Младенец на экспорт

Часть первая. Пятая колонна

День Победы я встречал ударным трудом. В поле. А точнее, на грядках. Была майская жара — и мой частнособственнический огородик требовал воды. Много воды. Наверное, в другой жизни я трудился мелиоратором. Или водовозной клячей.

Когда я утолил жажду всей, кажется, планеты и плюхнулся на крыльцо, чтобы совершить то же самое для своего обезвоженного организма, с танковым гулом появился джип. Хорошо мне знакомый. Коробкой передач. И теми, кто находился в его пыльном салоне. Видимо, желая, чтобы сие механизированное недоразумение исчезло из прекрасной природы, я уронил лицо в ведро. С шампанским. Из родного колодца.

Признаюсь, еще утром смутные предчувствия… И то верно, как может существовать мир без моего вмешательства? Порой грубого — вплоть до летального исхода. Для некоторых членов общества РФ, уверовавших, что они цапнули Боженьку за бороду. Нехорошо и опасно отрываться от земной тверди. И народа. Народ знает каждого форшмака, то есть негодяя, и терпит его до поры, до времени. Чтобы потом спустить его в бурные сточные воды истории. В качестве либо политического трупа, либо дерьма. Что одно и то же, по-моему.

Вынырнув из прохладных глубин ведра, я обнаружил, что двое, генерал Орешко и рядовой по жизни Никитин, уже идут по дорожке. И по мою душу.

Кобельсдох Тузик вместо того, чтобы мужественно, как пограничный пес Алый, охранять рубежи родины от шпионов, щенячил под ногами гостей.

Я вздохнул полной грудью — не иначе, новые безобразия в нашей многострадальной отчизне?

Повторим за классиком: запрягаем мы кобылку истории долго, но уж ежели запряжем каурую — поберегись! Понесет она нас, родная, по бездорожью с таким треском и ускорением, что все нации мира обмирают от страха и ужаса: ба! Что за дикий и чумовой народец ухлебается на телеге, гремя костями и вставными фиксами? А в ответ — ор, гогот да добрый мат, мол, запендюхи вы все, от Алеут до Ямайки; в сторону, мать вашу так, а то, не дай Бог, шершавым, азиатским колесом…

— Здорово, пахарь земли русской!.. Как всходы? — громко поприветствовали меня друзья-бездельники. — Когда жрать картошку? В мундире?

— А пошли вы, — огрызнулся я и заметил им, что к честному огороднику приходят не тогда, когда он хрустит своим хребетным тростником на грядках, а уже после завершения битвы за урожай. Нехорошо.

Приятели развели руками: дела, хозяин, дела. На грядках общественного правопорядка.

Оказывается, по случаю Победы все охранительные службы столицы были подняты по тревоге. Власть, видимо, решила, что ветераны, звенящие орденами и медалями, пойдут на штурм Кремля. Под алыми стягами.

Однако штурм не состоялся. Противоборствующие стороны сдержали свои чувства и разошлись мирно: монархический Кремль остался гореть золотыми куполами, а старики разбрелись по скверам и паркам пить горькую и вспоминать великие дни национальной виктории.

Когда взрывоопасная ситуация у кремлевских стен, таким образом, разрядилась и боевым службам был дан отбой, мои товарищи вспомнили о сельском единоличнике. И Тузике, любителе ливерной колбасы. (Колбаса тут же была брошена псу как награда за преданность.)

На такую бессовестную лесть я отвечал, что приехали они, подхалимы, не случайно. Случайно только галоши[1] рвутся. От большой любви.

— Да-да, Алекс! — завопили гости, размахивая привезенными бутылками водки. — Ты же ничего не знаешь!

— А что я должен знать? — насторожился я.

— Резо вырвали из лап любимой! — смеялась веселая парочка с водочными гранатами. — Сашка, Хулио на тебя зол как черт! Берегись его! Зверь!

— В чем дело, сукины вы дети? Где таежный Ромео?

— В госпитале. Приходит в себя.

— После чего?

— После битв на койке.

Я чертыхнулся и потребовал подробностей операции по спасению неудачника. Выяснилось, что в течение трех суток он был многократно любим железной Фросей. Отдыхал лишь тогда, когда девушка уходила отмахивать сигнальными флажками скорым и грузовым поездам. Словом, на далеком сибирском тракте происходила любовная драма. Группа спасения появилась вовремя. Резо-Хулио отбивался из последних сил:

— Ой, не могу я более! Помогите, люди добрые! Погибаю, как крейсер «Варяг»!

Берданка оказалась слабым оружием супротив пистолетов-автоматов «клин» и КЕДР, а также ручных гранатометов 40GL для ведения боевых действий в таежно-гористой местности.

Впрочем, стволы не испугали Фросю, простую русскую красавицу. Наоборот — распалили. Визжа, как тормозные колодки при экстренном торможении, она бросилась на спецгруппу. Врукопашную. Пришлось связать железнодорожную фурию и самим регулировать движение на стальной магистрали. Пока Фро и Резо не пришли к полюбовному согласию. Какому? После поправки здоровья жених ведет невесту под венец.

— Полный трататец! — не поверил я, разумеется, выразившись более народным словцом, более емким, но тоже в рифму. — Шутка?

— Какие могут быть шутки, Александр? Ты диву видел?

— Имел честь. — И уточнил: — Лицезреть.

— И какие шутки? — удивились друзья. — Откобелил свое Хулио. И поделом.

Я понял, что истины не добьюсь, и, не обращая больше внимания на балаган приятелей, отправился в кладовку. За огурцами. Маринованными. К водочке. Без нее, светлой, праздник — не праздник.

Втроем, не считая счастливого пса, мы устроились на солнечном, воздушном, как дирижабль, крыльце. Было тихо и вечно. Малая родина благословляла своих грешных сыновей. На новые подвиги. И казалось, что плывут они под небесным куполом…

Малиновый перезвон нарушил тишину. В чем дело? Я обратил взор на грешную землю и обнаружил у забора… деда Евсея. Кого еще? Во всенародный праздник.

Старичок был в пиджачке, на лацкане которого и тренькали медали. Мы ему обрадовались. И больше всех я. Есть кому быть третьим. (Как известно, я пил только родниковую воду. Согласно канонам Шаолиня.)

— Евсеич, — крикнул я, — уважь компанию!

— Так это… вот… Мимо брехал…

— С Победой поздравляем! Герои у нас в почете.

— Да какой там герой, — отмахнулся дед. — Пехота, сынки… Голова в окопе, жопа на ветру.

— Значит, пуляли родным минометом?

— Всяко бывало. Кишки на ходу лудили и вперед — за Родину, за Сталина!

— За Сталина-отца, чай, от души кричали? — поинтересовался Орешко.

— А то! — радостно улыбнулся старичок. — Заградотряд на загривке, как та вошь! Заорешь…

Мы вздохнули — и сказать-то нечего. На простые такие слова. Вот правда о войне. Все остальное — прогон. То есть клевета. Гнилая лажа. Гнойная рана нашей национальной памяти.

— И все одно выдюжили. — Никитин разливал по стаканам водку с характерным булькающим звуком.

— А чего ж не выдюжить, сынки, — крякнул Евсеич. — Завсегда выдюжим. Будем живы, не помрем.

— Отличный тост, — сказал генерал.

И они со смаком выпили. Захрумтели огурчиками. Тузик облизнулся. Я тоже. Может, и мне грамм сто пятьдесят? Чтоб душа открылась. И не закрылась. Нельзя. Знаю, Орешко прибыл в райский уголок по уважительной причине. И поэтому я должен быть трезвее пса.

Снова раздался характерный звук — появился новый тост: за славу советского оружия! Хекнув по стакану, веселая троица принялась обсуждать основные боевые характеристики автомата «Калашникова», затем — ракетного, противовоздушного комплекса «Оса» и наконец -американского «стингера». Тут же возник спор, может ли американское дерьмо сбить наше летающее добро МИГ-29.

Трудно находиться в компании хмельных бражников, и поэтому я предложил Никитину и Евсеичу продолжить спор в бане. В смысле, чтобы они растопили баньку для будущего телесного удовольствия.

Мое предложение с энтузиазмом было принято, и мы с генералом остались на крыльце одни. Если не считать прожорливого Тузика, гипнотизирующего взглядом огурцы в банке. У него, у Орешко, есть замечательное качество: он может выдуть ведро табуретного самогона и быть в боевой готовности. Что значит кабинетная закалка в эпоху четырех рублей двенадцати копеек (4 руб. 12 коп.)

Беседу по душам мы начали издалека. Я вспомнил саяно-шушенские отроги. Как забыть такие дикие, эпические места? Особенно у быстрой горной речушки. С двумя вертухайскими вышками. Вертолетным пятачком. С бронированным КПП в горе Ртутной. Полигоном с ласточкиным гнездом. С ядовитым, гнойным плазмоидом в чистом небе. Бр-р!

На все эти романтические бредни генерал отвечал: объект поставлен под контроль.

— А кто ставил? — поинтересовался я. — Группа «А»?

— Саша, ты свое дело сделал. Гуляй смело.

— Тоже собираетесь смолить небеса плазмоидом?

— Обороноспособность должна быть на высоте, — последовал дипломатический ответ. — И добрый мой совет, Саша: забудь все, как дурной сон.

— Как это? — изумился я. — Такое не забывается.

— А ты забудь. Для собственной безопасности.

— Ха, — рассмеялся я. — Живота не жалел… По горло в крови… И в медвежьем говне…

— Алекс, ситуация все время меняется, — отрезал генерал. — Я не хочу тебя потерять. Ты мой неприкосновенный запас. Будь им всегда.

На такие высокие слова я послал Орешко туда, куда удалился коллектив. В баню. Что за отношение к товарищу? Если я не буду знать общей обстановки, то шансы похоронить меня с почестями повышаются. В геометрической прогрессии. Я должен знать то, что считаю нужным знать. И кое-что добавил на французском наречии, мол, куафре апорте дусманс иси писи леже-бомбе лепепе фак’ ю!

Генерал понял, что может потерять агента, и убрал весь свой нетрезвый гонор, сказав, что готов отвечать на любые вопросы.

Вопросов была куча навозная: что делать? Кто виноват? Почему небо синее? Процветает ли «Рост-банк»? И какие проблемы привели чиновника СБ в сельскую местность?

Чиновник взялся за голову — ни хрена себе вопросы! А попроще нельзя? Нельзя, был категорический ответ. Генерал вздохнул — надо отвечать. И сообщил сногсшибательную новость, от которой померкли небеса и все остальные извечные вопросы: глава «Рост-банка» сбежал. В США. Как только почувствовал чекистский капкан.

— Как сбежал? — заволновался я. — Навсегда?

— Ты что, Саша? Бросить такой лакомый кус? Нашу Русь?

— Значит, закрылся на переучет?

— Ага. Лег на дно, как подводная лодка. Всплывет, стервец, при любом удобном случае.

— А в какой он сейчас гавани?

— В Нью-Йорке, городе контрастов, — ответил генерал и насторожился: — Не собираешься ли ты туда, голубчик? Предупреждаю сразу: у Конторы на такие экскурсии…

На это я отвечал с укоризной, мол, в любой Запендюханск — пожалуйста, а как чужой мир посмотреть в познавательных целях, то возникают проблемы. С билетами. И командировочными. Генерал обиделся: он работает в бюджетной организации, в «Интуристе» трудятся другие. Я успокоил товарища патриотическим изречением о том, что у меня нет никакой причины покидать пределы любимой родины. Как большой, так и малой. Это пусть банкиры и хакеры бегают по свету в тщетной попытке обмануть судьбу.

— Тьфу ты, Алекс. Дался тебе этот хакер, ё’! — И пока Орешко матерился, как советский турист, кинутый в песках Гоби без воды и кувейтских динаров, я принялся размышлять о превратностях нашей жизни. Иногда она нарисует такой крендель, такую замысловатую завитушечку, такие пошлые безобразия, что ничего не остается делать, как или поверить в роковое стечение обстоятельств, или чертыхнуться на банальность событий. К чему это я? К тому, что мир тесен, как вагон подземки в час пик. Всякие встречи случаются. Тем более в больших городах. Почему бы нашему банковскому пройдохе не столкнуться с нашим же бизнесменом в сарафане «а ля рюсс» на каком-нибудь светском рауте, посвященном независимости Гватемалы или России? В результате встречи родственных душ мир капитала будет иметь сделку века. Алмазная птичка Феникс приобретет нового хозяина и вернется под сень кудрявых березок, а компьютерный трест имени Анны Курье поправит свое материальное благополучие и продолжит ухищренные поиски в областях виртуальной реальности. Все будут довольны. Кроме меня. Возникнет очередная проблема, которую необходимо решать. Феникс есть достояние всего трудового народа, и я, как представитель этого народа… Недовольный голос генерала вырывает меня из частнособственнического мирка фантазий:

— Ты меня понял? Или нет?

— Понял, — ответил я. — А про что? Не понял.

Друг Орешко заскрежетал зубами и предупредил еще раз, чтобы я сдерживал свои чувства и был крайне осторожен в действиях. Впредь никаких ошибок. Только фарт в лице экс-генерала-зека Бревнова выручил меня от плазменной гильотины. Тут я прервал товарища и поинтересовался здоровьем своего крестника. Надеюсь, мой выстрел был достаточно меток, чтобы не завалить его насовсем? Да, пуля-дура погуляла по организму удачно — сейчас господин Бревнов восстанавливает силы в одном из госпиталей. Не в одной ли палате с Резо, пошутил я. В одной, отшутился Орешко, но в разных городах. Я искренне порадовался за дружелюбного ко мне бывшего фараона. Теперь мы с ним полностью квиты и, даст Бог, более не сшибемся. Во всяком случае, мне бы этого не хотелось.

— Теперь о главном. — Генерал шумно втянул в себя стопочку водочки и смачно куснул огурец; Тузик с болью в глазах смотрел на поедание маринованного лакомства. — На-на! — Милостивый гость подбросил надкушенный овощ вверх. Собачья пасть клацнула, как затвор винтовки М16 американского производства. Мы с Орешко, переглянувшись, хмыкнули; мой товарищ назидательно поднял палец. — Вот именно! Клац-клац! Был огурец — нет огурца! Был молодец — и нет…

— Тонкий намек, — прервал я друга, — но я его понял. И Тузик тоже.

Зверь шумно вздохнул и снова принялся гипнотизировать плавающий съедобный силос[2] в банке, а люди продолжили бухтеть. О чем был главный разговор? Да ни о чем. (Шутка.)

По словам генерала Орешко, новое дело было плевым. Для меня. После всех моих криминально-подозрительных деяний, сопровожу дающихся горой трупов, кровавым мордобоем на суше, море, в воздухе и в недрах, падающими летательными средствами, ракетной пальбой по всему, что движется, матовыми потоками и проч., это дельце вроде как отдых. Отпуск на три дня. Так, одно баловство. Для праздного франта.

Чем можно было ответить на столь неприкрытую лесть? Только настоящим, крепким словцом:

— Орешко, иди ты в!.. — Я послал красноречивого товарища туда, откуда он имел честь выйти лет этак сорок пять назад.

Мой друг не обиделся — в моих словах была правда жизни. А как можно обижаться на правду? Тем более я не любил иезуитского подхода к конкретному делу. Издалека начинают только импотенты и политики. Проще надо быть, господа, проще и доходчивее. Как лозунг дня: «Если он такой умный, почему он такой мертвый». Однако генерал, руководствуясь своими деликатными соображениями, все-таки не торопился… Поначалу он напомнил мне историю, связанную с гибелью Степы Рыдвана, когда на конспиративный терем-теремок набежала с хлопушками неизвестная банда. Пока я покорял матушку Сибирь, Никитин отработал версию причастности ГРУ к ссученному наскоку. Версия подтвердилась: грушники вели золотого тельца в лице Сынка бывшего Политдеятеля. (Как это давно было, Господи!) И, разумеется, пытались защитить свой интерес всеми доступными средствамй, включая огневые. На поражение.

Извечная борьба двух тайных служб: безопасности и военной разведки. Кто лучше? И если раньше схватка находилась под бдительным партийным контролем, то ныне, в эпоху базарных отношений, Конторы перешли на самоокупаемость. После шести часов вечера, когда заканчивалась нормированная служба во благо отечеству. У всех, повторюсь, семьи, дети, тещи, долги, дурные пристрастия к зеленому, скажем, змию или там автомобилю, или к норовистым кобылкам, гарцующим по обновленным арбатским тротуарам. А за бензин и смутные удовольствия надо платить. Желательно в зеленой, как и вышеупомянутый змий, валюте. Где можно нарвать «зелень»? В карманах новых рябушинскихъ, морозовыхъ, мамонтовыхъ и прочих. Их, сборщиков лоя[3], страх потерять собственную шкуру и капиталец, нажитый беспримерным, потным подвигом на бумажных биржах, заставляет обращаться в соответствующие организации, способные в нерабочее время заняться проблемами нового, но трусливого класса пеньковых нуворишей. Хотя в той нашей, давней истории несколько иной, более сложный расклад сил, однако принцип все тот же: хозяин платит — служивый служит, не жалея живота своего.

Так вот, лихие грушники, обнаружив спецаппаратуру в барских апартаментах, пошли на штурм опасного источника, видимо, догадываясь, кому он принадлежит. Зеленый листопад производства USA помутил их разум производства СССР. Что, впрочем, не помешало им натянуть на уши вязаные маски.

— И какое это имеет отношение к сегодняшнему дню? — снова не выдержал я долгих исторических экскурсов. — Вымолотить из жизни горшатников[4]? Без проблем.

— Да погоди ты, — плюнул в сердцах генерал. И на Тузика тоже, между прочим. — Куда ты все лезешь…

— А ты харкаешь на беззащитную скотину, — резонно заметил я. — Дай ему овощ. За моральный урон его хозяину, то есть мне.

— Излагаешь ладно, — восхитился Орешко, пальцами ощупывая упругие овощные тельца. — Вроде не я, а ты пил.

— Надышался. Ядовитыми парами.

— А ты не дыши, — с философским глубокомыслием посоветовал Орешко, выдирая из банки огурец. Так, должно быть, акушер-коновал рвет младенца из материнской утробы. — Ап! Шарик!

Пес, руководствуясь человеческим принципом — назови меня хоть чертом, а положенное дай, — заглотил маринованную мину. И снова залег в засаде, как у пограничной полосы. Чтоб мы все так служили. За соленый огурец, банку тушенки, бутылку горькой и ласковый взгляд хозяина.

Между тем генерал, прерванный мной и Тузиком, вернулся к проблеме текущего дня. Новая проблема заключалась в том, что никого не надо брать на храпок, а надо совсем наоборот — найти.

— Найти? — удивился я. — Кого?

— А вот его. — Орешко вытащил из кармана портмоне, из него — фотографию. — Познакомься, Рафаэль.

Я едва не свалился с крыльца. От такой кликухи. С таким имечком надо сразу вешаться на первом попавшемся столбе. Или топиться в грязном водоеме с домашними утками и гусями.

Цветной фотопортрет был выполнен в лучших традициях СБ (службы быта). Манерный наклон головы. Томный взгляд к поднебесью. Неестественный румянец на щеках. Вьющиеся смолистые локоны. Хрупкие, фарфоровые черты лица эстетствующего создания лет семнадцати.

— И какой у него пол? — засомневался я. — На девицу похож.

— Зришь, братец, в корень, — хмыкнул генерал. — Голубой. Как небо.

— Тьфу ты! — возмущенно фыркнул я. — Только не надо на меня звезду[5] вешать. Кого угодно, но не эту плесень…

— Александр, — укоризненно проговорил мой боевой товарищ. — Ты же знаешь, я к тебе обращаюсь лишь в крайних случаях. Безвыходных. Для меня.

— Спасибо, — сказал я. — За доверие.

Генерал погрозил мне и Тузику пальцем и продолжил свое невнятное повествование о событиях, которые произошли в первомайские деньки. В одном из семейств высокопоставленного государственного чиновника. Как фамилия чинуши, поинтересовался я тут же. Страна, повторюсь, должна знать своих героев. Однако Орешко занемог от вопроса, как вошь от дуста, моя, это не имеет никакого значения. Для широких народных масс. Мне он, разумеется, сообщит Ф.И.О. нового слуги трудящихся масс, но лучше будет, если сей субъект будет проходить у нас под буквенным обозначением: Ш. Чтобы никто не догадался. Я махнул рукой, согласившись на конспирацию. Чего ни сделаешь для хозяина, извлекающего, как огурцы из банки, интересную работенку.

Однако, узнав фамилию главы семейства и одной из структур исполнительной власти, я крепко зачесал затылок: дела!

Что и говорить, господин Ш. был птицей большого полета. Не уткой. И даже не гусем. Из семейства стервятников, питающихся в основном падалью. Такие птахи опасны сами по себе. Своим всевельможным суком, на котором они гнездятся. Такая у нас дикая, азиатская традиция: место красит, а не наоборот. Так что генерал грешил, утверждая, что дельце рисуется плевое. Для меня.

Не люблю я семейных разборок. Каждая сторона пытается излить душу перед случайным попутчиком, если, конечно, представить, что все мы трясемся в вагонах скорого поезда, мчащегося по маршруту Жизнь — Смерть. Каково мне, человеку действия, слушать стенания и плач, истерические вопли и проклятия, философскую брехню о великих демократических преобразованиях, вникать в пустые проблемы, как общественные, так и личные? Чур меня, чур!

— Понимаю-понимаю, — проговорил я с кислым выражением, точно умял все оставшиеся огурцы в банке. — Папа желает учинить ремонт сынку? Но я не специалист в области проктологии.

— Саша, ты меня уже достал, — признался генерал Орешко и с горя хлопнул еще одну внушительную стопочку. — Так же невозможно работать! Каждый считает своим долгом…

— Забыл закусить, — посчитал я своим долгом напомнить о важном компоненте дружеского застолья.

Мой товарищ выматерился и, цапнув трехлитровую банку, перевернул ее вверх тормашками. Мутный поток со злосчастными огурцами… Через мгновение Тузик, не чуя себя от счастья, чавкал, как свинья. А мы, пооравши друг на друга, продолжили нашу милую беседу. О проблемах великосветской семейки господина Ш.

Я ошибался, признаюсь. В своих предположениях. Все было куда проще. А быть может, и сложнее? Это как посмотреть. Хотя, как ни смотри, а дельце было швах. Для гражданина Ш.

Известно, что все руководители государства (старые и новые) вышли… из народа. А не оттуда, что подумалось. Хотя оттуда тоже. Но разговор наш не об этом. Народу нравятся отцы нации, у которых дом — полная чаша, жена-скромница и детки. Лучше несколько штук. То есть государственный человек должен быть как все. Отвечать непритязательному требованию обывателей, коих большинство. Впрочем, любовницы чиновнику тоже не возбраняются — у каждого из них должны быть мелкие грешки; как без грешков — без них никак нельзя; без грешков только папа римский, и то потому, что на ладан дышит в своем малахитовом Ватикане.

Понятно, что товарищ Ш., начиная карьеру молодым коммунистом, раскумекал сразу преимущество персонального автомобиля над общественным трамваем, где отсутствует спецсвязь, и скромных пищевых пайков для тех, кто денно и нощно думу думает о всеобщем благополучии. Взяв на вооружение лозунг времени: «Вперед! Без мыла в жопу вышестоящему руководству!» — внешне ладный и хитроватый по натуре Ш. с льстивой улыбочкой и аккуратно гнутым позвоночником зашагал из кабинета в кабинет с персональными теплыми унитазами. Хозяева казенных апартаментов вовремя не разглядели маленькой душонки крупногабаритного активиста и благословили на покорение белокаменной.

Правда, перед молодостью поставили задачу: иметь жену и ребенка. В кратчайшие сроки. Известно, что не было таких задач, которых бы не выполнили коммунисты. Через неделю молодая семья (муж, жена и пятилетний сынок супруги по имени Рафаэль) уже прибыла на постоянное место жительства в столичный район Черемушки, где ударными темпами возводились кирпичные бастионы для новой партийной элиты. Тогда всем казалось, что коммунизм у нас на веки вечные. Два туалета в каждой отдельной квартире как бы подтверждали эту незыблемую истину.

К сожалению, меняется все. Даже политический строй. Тем более дети. Чужие. Рафаэль, натура впечатлительная, подрос и с максималистским энтузиазмом отправился на войну. Против отчима, диктатора семьи. Ну, не нравился мальчику хамелеон, постоянно меняющий окрас в угоду политическому моменту. До последнего времени скандалы не выходили за рамки семейного очага. Однако после небезызвестных первомайских событий Рафаэль, видимо, проникся сочувствием к демонстрантам, обработанным боевыми спецсредствами, и, обвинив во всех смертных грехах чиновника Ш., покинул родительский дом. В знак солидарности со всеми трудящимися мира. (Шутка.)

Ситуация банальная и вечная: конфликт между отцами и детьми. И все бы ничего. Да мстительный, человеколюбивый юнец упер из кабинета отчима документ с грифом «Совершенно секретно». И еще — видеокассету. Исключительно любительскую. И вместе с этим грузом, как утопленник с пудовым камнем, канул в воду.

— Ну и что? — не проникся я ситуацией. — Вернется карбонарий.

— Э-э, нет, Саша, — цокнул генерал. — Такие сами не возвращаются, — повертел пальцем у виска, — такие по идеологическим соображениям… Сам знаешь, что это такое.

Я пожал плечами — не верю во все эти потусторонние явления ума. Небось малец боится порки, да и только. Орешко обиделся — если бы дело было в этом. Все намного сложнее, Алекс, ты даже не представляешь, насколько все непросто. Я прервал причитания приятеля и потребовал подробностей, задав три вопроса: 1) что за такой совершенно секретный документ болтается в хипповой сумке юного бомбиста? 2) Что мы имеем на видеокассете? (Скорее всего, как я понимаю, не милый детскому глазу мультфильм «Белоснежка и семь гномов»!) 3) Какое отношение ко всему этому имеет ГРУ?

Мои невинные вопросы привели в беспокойство генерала безопасности. Он стал озираться по сторонам, словно вражеские лазутчики ползали близ забора. Никого не было, кроме умиротворенного огурцами Тузика, мирно дремавшего на весенней балде[6].

Убедившись, что нас никто не подслушивает, мой друг принялся отвечать на вопросы. Первое — документ есть не что иное, как список секретных сотрудников КГБ в период расцвета этой службы. В нем содержится более двух тысяч видных общественных, политических, предпринимательских фигур новой России, которые давали подписку о добровольном сотрудничестве с органами. В списке, если выражаться высоким, современным штилем, имена многих достойных представителей сегодняшнего российского истеблишмента, мать их разэдак, клятых стукачей. То есть, если верить документу, весь этот новый, ё’… уклад сформирован в значительной степени из «номенклатуры» Пятого управления Конторы. Кстати, гомосексуально-агентурная линия красной нитью проходит через весь список. Чуть ли не каждый третий замечен в противоестественной слабости.

Второе: на видеокассете запись одной веселой вечеринки — мальчишника. Там, по утверждению господина Ш., имеется несколько нежелательных для чужого глаза сценок, показывающих высокопоставленную чиновничью и политическую братию в неожиданных позах. В рабоче-крестьянских — рачком-с! Мелкие, невинные шалости, которые, к сожалению, могут быть неверно истолкованы недобросовестными людьми.

Третье — ГРУ имеет к этому делу самое непосредственное отношение. Председатель КГБ от большого ума передал оригинал документа своему приятелю генералу Дусеву, одному из руководителей Главной военной разведки. Тот по душевной простоте и по большой пьяной лавочке притарабанил документ в гостеприимный дом господина Ш., чтобы развлечь светское общество. Развлечь-то он развлек. Да поутру позабыл свой портфель, уехав в Генштаб служить родине. И вот эта бумажная бомба вдруг исчезла. Дело принимает весьма неприятный оборот для всех участников. Во всех смертных грехах подозревают максималиста Рафаэля, который, как выясняется, уже давно хотел нагадить отчиму в карман чиновничьего сюртука. И, воспользовавшись удачным случаем, сей байстрюк совершил акт возмездия.

— А почему он? — удивился я. — Это мог быть кто угодно. Охрана, прислуга, жена, водопроводчик или там печник.

— Издеваешься, Алекс? — обиделся Орешко. — Какой, к такой-то матери, печник? Если в доме центральное отопление.

— Извини. С печником вышел перебор, это правда, — признал я.

— И потом, мы всех проверили, — заметил генерал. — У всех алиби. Даже у печника, несуществующщщ… тьфу ты!.. щщщего!

Я понял, что определенная работа была проведена, но не принесла желаемых результатов. Службы привыкли иметь дело с людьми, действующими по стандарту. А королева[7] по имени Рафаэль ведет себя так, как ей заблагорассудится. Новая генерация требует новых оперативных подходов.

— Ну, а какой тебе, брат, резон? Со всего этого дельца? — поинтересовался я напрямую. У боевого товарища.

Тот закосил буркалами, как заяц во хмелю, однако признался, что резон у него тоже имеется, равно как и у меня. Разве список стукачей, ныне функционирующих в коридорах власти, помешает нам? Очень даже не помешает. А видеокассета со свальным грехом высокосветских жоп? Тоже не помешает.

Я упрекнул друга в нечистоплотных деяниях, хотя признал, что наше поведение лишь следствие всего того беспредельного хаоса, который обрушился на империю.

Куда ни посмотришь — всюду пятая колонна, мною уже неоднократно упомянутая. Колонна предателей, за душой которых нет ничего, кроме единственного желания — быть во власти. Быть рядом с властью. Чтобы власти было всласть. Ради власти можно похерить все романтические заблуждения юности, все чистые помыслы прошлого, всех наивных друзей из другой, простоватой, как целинная портянка, жизни.

Да, мы имеем пятую колонну, сформированную Пятым управлением (идеологическим) КГБ. Героев были единицы. На триста миллионов сто — двести человек. Которые пожелали тюмарить[8] на казенных тюфячках. Остальные предпочли мягкий, съедобный бочок супруги, балычок на завтрак, шашлычок на природе с коллегами, теплый вечерок в кругу семьи под радостные детские взвизги. Нет, я ни в коем случае не осуждаю за эти понятные человеческие слабости. Однако многие из них сами торопились влезть в конторскую петлю. Так, на всякий случай. По принципу: лучше уж я первым стукну — тук-тук, чем мне сделают тук-тук. В дверь.

Что может быть страшнее геца[9]? Ничего. Кроме дворника. (Шутка.) Великий страх основал пятую колонну. И сцементировал ее ряды. Чтобы разрушить фундамент сучьих морд[10], нужны годы и годы. Годы и годы. Правда, ныне сексоты утверждают, что они пали жертвой произвола. Нет, господа хорошие, вы как были осведомителями, так ими и останетесь. До конца своих сумрачных дней. Впрочем, против вас, господа, я ничего не имею. Что можно иметь против дерьма? Место дерьма в нужнике. Не более того.

Единственное, что меня раздражает, так это ваша воинственность и крикливость. Вы больше всех вопите о демократии, свободе, братстве и трудностях переходного периода. Призываете терпеливый народец еще потерпеть до светлого завтра, оставаясь при этом в райских, коммунистических кущах, над которыми вскинули для самосохранения трехцветный, полосатый, как матрац, стяг. И поэтому не лучше ли вам, сучам, засунуть свой мыльный язык туда, где ему самое место? Иначе этой неблагодарной работой буду вынужден заниматься я. А руки у меня — как у акушера-коновала. Могу сделать больно.

— Вот такие веселенькие у нас делишки, — подвел итог генерал Орешко. — Как говорится, полная пазуха огурцов. Да, Шарик?

— Ага, — согласился я.

Пес же лежал бездыханно, бросив все свои жизненные силы на переработку маринованной дряни.

— Так что, Алекс, прошу утрамбовать ситуацию, — проговорил мой боевой товарищ. — Делай что хочешь, как хочешь, но… результат чтобы был! Положительный.

— Руководить тебе псарней, а не людьми, — буркнул я. — Кто же так напутствует? На подвиги…

— Извини. Увлекся, — крякнул чиновник по безопасности. — Какие еще будут вопросы?

— Все вопросы потом, — ответил я, заметив бредущего по тропинке Никитина. — Как банька?

— Пыхтит, родная, — отозвался новоявленный банщик. — Как бронепоезд. Машинист сбор дудит. И требует горючего. Для души.

— Все имеется! — поднялся с крыльца генерал Орешко, размахивая бутылкой, точно противотанковым коктейлем имени В.М. Молотова. — Сто лет не был в бане!.. Мать честная! Ну ты, Владимирыч, хозяин! Кулак-мироед, е-е! Ух, ублажу свою душеньку!.. — И, едва не наступив на распластавшегося ковриком Тузика, грузно побрел среди грядок. Как богатырь земли русской по степи кочевой.

Я покачал головой: хорош защитник Отечества. На пару с обожравшимся песиком Шариком. С такой службой жди различных влияний извне. Бди, чекист, а не бзди на чужих огородах. (Это я за мироеда-кулака!)

Тут мое внимание было привлечено странным поведением еще одного чекиста. Никитин ходил вокруг крыльца и будто что-то искал. Я поинтересовался: что он потерял? Последовал обезоруживающий по своей простоте ответ:

— Так это… Где огурцы? Полная банка была. Огурцов…

И я не выдержал — расхохотался. Боже, как я смеялся! Так смеялся только однажды, когда получил надушенную записку от хакера. Правда, тогда мой смех был горек и скорее истеричен, ныне же я хохотал от всей души. Что может быть прекраснее майского дня, утомленного огурцами пса, недоумевающего товарища, тщетно ищущего неуловимые маринованные овощи, солнечных бликов на трехлитровой банке, валяющейся под крыльцом, порывов ветра и пыхтящей на огородике баньки…

Ничего. Ничего не может быть прекраснее всего этого — я буду не я, а розой, бля, ветров, если это не так.

Рабочая неделя началась с мелкого, клейкого дождика. Город расцвел многоцветными зонтиками, и казалось, что мы с Никитиным угодили в искусственный дендрарий на островах Японского моря. Прохожие, точно камикадзе, прыгали под колеса автомобилей. Водители в отместку наезжали на лужи и пытались залить самоубийц. С головы до пят.

Никитин вместе с джипом был передан мне. В помощь. И то правда: найти молоденькую королеву в десятимиллионном цирке-шапито практически невозможно. Единственный шанс имеется лишь у профессионалов, то есть у нас. При условии, если нам повезет и госпожа-удача ощерится милой улыбкой. Главное, чтобы юный партизан был жив и здоров. Тогда наши шансы повышаются. Теплый организм оставляет за собой шлейф, по которому его можно и обнаружить. В какой-нибудь богемной дыре, где шкварки заширенные ловят приход. Зачем компьютеры и TV, если можно принять дозу яда[11] и отправиться в виртуальную реальность. Там нет ни времени, ни границ, ни привычного и убогого мирка повседневности… А есть, как утверждают, божественный, фантастический полет над вечностью. Вечный, великолепный хутар[12]! Да здравствуют наркотики! Аминь!

Поначалу, правда, мы с Никитушкой решили не торопиться и навестить нашего друга и незадачливого путешественника в далекие края. Я хотел глянуть на Резо, чтобы убедиться: не зря мы гарцевали по таежной пересеченной местности. Точнее, он — на мне. Километров сто. Надо же посочувствовать охромевшему на все конечности товарищу и принести ему для восстановления всех двигательных функций апельсины, мандарины, гранаты (которые фрукты) и прочие полезные витамины. Выполнить то есть свой приятельский долг.

Что мы с Никитиным и сделали, явившись с утра пораньше в госпиталь. Со скромной продуктовой корзинкой. Для всех медицинских сестричек.

Встреча друзей была бурной и радостной. Резо устроился лучше всех: отдельная палата, телевизор, «утка» под койкой, сердечное обхождение и, самое главное, транспорт — автоматизированная, лихая, импортная коляска. В личное пользование. Наш боевой товарищ тут же продемонстрировал мастерство управления двухколесным механизмом. В километровом полутемном коридоре. Распугивая чахлых больных на неудобных костыльных распорках.

— Ну как? Ас?! — восторгайся Резо, оккупировавший, кажется, навсегда удобное средство передвижения.

— Ас-то ас, — покачал я головой. — Только когда ножками-то? Топ-топ?

— Э-э-э, Александре, — замахал он руками в ответ. — Этого никто не знает. На следующей недельке консилиум… Будем диагностировать… Необходима психическая сублимация…

Я понял, что Резо крепко обжился в госпитале, если козыряет такими специфическими словцами. Все это мне не очень понравилось, но мы торопились, и я отделался лишь легким предупреждением о том, что через день-два он должен отсублимироваться до состояния самостоятельного хождения, иначе… И потом, кажется, его, жениха, ждут на далекой железно-дорожной ветке. Или он, донхуан, позабыл о своих обещаниях честной девушке?

— Ничего я не забыл, — огрызнулся Хулио. — Такую, захочешь, не забудешь. Любвеобильная… без буквы «о» в этом слове, вах, как крольчиха! — И неожиданно набросился на меня: — И ты тоже хорош, Алекс!

— А я-то тут при чем?

— Бросил меня. На произвол копилки[13], — объяснил Резо. — Надо же думать, что делаешь!

Я обиделся и сказал, что в следующий раз он, привередливый, будет оставлен в берлоге. С медведицей.

Такая встреча была вполне возможна в будущем, и поэтому Резо тотчас же повинился, мол, я его не так понял, он готов хоть сейчас на три тысячи восемьсот какой там километр!.. На инвалидной коляске. По шпалам.

На этой оптимистической шутке мы и расстались. Ас покатил обхаживать апельсинами и мандаринами медсестричек, без которых он как без рук, а мы с Никитиным отправились по делам, имеющим важное государственное, ёк-теремок, значение.

В полдень у нас должна была состояться встреча с мамой Рафаэля, организованная при участии генерала Орешко. Встреча обставлялась с такой тайной, что казалось, мы с бедной женщиной собираемся обговорить условия свержения ныне действующего режима. И ее супруга.

Пришлось покружить по городу, выполняя инструкцию командования, не понимающего, что в такую погоду все вражеские спецагенты сидят в уютных домах и гоняют чаи. С баранками, женами и ежевичным вареньем. (Даже самый матерый служака боится простуды. Больше, чем пули.)

Потом мы припарковали джип у гранитной набережной, выбрались из него. По весенней реке плыла ржавая баржа, груженная новенькими, похожими на лакированные туфельки автомобилями отечественного производства. На противоположном берегу мок ЦПКиО им. М. Горького с «Колесом обозрения». Из парка доносились модный мотивчик песенки и запах пережаренного общепитовского шашлыка. Мы с Никитиным переглянулись, сглотнули голодную слюну и отправились на встречу. В дом, который был построен в эпоху расцвета советского монументализма: гранитные грудастые крестьянки с серпами встречали нас у входа. Пряча свои детородные органы от опасных орудий сельскохозяйственного производства, мы прошмыгнули в подъезд. Один раз не только палка сучковатая стреляет, а и баба каменная серпом стрекает, ей-ей!

Я уж, грешным делом, решил, что у нас будут ломать ксивы или переспрашивать пароль со славянским шкафом и тумбочкой, да, к счастью, все обошлось без этих формальностей. Встречал нас молоденький служивый с лицом бывшего комсомольского активиста. Никитин знал его, видимо, с самой положительной стороны; они кивнули друг другу, как разведчики в тылу врага, и удалились на кухню. Пить чай. Я же отправился в гостиную на конфиденциальную беседу. С госпожой Ш.

К моему облегчению, мать Рафаэля оказалась женщиной милой, симпатичной, без барских замашек. Что может быть страшнее стервы высокопоставленного муженька, считающей, что мир теперь у ее ног, которые она изредка раздвигает, выполняя нетрудоемкую работенку в супружеской койке.

Нинель Шаловна (так звали мою собеседницу), вероятно, полностью испытала прелести коммунистического быта и бытия с карьеристом, торопливо шагающим к зияющим высотам власти, и поэтому сумела сохранить в себе естественность и простоту. По ее словам, ошибку она совершила еще тогда, когда работала вальщицей на суконной фабрике имени Анастаса Микояна. Согрешила она, нет, не с руководителем коммунистической партии, а с посланцем солнечной Гранады — пылким Хосе-Родригесом, направленным антифашистской ячейкой для обмена опытом. Что-что, а опыта у Хосе хватило на весь девичий коллектив суконной фабрики: через положенный срок десяточек чернявеньких хосенят уже носились друг за дружкой по фабричному двору, напоминая мамам о яростных ночках любви с испанским сеньором, отозванным на родину по причинам постоянных международных скандалов. Скандалы устраивали отечественные мужланы, которые, кроме дрына из забора, ничего не могли противопоставить гранадскому гранду.

Нет, Нинель Шаловна не считает рождение сына ошибкой. Ошибка ее в другом: когда поступило предложение от комсомолького вожака ехать покорять столицу, она, дурочка, согласилась. И вот плачевный результат — Рафаэль с мужем на ножах. А ведь дружили. До совершеннолетия сына. Когда супруг в день рождения мальчика пошутил, подарив ему резиновую, надувную куклу. При гостях. Разумеется, тонкая натура Рафаэля была оскорблена… Потому что с девочками мальчик не водится. Дружит только со сверстниками или постарше. (Мама, как я понял, не догадывалась о криминальных слабостях сына.) Любит театр режиссера…

Тут Нинель Шаловна запнулась, пытаясь вспомнить фамилию современного Станиславского. Не вспомнила. А я был слишком далек от театральных подмостков, чтобы знать, какими культурными мероприятиями ныне увлекается гомосексуальная молодежь. Хотя сию деталь (театральную) отметил. Про себя.

Затем задал еще несколько вопросов, касающихся в основном дружбы Рафаэля с мальчиками. Не помнит ли Нинель Шаловна имен, прозвищ, характерных черт; какие, пардон, велись разговоры; быть может, сын делился тайнами с мамой? На все эти мои мусорные вопросы Нинель Шаловна ответила с интеллигентной стеснительностью:

— Александр Владимирович, вы знаете, они в таком возрасте все скрытные, пугливые, похожие друг на друга. Хрупкие такие. Не помню никого конкретно. Слушали музыку. Такую быструю, агрессивную… Металлическую, кажется? Да, на альбомах такие… неприятные… ужасные…

— Морды, — помог я женщине. — На чертей похожи?

— Да-да, именно, — согласилась моя собеседница. — Но не шумели. А что касается тайн? Какие могут быть тайны? Рафаэль — мальчик открытый, доверчивый, ранимый…

Да, каждая мать видит в сыне то, что хочет видеть. Мать оправдает даже сына-душегуба: не виновата ее сердечная душенька, это все лихие людишки сманили на разбойничью дорожку… С топориком наперевес.

Что тут сказать? Сказать нечего. Матери. Лишь пообещать, что будут приложены все усилия, чтобы найти ее роднулю. Живым или мертвым. (Естественно, шутку я оставил при себе.) Затем, получив адресок лучшего друга Рафаэля, я засобирался уходить.

— Вы уж постарайтесь, Сашенька, — сказали мне на прощание. — Если найдете Рафа, скажите — мама готова на все. Вплоть до развода. Да-да, вплоть до развода.

Вот за это, повторяю, не люблю заниматься гражданскими, условно говоря, делами. Много разговоров, душевных переживаний, субъективных мнений, пустых обещаний и угроз, грязного белья и слез, а результата нет. А если и есть результат, то, как правило, никчемный, как собачье дерьмо на солнечной лужайке парка, на которое, между прочим, можно весьма неприятно наступить праздничной туфлей.

Пообещав сделать все, что в моих силах, я наконец распрощался с бывшей вальщицей суконной фабрики, а ныне дамой света и полусвета. Надеюсь, она была откровенна со мной? У нее нет резона дурить нам голову. Сын, какой бы он ни был, слишком дорогая цена для игр. Банальная истина, да. Но это так, по-моему. В данном случае.

На шум появился Никитин. С подозрительно-довольной ухмылочкой. Я повел носом — сивушное амбре испортило мне настроение.

— Е’твою мать! — выматерился я. Когда дверь квартиры за нами, разумеется, захлопнулась. — Что за дела? Пока работаем…

— Так это же… После вчерашнего. После баньки, — оправдывался Никитин. — Ты уж больно суров, начальник.

— Суровая обстановка, товарищ, — ответил на это я. — Враг не дремлет и ждет, когда мы совершим трагическую ошибку.

— Иди ты к черту, — не понял шутки Никитин. Иногда я шучу слишком удачно, это правда.

Мы вышли из подъезда — гранитные крутобедрые нимфы бескрайних полей по-прежнему рассекали весенний воздух серпами, навевая почему-то мысли о хлебе насущном. То есть хотелось жрать. В час обеденный. И неуютный от мелкокалиберной мороси. В такую погоду лучше наклюкаться чаю с клюквой и забыться. В романтических грезах. О белых пароходах и теплых островах. С кипарисами. И аборигенками. С кокосовыми титями. Эх ма, райское наслаждение!

Эх ма, дела-дела. Делишки. Мы сели в джип — Никитин включил печку, и «дворники» сразу же скрипуче зашкрябали по стеклу, точно серпы по асфальту. На зыбкой речной волне пыхтел трудолюбивый буксир «Отважный» с гигантской дымоходной трубой. «Чертово колесо» в парке, вздрогнув разноцветными лодками, пришло в движение — неужели нашлись любители топографии и острых ощущений? Что там говорить: живуч человек, все время подавай ему хлеба и зрелищ.

Ну, зрелища могут подождать. А вот куснуть кусочек хлебушка. С колбаской. Домашнего изготовления.

Что интересно — нас было двое, а мысль одна: не заехать ли в гости? В дом нам родной, который находился в пяти минутках неспешной езды. Или в двух, если забыть про светофоры и тормозную педаль. Мы с Никитиным переглянулись, я проговорил:

— Газуй, каскадер! Поехали перекусить.

— Есть, гражданин начальник, — самодовольно ответил водитель.

— Но помни: враг таки не дремлет!

— УУУ, е’! — зарычал мой друг, нажимая на акселератор, как на врага, который только и ждет нашего ротозейства. Если не сказать точнее. Чтобы использовать все наши ошибки в своих мелкобуржуазных, корыстных целях во имя процветания капитализма. Во всем мире.

…В гости мы приехали вовремя. Интуиция, повторюсь, и нюх играют в нашей работе не последнюю роль. Нюх на горячий украинский борщ. С красным перчиком. На мясные кулебяки. Со сметаной. На приятное общество.

Тетя Катя встретила нас, как сыновей: и хорошо, что проезжали мимо — Никитушка часто мимо, то картошечки завезет, то капусточки, то морковушки, то бурячка, то еще чего такого, по хозяйству необходимого. Мой товарищ от таких доверительных слов засмущался необыкновенно, покрылся нездоровым свекольным (бурячным) цветом, засуетился, мол, Екатерина Гурьяновна, это я так, выказываю вам почтение и уважение как женщине, со всех сторон положительной. В этот напряженный для меня и Никитина момент появилась прекрасная Ника в домашнем халатике и по-домашнему чмокнула одного из нас. Нетрудно догадаться, кого? Боец спецназначения от такой ласки окончательно потерялся, пытаясь провалиться сквозь землю. Это у него не получилось. Я хотел рассмеяться, да смех, как кость, застрял в моем горле. Выражаюсь банально, но точно. Потому что появилась Полина. В джинсовой журналистской униформе. Нет, она никого не чмокала в щечку, а лишь проговорила радостно:

— О ребята! Мы вас заждались.

И тут я наконец все понял — я пал жертвой заговора. Меня, как лоха, заманили в западню. На запах борща и кулебяк. И кто? Боевой товарищ, которому я верил, как самому себе. Теперь пришла моя очередь делать попытку провалиться сквозь паркетные половицы. Попытка оказалась неудачной. Я топтался в коридоре, как конь в стойле, пока не был приглашен к овсу. В смысле, к столу. К борщу. И кулебякам. Со сметаной.

Ну, Никитин, ну, сукин ты сын, сопел я, бросая выразительные взгляды в сторону товарища, изображающего из себя Святые ворота в Иерусалиме. Так друзья не поступают, интригуя на стороне прекрасного пола. Нетрудно было догадаться, что интрижка исходила от Полины. Видимо, ей не терпелось изучить загадочный человеческий материал в моем обличье. Чтобы потом опубликовать заметку. В студенческой стенгазете. Под названием: «Боец невидимого фронта. Таким я его знаю».

Делать, однако, нечего — надо было жить. Тем более свежий борщ с плавающими островами говядины призывал к срочному употреблению себя. Все проблемы промозглого дня тут же были забыты, и мы с Никитиным замахали ложками, как сталевары лопатами. У старорежимной домны.

Признаюсь, за такой роскошный обед да в таком приятном обществе я решил не гневаться на товарища. Разве может устоять гвардеец против девичьих чар? Хотя вопросы у меня оставались. К чересчур хозяйственному хлопчику. Судя по взглядам, смешкам, недомолвкам, между ним и гарной дивчиной Никой имелся, как говорят в Одессе, большой интерес. Любовь? Хм?

Между прочим, Полина тоже проявляла к моей персоне повышенное внимание. Правда, выражалось это в элементарной помощи за столом — долила борща, поставила блюдце с винегретом, разрезала кулебяку и лакомый кусочек — мне, полив его предварительно сметанкой. Наверное, она просто была воспитанной девочкой, Полина. Не знаю, не знаю.

