин Эдм, — что, оправившись, я почувствовал себя другим человеком. В определенном смысле яд уничтожил мое тело, как я того и хотел, и во мне пробудилось что-то такое, чего раньше не было. Не знаю, как это назвать, но я был твердо уверен, что впредь тело мое не помешает развиваться моему внутреннему «я». Знаю, вам это кажется темным, как темен незримый мир, о котором я говорю. Поначалу это открытие встревожило меня. Я почувствовал себя ребенком, у которого отобрали помочи. Меня страшило одиночество, мне казалось, будто неведомая сила влечет меня в глубь тишины, но мне предстоит одолеть ужасно долгий путь. Раза два мне приходила в голову мысль, что я теряю рассудок, и меня это пугало. Тогда я и начал приглашать вас одного за другим в Фонфруад.

— Теперь твоя щедрость уже не кажется нам такой таинственной, — сказал господин Бернар.

— Вы были нужны мне, — спокойно продолжал господин Эдм. — Мне необходимо было чувствовать себя окруженным человеческим теплом, без которого моя жизнь осталась бы бесплодной. Зато я помог вам постичь главную истину, а именно ту истину, что ночь прекраснее дня и что при свете самой одухотворяющей звезды самая заурядная жизнь становится захватывающим приключением. Мы прогуливались по сияющим металлической белизной дорогам, перекинутым, точно мостки, над пропастью тьмы. В красноватых сумерках отходящая ко сну земля на наших глазах впадала в такое оцепенение, когда дремлют деревья, качая кронами в вышине, стынут луга под покровом тумана, словно кутающиеся в одеяло люди, слышится таинственный невнятный шепот бегущих вод, который днем, в солнечной суматохе, не услышишь. Черное небо льет таинственную благодать на землю, которая во сне становится очень чуткой. Все вокруг спит и слушает тишину. И душа, освобожденная от примитивных дневных иллюзий, стремится к вещам неосязаемым, скрытым от глаз, вспоминает о том, о чем, как ей кажется, не ведала ранее; пока тело суетилось в ярком полуденном сиянии, душа пребывала в спасительном оцепенении, теперь она понемногу пробуждается, счастливая и изумленная в этом великом ночном раю.

— Это правда, — изменившимся голосом сказала иностранка. — Что-то подобное я испытываю, когда смотрю на звезды. И я не раз чувствовала, как во мне трепещет нечто божественное.

— Сдвинув часы вашей повседневной жизни, — продолжал господин Эдм, — превратив день в ночь и ночь в день, я иногда подводил вас к самому порогу мира, недоступного обыкновенным людям. Даже в самом мятежном из вас таится сновидец, который повинуется моему голосу. Гораздо чаще, чем вы думаете, вы прогуливались со мной по дорогам, где шум наших шагов уже не слышен. Вы не знаете, кто такой я. И уж подавно не знаете, кто такие вы сами. Я здесь для того, чтобы помочь вам познать самих себя и вести вас туда, где вы будете счастливы вечно. Аньель!

— Да, мсье Эдм.

— Поднимитесь в комнату Элизабет и приведите ее сюда.

— Элизабет! — вскричал господин Бернар. — Что ты хочешь сделать с этой малюткой?

— Сейчас вы это узнаете. Ну, Аньель, почему ты еще здесь? Ступай, дружок. Если спит, разбуди.

Господин Аньель сделал несколько шагов к двери, но вдруг остановился и, обернувшись, стал молча смотреть на своего хозяина.

— Аньель, в чем дело? — спросил господин Эдм.

— Черт бы меня побрал! — воскликнул господин Бернар. — Держу пари, он боится, как бы ты не ушел без него. Ты опутал его своими чарами, дорогой Эдм. И теперь его разум не может разобраться в самых простых вещах. Если ты сейчас скажешь, что все мы вылетим в окно, он и этому поверит.

— Да, конечно, — пробормотал господин Аньель. И, видя, что господин Бернар вот-вот рассмеется, тихо добавил: — А что такого я сказал? Я вас не понимаю.

— Ладно, Аньель останется со мной, — решил господин Эдм. — Дорогой Юрбен, не сходите ли вы за Элизабет? Я прошу вас об этом как о большом одолжении.

Любезный тон, каким были произнесены эти слова, возымел желаемое действие на господина Юрбена: он встал, напыжился, дернул себя за бороду, похлопал по животу и кивнул в знак согласия; затем с поразительной легкостью обернулся к господину Аньелю и, нахмурив брови, приблизил свое лицо к лицу старика; удовлетворенный страхом, светившимся в глазах старого служителя, засунул руки в карманы и пошел к двери вразвалку, как ходят все, кто страдает плоскостопием.

— Друзья мои, к нам пришло счастье, — возгласил господин Эдм, как только его кузен скрылся за дверью. — Та, которую вы сейчас увидите, — видимый знак, который посылает нам таинственная страна, куда я хочу вас повести. Во вторую ночь после приезда Элизабет я впервые увидел ее с тех времен, когда встречался с ее матерью. Она спала. В тонких чертах ее лица я разглядел духовные приметы, которые недоступны органам чувств и представляют собой тайную печать избранных. Глазам тех, кому дано видеть, она представляется окруженной светлым прозрачным облаком. Это значит, что по тропинкам сновидений она проникает в самую глубь далеких миров, где воспоминание о нашем грешном мире стирается; правда, проснувшись, она обо всем забывает, но в глубине ее существа, в недрах бренного тела дремлет неведомое. Она не знает об этом. Однако смутно догадывается о присутствии в ней чего-то сладостного и страшного, чутьем понимает, что разбудить неведомое — это значит встряхнуть жизнь в своем теле, а изгнать его из себя — значит умереть, но она-то сумеет поговорить с неведомым и без содрогания выслушать его ответы. С ней мы минуем пустыни лжи. Вот уже воздух вокруг нас дрожит и гудит от биения неведомого. Вслушайтесь.

Последние слова также были произнесены тихим спокойным голосом, который никак не вязался с тревожными лицами присутствующих. Только лицо господина Аньеля светилось каким-то чуть ли не сверхъестественным счастьем. Наступила глубокая тишина, и слышно было, как треснуло, разваливаясь надвое, последнее догорающее полено в камине.

Услышав имя Элизабет, Серж вздрогнул. До этого мгновения он стоял в стороне, возле госпожи Анжели, дремавшей в кресле вместе с дочерью. Касаясь подбородком груди, эта женщина, полностью одетая в дорогу, держала девочку на коленях, обняв ее руками, и видно было, что во сне руки ее не ослабели. Время от времени Серж поглядывал на госпожу Анжели и ее дочь, полная неподвижность которых вызывала у него легкое раздражение, или же бросал взгляд на дверь буфетной, в меру сил сдерживая свое нетерпение, так как опасался его выдать, но, как только господин Юрбен вышел из трапезной, молодой человек тихонько отошел в глубину зала, где было совсем темно, что позволило ему незаметно пройти за спиной господина Эдма. И через несколько секунд Серж вошел в буфетную.

Стоя у стола, Элизабет глядела прямо перед собой и, казалось, видела сквозь дверь, которую Серж притворил за собой. Она стояла в мечтательной позе, скрестив пальцы опущенных рук, подвешенный на гвоздь фонарь освещал половину ее лица, видимый глаз был неподвижен, казалось даже, что она не мигала. На бледных, как всегда, щеках и на лбу кожа у нее стала прозрачной, какой она бывает у погруженных в сон девушек, губы ее были сухими; жизнь в ней словно замерла, и сердце посылало кровь в руки и в голову скупыми толчками.

— Элизабет, — прошептал молодой человек, — сейчас мы уйдем. Только делай то, что я буду тебе говорить.

Элизабет покачала головой.

— Я остаюсь.

Серж схватил ее за руку и повлек в кладовую, дверь которой закрыл за собой.

— Ты спятила? — спросил он. — Слушайся меня. Нельзя терять ни минуты. За тобой уже послали.

— Я знаю, — сказала она, — я все слышала, приоткрыла дверь, чтобы все услышать. Но я не убегу с тобой, Серж. Я хочу остаться здесь.

В темноте она вдруг почувствовала, как его руки яростно сжали ее запястья.