Заканчивая обед, мы как-то незаметно перешли на обсуждение погоды, международных новостей и светских сплетен. Затем разговор плавно перелился в русло театральных течений. Модных и скандальных. Я насторожился — всю жизнь мечтал посетить театр. Именно тот самый, который любит навещать, как утверждает его мама, рафинированный мальчик Рафаэль. Я вытащил фотографию маргаритки[14] и продемонстрировал ее девочкам, поинтересовавшись, какое заведение Мельпомены может привлечь внимание подобных цветиков? Ника прыснула в кулачок, а Полина ответила, что, по ее мнению, существует несколько местечек для подобных театролюбов. Главный театр для таких зрителей — театр режиссера Романюка.

— Как? — не понял я. — Какого режиссера?

— Романюка, это такая фамилия, — ответила девушка. — Разве не слышали? Самый скандальный режиссер…

— И чем же он знаменит?

— Всем, — отмахнулась Полина. — Это все надо видеть. Богема без ума. От его постановок. И мальчиков.

— Мальчиков?

— У него почти все женские роли исполняют юноши, — объяснили мне, мужлану. — Кстати, если есть желание, можно посетить храм «голубого» искусства. Всем желающим.

— Кроме Ники, — испугался Никитин. — Она еще маленькая.

Девочки подняли современного отшельника на смех — он отстал от кипучей развлекательной индустрии; сейчас с пеленок бегают на танцевальные тусовки и театрально-модные премьеры.

И вообще когда он последний раз нюхал запах кулис? Мой друг повинился: в пятом классе он двенадцать раз ходил нюхнуть детский спектакль Херсонского городского драм-театра «Чипполино». После тринадцатого — гекнулся с бельэтажа на голову любимой пионервожатой, что навсегда отлучило его от фальшивой, бутафорной, истерической жизни на пыльных досках сцены. Мы посмеялись, сочувствуя пострадавшей вожатой пионеров, но тем не менее решили, что Полина постарается надыбать билеты в партер, откуда можно свалиться только в оркестровую яму, и мы дружною гурьбой (с Екатериной Гурьяновной во главе) отправимся наслаждаться откровениями театрального кречета[15]. Вечером. Быть может, даже сегодняшним.

Тетя Катя на шутку охальников о своем главенстве замахала руками, сказав, что она лучше дома поглядит «Спокойной ночи, малыши», чем пускаться во все тяжкие. И взялась за грязную посуду. Вместе с Никой. А Полина — за телефон. Вышибать из друзей билеты на культурно-специфическое мероприятие. Мы же отправились на работу. Если то, чем мы с Никитиным занимались, можно назвать работой.

По-прежнему мелочил холодный дождь. Природа капризничала, как плаксивый ребенок, которого все вынуждены терпеть. Мы забрались в джип, вполне довольные жизнью. Хотя поведение моего товарища вызывало некоторые вопросы. Почему это его чмокают в щечку, а меня нет? (Шутка.) По какому случаю был организован такой наваристый — картошечка, да капусточка, да морковушка, да бурячок — обед? Такие простые вопросы вызвали сложную гамму чувств у фрея[16], который замычал нечто неопределенное, мол, он есть друг семьи и помогать хорошим людям обязанность каждого… кто чувствует в себе силы, чтобы помогать хорошим людям… он есть друг семьи, и обязанность его, как и каждого…

— Стоп! — рявкнул я. — Еще одно такое слово, и ты не ходок в театр. Я пойду один. Вместе с девочками.

Угроза подействовала, как на удавленника действует бельевая веревка. Мой друг замолчал. С чувством оскорбленного достоинства. Так может оскорбляться лишь друг семьи, который чувствует в себе силы не только таскать килограммами овощи и фрукты, но и любить. Любить Победу.

Чтобы разрядить обстановку, я огрел обидчивого товарища по спине и напомнил, что тоже люблю Нику. Как сестру. И прошу — ее не обижать. Никогда.

— Их обидишь, — буркнул Никитин.

— Вот это слова не мальчика, но мужа, — поддержал я влюбленного. — Подозрительный обед. Во всех отношениях.

— Почему?

— Как почему? Думаешь, Полина там случайно оказалась? За обеденным столом.

— Не случайно, — пожал плечами Никитин. — Сама попросила меня, чтобы мы приехали… Вдвоем…

Я внимательно посмотрел на оперсоса хренового. На олуха. На одера. И, сдерживая чувства, спросил, что же он, мать-перемать, ботало такой, молчал, точно его взяли за пищик.

— А ты меня спрашивал?

— О чем?

— Ну, обо всем?

— Нет, не спрашивал, — признался я. — Но как я мог спросить про то, чего не знал? Про акцию.

— Про какую акцию? — удивился Никитин.

— Я про обед…

— А что обед? Отличный обед… Саша, ты чего?

Мы посмотрели друг на друга, как два барана в джипе. Я махнул рукой — поехали. Действительно, что произошло? Ровным счетом ничего. Прекрасный обед в приятном обществе. Что еще? Да, Полина проявляет странную заинтересованность к фигуре. Моей. По какой причине? Как журналист-щелкопер? Или как слабая половина человечества? К более сильной и мужественной. Половине, коей являюсь я. Надеюсь, ирония прочитывается в моих последних словах? Не знаю. Во всяком случае, она мне нравится. Пока. И, думаю, мы с ней подружимся. Чтобы ходить в культпоходы по театрам, музеям, циркам, планетариям, зоопаркам и дельфинариям. (А в казино и по ночным клубам с мудозвонскими названиями пусть таскаются другие. Мальчики, похожие на девочек, и девочки, похожие на мальчиков.)

Поиск «испанского» голубка мы начали с пошлого посещения спецшколы. С изучением языка, на котором, видимо, общался блистательный сеньор Хосе-Родригес со славянскими суконницами во время обеденного (и не только) перерыва. Жаль, что отечественные мужики не приняли обмена опытом. Как говорится, дружба дружбой. Между народами. А бабы врозь. А ведь могли иметь солнечную Гранаду шестнадцатой республикой в союзе нерушимом республик свободных.

Ну да ладно, что вспоминать былое. Текущие проблемы дня требовали к себе внимания. Почему мы начали со школы? Вопрос интересный. Даже для меня. Наверное, в прошлой жизни я трудился участковым. И был, по-моему, очень добросовестным служакой — каждый вечер чистил ваксой хромовые сапоги. Чтобы по утрам пускать ими солнечные зайчики. То есть я был отличным литером[17]. С блестящим, как и сапоги, умом.

Впрочем, как известно, школа есть наш второй дом. Который надо забыть по окончании его, как дурной сон. Хотя этот насильственно родной дом всегда помнит своих питомцев. Вот почему мы решили заглянуть на островок счастливого детства. А вдруг узнаем о томном Рафаэле такое, чего никогда не могла знать его любящая мама?

Переступив порог элитарного учреждения, я сразу подвергся неприкрытой агрессии. Нет, не со стороны ГРУ. А более опасного противника: боевитых нянечек и техничек. Они взяли меня в полон и швабрами да криками принудили следовать строго в кабинет завуча. Там я был сдан суровой и холодной, похожей на антарктическую льдину с забытыми полярниками даме в очках. Подобные гражданки вызывают у меня ужас и дрожь в коленках. Своей железной волей. И проникающим до копчика взглядом.

— Родитель? — спросили меня с утомленным раздражением.

— Да. То есть нет, — отвечал я несколько растерянно. Как бы меня не заставили красить парты. Или проводить ГРОБ (гражданскую оборону.)

— Спонсор? — спросили меня с утомленной надеждой.

— Упаси Боже, — хотел перекреститься я.

— Ваши документы?

Вот это бдительность! Если бы у каждого пограничного столба поставить такого Карацюпу в юбке, то ни один лазутчик не проник бы на заповедную территорию молодой республики.

Я порылся в карманах куртки — вытащить бы мне документ поприличнее. ЗАСРАКа, например. Что значит: заслуженный работник культуры. (Какой работник — такая и культура.) Либо сотрудника ОСВОДа. Что, надеюсь, не нуждается в объяснении. Все мы когда-то тонули во всевозможных водоемах. И нас спасали службы ОСВОДа. А некоторых — нет. Не успели уберечь от рыб. Что делать — не всякому ушица на вечерней зорьке; случается и у рыбок пир на весь подводный мир. М-да. (Надеюсь, любители нежной ухи отнесутся к этой шутке со здоровым чувством и не вернут пищу из желудка снова в походный медный котелок.)

Наконец я выудил аленькую книжицу. Дальновидный Орешко напихал в мои карманы линковых очков[18], и теперь я должен был положиться на судьбу. Которая отнеслась ко мне благосклонно: я оказался спецкором молодежной газетенки, тявкающей на весь мир, как декоративная болонка на льва в клетке. Завуч оказалась почитательницей крикливого граммофона[19], и на мужественном лице воина армии просвещения появилось что-то наподобие улыбки: чем можем быть полезными прессе? Я понес какую-то несусветную чушь о выпускниках, сталкивающихся с проблемами взрослой среды обитания. Мой параноический бред слушали с должным вниманием. Я почувствовал себя Макаренко. И Ушинским. Педагогическая поэма, е’!

К счастью, я вовремя остановился, вспомнив, зачем, собственно, пришел в казенное учреждение имени Христофора Колумба. Испанского, опять же, мореплавателя и конквистадора, инициативного такого, открывшего от скуки новый континент. На голову всем нам. (Шутка.)

Так вот, я остановился и привел пример трудного переходного этапа от счастливого, повторю, детства к обществу выживания. И борьбы за существование. И назвал конкретную личность — Рафаэля Ш.; с ним я познакомился якобы на музыкально-танцевальном вечере. Мальчик произвел самое положительное впечатление. Своей романтической натурой. И неординарным отношением к жизни. На такие ординарные слова школьная дама лишь кивала головой, а затем и подтвердила, что Рафаэль мальчик чуткий, очень внимательный к своим товарищам — в коллективе пользовался уважением. Шел на золотую медаль. Но медали некстати отменили. Хотя сейчас снова восстановили. Увы, школа, как и все общество, переживает трудный период становления. Нужны годы кропотливого труда, чтобы обыватели снова понесли с рынка Белинского и Гоголя, а не видеокассеты с сомнительной кинопродукцией. (Вот-вот, по поводу видео моя собеседница была абсолютно права. Рано молодому человеку тырить из дома произведения малохудожественного значения. Не дай Бог, для вульгарного шантажа? С невнятными целями. Лучше попроси домашнее кино у взрослых. Они дадут. А может, и нет. Это как повезет.) Словом, ничего отрицательного за юношей замечено не было. Испанский язык знает в совершенстве. Как Хулио Иглесиас, пошутил я. Про себя.

Тут педагог вспомнила о бывшем комсомольском вожаке Оленьке. Девочка ныне работает библиотекарем и, быть может, обладает об интересующем меня индивидууме еще какой-нибудь информацией. Не формальной, так сказать.

И я отправился туда, где меня уже ждали. Коридоры старой школы были пусты — шел учебный процесс. Правда, несколько малолетних хосенят дымили чинариками в пропахшем хлоркой туалете, куда я попал по ошибке. Думал, очаг культуры, оказалось, совсем наоборот. Напомнив о вреде табака, который, кстати, завез в Старый свет все тот же Х. Колумб, я пошел дальше. С мыслью о том, что и я когда-то мелюзгил по таким же коридорам, крашенным в казенный цвет беж. И тоже смолил цигарку у бегемота[20].

Эх, время-время, пожирающее государства, города и людей. Впрочем, человечек умудряется обмануть природу, создавая картины, книги и железобетонных див с серпами в мускулистых руках. То есть запечатлевает себя в веках. В назидание потомкам.

В этом смысле школьная библиотека отвечала скромным запросам юных натуралистов — на стеллажах теснились потрепанные учебники и книжки. На стене был пришпилен плакатик с гениальным изречением: «Книга — сила. В.И. Ленин». Под ним, под плакатиком, естественно, находился рабочий столик библиотекаря Оленьки, задорной и восторженной комсомолки.

— Ой, здравствуйте. Я вас жду-жду. Ой, как хорошо, что пресса приходит в школьные массы! Вы, наверное, представляете, с каким сложным контингентом приходится работать. Раньше у сердца — комсомольский билет, а что сейчас? Но книги читают. Читают, вы не волнуйтесь. Это я вам говорю как специалист…

Я поискал глазами толстый фолиант, чтобы им прибить неуемную болтушку. Видимо, на подобную тарабарку свалился в детстве из театрального бельэтажа Никитин. Теперь-то я понимаю, почему он решился на этот прыжок в бездну.

К счастью для себя, комсомолка (б) вроде перешла к сути проблемы. Буковка «б» — это не то, что подумалось; это значит просто «бывшая». Или барышня. Которая затараторила, точно из пулемета системы «максим», прославленного кинобратьями Васильевыми. Вместе с любвеобильной Анкой. Жаль, что рядом со мной не было Резо, он бы выразился точнее. По поводу Анки-пулеметчицы.

Нет, я ничего не имею против прошлого — беда наша лишь в том, что мы разрушаем старые мифы и тут же создаем новые. Будто без легендарных героев жить нельзя. Можно, господа и товарищи, можно и нужно. Мы все герои. В этой жизни, где большинству сидеть от звонка до звонка. И побег бессмыслен. Нельзя убежать от самого себя.

Пока я рассуждал на отвлеченные темы, любезная Оленька рассказала мне всю историю советско-испанской дружбы и в свете ее — о деятельности Рафаэля Ш., как отвечающего за культурно-массовый сектор. Я уж было отчаялся услышать хоть какую-нибудь полезную информацию, как вдруг из словесной руды…

Ба! Оказывается, группа комсомольцев была награждена поездкой в город Мадрид. Чтобы посмотреть кровавую корриду? Нет-нет, испугалась моя юная собеседница, ребята были приглашены антифашистским центром. После кончины генерала Франко Испания превращается в цивилизованное государство, открытое всему миру. И когда была поездка? Я почувствовал запах крови. Быков. И людей. Кажется, в восьмом классе, вспоминала барышня. Да-да, восьмиклассники. И все благодаря усилиям Нинель Шаловны. Кого, прохрипел я. Ну, мамы Рафаэля, последовал уверенный ответ. Она, кстати, и возглавляла группу. Комсомольцев. Хотя должна была отправиться в поездку она, Оленька, как руководитель молодежи. Впрочем, она ничуть не обиделась, главное, чтобы детям было хорошо. А Мадрид — хороший город, но Москва лучше, в ней столько культурно-развлекательных центров, музеев, театров, цирков…

— И дельфинариев, — задумчиво проговорил я.

— Что? — не поняли меня.

— Нет, ничего, — сказал я и попросил разрешения позвонить по телефону.

Такое разрешение было получено, и я, набрав номер «редакции», принялся диктовать «статью». Весьма странного содержания. Во всяком случае, после того, как я закончил разговор, обнаружил, что бывший комсомольский вожак с героической поспешностью, прикрывая библиотечные формуляры своими девственными кокосами, пытается их втиснуть в ящики стола. Чтобы спасти явки от диверсанта?

Странно, ничего такого я не сказал, лишь попросил генерала Орешко поднять свой ленивый, е’зад и проследить за прибытием и убытием всех испанских сеньоров, — мать их так-растак. Да-да, в столицу нашей родины. За последние сутки. Во все гостиницы и приюты. Включая семиместные номера мотеля «Урожай».

— Вам помочь, Оленька? — поинтересовался я.

— Нет-нет, спасибо, — пролепетала девушка.

— Это вам, товарищ, спасибо, — сказал я, забивая ящики стола с явками на место. — За помощь в подготовке статьи. Остросоциальной.

— А когда статья? — последовал отчаянный, молодогвардейский вопрос.

— На днях, — ответил я. — Хотя у нас главный редактор… ууу!.. Гусь еще тот!.. — Кивнул на телефонный аппарат. — Может снять материал в последнюю секунду, подлец! Перестраховщик, а морда во!.. Ну, я пошел, Оленька?

— Да-да, — слабо отозвалась несчастная, не зная, что и думать. И жила лишь надеждой, что этот кошмар закончится. С испаноязычными, крепкими выражениями.

Последнее, что я заметил, — все тот же плакатик «Книга — сила. В.И. Ленин». В чем — в чем, а в этом вождь, метр с кепкой, был абсолютно прав: хорошей книгой (в смысле, как кирпич) можно без проблем увачкать[21] своего зловредного оппонента. И все его аргументы останутся при нем. Вернее, при его бездыханном теле.

Вернувшись к нашему джипу, я обнаружил некоторые изменения в мизансцене. Полулежа за баранкой, Никитин следил. За кем-то. За кем же? У школьного забора припарковалась служебная «волга», это было понятно по номерам и общему ее неопрятному виду. Из машины выбрался крепыш. С мопсообразным мусалом. Закрыл дверцу, натянул на макушку кожаную кепчонку и солидным шагом направился к школьному подъезду. На всю планету затрещал звонок с урока, словно приветствуя нового, дорогого гостя. На мой немой вопрос Никитин буркнул:

— Грушник.

— Ты уверен?

— Я их нутром чую, — с ненавистью проговорил мой товарищ. — Гниды штабные.

— М-да, — почесал я затылок. — Если это так, то идем ноздря в ноздрю. Как в дебрях.

Я представил выражение заполярного безмолвия на лице завуча, когда сей вертун с тыхтуном[22] представится, например, спецкором газеты «Правда», и тоже по проблемам юного поколения, и ухмыльнулся. О бывшем комсомольском вожаке Олечке лучше вообще не вспоминать. Мадрида она не увидит никогда.

Мое веселое настроение оскорбило Никитина: надо что-то предпринимать, а я как медный пятак… Тогда я предложил: нужно затащить в чужой салон жучков. Для профилактики. Если они, конечно, имеются в наличии, короеды посторонних тайн.

— У меня все есть, — порылся в чемоданчике мой товарищ. — А ежели это не наш клиент?

— Ты же утверждаешь, что наш?

— Хрен в кепке, кто его знает, — ругнулся Никитин. — Одни убытки…

— Ничего, Орешко возместит, — попытался я успокоить друга.

— Ага, жди, — скорбя, отозвался мой подельник. — Последнюю нитку снимет, е’ть его генеральскую мать. — Цапнул шило, протянул мне. — Ковырни баллон, начальник.

— Наш? — пошутил я.

— Да пошел ты, — обиделся за джип Никитин.

С некоторых пор он потерял чувство юмора. Вот что значит каждый день завозить овощи и фрукты для домашнего хозяйства. И их есть. В переработанном виде. Но без друзей. Если бы не Полина, я бы так и не узнал вкуса наваристого украинского борща с золотистыми листьями жира.

Между тем, следуя пожеланиям товарища, я подошел к чужому авто. Вместе с ним, Никитиным. Который, привычно отщелкнув замок дверцы, нырнул в салон служебной таратайки. А что же я? Я, как последний урка, принялся пырять колеса. Вверенным мне шилом. Утешало лишь одно — в такую мерзкую погоду дети солнца отсутствовали на школьном крыльце и не видели всего безобразия, проделываемого взрослым дядькой. А то на следующее утро весь транспорт района оказался бы обездвиженным, ей-ей.

У многих честных граждан возникает вопрос, вполне естественный: а как работают оперативные службы бывшего КГБ? Ответа на этот вопрос нет. Поскольку оперативные методы Службы безопасности являются государственной тайной. Хотя я не открою большого секрета, сказав, что работа ведется самым простым, дедовским методом. Шилом. Матом. И другими подручными средствами. Чем проще, тем надежнее. Не спорю, существует умопомрачительный технический арсенал — от космических разведчиков-шпионов до уникальной подслушивающей, например, аппаратуры, способной снять объект в совершенно закрытом помещении, где одно шумное биде на троих и ничего более. И все это, разумеется, используется. Я имею в виду, конечно, не биде. А то, что в нем. В качестве педали для пуска фонтанчика.

Ничего не имею против технического прогресса. И по возможности все эти цацки для дураков надо использовать по прямому назначению. Однако утверждаю: у нас все решает человек, от которого зависит — нажать ту или иную педальку сверхсекретного механизма или подождать. Когда ЦРУ поднесет чекушку. Вот такая вот тайна для буржуинов. Не способных ее никак разгадать. Попроще надо быть, господа, попроще — не воротить свой империалистический шнобель от нашей родной, берестяночной водочки, а чикалдыкнуть стакан-другой, да закусить рукавом несвежего пальто собутыльника, мусора цветного, то бишь прапорщика Сереги, отвечающего за ядерную кнопку страны, да слезно вспомнить его родную маму из Свердловской области и свою матушку из штата Канзас. Что может быть прекраснее, когда душа с душою говорит. Как звезда со звездою. На ночном небосклоне. И не надо будет, кстати, запускать туда, к Большой Медведице, дорогостоящую аппаратуру. Никому. И будет мир во всем мире.

Все вышесказанное касается, так сказать, международного аспекта работы спецслужб. Мы, понятно, действуем куда проще. Не хрюкать же нам горькую. С принципиальными противниками. Что-что, а убеждения мы еще не все пропили. И поэтому наши действия у чужого авто были вполне объяснимы. Конечно, можно было заложить пуд заряда динамита и разнести предполагаемого грушника на мелкие атомы. Но зачем такая морока? Во-первых, а вдруг мопс в кепочке всего-навсего директор школьного, богоугодного заведения?. А во-вторых, действовать надо умно в предлагаемых обстоятельствах: если можно использовать тихое, колющее средство, не обязательно пихаться в мотор тарахтелки кумулятивной гранатой РКГ-3М.

Помнится, Николай Григорьевич, Царство ему Небесное, вдалбливал в наши молодые тыквы простую истину: мы — никто, мы — дырки от бублика, и, следовательно, все наши действия должны исходить из этого принципа. Никто, никогда, нигде не должен видеть, как мы работаем. Ум, индивидуальный подход к любой проблеме, артистизм, хорошее настроение, некий кураж и крепкая, как шинель, армейская шутка — вот основы нашего незаметного для широких масс труда.

Правда, нельзя сказать, что вульгарное шило в моих руках украшает образ бойца невидимого фронта. Но это лучше, чем взрывами кромсать беззащитную болтливую газетную братию. Какую бы они чушь и ересь ни несли на своих белых полосах. Не нравится тебе статья о тебе же, государственном отце и благодетеле народном, прочти ее да используй по прямому назначению собственного высокопоставленного ануса. И все будут довольны — и ты, и твой анус, и общество.

Через минуту мы закончили мероприятие и вернулись к своему джипу. Дождь усиливался, смывая все следы криминального действа. Еще радовало то, что все наши четыре колеса были в полном порядке. Включая пятое, запасное.

— Куда теперь, командир? — поинтересовался Никитин.

— Вперед, — ответил я. — Глянем, чем дышит наша молодежь. Какими испарениями и химикалиями.

— Чем-чем? Небось «бээф-два» или ацетоном. Лаками, — понял меня буквально мой товарищ. — Или ханку варят. Сейчас все без рецептов. Были бы башли — и баян[23] с дрянью твой!..

Я, согласно покачивая головой, следил за дорогой — искал адрес, который был получен мною от Нинель Шаловны. Эх, Нинель, Нинель Шаловна, как же это вы забыли сообщить такую мелкую подробность, как поездка в страну басков, сиесты, кровавых коррид и антифашистских центров? Вместе с сыном. И его друзьями. Странно-странно. Все рассказали о суконной фабрике имени Анастаса Микояна, а о путешествии трехгодичной давности почему-то запамятовали. Значит, на то есть свои причины. Какие?

Нет, не люблю я семейных разборок. Эти тонкие душевные нюансы. Эти дипломатические сношения на высшем уровне. Кто прав, кто виноват? Что делать?

Конечно, можно обратиться к мадам Нинель Шаловне с убедительной просьбой рассказать всю правду. С раскаленным утюгом. Для ее упитанной курсанки[24]. Увы, боюсь, я не буду. правильно понят. Общественностью. И генералом Орешко. Хотя высокопоставленный чиновник-супруг, быть может, и рад будет такому обороту событий. Нет, не хочу доставлять радости кремлевскому ложкомойнику[25]. Разберемся в ситуации собственными силами.

Плутали мы по району недолго — сквозь сетку дождя нужный нам адресок таки был мною замечен. Многоэтажный, стандартный жилой клоповник. С такими страстями, что гений Шекспира сразу бы увял от недоумения: как можно так жить? Можно жить, если пообвыкнуть, чай, не сэры и сеньоры, не графы и гранды, не пэры и мэры!

Да, в доме жили простые, закаленные в битвах с властью и жизнью люди. Если судить по разбитым окнам в подъезде, раскуроченным почтовым ящикам и нецензурным выражениям, коими были испещрены стены и лифт. Любой житель с берегов Темзы или Потомака от увиденного сжевал бы собственный котелок или ковбойскую шляпу и долго бы мучился изжогой и мыслью, как там живут эти несчастные, где фраза «фак’ю» есть основополагающая в отношениях между ними и всем миром.

Что на это можно ответить вам, господа? Живем, как можем. Малокультурно. Не пользуясь благами цивилизации. По принципу: свое говно не пахнет. И тут ничего не поделаешь — нужны столетия, чтобы граждане научились справлять малую нужду не в лифте, а просились, например, к соседям. А те бы не отмахивались топорами от назойливых просьб пританцовывающих просителей, но провожали к нужному месту. За плату, разумеется. В фунтах стерлингов. В долларах. Либо в карбованцах. Либо, на худой конец, в манатах.

Зажимая нос, мы с Никитиным поднялись на последний этаж. В кабинке общественного туалета, исполняющего одновременно роль лифта. В общем коридоре, заставленном санками, ящиками и мешками с картофелем, присутствовал неистребимый и непобедимый запах коммунального насильственного братства имени Карла Маркса и бородатого гея его Фридриха.

Как тут не вспомнить цитату, быть может, к месту: «Энгельс показал, что подлинная индивидуальная половая любовь (а не физическое только половое общение) возникла сравнительно недавно, что в рамках эксплуататорского общественного строя она не могла свободно развиваться. Расцвет воистину свободной и подлинной любви наступит при социализме и создаст прочную основу для настоящего брака, нерушимой семьи… Новые поколения, в которых мужчина не покупает себе женщину, а женщина не боится отказаться отдаться любимому мужчине из экономических соображений, выросли и создали себе новые формы взаимоотношений и соответствующую им мораль…»

Представляю, в каких классических позах создавалось сие философическое, бредовое откровение.

Между тем Никитин нашел нужную нам квартиру. Утопил кнопку звонка. Дверь моментально открылась, как в сказке, точно в теремке ожидали дорогих гостей. Однако, судя по выражению лица представителя нового и молодого поколения, ждали не нас. Кого?

Юноша был долговяз, прыщеват и невозмутим. Акселерат. С тонкими пальцами пианиста и любителя гонять Дуньку Кулакову.

— Привет, Евгений, — сказал я ему. — А мы к тебе, Евгений.

— Ко мне?

— С визитом вежливости.

— Не понял вас.

— Ищем твоего друга Рафаэля, — признался я. — Я ваш новый участковый. Он тоже, — кивнул в сторону Никитина, — лейтенант Стручков…

— А вы?

— Пронин, старший лейтенант… — и махнул рукой с удостоверением спасателя на водах. ОСВОД всегда находится на страже и защите секс-меньшинств, это правда.

— Ну проходите, — пожал плечиком. — Только его у меня нет.

— А где же он?

— Вам лучше знать, — было заявлено со всем юношеским максимализмом. — Я его дня три не видел. Неделю.

— Лучший дружок, как так? — удивился я. — Если бы лейтенант Стручков на службу не являлся. Три дня. Мы бы забеспокоились, сослуживцы. Так, лейтенант?

— Угу, — отозвался тот, усаживаясь в кресло.

Квартира отражала принцип нашего времени: все барахло в дом. Безвкусная мебелишка, огромный, как иллюминатор атомной подводной лодки, телевизор, радиоаппаратура, два видеомагнитофона, несколько репродукций типа «Грачи прилетели» и пианино, используемое в качестве обеденного стола. Магнитофон ныл юношеским фальцетом о том, что «…ну вот и все. Не нужно мне с тобою быть. И день и ночь. Ну вот и все. Пора луне в осенних тучах скрыться прочь. Не нужно все. Прошу, не плачь. Не думал я, что разлюблю… А белый снег убил цветы…».

— У нас с Рафом сложные отношения, — ответил юнец, выключив музыкальные стенания. — А не такие, как, извините, у вас, сослуживцев.

— И что же это за отношения?

— А это не ваше дело, — с тихой ненавистью взвизгнул голубок. — Я отказываюсь отвечать на вопросы. Солдафонские, вот!

Я заинтересовался состоянием нашего собеседника. Нервным, как у двадцатилетней чухи в период первой беременности. От страха за себя и маленького, умненького головастика сей безмозглый инкубатор готов зубами рвать безразличный к ее состоянию мир. Будто мир раздвинул ей ноги и вдул в парадную щель новую жизнь. Впрочем, в таких случаях все ясно. А вот какими переживаниями обременен юноша еще утробного развития? Под песенное блеяние. С такими разговаривать по душам бесполезно, и пить коньячок тоже, они слишком заняты своим внутренним миром. И чувствами. К таким необходим неожиданный подход. Или притопить в унитазе. Или купить букетик маргариток.

— Утюг есть? — спросил я, решив пойти на крайние меры, чтобы попусту не терять времени.

— Есть, — удивился Евгений. — Азачем он вам?

— Здесь вопросы задаю я, — проговорил старший лейтенант Пронин в моем лице. — Где утюг?

— На кухне.

— Лейтенант Стручков, будьте добры, утюжок…

— Есть, — хмыкнул Никитин и отправился за бытовым предметом, удобным при разговорах с влюбленными романтиками.

Юноша не понимал наших действий и был весьма заинтригован. Что за новые методы у милиции? Советской (б). Утюжок, между тем, был принесен и подключен к розетке. Когда слюна лейтенанта Стручкова зашкварчала на гладком, матово отражающем действительность металле, я резким движением придушил несчастного, а вторым движением содрал с его седла удобные в этом смысле тренировочные штанишки. Понимаю-понимаю, что наношу психологическую травму юному организму, а что делать? Если они ничего не воспринимают, кроме теплого утюга.

Понятно, что жертва нашего произвола забилась в истерическом шоке, пытаясь высказать претензии методам ведения дружеской беседы. Но я ее прервал аккуратным внушением:

— Ша, веди себя тихо, как в могиле. И отвечай на вопросы. Иначе прогладим твои вислые бейцалы, а это, как показывает практика, весьма неприятно. Для окружающих. Так пахнет паленым… Да, лейтенант Стручков?

— Угу, — сурово подтвердил тот, держа в боевой готовности остроносый предмет для глажки белья и нежных, как французские платки, щек и поп некоторых упрямцев.

Молодой герой понял, что пришло время раскаяния во всех смертных грехах. Что и говорить, не каждый комсомолец, пусть и бывший, выдержит пытку электронагревательным прибором. Нет, родные яйца все-таки ближе к телу, чем какие-то заоблачные принципы и убеждения. И через пять минут мы уже владели всей необходимой информацией. Для дальнейших действий. С утюгом наперевес.

А дело было проще пареной репы, если выражаться языком аграриев. Оказывается, у мальчиков была сумасшедшая, по гроб жизни, дуплетная[26] любовь. С восьмого класса. О которой, разумеется, никто не подозревал. И все было прекрасно. И о! Какая была чудная поездка за золотыми яблоками в Иберию. Куда-куда, не поняли мы. Иберия — это древнее название Испании. Существует легенда, что за такими яблочками наведывался Геракл. Понятно, группа решила пойти по стопам греческого героя. А где еще побывали любопытные школьники? Ах, в Севилье и Гранаде? И с кем там были встречи? Рафаэля? И его мамы?

— Не помню, — пожал плечами несчастный Евгений. — Там много встреч было. Нас встречали, как…

— …Геракла, — хмыкнул я. — И что же дальше? После поездки? Ничем таким сокровенным не делился товарищ?

— Не-е-ет, — поразмышляв, ответил юноша. — Не помню…

— Ладно, проехали, — отмахнулся я. Хотя странно: в одной койке — и без душевных откровений. Видимо, семейная тайна Ш. есть тайна государственного значения. — И что же дальше?

А дальше — два года счастливой любви. Но вот текущей весной что-то случилось. Рафаэль стал задумчив, рассеян, и его что-то глодало. Не новое ли увлечение? Эта страшная мысль извела Евгения до такой степени, что на днях он не выдержал и устроил дружку невероятную истерику. Пригрозив тому перерезать вены. Себе. На что Раф ответил жестоко: режь хоть горло. И ушел. Для Евгения это был удар, самые худшие предположения о неверности подтверждались. Чтобы убедиться в этом, потенциальный самоубийца попытался проследить за своей ветреной любовью. Да, у Рафаэля появилось новое увлечение. Верно, из богатеньких, импортных «активистов». Во всяком случае, уезжали любовники от сквера Большого театра на «Мерседесе-600». С дипломатическими номерами. На этих словах молоденький грешник разрыдался, как младенец, не получивший вовремя кусочек маминого вымени.

— А номера? Чьи номера? — был безжалостен я к его трепетным чувствам. — Не запомнил ничего?

— Н-н-нет, — хлюпал неудачник. — Не успел… Там такое движение… Я побежал и не успе-е-ел…

— М-да, — почесал я затылок. — И что будем делать?

— Н-н-не знаю, — страдал будущий чухан, которого станут презирать все. Даже параша.

Хотя спрашивал я Никитина — он же мент Стручков; впрочем, он тоже не знал, какие такие шаги предпринять. Не ловить же дипломатических бездельников на светских раутах? Обязательно случится международный скандал. Если мы явимся на торжественный прием с нашим вятским утюгом.

Конечно, можно покататься по вечернему городу, посещая все злачные места, где горн нижней трубы трубит сбор. По словам влюбленного ревнивца, центральные плешки гомосеков — это у фонтана перед Большим театром, возле памятника героям Плевны, в Александровском саду — «под звездами» и в туалетах аэровокзала. Понятно, что у каждого местечка свой колорит и своя аура любви. В сквере у Большого ищут духовного и телесного общения студенты театральных, хореографических училищ и прочих заведений, имеющих отношение к культуре и искусству. (ЗАСРАК — есть почетный знак специфической любви?) У разрушающегося колоколообразного памятника героям Плевны — место знакомства бобров из класса секс-меньшинства (которое, если дело так и дальше пойдет, уверенно превращается в большинство). У памятника царствует дей[27] всех геев и блядей столицы Тетя Пава, знающий якобы все и обо всех. Что же касается параш аэровокзала, то там, как правило, случается любовь на лету. Любителей острых ощущений. То есть прощание с родиной для них происходит именно на (в) унитазных лепестках.

Вся эта новая для нас с Никитиным информация была кстати. Нет, я подозревал, да и знал, что существует некий параллельный мир, где во главе угла — труба[28]. Однако не до такой же степени, господа цвета утренней морской волны. Харить себя и себе подобных — занятие полезное; хаш мех[29] таится в ваших промежностях. Однако вам этого мало, вы хотите, чтобы весь мир покрылся светлой синюшностью тлена и мертвечины. Как я понимаю, нынче в холерическо-псевдодемократической среде мода появляться на светских раутах, презентациях, приемах в обществе хрупко-фарфорового и молоденького пидерочка-кочегара. Чтобы все видели — фарт на вашей стороне. Вы вне старой морали. Вне всех систем. Вы — хозяин положения. И жизни. Если можете позволить себе такой пир духа.

Что на это все можно сказать? Убогие вы все, весь ваш е’… род. Жалкие. Как бы вы ни тешили себя иллюзиями. И ни натягивали маскарадные, бронированные скафандры на свои буржуйские животики и на свои тренированные фуфло.

Жопа — она и в гробу жопа.

Прощаясь с юношей, постигающим азы жизни, любви и предательства, мы договорились: он ждет телефонного звонка, если вдруг нам понадобится, равно как и мы ждем от него своевременного сигнала при счастливых обстоятельствах. Словом, наша новая встреча возможна. Даже сегодня вечером. После театра имени реж. Романюка. Если мы туда прорвемся. В нижний партер.

Кстати, вспомнил я, утверждают, что на спектакли фривольного содержания ходил Рафаэль. Это так? Да, вздохнул с печалью и грустью бедный Евгений, поправляя тренировочные шаровары, мы так любили эти откровенные постановки… А есть ли у нас шанс отловить там подлого изменника?

— Не знаю, — развел руками Евгений. — Я его не чувствую. Раньше чувствовал. Даже на большом расстоянии. А сейчас… Как он мог так поступить?.. Неблагородно, подло, тихой сапой…

Мы с Никитиным переглянулись и поспешили на выход. Все эти интеллигентские сопли были выше наших сил. Во всяком случае, у меня возникло впечатление, будто я только что помылся вместе со случайной девушкой из USA в душе. Там мы баловались, пожирая один гамбургер на двоих. Затем gerls удалилась сушиться для дипломатического приема в посольстве Гватемалы, а я, оставшись один, заглотил… вместо гамбургера… кусок приторно-душистого мыла, которым только-только попользовалась в гигиенических целях моя милая подружка, забыв на обмылке жгутовые волосики своей любвеобильной (читать без первой буквы «о») плешки. Вот что значит — случайные связи с представительницами чуждого нам мира, любительницами сандвичей в душе, орального секса в презервативе и идеальной чистоты в лохматушке…

Вот такие странные аллегории посетили меня после встречи с бедным, повторюсь, Евгением. Или Евгенией? Черт знает что, право. Чем больше живешь на свете, тем сильнее разочаровываешься в людишках. Человек — точно тропическая язва, бубонная чума, черная оспа на теле Природы. И нет спасения от него, всепоглощающей и всепобеждающей фекалии.

Я тоже принадлежу к роду человеческому. И поэтому с полным правом говорю столь категорически. Нет, я не лучше и не хуже других. Я такой же говнюк, как и все. Единственное, что меня отличает от многих, — я понимаю свое несовершенство. И стараюсь работать над собой. И так, чтобы мой пир духа не портил окружающую среду. Среду обитания, все больше похожую на зону. Где все мы гвардии рядовые зеки.

В популярный театр среди петушиного столичного бомонда мы с Никитиным опоздали. На четверть часа. По уважительным причинам. Дела-дела, имеющие тавро «совершенно секретно» и «срочно». И тем не менее прикандехали, чтобы собственными глазами убедиться в своем мужланстве и дикости.

Странная публика теснилась у стеклянных дверей храма. Этакие бесполые существа, похожие на профурсеток. Блядей то есть. Но в модных и дорогих плащах от Юдашцмана. А запах…

Но тут я заметил Полину. Она находилась по ту сторону стекла. Смотрела перед собой, была прекрасна и похожа на сфинкса. Наверное, она потеряла всякую надежду приобщить нас к высокому искусству. И теперь, верно, задумалась о том, какую заломить цену за входной квиток. Для уличных павлинов. Через галдящую стаю которых пришлось нам прорываться. С некоторыми народными изречениями.

Возник хипиш, то бишь легкий скандалец — видимо, театралы не привыкли к такому культурному обращению. Полина и три тетки-контролера обратили внимание на наш прорыв. Мы благополучно были запущены в заповедную зону, остальным счастливчикам повезло меньше — они остались на дождливом ветру. Ожидать чуда. И реж. Романюка.

Надо сказать, что я и Никитин не успели приодеться во фраки, прицепить к пищику бабочки, начистить башмаки и, кажется, умыться. Наш рабоче-крестьянский видок вызвал неодобрение у служительниц Мельпомены, но они промолчали, решив, видимо, что мы имеем отношение к противопожарной безопасности. Что было недалеко от истины.

— А где Ника? — был первый вопрос Никитина.

— А где тут уборная? — Второй вопрос был мой.

Нам ответили, что Ника уже наслаждается зрелищем, она, Полина, тоже идет в зал — наши места в седьмом ряду. Вот что значит иметь дело с будущей журналисткой. Никаких истерических всхлипов по поводу опоздания. И не осталась ждать у двери хез треста, как это делала в другой жизни бывшая моя жена-скрипачка, не желающая, чтобы мой путь из пункта «М» в зал консерватории проходил через пункт «б» — что значит всего-навсего «буфет».

Великий Станиславский утверждал, что театр начинается с вешалки. Ошибался старик. Во всяком случае, нынешние театры начинаются с места общего пользования. По моему уразумению, чем теплее, светлее и чище в нужнике, тем охотнее зритель идет на спектакли. Приятно почувствовать себя человеком в царстве зеркал, уютного урчания воды в писсуаре и обмена мнений о режиссерских изысках с описоструящимися рядом коллегами.

Увидев себя в зеркалах, мы с Никитушкой решили не торопиться, а привести себя в порядок. По возможности. Потому что вид у нас и вправду был, как у работников службы «01». После тушения пожара пятой, самой сложной, категории.

Дело в том, что после посещения бедного Евгения мы связались с генералом Орешко, который выдал нам оперативку, мол, да, в гостиницах «Россия», «Националь», «Украина», «Космос» и «Мир» были замечены молодые люди, похожие на Рафаэля. В обществе подозрительных интуристов. Антифашистов? И мы — Пронин и Стручков, метелки из метелок -кинулись проверять информацию. Азарт розыска подозреваемого у нас скоро иссяк. Когда мы поняли, что подход к этому делу неверен. Мы распугали фарцовщиков, проституток (обоих полов), экскурсоводов, швейцаров, и только. Впрочем, польза от наших профилактических набегов была — я научился ботать по-испански. В объеме спецшколы. Шучу, конечно. Но в каком-то смысле это правда. Туристы из Каталонии, Сарагосы, Севильи жизнерадостно улыбались нам, кивали si-si и дарили значки, вымпелы своих городов и жевательную резинку.

В конце концов, когда генерал Орешко радостно сообщил нам по телефону, что на сей раз в мотеле «Урожай»…

— Нет! — страшно заорал я. — Иди ты!.. Сам в этот «Урожай»!

— Что-что? Я вас не понял. Куда мне идти?

Пришлось сказать, куда бравому служаке, сидящему в удобном во всех отношениях генеральском кабинете на Лубянке, лучше всего отправиться. Незамедлительно. Вместе с такой-то матерью.

— Что-что? Я вас снова не понял. Вы нашли мать? Чью мать?

— Твою мать! — взвыл я и хотел шваркнуть радиотелефон во встречный автомобильный поток.

Не успел — Никитин отобрал аппарат, как частную собственность. И мы, матерясь на все дождливое Садовое кольцо, помчались приобщаться к высокому искусству. К высокому и голубому, как небо. Жарким летом.

Я принял решение работать самостоятельно. Пока из генеральских ушей выпадут бананы. И он услышит маршрут экспедиции и ее конечную цель. И потом: чем меньше спецов будут знать о наших передвижениях и планах, тем больше шансов на удачу. Разумеется, Орешко я доверяю, как самому себе. Но почему бы нашим противникам не использовать технические средства оперативной работы? Мы же используем. Шило. И речь народных масс.

И поэтому, махнув рукой на весь раздрызганный мир, мы решили отдохнуть от его проблем. В обществе, нам не знакомом и дивном.

Наше появление в полутемном зале, надо признать, не осталось незамеченным. Публикой. Была какая-то сложно драматическая, в полной гробовой тишине, мизансцена. На слабоосвещенных досках. Никитин занервничал, очевидно, вспомнив детский спектакль про Чипполино и его добрых друзей, и наступил на кого-то. Сидящего в проходе. Может быть, даже на голову несчастному театральному критику. Или просто любителю сценической эротики. Вот что значит проползать в зал без законного билета. Это я не про нас — наши места, кажется, нас ждали. В седьмом ряду. Я про тех, кто телами преграждал путь к ним. Нам.

Между тем мой друг, наступив еще на кого-то, завизжавшего тонким дискантом (больно-больно, понимаю, однако искусство требует е’жертв или уже не требует?), попытался удержать хлипкое равновесие и непроизвольно цапнул воздушное пространство, где, к его счастью, находилась цесарская голова вельможной дамы. К счастью потому, что, пока мой товарищ держался за волосы зрительницы, не понимающей, что, собственно, происходит, я успел прийти ему на помощь. И спас от падения. На голову постаревшей пионервожатой.

Правда, выяснилось, что это вовсе не пионервожатая, а совсем наоборот — лысоватый чнос[30] в парике. Увы, парик оказался ненадежным подручным средством и в конце концов был содран моим упрямым другом. Который еще не знал, что я его уже страхую.

Понятно, что, когда начальственный папулька-мамулька вник в пагубность всех действий для его педерастического имиджа, то попытался поднять хай, мол, что за безобразие, да мы не знаем, кто он такой… Да он начальник Управления театров!..

Он говорил так много, потому что я все не мог найти упор для ноги. Хотя бы одной. Когда мне это удалось сделать, наступив на чью-то батарею[31], я забил наглого фрея в кресло. Вместе с париком, изготовленным, по-видимому, из волос паха снежного человека.

Мой оппонент не до конца понял, с кем имеет дело, и попытался мешать зрителям смотреть культурное представление.

Пришлось гаркнуть ему на ушко волшебные слова:

— …! … … …, …!

После чего инцидент закончился: зритель сделал вид, что действие с нашим участием есть неожиданный режиссерский взбрык, который можно принимать как общую концепцию, а можно и не принимать.

Наконец мы заняли свои места. В седьмом ряду. Девушки напряженными улыбками встретили наше прибытие. Очевидно, они переживали, что мы не поймем происходящего на сцене. Волновались они зря. Я глянул на освещенные уже доски и все понял. Педерастический пир духа.

На сцене буйствовали краски. Отвратительные от провинциальной лубковости и рыхлой пышности. Тряпки свешивались с каких-то трапеций, создавая устойчивое впечатление высокохудожественных ковриков на базаре: «Лебеди на пруду» и «Русалка в фонтане». По пыльным, ревматическим доскам павами бегали полуголые вроде как юноши, изображающие восточных, япона мать, красоток.

Чудовищный грим на европейских скулах должен был убедить всех, что это не Вася из Гусь-Хрустального и не Петя из Череповца валяют ваньку в театральном будуаре, а девственницы Хуяань и Ецинь в провинции Хэбэй, на берегу озера Хунлун размышляют о смысле жизни, а вернее, о том, давать или не давать, брать или не брать и какая поза лучше — лежа, сидя, стоя, сзади, спереди, сбоку, на корточках, вниз головой, вверх тормашками, в полете и проч.

Кама-сутра театрализованная. В вишневом, цветущем саду.

Через минуту я заскучал — и почувствовал тошнотворный, удушливый запах. Пота, тяжелых духов, уксуса, мочи, перегара и всех остальных смердящих испарений человеческого тела. Звери пахнут, но как-то благородно, а тут….

Мне показалось, что я оказался под мышкой у старой балерины, танцующей сольную партию (во время путча) сразу всех четырех маленьких лебедей из знаменитого «Лебединого озера» Петра Ильича — тоже, сплетничают, греховодника по части ученических попок. Но, как говорится, что позволено гению, нельзя начальнику Управления театров. И иной гнилой интеллигенции. (Понятно, что слово «интеллигенция» я употребляю условно.)

Вот тут-то и начались мои муки танталовы. Е’! За что такое наказание? Сейчас бы мирно сидел на веранде в Смородине, дышал озоном, глазел, как прет из грядок витаминизированная растительность, грел ноги о Тузика и думал о чем-то своем.

А вместо всего этого что мы имеем? Бдения в душном пищеварительном тракте. В толстой кишке. В темной лохматушке Хуяань и Ецинь.

Вот беда какая. Для меня. И все из-за томной, молоденькой, гомосечной кобылки, убежавшей на свободный простор…

Нет, меньше всего виноват во всей этой истории этот хосененок. Наверное, с самого детства он мешал. Маме Шаловне выполнять производственный план по сукну. Отчиму Ш. выполнять задание партии. Девочкам — играть в куклы. Мальчикам — в казаки-разбойники. Или в бесстрашного Чапая. А если его и брали играть, то Анку.

Мне нужно понять психологию этого недоразумения. И тогда проблем с поиском не будет. Если он, конечно, в стране. Нашей. Не летит ли он на самолете Pan-American через Апеннинский полуостров в удобном кресле и в сладкой грезе о королевстве Иберии? Не мечтает ли юноша о спокойной жизни в Гранаде, где находится, говорят, восьмое чудо света — дворец мавританских властителей Альгамбра, возведенный маврами в четырнадцатом, как сейчас помню, веке. А лучше пожить в Севилье, на берегу Гвадалквивира. В средние века именно отсюда снаряжались экспедиции в Новый свет. А городской кафедральный собор — самый богатый в мире. На изготовление его алтаря ушло три тонны золота, привезенного из Америки. Кстати, в соборе покоится прах Колумба и заключаются королевские браки.

Вот такая романтическая, как и уже упомянутая роза, бля, ветров, история. В которой я должен сыграть не последнюю роль. Для этого, еще раз повторю тем, кого уронили в детстве, необходимо понять душевные порывы молодого пациента. Почему он действует так, а не иначе? Зачем он посещал, например, эту театральную конюшню?.. Чтобы быть не как все?..

Легкое, ласковое прикосновение к моей руке… Я дернулся так, будто меня пришпарили утюжком… В чем дело? Кто посмел прервать ход моих мыслей, эксклюзивных, ёть-голубые ели?.. Брызги шампанского!..

Однако оказалось, это Полина попыталась остановить мое… чавканье. Увлекшись сценическими страстями, я не заметил, как вытащил из кармана подаренную потомками Х. Колумба жевательную резинку… И забил ее всю между кусалками. Своими то есть зубами. Кстати, полезно жевать эту липучую дрянь, если хотите, чтобы у вас нормально функционировали мозги. Эскулапы утверждают, что от кусательных усилий мыслительный процесс…

Вот-вот, пора возвращаться к нашему герою. Итак, почему он такой? Представим, что вы никому не нужны. С младых ногтей. Почему вредничает ребенок? Без особых на то причин. Квасится, хнычет, сопливится, щеночек. Да он просто пытается обратить на себя внимание. Угрюмого, занятого собой, опасного и непонятного мира, в котором ему нет места. Как безделушке. Понятно, что человечек сначала на подсознательном уровне сражается за себя, а подрастая, начинает мстить родным и близким уже осознанно. Предполагаю, что, скорее всего, домашний бунтарь упер кино и бумаги с одной целью… Чтобы любимый отчим удавился от досады и страха… Увы, ошибается испанский принц, такие, как господин Ш., лишь крепнут и мужают в борьбе. За место у государевою корыта.

Принцип пятой колонны прост — греши, и даже хорошо, что грешен. Грехи укрепляют ряды единомышленников. Как преступление. Одно на всех. Но терять бдительность, господа, тоже нельзя. Иногда проще сдать прапорщика пятой колонны обществу на экзекуцию, чем его, краснознаменного мудака, защищать. Особенно если он вдруг начинает выказывать самостоятельность и строптивость характера.

Хотел бы я знать, кому собирается генерал Орешко возвращать видеопленку с домашним фильмом. И список стукачей и госгомиков. Кто у нас хозяин республиканских полей, лесов и рек? Где так вольно дышит человек.

Узнать нетрудно — надо только добыть вещдок. Если судьбе будет угодно помочь мне. По-моему, проще вести ближний бой в горах, в таежной медвежьей берлоге, на болотах, в недрах планеты, у кучевых облаков, чем страдать в театральном кресле, зажатым всевозможными мерзкими условностями. У меня возникло необъяснимое желание — закосить и, выбежав на подмостки, показать уважаемой публике свое истинное лицо. Которое ниже спины. Правда, этим я вряд ли кого-то удивлю. Разве что наших девочек.

К счастью, сеанс закончился. Антракт. Аплодисменты, фанатичные взвизги, летящие за кулисы букеты цветов да маркий, дежурный свет подтвердили, что я могу выплюнуть пережеванную жвачку какой-нибудь кучерявой[32] даме на ее искусственные локоны из конской сбруи. Что я и сделал. Незаметно.

Затем, расправив свои затекшие члены, я громогласно заявил: более оставаться в этой козлодерке не намерен. Пусть уж меня простят, хама. Правда, говорил я практически в пустоту, поскольку впечатлительный зритель создал вокруг нас территорию отчуждения. Зону. Не знаю даже почему. Должно быть, из-за нашего (с Никитиным) запаха.

Дело в том, что когда мы летали на джипе от одного готеля к другому, то у подарка господина Сидороффа пробило бензопровод. Пришлось его исправлять. Буквально в полете. Зажимать зубами рану, истекающую нефтепродуктом. Так что кусал я жевательную резинку по весьма уважительной причине. А не потому, что не умею вести себя в приличном обществе.

Полина на мое мнение, высказанное вслух, вздохнула и призналась, что нам лучше и вправду продолжить культурный отдых в другом месте. Вот этим она была мне симпатична: если вопрос не принципиален, можно и уступить.

Мы вышли в фойе, похожее на павлиний заповедник. В районе хез треста «М» наблюдалось некоторое оживление. Нездоровое. Точно кто-то из любителей театральной фиесты утоп в унитазе. Что такое?

Одеваясь в гардеробе, мы узнали, что какой-то охальник свернул дефицитные шарики для спуска воды. Деталька — тьфу, мелочь, а без нее процесс пользования бачками весьма затруднителен. На такие горькие слова служителей муз я покосился в сторону Никитина. Тот ухаживал за Никой и не сочувствовал, охальник, чужому горю. Что делать, у каждого свои достоинства. По мне, лучше пройти по ст. 102, чем ходить по зеркальному фойе опущенным зачуханцем.

С облегчением мы вышли на свежий воздух. Дождь прекратился — вечернее небо очищалось от сырых облаков. План по поливу был выполнен, и завтра нас ждал чудный денек, быть может.

— Какие буду предложения, мальчики? — спросили нас девочки.

Предложение было одно: девочек провожают домой. И мальчики продолжают заниматься проблемами. Полина по причине журналистского любопытства принялась пытать, какие такие проблемы можно решать. Ближе к ночи. Были бы люди, отвечал я, а проблемы найдутся.

— Как я понимаю, вы все ищете юношу? Неверной половой ориентации? — мило улыбнулась Полина.

Я промычал нечто утвердительное. Никитин тоже, но по другой причине — он был занят ремонтом бензопровода. И держал его в зубах. Ника помогала ему своим присутствием.

— Я могу вам помочь, — сказала будущая журналистка.

— Чем же?

— У меня знакомые… в этой среде.

— Это я уже понял, — хмыкнул. — Места были самые лучшие. Спасибо. Даже начальник Управления театров и тот, барчук…

— Куда мы? — прервал меня оперсос Стручков, весь в бензине.

Я поинтересовался состоянием клятого бензопровода — состояние было удовлетворительным, и я предложил: мы с Полиной еще катаемся по вечернему городу в поисках ее богемных друзей, а Ника с Никитиным отправляются к тете Кате. Есть кулебяки и смотреть «Спокойной ночи, малыши».

Мое предложение было принято единогласно. При одном воздержавшемся — Нике тоже хотелось вкусить грешной столичной жизни. На что ей, ребенку, было заявлено: пусть сначала закончит общеобразовательную школу, а уж потом… вкушает запретные плоды. При бдительном присмотре старших товарищей.

— Да, — ответственно проговорил на это Никитин, заботливо укрепляя ремешок безопасности Ники. Что-что, а нянька из него получится замечательная. Для моего ребенка тоже. (Шутка.)

Не открою никакой гостайны, сообщив, что ночью столица напоминает хмельную и веселую грандессу, цель которой отловить жирненького, богатенького, беспечненького пупсика из страны дальнего зарубежья, гульнуть с ним по полной развлекательной программе и отпустить утомленного, с отвратительным металлическим привкусом во рту гостя ранним, стылым утром, когда даже птицы мира не гуляют по мокрой брусчатке Красной площади; отпустить голым, босым, без единого цента в кармане, с чувством удовлетворения и некой оторопи от столь беспощадной азиатской предприимчивости.

— Votka, matreshka, ёр your mat’, blad’, dsopa, hujashky, — заучивает счастливчик на будущее новые, незнакомые, трудные для произношение слова, подсчитывая убытки фирмы от экзотической, чумовой и во многом загадочной ночи. А подсчитав, останавливается как вкопанный у гранитного хранилища бальзамированной куклы и долго там стоит, вглядываясь в мужественные лица воинов поста № 1 в тщетной попытке разгадать великую тайну Rashian. И, конечно же, не разгадает ее и пойдет прочь, яппи, под победный и торжествующий бой курантов на Спасской башне, стеная и плача от своего бессилия и немочи, раскаиваясь в содеянном безобразии перед оставшейся в штате Вирджиния улыбчивой, доверчивой и фригидной, как matreshka, невестой Дженни, любительницей толстого-толстого гамбургера и верховой езды на лошадях на родительском ранчо, ёр your mat’…

Столь странные, романтические видения возникли у меня, пока я ждал Полину, ушедшую на поиски нужного нам человечка. Ждал я ее в джипе. У «Националя» — гнезда международного разврата, как бы выразилась прежняя г. «Правда». Впрочем, наверное, и сейчас бы она так высказалась. И была бы абсолютно права: другие слова бессильны, кроме матерных, чтобы передать растленную атмосферу близ этого трехзвездного отеля.

Интуриста ловили, как рыбу в мутной воде. И сами легкоподвижные девочки, и бригада молодых, крепких юнцов. Верно, неудачников боксерского ринга и борцовского ковра. Подходили и ко мне, предлагая недорогой и качественный товар, способный удовлетворить все мыслимые и немыслимые сексуальные фантазии. Чтобы меня не отвлекали от моих бытовых фантазий, я сказал, что жду Бармалея, после чего вокруг джипа возник лунный ланшафт. Очевидно, эта кликуха имела свою магию и свой знак. Положительный. Для меня. Я мог спокойно продолжить свои наблюдения.

На платежеспособных эскимосов[33] вся эта празднично-развратная аура близкого конца света действовала, как дурь на юбиляра[34]. Товар расходился бойко, точно оренбургские платки. Некоторые туристы наезжали со своими «самоварами». В качестве которых выступали уже знакомые мне фигуранты — кокетливые, хихикающие ломаки. Хит-конвейер скороспелой, на разные вкусы любви действовал споро и без заметных сбоев. Фабрика, ёр your mather and father, грёз!

Я уж притомился в ожидании и хотел вытащить своего верного «стечкина», чтобы пошмалять в удобных для этой цели швейцаров, мечущих хрустящие баксы за пазуху своих маршальских мундиров с пышными, позолоченными аксельбантами, как наконец появились Полина и ее знакомый по прозвищу Бармалей.

Мебельными габаритами и суровым нравом он соответствовал этому милому имени. Заполнив собой автомобиль, он сразу предупредил, что время — mony-mony и он готов облагодетельствовать нас пятью минутками. Я пошутил, что за такое время можно пустить под откос все грузовые составы МПС, и мы приступили к обсуждению насущной проблемы.

Возникает вопрос: а где же все службы? По охране общественного порядка. Они там, где им положено. По штатному расписанию. Считают выручку за свою лояльность к развитию и процветанию сношений между народами. Службам же безопасности, как я убедился, сейчас не до подобных, половых, вопросов. У Безопасности ныне другие, животрепещущие задачи — разводить две ветви власти, исполнительную и законодательную, чтобы не случилось гражданского кровавого мордобоя на столичных булыжных и асфальтовых мостовых, не пригодных для танковых атак.

Так что встреча моя с одним из спецов по скорострельной, российской love была вполне закономерна и объяснима.

— Петушок, да? — сказал он, рассматривая фото Рафаэля. — Не знаю. Из новеньких? — И признался с некоей брезгливостью: — Вообще-то это не мой профиль, вони от таких, да?.. Выше крыши…

— А кто всех знает, Бармалейчик? — улыбнулась фамильярная донельзя Полина.

— Малыш, всех знает только Господь, — проговорил наш собеседник. — Фотку беру, да? Подниму своих барсиков… Если петушок не в супе с вермишелью, он — ваш… — Открыл дверцу. — И мотайте к Плевне, да, там Тетя Пава, мамочка всех этих убогих… — Выбрался из джипа, наклонил крупноформатную шмасть. — От Бармалея, да? Будет как шелковая…

И ударил дверцей так, что джип лишь случайно не развалился на мелкие запчасти. Хорошо, что Никитин не увидел такого грубого обращения со своим любимым детищем. Я покачал головой.

— Симпатичный Бармалей, да?

— Да, — рассмеялась Полина. — Я его вот таким знала… Маленьким, да?

— Маленьким? — выезжал я на тактический простор вечернего проспекта.

— У нас старый двор был; все дружили, как родные, — объяснила Полина. — Я иногда водила Бармалейчика в секцию… Он, кстати, чемпионом был. По этой… греко-римской, кажется, борьбе… А сейчас вот, да? Бизнесмен такой вот…

— Молодец, да? — пожал я плечами. — Занимается любимым делом, пользуется уважением у товарищей, награжден почетными грамотами, а коллектив — переходным знаменем…

Посмеялись. Джип въехал на горку, где возвышалось монолитное, искаженное от света настенных прожекторов, знаменитое здание, которым до сих пор пугают непослушных детишек перед сном. Баю-баюшки-баю, не ложися на краю, придет серенький сексот и укусит за бочок…

Трудно спорить с утверждением, что Контора выполняла функции палача. Да, выполняла. Волю партии и народа. Того самого народа, что требовал стальными ежовыми рукавицами раздавить проклятую гадину. Изменников и шпионов, продавших врагу нашу родину, расстрелять, как поганых псов. Никаких обжалований, никаких помилований, расстреливать немедленно по вынесении приговора. И, конечно же, шлепали у стеночек. Потому что все шли на убой с надеждой. Чудес не происходило. И все потому, что никто не брал в руки топоры и другие весомые предметы, удобные для сопротивления. Тем, кто любил приезжать на «черных воронках» по ночам. Или ранним утром. Выполняя приказ кремлевских орлов, вскормленных идеями добренького дедушки Вовы о всеобщем братстве и любви к ближнему.

Так вот, чекистских гнилушек[35] не хватило бы для всех топоров и прочей хозяйственной утвари. Рассуждение сие мне не принадлежит. Это заметил кто-то из великих. Зеков. И я с ним согласен. Народ сам выбирает судьбу, и тут одно из двух: или он кладет свою головушку на плаху, или — власть. Хотя, наверное, можно жить и без языческих жертвоприношений и обрядовых взаимопусканий горячей кровушки.

— А куда мы? — поинтересовалась Полина.

— Выполняем приказ Бармалейчика, — ответил я, покосившись на освещенные окна административного здания. (Отныне генерал Орешко будет у нас проходить как Бармалейчик.)

— К Тете Паве?

— А как ты догадалась? — пошутил я.

— А я до жути догадливая. Нетрудно заметить, какая я догадливая.

— Ну-ну, — не поверил я. — И о чем же ты, например, еще дотрюкалась?

— Пример? Пожалуйста, — улыбнулась моя спутница. — Спектакль не понравился. Тебе. Активно.

— Ну, это даже начальник Управления театров понял, который вроде как начальница… — протянул я разочарованно. — А что еще?

— Еще? Еще у вас, молодой человек, пушка, — и похлопала меня по кобуре, незаметной, кстати, для постороннего глаза.

Я удивился: неужели во время театрализованного представления извлекал боевое оружие? Чтобы попортить нежную, фруктовую шкурку Хуяань из Гусь-Хрустального?

— Пытался было, — засмеялась Полина. — Но я тебя отвлекла. Тихим, добрым словом.

Я тоже посмеялся, вспоминая свои чудовищные мучения в плюшевом кресле. В следующий раз — лучше сразу на электрический стул. Или утюг.

Смех смехом, а внутренне, признаться, я насторожился: вот тебе, Алекс, и симпатюля. Журналисточка. Глазастенькая такая. Дружит с приятелями своего детства, а ныне криминальными элементами. С такой надо держать ушки на макушке. А то тихим, добрым, печатным словом ославит на всю страну.

Чугунный памятник героям Плевны был похож на колокол. Сброшенный антихристами с церковной колокольни. Полуразрушенный памятник как знак всеобщего беспамятства и беды.

Вокруг него, несмотря на вечернюю майскую прохладу, бродила праздная публика. Определенной половой ориентации. Кажется, я становлюсь специалистом в этой псевдодамской; тьфу, области.

С трудом я припарковал джип среди импортный колымаг. И мы с Полиной отправились на поиски знаменитой Тети Павы, о существовании коей, кажется, знал весь цивилизованный мир, включая островных аборигенов Малазийского архипелага. Все всё знали. Кроме меня. Вот что значит сажать огурцы на мелкособственнических грядках и не участвовать в общественной жизни большого острова.

Свет уличных фонарей и рекламных щитов искажал напомаженные мурла гуляющих кокеток. «Дамы-с» завлекали возможных клиентов истерическими взвизгами, хохотком и манерным ходом, рекламируя богатый выбор своих шоколадниц[36]. На любой вкус. Пока, правда, скрытых. Но легко угадываемых под складками модного прикида.

Нельзя сказать, что наше появление вызвало фурор. Скорее, наоборот. Наша естественная пара засмущала ударно-производственный коллектив. Курятник забеспокоился, чуя приближение хитрого лиса. Что-что, а у квочек нюх на неприятности отменный. Наверное, чувствуют опасность собственным задом?

Я же был настроен миролюбиво: зачем портить вечер отдыха и культурного времяпрепровождения? У нас свобода вероисповедания. И личной жизни.

Однако мы, верно, не понравились куратору (употреблю сие незамысловатое словцо) этого интеллигентного местечка в ста метрах от Кремля. Боевая группа литых хлопцев в количестве трех покойников (в обозримом будущем) вышла из тени деревьев скверика и направилась к нам.

— Тебе чего, мужик? — поинтересовались грубо; уроки эстетики и биологии они прогуливали, вне всякого сомнения. А то бы знали, как беседовать со старшими и какую точку на своем тельце при этом защищать. От ударов.

К сожалению, я не успел провести профилактическую беседу с молодыми неучами и дармоедами. Вмешалась Полина:

— Мальчики, мы от Бармалея…

— Да? — не поверил старший, самый задержавшийся в развитии. И в половом, кажется, тоже. Этакий евнух весом в тонну.

Пока он размышлял о смысле жизни, его коллега, быстрый, как лошак, убежал под сень деревьев. Где, как я понял, произошла связь. Через космос и сотовый телефончик.

Вероятно, Бармалей выразил свое отношение к ситуации какими-то незнакомыми мне словами, потому что на уличной импровизированной сцене появилось новое действующее лицо. Молодой вышколенный куратор местности. При галстуке-удавке. В чиновничьем костюме. Длиннополом, модном плаще. Был сама любезность; улыбался, как на торжественном приеме, посвященном 70-летию ленинского комсомола. Такой бы в другой жизни рапортовал партии и правительству об ударном труде советской молодежи на железнодорожных магистралях и был бы счастлив от «петушка» — рукопожатия с очередным земным божком — генсеком. (Странный словесный ряд — генсек, дровосек, гомосек и так далее.)

Уж, право, не знаю, что лучше. Быть куратором гомосеков и дровосеков или генсеком комсомольской организации? Что, впрочем, одно и то же, по-моему.

— Ребята, добрый вечер, — сказал он. — Извините, сами понимаете… Чем могу быть полезен?

Я ответил, чем. Построить курятник по ранжиру и вместе с ним отправиться на строительство Байкало—Амурской магистрали. Власть поменялась и требует общественных подвигов. А не личных жертв. Разумеется, я шутил. Про себя. О БАМе.

Пока я шутил сам с собой, из импортного лимузина была извлечена странная дама средних лет, похожая на старуху Шапокляк. Извлекалась она со скандалом — не желала то ли выходить на холод повседневности, то ли терять жирного гуся. Богатенького клиента.

Наконец она была представлена: Тетя Пава, собственной персоной. Просим любить и жаловать.

Ба! Вот она какая — знаменитая, как БАМ, Тетя Пава. Здравствуй-здравствуй, хрен мордастый. Хрен — потому что эта театрализованная особь была-таки мужицкого рода. Как бы. В рюшечках, юбочках, в шляпке и вуали. С пронзительным хайлом. Таким бы я сразу по рождении вручал кайло и отправлял в город Запендюханск, на урановые копи. Потому что БАМ для таких — рай.

— Да что вы меня… Ну иду-иду. Я же говорила с интеллигентным человеком. Что о нас подумают? Фи! В чем дело? Так же нельзя работать с клиентом… — Ей (ему) объяснили причину тревоги. — Ой, а что мне Бармалей? Я женщина свободная… Да-да, так и передайте этому ужасному, ха-ха, Бармалейке, я его люблю!.. А он меня нет, хи-хи!.. Ну, что у вас, друзья?.. Вы можете быть со мной откровенными. Ваши проблемы — проблемы Тети Павы… Говорите как на духу…

Честно говоря, у меня было два желания. Первое — облевать шляпку и вуаль этой болтливой, глупой, омерзительной фурии. И второе — облевать еще раз. Шляпку и вуаль.

И только присутствие Полины и отсутствие пищевых шлаков в моем желудке сдержали мои естественные чувства. Что там говорить, не всегда исполняются наши мечты, это правда.

Я показал леди в е’шляпке и в такой же вуали фото юноши. (Фото мы нашлепали в неограниченном количестве.) Тетя Пава зашлась в экзальтации:

— Боже мой, какая мордашечка! Мордуляшечка. Вылитая я. В молодости, ха-ха! О, дайте-дайте мне его! И я сделаю из него душечку.

— Так это… — заскрипел я зубами. — Мы бы сами хотели… Получить…

— На блюдечке с голубой каемочкой? — цыкнула красавица Шапокляк. — Так-так. Поищем девочку. Мы не милиция, найдем, хи-хи. Как ее имя?

— Рафаэль, — пискнула Полина.

— Прекрасно-прекрасно, — строго покосилась на нее Тетя Пава. — Фотомордочку я в свою коллекцию?.. Обожаю таких сладеньких, таких чернявеньких… Щечки-то, щечки — наливные яблочки, а глазки-глазки — бархотки…

Я уж не рад был, что судьбе угодно было столкнуть меня с этим миром, где все жители нуждались в ремонте. Всех частей тела. Особенно той, которая болталась на плечах вместо головы. Но в шляпке.

Было такое впечатление, что весь вечер я занимаюсь лишь тем, что пытаюсь очистить желудок. От литра бензина и килограмма дерьма, скушанных мною на десерт. В буфете театра Романюка.

И все мои попытки оздоровить организм тщетны. Клетки отравлены ядом, и рубиновая кровь уже начинает хереть… Проще говоря, трататец приблизился очень даже заметно.

От скоропостижной смертушки меня спас приезд маленького, метр с кепкой, но большого, как утверждают, метра современного искусства кино. Похожего из-за обильной повсеместной растительности на доброго лесовичка. В кожаной, кстати, кепке. Его окружала шумная творческая молодежь. С бутылками шампанского. И было непонятно, то ли они приехали встречать Новый год, то ли выбирать натуру для нового фильма, то ли тесно общаться с экзальтированными подружками.

Деятелей культуры встречали с восторгом и любовью. Начиналась цыганщина — не хватало лишь медведя в розовой вуали. Хотя за зверя вполне мог сойти предельно улыбчивый метр в кепке.

— Ой, какие люди! — взвизгнула Тетя Пава метру. — Папулечка мой, соловушка золотой, радость моя ненаглядная! — И нам: — Ой, простите, простите меня, такую дуреху… Не волнуйтесь, детки, сделаем все, что в наших слабых, хи-хи, силенках…

Я и Полина были чужими на этом празднике жизни. Любезно попрощавшись с куратором, который пообещал всячески содействовать нашим поискам, мы пошли к джипу.

Беспорядочная пальба пробками из бутылок шампанского и вопли любителей субъективистского кино приветствовали наш уход.

Мы сели в джип, как будто вернулись на родину. Вкусно пахло металлом, степной пылью, разбитой, ухабистой, проселочной дорогой. И даже запах бензина… М-да.

Полина поежилась — я включил печку. Хрустнул ключом зажигания.

— Чего-то такого хочется… Чтобы душа закрылась и…

— …и не открывалась, — прекрасно поняла меня девочка. — У бабы Кати для этого случая… Настоечка. На лечебных травах.

— Я как-то обещался с ней дирибиридернуть. По-моему, после сегодняшнего… — говорил я, выруливая родной джип из стойла лакированных иномарок. Признаюсь, у меня появилось нехорошее желание пырнуть пару-другую чужих колес. Шилом. Да, боюсь, неправильно буду понят своей спутницей. Никитин, тот бы меня понял. И даже помог. В деле борьбы с международным империализмом. — А не поздно ли нам в гости? — увидел я луковичку уличных часов. — «Спокойной ночи, малыши» уже закончились.

— Саша, баба Катя считает тебя за сына, — сказала на это девушка. — Так что неси это звание гордо. И если обещал дирибиридернуть, значит, надо дирибиридернуть.

Я одобрительно хмыкнул — девочка училась на глазах. Надеюсь, только хорошему. У меня. А я — у нее, знающей о зигзагах жизни и человеческих слабостях, пожалуй, куда больше моего. Более того, она к нашим похождениям, например, отнеслась с олимпийским спокойствием, а я никак не мог освободиться от куска дерьма, застрявшего в кишках.

Надо признать, что учение Шаолиня («Забудь о бренной жизни своей. С просветленной душой иди на горы мечей!») в наших «цивилизованных» условиях теряет свой просветительский и боевой смысл. Какие тут горы мечей? Вокруг одни холмистые жопы. Идти на них? С просветленной душой?

И я решил: чтобы моя душа вновь просветлела, нарушу запрет не пить. Великие создатели системы ушу: Лao-цзы, Чжуан-цзы и другие — не могли и в страшном сне представить, что враг будет гнездиться в седалище. У современного мира. И уничтожить этот порок, как неприятеля, невозможно. Тут нужны принципиальные меры.

Была бы моя воля, клюкнул бы я лекарственной настоечки да тиснул бы ядерную тротиловую шашечку в задний проход человечеству. Чтобы прекратить это разложение, распад и гниение. Увы, ядерный чемоданчик находится не у меня. Так что остается одно — вмалинить от души. Чтобы уничтожить привкус испражнений мира. И потом спокойно уснуть. И видеть сны. Про грядки, студеную колодезную водицу и красную молодицу, похожую на…

Полина оказалась права — нас ждали. Как родных. Тетя Катя и Ника заманипулировали на кухне посудой — мое предложение полечить нервную систему было встречено с энтузиазмом. При одном воздержавшемся. Никитине, припомнившем утреннюю нахлобучку. Ему. От меня.

Я отвечал резонно: мы еще не ходили в театр, где некоторые несознательные, но хозяйственные граждане совершили акт вандализма. Это я утверждал с полной уверенностью, потому что уже обнаружил в домашнем туалете ручку с шариком. Из слоновой кости. Для поднятия механизма пуска сточных и бурных вод в Мировой океан.

И потом: мы с Полиной видели такое, что без бутылки не забудешь… А если вспомнишь, вздрогнешь.

Ника тут же пристала: что же мы такое видели? А видели мы, детка, страшного и ужасного Бармалея, да, Полина? Александр, да? И зубы у него были зубастые, да? Зубки как зубки, да? И скрипит он этими зубищами и говорит: идите вы, друзья, к Тете Паве, да, будет она шелковая, да? Как батистовый шнурочек. А шнурочки у нее, вспомнила Полина, увидеть и умереть. На шляпке, уточнил я.

И тут мы оба, я и Полина, принялись хохотать. Как мы смеялись! Мы хохотали, как сумасшедшие. Тетя Катя малость испугалась за наше душевное равновесие и ухнула каждому по стаканчику лечебной настойки. На малине.

И вся наша веселая гоп-компания дружно замалинила божественно-лекарственный нектар. И я сразу почувствовал, как засохший кус экскрементов растворяется, исчезая в небытии моего желудка. Хорошо!

Ничего, можно еще сражаться, пока существует такая бронированная защита. Я имею в виду людей, окружающих сейчас меня. Нормальных. И героических. Потому что жить в окружении наступающих колонн предателей, воров, извращенцев и прочей разлагающейся нечисти очень трудно.

Прости меня, Господи, за пафос! И поддержи. Нет, не меня. А тех, кто защищает меня. И в этой защите будет моя сила. Моя вера. Моя любовь.

И спал я. И видел сон. Спокойный и умиротворенный, как плеск морской темной волны. На ней качался молодой и сильный человек — и небо над ним было в плазменных мазках заходящего светила.

День удалялся в пламенеющем плаще, как Великий Инквизитор на покой. А по берегу, утопая в песке по щиколотки, брела девушка. На ее руках, как на престоле, спал малыш. Крупненький, лобастенький, с закрытыми раковинками глаз. Сладкая слюнка тянулась из вспухших детством губ. А чубчик, выстриженный по моде, был выгоревшим и вихрастым -милый, наивный знак времени.

Я узнал всех троих. Это был мой отец. Моя мама. И я, спящий бутуз. И им, троим, было покойно и счастливо. Отец, в багряном панцире, выступил из волн. Мама засмеялась: красавец! Красный, как к’аб’. Отец погрозил пальцем: красавец! Красный, как красный командир! Мама защитила ребенка от брызг: Санька проснется. Даст тебе перцу. Красного! Это точно, довольно проговорил отец, он еще всему миру задаст перцу!..

И они пошли по песчаному берегу, пропахшему йодистыми водорослями, которые Санька таскал обратно в море — кормить ’ыбок и к’абов. А за ними неторопливо двигались по приятно прохладному песку мягкие, теплые сумерки, похожие на сиреневых бесшумных зверей. С тяжелыми, мощными лапами…

…Проснулся я от странного ощущения, что кто-то ходит по моему лицу. В утренне-сумрачной комнате.

Самые худшие предположения оправдались: у самого носа я обнаружил подошвы ног. Чужих, разумеется. Зрелище на любителя, право. Я фыркнул и выпал из тахты. Осмотревшись, я все понял. Ноги принадлежали Никитину. Екатерина Гурьяновна уложила нас после праздника «валетиком». Для общего удобства. Спасибо, тетя Катя, утешает лишь одно, что я не пришел в гости с лошадью.

Тут я вспомнил слова Полины о том, что я не гость в этом доме, затем вспомнил нашу приятную во всех отношениях ночную пирушку, и уже только после светлеющая, как рассвет, память выдала всю информацию. По вчерашнему дню.

Как сказал классик, вихри враждебные веют над нами… И эти самые вихри в моих извилинах, пропитанных лечебной настойкой… подняли меня.

Который час? Так я дрых только в детстве. Был какой-то покойный-покойный сон. О чем-то дорогом и близком?.. Увы, уже не вспомнить, новый день требовал суеты и жертвоприношений.

Я осторожно выбрался в коридор, прошлепал по нему, как воришка. Однако, выяснилось, я не первый. Открываю дверь кухни. Там вовсю уже хлопотала тетя Катя. Блинная Пизанская башенка возвышалась на столе. Вкусный чад поднимался от сковороды — шмат сала на вилке гулял по раскаленному металлу. В широкой кастрюле с жидким тестом торчал половник. Мастерским, ловким движением тетя Катя разливала из этого половника…

Боже мой, как это все напомнило мне другую жизнь. Мама тоже любила печь блины, используя ту же, скажем так, методологию. Я сел на табурет и, как в детстве, потянулся к блинной башенке.

— А вот я тебе, байстрюк, — пригрозила половником Екатерина Гурьяновна. (Мама в таких случаях обзывала меня гопником.)

Если бы я не разучился плакать — зарыдал бы. От обиды. Что ничего нельзя вернуть. Вернуть время, когда ты, блуда, тырил горячие блинные колеса в темные пыльные сенцы и, обжигая десны, горло и ладошки, жадно пожирал масляную добычу.

— Как головушка? — спросила тетя Катя. — Светла?

— Как светелка, — ответил я. — И душа такая же. Спасибо, Екатерина Гурьяновна.

— А как спалось?

— Отлично. — И промолчал про то, что байстрюк Никитин всю ночь топтал мои ланиты, как лесные полянки.

— Ты себя, сынок, береги, — сказала тетя Катя. — Что за работа у тебя такая мотная?

— Работа как работа, — пожал я плечами.

— С Полей одного поля ягодки, — вздохнула женщина.

— В каком смысле, тетя Катя?

— Ну, ты журналист, и она… туда же. В эту петлю.

— Ну да, ну да, гонцы за сенсациями, — согласился я. (Ну, Полина, конспиратор!)

— Ты ее береги. Это она с виду такая бедовая…

— Тетя Катя, какие могут быть вопросы, — развел я руками и стащил-таки блин. — Будем беречь, как газ, ам-ам, воду, ам-ам, лес, ам-ам…

— Ох, Сашка, — оглянулась на чавкающие звуки хозяйка. — Ну малец!.. А вот Никитушка не такой — хозяйственный, серьезный…

— Положительный. — Я промолчал о том, что гопник Никитин обезунитазил столичный театр. Со специфическим, правда, репертуаром.

— Вот он Нику оберегает…

— Ему положено, — сказал я.

— Вот-вот, шоферы — народ надежный, крепкий, — рассуждала Екатерина Гурьяновна. — А вы с Полей?.. Как это… щелкоперы?.. Щелкоперы, вот-вот.

— Обижаете, тетя Катя… — М-да, чего только не узнаешь. В час ранний, блинный. О себе. И других.

— Кто тут обижает маленького? — В кухню входила моя коллега по творческому цеху.

— Ааа, Поленька. Уже проснулась, — захлопотала с новой силой тетя Катя. — Так это мы тут. Так. Про жизнь.

— Про нее, про нее, — поддержал я тетю Катю. — Про жизнь. Во всем ее многообразии…

— Ой, блины, — обрадовалась Полина и хотела цапнуть горячее пищевое колесо.

Я шлепнул по руке. Не своей. Ой-ой, заойкала девушка, ты чего дерешься. Баба Катя… Ему блинов не давать — он первый драчун на деревне. Нет, если первый, то щелкопер. Дай блин! Не дам блин!

— Ой, детки, — запричитала Екатерина Гурьяновна. — Шли бы вы отсюда, блин. Оба!..

И в сию идеалистическую картинку семейного, не побоимся этого слова, счастья… Звук телефона: трац-трац-трататац! В час рассветный? Кто это мог быть?

Полина убежала в коридор — выяснять, не ошибся ли номером какой-нибудь измученный действительностью, проспиртованный ханурик, пытающийся от мерзости собственного существования узнать, есть ли билеты на детский киносеанс. Чтобы после просмотра наивных и чистых мультфильмов, обливаясь слезами, начать новую жизнь.

Но нет, я уже знал, что это сигнал к нашим новым действиям. И поэтому поспешил к шоферу, единолично сопящему на тахте и светлеющему пятками. От вредности я пощекотал их. Мой товарищ взвился с оптимистическим ором. Я тиснул ему в кусалки блин. И он успокоился — такое обходительное обслуживание порадует кого угодно.

— В чем дело? С ума сошел? Что это, тьфу, блин?

Я отвечал, что он угадал, это блин — и пусть радуется, что я этим блином не поджарил пятки, которыми он всю ночь гулял по ланшафту моей мордуляшечки, как выражается одна дама-с. В вуали, ё’.

— Чего-чего? — не понимал Никитин. — Кто, где гулял? Какая дама?.. Ты чего, Алекс, притомился? От малины? Что происходит?

Я, затягивая портупею, отвечал, что сейчас узнаем — слышу легкие шаги судьбы. И верно — шаги и стук в дверь:

— Мальчики, к вам можно?

— Нельзя, — пошутил я. — Никитушка небритый. И без штанов.

— Иди ты, — отмахнулся тот. И открыл дверь.

Разумеется, это была Полина. И что интересно — в джинсовой, удобной для репортажа из окопа униформе. В чем дело? Почему такая боевая выкладка? А дело в том, что поступил сигнал от… Тети Павы, вернее, от ее имени. Наш душка Рафаэль засветился в любопытном местечке вчера. В полдень. И где же? Полина ответила: где солнышко вышло из-за тучек. Я схватился за голову — час от часу не легче.

Оказывается, юноша был замечен в спецбольнице на Соколиной горе, а там, как известно, работает лаборатория, где берут анализ крови на… AIDS.

Ё-моё, сказал на это я, идем по полной программе. Если мальчик нашел настоящего папу Хосе-Родригеса, и если отчим господин Ш. с досады отравится шведской водкой «Абсолют», настоенной на коре скандинавской пихты, и если мама Нинель Шаловна уедет в родовую деревню Засцрайск писать мемуары о трудовом коллективе суконной фабрики имени Анастаса Микояна (про которого есть известный анекдотец: в дождь вождю зонтик был не нужен — он лавировал между струями) — то я прекращу свою журналистскую деятельность. На корню. Потому что такой пошлости от рафинированного юнца было трудно ожидать. Надо же предохраняться, господа, от дождливой погоды, натягивая хотя бы прорезиненные галоши. С лиловой байкой внутри.

Сборы были быстры и энергичны. Тетя Катя заохала — а как же блинчики? Не до блинчиков, бабушка, отвечала Полина у двери. Тем самым обращая мое внимание на себя. Нет, не отказом от домашнего продукта. А своей готовностью выбежать из квартиры. В мир, кишащий опасными бациллами и вирусами.

— Не понял, — сказал я. — А вы куда, гражданка?

— Не поняла, — в тон ответила девушка. — Вы что-то имеете против, гражданин?

— Имею, — честно признался я. — Полина, мы же не на прогулку. В Булонский лес.

— И я тоже. Не туда, — отрезала. — Вчера, значит, мы гуляли. В Булонском лесу.

— Вчера — это вчера…

— Считайте, что я провожу собственное журналистское расследование. — И, аккуратно взяв из рук суетливой Екатерины Гурьяновны сумку с провизией, чмокнула ее, бабушку, в старенькую щечку. — Не волнуйся, ба. Какие люди… рядом… — И продралась в приоткрытую дверь, проявив удивительную волю в достижении своей цели.

Я только развел руками — и мы с Никитиным поспешили за ней. Когда женщина очень хочет, она своего добьется, это сермяжная правда нашей действительности, воспитывающая бойцов спецназначения, невзирая на половые признаки.

Через несколько минут наша славная троица, ищущая приключений на то место, на котором сидела, тряслась в холодном салоне джипа и глотала блины. С душистым кофием. Из термоса, похожего на противотанковый снаряд. Вот в чем преимущество женской опеки в нашем тревожном деле. Комфорт и удовольствие. Были бы мы с Никитиным одни, жевали бы собственные шлакоблочные пломбы. Запивая бензиновой настоечкой. Бррр!

Наше вездеходное авто с победным гулом мчалось по проспектам, относительно свободным от транспорта. Столица просыпалась, как гуляка после угарной ночки. Станции метро были окружены торговыми палатками, а те, в свою очередь, — валами мусора. К станциям лучшей в мире подземки тянулся зябкий народец. Казалось, что алкогольная аура сияющими подковками плывет над головами трудового класса. По-видимому, это был оптический обман. От утреннего, холодного солнца, купающегося в окнах и витринах, как в лужах. Представителей новой буржуазии и морали не наблюдалось. Отдыхали от трудов праведных. В шелковых туниках. И в рваных галошах.

Путь наш был неблизок — Соколиная гора находится на городской окраине. В пролетарском районе. Старые дома были обшарпаны и напоминали шхуны, выброшенные на отмель. Дымили пароходные трубы какого-то заводика. По удушливому, черному дыму ЦРУ легко могло бы установить, что выпускает это секретное предприятие галоши. Но настоящие. Из вулканизированной массы. А также колеса для БМП. И колеса для стратегических ракет СС-20.

Ну, это я шучу. По поводу ракет. Хотя черт его знает, у нас и не такие производственные коллизии случаются. Чтобы шпионские мозги вывернуть наизнанку, как дедовский треух допетровских времен.

Больница пряталась за дырявым каменным забором. Казенные здания и постройки за деревьями походили на усадебные. Наверное, когда-то здесь было дворянское гнездо, потом пришли раненные в пах красноармейцы и своим болезненным присутствием превратили его в инфекционную горбольницу имени Лазаря Кагановича. Прошли времена, менялись, как бациллы в пробирках, руководители партии и народа, а профиль больницы оставался все тем же. Всех бубоновых[37] ждали здесь с распростертыми объятиями.

Признаюсь, сюда я давно собирался. Нет, не для объятий с вирусологами. И медсестричками. Здесь, как я узнал из информации Орешко, трудился на тяжелом медучастке некто Лаптев. Напомню, профессор биологических наук. В молодости он был десантирован на африканский континент для спасения аборигенов. Именно от тропической лихорадки. Почему я не торопился встретиться с лекарем с Соколиной горы? Не знаю. Наверное, я боюсь не установить истины. Смерти отца. И поэтому оттягиваю встречу и с Лаптевым, и с неким Латкиным. Если они чисты перед Господом нашим и мною, тогда кто? Кто? Этот вопрос остается открытым. Как заслонка в аду. Для меня.

Мы притормозили у главного корпуса. С барскими колоннами, на которых зримо, в письменах и рисунках, отражались народное творчество и мировоззрение. Так сказать, взгляд на жизнь изнутри. (Из глубин парадных и служебных выходов и входов.) Две пожилые нянечки, ровесницы Л. Кагановича, катили тележку с огромными алюминиевыми баками. Из баков парило амбре, привлекшее внимание всего приблудного собачьего коллектива. В окнах бледнели спирохетные митрютки, следящие за тем, чтобы их законная порция перловой каши не была отдана псам.

Мы поинтересовались: где нам найти профессора Лаптева? У нянечек. И были отправлены во флигелек. Вместе с некими комментариями, касающимися диалектического вопроса о том, почему богатые тоже плачут.

Нас не ждали. В час, святой для любого медика, — час обхода больных. Чтобы сказать некоторым из них последнее «прости». Секретарь с мощным бюстом попыталась лечь на амбразуру двери, но неудачно, я уже был в кабинете.

У медицинского шкафчика переодевался в халат бодрый, розовощекий от утренней зорьки старичок, похожий на знаменитого Айболита. Да, такому по определению нужно было ехать в Африку спасать обезьянок, бегемотов, аллигаторов и прочую живность. От тропического гнуса.

— Вы ко мне, батенька? Я не принимаю. Не принимаю, не принимаю, — быстро заговорил Айболит. — Меня больные ждут. Ждут, ой, как ждут… Вы даже не представляете, как ждут…

— Я с Петровки, Авангард Платоныч, — представился я. («Авангард» — есть такое спортивное общество, кажется?)

— Петровка-Петровка, кто такая Петровка, не знаю я никакой Петровки, чем болела Петровка? — тараторил мой собеседник, как швейная машинка.

— Это уголовный розыск, Авангард Платоныч, — уточнил я. — Милиция то есть.

— Милиция-Милиция, — остановился возле умывальника. — А кто такая Милиция?

— Авангард Платоныч, — укоризненно проговорил я.

— Ах, милиция?! — наконец понял старичок. — Из органов?

— Из них самых, — подтвердил я.

— Прекрасно-прекрасно. — Мыл ручки. — Ну-с, могу сразу заявить, молодой человек, никаких органов не продавал, не покупал и отказываюсь этим делом заниматься. Да-с. Принципиально. Хоть режьте. Не мой профиль. Не мой.

Кажется, меня не поняли. Или Айболит заговаривается так, что не понимаю я. Кому-то из нас необходимо лечение. В богоугодном заведении имени красного академика, товарища Кащенко.

Тогда я упростил общение с добрым доктором Айболитом, который, очевидно, в Африке и комариков лечил, и паучков, и жучков. Я показал профессору фотографию нашего молодого героя и спросил, не знакомо ли ему это чадо.

Чадо доктору было абсолютно незнакомо, и почему, собственно, оно должно быть знакомо ему, Авангарду Платоновичу Лаптеву? Будьте так добры показать историю болезни юноши, вот тогда другой разговор. С чем, собственно, обращался пациент? Какие жалобы? Кто вел прием? На все эти вопросы я отвечал весьма невнятно, мол, видели его в спецлаборатории. Где он, быть может, сдавал анализы на AIDS.

— AIDS — очень хорошо. Это очень хорошо. Это вам нужно обратиться к Костюк Венере. — Вытирал руки о вафельно-казенное полотенце с надежным треугольником печати. — Изумительный специалист. Чуткий товарищ. Душевный… Заведующая лабораторией анонимного исследования. Это к ней, к ней, голубушке… Все к ней…

— Спасибо, — отступал я к двери.

— И вам бы, батенька, непременно анализы» на AIDS, непременно! На AIDS! И не нужно опасаться — анонимное исследование. Анонимное! И в этом есть наше достижение… Да-с, заслуга всего коллектива… — И взвизгнул тонким фальцетом, увлекшись: — Следующий!

Я вышел из кабинета с ощущением, что AIDS во мне живет и процветает, как клич любвеобильных друзей Карлуши и Фридрихуши: «AIDS — в массы!» Впрочем, я добился своей цели — познакомился с доктором Айболитом, и вопросов более нет. К нему. Какие могут быть вопросы к Айболиту? Изумительному специалисту. Чуткому товарищу. Душевному…

— Саша, какие новости? — спросила Полина, когда мы вышли из флигелечка. — Ты почему меня бросил? С этим бюстом. Один на один. И почему мы к профессору какому-то ходили? Нам же в другую сторону, я выяснила. Что он тебе такое сказал, профессор? Почему у тебя такое лицо? Ты меня слышишь?

Вот что значит быть журналистом. По определению. Как Айболитом в Африке. Количество вопросов переходит в качество головной боли. У того, кто должен отвечать на эти бессмысленные и глупые вопросы.

Я остановился и спросил Полину: чем, с ее точки зрения, хорош Никитин? Чем же? А тем, что вопросов не задает, ответил я. Так его же нет с нами, заметила девушка. Верно, нет, согласился я, и тем не менее он не задает вопросов. Никаких. Даже когда есть рядом.

Полина независимо передернула плечиком, и мы продолжили наш путь. К пункту приема AIDS.

Нужный нам объект мы нашли быстро. По нездоровому оживлению у подъезда, где на двери трепетала бумажная тряпка, утверждающая, что здесь «Анонимный пункт». Несмотря на ранний час, публика клубилась у двери и обсуждала проблемы полового воспитания, цитируя классиков марксизма-ленинизма. Правда, в вольном переводе.

Публика была самая разная. От дам света и полусвета в манто, держащих у своих бедер жирноватых спутников, до перепуганных за свою крайнюю плоть молоденьких бандитов на BMW. Было такое впечатление, что все приехали после динамитной ночки. Когда под утро забрезжил вместе с рассветом призрак всемогущего AIDS.

Мы подошли вовремя — дверь открылась, и послепраздничная толпа… в длинный, как кишечник, коридор. По стеночке, по стеночке. На стулья — видавшие виды, сбитые рейками по причине повсеместного воровства. А на стенах — сантьфунросветтьфубюллетень со страшными картинками и подписями — приговоры, подписанные неумолимым и жестоким прокурором. Что и говорить, атмосфера угнетала. Подышав ее испарениями, уже не хотелось. Ничего и никого.

Из этого кишечного заведения любой якобинец и разночинец, оппортунист и либерал, демократ и коммунист выходили с ушибленными навсегда бейцалами и мыслями о бренности человеческого существования. И надеждой, что аноним-анализ не поставит креста на молодой судьбе. И если все будет хорошо, нелегкая пронесет, то образ новой жизни — святой.

Мы с Полиной не сели на скамью приговоренных. Прошли в глубь коридора и остановились у стеклянной двери с надписью «Процедурная». Оттуда доносились вполне жизнерадостные голоса, обсуждающие последние перипетии мыльной оперы — найдет отец своего ребенка или пройдет мимо. Кустов жасмина и своего счастья. (Наша душераздирающая история про Хосе-Родригеса и сына его Рафаэля, ей-ей.)

Я аккуратно тукнул по стеклу — в ответ:

— Пациенты, займите место согласно расписанию.

— Движения поездов или самолетов? — спросил я.

Наступила напряженная пауза, потом раздались командорские шаги и такой же голос:

— А кто у нас там такой? С юморком?

— Я, — признался.

Стеклянная дверь с душераздирающим скрипом открылась — на пороге процедурной стояла молодуха. Руки в боки. На лице — блуждающая покровительственная ухмылочка: мол, я тебе сейчас, спидоносец, врежу в лоб. От имени и по поручению всей медицинской науки.

— А вы — Костюк Венера, — обрадовался я. — Именно такой я вас и представлял!

— А я вас знаю? — удивилась молодуха. — Вроде нет. Кто вас сюда направил?

— Судьба, Венера, — закокетничал я.

— Ну нет, серьезно, — тоже кокетничала, — мужчина?

Трое молоденьких медсестер, уже в накрахмаленных халатах, прыскали смешком. Как бы подвигая своего чуткого и душевного товарища на некие романтические отношения. С мужчиной приятной наружности. Это я про себя.

И в этот прекрасный миг обоюдного интереса из-за моей спины, как лазутчик, как черт из табакерки, как явление Христа народу, выглянула Полина. И, потянув меня за рукав, сказала ангельским голоском:

— Саша. А можно мне задать вопрос?..

Как правильно заметил поэт, прошла любовь, увяли помидоры. А еще лучше: погиб под топором вишневый сад любви нашей. Моей и Венеры. Не успев даже зацвести нежным цветом.

Заведующую передернуло, точно гранатомет РПГ-2 китайского производства.

— Почему здесь посторонние? — обратилась она к молоденьким коллегам. — Безобразие! — И нам: — Попр-р-рошу…

Пришлось «мне предъявлять очередное удостоверение и заявлять, что я нахожусь здесь по долгу красноперой службы.

Из воинской части, имеющей отношение к ядерным запасам страны, сбежал солдат. Вместе с боеголовкой. Вот его фотография. Гражданская. А вот невеста молодого воина, ущипнул я Полину. Она ойкнула и призналась, что да, именно она, хоть сейчас под венец.

Не знаю, насколько мы с ней были убедительны, но заведующая Костюк сделала вид, что поверила всем этим бредовым измышлениям. А потом ГРУ — это не фунт изюма. Да и мир может пострадать от безответственных действий разыскиваемого субъекта. Хотя и выразила недоумение:

— А к нам-то зачем? Вы уверены, что…

— Заметал следы, — убежденно проговорил я, показывая фото всем желающим.

И с успехом: рыженькая дурнушка тоже ойкнула и сказала, что этот… солдат, совсем не похожий на защитника отечества, был три дня назад на приеме, а вчера приходил за справкой.

— За справкой? — насторожился я.

— Ну да, за справкой, — волновалась медсестра, — у нас есть форма такая. Для тех, кто отъезжает за рубеж… Ой, девочки…

— И что это за справка такая? — решил уточнить я.

Заведующая Костюк Венера вздохнула -ну, начинает бодяга разводиться: справка как справка, утвержденная Минздравом СССР, есть такие страны, разрешающие въезд на свою территорию только с врачебным заключением по AIDS.