— Почему? — спросил Серж.

— Потому что я буду счастливее в Фонфруаде с господином Эдмом.

Он встряхнул ее.

— Ты дура, — хриплым шепотом сказал он. — Но я с тобой много разговаривать не буду. Ты пойдешь со мной.

Элизабет не двинулась с места; слышала, как он развязывал тесемки передника, который затем швырнул в угол кладовой.

— Послушай, — сказал он вдруг. — Я не стану удерживать тебя силой. Если хочешь остаться здесь с этим старым бородачом, ты свободна.

Серж открыл дверь в буфетную и взял девушку за руку.

— Идем, — сказал он, — не бойся. Сейчас ты увидишь этого своего господина Эдма.

Быстрым движением Серж схватил фонарь за дужку, потом коленом толкнул другую дверь и вывел девушку на середину трапезной. Там на секунду остановился, как бы прикидывая расстояние. Появление молодых людей было встречено удивленными восклицаниями, а господин Эдм шагнул к ним, но Серж остановил его.

— Минуточку, мсье Эдм, — громко крикнул он. — Вы хотели показать Элизабет родственникам. Вот она. Но она не для вас.

С этими словами он раскрутил фонарь правой рукой и с силой швырнул его в одно из окон, через которые попадал в трапезную дневной свет. Фонарь пролетел сквозь окно под шум разбитых стекол, похожий на взрыв. В тот же миг Серж пинком опрокинул стол, подсвечники полетели на пол, свечи, мигнув, погасли. Все это он проделал так быстро, что никто не понял, в чем суть происходящего, звон стекол и внезапно наступившая темнота настолько потрясли присутствующих, что они застыли на месте, и, когда Серж повел Элизабет к двери, никто не попытался ему помешать.

XII

Серж взял Элизабет на руки и так крепко прижал к себе, что она не могла пошевельнуться. Пробежав коридор и прихожую, оказался у входной двери. В такой поздний час она была, как всегда, заперта, и ключ находился в кармане господина Аньеля. Серж задумался. Взломать дверь было невозможно, а с другой стороны, попытка подняться по лестнице наверх грозила встречей с господином Юрбеном. Меж тем через несколько секунд господин Эдм и господин Аньель бросятся по следам беглецов, так что выбора не было. Первый марш лестницы молодой человек преодолел в несколько прыжков, но усталость и волнение едва не заставили его прислониться к стене. Но тут к нему как будто пришло второе дыхание, и он продолжал подъем.

С площадки второго этажа Серж услышал голоса господина Эдма и господина Аньеля в прихожей. Прикрыл рукой рот Элизабет и огляделся. На подоконнике тускло горела свеча. Пройдя несколько шагов по одному из двух коридоров, молодой человек передумал и бегом вернулся на лестничную площадку. И тут он услышал, как на четвертом этаже господин Юрбен открывал и закрывал двери, ворча что-то себе в бороду. Каков бы ни был план Сержа, решение он принял мгновенно. С обезьяньей ловкостью на цыпочках взбежал на третий этаж и нырнул в коридор; темнота и громкий топот спускавшегося по лестнице господина Юрбена способствовали осуществлению его замысла.

Серж остановился перед какой-то дверью, держа Элизабет одной рукой под коленки, а другой — за плечи, так, чтобы успеть прикрыть ей рот, прежде чем она закричит. Через несколько секунд господин Юрбен прошел так близко от них, что они слышали его дыхание.

— Юрбен! — крикнул из прихожей господин Эдм. — Они, несомненно, на одном из верхних этажей.

— На четвертом их нет, — отвечал господин Юрбен, — на третьем тоже, я услышал бы, как они поднимаются по лестнице.

— Тогда поищите на втором, дорогой Юрбен. А мы с Аньелем покараулим здесь.

Серж беззвучно рассмеялся. Подождал, пока господин Юрбен достигнет второго этажа и начнет осмотр согласно приказу господина Эдма. Только тогда молодой человек поставил Элизабет на пол. Не выпуская ее из объятий, открыл дверь.

Одним движением затолкал свою жертву в комнату.