— У вас же все анонимно? — вспомнила Полина.

— А это, детка, не анонимно, — отрезала заведующая. — И даже платно.

— И куда же он направлялся? С этой справкой? — спросил я. — В какую страну?

Все присутствующие посмотрели друг на друга, пожали плечами, мол, тут сам не знаешь, в какой стране живешь,..

— А журнал имеется, чтобы вести учет, или как там?

— Имеется, — сварливо ответила Костюк Венера. — Девочки, где журнал?

Я понял, что в этом журнале смогу обнаружить лишь позапрошлый, сушеный лист лопуха или сплющенную ромашковую монетку.

— А какой у него анализ, может, это помните? — вздохнул я.

— У нас тьма, — ответила заведующая, — тьмущая. Сами убедитесь, — кивнула на коридор. — И так каждый день. Помним только постоянных, так сказать, любителей остренького…

Но тут рыженькая дурнушка призналась, что обратила внимание на этого… молодого человека. Анализы у него с отрицательным результатом, то есть чистые.

— А вот и журнальчик. — Одна из медсестричек выудила запыленную тетрадку из-за батарейных ребер.

Я оказался неправ — между страниц, где гуляла последняя небрежная запись, был обнаружен пересушенный трупик таракана. Который тут же был распылен энергичным криком заведующей:

— Все, девочки, за работу. Скоренько-скоренько… Все, повеселились, и будя.

Я понял тонкий намек — надо было уходить. Несолоно хлебавши, как говорят в подобных случаях философы, политики и баландеры в колониях, охаживающие половником отпущенных. В профилактических целях.

В коридоре нас нагнала рыженькая дурнушка. Волнуясь и глотая слова, она сказала, что вдруг это поможет, но он был не один. Со стариком таким. Импозантным. Седым. Нерусским. Говорил тот с акцентом, заметным таким…

Я задал несколько уточняющих вопросиков. Потом взял девичью руку в свою, наклонился и поцеловал запястье, пахнущее хлоркой, испугом, искренностью.

— Ой, зачем это вы, — зарделась медсестренка. — Я же так… Вам же надо?

— Спасибо… Вас как зовут?

— Варя…

— Спасибо, Варвара, все будет хорошо.

— Да-да, до свидания. — И девочка, вся в непонятных для себя чувствах, удалилась. Мужественно выполнять клятву Гиппократа.

Публика в кишечном коридоре малость пообжилась. И, кажется, уже перезнакомилась. И то верно: беда сплачивает, равно как и радость. Новых встреч.

В этой атмосфере любви, дружбы и всепрощения мы с Полиной были снова чужими. Более того, на нас косились, как на прокаженных. А вдруг мы уже… того… подружились с AIDS? И дышим одним воздухом с ними, стерильными.

Когда я с «невестой» вышел на свежий воздух, то, вздохнув полной грудью, задал вопрос, мучивший меня:

— Таки умираю от любопытства, что именно вы хотели спросить? В процедурной.

— А я помню? Что-то про болезнь века.

— Детка, болезнь века вот тут, — и постучал по лбу. Себя. — Была, есть и будет. Во все времена.

— А ты тоже хорош, — вспыхнула девушка. — Такие любезности с этой… кобылой! — Передразнила: — «Именно такой я вас и представлял!», «Судьба, Венера»!

Я обиделся и сказал, что действовал в соответствии с обстановкой. И это первая, между прочим, заповедь журналиста. Уж не знаю, чему вас учит известная всему просвещенному миру (кроме меня) Борсук Елена Анатольевна. Полина тоже обиделась и сказала, что в журналистике я понимаю, как свинья в промороженных помидорах. И ходить с револьвером под мышкой — это еще не значит быть умнее всех.

Пикируясь таким образом, мы подошли к джипу. Там, уложив голову на рулевое колесо, похрапывал Никитин. Хорошо, что я был занят делами и не дрых рядом. Армейские ботинки товарища как-то не располагали к общему отдыху.

Наши крики разбудили спящего. Сладко потянувшись, он завел мотор. Я демонстративно плюхнулся на переднее сиденье, Полина — на заднее. И мы медленно и молча поехали по территории больницы. К парадным воротам.

— А чего это вы как кошка с собакой? — вдруг спросил Никитин. — Что случилось-то?

Мы с Полиной невольно переглянулись, она тут же показала мне метлу, и мы рассмеялись, я и девушка.

— Никитушка, а с тобой-то что? — спросил я.

— Что?

— Вопросы задаешь. Жизнью интересуешься, ее многообразием…

— А шел бы ты… — хотел достойно ответить мой товарищ и неожиданно вывернул руль — джип скакнул в боковую аллейку и остановился в кустах с налетом майской зелени.

— В чем дело? — заорал я.

Шофер мотнул головой — и я увидел, как в парадные ворота вкатывается знакомая мне служебная «волга». Ба! Давно не виделись. Мы с Никитиным были-таки правы, когда сажали «жучков» и пыряли колеса. Кто-то плотно идет по нашему следу, а следовательно, представляет опасность и для нас, и для нашего подопечного испанских кровей.

— А ну-ка, послушаем музыку высших сфер, — предложил я.

Никитин меня понял — вытащил портативное радиоустройство, поколдовал над ним. Автомобиль проследовал мимо нас, я успел заметить в его салоне два целенаправленных профиля. Один из которых был мопсообразен.

— Уже двое, — тоже заметил Никитин.

— Чтобы удобнее было менять колеса, — хмыкнул я.

— А что сейчас будет? — не выдержала Полина. — Мы их взрываем, что ли?

— Это в следующий раз, — успокоил я девушку.

Наконец Никитин включил механику, и мы услышали на фоне шума мотора голоса:

— Вроде сюда? Тормози-ка.

— «Анонимный пункт»… Бр-р-р!..

— И не говори: найду этого бляденыша, кишки завяжу морским узлом…

— А я помогу.

— Ну, я пошел… Ты тут смотри… Ох, не нравится мне все это… Иду, как в жопу…

Раздался удар дверцы, кряхтенье водителя, его сладкий зевок…

Я представил выражение лица Венеры Костюк и ее оскорбленные чувства, когда заявится мопс в кепке. Все с той же проблемой. И потребует предъявить журнал. С засушенным тараканом. Многое бы отдал, чтобы поприсутствовать при этой сценке. Да нельзя. Надо торопиться. Чтобы победить в этой гонке.

— Здорово! — проговорила Полина. — А это кто такие?

— Детка. Еще один такой вопрос, и ты пойдешь… — вспылил я. — Туда, куда… — кивнул на радиоприемник. — Ну, ты знаешь, куда.

— Подумаешь, — передернула плечами, — да я хоть сейчас…

— Поехали, — процедил я Никитину. Вот связался черт с младенцем. Как бы мне не пришлось самому идти по адресу, нами услышанному. Давал же себе зарок… И вдруг услышал странный, шмыгающий звук. Что такое? Опять бензопровод? К счастью, нет. Это плакала Полина. Лучше бы она написала обличительную заметку. Про меня. Как об отрицательном герое своего времени. Тоже отрицательного. А два минуса, как известно, дают плюс. Положительный то есть знак. Быть может, поэтому, пока мы застряли у светофора, я перебрался на заднее сиденье и сказал с улыбкой жизнерадостного яппи, которого еще не успели обобрать до последней нитки: — Хай? Как дела?

— Я… я, наверное, мешаю?

— Помогаешь, — сказал я.

— Ну да… — не поверила.

— Никитин, нам Полина помогает или как? Только честно.

— Так это… помогает. Блинами… А кофейку там не осталось?

Лучше бы я не спрашивал. Впрочем, девушка отвлеклась, пытаясь облить портки и армейские башмаки водителя еще горячим кофе. Это ей не удалось, а то бы, в противном случае, первый встречный столб наш. Был бы.

Когда мы благополучно продолжили путь, я попытался втолковать Полине, что мы не на сцене, где можно все перевернуть вверх ногами, даже переменить пол героям, и от этого никому ни холодно, ни жарко. Разве что публике, которая заходится от сценического стёба. В жизни же все намного сложнее. И страшнее. Здесь любая деталь, взгляд, шаг, настроение, погода, политическая ситуация, умозаключение, стечение обстоятельств играют свою важную роль. Вплоть до летального исхода. Для некоторых зазевавшихся счастливчиков.

Девушка внимала с интересом. Но, боюсь, я не был достаточно убедителен. Все уверены, что ничего плохого именно с ним, родным, не случится. Нет психологической подготовки к экстремальным положениям и ситуациям. Даже у тех, кто по своей профессии должен тушить пожары, ловить уличные банды, разгонять демонстрации, разбирать завалы после землетрясения и кропать проблемные статьи.

— О’кей, — сказала она. — Я постараюсь соответствовать предлагаемым обстоятельствам.

— Ну и хорошо, — с облегчением вздохнул я.

— А можно мне вопрос задать?

— Кому? — вздрогнул я.

— Тебе.

Я опечалился — вот так разбиваются надежды и сердца. Девушка почувствовала мою вселенскую грусть и попыталась ее развеять:

— Ну, прости. Я же не Никитушка…

— А при чем тут он? — не понял я.

— Я любопытная. И хочу все знать. А он и так все знает. Даже куда мы едем.

— Эй, чего вы там про меня? — неожиданно возмутился шофер. — Как что, так Никитин!

— Крути колесо, водило, — хмыкнул я.

— А куда его крутить-то?

— Ааа! — торжествовала, хлопая в ладоши, Полина. — А вот и вопросик! А вот и вопросик!

Никогда бы не подумал, что пять минут назад этот детский сад обливался слезами. Нет, из меня педагог Ушинский, как из папы римского польский вор. Я попытался объяснить, что вопрос своевременен, поскольку мы находились на единственной трассе, ведущей из дальнего района в центр, и что я бы уже Давно сообщил новый пункт назначения, да зарапортовался с ней же, детским садом…

— Да куда же крутить, командир? — заорал Никитин. И выматерился. Про себя.

— В посольство.

— Куда?

— К посольству Испании.

— А зачем?

— Никитушка, жми педали… И все! — И тоже выматерился. Про себя, разумеется.

А Полина, заливаясь смехом, подвела итог:

— Да у вас, товарищи, утро вопросов и ответов?!

И была права, вопросов было много; больше, чем ответов на них. Уж коль Никитин?.. М-да. Что значит, дурной пример заразителен… Как смех сидящего рядом со мной человечка.

И мне ничего не оставалось делать, как улыбаться. Чтобы не выглядеть окончательным идиотом.

На мой взгляд, все посольства похожи друг на друга. (Кроме посольства USA.) И я даже знаю чем. Флагштоками, медными табличками на фасаде, чистенькими двориками, автомобилями, плотно закрытыми пыльными окнами и, самое примечательное, будками постовых вахт, у которых (и в которых) бодрствуют наши доблестные вертухаи. В этих будках — весь мир тяжелой от однообразия службы. Разве что посмотришь через сколок зеркала на красивых девушек и станешь гонять все ту же выносливую и трепетную Дуньку Кулакову.

Стараясь не привлекать к себе внимания, мы припарковали джип напротив посольства имени Христофора Колумба. И принялись вести наружку, то есть наружное наблюдение. Это я объясняю для тех, кого уронили в детстве. Два раза.

Возникает естественный вопрос: почему именно этот объект был выбран нами для профилактического наблюдения? А кто его знает, можно на это пошутить. Хотя можно ответить и серьезно: путем логического умозаключения. Последним аргументом в пользу этой версии были слова медсестренки Вари о том, что импозантный и седой старик иногда говорил «si». А что такое в нашей истории маленькое и емкое «si»? Этим «si» меня травмировали туристы из солнечной Андалузии. Навсегда. И я не обратил бы более на это острое, как перец, словцо внимания. Да вот беда — есть разница между галдящими путешественниками, насилующими собой весь окружающий мир, и странным и загадочным посетителем «Анонимного пункта», ведущим за ручку российского юнца. С неверной половой ориентацией. Кто сей старик? Отец? Возраст не Хосе-Родригеса, любителя среднерусских возвышенностей. И оврагов. Тогда кто? Любимый дедушка? Не знаю, не знаю. Факт остается фактом: ими была получена ксива, дающая право въезда в страну. И, на мой взгляд, этой страной-Убежищем для юного Рафаэля могла стать именно Иберия. Хотя странно, на хрена ксивота дипломату — если, конечно, старик дипломатическое лицо, — провез бы живой багаж дипломатической почтой. В чемодане.

Что и говорить, много невнятного в этой истории. Пока. Опять же ГРУ шлепает по нашим следам. Может быть, у них своя версия и они считают Рафаэля гранадским шпионом и поэтому мечтают завязать ему кишки морским узлом?

Не знаю, сколько бы продолжалось наше бдение наудачу близ стен заморского государства, да раздался телефонный сигнал — Орешко, собственной персоной. И с сообщением — наш птенчик проклюнулся. Записан его нервный разговор с мамой Нинель Шаловной. Пять минут назад. Откуда говорил? От верблюда, пошутил генерал. От зоопарка то есть. Из уличного телефонного аппарата, который висит на стене дома 9/11 по Зоологическому переулку. Какие там посольства? Пожалуйста, на выбор: польское, немецкое, за Садовым кольцом — бразильское, нигерийское, грузинское и так далее… И что нам делать? Летите на прослушку, а там решим, ответил Орешко.

Признаюсь, я вздохнул с облегчением — мы прекращали сушиться на солнышке. Без движения. Утешало лишь то, что мы воочию убедились: мальчик из ворот imbasse не выходил. И вообще никто не выходил. Кроме голубей. Вот интересно, когда птицы мира гуляют по территории посольства, они чьими подданными являются? Думаю, все зависит от мировоззрения постового офицера. Хотя какая разница, божья птичка — не человек. Думает, прежде чем плюнуть пометом на ментягу. Или любовника посла. (Шутка.)

Выполняя приказ вышестоящего руководства, мы помчались на прослушку. Что это такое? Известно, что у нас практически каждая семья имеет лучшего друга — телефон. Примитивное электронное ухо в мир. Чтобы посплетничать, да перемыть косточки, да резануть правду-матку. Вроде как отдушина. Или сливной бачок народного гнева.

Да, власть должна знать нужды народа. А как их узнаешь, если народец стесняется выражать свои истинные чувства. Прямо на Лобном месте. Чтобы в глаза сказать про свою любовь. К верхам.

Понятно, что любовь зла… И тем не менее власти всегда хочется послушать про себя. Чтобы знать свои недостатки. И достоинства.

На помощь ей приходит Служба, способная взять под контроль все сливные бачки, включая кремлевские. (И особенно их.) Как правило, все эти информационно-аналитические, скажем красиво, службы находятся в незаметных крепеньких лабазах и строениях, маскируясь под проектный институтик или какой-нибудь запендюханный союзоргтехмедтрансстрой. Чтобы никто не догадался. А если догадался, то сделал вид, что не догадался.

Так вот, в один из «институтиков» в столичном центре мы и поспешили. Джип крутился по переулкам, как карусель. Полина повизгивала и падала на меня. Какие можно испытать чувства, когда на тебя заваливается молоденькое, налитое, дребезжащее от крика тельце? Девушки приятной наружности. М-да. Самые что ни на есть положительные чувства-с.

Закончив путешествие без происшествий (в широком смысле), мы с Никитиным убежали в грязную подворотню. От Полины.

Шутка, разумеется. Ее мы оставили сторожить джип, чтобы враги не сняли колеса или, того хуже, не обработали их шилом. Хотя девушка попыталась оказать сопротивление и покинуть автомобиль. Пришлось чмокнуть ее в щечку и напомнить о необходимости для каждого честного гражданина выполнять свой долг. Там, где больше всего нужна его помощь.

Не знаю, что произвело впечатление на Полину — то ли мои проникновенные слова, то ли поцелуй (братский), однако в машине она осталась. К общей нашей радости. Потому что проще проникнуть на ядерный полигон, чем пройти в учреждение, находящееся, например, в строении № 5. Вот почему мы дали стрекачу. От радости. Что не надо будет доказывать лояльность нашей спутницы к телефону.

Генерал Орешко, он же Бармалейчик, ждал нас в одном из кабинетов, похожих на школьный кружок фотолюбителей, а точнее, телефонолюбителей. Окна были плотно зашторены. На столе громоздился допотопный, с бобинами аппарат. Аппарат обслуживал оператор с землистым лицом машиниста подземки.

Мы вкратце, без романтических подробностей сообщили генералу о наших поисках юного Христофора и сели за аппарат. Щелкнул тумблер, и две бобины, точно чугунные колеса паровоза, медленно, но верно пришли в движение, разве что пара не хватало для полного ощущения поездки по рельсам и шпалам. Наш паровоз вперед лети — в коммуне остановка, ё’!..

Что же мы услышали? Услышали шум городской — шуршание автомобилей, лай собак, крики детей, матерок играющих в футбол. Это был фон. И на нем — банальная беседа матери и сына. Банальная, если не знать, что скрывается за каждым словом. За каждой паузой. За каждым вздохом и выдохом.

Сын. Ма?.. Это я…

Мать. Господи, Рафчик, ты откуда?

Сын. Из Москвы… Пока.

Мать. Рафа, я тебя умоляю…

Сын. Мама, я все решил. Я тебя люблю…

Мать. Если ты уедешь, я… я… не знаю, что сделаю!

Сын. Мама, ты меня знаешь… Считай, я из аэропорта…

Мать (плачет). Нет-нет, так невозможно жить. Если хочешь, я уйду… уйду от него…

Сын. Не надо таких жертв… Я уже совершеннолетний и бегать за твоей юбкой…

Мать. Фредерико с тобой?

Сын. Со мной, со мной…

Мать. Дай ему трубку.

Сын. Он зашел тут… по делам… (Шумный вздох.) Мама, дед мне роднее всех. После тебя. Пойми это. И он меня любит. Как ты.

Мать. Рафик, я не знаю, что мне делать.

Сын. Ничего. Я тебе позвоню, сразу… Я тебя люблю и буду любить…

Мать. Ну хорошо, хорошо… Только прошу, береги себя… О Господи, Рафочка, самое главное, родной… Ты что-то взял. Его. Верни, я тебя прошу.

Сын. А что? Рвет и мечет?

Мать. Раф, я тебя этому никогда не учила.

Сын. Зато он учил.

Мать. Я тебя просто прошу… Прошу… Если ты не хочешь моей смерти…

Сын (после паузы). Ну, ладно-ладно… Ты знаешь, у кого… Только завтра заберешь… Хорошо?

Мать. Да-да… Завтра.

Сын. В семействе Лариных. У младшенькой.

Мать. Понимаю-понимаю… У Татьяны?..

Сын. Татьяна — старшая…

Мать. Ах, да! Да! Возьму…

Сын. Мама, только завтра… Ничего, пусть ему будет наука.

Мать (плачет). Рафочка… Что ж ты делаешь?..

Сын. Все, мама, все. Я буду звонить. Уже оттуда. Пока.

Мать. Раф…

И обрыв связи, короткие гудки. Мы перевели дух — вот такие вот скромные Шекспировские страсти. Черт знает что. Появились новые герои драмы или трагедии. Некто Фредерико, который дед (чей дед?), и некая младшенькая из семейства Лариных (что бы это все значило?). А Нинель Шаловна хороша, все и всех знает и молчит, как блин на сковороде. Одна радость, что список отечественных сексотов и видеокассета остаются на родине. Рафаэль, понятно, эту родину покидает. Видимо, сегодня. Вечером? Ночью? И куда?

Шарада, но появились первые буковки. Уже легче. Теперь необходимо выработать план самого эффективного действия. Нужен ли нам максималист Христофор? В принципе, нет. Пусть себе улетает к такой-то матери. Вместе с Фредерико — то ли дедом, то ли отцом, то ли чертом в ступе.

Главное для нас сейчас, товарищи, сказал генерал Бармалейчик, надувая щеки в предчувствии удачи, добыть список и видеокассету. Летите, голуби, к Нинель Шаловне, делайте с ней, pardon, что хотите, можно и утюжком погладить ее барскую спинку, шутка-шутка, но чтобы информация от нее пошла. Кто такая младшенькая из семейства Лариных? Выяснить — и в это семейство. Согнать всех, мать-перемать, с насиженных мест. И найти документы. Без них лучше…

Хорошо быть генералом. И почему я не в шароварах с лампасами, прошитых золотой строчкой? А в каких-то бумажных джинсиках. Был бы генералом, не бежал бы через подворотню, используемую не столько для прохода, а совсем наоборот и посему пропахшую, как хез трест на привокзальных площадях наших бесчисленных родных городков, тянущихся вдоль железнодорожной ветки.

Был бы генералом, лежал бы в гамаке на тихой, солнечной ведомственной дачке и мечтал о звании маршала бронетанковых войск, а на грядках теща, похожая на пузатенькую свинку, собирала бы перемороженные помидоры, а жена по имени Ирэн с уксусно-сладким мусало консервировала бы их на зиму, и ей бы помогал затюканный, спившийся на домашних наливках, безобидный, как пес-барбос, тесть… Не-е-ет, лучше пуля в лоб, чем такая идиллия.

Открыв дверцу, Полина тянула лицо к майскому солнышку. Жмурилась от теплого и чистого света. Если бы не текущие проблемы, я бы присоединился… к приему солнечных ванн. Увы, галопируя от бодрых запахов подворотни, мы запрыгнули в джип. И через секунду уже нарушали все уличные правила движения. Вперед-вперед! Чтобы одним ударом разрубить проблему, как гидру империализма.

Однако, признаюсь, что-то мешало мне радоваться столь удачному стечению обстоятельств. Слишком все просто. После стольких усилий. Морально-нравственных, как пишут щелкоперы.

Все врут. Я имею в виду участников данного события. Или замалчивают информацию. Та же Нинель Шаловна. Ведь могла сообщить сразу о некоем Фредерико. И никаких проблем. У нас.

И потом, она прекрасно знала, что сын собирается покидать нелюбимое им отечество. Могла бы и предупредить об этом или хотя бы намекнуть. Тонко. Но чтобы я догадался.

Трудно работать в таких условиях, все равно что астронавту в плавках, но без скафандра. В безвоздушном пространстве. Болтаешься на тросе повседневного маразма, гнусности, глупости, страха, лжи, страстишек, точно тюльпан в весенней проруби… Или как все тот же астронавт в космической проруби Вселенной.

Но вернемся на грешную землю. Минут через десять мы уже ругались в подъезде жилого кирпичного бастиона, охраняемого пуще консервного заводика по производству ядерных зарядов. Впрочем, если рассуждать здраво, высокопоставленный, государственный бонза — та же атомная бомба. По разрушительным последствиям его ретивой бюрократической деятельности. А бомбу нужно зорко охранять, чтобы не уперли экстремисты.

— Да какой я, к такой-то матери, экстремист! — взвился я в конце концов, вырывая из кобуры «стечкина». Нервничал, потому что на телефонные звонки и сигналы домофона Нинель Шаловна не отвечала. Хотя должна была. Поскольку, по уверениям охраны, не покидала территории заповедника. — Дорогу! Пристрелить сразу или подождать?

Что удивительно, аргумент в моих руках убедил. Мы были приглашены на этаж, где находились хоромы семьи господина Ш. Нас встретили жалобные, тявкающие звуки песика. Из-за двери квартиры.

Это мне не понравилось. Все-таки интуиция меня не подвела. Что-то случилось. За этот короткий промежуток времени. Что?

Началась канитедь — пока вызвали домоуправа, которого только за одни вороватые ужимки и смешки надо сразу сажать на баланду, пока вытащили из постели и похмелья слесаря, пока, упоминая матушку, взломали дверь… песик сдох.

Шучу, может быть, и неудачно. Шучу, потому что это мой единственный недостаток: когда нервничаю, ничего не могу с собой поделать, только удачно пошутить.

Нет, болонка по прозвищу Сюзик, тьфу, была жива и здорова. Если бы моя воля, придушил бы. На время. Чтобы не мелюзгила тявкающей тряпкой под ногами.

Все присутствующие застеснялись на пороге. То ли ковровых синтетических покрытий, то ли хрустальных пошлых люстр, то ли мебели из карельской березки, то ли зеркал, где люди отразились в непривлекательном свете. Особенно домоуправ и слесарь. Героем или хамом, как хотите, оказался, разумеется, я. Вместе с Никитиным и Полиной. Которые защищали мое тело с тыла. На случай засады.

Мои худшие опасения подтвердились. Я обнаружил Нинель Шаловну в просторной гостиной. Как пишут в таких случаях романисты, без признаков жизни. Женщина сидела в кресле, как на престоле, склонив голову на плечо, точно позируя невидимому живописцу. Или ваятелю. Она была прекрасна в сумрачном свете, и казалось, что спит. Только червоточина у виска и ртутные капли крови убеждали в обратном. Кровь алая, как бы оригинально выразился один из многих писарчуков криминального жанра. В правой руке был зажат простенький, но удобный именно для самоубийства ТТ. Все-таки работница суконной фабрики победила светскую львицу. Пусть вот так, но победила. Жаль.

Жаль, что мы опоздали. И теперь все надо начинать сначала. Увы-увы, слишком, повторю, все хорошо складывалось. Для нас.

Надеюсь, мои слова не звучат цинично? А если и звучат, то только для сентиментальных барышень и чудаков на буковку «м».

Да, труп еще не охладел, но оплакивать потерю должен господин Ш., создавший, между прочим, эту патовую ситуацию, мы же должны работать.

После моего краткого сообщения о кончине госпожи Ш. началась паника. Как да что? Да кто? На меня смотрели с таким испугом, будто это я шмальнул в свежую покойницу. Я развел руками — все вопросы не ко мне. Вызывайте Петровку, пусть они тоже мужественно потрудятся в условиях, приближенных к райским.

Правда, меня попытались задержать в качестве главного свидетеля (или обвиняемого?), на что я ответил, что выполняю спецзадание генерала Бармалейчика и все предложения к нему. На Петровке его хорошо знают, как облупленного. На этом и разошлись с исполнительным и бдительным товарищем в модном костюмчике суконной фабрики «Мосшвея».

Мы загрузились в джип, он был теплым, как остров. Солнечный реактор снова начинал работать на полную мощность.

Молчали. У Полины был виноватый вид, будто ТТ принадлежал ей и она передала его подруге. На долгую память. Наверное, девочка начинала понимать, что мы и вправду находимся не на театральных подмостках и никакой гений режиссера не в состоянии вернуть мизансцену на час назад. До рокового, простите, хлопка.

Я задумался, как богатырь на распутье. По какой дорожке нам покатить? Искать импозантного Фредерико или младшенькую из семейства Лариных? С кем больше шансов повстречаться? И где?

Где-то я уже встречал информацию про семейство Лариных. Странно, фамилия на слуху, а вспомнить не могу. Склероз. Есть старшенькая Татьяна, а как зовут младшенькую?.. Если их знала Нинель Шаловна, значит, они близкие знакомые Рафаэля? По двору? По школе?.. Снова напугать до смерти боевых нянечек, техничек, завуча и библиотекаря по имени…

— Куда, командир? — прервал мои мысли Никитин, точно пьяный электрик перерезал провода и весь дом погрузился во мрак.

— А я знаю? — пожал плечами. — Фамилия Лариных тебе ничего?.. Такого?..

— Да нет вроде. — Никитин сделад вид, что задумался. — У нас старшина был. Ларин. Еще тот поганец. Гонял молодняк по десять километров… Утром и вечером. И по выходным. А?

— Заметно, — сказал я. — Мозги до сих пор не вернулись на место.

— Ааа, — добродушно отмахнулся Никитушка, зная мой единственный недостаток. От моих шуток кони дохнут. И люди.

— У Пушкина есть про помещика Ларина, — вспомнила Полина. — В «Евгении Онегине».

— О! — насторожился я. — А не посетить ли нам бедного Евгения? С утюжком. Наверное, он-то знает про эту старшенькую и младшенькую…

— И у пушкинского Ларина была старшая Татьяна и младшая…

— Полина, — оборвал я девушку. — Ну, какой Пушкин сейчас?.. Ты посмотри вокруг, кому какое дело до Пушкина, если себя забывают.

— И помнят, и читают, — твердо сказала Полина. — И вам бы не мешало…

— Поля, — сказал я. — Лучше не мешай…

— Пожалуйста, — вздорно хмыкнула.

— Так, на чем мы остановились?

— На Евгении, который Евгения, — хохотнул мой товарищ.

— Ну что? — принимал я решение. — К нему?

— Можно, — проговорил Никитин. — Ать твою! — И потянулся к телефону спутниковой связи, как собака академика Павлова к миске с перловой кашей. — Аллё? Чего? Какой Бармалей? Да, пошшшел…

Реакция Полины оказалась быстрее моей. Она вырвала трубку из грубых лап водилы и закричала радостно:

— Бармалейчик, это ты? Привет-привет… Как дела? Так. Так. Так. Все понятно. Спасибо, родненький… Целую.

Потом посмотрела на нас. Свысока. Так могут смотреть только журналистки, ведущие собственное дознание. Мы с Никитиным сделали вид, что нас это не касается.

— Ну, как бензопровод? — поинтересовался я мехчастью авто.

— Подтекает малость, — признался Никитин. — Менять надо. Машину.

— Ну ладно, — проговорила наконец девушка, хлопнув нас по плечам, — поехали!

— Куда? — хором гаркнули мы, перепугав бредущего в философской задумчивости забулдыгу в рваных галошах и в армейской шинели цвета шпал.

Он отпрянул от джипа, потом понял, что ему не угрожает опасность, и заорал от всей расхристанной своей души:

— Куда? Куда иду? Да в дуду! — Понятно, что он употребил более емкое и точное словцо. Народное.

Мы же мчались по проспекту… Нет, не туда, куда поплелся ханыжка. А в обратную сторону. Мы мчались в посольство. Посольство республики Мексика.

Почему туда? Вопрос своевременный. Как вопль товарища в рваных галошах и шпальной шинельке. Потому что Бармалей и его люди именно там обнаружили нашего молодого героя. Именно там. В посольстве Мексики. Как это им удалось? Вопрос второстепенный, главное, чтобы не произошло очередной ошибки и мальчик Рафаэль не оказался девочкой Руфиной. Это я снова шучу. Значит, нервничаю. Нервишки шалят, как детишки в песочницах, когда из-за вредности характера топают по своим и чужим куличикам и пирожкам. Потом детишки вырастают и начинают топтать судьбы. Свои и чужие.

Я люблю посещать дипломатические рауты и приемы. Там есть о чем поговорить. Особенно если сам ни бум-бум. Впрочем, тереть бузу и Уши[38] необязательно — улыбайся, как марципан на блюде, и все будет в порядке. Хотя, признаться, меня не часто приглашали на светский обед. И даже ужин. Чувствовали, должно быть, подлецы в смокингах, что мои манеры далеки от манер миленькой, но чуть безжизненной, как янтарная трость, принцессы Dian. Более того, если быть откровенным до конца, — никогда я, грешник, не был удостоен высокой чести присутствовать при великом дипломатическом жоре. Увы, кому свежее суфле с ананасами, а кому вымоченная в чае селедка с картошечкой да на десерт почерневший от русских морозов банан.

Это я к тому, что у посольства дружеской нам страны наблюдалась легкая суета. Перед обедом. Что может быть приятнее вареного кактуса с черным перчиком-убийцем по прозвищу «чили»? И поэтому мы повели себя так, будто обожрались этого «чили». В неограниченном количестве. С витамином С (це).

Наш джип буквально ворвался в открытые посольские ворота, пугая ворон и ментягу в будке. У парадного подъезда наш лимузин затормозил. Из него вывалились я и Полина и со словами: «Ко второму атташе. Ждет», — исчезли на территории иностранного государства, оставив Никитина в качестве высокой договаривающейся стороны. С нашими родными, фаршированными инструкциями флейшами[39].

Почему мы действовали нагло, с нарушением всех международных конвенций? Особенно Женевской, мать ее так.

Еще добираясь до посольства, мы выяснили, что Полина у нас полиглот, то есть знает несколько языков: русский, английский, немецкий, французский, испанский и проч.; затем с помощью генерала Орешко и его бармалейской службы нам удалось поймать по телефону Фредерико Хосе Сальвадора Энрико Иглесиаса на его рабочем месте. Второго атташе посольства. Переговоры с ним вела Полина. Озвучивая мои мысли на каком-то немыслимом, сисиписимисисюсиючном сленге. Я, например, ничего не понял, кроме родного и дорогого «si». Впрочем, мои чувства не имели значения. Главное, общение было обоюдоострым, как «чили», и в какой-то степени скандальным. (Si-si, попахивало скандальцем. Международным.) Но благодаря титаническим усилиям Полины дедушка Рафаэля понял, что мы не желаем вреда его любимому и единственному внучку. Тем не менее дипломат убоялся выходить за мексиканские стены, и тогда мы решили не утомлять мидовские крючкотворские службы — как, впрочем, и другие формальные службы — сообщением о нашей конфиденциальной встрече. Зачем кому-то знать о наших личных сношениях? Со вторым атташе. И его внуком.

…Рафаэль оказался похож на фотографию. Странно, не правда ли? Был худощав и ломок. С неприятными, плавными движениями. С томным взором. Голоском молоденького евнуха.

Встреча наша происходила в личных апартаментах атташе. Огромная медная люстра, такие можно видеть в нашей подземке, мебель периода французского то ли ренессанса, то ли упадка, живописное полотно, изображающее историческое покорение Кортесом диких гор Мексики. Полотно убеждало, что покорение было трудным, как наши родные реформы. Во всяком случае, лошади были как живые. С грустными, косящими, человеческими глазами.

Что интересно, все присутствующие говорили на русском языке.» Даже атташе дон Фредерико. Но понимали друг друга плохо. Поначалу. Будто говорили на разных наречиях.

Юноша был затравлен, как лошадь на горном переходе под Кортесом. Считал, что мы прибыли с одной целью — отправить его к отчиму. В наручниках.

Я оскорбился — какие, к такой-то матери, наручники? И для убедительности своих слов вывернул карманы и куртку. К несчастью, под ней оказался мой «стечкин». Про который я забыл. (Шутка.) Шпалка потрясла нервного мальца больше, чем предполагаемые браслеты. Он забился в истерике, как девица в осемнадцать лет при виде жениховского банана во брачную ночку.

Мы прекратили беседу. С впечатлительным юношей. С ним принялась сюсюкаться Полина. Мне предоставилась возможность пообщаться с атташе. Из его слов я понял, что Рафаэль испытал психологическую травму, связанную с нелепой гибелью отца — Хосе-Родригеса, сына дона Фредерико. А что случилось? Фашисты замучили антифашиста в казематах? Нет, был традиционный осенний праздник, когда на улицы Мадрида выпускают стадо разъяренных быков. Ааа, понимаю-понимаю, народные игры, как у нас масленица. Si-si; так вот, праздничная публика, в основном настоящие мужчины, бежит перед этим стадом, уворачиваясь от кинжальных рогов животных, которых неделю не поили, не кормили и ширяли в ребра острыми предметами. Для пущей ярости.

Хосе-Родригесу не повезло. Он поскользнулся на апельсиновой корке, и неудачно. Бычий рог пропорол живот несчастному; мало того, кишки, говорят, зацепившись за рога обезумевшего бегущего зверя, разматывались целый квартал… Ужасная и вместе с тем прекрасная смерть. Смерть настоящего мужчины. М-да, отвечал я, это не наша масленица. С блинами и кулачными боями. Si-si, так вот, мальчик очень трудно и болезненно перенес весть о гибели отца. Он так мечтал поехать в Гранаду, где уже был однажды. Со своими школьными друзьями. Si-si, кивнул я, и что же теперь? Теперь вот Дед нашел внука, и сегодня в полночь они улетают в Мехико, город контрастов. Если, конечно, ничего не произойдет плохого. Потому что гарантий в этой стране, где любят масленицу с военными парадами, танками и демонстрациями, нет никаких. Даже для дипломатических лиц.

Полина, как медсестричка в доме печали, сделала мне знак — мальчик в состояний продолжить беседу. Как я был неправ: без нее, Полины, в этих стенах уже давно шла бы перестрелка. Танковыми гаубицами.

Я, мысленно перекрестившись, снова начал беседу с юношей, по которому потоптался испанский бык. Жестокое мнение о нем, голубке в обмороке, но нельзя же жить только своими сублимированными чувствами и переживаниями, похожими на кишечную слизь.

— Я вас слушаю, — сказал мне он, принц гранадский.

— А я тебя, — проговорил я. — Меня интересуют только документы и видеокассета… Где они? У кого?

— Я этого вам не скажу. Сейчас, по крайней мере.

— Почему?

— Это моя гарантия.

— Тьфу ты, — не выдержал я. — Какие там, к черту, гарантии!

— Саша, — взяла меня за руку Полина.

— Ну хорошо, — сказал я. — Я тебе помогу. Документы у младшенькой из семейства Лариных, так?..

— Так, — с трудом выдавил из себя мой собеседник.

— Старшенькая Татьяна, младшенькая… Кто?

На этот вопрос Рафаэль вдруг заулыбался, как идиот, и промямлил:

— Вы наверняка Пушкина никогда не читали? — и… брыкнулся в обморок.

Я хотел застрелиться, да решил-таки подождать. Интересно же, чем эта испанско-российская story закончится.

Тем более появился Никитин в сопровождении ацтека-секьюрити с нездоровым цветом лица. У последнего. Будто он объелся «чили». Никитушка же был доволен. Причину радости я понял тут же, когда подошел к зашторенному окну. Напротив посольских ворот притаилась знакомая нам «волга». В ее салоне я насчитал уже четырех служак. Было такое впечатление, что они там размножаются. Путем служебного рвения.

Этого следовало ожидать. Я не про размножение. А про то, что военные спецслужбы готовы заниматься чем угодно, только не ловить агентов недружественных нам стран, которые, быть может, в эти минуты снимают на видеопленку объект стратегического назначения в Тушине.

— Ну чего, долбанем? — радостно спросил Никитин, соскучившийся по эффектно-эффективной работе.

— Чем? — скорее машинально спросил я.

— Чем-чем? «Мухой» можно.

Я посмотрел на товарища, рвущегося в бой, послал его туда, где ему уже давно следует Годиться. Вместе с гранатометом «Муха». Хотя по мне — нужно поступать именно так. Жахнул — и никаких проблем. Удобно, сердито, дешево. К сожалению, в нашей истории это не решение вопроса.

Дон Фредерико обратил внимание на мои сомнения у окна. Я объяснил ему ситуацию. В общих чертах. Чтобы не усугублять международного скандала. И наше положение.

Дипломат понес ахинею о своих правах, дипломатической неприкосновенности, о конвенциях и проч. Пока он ботал, как с трибуны ООН, я почему-то вспомнил о бедном Евгении, страдающем в своем клоповнике у магнитофона. А что, если эти страдания прекратить? Сделать такое доброе дело. Почему голубкам не доставить радость встречи? Перед долгой разлукой.

Когда я принимаю решение, то действую, как гранатомет «Муха». Жах — и нет проблемы. То есть через четверть часа из ворот посольства выехал представительский «мерседес», в котором находились помимо водителя дон Фредерико и ацтек-секьюрити в роли мальчика Рафаэля. По такому случаю представителю службы безопасности на самые уши натянули вязаную шапочку гранадского принца. Мы с Никитиным, послушав в джипе «музыку высших сфер» и убедившись, что наша наживка заглочена и «волга» с группой служебных ищеек стартовала вслед за автомобилем господина посла, тихонько вырулили в переулочек и отправились в гости.

План был прост, как вся наша жизнь. И поэтому все зависело от благоприятного стечения обстоятельств. И удачи.

И госпожа удача не подвела нас: бедны Евгений страдал, слушая всю ту же заунывную песенку о любви, луне, осени и тающем снеге. Дверь открыл сразу — ждал, ждал своего любимого дружка. И дождался «участковых» Пронина и Стручкова. Нельзя сказать, что обрадовался нам, но тем не менее привычно отправился на кухню. За утюжком. (Шутка.)

Узнав, что ему предстоит сыграть роль Рафаэля и роль эта может быть опасна для его здоровья, заявил, что готов на самопожертвование. Даже сесть на раскаленный утюг. Да что там утюг, на бомбу с гвоздями, только бы увидеть милую подружку.

Вот что значит любовь. Во всем многообразии поз и чувств-с.

И мы поехали. За новыми, более радостными и светлыми песнями о любви, розах, мимозах, слезах… По дороге я поинтересовался, не знает ли юноша о некоем семействе Лариных, где старшенькая Татьяна, а младшенькая… Имя неизвестно. О коих мог говорить Рафаэль. Увы, он, Евгений, не слышал из уст дружка о таком семействе. Что самое интересное, я поверил этим словам. Не знаю даже почему. Наверное, по причине своей удивительной, порой детской доверчивости.

В 22 часа 30 минут в столице заработал план «Перец чили». Придуманный мною. На отдельных участках города и его окрестностей. Каждый участник операции получил соответствующие инструкции. Полина поняла меня сразу — вот что значит молодость и скорый ум. Дон Фредерико тоже понял меня быстро — вот что значит благородная старость и опыт. Влюбленные голубки, воркующие под эпохальным полотном, где смешались кони и конкистадоры, даже не пытались вникнуть в мои слова. На нет и суда нет.

Больше всех я пообщался с Никитиным и водителем дипломатического «мерседеса». От них требовалось одно — взяв на борт бедного Евгения, «таскать» грушников по людным улицам, проспектам, площадям, а затем отправиться на трассу, ведущую в Шереметьево-2. На трассу — только после моего телефонного сигнала.

— А если того… Они нас… — поинтересовался мой боевой товарищ. — В коробочку возьмут.

— В городе — не думаю. А на трассе могут.

— Ну?

— Что «ну»?

— Того?.. Стрелять?

— Только в крайнем случае.

— Не понял.

— Только по мере необходимости.

— Алекс, ты прямо скажи, могу я свои пушки?..

Я обреченно махнул рукой — можешь, однако большая просьба не шмалить из «Мухи» по Кремлевской стене, посольству USA, Большому театру и прочим достопримечательностям столицы. И мой друг ушел в глубокой задумчивости — видимо, готовить гранатомет для вышеуказанных объектов.

Словом, была проведена определенная работа, и в 22 часа 30 минут операция «Перец чили» вступила в завершающую стадию, если выражаться языком милицейского протокола.

Посольские ворота открыты, и с улицы хорошо просматривается парадный подъезд. К нему причаливает «мерседес», в его салоне исчезают человек в сомбреро и мальчик в вязаной шапочке. Их провожает дипломатическая челядь. С пожеланиями счастливого полета. Затем лимузин выплывает из дворика посольства, как теплоход из родной гавани…

Какие можно испытать чувства, когда мимо твоей служивой, мопсообразной носопырки проплывает лакомая и такая близкая добыча? Верно, чувства только положительные. И поэтому не удивительно, что за приманкой на колесах сразу стартовали охотники. Тоже на колесах.

Судя по переговорам, они готовили перехват на пути к аэропорту. Боюсь, что мечта Никитушки замастырить солнечное затмение[40] из гранатомета воплотится в жизнь. О чем я ему и сообщил по радиотелефону в «мерседес».

— Отлично, — азартно ответил на это боец. — Хоть сейчас вломлю в дуду!

Я повторил просьбу пока этого не делать. В естественных местах. Пусть уж потерпит до удобной для запуска ракет скоростной трассы Москва — Запендюханск.

Когда бурчание «жучков» прекратилось из-за удаления объекта, где они прекрасно прижились, наступил час «Ч» и для нас.

Загрузившись в трудягу джип, мы тоже отправились в Шереметьево-2. Но кратчайшей дорогой.

Улицы, проспекты и площади, освещенные матовыми фонарями и рекламными огнями, отдыхали после напряженного дня. Здания и жилые дома темнели за полосами света. Возникало впечатление, что автомобиль мчится в каньоне, освещенном холодным светом луны.

Через сорок минут наша разношерстная и помятая группа миновала стеклянные двери, ведущие в мексиканский рай. Некоторых из нас.

В зале ожидания мелодичный гонг и приятный женский двуязычный голосок сообщал о вылете-прилете воздушных судов. Посадка на лайнер Moskva — Mexico была уже объявлена. Мы устремились к таможенному контролю. Дон Фредерико подал свой дипломатический паспорт молоденькому прапорщику, похожему на пограничника Карацюпу. Подозрительным прищуром. Вопросов к дипломату не возникло. Равно как и к его внуку.

Вопросы возникли у меня. Цапнув юношу за рукав, я утянул его на нашу территорию. И гаркнул: где, к такой-то матери, документы? На что гранадский принц отмахнул вяленькой ручкой в сторону ночной столицы и ответил:

— Там.

— Где там? — Никогда не думал, что столько выдержки. У меня. — У кого? Говори, родной, а то поезд от перрона…

— Мы же, кажется… В аэропорту?..

И почему я не пристрелил эту профурсетку сразу? Как только увидел. Есть вопросы, на которые трудно ответить, это правда.

— Ну?

— Они у Оленьки.

— У какой Оленьки?! — помолодел я, как полярник на льдине.

— Она у нас комсомольской вожатой… была. А сейчас — в библиотеке… Школьной.

— Что?! — заорал я. И так, что все страны мира в лице их граждан повернулись ко мне. Укрывая телами своих малолетних детей.

— У нее, у нее…

— Не может быть?! — не верил я собственным ушам. — А при чем тут семейство Лариных. Черт подери!

— Саша, — вмешалась Полина, — Рафаэль говорит правду.

— Что?!

— Я все тебе объясню… отпусти человека. Поезд от перрона…

— Какой поезд? — потерял я окончательно свое лицо. И отпустил чужой рукав.

— Счастливо, Рафаэлька! — пожелала девушка Уходящему на мексиканскую территорию.

Гранадский принц оглянулся и крикнул со Слезами на глазах:

— Маме!.. Маме передайте, что я… на поезде. Это шутка про поезд, я понял. — И уходил, уходил, уходил в глубину коридора. Накопителя, тьфу, пассажиров. Только что был — и вот его нет. Нет. И нельзя его больше помацать руками, как мираж.

Странные метаморфозы происходят вокруг, это правда. В том числе и со мной. В конце концов я сказал, как выматерился:

— Ничего не понимаю!

— А я все понимаю, — сказала Полина и, взяв меня под руку, повела в бар. Пить кофе. Ждать отлета Boing-747. И говорить по душам.

Отвратительное, горькое пойло мы выпили, отлета лайнера в страну кактусов дождались и даже поговорили по душам, но я как чувствовал себя идиотом, так и продолжал чувствовать. Такого чудака на букву «м», как я, можно было искать днем с огнем. Искать на всей территории республики. И не найти, ей-ей.

По уверениям Полины, документы и видеокассета находятся у Оленьки, которая младшенькая и которая трудится библиотекарем «в школе, где…

— Да знаю я эту Оленьку, — в сердцах плюнул я в чашку с кофейным пойлом. — Беседовал про жизнь, как с тобой… Тьфу ты, я дундук! То-то она так суетилась у столика своего… Ну, конечно! А я, Пинкертон хренов, — страдал от собственного расп…ства. Хотя кто же мог подумать? Тут бы даже бравый милиционер Пронин застрелился от тоски. — А как, черт, ее фамилия? Ларина?

— Нет, Зайченко.

— А при чем тут семейство Лариных? — взбеленился я. — Ну, Зайченко!..

— Саша, все просто. Младшенькая Оленька и старшенькая Татьяна играли в школьном спектакле «Евгений Онегин». Сестер помещика Ларина. Мама Рафчика помогала им с платьями там… декорациями… Ну, понимаешь…

— Ну, допустим.

— Это давно было, но со спектакля пошло это прозвище «семейство Лариных».

— И об этом все знали?

— Как я понимаю, это только у мамы с Рафчиком…

— Не называй его так. Пожалуйста, — скрипнул я зубами.

— На себя злись, дорогой, — сказала Полина. — Пушкина надо было читать. В детстве.

— Читал я…

— Не знаю, не знаю, — хмыкнула девушка. — Помнится, я пыталась сказать…

Я поник головой, идиот в квадрате. В кубе. Колыванский туз. Ходили вокруг да около. Прости, Александр свет Сергеич, своих заблудившихся в суете потомков. Что тут поделать, грешны. Ой, как грешны.

— Ладно, — загорячился. — Всего Пушкина.

корки до корки.

— Болтушка, — засмеялась Полина. — У него томов тридцать.

— Сколько?

— Ну, десять.

— Силен, братушка.

— Прочитай для начала «Евгения Онегина», братушка…

— Етка-летка! — вспомнил я. — Никитин же… С Евгением…

— Ой, забыли…

И, толкая друг друга, мы галопом помчались по залу ожидания. С видом катастрофически опаздывающих пассажиров. Любезные до тошноты интуристы уступали нам дорогу. И, видимо, были немало поражены, когда мы исчезли в стороне, противоположной от таможенных пунктов регистрации, а следовательно, и воздушных судов. Ох, эти rashin, edrena matyshka, все у них через dzopy.

Слава Богу, мы успели. Если это можно так назвать. Никитин прохрипел в трубку, что их загнали на скоростную трассу два е’драндулета и он вынужден с крейсерской, е’скоростью приближаться к деревне Шереметьево. То есть е’дудец близок. Вместе с огнями аэропорта.

— Держись, Никитушка! — заорал я. — У нас порядок, дорогой! Можешь е’ из всех стволов. Иду к тебе, родненький!.. Сейчас мы их сделаем в дуду!..

Джип застонал всеми своими измученными суставами. Замелькали огни аэропорта, автомобильные ряды, жирные бока автобусов… напряженное лицо Полины…

— Ничего, девочка, ты же этого хотела? — успокоил я ее, как мог. — Героический репортаж с места событий, а?

— А можно, я спрошу?.. У героя?

— Что, родная?

— А почему герои так матерятся?

— Что?

— Ну, употребляют нецензурные выражения?

— Не слышу, — крикнул я. — Потом… потом!

Хотя прекрасно все понял. Вопрос, конечно, интересный. Однако это все равно что спросить, почему ночь темная, звезды мерцают, а люди по ночам спят. Или бодрствуют. Почему у кошки четыре лапы и хвост? А собака лает? А ветер носит? И зачем построены пирамиды? И отчего войны? И что заставляет не пустить себе пулю в лоб? Нет на эти вопросы ответа. Нет, елки-зеленые. Брызги шампанского!

Я заметил на трассе нервно пляшущие огоньки, похожие на шаровые молнии. И понял, как пишут в любовно-канареечных романах, развязка близка. Близка, как матушка с оструганным сельскохозяйственным инвентарем.

Взялся за телефон — переговорил с Никитиным. Без нецензурных выражений. Хотя очень хотелось.

— Ну, что, родная, держись! — предупредил я. — Только не за меня. И постарайся не выражаться.

Полина покосилась на меня, но промолчала. Была б моя воля, попросил бы из автомобиля. Так ведь бесполезное занятие, девочка все хочет испытать сама, как, наверное, ее учила популярная журналистка Леночка Борсук. И это правильно: все надо пощупать своими руками. Даже фараона Хеопса в одноименной пирамиде. За его скипетр.

Расстояние сокращалось. Между джипом и сумасшедшей кавалькадой. Я просигналил фарами — и дипломатический «мерседес» резко сманеврировал на шоссе. Едва не улетев в кювет, он развернулся и помчался от деревни Шереметьево. Преследователи переполошились, как куры на насесте. Если судить по тем воплям, которые неслись через «жучки» в наши уши. Уши вяли, ей-Богу. Оказывается, мои выражения — это младенческий лепет в солнечной песочнице.

Никитин умел считать — их преследовали две машины ГРУ. И они суетливо принялись повторять маневр посольского лимузина. И получилось так, что одно из служебных авто решило исследовать глубину российского кювета. И притормозило близ него.

Джип скользящим ударом помог служебной колымаге нырнуть в овражек. Нас с Полиной тряхануло, как при пятибалльном землетрясении. Мы высказали друг другу некоторые претензии. Ором. Полина: мол, предупреждать надо о своих действиях, фак’ю… Я: мол, предупреждал же, едрена мать!..

Пока мы выясняли отношения и приходили в себя, впереди по движению вспух огненный шар. Летучее облако пламени заклубилось в ночном пространстве. Нетрудно было догадаться, что мечта Никитина воплотилась в полном объеме. Я порадовался за товарища: хоть одна фантазия превратилась в реальность. М-да.

Когда мы приблизились к пожарищу, то увидели, как жидкая, огневая плазма пожирает автомобильную коробку и четыре корчащиеся в ней фигуры, похожие на восковые. Мне даже показалось, что я вижу мопсообразный профиль в кожаной кепочке.

— Боже мой, — простонала Полина и закрыла руками лицо. Наверное, на нее дурно действовал жар. — Меня сейчас вырвет…

— Открой дверцу, — посоветовал я. — А то Никитушке убирать блевотину хуже смерти.

— Идиот! — заорала девушка. — Убийцы!.. Выпусти меня!.. Сейчас же. Я требую!..

Это была истерика. Есть только единственный способ успокоить впечатлительную истеричку или беременную бабенку, потерявших всякий здравый смысл. Отчувств-с. И неприятных картинок жизни. Это легко шлепнуть по ланите, как любимое дитя по малиновой попке.

Как известно, женщины для меня — святое, однако есть такие ситуации, когда с ними надо действовать более энергично, а не просто говорить и в чем-то убеждать. Что слова — сор, гонимый ветром.

Я шлепнул девушку. Своей нежной ладошкой. Исключительно в профилактических целях. От неожиданности Полина ахнула. Вскрикнула от возмущения и обиды… и обмякла, как кукла, кинутая в угол комнаты.

— Извини, — сказал я. — Если не мы их, то они нас. Такая вот диалектика… Лучше тогда сиди дома, вышивай крестиком, вяжи носки…

— Прекрати, — огрызнулась. — Ты злой…

— Я добрый…

— Ты меня ударил?

— Любя.

— Ты меня не любишь?

— Люблю.

— Как любишь? Как сестру?

— Люблю… Не как сестру. А как…

— Ну как?

— Полина, прекрати… — заерзал на сиденье. Черт знает что! Ничего не понимаю. Что за фантастическая ночь? Какая гремучая смесь событий и выяснения отношений!

— А я тебя люблю. Не как брата. А ты ничего не видишь!

— Я… я вижу…

— Прости меня… — прислонилась битой щекой к моему плечу. — Я такая дура. Истеричка… Ко всему надо привыкнуть, да?

— Дура, но умненькая. Учишься на лету. Спасибо, помогла… Честно-честно…

— А куда мы сейчас?

— Как куда — к этой Оленьке! Я из нее душу… «Книга — сила!»

— Саша, второй час ночи… И потом, не надо из нее душу… — Порылась в кармане своей курточки. — У меня записка есть. От Рафаэля.

— Что?

Нет, если я благополучно доживу до утра… Это же какое-то издевательство над моими бойцовскими и морально-нравственными качествами. Победа будет за нами, но какой ценой? Девочка сделала меня, мужика, прошедшего метель, огонь, воду и вышку. Что же это происходит на свете, господа?

— Вот записка. Читаю: «Оленька, будь любезна, передай все Полине. Я уже улетел в теплые края. Спасибо».

— Летун хренов, — процедил я. — И ты молчала?

— Я дала слово. И потом, какая разница, мы же в одной команде. Делаем одно дело. Да, милый?

Ну, что тут сказать? Лучше промолчать. Чтобы окончательно не превратиться в олуха небесного.

Да, такого дельца, где бы меня так размазали, и не вспомнить. Но почему размазали? Кто виноват, что я не пролистывал сочинения А.С. Пушкина? Кто виноват, что моя рука тянется к пукалке, если собеседник начинает употреблять такие слова, как «экспансивный», «экспрессивный», «экскременты», «экономические реформы» и проч.? Кто виноват, что я настолько занят собой, что не вижу рядом родного человечка? Нет, видеть-то я его вижу, но боюсь ответственности. Да, трушу. Потому что проще, повторю, выдержать ближний бой в пустыне Гоби или в горах Алатау, чем выяснять отношения с тем, кто тебе дорог. И вызывает чувства всякие.

Полина дремала на моем плече. Конечно, я поступил с ней жестоко. Немилосердно. Бросить в круговорот таких событий. Я бы не выдержал. По молодости. А тут… щелкоперчик. Который мне нравится. И которого, кажется, люблю. (Не хотел признаваться даже себе, но эта девочка уничтожает мой негативный опыт общения с любительницами Брамса и хакерами, выражусь так.)

В ней есть то, что невозможно купить за фишки[41]. Она такая, какая есть. Она светла изначально. Знаю, звучит пафосно. И пусть. За последние дни я столкнулся с таким количеством говна, душевных испражнений и фекальных откровений, что могу позволить себе говорить красиво. Как там у Александра Сергеича, братушки: Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолетное виденье, Как гений чистой красоты… Кто-кто, а он, говорят, толк в чудных и прекрасных женщинах знал, это правда.

Как приятно сидеть на обыкновенной, тесной кухоньке и чифирить. С засахаренным вареньем из клюквы. В два часа ночи.

Бедный Евгений так проникся нашим участием к его испанскому дружку, что пригласил всю компанию в свой мирный клоповник.

В гости поехали все, кроме, разумеется, ацтека-водителя с «мерседесом», который поспешил в родное посольство. От греха подальше. Не знаю, понравилась ли ему ночная прогулка по Москве и ее окрестностям, но, думаю, впечатлений он вынес достаточно, чтобы в деревню Шереметьево более ни ногой.

Еще была причина, почему мы оказались в этом клоповнике. Чтобы сразу поутру атаковать школьную библиотеку. Или нагрянуть в квартирку семейства Зайченко, которые как бы Ларины. (Но не из помещиков.)

До штурма оставалось часа четыре. Если начинать штурмовать в 6.00. По Гринвичу. И поэтому, чтобы убить время, а марчить[42] времечко мы мастаки, вся компания сидела в кухоньке и гоняла чаи.

Говорили в основном о Рафаэле, герое дня. Разумеется, не мы с Никитиным. Мы молчали, Думая каждый о своем. Очевидно, мой друг подсчитывал материальные потери — сгоревшие «жучки», использованная граната «Муха», малость покореженный от скользящего удара джип — и поэтому был устал и печален. Я же мечтал об утре: как являюсь перед Оленькой б. (барышней, значит) и овладею… нет, не бывшей комсомольской вожатой, упаси меня, Боже, а документами и видеокассетой. Любопытно, что за «кино» приготовила нам наша жизнь? И списочек сексотов просмотреть и запомнить, чтобы быть в курсе политических интриг…

— Наверное, уже летит над Атлантическим океаном, — услышал я вздох бедного Евгения. — Как ему повезло. И с дедом тоже.

— А твои где родители? — поинтересовался я.

— На Камчатке.

— Шутка?

— На путине. Ловят рыбу, крабов.

— Крабов? — переспросил я.

— Ага. У меня папа из тех мест. Вот они с весны и до осени…

— Крабы — к’абы, — поднялся я с табурета. — Как бы нам с Никитушкой храпануть часик-другой, но в разных комнатах? Чтобы не лягать друг друга.

— Да я того… как покойник, — обиделся лейтенант Стручков.

Однако мои пожелания были учтены; попросив Полину поднять нас в восьмом часу, я рухнул на диванчик в махонькой комнатке, видимо, когда-то детской. В ней было тихо и покойно, как в американском, ореховом, удобном, говорят, гробу. Я закрыл глаза с мыслью о том, что человек при рождении выходит из темноты и уходит после жизни в темноту. Спрашивается, на хрена столько страданий, мучений, душевных надрывов, боли, ненависти, крови?.. Какую такую великую, колдовскую миссию выполняем мы, чтобы из полнокровного, сочного, смеющегося бутуза превратиться в тлен, прах, в трупную жижу?..

На этой оптимистической ноте я уплыл в мрачное небытие. И плавал в нем, как картофельный плод в барабанном животе матери-первоосновы. Без всяких фантазий и впечатлений.

Пробуждение мое было ужасно — за светлым квадратным окном… стреляли. Начался штурм школы? И без меня? Вырывая «стечкина» из кобуры, я прижался к стене — и к окну.

Мать моя родина! С брызгами шампанского. Я увидел маленький лесочек. И над ним яркий, ослепительный блат шарик[43]. А внизу увидел двоих ушлых солдатиков в бушлатиках цвета шпал. И эти стройбатовцы, сбросив в ямку шиферные плиты, принялись на них прыгать. Зачем? Почему? А просто так. Может быть, от радости жизни? И чистого майского утра? Естественно, хрупкий шифер хрустел под сапожищами… Трац-трац-трататац!

Чертыхаясь, я выбрался в коридор и обнаружил на стене ходики… милые такие ходики, изображающие избушку на курьих ножках. Стрелки на этой избушке доказывали, что уже одиннадцатый час. Я оторопел, если не сказать больше, задумался о смысле жизни. И моей Роли в ней.

Мирный храпок Никитина в гостиной вывел меня из глубокой тоски. Радовало, что не я один такой малахольный обалдуй… Двое — это уже коллектив.

Затем я услышал странные звуки из кухоньки, там что-то шкварчало. Неужели бедный Евгений еще и нетрадиционный мазохист, решивший на себе испытать действия раскаленного утюжка?

Нет, юноша осторожно чистил картошку, а возле газовой плиты хозяйничала Полина. В фартуке с бордовыми розами. На сковороде корежились, повизгивая, куски свежего мяса. На столе млела баночка с огурчиками. Я проглотил голодную слюну и задал вполне уместный, на мой взгляд, вопрос:

— Поля, который час?

— Там ходики, посмотри…

— Я же просил, — укоризненно проговорил. — Надо ведь идти к этой… Оленьке…

— А зачем?

— Как это зачем? — прохрипел я, чувствуя себя нехорошо от пряного, наверное, запаха, волнами наплывающего от сковороды. — Что происходит вообще?

— Мы уже были. У Оленьки, — ответила Полина. — Все здесь, — и кивнула на подоконник. Чмокнула меня в щеку. — Я тебя будила. Ты спал как убитый… И мы с Евгением решили сами… Да, Евгений?

— Да, — улыбнулся тот. — Оленька нам обрадовалась.

Я млел, как банка огурцов на столе. Такого не может быть. Потому что не может этого быть. Никогда. Два человечка носили в хозяйственной сумке совершенно секретные, сверхскандальные документы, за которые готовы удавиться сразу все находящиеся на политическом Олимпе.

— И на рынок вы ходили? — тянул я руку к обыкновенной полиэтиленовой сумке, не веря до конца в реальное существование в ней документов. — После Оленьки, да?

— Да, а что? — оглянулась Полина. — Что-то не так?

— Огурчиков вот купили, картошки, — сказал Евгений.

— Нет, ничего, огурчики — это хорошо, — улыбался я, как кретин, которому подарили любимую игрушку. — Спасибо, ребята… Там, кажется, видео?..

— Там две машинки, моя и папы, — крикнули мне в спину. — Вы умеете обращаться?

Полина ответила за меня, мол, сам убедился, как они обращаются с техникой. А я, покачиваясь от разнообразных чувств-с, ввалился в гостиную.

— Никитин! — гаркнул я. — Все на свете продрых, е’! Вместе со мной… Нам бы грибы шкрябать на асфальте… Или свиней пасти в помидорах!..

Мой товарищ свалился с узенькой тахты и недоумевал на паркете:

— Какие помидоры? Какие свиньи?.. Ты чего, Алекс? Белены объелся?

— Грибочков, Никигушка, — просматривал я списки тайных агентов. — Да, мухоморы и поганки нашей политической действительности.

— Чего это?

— То, за чем мы… Ай да банкир херов, и он тут, птичий выродок. М-да, голубые небеса…

— Нашли список, что ли? — зевнул Никитин. — Ну, и чего там?

— Список пятой колонны. От «А» до «Я». В алфавитном порядке. Прав Орешко, вся королевская рать. Вот гниды, и они еще что-то народцу вещают, чносы… Зачитать?

— А зачем? — снова зевнул мой боевой друг. — Мне это не надо. Все одно знаю, если с мандатом, то последняя манда. Все они там говноеды.

С таким утверждением трудно было спорить. Я и не спорил. А попросил подключить видеомагнитофон — и через минуту кассета была затянута в нутро механизма. И мы с Никитиным принялись смотреть «домашнее кино». Длилось оно минут пятнадцать, а нам показалось — вечность. Я всегда считал себя человеком вольных взглядов и свободного поведения, во всяком случае, в ханжестве и лицемерии меня трудно обвинить, но то, что я увидел на экране…

М-да. Тут нужен психиатр. Для участников сабантуя. В сауне.

Высокопоставленных туш было семь. Возглавляли всю эту голую свору лидеров господин Ш. и генерал Дусев. Были еще два депутатика, мелькающие на TV, армейский генералишко с обвислым лузом и два банкира, один из которых — до боли мне знакомый.

Съемка скрытой камерой началась в наивысший пик свинства. (Боюсь, перед этими благородными и чистыми животными придется извиниться.)

Так вот, эти отцы нации, потрясая брюхами и тем, что находилось под ними, начали обсуждать текущий политический момент. Ну, не нравился нагим господам текущий политический момент. И, влив в свои бурдюки по литру водки, они решали, точнее, мечтали о том грядущем близком, когда они будут полноправными хозяевами кремлевских палат. Этакий заговор бояр во главе с Шуйским.

Выражались бояре, на жаргоне народном. И поэтому приводить пример не имеет смысла. Такие откровения дорогого стоят. Теперь понятно, почему вельможный пан Ш. готов был на все. Думаю, Рафаэль родился в рубашке. Что и говорить, незнание часто спасает человека. От гильотины.

Когда просмотр мультфильма про семерых богатырей закончился, мы с Никитиным молча отправились в кухню. Там нас уже ждал поздний завтрак.

— Ну, как кино? — радостно спросила Полина. — Это то?

— А выпить ничего нет? — поинтересовался я.

— Молоко, — ответил Евгений.

— Саша, я же спросила? — обиделась девушку — Кино то или не то?

— То, то, родная, — проговорил я, разливая молоко по стаканам. — Ты даже не представляешь, какое «то».

— Ну и хорошо, — легко сказала Полина.

Мы с Никитиным взглянули друг на друга и, давясь смехом, подняли стаканы. И хлопнули по молочку. За погибель всей пятой колонны!

Полина возмутилась — руки в боки:

— Мальчики, вы над кем смеетесь? Что происходит? Черт дери!

Я плюхнулся на стул, усадил на колени сопротивляющуюся маленькую девочку-хозяюшку.

— Мальчики, вы точно рехнулись! Евгений, да?.. Им молока больше не наливать.

— Если я рехнусь, то только от тебя, милая, — и чмокнул в ланиту, оставив на ней чистый молочный след, похожий на галантерейное сердечко. Такие сердечки-заколки я видел у мамы. В другой жизни.

У «Детского мира» штормила торгашеская волна:, продавали все, от ползунков до колясок, похожих на танки в малиновых тонах. Наш джип проезжал мимо. Рыночных отношений. И вдруг — ба! Что за встреча… У детских колясок — генерал Орешко в плаще и шляпе, делающий вид, что торгует ходовым товаром. Да-да, торговля танками нынче приносит доход. Даже детскими.

Наших шуток генерал не принял. А стал браниться, правда, в корректных выражениях, поскольку с нами находилась молодая дама в лице Полины. Оказывается, генерал места не находил, когда пришла информация с ночной трассы о гибели двух машин. Уж он, грешным делом… Хотя наш автомобильчик тоже на вид — путь на свалку истории и металлолома.

— Товарищ генерал, — отрапортовал я. — Задание родины выполнено…

— Иди ты… — и покосился на Полину. — Охламонище… Каких свет не видывал.

— Но симпатичный, — улыбнулась девушка.

Джип выехал на набережную реки. По ней тянулась все та же, кажется, ржавая баржа с пирамидами гравия. Майский блатной шарик катился по золотым маковкам кремлевских церквушек.

Мы с генералом Орешко решили прогуляться вдоль гранитной набережной. Зачем? Видимо, поглазеть на самоотверженных рыбаков, пытающихся выудить в мутной, мазутной Реке потравленную пищу для своих братьев меньших. Чтобы те сдохли сразу. Не мучаясь. (Шутка.)

— Ну, брат, вы потешились[44], — сказал Орешко. — ГРУ в трауре. Дусев рвет и мечет. Господин Ш. готов на все… И тоже в трауре. Кто мог подумать, что Нинель Шаловна… Странно, такая сильная… Кстати, все в МУРе на ушах, ищут какого-то генерала Бармалейчика… Твои шутки, Саня, а?

— Упаси Боже, — удивился я. — На такие шуточки я уже не способен. А какие проблемы?

— Ну, говорят, шутил такой… На тебя похожий…

— Нет-нет, не знаю, — не признавался я.

— Ну, и я говорю… — махнул рукой. — Ладно, какой у нас улов?

— Богатый, — ответил я, кивнув на рыболовов. — Куда больше, чем у этих фартовых. — И передал пакет.

Генерал Орешко, он же Бармалейчик, заглянул туда, будто я принес помидоры на борщ и он проверял их сочно-спелость, вздохнул удовлетворенно:

— Молодцы, братцы. Спасибо. — И поинтересовался: — Смотрел киношку?

— Имел такое счастье, — признался я.

— И как?

— Не «Ленин в Октябре», но кому-то будет интересно, — ответил я. — Да, если не секрет, кто интересуется такими художественными картинками? Помимо господина Ш. и иже с ним.

— Есть люди, — невольно взглянул на золотые маковки кремлевских церквушек.

— Понятно, — хмыкнул я. — Нет ли среди них моего тезки? По имени.

Генерал Орешко легонько кивнул, вроде как пряча лицо от ветерка, конспиратор хренов, и мы пошли к машине. Рыболовы мужественно держали свою вахту у воды. По-моему, главное для них не результат, а участие. Олимпийский принцип — не результат, а участие, отговорка для чудаков на все ту же известную всему народу букву «м».

— Да, — вдруг остановился Бармалейчик, — а вы, случайно, копию не сработали? Знаю я вас, разбойников.

— Сработали, — признался я. (И сказал истинную правду. Сделали копию. Так, на всякий случай. Как говорится, все в хозяйстве пригодится.)

— Да ладно, — не поверил генерал, хлопая меня по плечу. — Ох, ребятки, с вами не соскучишься. Сейчас куда?

— К Резо, — ответил я. — Надо навестить Хулио. Взбодрить добрым словом и гранатами, которые фрукты.

— О, совсем забыл, — вытащил из кармана плаща конверт. — Премиальные, что ли. Вашей троице. Бери-бери, тити-мити народные. Из бюджета.

— Спасибо, — вздохнул я. — Никитину на бензопровод, мне на томик Пушкина, а Резо На витамины…

— Привет ему… От меня.

— Кому? Пушкину? — пошутил я.

— Какому Пушкину? Ах, Пушкину… Ох, Александр-Александр… Тоже, кстати, вы с ним Тезки… С Пушкиным-то! — и поднял руку. Заем? Чтобы тормознуть тачку с шашечками?

Я ошибся — из-за угла на крейсерской скорости вырвался служебный лимузин. Генерал Орешко буквально на ходу… И все. Был генерал. И нет генерала. Был Бармалейчик. И нет Бармалейчика.

Я открыл рот от удивления — вот это профессионалы. Умеют же работать, когда захотят. Узнаю старую выучку. Как понимаю, олимпийское движение продолжается. И вновь набирает силу.

Посмотрев на вечную реку, вечных рыбаков и вечные церковные купола, я вздохнул и побрел к джипу.

Что наша жизнь — суета сует. Вот еще одна проблема решена, порвана финишная ленточка — и что? Ничего, никакой радости и чувства победы. Усталость и обреченность. Вся наша деятельность похожа на работу золотаря, черпаком выбирающего говно из нужников подмосковных садово-дачных кооперативов. Неприятно для духа, да надо. И так каждый день. Год из года.

Радужная перспектива у нас, что там говорить.

Я сел в джип, и Полина сообщила, что баба Катя требует пропащие души на обед. В категорической форме. И в полном составе.

— То есть? — не понял я.

— Маленького, говорит, с носом, как у орла, взять с собой.

Мы переглянулись, хмыкнули — ай да калбатоно Катя — и поехали за маленьким, но могучим духом и нюхательным агрегатом, нашим незабвенным другом и товарищем Резо.

Знаю по себе, болеть приятно. В том смысле, что окружен вниманием и заботой. И стоящие у изголовья ловят каждый твой шепот, каждое движение, взгляд… Тебя пичкают меловыми лекарствами, но и витаминами — экзотическими фруктами и овощами. И ты в конце концов чувствуешь себя аборигеном на теплых островах Полинезии. Хорошо!

Видимо, подобные чувства испытывал и Резо. Он князем восседал на престоле с колесами и мотался на нем по коридору. За медсестричками. Те повизгивали и отбивались от него «утками».

Разумеется, нам он обрадовался и принялся показывать Полине совершенное искусство вождения. На коляске. Я все это уже видел. В первое посещение. И отправился на поиски человека, способного дать точный диагноз болезни нашего Хулио.

Я познакомился с профессором. Он оказался типичным представителем интеллигентной медицины, на мои вопросы отвечал с извиняющейся улыбкой, мол, видите ли, молодой чело-Век, у вашего друга произошел психологический надлом, этакая психоинфлюинтернеция, то есть он совершенно здоров на свои конечности, Но страх боли застрял, как шип, в мозгу; мол, мы, молодой человек, делаем все возможное, Но пока, увы…

— Спасибо, доктор, — сказал я. — Я вас понял.

И пошел ловить наглеца в коляске.

Дальнейшее лучше пересказать словами Полины. Чтобы не вдаваться в излишнюю детализацию переговоров, которые я поначалу повел с Резо. Когда втащил коляску в палату. Напомню, палата была одноместная и очень удобная для душевных бесед.

— Давай, родненький, поднимайся, — сказал я травмированному навсегда другу. — Доктор говорит, ты в норме!

— Вах, Алекс! Что эти убийцы в белых халатах понимают? Посмотри, ноги холодные, как горы…

— Не дури, Хулио…

— Саша, ты ж меня знаешь…

— Резо, тебя Фро ждет, забыл? Во глубине сибирских руд.

— Подождет…

Ну и так далее. Теперь эти же события глазами Полины, так сказать, объективный взгляд: минут через пять, после того как мы с Хулио удалились в палату, раздался выстрел. И дикий вопль. Дверь палаты распахнулась — и оттуда, выписывая невиданные кренделя, вырвался орущий Резо. И гигантскими скачками, как кенгуру, помчался по коридору. За справкой. О полном восстановлении функций своих волосатых конечностей. Вслед за несчастным появился я. И, пряча пистолет в кобуру, сказал:

— Первый раз вижу, чтобы оружие так хорошо лечило. Эффективно, ей-ей!

Наверное, так оно и было. С единственной поправкой, что выразился я более эмоционально:

— Хулио!.. … …! Ты меня понял … …, …!

Так или иначе, но через полчаса мы загрузили брыкающегося Резо в джип и под радость медперсонала, которому каскадер в коляске осточертел хуже контуженного при строительстве собственной дачи генерала из палаты № 157 (вояка прибыл принимать важный стратегический объект, и на его голову свалилось полотно шифера, вот такая неприятность), отправились на обед. В честь славной советской медицины. И нашу тоже.

Обед проходил в обстановке повышенной эмоциональности и витаминизация. Заехав на рынок, мы приобрели всевозможную экзотическую зелень, фрукты и овощи. И теперь сидели в каких-то кущах и общались друг с другом, как в райском саду.

Резо выглядел именинником, когда понял, что может ходить по планете без посторонней пальбы. Ника и Никитин ворковали, как птахи. Тетя Катя хлопотала по хозяйству и требовала от нас активного пищеварительного процесса. Процесс проходил успешно.

Я сидел напротив Полины, и какой-то клятый куст мешал мне… Равно как и ей… Промятый куст мешал нам смотреть друг на друга, вдохнув, мы начали пожирать эту зеленую дрянь. Неспешно, как млекопитающие.

— Привет.

— Привет.

— Как дела?

— Идут дела.

— Ты грустишь?

— Тузика жалко.

— Какого Тузика?

— Забыла?

— Ах, Тузика!

— Голодный.

— Бедненький.

— А у нас пир горой.

— А поехали кормить его.

— Поехали кормить Тузика?

— А почему бы и нет?.. Смотри, сколько объедков. Ему на неделю.

— Ты не знаешь Тузика. Слопает сразу все. На всякий случай.

— Ну и хорошо. Пусть и у него будет праздник.

— Тогда вперед?

— Вперед.

Сборы наши были скоры. Тетя Катя, узнав, что мы отъезжаем в родовое поместье Смородино, тут же приготовила две сумки. Одну побольше — для нас. Поменьше — для Тузика и возможной его подружки. Какой-нибудь Джульетты.

Вручая ключи от джипа, Никитин предупредил, что бензопровод шалит… Я успокоил товарища: чему быть, того не миновать.

Прощаясь, Хулио заверил меня, что будет бегать каждый день. Вокруг дома. И через неделю выйдет на старт в Лужники. С юными спортсменками.

Потом Ника и Полина посекретничали о чем-то своем, девичьем. Наверное, читали стихи Степ. Щипачева о том, что любовь не вздохи на скамейке… (А что тогда? Вопли?)

Наконец мы все с праздничными воплями вывалились на лестничную клетку. С сумками. И букетом. Откуда цветы взялись, не знаю. Все вместе походило на проводы молодоженов в сладкий медовый месяц. На три дня. Я уж не рад был, что вспомнил про Тузика. Если бы он знал, какие события возникли в связи с его бедолажной, беспородной персоной. Тут же потребовал бы титул дворянина и новое имя. Тузенбах, например.

Соседние двери начали открываться — публика повалила на лестницу. Смотреть жениха и невесту.

— Ты что-нибудь понимаешь, милый? — смеялась Полина.

— Ничего не понимаю, — нервничал я от такого внимания. Проклятый Тузенбах, так меня подвести!

Да, еще у подъезда древняя бабуся, вместе с которой начинался век паровой машины, Перекрестила нас и прошамкала:

— Щастья вам, детки…

— Спасибо, бабушка, — сказала Полина.

А я поставил перед бабулькой сумку побольше. В знак благодарности. За добрые послания.

Словом, мы в джипе стартовали с такой скоростью, с какой, быть может, стартовала только ракета. С Белкой и Стрелкой на борту.

И летели над трассой на космической скорости. Вперед-вперед — в родное Смородино. К своим грядкам. С огурцами.

И смеялись, и были, кажется, счастливы.

И молил я своего ангела-хранителя, молил лишь об одном, чтобы проследил он за работоспособностью этого капризного и гребаного, если выражаться простым языком своего народа, бензопровода…

Часть вторая. Младенец на экспорт

Месяц май закончился малиновым звоном колокольчика. Школьного. Для всей нашей честной компании. А вернее, для Ники. Именно об этой акции мы, помнится, были заранее предупреждены. И, конечно же, благополучно забыли. Как пассажиры столичной подземки забывают сумки. С березовыми веничками. Или самодельными бомбами. К счастью, со вторыми предметами куда реже, чем с первыми. Что радует москвичей и гостей столицы. Нас тоже. Хотя из нашей славной троицы на эскалаторах развлекаться любит только Резо. Катается туда-сюда, любуется красивыми женщинами во всем объеме их бюстов, вах. Не погибни от страсти, вах, смеялись мы с Никитиным над Доном Хулио, который, кстати, так и не уехал под сибирский терновый венец, бросив железнодорожную Фро на произвол судьбы. И машинистов. А также их стахановских учеников.

Ничего не поделаешь, у каждого своя судьба. И работа.

Пользуясь временным затишьем на невидимом фронте, мы решили заняться личной проблемой. Личной — для меня. И всего ветошного[45] общества, нищающего со скоростью, прямо пропорциональной скорости обогащения 0,0003% прослойки из гнид. Во все времена кровопийцев давили, теперь решили полелеять. И поглядеть, что из этого выйдет. В какой другой стороне — общий успех и процветание. А у нас зуд по всему народному организму, да и в руках тоже. От желания взять кол…

Однако не будем отвлекаться. Гнида, как бы она себя благородно ни обзывала, всегда гнидой останется.

Так вот, пока генерал Орешко на Лубянке голову ломал над тем, каким бы трудом занять трех бойцов, они сами себе нашли приключение. Ценой в четыре миллиона долларов.

Понятно, что речь идет об алмазной птичке Феникс, упорхнувшей волею судеб в сумочке хакера. И как бы в качестве подарка. К сожалению, наше зажиточное общество (вместе со мной) не могло себе позволить такую роскошь — кинуть булыгу[46] на чью-то частнособственническую лужайку в штате, например, Arisona, где, как утверждают, этого добра, как говна на компьютеризованной лопате.

Поразмышляв, я решил приобщить к благородному делу своих друзей. По многим причинам. Во-первых, веселее. Когда тебя поддерживают огневой мощью из гранатомета и базуки. Во-вторых, я не могу быть един в трех лицах. Вести переговоры, записывать их на пленку и еще прослушивать. В-третьих, один ум хорошо, а полтора лучше. (Шутка.) И так далее.

Когда я сообщил боевым товарищам план операции «Феникс», они подняли меня на смех. И лишь по той причине, что не могли поверить в существование алмазного булыжника. Пришлось извлекать на свет Божий фальшивого братца, оставленного мне на память леди Курье. При нашей последней встрече. В моем родовом поместье Смородино. Чему свидетель Тузик, он же Тузенбах, сожравший тогда съестной подачки долларов на сто.

Друзья пожали плечами и долго мацали сверкалец, не веря собственным шнифтам. Чересчур умный Резо тут же потребовал провести экспертизу. Мол, со мной пошутили, вручив настоящий камешек. Нужен честный шопенфиллер[47]. Чтобы установить истину.

Я отвечал, что знаю, где находится истина. Для Хулио. На дне стакана. Пусть ее там и ищет, если не желает нам помогать. Да, Никитушка, дорогой? Тот вздохнул — все равно делать нечего, алмаз-тырбень[48], так алмаз. Главное, вовремя убежать. С птичкой. Или без нее. Судя по плану, шансов благополучно дернуть никаких. Чтобы эти шансы появились, нужна тщательная предварительная подготовка. Я вынужден был согласиться, подготовка нужна даже при ловле блох. И мы решили не торопиться. А вести планомерную, спокойную осаду Объекта.

План оказался слишком простым, это правда. Похожим на банальное вымогательство. А что делать? Не мы навязываем правила игры… Каждый за свои ошибки должен платить. По двойному тарифу.

Как известно, банкир Утинский был на первых ролях в малохудожественном фильме «Семь богатырей в сауне». После трудных съемок акт-актер дал деру в Нью-Йорк, город контрастов. Чтобы, очевидно, и там наладить контакт с профсоюзом печников. А почему бы и не с компьютерными фирмами, подумал я на досуге.

Тем более выяснилось, что Никитин по вечному своему расп… ву и моей убедительной просьбе оставил у себя видеокассету в оригинальном исполнении. То есть Орешко-Бармалейчику досталась копия, но хорошего качества. И только тщательная экспертиза какого-нибудь шопенфиллера от видеотехники могла установить истину. Не думаю, что я поступил некрасиво по отношению к генералу, все равно сей компромат будет пылиться в кремлевских сейфах. Без пользы для Отечества. И в ожидании той минуты, когда вдруг господин Ш. обнаглеет и потребует куска власти послаще. А ежели у него диабет и крем-брюле противопоказано?

А нам — и карты в руки. Мы работаем еще одну копию. И дарим на долгую память нашему банкиру. Чтобы он всю оставшуюся жизнь любовался самим собой. В самых разнообразных позах и чувствах-с.

Впрочем, личные переживания и позы он может оставить при себе, вопрос в другом — оценит ли жмутик[49] свои вольные экивоки в сторону правящего режима в четыре миллиона чистодела? Или посчитает за лучшее остаться в Новом свете? Но там высший свет не слишком приветствует эксперименты с собственным задом. По причине повсеместного AIDS. Так что проще выкупить пленку. На долгую, повторю, память. И вернуться в РФ с поднятой головой, как у гуся при заглатывании жирных кукурузных зерен.

Но что деньги — сор, и будет банкиру предложение: найти мадам Анну Курье. Найти, кинуться в ее хакерские ножки… И заполучить алмазную птаху, чтобы потом обменять ее на право быть полноправным членом Международного валютного фонда. И примерным семьянином.

Не спорю, этот план в любое мгновение может рухнуть, как воздушные фонтаны перед Радостным взором путников в шелковистых песках Сахары. По любым причинам. Которые трудно предугадать. И тем не менее было бы желание, как шутят янки, а гусь с яблоками на Рождество всегда найдется.

И поэтому мы решили не спешить — до Рождества далеко, есть время продумать свои действия. И чужие.

Две недели мы занимались тем, что собирали информацию о службе безопасности «Рост-банка». Возглавлял ее, как известно, бывший генерал КГБ Бобок, и не удивительно, что весь былой опыт этот старый хрыч перенес на новое свое детище.

Единое руководство, четкая координация действий, использование всех научно-технических средств защиты от любого вторжения и прочее утверждали, что отставник крепко оседлал любимого конька. Во славу денежного мешка.

Нет, мы не собирались штурмовать цитадель шулерско-банковского дела. Для этого есть другие спецподразделения, способные вскрывать автогеном и тротилом брюха бронированным сейфам и их владельцам. Мы просчитывали варианты возможного ответного удара. На наше невинное предложение обменять мультфильм на розу[50]. Ведь нас могли неправильно понять и решить, что мы такие же, как и они, мошенники. Будет обидно. Нам. Доказывать обратное. Силой оружия. И поэтому, повторю, нужно было владеть всей информацией, чтобы предугадать ответные ходы противника.

Не удивительно, что суета у стен «Рост-банка» отвлекла нас от более существенных проблем. Для Ники прозвенел последний школьный звоночек, который совпал с днем ее совершеннолетия. А это был повод. Для праздничного ужина. На смородинском огороде.

Об этом нам напомнила Полина, как ответственная за праздник и массовик-затейник. И как моя жена. Гражданская. Не успел я охнуть, как оказался в браке. После нашей поездки к Тузику, влюбившемуся в Полину с первого взгляда. В смысле, с первого лакомого куска. Поутру он уже бегал за ней, как щенок. И рычал на меня, ревнуя. Потом мы сели на крыльцо, я и Полина, разумеется, и под чистыми небесами — этим оком вечности — сами себя обручили. Шафером выступал барон Тузенбах, виляющий в знак согласия пыльным хвостом.

Чмокнув в щечку молодую как бы супругу, я признался, что никогда не подозревал в ней столько романтического практицизма.

Чтобы окрутить такого красного молодца… (Вот что значит, сон в руку.)

— А какая красна девица? — спросила молодая жена. — Красавица, да?

— Да, — вынужден был признать я.

— Юная, да? Как Аврора.

— Ага. «Аврора», крейсер…

— Будущая журналистка…

— … скандалистка!

— И чего тебе, форшмак — так, кажется? — не хватает для полного счастья?!

— Ррргв! — тоже возмутился Тузик.

— Ну, братцы, да у вас полный консенсус! — заорал я. — Трое на одного! А вот я вам сейчас…

Поля, пес и консенсус побежали от меня. По огороду. Я схватился за голову: огурцы! И, вооружившись тяпкой, погнал троицу на речку. Чтобы холодной водицей привести в чувство молодицу. Но она увернулась, и я, к общей радости, тяпнулся с бережка. В набежавшую волну. Бррр!

Словом, медовый месяц в три дня удался на славу. И вот новый праздник. Встреченный с энтузиазмом моими друзьями. Которым осточертело изображать вертунов с тыхтунами в ожидании нерасторопного босса.

И этот праздник тоже удался на славу. И запомнился нам костром до самых звезд, песнями о подмосковных вечерах, плюханием Резо в тазик, где плескалась шашлычная жижа, тостами во славу молодости, вступающей в Новое и Незнакомое, чавканьем обжоры Тузенбаха, хлопотами молодой жены и бабы Кати, анекдотами Евсеича про народ и власть, сбором огурцов в полночь, танцами под прожекторами автомобилей…

Все остались довольны.

Но потом наступило новое утро — и начались будни. Увы-увы, если выражаться высоким штилем, ржавая баржа бытия продолжила свое странное движение по мазутной реке Жизни. И мы вместе с ней.

Девочки познавали мир через учебники (Нику ждали выпускные экзамены, Полину — окончание весенней сессии), мы же вернулись на войну, скрытую от глаз обывателя.

Главная проблема, возникшая перед нами, была следующая. Как доставить видеовесточку нашему любителю сауны? В город желтого, как верно подметил буревестник М. Горький, дьявола? Не отправлять же туда почтой информационную бомбу, мол, получите и распишитесь в получении? Троицей ехать накладно. Да и службы эмиграции заиндевеют, как елочки в зимнем бору. От одного вида Никитина. С гранатометом «Мухой» под мышкой в качестве сувенира для всего американского народонаселения.

Необходим был тот, кого хорошо знали мы. И кому бы доверял банкир. Чтобы до конца понял серьезность наших намерений. Где взять такого тихохода[51]? Наверное, нам подфартило. Как рыбакам на гранитных берегах Москвы-реки. Не знаю. Но в первое летнее утро мы увидели, как к парадному подъезду банка припарковалось скромное, старенькое авто, volvo, очередного вкладчика.

Из машины аккуратно выбрался экс-генерал и экс-зек Бревнов. Закрыл на ключик дверцу и неспешно понес сдавать свои кровные сбережения. Видимо, мой выстрел в горе Ртутной и вправду оказался удачным. Во всяком случае, выглядел вкладчик вполне презентабельно. И без видимых физических недостатков.

Через минуту Резо был отправлен к старенькому автомобилю. Узнать, сколько километров он пробежал по российским дорогам.

Сдавал кровные генерал-зек долго, мы уж, грешным делом, решили, что он попросил политического убежища на каких-нибудь коралловых островах, заметив интерес к своей колымаге со стороны подозрительного типа в широкой, как футбольное поле, кепке. Ан нет, ближе к полудню он вернулся к своему автомобильчику, обнаружив в нем трубку радиотелефона — удобный механизм для мелких переговоров. Законопослушный гражданин тут же бы выбросил подозрительную вещицу или подарил своему врагу. Бывший же милиционер понимал: ничего случайного не происходит. В окопах невидимого фронта. И поэтому спокойно стартовал на volvo в суетливый день. Мы пасли его. Так, на всякий случай. И когда убедились, что он чист, как пионер перед лицом своих товарищей, решили пойти на мирные переговоры. Он узнал меня по голосу сразу. И удивился: мы вроде как должки друг другу отдали? Я полностью согласился и предложил съехать на обочину. Чтобы не мутить[52].

Встреча двух высоких договаривающихся сторон произошла на самом достойном уровне. В угарных газах бесконечного городского транспорта. Самое удобное место для конспиративной, конфиденциальной беседы — Садовое кольцо, это правда. На всем своем протяжении. Изображая техническую поломку в моторе старенькой volvo, мы — два бывших зека, вскормленных в неволе витаминизированной баландой из коры сосен, — объяснились в свете новой проблемы. И поняли друг друга сразу. Вопрос заключался только в том, будет ли потрясен малыш мультфильмом и насколько заинтересуется.

— Он будет иметь интерес, — успокоил я собеседника. — Если умный. Если же дурак, то никакого интереса…

— Это не я умный, это все дураки, — задумчиво сказал Бревнов.

Я передал кассету и предупредил, что это копия. Оригинал в надежном местечке, охраняемом пуще военно-космической базы. Надеюсь, никаких резких движений… Если нам удалось вспороть гору Ртутную, то уж здесь, в условиях цивилизации, где средств массовой информации, как собак на городской свалке, мы свой интерес будем иметь. Меня прекрасно поняли, особенно тонкий намек на псов, способных разорвать в кровавые куски любого зазевавшегося сборщика мусора. Если банковское дело представить сбором сора. Что, по-моему, очень уместно.

Времени на раздумья и прочие организационные делишки — неделя. Место встречи — Садовое кольцо. Разрабатывать меня не советую. Даже отставнику под названием Бобок. А то может лишиться последней своей радости — цветного телевизора «Рубин».

На этом мы и расстались. Приятно иметь дело с людьми, работавшими когда-то в органах. Они, как дети, все новое схватывают на лету. Другому нужно мозги вышибить, как дверь, чтобы уяснил простые истины — не лгать, не воровать, не прелюбодействовать и так далее. В данном же случае мы расстались почти друзьями. Жаль, что наши дороги расходились: ему — на Запад, а мне — в Институт паразитологии.

Да, я решил закрыть и эту проблему. Проблему смерти отца. И поэтому на своей автостарушке отправился в вышеназванный институт под таким радостным, тонизирующим названием. А джип с Никитиным и Резо покатил за старенькой volvo. В профилактических целях. И чтобы проводить товарища, пожелав ему счастливого полета. До города желтого, повторю, дьявола.

Наш же родной город на семи холмах встречал лето открытыми окнами и витринами, чистенькой зеленью деревьев и кустарников, лужайками с новой травой и свежевыкрашенными торговыми палатками, улыбками прохожих. Воздух был пропитан энтузиазмом масс: все, выдюжили зиму, ну, теперь держись, мать ваша демократия!

Я чувствовал, что ключик от загадки, связанной с гибелью отца, где-то рядом. Я его держу в руках, но еще не понимаю. Если выяснится, что и профессор Латкин чист, как его накрахмаленный медицинский халат, то остается вернуться к первооснове данных — к Фаддею Петровичу Фирсункову, любителю-цветоводу и любителю домашней настойки из розы, бля, ветров.

Однако не будем торопиться с выводами. Судя по личному делу Латкина Павла Игнатьевича, профессор не тульский пряник — скандалист, о всех паразитах (в широком смысле этого слова) имеет свое мнение, но специалист великолепный. Умеючи давит экзотических гадов, заползающих вместе с пищей в человеческие организмы, возвращающиеся из дивных путешествий по странам, где все ползучие земноводные считаются сладким деликатесом. Как приятно заглотить ядовитую змейку чупчапчу в собственном соку, приобщиться, так сказать, к таинствам Востока.

Правда, через день-другой в кишках начинаются дикие колики и все яркие экзотические краски края как-то сами по себе начинают меркнуть. Бедолагу отправляют домой в надежде, что на родных-то просторах он отдышится. Не тут-то было! И дорогие сердцу березки за окном уже мерещатся крестами. Тут несчастный, уже в бреду, упоминает о деликатесном сырокопченом гаде. Конечно же, среди многочисленных родственников находится один умный, кто подобную пищу употреблял, глазея на потные танцующие животики малайских гейш. И у него тоже поутру были колики, да, к счастью, под рукой оказалась наша дустовая водочка. От нее все вирусы и личинки гадов передохли, хлебнув огненных градусов. Rashia vodka — это не маисовая моча исступленного местного поросенка. Главное, чтобы она оказалась под рукой. И чем больше ее, светлой, как мечта, тем лучше. Для восстановления всего организма.

Увы, выясняется, что в данном случае все национальное лекарство ушло на обмен: три бутылки — куртка из кожи змеи… Брррг!..

Тут все семейство вслед за несчастным начинает облевывать друг друга недавним завтраком (вареные яйца, сметанка недельной давности, плесневелая колбаска времен русско-турецкой кампании, сыр с отечественными опарышами) и приходит к выводу, что Борю или там Колю, или там Витю надо отправлять в Институт паразитологии, чтобы он не отправился сам совсем в противоположную сторону. Так сказать, налегке. Но в куртке из кожи… Брррг!..

Так что профессор Латкин занимался нужным делом — вытаскивал с Того света в Этот любителей экзотики и приключений. Имея, напомню, свой принципиальный взгляд на проблему лечения паразитоносителей.

О нем, Павле Игнатьевиче, слагали легенды. Точнее, о его методах. Например, такой, самый простой. У блюдца парного молока садится пациент. К блюдцу голым задом. За ним прячется профессор. С дубинкой. И как только аспид выползает из ануса полакомиться молочком, медицина огревает тварь по ее арбузу, в смысле голове. От такого варварского и неожиданного обхождения какая-нибудь молоденькая и неопытная чупчапча тут же отдает концы, а пациент с радостными воплями летит по больничным коридорам. Потому что лечебная дубина огрела и его болезненно-обнаженную часть тела. Хотя сам эскулап не виноват — предупреждал ведь: уворачивайся, ядрена жопа!

Разумеется, я несколько приукрашиваю действительность, и тем не менее факт остается фактом — проф. Латкин П.И. имел репутацию своевластного, но хорошего специалиста по вирусам, гадам и прочим мелким зверькам, считающим, что человек есть самое удобное гнездышко для продолжения их древнего рода. Древнего — со времен Адама и Евы.

Именно к этому специалисту я и направлялся. Тем более по всем архивным данным выходило, что свою бурную деятельность начинал он на африканском континенте как эпидемиолог.

Институт напоминал стандартное лечебное учреждение. С окнами-полотнами, длинными коридорами, цветочными горшками на полках, телевизорами с пыльными экранами, больными, ждущими приговора у дверей кабинетов. И всюду крепкий казенный запах. Запах геца. Напомню, кто позабыл, гец по-свойски — это страх. Единственное, что радовало, — паразиты по коридорам не трухали.

…Первое, что я увидел, открыв дверь кабинета с табличкой «Проф. Латкин П.И. Без стука не входить», это было блюдце. С молоком. Рядом с блюдцем… нет, не филейная часть пациента, а обыкновенный котенок. Серенький и неуверенный, как февральский рассвет.

За столом восседал моложавый эскулап, похожий мощными габаритами на мясника из универсама. Я представил его с дубинкой в руках и понял, какие сложные чувства могут обуревать паразитоносителя после освобождения от вредной чупчапчи.

— Прием закончен, — гаркнул профессор. — Я не папа римский и грехов не отпускаю!..

— Тогда папа — я, — сказал я. — И грехи принимаю.

— Чего?! — Натянул на чиги очки. — Кто вы такой?!

— Хрен под горой, — отвечал я в рифму.

От такого хамства и наглости, да еще в родных стенах, профессор потерял дар речи, как все та же чупчапча теряет глупые мозги от удара дубинкой.

— Пппозвольте! — наконец выдавил он из-себя, приподнимаясь. — Что вы себе позволяете? Где вы находитесь? Вы находитесь в лечебном…

— … учр-р-реждении, — прорычал я. — Павел Игнатьевич, садитесь. Будьте так любезны. Я о вас знаю больше, чем родной местком…

— Понимаю-понимаю, — плюхнулся в кресло. — Раньше ЧК приходила в дом, а теперь на место службы… В паразитарий… Добро пожаловать… Да-с…

Я поморщился: не люблю истерических фигляров. Не знаешь, чего от них ожидать. Неустойчивая психика. Такие и укусить могут. Сами себя. В минуту опасности. С такими вести себя надо спокойно, без резких движений. Как с аспидами в питомнике.