— Тысячу извинений, — сказал он, запирая дверь на ключ изнутри. — Хорошие манеры мы вспомним в другой раз. Если попробуешь кричать, мне придется засунуть тебе в рот платок и привязать тебя к стулу.

Элизабет не отвечала. В тишине чиркнула спичка, и маленькое красноватое пламя пронзило тьму, затем коснулось фитиля стоявшей на столе свечи. Комната оказалась узкой, с высоким потолком. При слабом свете, робко мерцавшем в густой окружающей тьме, Элизабет увидела скомканную постель, плетеный стул, на спинке которого висел черный пиджак, а на полу — старые газеты и множество раздавленных каблуком окурков.

— А теперь, — сказал Серж, бросаясь на кровать животом вниз, — отдохнем. Здесь нас искать не будут. Ты хоть знаешь, где мы? В комнате Юрбена. А в общем-то я не боюсь. Ни он, ни Бернар не поднимут на меня руку, а то еще и защитят, если до того дойдет. Им нужна ты. Ну что? Ты так ничего и не скажешь?

Девушка молча стояла, облокотившись на консоль камина, и взгляд ее был устремлен в самый темный угол комнаты.

— Твое дело, — сказал Серж, переворачиваясь на спину и подкладывая руки под голову. — Я не боюсь никого и ничего, — добавил он и зевнул. — Здесь висит ружье, из которого Юрбен стреляет волков, а в столе — полный выдвижной ящик патронов. Если, как я думаю, твой Эдм сейчас устраивает засаду вокруг дома, мы сможем улизнуть сейчас же. А если это не так, я проложу дорогу нам вот этим ружьем.

Он закинул ногу на ногу и снова зевнул.

— Не очень-то ты разговорчива, — сказал он, — после того как влюбилась в господина Эдма. Ну-ка передай мне сигареты, они в правом кармане пиджака, который висит на стуле. Не хочешь? И долго ты будешь вот такой?

Серж посмотрел на Элизабет, моргая глазами, и пробормотал:

— Так ведь ты же…

Усталость не позволила ему закончить эту фразу, и он незаметно для себя уснул.

Элизабет несколько секунд подождала, потом подошла к двери и приложила к ней ухо. На втором этаже слышались приближавшиеся и удалявшиеся шаги, господин Юрбен кричал что-то в глубине одной из комнат, но разобрать слова она не могла, затем как будто все смолкло. Оглядевшись, Элизабет села на стул, на спинке которого висел пиджак господина Юрбена. Словно в отупении, она уткнулась лбом в скрещенные на спинке стула руки и оставалась в таком положении добрую четверть часа. Серж крепко спал, время от времени вздыхал во сне, и губы его приоткрывались, будто он хотел что-то сказать. Оба не шевелились, между ними стояла горящая свеча, ее пламя трепетало, словно от дыхания невидимого существа, и придавало этой сцене необычный, сказочный характер.

Наконец девушка встала, изумленно оглядела стены комнаты, точно очнувшись от сна, остановила взгляд на кровати, где лежал Серж, и посмотрела на спящего молодого человека с удивлением и тревогой. Он в это мгновение повернулся на бок, и из его кармана выпал на красное одеяло ключ от комнаты. Этот блестящий предмет вроде бы привлек внимание Элизабет, она тихо подошла к кровати и взяла ключ двумя пальцами.

Внезапно решившись, Элизабет положила руку на плечо Сержа, тот вздрогнул, но не проснулся. Тогда ее обуял необъяснимый страх, и она принялась трясти молодого человека и трясла до тех пор, пока он не открыл глаза.

Серж утер лицо руками и сел, рывком спустив ноги с кровати.

— Что? — спросил он, отводя от глаз пряди волос. Увидев ключ в руке Элизабет, вырвал его из ее пальцев. — Так ты хотела удрать от меня? — спросил Серж.

— Мне стало страшно, — ответила девушка. — Зачем мы зашли сюда, Серж? И что произошло? Мы только что были в буфетной, а что случилось потом? Я ничего не помню.

Молодой человек схватил ее за руку и усадил рядом с собой.

— Ты смеешься надо мной, а? — спросил он.