И поэтому после повторной пикировки: а ты кто такой? Нет, ты кто такой? — мы возобновили беседу уже в теплых, дружеских тонах.

Да, вспомнил профессор, была шальная поездка на африканский материк. После окончания института. Как бы практика. Негроиды мерли как мухи. От тропической лихорадки. Наши специалисты и дипломаты тоже страдали. Некоторые гибли.

Нет, такого Селихова не помнит. Наверное, был, если я так утверждаю. Но чтобы сознательно залечить своего человека… Может быть, какая-то нелепая случайность, медицинская ошибка, передозировка вакцины, да мало ли чего? Когда это все было?.. Зачем ворошить прошлое?

И действительно, зачем? И почему кто-то должен помнить какого-то дипломатишку, загнувшегося от гнуса? Когда старушка смерть выкашивала целые огромные туземные поселения. И негроидов складывали в известковые ямы, как хворост, почерневший на обжигающем блатном шарике.

— А не помните, как вас называли в посольстве? — поинтересовался я. — Прозвище? Кликуха там?

— Как же не помнить? — хохотнул. — Тогда я по документам… как Латынин… Поменяли Латкина-то… Чтобы ЦРУ не догадалось, ага. И в самое пекло. А там, в посольстве, очень даже симпатичная курочка… Сейчас вспомню-вспомню… Лия… Лилия… Вот!.. — Плотоядно облизнулся. — Такая. Очень даже недурственная. Вот с такой… э-э-э фигурой, да. — Руками обрисовал образ наяды. — Первая леди, так сказать. Муж у нее был первым атташе или как там… Все по делам-делам, мы тогда ставку на этих чернопопых… Ну да ладно!.. А я тогда был в самой что ни на есть боевой форме. И поимели мы симпатию… В сорок градусов. В тени. Вспомнишь — вздрогнешь… — И мечтательно закатил бебики[53] к небесам.

— И что дальше? — вернул я его на землю.

— А что дальше? Муж… как же его… имя такое… нафталинное…

— Фаддей…

— Во! Про это дельце прознал. А как не прознать, когда стенки из спичек, а дама орет на всю Африку. От страсти-с… Как орала, ооо!.. — И снова замечтался.

Я несколько притомился от воспоминаний о любовных похождениях молодого эскулапа на далеком континенте. И напомнил о сути вопроса.

— Ну, Фаддей тихий скандалец супруге, мол, так и так, позор, а та опять орать, мол, он, в смысле я, рыцарь без страха и упрека, у него, в смысле у меня, копье и доспехи… Огого!..

— И что?

— Ну, пригрозила, что бросит его одного в черножопой дыре, если будет вмешиваться в ее личную жизнь… И все, Фаддей треснул…

— А что с прозвищем?

— Так и пошло — Рыцарь с копьем, — сделал неприличный жест руками. — Доспехов, еще что-то. Веселенькое времечко было. Я потом негритяночек вкусил… Ооо! Это что-то! Темперамент, как у чумы. Никогда с черненькими не кувыркался?

— Нет, — заскрежетал я зубами. — Значит, все это помните, а?..

— Милый! — вскричал мой собеседник. — Я лучше подыхать буду с этим, чем вспоминать трупную кашу в цинковых гробах… Понимаю, тебе нужен крайний. Я — крайний. Если батя там был в это время… значит, помер на моих руках… Ну не помню я его… Такая у нас профессия. Еще с института… Трупы потрошили в моргах, как кур… Учились, так сказать, на практике. А притомишься знаниями, бутылочку водочки или спиртику да бутербродик на зубок. И порядок…

Я поднялся — о чем еще можно говорить с потрошителем человеческих тушек? Хотя это тоже позиция — помнить лишь то, что приятно помнить. И верно: вспоминать жирноватые лебяжьи ляжки и собственное копье меж ними… На смертном одре… Что может быть милее?

— А вы, как я понимаю, встречались с Фаддеем… Как его там по батюшке? — задали мне вопрос на прощание.

— И не только с ним.

— С супругой, — по тону догадался Доспехов. — Как она?.. Еще в соку? Ох, любительница… Ротик пламенный… А язычок — стручок перчика…

Тьфу ты, плюнул я в сердцах, тиснул бы тебе черт этот стручок в одно интересное мес: то, откуда чупчапчи выклевываются попить молочка.

У двери профессор Латкин попридержал меня за локоток; затоптался, едва не наступив на котенка предрассветного февральского окраса.

— Да, что еще помню. Лилия, блядь, рога мне… вот такие, — растопырил пятерню над лбом.

Я нервно дернул дверь, перекормленный воспоминаниями о прекрасном и любвеобильном прошлом.

— Да погоди ты! — выказал неудовольствие Рыцарь шприца. — Я к чему?.. Комиссия в то времечко приехала. С инспекцией. Как бы. По медицинской части. Один такой — руководитель. Себя носил. Перед ними Фаддей ох уж лебезил… А уж Лилия как стелилась, стервь!.. И с ним такой… шестерка, так?

— И что?

— Я ж говорю: вроде как проверяли нас. А сами — ни дум-дум, акушеры. И фамилия-то этого руководителя… такая обыкновенная… Ну, как Иванов… Мне Лилия тогда все уши прожужжала… Как же его, черт!.. Из ГБ он был, точно. Я вашего брата за версту чую.

Я прекратил дергать дверь и рваться на свободу.

— И что они проверяли?

— Да больше Лилию, — хохотнул. — Инспекция, одним словом. Фаддей страху натерпелся. А зря: женушка весь удар в себя приняла. Ох, сука, я по ней тоже было усох, а потом на негритяночек… За бусы — такой фейерверк!.. Фрр!..

Я наконец открыл дверь, понимая, что еще немного — и пристрелю любителя африканских сафари. И ничего мне за это не будет. Матерясь, я поспешил прочь. Вопль таки нагнал меня у лифта:

— А котенок не требуется? Добрый кот будет, как лев!.. Из Африки, мать ее так!

В ответ я хрястнул металлической дверью кабины и рухнул вниз. На среднерусскую равнину. Под родное солнышко. Сел в теплую, как отмель, машину и задумался.

Что-то во всей этой african story не складывалось. То ли Фаддей Петрович сознательно опустил некоторые вешки своей биографии, то ли позабыл за давностью, то ли существовала еще какая-то причина? Хотя его информация была во многом правдива. Вспомнил про Доспехова, например. А про африканскую страсть жены умолчал. И то правда: не рассказывать же первому встречному о слабостях парадного подъезда своей любимой супруги? Да и когда это было? А вот что касается «комиссии»? Не нравятся мне такие инспекции. После них возникали проблемы. Со здоровьем. И жизнью. У тех, кто неправильно понимал авангардную роль партии в истории международного освободительного движения.

На вопрос об этой таинственной инспекции, канувшей в глубину веков, мог ответить только Фаддей Петрович Фирсунков, этот зыбкий человечек, любитель алых тюльпанов.

И что мешает мне навестить подмосковный райский уголок? Где сибирские пельмени с солдатскими пуговицами. Где наливочка цвета летнего заката. И где меня ждут с нетерпением. В качестве жениха?..

К счастью, мое последнее предположение оказалось ошибочным. Когда я подъехал к дачному терему-теремку, то обнаружил картину обновления. У забора стоял крепыш с обнаженным офицерским торсом, но в старых галифе и красил доски. В ядовитый зеленый цвет. На его армейском мусале блуждала озабоченная хозяйская улыбка. Дом уже был подвержен лакокрасочной экзекуции; вокруг него суетились две дамы в неглиже.

Выбравшись из машины, я направился к калитке. Маляр несказанно удивился:

— А вы к кому, собственно?

Я хотел опрокинуть ведро с краской на голову хозяйчику, но решил подождать. Пока. Молча прошел на дачную территорию. Услышал жалобно-требовательный голос от забора:

— Лилия Аркадьевна, это что, к вам?

Мадамы всполошились, точно под их белы ноженьки плюхнулась выпрыгивающая мина ОЗМ-72. Такая реакция вполне понятна: когда такая мина взрывается, две тысячи стальных шариков превращают зеваку в фарш. Впрочем, я как-то не был готов к роли ОЗМ-72.

— Что такое, что такое? — закудахтала Лилия Аркадьевна, старая крашеная курица. — Не волнуйтесь, Артур, это вредно… — И мне: — В чем дело, гражданин?..

Я несколько оторопел, если не сказать точнее -удивился. Очень. Как, меня не узнать? Такого молодца? А кто в зимний вечер был готов играть мне гаммы Штрауса? И плясать в голом виде? (Шутка.) Обидно.

Обидно, ждешь радушной встречи с прыгающими в зубы пельменями, а получаешь отчужденный вопрос в жевалки[54]. Неужели меня не узнали?

— Артурчик, так это наверняка к Фаддею Петровичу, ха-ха, — отмахивала белесо-жирноватыми руками. — Вы же к нему? — спросила с напряжением. Видимо, опасалась, что я пришел делать предложение ее деревянной по пояс[55] дочери Ирэн. — Фаддей Петрович у себя. — И указала на теплицу, светлеющую стеклом за кустарником.

Я шаркнул ногой и пошел по тропинке. Увы, моя хрустальная мечта качаться в гамаке с думами о маршальском жезле разлетелась вдребезги; кто-то другой будет убаюкивать себя сладкими грезами…

Кто этот кто-то? Кто этот счастливчик? Кажется, я знаю ответ.

Приближаясь к знакомой мне теплице, я обнаружил странное захламление в ее окрестностях. Банки-склянки-жестянки — как осколки от пищевых снарядов. Не здесь ли проходит линия фронта между новым миром и старым?

Я оказался недалек от истины. В теплице был устойчивый запах перегноя. На грядках тлели мертвые цветы. Что за перемены в раю? И словно услышав этот мой душевный вопрос, в углу случилось некое телодвижение — и перед моими изумленными салазками[56] предстал ханыга в облике… Фаддея Петровича. Я сел, потому что стоять мне не позволила совесть.

— Кто тут? — прохрипел бывший дипломат. — Я просил… меня не беспокоить. Basta!

— Фаддей Петрович, что это с вами, дорогой? — не сдержал я нервного смешка. — Что случилось?.

— А то! — икнул. — Протест!..

— Протест? Против чего?

— Против всего… этого… — Махнул рукой в сторону дома. — И того тоже. — Плюнул на себя. — Пппьешь?

— Пью, — сказал я по такому случаю.

— А этот… Артур-р-рчик не пьет, — проговорил, как выматерился по-черному. — Не пьет, здоровье бережет, дурак… — Вытащил бутыль с малиновым горем[57]. — Из уважения, говорит, к жене и вашей дочери, будущей матери моих детей… Тьфу…

— Так это супруг Ирэн, как я понимаю?

— Совершенно верно, молодой человек… — Неверной рукой разлил пойло по стаканам. — Спелись они там… А я спился в знак протеста.

Я покачал головой. Воистину русский человек — загадка природы. Кто мог подумать всего полгода назад, что затюканный бывший атташе способен на сопротивление. По форме странной, но по сути — верной. Хотя что-то, видимо, подвигло Фаддея Петровича на этот подвиг?

— Ну-с, за нас, свободных от ига иродового племени, — и плеснул в себя стакан.

И пока он заглатывал разбавленную радость жизни, я тоже выплеснул стакан. В цветочный сухостой.

Потом мы занюхали рукавами, каждый своим, и уставились. Друг на друга. Лицо моего собутыльника обмякло; так обмякает воздушная гондола на земле, когда в нее пытаются без особого успеха нагнать горячего воздуха.

— Извините, мы, кажется, знакомы? — осторожно поинтересовались у меня. — Знаете, хорошая память… зрительная… но…

Я напомнил. О пельменях. И медной солдатской пуговице, мною прокушенной. Фаддей Петрович просиял: ба, Александр, по батюшке Владимирович. Как же, как же, помнит, помнит. Какая нелегкая занесла меня снова в этот чертополошный край? Я ответил. Фаддей Петрович в глубокой задумчивости наполнил стакан бурдой.

— Комиссия-комиссия!.. Сколько их было… Уж больше двадцати лет прошло… Не помню.

Я накрыл ладонью наполненный стакан.

— Надо вспомнить, Петрович.

— Саша, — укоризненно проговорил мой собутыльник. — Вы травмируете мою психику. Так я и маму родную не вспомню.

Я вынужден был убрать длань с напитка богов и бомжей.

— Фамилия такая… обыкновенная… Типа Иванов…

Бывший дипломат наморщил лоб, будто собственную жмень[58] во время утренней физзарядки в дощатом хез тресте, что за огородом. Потужился, бормоча разнокалиберные имена; устал.

— А более ничего, Александр? Наводящего? — и снова заглотил горе. — Бррр! Из старых запасов… Знаешь, почему пил?.. Жил с перепуганной душой… От страха и пил…

— А сейчас-то?

— От радости. Все, нет страха. Ничего не боюсь. Саша, веришь?

— Верю, — задумался я, решаясь дать дополнительную вводную для памяти бывшего атташе. — Фаддей Петрович, вы меня правильно поймите, но в те времена… ваша супруга, так сказать, имела честь, так сказать, не совсем вам принадлежать… — Тьфу, и это мое разительное жало[59]? Что со мной? Наверное, слишком нервничаю. Так бывает, когда нервничаю, или шучу удачно, или говорю комплименты. Как в данном случае. Потому что чувствую, еще усилие и…

— Не понял, — икнул бывший дипломат, а ныне свободный гражданин мира. — Ты про что, сынок, что е…! Так это я знаю. У нее же специальная… записная… — И недоговорил. Мы снова уставилисв друг на друга. — Погоди-погоди, Владимирович, у нее же все как в бухгалтерии… Где, когда, с кем и как… Это что-то… Я три дня и три ночи читал. От корки до корки. Полюбопытствовал. Когда они к этому Артур-р-рчику в Тамбовскую область у мамани благословения…

— Где? — тихо спросил я, словно боясь испугать удачу.

— Тамбовская, ик, область?

— Записная книжка. — Я почувствовал, как вскипает моя кровь. От напряжения.

— Там, — отмахнул рукой в сторону крашеного дома. — В тайнике. Как бы. Только тот тайничок всем известный… — Потянулся за бутылем. — Я хотел удавиться, чтобы красиво. Когда изучил… правду жизни. А потом думаю: шалишь, Пердович, теперь-то имеешь право пожить в согласии с самим собой… Имеешь? Ну и живи… Вот и живу…

— Пердович, в смысле Петрович, — зарапортовался я. — Нужна эта книжуля. На пять минут.

— А какие проблемы?

— Как какие?

— Вытащить на солнышко портянку, пожалуйста. — Поднялся, сел, снова поднялся, качнулся. — Сейчас-сейчас, Александр, атмосферный столб давит… на темечко…

Признаюсь, мне показалось, что я нахожусь в филиале дома печали имени красного профессора Кащенко. В детстве я увлекался криминальным чтивом. Помню, все герои были умны, кристально честны перед буквой закона, не пили, не курили, женщин любили исключительно в галошах… С таких героев хотелось брать пример. Но, слава Богу, жизнь — стихия и выплескивается из русла импотентных худизмышлений. Куда интереснее в дурдоме, чем в стерильной камере смертников, это правда.

— Значит, так, Александр, даю диспозицию, — проговорил гражданин Вселенной. — Я иду в обход… Огородом… А ты отвлекай этих… мещан…

Каким образом? — задал я глупый вопрос.

— Саныч, прояви смекалку, — ответил Фаддей Петрович. — Будь весел и находчив… Действуй! — и вытолкнул меня из теплицы.

Я побрел по тропинке, краем глаза наблюдая за передвижениями в лопухах своего подельника, который вскоре исчез за огромной, как цистерна, бочкой с краской. Черт-те что! Никакой героизации чекистского труда.

Однако делать нечего — надо проявлять смекалку и находчивость. У меня было две идеи. И обе в духе происходящих событий. Первая — стащить портки и побегать за романтической девушкой Ирэн по всему поселку. Вторая — побегать, но в штанах за восторженной Лилией Аркадьевной, в девичестве Стеблинской. (Жаль, что со мной не было словесника Резо, он бы тут же убрал первые две буковки из этой фамилии и очень бы этому радовался, как шалун.) Обе идеи были сами по себе хороши, однако волочиться за дамами по пыльным проселочным дорогам? И потом, у них же есть кавалер!

Ах, да! Я совсем забыл про него, хозяина жизни из Тамбовской губернии. Кажется, ему надо помочь покрасить забор?

Дальнейшие события развивались, как в Клубе веселых и находчивых, есть такая передача на TV для деревянных по пояс. И ниже.

Этот красноперый, то есть военнослужащий внутренних войск, приблудился из соседней части, охраняющей коровник с химическими средствами поражения всего живого в радиусе десяти тысяч миль. Лейтенант Доценко помог «девочкам» с удобрениями для теплицы; своим трудолюбием и хозяйской хваткой он завоевал сердца дачных дам. К обоюдному удовольствию, между молодыми вспыхнула, как керосинка, симпатия и даже любовь. И вот результат этих чувств-с — слямзенная из в/ч цинковая зелень гуляет по всем доскам приусадебного участка.

Я полюбовался старательной работой шпанюка[60].

— Как служба, лейтенант Доценко?

— А что?.. — вздрогнул маляр. — А вы кто?..

— А я майор Пронин, — гаркнул я. — Из спецподразделения по борьбе с расхитителями социалистической собственности. Что ж это, лейтенант, бочку с краской, а?.. Оторвали от боевых товарищей. Нехорошо. Мы давно за вами…

— Так это, товарищ майор… Бочку списали. По сроку хранения.

— Ничего не знаю. — Майор Пронин был суров. — Нужно собрать краску, лейтенант, взад…

— Как это?..

— Соскоблить… все…

— Что-о-о?

— И с дома тоже, — рявкнул я. — Скоблите, лейтенант, скоблите…

— Это же невозможно… — плаксиво заныл воришка в галифе.

— А подрывать обороноспособность отчизны возможно? Или желаете по этапу в дисбат?.. — Впрочем, майор не был солдафоном. И имел крепкое, как портупея, но доброе сердце. — Можете пригласить на помощь женщин…

— Ну, я не знаю… — растерялся.

— Что за разговоры в строю?!

Разумеется, я несколько сгущаю краски… м-да, как лейтенант Доценко зелень цинковую на заборе. Но за общий смысл ручаюсь. Платить надо за все. Даже за бочку с говном.

На страдающий вопль мужа и зятя «девочки» сбежались мигом, как на петушиное кукареканье. Что и требовалось. И пока они втроем решали проблему, как и чем скоблить, мы с Фаддеем Петровичем решали свою проблему, пролистывая амбарную книгу. Пропахшую невозможными запахами духов, помады и пудры. Этакий альбом вечной любви. Записи были нанесены аккуратным девичьим почерком, с завитушечками. Было несколько параметров — время, место, имя-фамилия-прозвище, способ и… оценка по пятибалльной системе. Сексуальных качеств партнера. Я бы расхохотался над всей этой надушенной, фантастической, феерической бухгалтерией, пролистываемой моими руками, да слишком был занят…

Что и говорить, жизнь наша иногда преподносит такие причудливые взбрыки, такие выверты нечеловеческого, ума, такие физиологические пассажи, что остается только разводить руками. Да почесывать затылок.

И я нашел! Сидя в лопухах и под бочкой ворованной краски. Нашел. После записи: «Латын. (Доспехов-Рыцарь), разнообразно — 37 раз, 5+!», бежала другая запись: «Кузьма (КГБ-инспектор), сзади — 1 раз, в уазике — 1 раз, под баобабом — 1 раз, 3−».

Я во всю эту галиматью не поверил. Бы. Но как можно не верить собственным неодарвинским буркалам? И тому, что находилось в моих руках. Какая удача, что в плесневелых мозгах молоденькой и, должно быть, хорошенькой Лилечки зародилась столь неодолимая страсть к учету. И это верно, как говорил великий Ленин: социализм — это учет! И вот результат бессонных ночей и высокой производительности лохматушки… Я захлопнул главбуховский фолиант и передал его главному смотрителю. Фаддей Петрович сморщился, будто тяпнул серной кислоты.

— Надеюсь, нашли, что искали?

— Да, — ответил я. — Спасибо.

— Да уж пожалуйста, — засмущался. — Наверное, вы меня презираете? — Потряс альбомом любви и греха. — Тряпка! Половая!.. А вот и не тряпка! — И в праведном гневе, вскинув гроссбух над головой, шлепнул его в бочку. Краска с жадностью изумрудного аллигатора в Ниле заглотила творение рук (и не только) человека. Хорошо, что я успел пролистать странички тигрицы[61], пропахшие африканским зноем и заполошными воплями любви под ветвистыми баобабами. — Вот таким вот образом, — промычал старый карбонарий. — И ее, проститутку, утоплю здесь же!.. Basta!

— А зачем? — пожал я плечами. — Хай мучается.

— Вы так думаете, Саша?

— Прошлого не вернуть, — кивнул я на бочку. — Никогда. А это страшнее смерти.

— Верно-верно, — вдохновился Фаддей Петрович. — Ха-ха! Как это верно. Александр, вы мой избавитель. Теперь пусть у нее душа болит. А я свободен! Свободен… — И вприпрыжку побежал в теплицу, счастливчик. Праздновать окончательную победу. Духа над плотью, которая у половины человечества таится в лебяжьих ляжках. — Свободен!

Я же направился к калитке. На выход из дачного гарнизона. И был встречен радушными улыбками «девочек». У забора, где уже страдал лейтенант Доценко, пытающийся скребком… Да, такие исполнительные недоумки дошкрябываются до генеральских звезд. Так что мечта манерной Ирэн близка к осуществлению. Хотя ее поведение было странным. Как и мамы. Они вовсю кокетничали, игриво закатывали глазки к поднебесью и хихикали, как кикиморы на болотной опушке. В чем дело? Я даже оглянулся, решив, что за мной следует какой-нибудь чин из Министерства обороны. Со всеми своими регалиями. Нет, тот, скорее, должно быть, присутствовал на штабных учениях. В койке у своей пресс-секретарши. И поэтому все эти ужимки относились к моей высокопоставленной особе. Ах да, я же майор Пронин! С поручением от главкома.

— Простите-простите, — сделала климактерический книксен Лилия Аркадьевна. — Мы, кажется, знакомы… Знаете, девичья память, хи-хи… А Ирэн вас помнит, помнит… Да? — и саданула дочь в бок, чтобы та не молчала, как ватрушка перед употреблением.

— Да-да, помню-помню, мама!.. — вскрикнула несчастная, потирая ушибленные ребра.

— И в чем дело? — надул щеки и насупил брови. Неужели и мое имя хотят внести на скрижали, истории любви и греха?

— Так это… вот… Вы приказали… как бы, хи-хи… Собирать, так сказать, краску… обратно! Может быть, Артурчик… лейтенант Доценко… вас не так понял, товарищ майор…

И я пожалел этих двух постоянно мимикрирующих дур. Мне вообще присуща жалость к убогим. Что с них взять? Лучше дать. Или милостыню. Или доброго пинка. Или совет:

— Любите папу! И все будет в краске.

— Так мы его любим, любим, любим — закудахтали. — Так можно продолжить работу по озеленению?..

— Продолжайте, — махнул я рукой. — Но папу любите…

— Ой, любим, любим, любим, — и с радостными воплями кинулись к Артурчику, который по цвету уже походил на поникшую дубраву в тихий летний угасающий денек.

Приятно делать хорошее людям, черт подери! Почаще бы все так поступали, как я; уверен, мир был бы другим. Лучше? Не знаю, не знаю.

Я оставил чертополошный рай и его странных обитателей. Надеюсь, теперь навсегда. Иначе всем без исключения натяну ведро с краской по самую выю. Чтобы любили друг друга и берегли, как смешанный лес в среднерусской полосе.

Моя автостарушка пропылила по ухабам, выкатила на темное полотно шоссе. Из пролеска пока несмело выглядывали сумерки, как дети в освещенную, праздничную гостиную, которую покинули взрослые, встречающие дорогих гостей.

Вот и все, Алекс, сказал я себе, вот и все! Круг замкнулся — проблему гибели моего отца можно списывать в архив. Право, десять лет назад моей рукой водила рука Господня. Когда я нажимал на спусковой крючок оптической винтовки. Тогда, помнится, пуля нашла лоб зампредседателя Кузьмина. Обыкновенная такая фамилия, похожая на «Иванов». За глаза его называли — Кузьма. Я почти уверен, что это он посетил дипломатическую миссию в Анголе. С невнятными целями. Может, это совпадение, что пути-дорожки его и отца сошлись в африканском сафари? Хотя подобные случайности весьма подозрительны. Особенно для Конторы, где даже встречи в коридоре или у фаянсового бегемота вызывают вопросы. У тех, кто несет ответственность за чистоту чекистских рядов.

Впрочем, прояснить ту встречу нетрудно. Попросить Орехова-Кокосова поднять «командировочные удостоверения». И нет вопросов. Хотя и так понятно, что, прежде чем занять удобное кресло в зампредседательском кабинете, нужно проявить себя с лучшей стороны. И чем увереннее ты шагаешь по головам своих же коллег, тем шансов больше… Бей своих, а чужие сами испустят дух.

Однако, думаю, дело не в конкретных исполнителях, хотя и в них тоже, дело в Системе, которая любила цвет немаркий, серый, стандартный. Все остальные цвета радуги закрашивались, как доски дачного забора. Такой забор приятен для глаза, это правда. Особенно если смотреть из вылетающих через Спасские ворота лимузинов, прозванных членовозами.

Времена, люди, нравы, флаги, лозунги меняются, а членовозы с телесными мешками остаются. И забор тоже. Длинный, бесконечный. От Калининграда до Камчатки. Правда, нынче позволено ляпать на нем любую краску мнений, требований, убеждений. И, кажется, вроде хорошо. И празднично. И глаз отдыхает. Только после дождя на досках проступают все те же серые тона. И намазанные дегтем, которому не страшны никакие стихии, аршинные буковки. Как правило, это странные аббревиатуры, вызывающие у обывателя приступ тошноты или скуки. Проезжая на автобусах, туристы дальнего зарубежья радостно списывают эти слова, принимая их за новую, демократическую, экзотическую матерщину. Ан нет, господа! Это всего-навсего названия партий. Была одна партия, как удав, а теперь этих захребетников расплодилось, точно кроликов в кролиководческом хозяйстве имени дедушки Мазая. И все норовят наследить, и не только на заборе нашей жизни. Но и в душах.

Уж, право, не знаешь, что лучше. Забор с металлической паутинкой поверху или изгаженные дегтем доски? По мне, и то, и другое не слава Богу. И вызывает рвотные спазмы.

Не можем мы жить, как все. Мутит народец от упорядоченного штакетничка, аккуратных песчаных дорожек, резных палисадничков, подстриженных кустиков, чистых окошек в доме. Не принимает душа такой ухищренной гармонии, и все тут. Если выражаться высокопарно, менталитет, еть-переметь, Азия, Европа — вся в чертополохе жопа.

И тут уж ничего не поделаешь. И хватит об этом.

Наверное, я должен был испытать чувство радости? Ее не было, равно как и других чувств. Кроме грусти. Можно залепить пулю врагу, из любопытства взорвать Великий китайский забор, облететь земной шарик в качестве разведчика-шпиона. Нельзя одного — уничтожить главного противника: Время. Это оно диктует нам свои условия и правила. Это мы должны подстраиваться под него. А те, кто пытается быть вне времени, обречены на поражение. Если смерть можно назвать поражением. Единственный метод ведения борьбы с этим жестоким и беспощадным неприятелем — это дети. Когда рождается твой ребеночек, появляется надежда. На бессмертие. Часть твоей души живет в нем, маленьком бузотере. И есть шанс, что он продолжит твой род, и дети его, и дети их… И так до скончания Века.

Надеюсь, я не самый плохой сын? И сделал все, что считал необходимым. В предлагаемых обстоятельствах. Думаю, отец не слишком бы ворчал по моему поводу. Одно бы его, знаю, беспокоило — внук. Вернее, отсутствие его. И он был бы прав, мой отец. Хотя дети — цветы жизни только на чужих грядках. А на своих -пыжики психованные[62]. От материнского молока и ласки.

***

Через несколько дней я встретился с генералом Орешко. На кладбище. Случайно. (Шутка.) Хотя какие могут быть шутки на погосте. Но что делать, такой у меня вредный характер. Не люблю помпезную уборку[63]. Скромнее надо быть, господа, скромнее. Даже после жизни.

А дело в том, что хоронили важного чина. Генерала по хозяйственной части. Уж не знаю, чем он там отличился в схватках с унитазами, но уборка была помпезна, точно в куцем деревянном бушлате покоился суперсекретный агент, выполнивший специальное задание Родины. Посмертно.

Венки, буханье сводного оркестра, пальба из орудий, заштампованные речи над могилой, спокойные лица присутствующих, отбывающих повинность… Я вспомнил Глебушку Хлебова. Точнее, его похороны. Это было в другой жизни. В другой стране. И были другие люди. Живые. Прошло всего десять лет. И все изменилось. Мы быстро привыкли к смерти. Раньше крест — как исключение. Ныне — правило. Не знаю, быть может, я ошибаюсь, но кровавый передел территории и власти ни к чему хорошему не ведет.

Но не будем о грустном. Генерал Орешко тоже отбывал повинность. В форме военачальника невидимых войск. И с тоскливым выражением, точно у него сперли автомобиль, сгорела дача и ушла жена. К американскому атташе. А дети с собаками уехали учиться в Гарвард.

Видимо, я был приглашен, чтобы разделить его печаль. Впрочем, в такой сутолоке у могилы почившего в Бозе удобно вести разговоры на отвлеченные темы. А лучше для этой цели отступить к соседним надгробиям, чтобы не мешать курсантам целиться в небо из АКМ-74. Для произведения прощального салюта. (В подобных случаях мне кажется, что живые таким образом пытаются подшмалить душу усопшего. Чтобы ей, душе, там, в раю, жизнь медом не казалась.)

Итак, мы отступили в глубь кладбищенской тишины. И потихоньку продефилировали по дорожке, как бы притомившись от безудержного горя. Шум мероприятия угасал, как закат на Алеутских островах…

Генерал Орешко, взглянув на свои байки скуржавые[64], хмыкнул для солидности и сообщил, что выполнил мою просьбу — проверил архив по Кузьмину. Да, тот под фамилией Кузькин посещал Анголу в указанное мной время. Цель командировки — инспекция лечебных учреждений. Хотя отношение к медицине Кузькин хренов имел такое, как он, Орешко, к орехам и кокосам на плантациях Конго.

— А кто второй?

— Был такой Федько. Год в ПГУ служил; вот он вроде как из Пироговки пришел… неоконченное медицинское…

— И что?

— Ааа, ничего, дорогой товарищ…

— Как это ничего? — возмутился я. — Где найти можно?

— А вот тут, — наклонился к могильной плите мой боевой товарищ. — Покоится гражданин Федько уж давно…

— Сделали?

— Не знаю. Автомобильная авария. Где-то через месяц после путешествия по Африке.

— А подробности?

— Саша, — укоризненно проговорил генерал. — У тебя совесть имеется? Уж больше двадцати лет… Нарыл, что мог…

— Спасибо, — вздохнул я. Да, рыть дальше некуда. Дальше только могильный холод. — Значит, все.

— Что все? — насторожился Орешко.

— Замарчили батю. Свои. И похоронили. Помню тоже… почти так… Торжественно; у нас уборку научились делать. А мне семнадцать…

Автоматный стрекот холостыми патронами в летние облака сбил меня, как удар; я махнул рукой — что говорить, все и так ясно, зачем слова, если лучше помолчать.

На дорожки выбирался люд, сказавший последнее «прости» высокопоставленному жмурику. Некоторые перепрыгивали через могильные плиты, как козы. То есть особого горя не наблюдалось.

Мне кажется, смерть сама по себе настолько нелепа и абсурдна, что живые не в состоянии проникнуться до конца бесперспективностью своего личного бытия. Ну, не верит человек, что подобное недоразумение может случиться и с ним. Не верит. И в этом, право, сила его, навозной фисташки Вселенной. Придет он от чужой, свежей могилки, откупорит графинчик с серебряной от искусственного морозца водочкой да, перекрестившись, хлопнет за упокой души раба Божьего, чтобы земля тому пухом была, да пригорюнится от сознания бренности и тщедушности своих, но потом — вторую рюмашечку для поднятия тонуса, а за ней и третью… И Слава Богу, жизнь-то продолжается. Все на прежних, привычных местах. Даже любезная, как гремучая змея, супруга на кухоньке шваркает посудой — готовит суп-харчо из сынка и пирожки из доченьки. И прольет счастливчик слезу от умиления к самому себе. Бессмертному. Потому что, пока он есть такой, какой он есть, в слезах и соплях, он есть. И будет всегда. На этом он, венец Природы, стоит и стоять будет. Пока не упадет. От чрезмерного возлияния.

Когда мы с Орешко выбрались за ограду, то обнаружили столпотворение на площадке, где парковались машины. Хай и смог висели такие — хоть святых выноси. Очевидно, все торопились к заветной рюмашке с серебряной лечебной водочкой.

Будучи дальновидным, как шкипер теплохода «Михаил Светлов», я поставил свою шлюпку, то бишь машину, чуть подальше. И открыл ее дверцу раньше, чем это мог бы сделать генерал Бармалейчик, лимузин которого находился в самом пекле транспортного хипиша.

Вот почему мы оказались вдвоем. В моей автостарушке. Уже после беседы с высокопоставленным чином у меня появилась шальная мысль, что весь этот бардак с тыхтунами был устроен преднамеренно. Именно генералом Орешко. Чтобы высказать свои претензии. Мне. Хотя понимаю, что предположение мое странно, как дикая алая роза в жопе у дикого пингвина на полярно-рафинадных холодных льдинах.

Я повернул ключ зажигания, машина закашлялась… Вместе с генералом, отвыкшим от нормального, свежего воздуха, вырывающегося из дырявой выхлопной трубы.

— Однако, — проговорил мой вынужденный спутник. — Как на примусе…

— Нормально, — передернул рычаг переключения скоростей. — Главное, чтобы запыхтела, а потом как на ракете…

— Ну-ну, — не поверил Орехов-Кокосов.

И зря. Автостарушку я изучил, как минер ручные гранаты РГД-5 и РКГ-ЗМ. И знал ее характер, как верный муж знает характер своенравной, мило-стервозной женушки, способной совершать чудеса как на кухне, так и в койке.

Через семнадцать секунд машина выплюнула сизое, как голубь, облачко и покатила под моим нежным управлением.

— М-да, — проговорил генерал, покосившись в зеркальце заднего обзора. По-моему, он уже был не рад, что согласился совершить променад в бензиновой, взрывоопасной бочке. Как быстро человек привыкает к кожаным креслам и кондиционерам, к личному, чистому унитазному лепестку, к авто, где пахнет, как в дендрарии, к согбенным фигурам подчиненных. — Ты не торопись, не торопись, а то они меня потеряют… Черт знает что, все у нас через одно место… Эх, суета сует… — Заерзал, точно на примусе. — Ну, как дела?

— В каком смысле? — насторожился я. Ох, не нравятся мне такие простенькие вопросики.

— Ну вообще?..

— Сидим в окопе, — пожал я плечами. — А что случилось? Нужен для новых подвигов?

— Зачем герою новые подвиги? — спросил с ехидцей генерал. — Герой пока добивает старые…

— Не понял, — сказал я. Хотя уже начинал все понимать.

— Саша, забыл, с кем имеешь дело?

— И с кем? — поморщился я.

— С Системой. В моем лице, — довольно хмыкнул Бармалейчик. — Ты меня понимаешь?

— Кажется, мы в одном окопе? — спросил я. — Или я ошибаюсь?

— Ты — в окопе, а я — в штабной землянке…

— И что?

— А то, что про вашу троицу мне прокуковали, — пока еще добродушно усмехался Орехов-Кокосов. — Чего это вы у «Рост-банка» пасетесь, как кони на лужайке? Неужто гоп-стоп[65]?..

— Что, похоже?

— Саша, ты не крути, не на аукционе… Правда, и ничего, кроме правды.

— А зачем? Личная разборка…

— Ха! — возмутился генерал. — Знаю я твои личные разборки. После них у всех служб голова болит. На кого трупы списывать… Ну, колись-колись… Я даже тебе помогу: с чем это бывший мусорок в Штаты?.. К банкиру?.. А? — и покосился самодовольно.

Известно, что я человек сдержанный, как полено. Меня трудно вывести из себя, как медведя из берлоги. Но уж ежели это произошло, берегись!.. Разозлился я, это правда. Невозможно работать, все пространство простреливается, просматривается и прослушивается. Никто никому не доверяет. А как можно трудиться без доверия? И поэтому я сказал правду моему спутнику, чтобы он успокоился. Навсегда.

И добился, естественно, обратного результата. Генерал Орешко бился в истерике, как боров перед убоем. Он визжал, как это самое животное. Он брызгал слюной. И я испугался, что он меня укусит. Как вепрь в лесу.

Возникает закономерный вопрос: что так встревожило моего несчастного боевого товарища? Почему так зашелся в праведном гневе?

Неужели правда, как лом, больно бьет по черепной коробке?

А дело все в том, что я его будто обманул. И тиснул видеокассету. Но копию. (Кстати, про копию я ему сказал сам. Только сейчас, правда, однако же сказал. Зачем же вопить, точно защемило бейцалы на неудобном сиденье.)

— А в чем дело? — не понимал я. — Какая разница: копия, не копия? Мой тезка этим вопросом интересовался? Думаю, нет.

Генерал Орешко закатил глаза, но признался, что я прав. Не интересовался. И тем не менее я его подставил. Разве так настоящие друзья по оружию поступают?

Я вырвал из портупеи «стечкина» и, протянув страдальцу, посоветовал застрелиться. Чтобы не мучиться. И не чувствовать угрызений совести.

— Алекс?! Ты что, совсем идиот! — и по-бабьи принялся отмахиваться от железки. — Убери эту дуру!..

Видимо, мой «стечкин» в ответ на такие оскорбительные слова не мог поступить иначе, как выплюнуть пулю в сторону нервного фан-фаныча[66]. Что он и сделал вопреки моему желанию. Так иногда бывает. Когда оружие само себя вынуждено защищать. От дураков.

Поначалу Орешко не понял, что произошло, — пуля ласковой пчелкой прожужжала мимо его генеральской территории сурла. И улетела в свободное пространство родины.

Я сделал вид, что ничего такого не произошло. И спрятал шпалер. От греха подальше. Генерал побликал бебиками и осторожно поинтересовался:

— Саша? Это что было?

— Карбюратор пробивает… иногда… — Да?

— Да. А что такое?

— Нет. Ничего. — Поежился. — Так на чем мы остановились?

Я напомнил. И еще напомнил, как меня подставляли. Неоднократно. Когда приходилось буквально из шкуры вылезать. Чтобы убежать живехоньким и здоровеньким. Так что еще неизвестно, кто должен больше орать, как на Привозе. На такие справедливые мои слова генерал отвечал, что он меня, конечно, ценит как специалиста по экстремальным ситуациям, но, право, иногда мои действия… И покосился на «стечкина», который, кстати, мирно, как котенок, дремал в кобуре.

— Алекс, я тебя прошу впредь… — проговорил Орешко. — Ты поаккуратнее… С карбюратором. И банкиром. У последнего хорошее прикрытие. В правительстве.

— А у нас карбюратор… с хорошей кучностью при одиночной стрельбе.

— Саша, шутки твои… — покачал головой. — И потом, на хрена тебе этот Феникс? Будешь носиться как с писаной торбой?

— Ничего, — буркнул я, — пригодится в хозяйстве.

— Ну, я тебя предупредил, — оглянулся назад. Там маячил чиновничий лимузин. — За четыре «лимона» выкупить собственный зад? Сомневаюсь я что-то…

— Была бы в кино твоя жопа, дорогой друг…

— Ладно-ладно. Притормози, каскадер. Как на телеге, ей-ей…

— Ближе к народу надо, товарищ генерал, — притормозил автостарушку у обочины.

— Знаю-знаю, — отмахнулся. Открыл дверцу. — Привет головорезам… И помните, это ваша личная охота за дичью! Адью. — И с трудом выпал из машины, как мешок с кокосами.

Ну вот так всегда. Как награды и звания получать, так в первом доблестном ряду. А как на охоту за утками и прочими водоплавающими… Наверное, генерал знает то, чего не знаю я. Хотя намек получен, мол, «утка» находится под прикрытием. Ну и что? Мы охотники не только за дичью, но и на крупного рогатого зверя. Каким бы зверюга ни был мощным и каким бы ужасным на морду… маленькая, неожиданно жалящая пулька всегда остановит его жизнедеятельность, направленную во вред другим обитателям леса — зайчикам там, белочкам, лисичкам-сестричкам, волкам зубастым, оленям ветвистым, мишкам косолапым и проч.

Я устроил разнос в лучших традициях коммунистического режима. Себе. И «головорезам», мать их так, которые разводили руками и клялись, что работали аккуратно. Вместе со мной.

— Но Орешко лучше…

— Так на него вся Контора, — заметил Никитин. — А нашему джипу скоро каюк, я вам говорю. Вон… бензопровод…

— А я уже забыл, когда в ресторан ходил, — сказал Резо, — с девушкой.

— Е’ в Бога-душу-мать! — взорвался я. — На кого мы похожи? Банда анархистов. Один с бензопроводом, как в бане с шайкой… А другой без ананасов и баб жить не может!.. Неделю.

Понятно, что друзья возмутились, начался шмон великий наших взаимоотношений. В результате которого выяснилось, кто что думает. Про другого. То есть про меня. Оказывается, с точки зрения сладкой парочки, я веду себя весьма неадекватно многим ситуациям: самовлюблен, себе на уме, оторвался от коллектива, опять же матерюсь… При девушках.

— Вы что, уже е’ девушки, ну уж не знал, извините, — обиделся я. — Значит, вот такое мнение коллектива, мать-перемать. Обо мне.

— Алекс, мы за тебя и хотим как лучше…

— А пошли вы…

Хорошо, что друзья не последовали моему совету. Иногда я не сдержан в чувствах и словах, это правда. Но ведь, елки-зеленые, брызги шампанского, живой же человек. И душа болит. И запоры случаются. И ананасов хочется. И бабу тоже. Однако — прежде всего дело. А все остальное потом. И если мы занимаемся криминальной проблемой, то обязаны делать все так, чтобы не оказаться под могильными крестами. Хорошо, что генерал Орешко и его люди в одном окопе. С нами. И враг у нас один. А если бы…

Словом, мы убедили друг друга, что все правы. Даже Орехов-Кокосов, предупредивший нас. О нашем рас…! Надо повышать уровень физической и военно-политической подготовки, безусловно.

На этом производственно-профсоюзное собрание закончилось, и мы отправились в деревню Шереметьево. Встречать дорогого гостя. Господина Утинского. Высокопоставленного чухана. Форшмака. Гудка мешанного[67]. (Понятно, что мое субъективное мнение может отличаться от мнения общественности, мать ее так, перемать, эту чносовую общественность!)

Информация Бревнова пришла сутки назад. На дежурный факс, если говорить красиво. О принципиальном согласии по обмену мультфильма на алмазную птичку. Что ж, банкир, естественно, берег честь своего седла и не хотел, чтобы все та же общественность ловила сеанс[68] с его участием. Потому что для широкой общественности он был мужчина в расцвете сил. Примерный семьянин. Отличный специалист по ловле попугайчиков из карманов доверчивых вкладчиков. И так далее. Нельзя разочаровывать общество. Оно разлюбит баловня судьбы и отберет лицензию на занятия коммерческой деятельностью, а проще говоря, мошенничеством.

Приехали мы в аэропорт по причине любви к самолетам. Чтобы полюбоваться взлетом железных птиц в глубокое небо родины. А еще лучше -приземлением лайнеров на бетонные полосы.

Сколько живу, а понять не могу, как многотонная туша с крылышками может взлетать, а потом еще и плюхаться на твердый панцирь земли. Без тяжелых последствий. Для бесстрашных пассажиров.

Да, признаюсь, очень беспокоился по поводу благополучной посадки Boing-747 из города желтого дьявола. Как бы в последнюю секунду наш доморощенный банкир не гекнулся оземь. Больно. Понятно, что с Фениксом ничего не случится, ему даже будет полезно закалиться в очистительном пламени, но как быть с командиром банковского производства?.. Я могу не увидеть его счастливой улыбки при просмотре мультфильма о семи богатырях и трудолюбивых печниках…

Но не будем о грустном. Тем более вышеназванное воздушное судно уже пришвартовывалось к аэропортному пассажиронакопителю. (Что и говорить, велик и могуч русский язык, если выносит такие словца.)

Ситуация была под контролем. Нашим. Мы хотели убедиться воочию в прилете VIP (особо важной персоны) и нашего посредника. А то мало ли что. Народец нынче ненадежный, гниловатый, как пенька, поставляемая костоправу-реформатору Петру недобросовестными лиходеями-купцами.

Банкира всех времен встречали со скромной торжественностью. Не хотел он афишировать свой приезд, безусловно. Но позволить себе трястись на несмазанных рессорах таксомотора… В качестве рядового члена общества?.. Это было выше его сил и скромных запросов.

К парадному подъезду аэровокзала был подан известный всему просвещенному миру членовоз. Туда и запрыгнул наш герой, как гусь в перловую кашу, приготовленную для сирых и убогих больницы имени Лазаря Кагановича. За ним, за банкиром, разумеется, нырнул и наш посредник. Надеюсь, ему понравился город контрастов. Говорят, там встречаются такие знойные негритяночки, что пальчики оближешь. После их пылкой дуду.

Однако не будем отвлекаться от нашего повествования. Сдержанного во всех отношениях. Потому что кавалькада из пяти автомобилей с членовозом впереди стартовала к планете Москва.

Что интересно, мы на своих разбитых колымагах тоже направлялись именно туда, на родную планету. То есть орбита у нас как бы оказалась одной, апогей ее мать!

Джип мотался передо мной, как грузовой отсек космической уборной. Я подумал, что в нагрузку к Фениксу надо потребовать какой-нибудь легковой отсек на колесах. Но вовремя понял, что это уже напоминает разбой. На большой дороге.

И потом, повторим за очередным великим классиком: никогда ничего не надо просить. У сильных мира сего.

Просто надо сделать все, чтобы они тебя нашли и с нежными чувствами отдали. Все, что тебе нужно. Понятно, что эта последняя сентенция принадлежит мне, а не классику, мною уважаемому. (Уважаю людей гордых и умных.)

Телефонный зуммер отвлек меня от вечности. Никитин интересовался, не пора ли и силу употребить, то бишь жахнуть из всех стволов, включая его любимую «Муху». Вроде как шутил. И вторая причина звонка — карбюратор, порхач, на последнем издыхании; стучит, как дятел во время брачного периода.

Приехали, что называется. Разве можно работать в таких нечеловеческих условиях. Все, если обменяем Феникс, то вдребезги, как орех! И на все стекляшки: Никитушке — Т-80, Резо — ананасы с негритянкой, себе — полное собрание А.С. Пушкина, девочкам нашим — цветы и мороженое, Екатерине Гурьяновне — новую сковороду для блинов, Евсеичу — пиджачок от Юдашцмана и ящик родной, светлой, как слеза, ну а Тузику — гору тушенки на всю оставшуюся собачью жизнь…

Мои мечты были прерваны — джип скатился к придорожному столбику и притомленно притулился к нему, мол, все, япона мать, заездили в трандец! Кавалькада между тем победно уходила к горизонту. Появилось желание шандарахнуть из гранатомета, чтобы сбить спесь и взъерошить капиталистическую душонку, да лучше не надо. А то еще нечаянно угодишь в улетающую на запад металлическую посудину с крылышками, будут неприятности. У путешественников. Нехай летят — познают мир во всем его чудовищном, паразитарном (ау, чупчапчи!) многообразии.

Я притормозил автостарушку — и в нее, как дикие руоповцы, влезли мои боевые товарищи. Со всякими крепкими словцами по поводу автомобилестроения в некоторых странах Востока. И мы помчались в страну восходящего блатного шарика. Во всяком случае, в ту сторону.

Нагнав кавалькаду у Кольцевой, мы затерялись среди таких же. замызганных легковушек. Теперь можно было и поботать. С хозяином жизни, но и ее гостем. (Все мы гости в этой жизни, это аксиома.)

Первым говорил наш посредник. Он был напряжен, будто подхватил легкий сифон на Гудзоне. Нужно ведь знать, в какую дуду нырять, это факт. Затем трубка космической связи была передана непосредственному виновнику всей нашей забавы. И мы с ним поговорили, как звезда с звездою говорит. Я имею в виду те звезды, которые на ночном небосклоне мерцают и указывают путь блуждающим по пескам Гоби и Сахары туристам из холодной Rashia.

Мой собеседник поинтересовался, какие гарантии, что он получит основу основ. Я ответил, что гарантия — сидящий с ним зек-генерал, мы с ним съели пуд соли у Хозяина, а соль иногда бывает крепче стали. Я веду чистую игру: мне нужен алмазный булыжник как память. Ему же нужна эксклюзивная, тьфу, видеозапись. Пожалуйста, он ее получит. Где и когда? — последовал вполне закономерный вопрос. Я ответил: завтра ждите звоночек. В полдень. И на этом беседа прекратилась. Все спутники ушли обслуживать другое полушарие планеты. (Шутка.)