Элизабет обернула к нему изумленное лицо. Серж посмотрел ей в глаза и расхохотался таким веселым смехом, что она тоже рассмеялась. И вдруг он схватил ее своими грубыми руками и жадно впился губами в ее губы. Тщетно Элизабет пыталась оттолкнуть его — сначала одна рука, потом другая обхватили ее за талию и опрокинули навзничь. Элизабет задыхалась; в этом объятье проявилось долго сдерживаемое яростное мужское желание, она слышала только прерывистое дыхание их обоих да бешено колотившееся сердце Сержа у своей груди. Как всегда, не соразмеряя сил, он рвал на ней платье, так ему не терпелось раздеть ее, а его пальцы она чувствовала на спине и на боках. Комната пошла кругом, Элизабет обвила руками шею Сержа и закрыла глаза. Вдруг он встал, и она услышала, как он срывает с себя одежду, но посмотреть на него не осмелилась.

— Погаси, — попросила она.

Мгновение поколебавшись, он выполнил ее просьбу. В темноте у нее в глазах замелькали искорки, и она отодвинулась к стене, но Серж одним прыжком оказался рядом с ней, и она впервые в жизни всем телом ощутила жар и свежесть обнаженного мужского тела. Инстинктивно забилась в его объятиях, страшась и одновременно желая близости.

Так как Элизабет была не искушенной в таких делах, ей показалось, что молодой человек задушит ее, сдавив сильными ногами и безжалостными руками, прерывающимся голосом умоляла отпустить ее, но он сжимал свою жертву все сильней.

В этот миг в коридоре послышались шаги, затем кто-то окликнул Сержа по имени, но тот замер и не издал ни звука. Шаги приблизились, и кто-то постучал в дверь, покрутил ручку туда-сюда, затем послышался спокойный голос господина Эдма:

— Серж, у меня есть все основания полагать, что вы заперлись в этой комнате с Элизабет. Если не откроете, я позову господина Юрбена, и он взломает дверь. Подумайте, друг мой. Это было бы прискорбно для всех нас.

Немного подождав, он испустил глубокий вздох и удалился.

— Что ты будешь делать? — прошептала девушка.

Не отвечая на ее вопрос, Серж немного ослабил объятия, но продолжал нежно прижимать к себе трепещущее тело Элизабет, и на минуту-другую его неистовство сменилось нежностью и лаской. Вдруг ее пронзила острая боль, и она потеряла сознание.

Когда Элизабет пришла в себя, Серж стоял посреди комнаты совершенно голый и вертел в руках ружье. Ствол блестел в колеблющемся свете вновь зажженной свечи. Он вертел ружье в руках быстрыми, но осторожными движениями, внимательно разглядывал курок. Стоял прямо, расставив ноги, как будто ожидал нападения. Блики света метались по гладкой загорелой коже груди и живота, словно одевая его в доспехи и придавая наготе юного тела целомудренный и героический характер.

— Что ты делаешь? — вполголоса спросила наконец девушка.

— Я знаю, что делаю.

Серж направился к двери и вышел. Элизабет слышала шум удаляющихся шагов, пока он не затих. Несколько минут прошли в полной тишине. Внезапно этажом ниже открылась какая-то дверь. Послышался топот многих ног на ведущем наверх марше лестницы, и вдруг ударил выстрел. На лестнице раздался отчаянный крик.

Молодой человек вернулся в комнату и запер дверь на ключ, руки его слегка дрожали. Элизабет не пошевелилась.

— Что ты сделал? — спросила она через несколько мгновений.

— Этот дурак Аньель! — ответил Серж, топнув ногой. — Он загородил собой Эдма, когда я в него стрелял.

— Ты убил господина Аньеля! — в ужасе вскричала Элизабет.

— Замолчи! — приказал Серж.

Он встал, взял ружье и снова вышел из комнаты. В конце коридора остановился. До него доносились стоны господина Аньеля — раненого перенесли в ближайшую к лестничной площадке комнату и дверь оставили открытой.

— Мсье Эдм, — проговорил Аньель, — я попаду в тот дом… вы меня понимаете, в невидимый дом?

— Конечно, Аньель, конечно.

— И вы тоже будете там? — спросил раненый.

— Да, дорогой Аньель. Юрбен, намочите салфетку.