Что я хочу сказать? Дорожное толковище мне понравилось. Чувствуется профессиональная хватка. Все конкретно и четко, как в застенках районного отделения милиции. Даже странно, что такая хитрая и энергичная шмасть угодила в дровосеки. Наверное, заигралась в демократию. С чьей-то высокопоставленной жопой. Выбивала кредиты, чай? Из-под зада. Под маленькие проценты. У каждого свой бизнес. Тут уж ничего не поделаешь, хочешь выбиться в уважаемые люди, мости дорожки к государственно-помпезным седалищам.

Помню, очень давно Глебушка Хлебов мне рассказывал байку. Про знаменитого взяточника. На теплом государственном посту — распределял квартиры. Всем жаждущим. За определенную, разумеется, мзду. Лихой был мужичок. С фантазиями. Его ловили все мусора СССР. И не могли взять за хомут[69]. Обратились за помощью в ГБ. Те заслали к мужичку спецагента. С легендой, да такой, что Абель, узнав о ней, от досады кусал локти. Председателю Конторы. С такой сказкой можно было взламывать обороноспособность вражеских редутов всю жизнь. И передать надежное дело в руки своим же детям.

Так вот, оснастили агента легендой, суперсовременной по тем временам оперативной техникой, дали в зубы мешок денег, не меченых, чтобы эксперимент был чист, как слеза ребенка, и отправился подкидчик[70] на прием. А товарищи в штатском его сопровождали, и даже не его, а мешок, поскольку там находилась вся месячная зарплата рабочего коллектива ЗИЛа.

И вот зашел агент в кабинет. С мешком. И не вышел. Даже без мешка. Хотя должен был. Ждали-ждали от него условного сигнала товарищи в штатском, а когда притомились, то заглянули в помещение — нет никого. Нет. Ни хозяина кабинета, ни спецагента с чумовой торбой. Кинулись на поиски и обнаружили черный ход. На людную улицу. Где каждый второй — с предприятия ЗИЛ и с укоризной в голодных глазах.

Схватились чекисты за голову — так провести рыцарей плаща и кинжала? Какой стыд и позор! И главное: где искать сексота? Живого или мертвого?

Правда, к вечеру он объявился. Сам. Пьяный в лоскуты. Его в оборот — где мешок, сукин сын? Какой, ик, мешок? Как какой мешок?.. Ну и так далее. Оставили тело до утра. В холодильнике, между прочим, ЗИЛ. И с первыми лучами блат шарика снова вопросы: где мешок? Где был? Что случилось?

Из затруднительных ответов выстраивалась какая-то нелепая и дикая история. Завиральная даже история.

Увидев мешок, мужичок сразу и заявил: будет тебе, гражданин хороший, квартира. Только махнем на прогулку — врачи советуют дышать сосновым свежим воздухом. В обеденный перерыв. И через черный ход — в машину. И за город. Приехали в смешанный лесок. Вдвоем. Хочешь квартиру? — спрашивает мужичок. Хочу, отвечает сексот. Тогда лезь на сосну с мешком, а я на березку. Что делать? Делать нечего — полез агент на указанную сосну. Сел на сук, как кукушка. Мужичок тоже обустроился на березке и кричит оттуда: теперь, мол, бросай мешочек, и будет тебе, родной, квартирка, и очень скоро. Кинул тайный агент требуемый предмет. В надежде, что все это безобразие записывается на пленку его товарищами. Мужичок мешок поймал, с березки ходко-ходко да в авто и… только пыль столбом…

И что же потом? — задали естественный вопрос завиральщику. А тот: когда понял на суку, что операция провалилась, упился. На свои кровные.

Понятно, что такой бессовестной лжи никто не поверил. Да и как поверишь? Кому может прийти в голову подобная коллизия со смешанным леском да швырянием мешка с трудовыми деньгами… от сосны к березе. Черт-те что!

Нет, поехали было искать место действия, так не нашли. Агент заплутал меж трех, ха-ха, берез… Тут наконец поняли, что лгунишка пил не на свои кровные, а даже очень наоборот. Но чтобы утопить в вине весь мешок? Принялись крутить бедолагу — он, упрямый, на своем: про сосну да березку. Зарапортовался кукушкин сын окончательно. И пока шло следствие о расхищении социалистической собственности в особо крупных размерах, бывшему секретному сотруднику была предоставлена отдельная квартирка. С видом на парашу.

К чему это я? Проблему обмена видеокассеты и алмазной цацы мы должны решить нестандартно. Необходима такая завитушка в действиях, от которой у наших противников случилось бы короткое замыкание. В мозгах. И пока они будут приходить в себя, мы решим проблему.

Конечно, можно загнать банкира на сосну, так ведь не слезет обратно, сильно жирный. Общественность не простит мне такого издевательства над уважаемым денежным мешком. М-да.

Вечером наша троица устроила штабные учения в ЦПКиО им. М. Горького. Учения прошли успешно. Даже ответственный за аттракцион «Колесо обозрения» слесарь-электрик Константин понял свою сверхзадачу, заглотив для восприятия действительности бутылку родной. В 40 градусов.

В этом парке я не был с прошлого века. Мало что изменилось. Какой-то странный провинциальный дух витал над старенькими, крашенными в зелень цинковую павильонами, ржавыми каруселями, шашлычными, где на вертелах крутились ободранные местные кошки, прудом, на котором плавали неповоротливые лодочные посудины с визгливыми дамочками образца 1939 года.

В другой жизни, когда все были молоды и счастливы, мы с отцом и мамой пришли в ЦПКиО. Помню, гремел военный оркестр на летней эстраде. Медь труб горела золотом на солнце. Из репродуктора ненатуральный женский голос сообщал о том, что в случае потери друг друга встречаться рекомендуется у фонтана «Дружба народов». На всех углах продавали «крем-соду», розовое мороженое по 7 коп. и пирожки с повидлом. Боже, я до сих пор помню вкус этих пирожков. Я их лопал в таком страшном количестве, что мама скоро запретила и близко подходить к огромным и добродушным тетенькам в белых халатах с жирными пятнами на пузах, вытаскивающим из баков трехзубой вилкой промасленных, коричнево-прожаренных свинок. По три копейки штука. Отец смеялся и говорил, что в такой день герою все можно…

Потом мы сели в неуклюжую люльку «Колеса обозрения» и медленно поплыли к теплым облакам. Смотреть Москву с птичьего полета. Мама пугалась. Отец похохатывал, зажимая меня в ладонях, как я очередной пирожок в руке.

Город вольно пластался в синей дымке и казался бесконечным. Из заводских труб клубился пар, белый, как вата. По тихой реке плыли кораблики, похожие на игрушечные. Люди тоже были маленькие и смешные, как лилипутики.

Какое это было удивительное и счастливое мгновение вечности. Мгновение полета над вечностью.

Затем люлька дернулась — и в моем животе, должно быть, произошла революция. Пирожки, видимо, принялись сражаться за территорию, как племена угнетенных африканцев. И в результате бунта меня вывернуло промасленными повстанцами… на головы праздношатающейся публики…

На этом праздник закончился. И начались будни. Отец уехал в Африку на помощь народно-освободительному движению, а мы с мамой так больше и не собрались в ЦПКиО. И то верно: какие могут быть праздники, когда полыхает в огне целый континент? Как пирожки на жарких противнях.

План операции «Феникс» начал осуществляться, если говорить языком протокола, в 10.00. В это время мы выдернули из ювелирной лавки известного в своих кругах шопенфиллера Розенфельда Абрама Брониславовича, с которым предварительно имел честь переговорить Резо. Старичок был весел, бодр и, как все евреи, рассказывал анекдоты про таки евреев. Я нервничал и не особенно прислушивался к байкам, но понял, что этот народец неистребим, если относится к себе с чувством юмора.

Наконец далекие кремлевские куранты пробили полдень. Спутники зависли над нашим полушарием, то есть космическая связь восстановилась.

Получив инструкции, банкир и его команда последовали в ЦПКиО имени пролетарского писателя. Почему с командой? А телохранители? А специалист по кино? А посредник? Я это прекрасно понимал и поэтому не настаивал на гордом одиночестве шпалщика[71] в банковско-кредитной зоне.

Дальнейшие события развивались по плану. Думаю, эта операция войдет в антологии оперативной работы СБ. С богатенькими пройдохами.

После того как команда из семи господ появилась у фонтана «Дружба народов», прозвучала новая просьба — пройти к лодочной станции. Всем, кроме банкира и специалиста по видео. Те должны пройти к аттракциону «Колесо обозрения». Разумеется, мои убедительные просьбы вызвали неадекватную реакцию. Господа занервничали, телохранители потянулись к шпалерам. Я успокоил их как мог:

— …! … …, … … …, …! — Вот таким вот образом!

Меня поняли. Приятно иметь дело с соотечественниками, хорошо знающими фольклор.

Дальше — больше. Телохранители были загружены в лодку и отпущены поплавать по пруду. Вместе с утками и гусями. Парадом на водоеме командовал Резо. Вполне успешно.

Аттракцион был зафрахтован нами. Вместе с Константином, которого уже ждал ящик водки в кустах. После успешного завершения операции. Никитин находился рядом. Не с ящиком, а с ответственным за «Колесо» лицом. Контролировал, так сказать, рычаги подъема люлек.

В одной из скорлупочных люлек, самой нижней, уже находился наш дорогой А.Б. Розенфельд, представляющий наши интересы. В ожидании клиентов. Те вскоре появились и были препровождены к господину шопенфиллеру. В лодочку, этот филиал ювелирной лавочки. Сказать, что на лицах банкира и его спутника читалось удивление, значит, ничего не сказать.

Когда загрузка тел закончилась, был включен механизм подъема, и летучая лодочка поплыла в летнее свободное пространство неба. Все выше и выше, и выше.

А где же был я, инициатор всего этого циркового представления под куполом неба? Был, был рядом, в соседней посудине, как лазутчик в тылу врага. И вел наблюдение как бы с господствующей возвышенности.

На оговоренной с Никитиным высоте подъемный механизм заклинило. Начался заключительный этап операции. Две высокие в буквальном смысле этого слова договаривающиеся стороны произвели обмен. Предметами первой необходимости. Наш Абрам Брониславович получил алмазный булыжник и принялся изучать его с тщательностью проктолога. Специалист по кино, открыв «дипломат» с небольшим портативным видеомагнитофончиком, тоже увлеченно занялся своим специфическим делом. Господин Утинский заскучал и решил полюбоваться прекрасной панорамой трудового города. Из заводских труб валил дым, черный, как его мысли. Полюбовавшись столицей, банкир запрокинул голову, чтобы, наверное, почувствовать себя птицей. (Не водоплавающей.) И увидел в соседней, верхней люльке человека. В руоповской маске-шапочке. Нетрудно догадаться, что это был я, полулегальный бандит. Решив успокоить товарища в партере, я приветливо отмахнул рукой, мол, ку-ку, как дела, голубчик?

Что странно: это произвело на того неизгладимое впечатление. И даже более того. Он заколдобился, и, кажется, навсегда. Его челюсть, упав на спину специалисту по кино, лежала там, как камень на дороге. Однако это было только начало. Цветочки, так сказать.

Через несколько секунд этот странный человек в маске, то есть я, бросил вниз тонкую нитку альпийского страховочного каната и заскользил по ней, как обезьяна… Задержавшись, правда, у люльки. С ювелирных дел мастером, который и подал знак о том, что Феникс имеет-таки перворожденную основу… Затем он, в смысле я, продолжил свой путь к земной тверди. И не один, а с птичкой в кожаном футлярчике.

Возникает очередной закономерный вопрос у законопослушных граждан, трижды уронивших себя в детстве затылком о тяпку: а на хрена такая акробатика?

Отвечаю исключительно по просьбе трудящихся — а хрен его знает. А если серьезно, то, повторю, возникают такие ситуации, когда необходимо применять подобные методы воздействия на противника. Своего рода психическая атака. От которой мозговые клетки искрятся, как трансформатор в дождливую, глухую ночь. Следовательно, когда человек теряет контроль над собственным веществом под черепушкой, то он теряет контроль над всей внешней ситуацией.

Так что все наши антитеррористические действия вполне соответствовали международным стандартам. И отечественному ГОСТу.

Совершив мягкую посадку на Константина, ползущего в кусты за бутылкой счастья, я убедительно напомнил ему о его же долге. В том смысле, что в поднебесье болтаются любители острых ощущений. Коих необходимо опустить на грешную землю через пяток минут после того, как мы удалимся. В неизвестном направлении.

— Не боись, командир, сделаем в лучшем виде, — успокоил он меня, продолжая свой путь к намеченной цели. И посоветовал: — Ты б побрился, а то жуть глядеть, как зарос…

Я стащил маску-шапочку, отмахнул ею Никитину, тот передал по рации сигнал Резо, что был у пруда… Тотчас же раздался веселый, оглушительно-декоративный хлопок: это посудина с телохранителями получила пробоину. В профилактических целях.

Через минуту мы затолкали друг друга в автостарушку, дремавшую на солнечной стороне улицы. И помчались по городу, как на авторалли Москва — Дакар. Победителями. А Фениксу в обществе «стечкина», думаю, было куда приятнее, чем в компьютерно-виртуальном, декорированном мире нью-йоркской конторы.

***

Как должен чувствовать себя человек, в чьем погребе живет алмазная птичка? Под бочкой с огурцами. Засол мы сработали с Евсеичем, добрый получился засол, отвечающий потребностям текущего дня. Если днем считать всю нашу жизнь. Но про огурцы в едком рассоле — это к слову. Огурцы можно сожрать, а вот что делать с южноафриканским продуктом, результатом буйства природы-матушки? Этого никто не знал. Даже мои друзья — Никитин и Резо-Хулио. Я предложил продать Феникс «Рост-банку» и на вырученные бабки приобрести баржу, чтобы уплыть на Амазонку или на какие-нибудь орехово-кокосовые острова. Увы, мое предложение не набрало необходимого кворума, выражаясь странным языком политиков. Товарищи укорили меня в мелкособственнических интересах. Алмаз есть достояние республики, лучше купить по нефтеналивному танкеру на каждого брата и перевозить жидкое богатство родины в страны третьего мира. Ну, идея с танкерами по имени «Алекс», «Никита», «Хулио» возникла после третьей бутылки деревенского горя. И поэтому тоже была отвергнута. Мною, поскольку не пил.

В конце концов мы решили не торопиться и подождать лучших времен. И пока мои друзья плыли на веранде, как на воздушном, повторю, дирижабле, я отправился в погреб. Там, как известно, находилась секретная лежка. Я нырнул в нее, как землеройка, и поприсутствовал в гробовой тишине недр четверть часа. Странное было впечатление: я почувствовал себя Санькой лет семи от роду, когда впервые обнаружил это укромное местечко, и подумал, что вот сейчас выберусь на поверхность и… Эх, ничего нельзя вернуть. Время глотает людей, их дела, города, страны, материки. И с этим ничего не поделаешь. Более того, человек бессилен не только перед прошлым, но и — будущим. Даже я со своей интуицией, нежной, как попка младенца, не мог и предположить, что ждет меня. В скором будущем. Меня и Полину. Наверное, слишком быстро привыкаешь к тихому и спокойному счастью. Семейному. Даже когда все проблемы, кажется, решены.

Все началось, помню, в день прелестный. В середине июля. Тополиный пух покрыл город, как снежком. Мальчишки бегали по тротуарам и поджигали снежный пух у бордюров. И он вспыхивал бесцветным, быстрым огнем. Старушки, помня пожар Москвы 1812 года, пугались и гоняли проказников. Будущих разжигателей войны.

Я сидел в машине в самом центре столицы, ждал Полину. Она была занята какими-то необыкновенными прожектами и носилась по столице, как Тузик за тушенкой и маринованными огурцами.

Любил ли я эту девочку? Наверное, да. Потому что терпел ее деятельность. И такую бурную, что на личную, скажем так, жизнь у нас времени не хватало. Видимо, моей жене не давали спокойно жить лавры знаменитой Леночки Борсук. Я бы журналистам давал молоко за вредность. И медаль за отвагу. При жизни.

Наконец я увидел-таки очаровательное создание в летнем просторном сарафанчике. С сумкой на боку. Этакий юный гонец за счастьем. С золотистыми капельками пота на лбу.

— Привет, муж. — Плюхнулась на сиденье, чмокнула в щеку. — Не брился, ай-яя…

— А зачем? Брошен супругой на произвол судьбы, как Тузик.

— На, кусни, — протянула бутерброд, — пес-барбос.

— Гав, — укусил за плечо.

— Ай! Слюнявый какой… Сашка, прекрати…

— Я муж или не муж?

— Ты туж! Колыванский.

— Это почему? — обиделся я.

— А потому. Что твоя жена… Ой!.. — вскрикнула.

Не люблю, когда женщины кричат. Не в койке. Когда они так нервно вскрикивают в общественных местах, значит, жди неприятностей. И точно — малолетние Прометеи доигрались с огнем; у одного из них вспыхнули парусиновые штаны. Жадным, бесцветным пламенем. Малец заплясал, как туземец под гром бубна. Сам виноват, не туземец, разумеется. Я бы не сдвинулся с места: быть может, юный натуралист решил проверить на собственной шкуре ее огнеупорность? Каждый в нашей стране имеет право на эксперимент. Полина не знала этой аксиомы и поэтому занервничала. Чтобы она успокоилась, пришлось мне выбраться из автостарушки. С брезентовой курточкой, случайно подвернувшейся под руку. Удобной для тушения пожаров пятой категории.

Через минуту малец в обгоревших портках уже бежал по Красной площади, потирая ушибленный копчик. От моего пинка. Чтобы впредь производил опыты не на глазах у нервной и доверчивой общественности. И у моей жены.

Вернувшись к ней, я получил выговор. За поощрительный пинок юному пожарному. И это вместо благодарности. За скромный подвиг. Невозможно, право, понять этих женщин.

— Так на чем мы остановились? — прервал я ее претензии. — Что моя жена?..

— Ваша жена уезжает, — решительно проговорила.

— Куда? — Я слизнул капельку с ее носа. Она была соленая, как море. — В Смородино?

— Дальше…

— Куда же дальше? — удивился я. — Дальше край земли.

— Саша, я серьезно. На полгода. На стажировку. В Бостонский университет, — проговорила на одном дыхании. — Вот так!

— Как это? — не понял я. — Какая стажировка? К такой-то матери? Что за новости?

— Последние новости, — мило улыбнулась, как диктор TV, сообщающий благоприятный для самоубийц прогноз погоды.

Я попыхтел, как дачный примус, а затем взорвался фейерверком эмоций. Испепеляющим пламенем гнева. О Боже! Как я клял Америку! Просвещение! Свободную визовую политику! Бостонский университет!..

— Ну хорошо, милый, — улыбнулась Полина. — Вернусь через три месяца. Пройду ускоренный курс… обучения!..

Я, дурак, так увлекся своими чувствами, что не был в состоянии спокойно вникнуть в ситуацию. Ну, на хрена нашему простому студенту какая-то стажировка? У американского дядюшки Джо. То есть у черта на куличках. Я это высказал вслух. Свои сомнения. Но не более того. Словом, поступил так же, как самопальный малец. Не думал, а переживал. Не оказалось рядом со мной того, кто мог доброжелательным пинком привести в чувство. Меня. Не оказалось. К сожалению.

— Ну, значит, договорились, — и снова чмокнула в небритую ланиту. — Как ежик…

Я вздохнул — что тут поделаешь? Детский сад. А я в нем — главная нянечка. Потом выяснилось, что выезд детского сада намечен на завтра. Из деревни Шереметьево-2. Это известие привело меня в десенсибилизированное состояние. Как завтра? Почему? К чему такая поспешность? Впрочем, это уже не имело никакого значения. Мои переживания. Колесо истории скрипнуло и покатилось в Бостон, передавив мне по пути ногу. И частично душу.

Что и говорить. С женщинами мне везет. Каким-то образом им удается сделать из меня тюльпана, ей-ей. Наверное, что-то есть в моем характере, что провоцирует их на эксперименты с моей душой, похожей на тополиный пух.

Так или иначе, а наступила минута прощания. На три месяца. В уже знакомом мне зале аэропорта Ш-2. Была бы моя воля, шандарахнул бы это местечко к е’матери. Вместе с воздушными суднами. Чтобы не летали и не соблазняли слабые сердца на путешествия. В края напуганных и самодовольных яппи. (Яппи — это образ жизни, богопослушный, законопослушный; быть в порядке и быть как все, точно гамбургеры в Макдоналдсе.)

Жаль. Жаль, что я был слишком занят собой. И Полиной. И не обратил особенного внимания на стайку «журналисток». Были все они молоды и симпатичны. Несколько возбуждены, видимо, от предстоящего полета под звездами. И над Мировым океаном.

— Какие у вас кадры, — помнится, сказал я. — Такое впечатление, что это невесты. Для богатеньких Ротшильдов. Ох, смотри, девка…

— Ты, родненький, лучше всех Онассисов мира, — засмеялась Полина. — Береги себя. И не лезь на рожон.

— И ты там… К мафии не лезь, — пошутил.

— Что? — Вздрогнула, подняла голову: радиоголос каркал о посадке на рейс. Все в тот же запендюханный донельзя желтым дьяволом Нью-Йорк.

— Говорю, с мафией не связывайся, — повторил я. — А то придется покрывать Америку ядерными «Тополями».

— Да-да, Саша, — покосилась на меня странным взглядом. Потом я буду вспоминать этот взгляд, подозрительно-тревожный, но, естественно, в этот раз не придал ему никакого значения. Это со мной бывает: полное солнечное затмение. Всех полушарий. — Все-все. Я буду звонить… бабе Кате, чтобы тебе, милый, не мешать… сражаться…

— Ой-ой, кажется, слышу иронию…

— Шутка, родной.

— Учишься всему плохому. У меня.

— На том и стоим, ядрена мать.

— Полина!

— Саша! Тузику привет!

Мы засмеялись, чопорно поцеловались, как супруги со столетним семейным стажем, и девушка поспешила к таможне.

Таможня вовсю давала «добро». Карацупы в фуражках цвета цинковой зелени с веселым перестуком штамповали паспорта. Девичий кагал галдел, управляемый какой-то старой американизированной мымрой. Бывшей феей из страшной сказки. Улыбка у нее была, как у аллигатора после плотного обеда зазевавшимся туристом из Урдюпинска.

***

Помню, я тогда еще подумал: если это наша будущая журналистика, то я тогда принц Чарльз, а моя жена — принцесса Dian, и что же тогда…

И недодумал, она помахала мне рукой — Полина, конечно, — и показала козу из двух пальцев. То есть знак виктории. Победы. Возникает вопрос, кого она собирается побеждать в Новом свете? Странно-странно. Но я, помню, отогнал дурные мысли, как мошкару от лампы, стоящей на веранде в смородинских сумерках. И пошел в бар пить горький кофе и ждать сообщения о вылете очередного Boinga-747 в заморский рай. Я сел за столик, за которым мы сидели вместе. Я и Полина. И вели светскую беседу об Александре свят Сергеиче Пушкине, братушке.

Кажется, ничего в мире не изменилось. Кроме того, что я теперь один, как анчар в пустыне. И главное, все произошло до нелепого быстро. Как заглотить чашку кофейного дерьма. Ничего не понимаю, как это Полине удалось окрутить всю ситуацию. С шутками и прибаутками. Талантливо. Нет, не умею обращаться с женщинами, это точно. Всегда плетусь за событиями, как тень за ночным прохожим, утомленным недоброкачественным пойлом и пищей в ресторане «Арагви».

Впрочем, ситуацию можно раскрутить обратно. Подойти к телефону-автомату и, набрав «02», сообщить пренеприятнейшую новость о виртуальной бомбе в багажном отделении лайнера Pan-American, следующего рейсом до города-героя Нью-Йорк, мать его небоскребы так.

Так я и сделал. (Шутка.) Но к телефону прислонился, когда из-под стеклянно-бетонных конструкций протарабанили любезное сообщение о вылете металлического комфортабельного гроба, внутри которого куколками сидели бесстрашные естествоиспытатели. И среди них…

Я решил позвонить Никитину, чтобы он разделил мои смутные чувства и подозрения, но вспомнил, что «шофер» в гараже расправляется с новым мотором, а Хулио вместе с ним, в качестве развлекательной программы. Поехать к ним? Чтобы подержать карбюратор?

…Тяжелый гул самолетов сгустками наплывал с летного поля. Прожектора били в летнее темное пространство. Неестественные тени дополняли фантасмагорию ночи. Люди, окружающие меня, казалось, были без лиц. Они бродили, как слепые.

Я сел в машину. Она была прохладна, как речка. А почему бы мне не поехать в родовое поместье? К барону Тузенбаху. Можно поговорить по душам, а утром не раскаиваться в излишней болтовне.

Не хочу, чтобы мое кишечно-желудочное трепыхание стало достоянием общественности. Даже мои боевые друзья… Тузику опять же радость и поздний ужин. Кстати, и привет надо передать от Полины, плывущей на высоте десяти тысяч метров над уровнем моря. В дюралюминиевой облатке.

Не нравится мне. Все. И этот полет. И эта учеба. Понимаю, что неученье — как летняя тьма. Но не до такой же степени, господа красные профессора. Неужели на отечественной, правда, плохо удобряемой пашне могут расти лишь бурьян и чертополох? Конечно, нет. Тогда почему я тащусь в колымаге? Как парус одинокий в житейском море? А родной человечек рискует у керамических звезд? Почему так? Не знаю. Нет ответа. Нет.

***

Мое прибытие в Смородино не осталось незамеченным. Всеми окрестными собаками. Которые старались отслужить свой хлеб и брехали от всей души. Кроме моего Тузика. Я его не обнаружил. Нигде. Даже в баньке. Не помогла и тушенка, продемонстрированная в ночь.

Я пожал плечами — не сбежал ли барон в хлебосольную Анталию? Черт знает что происходит! Нет, определенно, это был не мой день. Плюнув на все, я пошел позвонить ежам[72], а затем рухнул в кровать. Спать-спать-спать. Утро вечера…

И снился мне сон. Раннее утро. Я иду по брусчатке Красной площади. На ней лужи — следы дождя. Легкий туман, скрадывающий знакомые мне объекты — кирпичную стену (забор?), мавзолей, синие ели, башни, Лобное место, храм Василия Блаженного.

Останавливаюсь — слушаю подозрительные, шаркающие звуки. На меня надвигаются какие-то странные фигуры. В руках — топорики с длинными топорищами. Потом эти люди замирают, слушая тишину. И в ней — мое дыхание. Я пытаюсь не дышать. Что-то смущает меня в обличье фигур. Ба! У них вместо глаз — бельма. Тавро слепоты. От неожиданного открытия я шумно вздыхаю. Это как бы служит сигналом к нападению. Размахивая топориками, они устремляются в атаку. Я, бросив тело на мокрую брусчатку, перекатываюсь в спасительное свободное пространство. Успеваю оглянуться — и вижу: слепцы рубят друг друга, как деревья. Кромсают острой сталью свою неполноценную плоть. И кровь, странная, стеклянно-рубиновая, как звезды на кремлевских башнях… жесткими сколками… в мои беззащитные глаза…

Ааа! И тут я просыпаюсь. Весь в трухе -потолок прохудился и вывалил на меня сор прошлого. Тьфу ты, проклятие! Какие-то кошмары. Во сне и наяву. Нет, надо начинать новую жизнь. Спокойную, размеренную, законопослушную. Буду смородинским яппи, еть переметь. Пусть весь этот безумный, кровавый мир летит в тартарары. А я буду сидеть на бережку Смородинки и ловить… галоши буду ловить. Как в прямом, так и в переносном смысле.

И все равно надо начинать новую жизнь. Хотя бы попытаться. Попытка — не пытка, говорил товарищ Лаврентий Палыч Берия, подписывая приказ об открытии Ваковского завода по производству резиновых изделий № 2 для нужд Красной Армии, трудящихся, всего колхозного крестьянства и части интеллигенции. Которая, как показывают время и опыты, так и не научилась пользоваться сим изобретением неандертальцев.

Но не будем отвлекаться. От проблем нового дня. Он заглядывал в окна, требуя к себе внимания, как ребенок, упавший светлым своим личиком в свежую, теплую, витаминизированную коровью лепешку.

Позевывая, я вытащил бренное тело на крыльцо. Солнечный шарик пытался прожечь плотные утренние облака, и пока безуспешно. Салатный, рассеивающийся свет ниспадал с небес. Я почувствовал себя в храме. Е’ мать моя Природа! Прости мя, грешного. И всех своих сынов неразумных. Не ведаем, что творим, еще раз твою мать-перемать.

Помолившись таким атеистическим образом, я обратил взор на грешную твердь. И обнаружил, что не один. Из лопухов выглядывал Тузик. С каким-то странным выражением морды. Я уж, грешным делом, решил, что четвероногий друг сожрал Феникс и не может его вернуть обратно. И это обстоятельство мучает и даже расстраивает честного беднягу. Нет, я ошибся. К счастью.

— Ну, где партизанил? — поинтересовался я. — А кто фазенду охранял? Нехорошо, брат. Карацупа тебя бы списал. Без довольствия.

Пес вздохнул, понимая справедливость моих слов. Затем вытащился из сочной растительности. И оглянулся. И тут я увидел — м-да… Джульетту. Во всей ее девичьей беспородной красе. Хотя и милую на мордуленцию. Да и глаза у невесты были вполне человеческие. С некоей робостью, правда.

— Да, — доброжелательно проговорил я. — Верной дорогой идете, товарищи, — и отправился за тушенкой. Для молодоженов.

Когда мы втроем сели за ленч, каждый за своей миской, я вдруг обнаружил, что баронесса находится в некотором интересном положении. Было такое впечатление, что она проглотила дыню. Или арбуз. Или все вместе.

Нет на тебя, Тузик, красного комиссара резиновых изделий тов. Берии, вздохнул я. Кто роды принимать будет? Я? Или ты? Пес молчал, чавкая в миске, как трудолюбивый зек. Это тоже позиция — сделал дело, гуляй смело. (Помнится, это уже мы проходили.) Хотя в данном конкретном случае, по-моему, мы имеем пламенную и верную love.

Ну и хорошо, как говорится, мир во всем мире, однако навыков вытаскивать из горячего горнила природы живых существ у меня нет, что плохо. И ближе к полудню я отправился на поиски деда Евсея, мастера. на все руки. И как бы позвонить в г. Нью-Йорк через г. Москву. Надеюсь, лайнер с журналистками удачно плюхнулся на территорию Белого дома? О чем должна была сообщить Полина. Бабе Кате. А та — мне. А я — Тузику. А Тузик — Джульетте. А та — будущим тузикам, джульбарсам, рексам и нефертити. То есть бесконечный круговорот приятных известий. И все довольны. Кроме меня.

В эпицентр политической и культурной жизни деревни поселкового типа я отправился на машине. Нужны были запасы. Съестные.

Поездка началась удачно — на взгорке Евсеич командовал буренками, лениво жующими клевер. Старичок мне обрадовался — как наступающая пехота, сбежал с горки.

— Едрен’ корень, Саныч? Как делы-то? Народ сказывает, молодка у тебя… Ет какая?.. Такая… — И не смог объяснить, мацая прозрачный воздух руками.

— Ага, — помог я ему. — Джульетта, что ли?

— Во-во, женихнулся, а без меня…

— Так какие проблемы, — угостил я боевого дедка сигаретами спецназа USA. — Можно сегодня. Джульетта будет только рада.

— Ну и ладненько, — обрадовался Евсеич. — Едрена вошь — эти цигарки с верблюдами, еть! Наши из кизячков лошадевых поприроднее. — Закашлялся. — Так это, Александр, буду, так сказать, при полном параде?

— Можно и при параде, — согласился. — Вечерком.

— Есть! — взмахнул кнутовищем. — Побег к девкам своим вислобрюхим! Геть-геть, марфушки рогатые!

Так, одна проблема была решена. С акушером-коновалом. Можно было ехать дальше.

Холмистые молодые поля кружили, как невесты перед зеркалами во Дворце бракосочетания.

Помню, как в другой жизни я имел честь нести высокое звание жениха. Более тошнотворное занятие для меня трудно было придумать. Я чувствовал себя манекеном во фраке в витрине универмага. Лакированные кацы[73] давили так, что слезы радости и улыбка не сходили с моего сурла. Многочисленные родственники жены-скрипачки спешили выразить свои радостные соболезнования. Мне. Считая своим долгом наступить при этом на ноги. Мне.

Ооо! Е’! Такое, простите, не забывается никогда. Был молод, глуп и слабоволен. Терпел весь этот балаган. И зачем? Не знаю. Наверное, каждому из нас суждено вляпаться в коровью кизяку жизни. А там кому как повезет. Кто по щиколотку, кто удивленной мурлой, а кто и душой.

Так что наше с Полиной бракосочетание под вечным небом…

Нет, не буду говорить высоким слогом… Просто пусть с этой минуты она будет мне Жена. Каюсь, мое отношение к ней было ласково-снисходительным. А не махнула ли она в Новый свет, чтобы доказать миру и мне свою самостоятельность? Эх, Жена-Жена…

В поселке же все находилось на привычных, старых местах — снова облезлый Дом культуры, сельпо, сельсовет с линялым флажком неизвестного государства. Могут рухнуть в бездну времени империи, а ДК, сельпо и сельсовет как стояли, так и будут стоять. Вечно. На краю бездны.

И в магазине все тот же хлебно-мыльно-сельхозинвентарный запах. И в бочке все та же ржавая, как баржа, сельдь. И божьи старушечки молились у прилавка. За ним хозяйничала вся та же, гренадерских размеров Таня-Слониха. В этом доморощенном постоянстве есть своя какая-то прелесть. Приятно видеть вокруг себя родное. Возникает ощущение, что ничего произойти в этом мире не может. Плохого.

— Ааа, Космонавт, — обрадовалась мне продавщица. — Бабоньки, погодите, оптовый покупатель!.. Чего берем? Чай, на свадьбу?

— Все, — скрипнул я зубами. Но свадьбы не будет, промолчал. Зачем у народа отбирать радость перемыть косточки и посплетничать.

Загрузив машину ящиками с тушенкой и проч. продуктами питания (кроме, тьфу, селедки), я направился в сельсовет, сказали старушки, имелась, сынок, почта.

Почта находилась в полутемной прохладной каморке. Пахло резиновым клеем, лежалыми газетными новостями и скукой. Перед телефоном и допотопным телеграфным телетайпом сидела молодка. Бальзаковского возраста. В уютной фуфаечке. С огромными ушами-локаторами. Уши у молодки, конечно. Этакий главный радиопередатчик страны по имени Клавка-Репродуктор.

Встречен я был радушно — видимо, моя предстоящая свадьба была главной темой для смородинских леди света и доярок полусвета.

Я набрал номер телефона — там, на другой планете, трубку подняла Ника. И сообщила, что все в порядке. Полина прибыла в город-герой Нью-Йорк и теперь направляется в Бостонский университет имени Карла Маркса. (Шутка. Моя.)

— Ну и слава Богу, — сказал я. — Полет, значит, на Марс прошел нормально? И как там? Еще яблони не цветут?

Тут я обратил внимание на Клаву, она жевала земное, наливное яблочко и вдруг им подавилась. Несчастная судорожно закашляла, мешая, между прочим, вести важный, государственный разговор. С космосом.

Пришлось хрястнуть по фуфаечной спине. Кулаком. Это помогло возобновить сестре по разуму нормальный, как полет ракеты, дыхательный процесс. И все остальные бортовые системы.

Когда главпочты отдышалась, я попросил направить телеграмму. В Бостон. Следующего содержания: «Тузенбах женился Джульетте Жду пополнения Поздравляю Жду Целую Алекс».

Вникнув в текст телеграммы, Клава, наверное, решила, что кто-то из нас спятил. То ли я, то ли она. Я был спокоен и доброжелателен, как графин на трибуне к горластому оратору. Значит, что-то случилось с ней, Клавдией Батьковной? И чтобы скрыть все свои душевные сомнения, текст она приняла без цензуры и вопросов, лишь с нервным подергиванием лицевых мускулов….

Я решил больше не травмировать собой службу почтовых отправлений и покинул помещение. Блат шарик прожег-таки облака и теперь заполнял все пространство жарким, полыхающим дыханием.

Надеюсь, Полина получит послание из смородинского края, а получив, истолкует его верно. Если, естественно, Клава-Репродуктор с душевного перепугу что-нибудь не спутает.

Я сел в прогретую машину. В ее тени лежали куры, привычные, должно быть, к колесно-моторным механизмам. Я отъехал, а они продолжали пылиться, как использованные куски газет…

Вечер удался на славу. Евсеич, как и обещал, прибыл при параде. В пиджачке с медалями. Я повинился перед ним, обнял за плечи и продемонстрировал «невесту» Джульетту. Во всем ее бахчевидном объеме. Тузик лежал рядом. С виноватым выражением солидоловых глаз.

— Так это… вот-вот раскошелится… — сделал вывод дедок. — Богатая на урожай… Ишь гульнули…

— А это… принять урожай в закрома родины, — спросил я, — можно?

— Так они сами… пуляют… — удивился Евсеич. — Да не боись, Саныч, буду на подхвате…

Мы поднялись на сиреневую веранду. Я включил слабенький светильник на столе. Летучие мошки тут же завели хоровод у светового пятна. Бутылка водки заискрилась, как новогодние гирлянды.

— Эт правильно, — заметил дед Евсей. — Чтобы руки… того… как клещи…

— На том и стоим, — согласился я, открывая бутылку. — Эх, ухнем.

А как же традиции учения Шаолиня? Вопрос справедливый. Отвечу. Ну, какой может быть Шаолинь, если на душе так, точно гиппопотам навалил кучу? Жена улетела к черту на рога, бандиты переквалифицировались в коммерсанты, Тузик нагулял неожиданное хозяйство… Ну, какое может быть, к такой-то матери, учение, если оно не способно очистить душевное пространство. Так что будем очищаться проверенным и естественным способом.

И мы ухнули. И так, что от нашего спиртового дыхания передохла вся мошкара в радиусе взрыва авиационной бомбы времен Бородинского сражения. Но душа повеселела. Уехала Жена? Вернется, кр-р-расавица. Ца-ца-ца! Коммерсанты пер-р-реквалифицир-р-руются, папа их туз начальник[74], в бандиты. Джульетта выпулит маленьких тузиков, и я подарю их всем. Кого знаю. От всего сер-р-рдца. Ца-ца-ца!

Что же потом? Я поплыл, угодив в плотное туманное облачко, которое и подняло меня, и понесло, качаясь лодочкой… То есть я находился в таком прелестно-беспомощном состоянии, что меня можно было тридцать три раза пристрелить. Было бы кому. Правда, я находился под надежной защитой Евсеича. Который пил через одну (бутылку) и следил за роженицей на сене.

Затем я уплыл на облачной лодочке в немаркую зыбь, похожую на болото. И там, уткнувшись воздушным качагом[75] в кочку, остановился на кратковременный отдых. И все — плотный туман забытья накрыл меня, как когда-то мама накрывала Саньку ватным одеялом…

Пробуждение мое было ужасным — будто в моих мозгах прорубили окно в легендарную страну ацтеков Эльдорадо, известную не только золотыми плевательницами на каждом углу, но и перцем «экстра-чили». Было такое впечатление, что меня год водили по горным тропам, вскармливая исключительно этой сладко-знойной, питательной пищей.

Я вывалился из веранды и кубарем слетел к бочке с дождевой водой. И буквально нырнул в нее. Весь. Но по пояс. И принялся отмокать, как хумарный — больной после наркотического похмелья.

Да уж, славный вечерок был. Как говорится: тут помню, а тут как в дуде у макаки. Нехорошо, Алекс, некрасиво. Так себя вести. Жена упорхнула птичкой, но ведь вернется. И найдет тебя в бочке в качестве проспиртованного овоща, ей-ей.

Вынырнув из мглистого пространства сконцентрированного количества дождя, я глубоко вздохнул… И так остался. С открытой пастью, точно глотатель шпаг. (Или шпал.) Конечно, нетрудно было догадаться, по какой причине.

Мама моя родная! У брюха счастливой суки тыкались махонькие, лобастенькие, слепые лабзики[76]. Их было… Мне показалось, что у меня троится в глазах... Присев, я попытался сосчитать урожай… Кажется, пора открывать собаководческую ферму имени В.И. Ленина. М-да. Короче говоря, с трудом, но насчитал чертову дюжину маленьких тузенбахов. Тут и счастливый папаша после утренней оздоровительной пробежки задышал мне под руку, мол, вот какой я молодец. Ца-ца-ца.

— Молодец-то молодец, — сказал я ему. — А мне что делать? Менять профессию?

Тузик не ответил, сделав, вид, что уже вовсю занят воспитанием подрастающего поколения.

Профессии я не поменял. Но все равно пришлось осваивать кинологические навыки. Под руководством Евсеича. Который, как выяснилось, принял самое активное участие в процессе появления новой жизни. «Крестный» научил меня не наступать на щенков, поить их молоком и подавать голос хозяина. Лабзики от такого внимания росли, как огурцы на грядках. И через месяц — все старушки Смородина крестились, когда: я выводил стайку крепеньких волкодавчиков на прогулку.

Да, пламенная беспородная любовь принесла неожиданный результат — на мой взгляд, вся хвостатая команда могла быть отправлена на выставку «Лучшие собаки России». В Монте-Карло.

Что и говорить, картина была достойна кисти художника Репина, однажды уже упоминавшегося, когда я устраивал игрища на солнечной полянке близ речки.

Я возился с ними, как с детьми. Не побоюсь такого сравнения. Однако, признаюсь, начинал понимать, что питомцы нуждаются в профессиональной подготовке. Если я не хочу испортить псов и сделать из них шкодливых бандюг, тягающих соседских кур. Что начало происходить с пугающим постоянством. Тут еще и Евсеич затуманился, признавшись потом, что в Смородине назревает бунт. Против меня и «братьев наших меньших». А что может быть страшнее русского бунта, беспощадного и бессмысленного, повторим за братушкой Александром свет Сергеичем.

И пришлось мне через Никитина находить специалиста, способного взять ответственность за светлое будущее всей мохнатой команды. Он, крепенький, как столб на границе, приехал с моими друзьями. На отремонтированном джипе. Провел научно-исследовательскую работу и, выбраковав двоих «интеллигентов» (Муню и Персика), остальных увез служить родине. На новых пограничных рубежах РФ.

Я вздохнул с облегчением — и оглянулся окрест. Ба! Первые признаки осени. За всеми хозяйственно-собачьими хлопотами я совсем позабыл про любимую Жену, грызущую гранит науки в далеком далеке.

Как она там? Не пора ли вернуться в дом родной? К одичавшему, пропахшему, как собачий чулок, мужу. Нет, я постоянно звонил Нике, и та сообщала, что у журналисточки все о’еу.

А телеграмму? Телеграмму она получила, помнится, поинтересовался я. Москва пообещала узнать и потом сообщила, что да, Полина благодарит меня за телеграмму. За пожелания счастливой учебы. Какой учебы, удивился я. Про себя. Но не придал всем этим мелким странностям должного внимания, решив, что в Бостоне мой текст переврали в сторону общей стерилизации.

Затем, когда началась золотая осень и листья кружили в прозрачно-прохладном воздухе, приехала славная троица: Орешко — Никитин — Резо. А, как известно, в таком составе они появляются только по особо важным или праздникам, или делишкам. Праздники не наблюдались. Разве что День шахтера.

Встреченные молодым, грозным лаем «интеллигентных» волкодавов, мои товарищи тотчас же приступили к обсуждению дела. О колумбийском кокаине. О, бедная моя, милая отчизна, ты как мировой сливной бачок, право.

История была банальна, как рождение лабзиков или сверхнового созвездия. Появилась информация, что солнечная Богота готовит дождливой Москве гуманитарный груз — контейнер с бижутерией, где находится пробная партия дури. Если эта партия удачно всасывается на отечественном рынке, то следует вторая партия. Контейнер с семнадцатью тоннами консервов — «мясо с картошкой». И там, с колумбийской картошечкой, дрянь. В количестве тонны. Стоимостью больше двухсот миллионов вашингтончиков. Требуются люди, способные аккуратно и без накладок протащить первую партию. Чтобы каждая бывшая советская женщина имела право приобрести экзотическое ожерелье или бусы. Вторую же партию поведут официальным путем. Чтобы кокаиновая каша, не дай Бог, не угодила в желудки простого потребителя.

Ну, что ж, если родине нужен мой подвиг на кокаиновых плантациях, она его получит. Давненько что-то не брал я в руки лучшего друга «стечкина». Узнав о моих боевых намерениях, генерал Бармалейчик, он же Орешко, поднял хай, что это тайная операция, требующая работы тыквой, которая вроде как бы растет у меня на плечах, а не пальбы… На это я ответил, что пошутил, хотя, признаюсь, был несколько разочарован. Не коцнуть врага, если он того заслуживает?.. Не знаю, не знаю. До чего мы с такой щадящей вселенскую мразь и слизь политикой дойдем! Не люблю. Не люблю дипломатических виражей, это правда. Да делать нечего. Не мы выбираем дело, а дело нас.

И мы отправились в родной город. Работать.

На хозяйстве за старшего был оставлен Евсеич. И барон Тузенбах, который после рождения такого количества тузиков стал относиться к миру с какой-то философской невозмутимостью и гордостью. И я его понимал: когда твои дети защищают пограничные рубежи необъятной Родины, есть чем гордиться.

Не буду подробно рассказывать об операции «Бижутерия». О ней можно прочитать в любой газете. (Шутка.) А если серьезно, то это было стандартное мероприятие — такое, скажем, как собрание общества книголюбов, посвященное сочинению века «Бешеная команда и бешенство ее бейцал» (название романа условное).

Ничего интересного не происходило — никакого искреннего мордобоя, бега по пересеченной местности и шпалам. Об использовании стволов вообще лучше умолчать. Главным оружием в этом деле, как выяснилось, были накладные квитанции на груз. И все прочие бумажные документы. Короче говоря, от такой бюрократической канители у меня появилось желание застрелиться. Чтобы хоть какое-то событие произошло. В окружающем меня мире. И сделал это, но промахнулся. (Шутка.)

И что обидно, вся эта волокита сожрала несколько месяцев моей жизни. Е’ дуреха[77]! И когда вся эта затирка[78] закончилась, я обнаружил, что на улице слякотная дождливая зима, а Жены все нет. В чем дело? Может, она решила остаться на другом материке насовсем? Подальше от меня. Это я шучу; занервничал и поэтому так удачно шучу.

Ничего не понимаю. Неужели Полина повела собственное расследование деятельности «козы-ностры»? «Козу» из двух пальцев она мне показывала в аэропорту? Показывала! Это я тоже шутил, идиот, не подозревая, как был близок к истине.

И решил, что пора серьезно поговорить с Женой. По телефону. И потребовать внятных объяснений. С этой светлой целью я и прибыл в гости к Екатерине Гурьяновне. Как бы на блины. Вместе с Никитиным и Резо.

Встреча была радушной. Со стороны тети Кати. А вот Ника почему-то куксилась и дичилась. Мы решили, что это в ней гуляет обида. На долгое наше отсутствие. Хотя мы ей подарили колумбийские клипсы, похожие на океанские ракушечки. Нет, вторую половину понять нам, первой половине, не дано. Никогда.

Понятно, что мы отметили наливочкой, закусывая блинчиками, успешное завершение дела об экзотических стекляшках. Приятно сидеть в теплой, как лето, кухне, болтать невозможную чепуху и слушать, как в окно стучится слякоть.

Но, наверное, в нашем несовершенном мире существует какая-то вселенская сволочь, прячущаяся во мглистой слизи ночи и следящая оттуда, чтобы человек не забывался в своем уютненьком счастье.

Все началось с того, что мы направили Никитина в качестве мирной делегации к Нике. Мол, мирись-мирись, никогда не дерись.

Он отправился заключать перемирие, а мы с Резо и тетей Катей продолжили гулять. И было так хорошо, повторюсь, будто гуляли мы по кокаиновым плантациям. Или райским кущам.

Затем появился Никитин. Вид у него был такой, точно в него вонзили трехгранный штык, запрещенный, между прочим, всеми международными конвенциями по охране здоровья человека. По той причине, что вышеназванное холодное оружие при его умелом использовании наносит очень болезненные ощущения. Не тому, разумеется, кто, а тому — в кого.

— Саша, — проговорил он осторожно. — С тобой можно поговорить?

— Нельзя, — хохотнул я. — Ты чего, Никитушка, блинов объелся? Тетя Катя, ему более не наливать.

— Никитин, — обиделся Хулио. — Тут все свои. И вообще я могу выйти, вах!

— Детки, вы чего? — заволновалась Екатерина Гурьяновна. — Ой, чегось Ника чудит. Вот я ей…

— Ничего, тетя Катя, прорвемся, — поднялся я. Не люблю разговаривать на лестничной клетке. С друзьями. Но, видимо, надо. Может, мне хотят сообщить, что Колумбия решила стать частью Московского княжества.

Мы вышли в холодный общественный коридор. С клавишами ступенек, по которым, помнится, сбегала наша веселая весенняя «свадьба». Никитин закурил; это он делал в крайних случаях, когда собирался взорвать, к такой-то матери, объект стратегического назначения или когда невыносимо скучал.

Дом взрывать не было необходимости, скучать мы ему не давали, тогда что? Я ему напомнил о вреде курения и потребовал объяснений. Никитин начал издалека — с международного положения. (Шутка.)