Серж услышал плеск воды в тазу и прерывистый хрип.

— Я хочу спросить вас еще об одном, мсье Эдм, — сказал Аньель слабеющим голосом.

— О чем?

— А Серж пойдет туда с нами?

— Если ты простишь его, Аньель.

— Если я его прощу? Да я хочу, чтобы он пошел с нами, пусть он тоже пойдет.

Раненый говорил странно, почти по-детски.

— Я боюсь упасть, — сказал он вдруг. — Вы здесь?

— Да, Аньель, я тебя не оставлю.

Умирающий испустил вздох, и вновь наступила тишина. Серж слышал лишь, как господин Юрбен выжимал намоченную в воде тряпку.

— Это бесполезно, — сказал господин Эдм и вдруг заплакал. — Ах, дорогой кузен, разве не высшее проявление любви — отдать за друга свою жизнь?

— Мсье Эдм, мсье Эдм, — позвал раненый, будто мир живых уже отдалялся от него, — то, что вы сейчас сказали, надо было бы…

— Продолжай, Аньель, я здесь.

— …высечь на фаса…

Конец фразы утонул в невнятном бормотанье.

— Мы уходим, — сказал Серж, входя в комнату, где его ждала Элизабет.

И так как девушка не пошевелилась, он потряс ее за плечо. Она встала, лицо ее покрывала смертельная бледность, под глазами четко выделялись фиолетовые круги.

— А господин Аньель? — спросила она вдруг.

Серж сделал вид, что не понял.

— У него перебита рука, — сказал он наконец.

Серж закинул ружье за плечо и задул свечу. Несколько секунд прислушивался, потом сказал:

— Элизабет, можешь ты поклясться, что будешь слушаться меня во всем?

Девушка пожала его руку в темноте и сказала:

— Да, Серж.

— Ты будешь идти за мной, пока не выйдем из сада. Если кто-нибудь заступит нам дорогу на лестнице, я сначала выстрелю в воздух. Не бойся. С одним ружьем можно заставить уважать себя сто человек.

Дверь он открыл, насколько мог, бесшумно и по коридору прошел на цыпочках. Элизабет следовала за ним. В доме воцарилась необыкновенная тишина, как будто все спали. Они начали спускаться по темной лестнице, ступеньки скрипели при каждом шаге. Серж шел медленно, но Элизабет чувствовала, как дрожат перила под его рукой.

Когда они достигли площадки второго этажа, внизу неожиданно вспыхнул свет и послышались возбужденные голоса. В прихожую вошли из сада какие-то люди.

— Обратно наверх! — скомандовал Серж.

Едва успели молодые люди подняться на четвертый этаж и укрыться на лестничной площадке, как внизу замелькали фонари, а по стенам заметались гигантские тени нескольких человек. Эдм и Юрбен выбежали из комнаты, где только что скончался Аньель.

— Что такое? — вскричал господин Эдм. — Куда вы?

— Это я послал Марселя за жандармами, — сказал господин Юрбен. Ничего другого нам не оставалось, дорогой кузен. Извините, что не посоветовался с вами. Поднимайтесь наверх, — добавил он, обращаясь к людям в жандармских мундирах. — Он наверняка спрятался на третьем этаже.

Серж подтолкнул Элизабет, и оба взбежали на четвертый этаж.

— Они вооружены, — прошептал Серж в коридоре, который вел в комнату Элизабет. — Попробуем выбраться через окно.

Когда дверь была заперта на два оборота ключа, молодой человек прислонился к стене и перевел дух. Небо за окном начинало бледнеть, и слабый серый свет позволял двигаться в маленькой комнате, не натыкаясь на мебель. Элизабет почувствовала, что дрожит.

— Послушай, — сказал Серж, — если ты будешь делать, что я скажу, все пойдет как надо и через полчаса мы будем по ту сторону леса в Эстрюсе. Идем.

Он направился к окну и распахнул его настежь. Долину закрывал густой туман, подступавший к самому дому, черная громада которого как будто медленно плыла вперед наподобие корабля. Элизабет глянула вниз, и сердце у нее екнуло.

— Я не смогу, — пролепетала она.

Тогда молодым человеком овладела внезапная ярость: он схватил Элизабет за руку и заставил упасть на колени. И прежде чем он сумел совладать с собой, девушка почувствовала на своем лице ружейное дуло. Замерла от страха, и ей показалось, что кожа слезает с ее лба.

— Будешь ты слушаться или нет? — спросил Серж.

Она упала на пол и ничего не ответила.

— Ладно, — сказал он уже спокойнее, — вставай. Ты подойдешь к окну и будешь хорошенько смотреть, что я буду делать, куда буду ставить ногу. Когда велю тебе вылезать, не раздумывай, понятно? И не гляди вниз. Внизу буду я. Только делай все, как я скажу. А уж если ты, на свою беду, не пойдешь за мной, то…

Он вдруг схватил ее в объятия и крепко стиснул.

Секунду спустя он стоял на подоконнике в изодранной одежде, расставив ноги, слегка наклонившись, и сосредоточенно глядел вниз.

— Ты думаешь, я боюсь? — спросил он со смехом, от которого сердце Элизабет забилось сильнее.

Она видела, как он осторожно опустился на колени и свесил одну ногу в пустоту, держась рукой за ставень. Все его движения были по-кошачьи ловкими. Секунду-другую он поколебался, возможно, не мог нащупать носком ноги щель между камнями. Наконец плечи его исчезли, и в проеме окна осталась лишь голова, красивое лицо было обращено вниз, он внимательно смотрел под ноги, волосы над широким лбом отливали медью.

— Это совсем легко! — крикнул он из-под окна. — Тут, немного пониже, водосточный желоб.

Элизабет опустилась на колени у окна и открыла рот, будто собиралась кричать.

— Давай, спускайся, — сказал Серж. — Как влезешь на подоконник, держись за ставень, как я. Ты видела, как я это проделал?

Собрав все силы, девушка крикнула «да!» вдруг охрипшим голосом.

— Когда левой рукой ухватишься за ставень, правой держись за подоконник, а левой ногой нащупай тре…

Последнее слово было прервано воплем. Элизабет не тронулась с места, но глаза ее расширились, а руками она схватилась за голову. Немного погодя выпрямилась и позвала вполголоса:

— Серж!

Казалось, вместе с холодом и туманом в комнату вползает тишина еще спящей земли, но за белой пеленой уже угадывались первые проблески дневного света. Минуты через три Элизабет встала и, подставив стул, взобралась на подоконник. Она стояла, обратив лицо к небу и закрыв глаза, долго вдыхала сырой воздух, доносивший до нее все запахи леса и земли. Кровь стучала в висках, ей вдруг стало страшно, и она ухватилась за ставни, но бездна манила ее, ибо Элизабет принадлежала бездне с того самого дня, когда впервые увидела кроваво-красные скалы, и теперь бездна говорила с ней на безмолвном языке, понятном лишь мертвым. Ей вдруг показалось, будто дом наклонился вперед, чтобы сбросить ее вниз. Девушка согнула ноги в коленях и выпустила ставни.

Только тогда Элизабет открыла глаза. Увидела над собой черную громаду Фонфруада, качавшуюся в небе, словно перед тем как обрушиться, и еще секунду переживала весь ужас перехода в небытие. Скорость падения была такова, что девушка не успела вскрикнуть, однако у нее не возникло ощущения, что она падает, наоборот, ей казалось, что земля, дикие кусты и торчавшие из тумана пики скал летят навстречу ей в едином порыве, со страшной скоростью, раскачиваясь вправо и влево, будто вся земля опьянела.

Как в бреду видит она человека, шагающего в небе и не спеша приближающегося к ней. Элизабет видит его отчетливо: он идет широким размеренным шагом, идет в пустоте, как по дороге, она видит его лицо и узнает его — это же господин Аньель, просветленный и сияющий. С несказанно доброй улыбкой старый ребенок протягивает ей руки, и она чувствует, как неодолимая сила поднимает ее ввысь.

Примечания

1

Ф. Шеллинг. Философия искусств. М., 1966. С. 360.

2

Старый дурак (англ.).

3

Су — пять сантимов.

Content

Полночь Жюльена Грина

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Примечания