— Алекс, я тебя прошу… спокойно, — сказал мой боевой друг. — Обещаешь?

— Никитушка, ты же меня знаешь, — удивился я. — Говори, в чем дело, еть-переметь, — занервничал. — Что за тайны мадридского двора?

И он сказал. Лучше бы он этого не делал. Как пишут в таких случаях хреновы романисты, земля разверзлась под моими ногами. Было такое впечатление, что подо мной взорвалась ядерная боеголовка «Томагавка» made in USA. Атомные всполохи всеми цветами радуги… Я закрыл глаза от ослепительной вспышки. Есть такая веселая инструкция по гражданской обороне: если ты оказался в эпицентре подобного взрыва, рекомендуется защищать буркалы. Чтобы потом не носить очки.

— Саша, ты как? — поинтересовались моим самочувствием.

— Ха-ха-хакеры, — попытался засмеяться я. — Ну, хакеры, е’ их мать! — И рявкнул: — Где она?! — И ринулся в квартиру.

Мой друг — за мной. Как бы за компанию. Хотя пытался прервать мое закономерное желание поговорить по душам. С Никой. И только потому, что ему не нравилось мое состояние. А какое оно может быть после отравления ядерными грибочками?

Несмотря на активное сопротивление, я прорвался в комнату девушки. Когда я хочу добиться цели, то легче остановить паровоз ФЭД, чем меня.

При моем появлении (с пыхтящим Никитиным на плечах) несчастная взвизгнула и спряталась за декоративную подушку. Эта подушка меня остановила, как заговóр. Я понял, что угрозами делу не помочь.

Любезно поинтересовавшись у Никитина, не устал ли он на мне кататься, я открыл вечер вопросов и ответов.

Сквозь рыдания, всхлипы, сопли и проч. Ника подтвердила все то, что мне уже имели честь сообщить. На лестничной клетке.

В чем же дело? Наверное, это будет кому-то интересно.

Оказывается, Полина, будучи человеком целеустремленным, что само по себе неплохо, решила провести собственное журналистское расследование. Как, черт подери, я был прав! И как. не поверил самому себе?! Да и как можно было поверить в такое сумасбродство и самоуверенную дурь? Как можно бороться против стихии? Нет, женщины, даже любимые, — это исчадие ада.

Но не будем нервничать. Хотя очень хотелось захватить ракетно-стратегический комплекс «Тополь» и устроить новый Карибский кризис.

Итак, в чем же дело? А все очень просто — каким-то образом Полина узнала, что в столице нашей Родины возникла российско-американская компания «Трайдед-херайдед ЛЛД» (название условное). Которая как бы занималась торговлей недвижимостью, а на самом деле — контрабандой детьми. Вернее, молодых будущих мам с двух-трехмесячными зародышами в их инкубаторских животах. То есть находили молоденьких, смазливеньких, ладненьких и глупеньких дурех, предлагали им поездку на полгода в США, полный пансион, рождение ребенка в стерильных условиях… А после усыновления дитяти каким-нибудь богатеньким, но импотентным семейством Ротшильда или Моргана мамы-инкубаторы получали на руки по десять тысяч долларов и отправлялись восвояси, на просторы своей отчизны. И все довольны — бизнес как бизнес. Когда есть обоюдное согласие. Хотя, конечно, действо сие криминально по своей сути. Но каждый, повторю, выживает в новых, будто бы демократических условиях как может. И нет в этом ничего плохого, если кто-то решил использовать для собственного процветания собственную молодую п…у. (Хотел выразиться более сдержанно, но не могу, мешает воспитание.)

Прознав про такую интересную для публики коллизию, Полина решила, что ее час наступил. Час удачи и успеха. Тем более она отвечала всем предлагаемым требованиям. Была молода, симпатична, здорова и… беременна на третьем месяце. Моим ребенком.

Какие чувства мог испытать я при таком известии? Конечно же, самые положительные. Такие положительные, что «стечкин» уже находился у моего лица и я был готов штурмовать посольство янки.

Меня остановила лишь мысль о том, что во всем виноват я. Я! И только я. Девочка что-то хотела сказать в тот летний день, когда чумовые мальцы поджигали тополиный пух… и не сказала. А я не обратил внимания на ее сомнения. И в аэропорту — эта странная группа «журналисток», мать их так. Ну, не бывает журналисток таких, Саша, не бывает. В таком неограниченном количестве. Только крупный идиот мог этого не заметить да еще на прощание помахать ручкой. Тьфу ты, позор на мою голову. Позор и проклятие! Наверное, это мой крест — получать такие удары судьбы. От женщин. Хакеров моей души.

К чести моей, стенания закончились быстро. Выяснив, что Полина уже вторую неделю не звонила, хотя должна была по уговору, я цапнул трубку. Не с целью объявить готовность № 1 по всем ракетно-стратегическим войскам — пока в этом не было необходимости. У меня имелось секретное оружие — Орешко. Своим сигналом я поднял его, вероятно, с постели или с жены, или с любовницы, поэтому был он со мной весьма нелюбезен:

— Алекс, ты? Ты с ума спятил? Третий час ночи! Что случилось?

— Случилось, генерал, случилось.

— Что-о-о?!

— Война, генерал, война…

И только после понял, что же я такое сказал. Понял это, когда услышал в трубке какие-то странные звуки, будто мой собеседник провалился в тартарары. Что произошло на самом деле, осталось покрытым мраком ночи, потому что раздались короткие. звуки тревоги… То есть, как я понял, объявлялась тревога по всему пространству двух мировых ядерных держав.

Думаю, свободным гражданам USA повезло. И очень. Первым моим естественным желанием было, конечно, посетить райский материк, чтобы воочию убедиться в прелестях капиталистического образа жизни. И устроить там великую февральскую социалистическую революцию. Чтобы благополучные яппи поняли, что счастье не только в ананасах и рябчиках, а в отсутствии оных и прочих продуктов питания. Но, увы, меня убедили, что корень зла находится здесь, на родной стороне. И если вырывать его, то здесь. Во-первых, в Штатах существует один Закон для всех, и есть опасность, что наши действия будут неверно истолкованы местными шерифами. Во-вторых, поскольку нынче в РФ главенствуют сила и беспредел, то шансы умыть кровавой юшкой господ из компании повышаются.

— Мы пока пойдем официальным путем, — сказал Орешко, собравший экстренное совещание. После падения ночью с кровати. — ЦРУ нам поможет.

— И Сидороффа можно подключить, — вспомнил Никитин. — Он всю братию щелкоперную поднимет…

— Ой, только этого не надо, — испугался я. — Повизжат, а толку…

— А ты лучше молчи, папаша молодой, — сказал Резо. — За девушкой смотреть надо, вах! Такой…

— Какой такой? — взбеленился я.

— А вот такой, — и Хулио провел рукой по собственному обвислому брюху.

— А пошел бы ты… к Фро! — рявкнул я. — Там, должно быть, уже готов маленький Резончик-бутончик…

— Вах! Что он такое говорит?.. Какой бутончик?

— Прекратите! — ударил кулаком по столу генерал Орешко. — Стыдно смотреть, бойцы, вашу мать, спецназначения. Чего орать? Лучше шагайте втроем в «Детский мир», — кивнул в сторону окна, там, на уличной площадке, бурлило торговое варево. — Закупайте памперсы, горшки, коляски…

— А мне-то зачем? — оскорбился Никитин. — Я тут вообще при чем?

— А знаю я вас, — отмахнулся генерал. — Кобели!

— Я не кобель, — со слезами на глазах проговорил Никитин.

— Да не кобель он, — защитил друга Резо, — не кобель.

Мы посмотрели друг на друга. В тишине. И такой, что было слышно, как в роддоме № 1 рождается будущий щенок[79]. И потом расхохотались. Не по поводу появления исполнительного участкового, а по причине всей абсурдности происходящего. Подобное не могло произойти нигде, кроме как у нас. И с нами, кобельсдохами. Хотя этого высокого звания мы недостойны. Поскольку Тузик, например, был последователен в своих действиях. И оберегал свою любимую до победного финиша. Благополучного финиша всех маленьких тузикообразных тепленьких существ. И почему я не пес? Никаких бы не было проблем. С сучками.

***

Какие могут быть действия у бойцов, обозванных кобелями? Верно, самые решительные. Без труда мы обнаружили нужную нам российско-американскую компанию по недвижимости. Демократия демократией, а учет строгий, как завещал великий Ильич. Слава Богу, не все погубили в чаду всеобщего ликования демоса.

Мы мечтали совершить скорую канитель[80], да не тут-то было. В тихом, уютном офисе, позволю себе употребить это словцо, находились только дамы. И когда мы ворвались и заорали дикими голосами:

— Всем лежать! — то команда была понята буквально и несчастные решили, что к ним ворвалась банда насильников.

К счастью, я вовремя понял щекотливость ситуации и брякнул:

— Всем стоять!

И тоже неудачно — дамочки захихикали. Как безумные. Наверное, на нервной почве.

— Всем оставаться на своих местах! — рявкнул я. — Налоговая инспекция!

Это подействовало, как стакан водки. Вот что значит найти точную формулировку. Подавившись смехом, весь женский коллектив принялся вытаскивать документацию… Понятно, что сей офис был прикрытием, не более того. Глава компании некто мистер Дж. Джеферри руководил московским филиалом с берегов Гудзона. Его заместитель, некто Лева Шишинский, появлялся крайне редко — один-два раза в месяц, а чаще всего звонил по телефону.

Я, оставив «налоговых инспекторов» проверять кредитоспособность компании, отправился на поиски знаменитой журналистки Елены А. Борсук. О которой знала общественность не только на земле, но и под, и над, и в Африке, и даже в Антарктиде — пингвины на льдине.

А если о ней все знают, то, следовательно, и она обо всех знает.

Мои поиски неудержимой журналистки по всем редакциям столичных газет закончились тем, что мы устроили автогонки по Садовому кольцу. Вернее^ гнался я на разбитом своем драндулете за мощной tojota, которая вела себя на дороге, как эмансипированная дама в светском обществе. Поскакать[81] мне удалось лишь с Божьей помощью. И крепких слов из народной лексики. В конце концов мне удалось подрезать импортную колымагу. С риском для собственной жизни. К счастью, реакция у журналистки и тормоза у автоигрушки оказались отменными. Впрочем, как и знания народной лексики. У приятной во всех отношениях Леночки Борсук, фурией вырвавшейся из коробки машины:

— Ты что, ангел мой! Совсем плох на голову и кое-что другое! — Естественно, это перевод, чтобы уши обывателя не завяли. Как бананы на февральском морозе. — Смотреть надо, козел! Ты меня понял, дорогой товарищ, или таки не понял? — и хотела меня подушить из газового баллончика, чтобы, видимо, я вспомнил прекрасное детство и правила уличного движения.

Как известно, я никогда не обижаю женщин. Я их уважаю, как рыцарь без страха и упрека. И поэтому, сдерживая все свои чувства и руку, которая предательски нырнула за «стечкиным», я объяснился как мог. Хорошо, что меня в Конторе научили разговаривать с женщинами. Что-что, а понимают они меня с полуслова.

— Посидим, поокаем, — кивнула знаменитая журналистка на свой лимузин. — А я уж решила, что очередной пострадавший от слова…

— Неужели еще кто-то обижается?

— X то нет! Народец звереет, а власть жиреет… Вчера была на свадьбе сынка одного «хлебного барона»…

— Не в качестве, надеюсь, невесты? — позволил я себе пошутить.

— Инкогнито, — хмыкнула журналистка. — Морды — во! — Покрутила рулевое колесо. — Ни стыда, ни совести. Пир во время чумы, ей-Богу. — Отмахнулась. — Ааа, что там говорить. Слова нынче как медный грош… — И почти без перехода: — Полина-Полина, разумненькая девочка… Самолюбивая… Ну, я от нее чего-то в этом роде ожидала, если честно. Ох, дурочка… — Покачала головой. — Наша ассоциация может подключиться…

Я поморщился: ассоциации создаются, чтобы пить пиво и писать красиво, и попросил вспомнить последние встречи. А вдруг Полина сообщила ей нечто такое, что тогда не просчитывалось?.. Не помню, пожала плечами Елена А. Борсук, когда это было. Какой журналист будет дарить другому золотую жилу?

Я вздохнул — можно было утешить себя уже тем, что я познакомился с интересным человеком. Но даже он не в состоянии помочь в такой патовой ситуации. Я было открывал дверцу теплого и уютного домика на колесах, когда журналистка сказала:

— Красный «шевроле» помню… возле ворот университета… После нашей последней встречи… Поля туда нырк, а там такой… крупногабаритный бычок… Я еще удивилась, да-да, удивилась… Несоответствию…

— Такая пачка семь на восемь? — показал я размеры на себе. — Челочка борцовская…

— Не знаю, как челочка, но из бывших, похоже, спортсменов…

— Бармалей, — процедил я сквозь зубы.

— Что?

— Спасибо, — и галантно поцеловал руку. — Елена Анатольевна, если будет девочка… Еленой…

— Будет мальчик, — улыбнулась журналистка.

— Почему? — хмыкнул я. — А мне так кажется.

— И мне так кажется, — рассмеялся я. — Всего доброго.

— Удачи, — пожелали мне.

Ура! Да-да, удача, кажется, поворачивалась ко мне лучшей своей стороной. Бармалей! Самая надежная рекомендация для компании, поставляющей за бесценок достояние РФ в заморский край, где главная платежеспособная карточка у части мужского населения недействительна.

Теперь задача упрощается — найти Бармалея, взять его за борцовскую челочку и попросить быть откровенным, как на исповеди. Захочет ли он исповедаться? Не знаю. Но, думаю, металлический, пахнущий солидолом и смертью ствол у виска будет куда требовательнее, чем всепрощающий, добренький, католический папа римский.

Нетрудно догадаться, что моим следующим культурным мероприятием было посещение «Националя». Москва мерзла от февральского, порывистого, мокрого ветра. Колеса автомобилей и прохожие месили грязную снежную кашу. Казалось, весь продрогший, сумеречный город потерял веру, что когда-нибудь наступят другие времена. Теплые. Как острова в океане.

Гостиница встретила меня праздничными огнями, нахохлившимися проститутками и строгими фельдмаршалами в ливреях.

— Эй, куда, молодой человек? — подал голос алешка[82].

— Батя, бомба в здании, а вы хавы пооткрывали, — пошутил я.

— Бомба? Какая бомба?! — обмерли стражи у дверей.

— Авиационная, — брякнул я.

Тут к отелю подкатили два патрульных «мерседеса» с новогодними сигнальными огоньками на крыше. Как бы в подтверждение моих слов. И я смог спокойно продолжить свой путь. В гостиничных лабиринтах.

Найти человека в здании несложно. Как бомбу. Главное, чтобы он имел место быть. Тем более если его окружение похоже на него самого. Правда, высоким интеллектом спортсмены-братцы не обладали и принялись выпытывать, кто я такой и зачем мне Бармалей. Выразительно при этом играя дубовыми битами, решив, наверное, что моя голова самый удобный предмет для игры в бейсбол.

Пришлось доказывать обратное. С помощью «стечкина», который ржавел без работы. Знал, что оружие отрицательно действует на детскую психику, но, увы, я не Ушинский, это правда. Надо сказать, меня поняли сразу и соединили через космос с господином Бармалеем. Тот вспомнил меня, и я был любезно приглашен на прием. Что само по себе было приятным событием.

Кабинет напоминал выставку спортивных достижений общества «Трудовые резервы» — кубки из дешевеньких сплавов, хрустальные горшки, на стенах дипломы в рамочках. Застывшая память прошлых побед. Хозяин кабинета не изменился — был уверенный, как бандит, и деловой, как государственный чиновник.

Мы сели за столик с видом на Тверскую, погружавшуюся, как океанский лайнер, в пучину мглистой, вечерней пурги. Я коротко изложил проблему. Бармалей задумался, как депутат над нуждами народа. И своими.

— Тухлое дельце, да, — покачал головой. — Меня же уроют в три минуты, если… Сам понимаешь, мужик, да?

— Не понимаю, — проговорил я.

— Эх, Поля-Поля, знал бы… — Вздохнул. — Нет, мужик, ты меня прости… Но шкура мне моя…

Тут раздался хлопок, будто открыли бутылку шампанского. Или далеко взорвалась авиационная бомба. Нет, оказывается, это «стечкин» проявил самостоятельность, выплюнув пулю в сторону музея спортивной славы. И весьма удачно. Хрустальная ваза, искрясь алмазными кусками, разметалась по кабинету.

— Ты что, мужик? — последовал тихий и грустный вопрос. — Я из тебя….

Я занервничал от угрозы, и вторая стекляшка разметалась по стене. Красивым бисером. Такие мишени во всех отношениях удобны — сразу виден положительной результат.

— Ну все, все, да! — заорал Бармалей. — Что тебе надо?

— А еще есть «шевроле», — вспомнил я. — Люблю взрывать красивый тыхтун с вертуном.

— Ты — мент, да?

— Нет, товарищ, я куда хуже… Ты, детка, крутой, но я еще круче, как кипяток… — Много говорил, правда, имею такую слабость, но что делать, надо уметь переубеждать собеседников. — Смотри, не ошпарь шкуру…

— Да иди ты…

— Говори, куда, говори, к кому, пойду, родной…

И в этот напряженный момент — тук в дверь. И, не дожидаясь разрешения, проклюнулся дубовый, как бита, колган[83] исполнительного лакея:

— Артем Борисович, эвакуация. В здании бомба.

— Что?!

— Да-да, бомба… Срочная эвакуация.

— Что за бред? — не поверил Бармалей и посмотрел на меня.

— И, может быть, под «шевроле», — хмыкнул я. — С дистанционным управлением. — И похлопал себя по куртке. Аккуратно, но с чувством. — Ну, что? Считаем до трех? Раз…

У моего собеседника был выбор: верить или не верить. Наверное, мои предыдущие действия убеждали в том, что предпочтительнее первый вариант, чем второй.

— Два!

— Ну хорошо-хорошо, — пригладил свой чубчик. (Помнится, и я такой чубчик держал. Эх, Санька-Санька, где твой золотой чубчик, где те золотые деньки?) — Только уговор — я ничего…

— Нет проблем, — ответил я.

Что там говорить, приятно иметь отношения с теми, кто желает помочь. Неважно, по каким причинам он это делает. От чистого сердца или сидя на авиационной бомбе. Главное, чтобы помощь была своевременна. Бармалей, в миру Артем Борисович, герой борцовских ковров, такую помощь мне оказал; и я сказал искреннее «спасибо» за то, что он вспомнил, как его, маленького колобка, водила на тренировки девочка Полина.

Покидая «Националь», я не мог не обратить внимания на некоторую сумятицу, царящую в коридорах и вестибюлях. Было такое впечатление, что в отеле заложена бомба. Видимо, я не ошибался в своих смутных предположениях. Потому что все туристы бегали с выпученными чичи-чиги и заполошно орали: фаер-фаер! Администраторы и обслуга кричали, что вовсе и не пожар, а бомба. Тут еще появилась группа военизированных людей с псом Алым, который от усердия облаял обкуренную в дым девятую супругу аравийского шейха Аль-Абдуль-Гам-Нассера; понятно, девушка от такого обхождения завизжала, как стадо павлинов в нефтяном дворце супруга.

То есть начался такой бедлам, что я решил удалиться. От греха подальше. Может быть, и вправду какой-нибудь исламский фундаменталист спрятал фугас в покоях обожаемого владыки всей Сахары. Известно, что Восток — дело тонкое, и поэтому кому куда, а мне в западном направлении.

Очевидно, что информация от господина Бармалея меня заинтересовала. В противном случае я бы отправился домой дрыхнуть у знойной батареи отопления, а не квасить вечернее шоссе в промерзшей колымаге. Куда же я ехал на ночь глядя? Вместе с друзьями, которые тоже пожирали холодные километры, как пломбир. На джипе и по другой скоростной трассе. Целью нашей поездки была зимняя избушка ресторана «Русь». По утверждениям Бармалея, там любит отдыхать от трудов воровских Лева Шишинский, по прозвищу Шиш, шестерка сучья, имеющий непосредственный выход на владельцев компании.

Была суббота, а именно по выходным дням Лева любил отдыхать. В обществе двух телохранителей и цесарок[84].

И мы решили составить ему компанию. Чтобы вечер для именинника проходил весело и с неожиданными по возможности сюрпризами. Ведь так мало радости вокруг, и это печальный факт нашего бытия. Больше праздников, господа, больше и разных!

Островерхая бревенчатая избушка притулилась к лесу задом, а к дороге передом. Гирлянды перед входом, оставшиеся после Нового года, плясали на студеном ветру. Липкий снег покрывал коростой автомобили на площадке. Под родным снежком угадывались импортные металлические коробки, не приспособленные к нашей суровой и простой действительности. Через год-другой от них останется лишь ржавая труха. Впрочем, ржавеет и создатель их, человек. И нельзя остановить этот разлагающий, мерзкий процесс. И каждое мгновение, каждая секунда — минута — час ведет нас к вечному покою. И спасение, повторю, одно — наши подснежники[85]. Право, я никогда не задумывался над тем, что по свету может бегать еще какой-нибудь Санька, зеркальное отражение мое. Никогда не задумывался, к сожалению.

И что же теперь? Моего Саню хотят насильно пересадить на искусственную почву, чтобы из него вырос благополучный янки, никогда не задумывающийся о том, что есть великая гибнущая страна. Которая возродится из мрака бездны. Возродится, е’ ваш кремлевский род, возродится, потому что я верну Саньку в этот родной край, тяжелый для жизни и прекрасный для души. Да простится мне этот высокий слог, выражаюсь я на нем в исключительных случаях. В торжественных. Когда чувствую, что скоро будет большая жатва. Для старушенции с сельхозинвентарем.

Наконец подковылял джип, весь в снегу, похожий на механизированные сани. Мои друзья вывалились из транспортного средства, как добрые купцы, желающие гульнуть ночку. Я присоединился к ним, и мы втроем заявились в окультуренный общепит, напоминающий как бы русскую избу. Самовары, лакированные ложки-плошки, матрешки… Туфта для любителей экзотики с берегов Темзы, Сены, Потомака и прочих водоемов мира.

Лакеи в рубашках а-ля русс с алыми кушаками встречали дорогих гостей. Очень радушно, даже несмотря на наш скромный, дорожный вид. И то верно, какой еще сумасшедший попугайчик[86] залетит в такой дремучий угол? Да еще в такую плаксивую пургу.

Мы сели за столик и заказали ужин. Скромный. Чтобы не отвлекаться на прием пищи. В зале помимо нас имели честь присутствовать три пары, очень похожие одна на другую: она -молоденькая ласточка[87], он — жирный, вальяжный кот; она — щебетала, он — мурлыкал… Несколько начинающих коммерсантов в пиджаках цвета плакучей ивы заговорщически обсуждали проблемы рынка. Наш подопечный, кажется, доблестно отсутствовал. Да, хлебая щи, горячие, как угли, я скоро обратил внимание, что лакеи таранят подносы в потайную дверцу. Из коей при открытии доносился прибой быстротечного праздника. Кто может себе позволить отдельную кабинку, как в хез тресте? Верно, тот, кто нам нужен. Если мы ошибаемся, нас поправят.

Через четверть часа из потайного помещения вывалились две лакшовки[88] и, похихикивая да ломая каблуки, прошли в место общего пользования. Я тоже почувствовал необходимость позвенеть струей.

И весьма результативно. Слышимость была, как в театре. Девицы пожурчали, точно весенние ручейки, закурили и принялись обсуждать животрепещущие проблемы, кому давать и сколько брать.

— А ты, Любонька, не стесняйся, чай, п…а не казенная, — учила более опытная свою подружку с забавной фамилией Краденая. — Когда они хочут, режь по максимуму. И «капусту» вперед. Сначала зажми зелень, а уж потом член… Я те’ говорю.

— Да я так не могу, Орлиха, — мучилась честная девушка Люба. — Хотя, конечно, обидно. Я вчера отсосала у Шиша, а он мне ни шиша… Завтра, говорит. Разве так можно?

— Е’ твою мать! — заорала Орлиха. — Я что, Шиша не знаю… Да он сам бы себе сосал, как слон соску, сука такая! Жадный! Что я, Леву не знаю? Однажды чуть не откусила, блядь буду. Зажала зубами и… плати мани-мани. По сверхурочной таксе. Или гуд бай, Америка!

— И что? — несмело поинтересовалась Краденая.

— А куда он… — засмеялась многоопытная лярва. — У них там все, милая, все мозги, вся жизнь… Помни, ты — хозяйка, а они гости в этом е’ мире. Так что вперед и с песней!

И они зацокали прочь. Выполнять вновь поставленные задачи.

Я вернулся к друзьям, которые позволили себе от одиночества употребить коктейль Б-52. И теперь в их глазах метались маленькие искрящиеся американские бомбардировщики с напалмовыми фугасами на борту.

Я сделал внушение товарищам по оружию, и мы обсудили наши дальнейшие действия. Мы решили повязать Леву на выходе из родной избушки. Будет он тепленьким, если судить по количеству тары, отправленной в потайную каморку. Телохранителей же надо нежно схозировать[89] в сугробах на некоторое время. А вот что делать с дамами, этими опасными пираньями? Ничего, однако беречь от них мужское богатство, предупредил я друзей.

Через час упитанный заяц[90] уже болтался на заднем сиденье джипа, как в мерзлой проруби. Все оказалось намного проще, Лева вывалился отдохнуть душой на унитазном лепестке. Один. Потерял бдительность, это правда. Был весел и находчив, этакий обаяшка. Чувствовалось, что качается по ресторану купчишка этой жизни.

Мы, немилосердные, выдернули его из керамического лепестка в момент наивысшего блаженства. Легкий удар по темени затемнил нового демократического буржуа. И с веселыми шутками да прибаутками мы поволокли товарища Шишинского в лес. К елям с шишками. Чтобы он малость там протрезвел. Крепкий алешка из бывших полковников Генштаба помог нам — открыл дверь с укоризной, мол, вот так всегда Лева злоупотребляет, упивается, как в последний раз.

— Ничего, батя, сейчас мы его проветрим, голубчика, — пообещали мы. — Будет как попугай в холодильнике…

— Ааа, это из анекдота, — осклабился служивый. — «Какой я попугай, — похлопал руками, как крыльями, — пингвин я, еть’ твою мать!»

— Точно, отец, — сказали мы на это. — Дверь закрой, а то радикулит загуляет. По тебе. А мы сами погуляем. Для восстановления сил.

И мы сдержали свое слово — гулять так гулять. Елки зеленые. Брызги шампанского! И мчались по обледенелой трассе, вперед-вперед, к огням большого города, под их пусть эфемерную, но защиту.

К обморочному рассвету мы уже знали, где находится основная штаб-квартира компании. Это удалось не так легко, как хотелось. Лева Шишинский нагадил себе в штаны, но отвечать на поставленные вопросы отказался. Наверное, он хотел умереть мучительной смертью героя. Или страх перед всемогущей Америкой застил ему разум? Не знаю. Пришлось проводить профилактическую беседу. Со «стечкиным» в руках. Я тиснул ствол в хавло и поведан миру о нехорошем поведении Левы с девушками, которым он отказывается платить за их благородный и честный труд. Мой упрямый собеседник покрылся испариной и принялся мандражировать, как заяц под вечнозеленой елочкой. А я, следовательно, был волк? Если волк, то добрый. Даже терпеливый Резо не выдержал и шлепнул по шишинскому шнобелю. Правда, больно — фря буржуйский умылся кровавой юшкой, но отвечать все равно отказался. Никитин не выдержал и уснул от такой тягомотины. Я же сдерживал себя как мог. Известно, что выдержка у меня, как у разведчика в тылу врага. И поэтому долго терпел мужество «нового русского». Видимо, он решил, что мы очередные бандиты и вот-вот на нас обрушится карательный РУОП. Я попытался втолковать собеседнику его же ошибку. Заблуждение. Он не поверил. И зря. Раздался случайный выстрел, и пуля-дура продырявила лодыжку герою. Такое иногда случается с машинами[91]. Ну, понятно, что начались страдания и болезненные причитания. Хорошо, что мы находились на полузаброшенном дровяном и теплом складе, где было много-много мелкой стружки. А то бы все эти вопли разбудили законопослушных граждан — зачем их нервировать, им утром на трудовую вахту. И даже после этого Лева не желал раскрывать страшную тайну. Пришлось использовать стружку в качестве присыпки… А что делать? Если под рукой нет медицинских средств для помощи пострадавшим от несчастного случая?

От моих щадящих методов лечения мужественному махлаку[92] сделалось дурно, как христианскому проповеднику в устье Амазонки от любви к его аппетитному телу аборигенов местного племени.

Да-да, каюсь, я жесток и немилосерден. Но нет у меня времени на душеспасительные беседы. Слишком высоки ставки — я могу потерять того, с кем еще не знаком. Однако кто живет и собирается в самое ближайшее время пробиться в этот жестокий, яростный и шумный мир. И если я не способен его защитить сейчас, о чем можно тогда говорить. В будущем.

И ближе к печальному рассвету мой собеседник наконец понял, что проще ответить на вопросы, чем преждевременно убраться. Вместо того чтобы радоваться жизни. Во всех ее чудных и прекрасных проявлениях.

Словом, я еще раз убедился, что с любым человеком можно договориться. По-хорошему. При условии, разумеется, ежели он душевно к тебе расположен. И все будет тики-так. Никаких проблем.

День прошел в хлопотах. Больше всех повезло Резо, он остался дежурить у поврежденного тела господина Шишинского. Мы с Никитиным завезли им колбасы, хлеба и безалкогольных напитков и в полдень уже находились в дачно-заповедной местности, что в южных широтах столичной области. Там обнаружили обновленную каменную усадьбу семнадцатого века. Она была окружена декоративным забором, но пространство простреливалось телекамерами. По утверждениям Левы, в охране здания участвуют человек десять — двенадцать. Морские пехотинцы USA. (Шутка.)

В самой усадьбе находится сложный лечебно-исследовательский комплекс по подготовке товара на экспорт. Обслуживают его самые опытные врачи-специалисты. И некоторые, кажется, именно из Нового света.

Информация о беременных, обращающихся в свои районные или специализированные поликлиники, тут же поступает на компьютерный пульт управления. После обработки всех данных начинают действовать агенты. Их благородная задача — убедить молоденькую жительницу РФ сделать хороший и выгодный бизнес. Затем формируется мобильная группа, заключается взаимовыгодный контракт — и в Америку. Там девушки находятся под постоянным медицинским контролем, занимаясь легкими учебными программами по делопроизводству, бухгалтерии, домоводству и проч. Когда наступает время «Ч», то роды происходят в самом гарантированном месте мира. В смысле их успеха. После рождения ребенка мать проходит реабилитационный курс и через неделю с десятью кусками зеленой массы отправляется на родину. Естественно, без дитя. Но с добрым кусом.

Система продумана до мелочей, контракты идеальны, ни один суд под этой луной не сможет найти доказательств нарушения прав матери и ребенка.

Руководил «приусадебным хозяйством» некто Файнер Марк Абрамович, в прошлом гинеколог, а ныне представитель компании. На российской земельке.

Мы провели необходимые оперативные мероприятия для ночного штурма и отправились в Смородино. Отдохнуть и пополнить боезапас.

Были встречены радостным собачьим клубком. Даже барон Тузенбах выбросил мокрый шершавый обмылок для дружеского приветствия. Дед Евсей обжился в дому, признавшись, что переехал сюда на правах хозяина. Во всяком случае, так он себя чувствует.

— И хорошо, Евсеич, — сказал я на это. — Будешь нянькой.

— Да неужто? — обрадовался старик. — Давно пора наследить… Да, я вон скоко… своих поганцев… Господи, прости мя, грешного… на ноги… По такому случаю… того?

— Нет, Евсеич, — сказали мы. — Рано. Америка напала на Расею. Будем отражать нападение. Трезвыми, — и в подтверждение своих слов выбрали из лежки практически весь оружейный арсенал. Кроме мортиры 1812 года. — Евсеич, тайну хранить умеешь? — спросили мы. Так, на всякий случай.

— А? Чего? А как же? — охренел дедок до конца дней своих. — Такя это… я — Зорги, ей-ей. — Взялся за голову. — Едрить ее, Америку, мать, неужто взаправду полезли империалисты…

— Пока тихой сапой, Евсеич, — проверял я АКМ. — Ты не волнуйся. Отразим нападение. И даже более того…

— Ага-ага, сынки, — растерянно захихикал старик. — И более того… А чего того-то?

— Евсеич, отдыхай, — посочувствовал я ему. И вытащил из закромов родины «мерзавчик». — И помолись за нас.

— Так я ж не умею, сынки…

— Как умеешь…

На том и порешили. Затем сели перекусить. Всем коллективом — и люди, и звери. Тушенкой, удобной для употребления как одним, так и другим. Понятно, что Евсеич, хлопнув стакан ханки, просветлел, как родник:

— Хлопчики, вы себя того… берегите… А того… помру я без вас…

— Евсеич, победа будет за нами… — Обвешивались железом, как новогодние елочки игрушками, готовя себя к ближнему бою.

Дедок глянул на нас и восхищенно пробухтел:

— Цацы!.. Какие там, к ихней е’ матери, Рембы… Вдуйте, сынки, империализьму… Чтоб летели и пердели… Етить их!..

Что и говорить, голос народа воодушевлял. И мы отправились в путь, как только из реки Смородинки поднялись сумерки, точно неисчислимые империалистические рати.

Через час мы уже навещали хворого Леву Шишинского. И обожравшегося докторской, кстати, колбасой Хулио. Они нам были нужны: Резо в качестве специалиста-подрывника, а господин бизнесмен в качестве ключика. От усадьбы.

Правда, Лев для видимости было заартачился, мол, он не ходок без приглашения. Пришлось прострелить ему очередную лодыжку.

Это я так шучу. Нервничаю потому что. Хотя вынужден был предупредить строптивца о последствиях его взбрыков. Он согласился, что был неправ и полностью осознает свои ошибки. Вплоть до того, что готов пристрелить Файнера, поца по природе своей, заставляющего заниматься распылением отечественного генофонда по миру.

— Э нет, — сказал я на это. — Он-то нам нужен живее всех живых. — И предупредил боевые единицы: — Будем работать нежно, но эффективно.

— Не понял, — сказал Резо. — Как работать?

Я покрутил под его носопыркой увесистым кулаком: нежно, мой друг Хулио, нежно, как с любимой в койке.

— Ну так бы сразу и сказал, — резонно заметил Резо.

План операции «Дитя» был разработан по всем законам антитеррористической деятельности. Главное — внезапность, натиск и тишина. По возможности.

В 23.00 мы начали действовать. Поначалу заминировали пластиковой взрывчаткой все транспортные средства. Зачем? А так, на всякий случай. Как это нам удалось, если все пространство, напомню, простреливалось телекамерами? Дело в том, что наши отечественные самородки после бутылки родной изобрели заморочку, способную блокировать всю систему наблюдения. Минуток на пять. То есть картинка с видом на лужайку повторялась как бы в прошлом времени. Минуток пять. А за такое время можно унести Б-52 вместе с экипажем. Так что, проведя предварительную подготовку к вторжению, мы приступили к исполнению давней мечты познакомиться поближе с экс-гинекологом Файнером, популярной жопой в медицинской (и не только) зоне.

Господин Шишинский открывал вечер знакомств: мы его поставили у парадной двери, как доброжелательный манекен, и он эту роль исполнил, как Сара Бернар роль Гамлета.

Во всяком случае, железобетонная дверь приоткрылась для позднего гостя. Гостеприимный лучик света манил… Мы не могли отказаться от такого любезного приглашения. Невежливо отказываться. Можно прослыть невоспитанным гордецом. А гордость у нас, как известно, не в почете. И поэтому заглянули на огонек. Правда, ног не вытирали, было, признаться, не до этих штиблетных церемоний. Мои друзья были заняты удушением двух молоденьких секьюрити. Шейки у них оказались то-о-оненькими, очень удобными для этих воспитательных целей и гранта[93]. Я же скакал по мраморной лестнице горным козлом. Третий секьюрити за столиком был нетороплив, как зять у тещи на блинах, он так ничего и не понял, счастливчик, — легированный тесак впился в приоткрытый рот. Куда он собирался заслать кусок сандвича. Как говорится, не ешь на рабочем месте, это вредно для здоровья. Четвертый, позевывая, вышел, видимо, на оздоровительную прогулку перед сном. И получил заряд бодрости в область паха, а затем по вые. Удобным прикладом АКМ. Я уже хотел было порадоваться за успех операции, но тишина внизу лопнула яростными звуками — заработали КЕДР Резо и «клин» Никитина. Значит, враг наступает. На эти веселые звуки в коридор выпрыгнули двое мясников[94], если судить по их зверским оскалам. Пришлось и мне пошуметь во славу отечественного боевого оружия. Возникает естественное сомнение: да это ж какая-то легкомысленная брехня, а не война двух держав. Почему мы шагаем по трупам, как по опавшей листве в осеннем ЦПКиО?

Отвечаю для тех, кого многократно роняли в детстве на ступеньки родного дома. Не мы такие великолепные и боеспособные Рембо — это они все потенциальные жертвы своего непрофессионализма. Вероятно, каждый из них демонстрировал приемы рукопашного боя только в койках марушек. Повышать политическую и боевую подготовку, товарищи жмурики, необходимо совсем в другом месте. И в этом заключалась их существенная ошибка. Никто не виноват. Кроме них самих. И хватит об этом.

Потом в одной из комнат я обнаружил растрепанную крупногабаритную матрону, видимо, отвечающую за культпросветмассовую работу среди воспитанниц. Увидев меня, она набросила на себя одеяло и завопила истошно:

— Насилую-ю-ют!

— Мадам, — поклонился на это я. — Был бы рад, да долг превыше всего. Будьте добры, где покои господина Файнера?

Разумеется, моя речь была более экспрессивна, но за суть отвечаю. Что-что, а с дамами я обращаться умею, это факт моей биографии. И через минуту уже находился в кабинете, похожем на покои Юлия Цезаря. Если я верно представляю древнеримскую роскошь. Особенно впечатляла огромная люстра, плавающая под потолком в хрустальных огнях. Возле открытого сейфа мылился отекший от переживаний и геца гражданин.

— Здорово, хряк, — рявкнул я. — ОБХСС! Все документы на стол.

— ОБХЗЗ? Какая ОБХЗЗа? — изумился Файнер, ломая язык. — Я есть подданный Юнайтед Стейтс оф Америка, вы не имееть права…

— Власть переменилась, гражданин Файнер, — отвечал я. — Так что учи родной язык заново…

— Я выражаю протест против…

Чего не люблю я, так это яркого света и мудаков под ним; они кажутся еще омерзительнее, как жижа в выгребной яме. Может быть, поэтому я позволил себе некую вольность — автоматные очереди принялись гулять по хрустальном облаку… и хрустальный град обрушился на протестующего жоржика[95].

Когда я выгреб тело из-под обломков былого имущества, то господин Файнер проникся ко мне отцовской добротой. Всегда надо приходить человеку на помощь. В трудную для него минуту. И он ответит тем же. Быть может.

Тут еще явились мелко простреленные, но радостно возбужденные ближним боем мои друзья, сообщившие, что они зачистили территорию. А те, кому повезло увернуться от шальных свинцовых пчелок, в основном это медицинский персонал, отдыхают в подвальной лаборатории, где есть все для здорового и продолжительного образа жизни. Непрезентабельный вид моих товарищей и последние новости из их уст привели господина Файнера в трепетный ужас. Он окончательно убедился, что власть переменилась и лучше для здоровья с этой властью сотрудничать. То есть если страны хотят найти общий язык, они его находят. Даже в таких экстремальных условиях.

Я вкратце изложил суть проблемы, и, что интересно, меня сразу поняли. Без каких-либо вопросов. Тут же по космической связи был обнаружен материк, зря, по-моему, открытый Х. Колумбом. Начались напряженные переговоры. Там, в USA, решили, что тут, в СССР (б), мы собираем клубнику на февральских грядках. Пришлось переубеждать — весь автопарк был отправлен на небеса для уборки звездного мусора. Ясный гром среди глухой российской ночи, вероятно, достиг ушей мистера Дж. Джеффера. Он вытащил из них бананы, и мы пришли к компромиссному решению: через двенадцать часов приедут представители компании, чтобы на месте убедиться в правдивости моих слов. И подсчитать убытки. Я опускаю некоторые несдержанные высказывания в адрес Соединенных Штатов и отдельных их чванливых поданных, чтобы piece был во всем piece, а не наоборот. Скажу лишь одно: дерьма хватает по обе стороны океана, увы.

Что же потом? Я прошелся по местам военных действий — будто смерч провьюжил по прелестному уголку Канзас-Сити. И это не считая тлеющих в ночи автотранспортных остовов. Умеем работать, если очень надо.

Затем из подвала были выпущены эскулапы, опечаленные такими бурными событиями. Они уж думали кушать зеленую лужайку из импортных шойлов[96] до бескрайности, ан нет, явились три крези-вредителя и устроили вселенский треск, порушив все радужные и перспективные планы на будущее. Чтобы отвлечь короедов в белых халатах, я убедительно попросил их заняться уборкой помещения от покойников, которые уже не представляли для жизни никакого интереса и могли лишь протухнуть, как плоды манго. Моя просьба нашла понимание в массах. Что-что, а наши люди еще не разучились доброте и отзывчивости. Несмотря на преследующий их оскал капитализма.

Потом, выражаясь бесхитростно, наступили часы ожидания. Не люблю ждать. А что делать, когда представители компании, кажется, решили притащиться к нашим студеным берегам на белом пароходе? Шучу-шучу. Хотя, как выяснилось позже, я оказался прав. Почти.

Потому что в час назначенный из лесочка выплыл белый пароход. Правда, на колесах. И знакомый мне до боли. Своим знаком-бумерангом на багажнике. Проклятие! Подумалось, что я заснул. Нет, это был не сон. Это была жизнь, полная абсурда, парадоксов, стечения обстоятельств, нелепостей и проч.

Чему удивляться? И я не удивлялся. Даже когда из автомобильной каюты выбрался генерал Орешко в пыжиковой, еть, шапке, а за ним — Анна Курье. В русских, бля, соболях. А за ними — еще несколько американизированных жохов. С голливудскими улыбками.

Чему тут удивляться? Я нашел Дж. Джеффера, он нашел хакера, тот нашел генерала, генерал нашел меня… Великий круговорот человеческого идиотизма в природе. На том стоим.

После официального представления началась невнятная сутолока. Как я понял, высокая комиссия решила-таки посчитать убытки прежде, чем сесть за стол переговоров. Боюсь, всему виной был наш генерал. Он ходил за чужими клерками и скрежетал зубищами, как проголодавшийся аллигатор в мутном водостоке Нила.

К счастью, я был занят светской беседой. С дамой. И делал вид, что любуюсь ее шелковистыми соболями. Не знаю, но мне больше нравилась летняя девочка в платьице из хлопка… Та девочка была живая…

— А ты, Саша, такой же, — улыбнулась Анна, да так, как полагается на подобных мероприятиях. — Что же ты так разбушевался, Александр?

— Знаешь же.

— Знаю.

— И что?

— Намудили, товарищ боец, — снова улыбнулась, словно говорила о погоде. Что может быть прекраснее февральской мороси. Для дохлых соболей.

— Знаю, — признался я. — И что?

— Нет, ничего, — пожала плечиком. — Можно ведь было и без этих эпохальных событий.

— Нет, нельзя, — буркнул. — Какие еще вопросы?

— Как сына будешь звать-величать?

— Какого сына? — не понял.

— Саша, ты, кажется, контуженый?

— Да нет вроде, — потрогал себя. — Какого сына-то?

— О Господи! Ну, Смородино! — закатила очи к люстре.

— Моего, что ли?

— Ну да.

— Что?!

— Родила богатыря. Четыре четыреста. Вчера.

— Уррра! — заорал я и нечаянно, каюсь, нажал на спусковой крючок АКМ. Остатки хрустального града хрустнули вниз. На головы зазевавшимся клеркам. И генералу Орешко. Которому повезло больше всех, поскольку был защищен пыжиковой шапкой.

— Селихов! — затопал он ногами по хрусталю, усиливая тем самым общую сумятицу. — Прекрати это безобразие!.. Э, не трогай меня…

— Орешко, братушка, — обнял его. — У меня же Санька! Четыре четыреста. Вчера. Родила богатыря.

— А кто платить за все это будет, — вырывался генерал. — Пушкин?! Или кто? Ты?!

— Орешко, ты ничего не понял! У меня сын! Санька. Четыре четыреста. Вчера. Родила богатыря.

— Уберите от меня этого психопата! — взъярился генерал. — Или я его пристрелю.

Тут на его вопль появились Никитин и Резо, которые до этого прятались от гнева руководителя, и с рьяной услужливостью взяли меня под белы ручки. И повели на февральский ветерок, чтобы выстудить из меня торжествующую радость. Глупцы! Они не понимали, что такое: четыре четыреста. Вчера. Родила богатыря! Они этого не могли понять, их, дуралеев, можно было только пожалеть.

Протрезвел я от хмельной новости, когда мы сели за «круглый стол» переговоров и мне сообщили, что убытки компании составляют три миллиона четыреста пятьдесят две тысячи девятьсот девяносто девять долларов и тридцать девять центов. Ну и что, не понял я. А то, объяснили клерки, эту сумму надо уплатить в казну компании, и только тогда будет возвращен мой ребенок. Мне.

Не буду говорить о своих новых чувствах. Их не было. Были эпитеты по поводу скряги дядюшки Джо и фольклорная музыка, которую клерки внимательно выслушали, посчитав это, видимо, бесплатным приложением к вышеуказанной сумме. Фраза:

— Вы … …! Совсем …! Где я такие … башли …! — была ключевой, при этом рука сама тянулась к «стечкину». К сожалению, генерал и два моих боевых товарища повисли на ней, мешая моему желанию использовать пушку в качестве весомого аргумента в споре.

Как всегда, в конфликт вмешалась женщина. Анна попросила меня выйти. Вместе с ней. Зачем? Может быть, решила ссудить в долг? Или взять в качестве секьюрити для своей фирмы?

— Саша, — сказала она. — Ты меня прости, но у тебя же Феникс.

— Ну и что? — огрызнулся. — Тебе-то что? И кто вообще сказал?

— Догадайся сам.

— Орешко, кто еще?

— Ну и…

— Что?

— Саша, ты идиот! — вскричала Анна. — У тебя Феникс, едрить твою!

И тут наконец я все понял. Что называется, озарило, е’! Просто, как в детстве, когда мы меняли марки на кошачьи какашки и наоборот. Боже мой, наверное, меня контузило-таки в бою. Хрусталем. Или, быть может, этот алмазный булыжник не представлял никакой ценности? Для меня. Никакой. Порода — и порода. Где-то там, в смородинских недрах. Под бочкой с малосольными огурцами.

Вот так всегда. Не знаем, что имеем, не знаем, что теряем. А когда теряем, смеемся. Чтобы не плакать.

— А где гарантии? — занервничал я.

— Гарантии — я, — улыбнулась дама Нового света. — Уж за «крестника» в четыре четыреста я горло перегрызу… Всему миру.

И я ей поверил — перегрызет. Потому что сохранила в себе смородинскую Аню. А может быть, я просто доверчивый чаплан[97]? Как весь наш народец-хитрован. А?

Что же потом? Через несколько дней нервотрепки и переживаний мы отправились в аэропорт близ знаменитой деревни Шереметьево. Который надо взрывать, к такой-то матери. Чтобы эти воздушные ворота не смущали неокрепшие души моих соотечественников, мечтающих о чудных, о халявных краях за облаками. Признаюсь, последние минуты ожидания для меня были самыми трудными в жизни. Я чувствовал, как закипает моя рубиновая кровь. Еще немного… Наконец в пассажиро — тьфу! — накопителе появилась горластая и беспечная группа туристов. Среди них я заметил Полину… (Ох, Жена-Жена!) В ее руках был конвертик атласного алого цвета.

Какие чувства может испытать перезревший папаша, когда ему несут… как бы его самого. Только маленького. Самые положительные чувства-с. М-да. Ноги мои подкосились, и я хотел сесть на сапоги Карацупы. Чтобы без проблем пропустили моего ребенка на Родину. Друзья удержали меня от опрометчивых шагов. Пришлось терпеть, пока проштампуют документы. И все! Полина перешагнула невидимую границу — и мир закружился, как детская карусель.

Помню, как потом меня отпустили и я почувствовал в своих руках… Легкое, как перышко, тяжелое, как судьба.

И пока все члены коллектива (Никитин, Ника, Резо, тетя Катя) братались, царапая лица морожеными розами, смеялись и плакали, я стоял, как последний чаплан, под звездным февральским небом, не зная, что делать. И кто виноват? И как обращаться с тем человеком, кто прятался за треугольничком одеяла? Что и говорить, с базукой проще.

Наконец вспомнили и про нас, виновников, собственно, торжества.

— Саша, прости меня, дуру, — виновато проговорила Полина. — Познакомься с Саней. — И приоткрыла «конвертик».

И мы, два Сани-Сашки-Александра, встретились взглядами. Оторопело-недоумевающими. И смотрели друг на друга, кажется, вечность. Затем Санька-маленький хмельно зевнул и, признав Родину, сделал то, что и следовало сделать после далекого и трудного путешествия.

Я, почувствовал под ладонями теплое расплывающееся пятно и понял, что это уже факт моей жизни. Факт. Который нельзя опровергнуть. Забыть. И уничтожить. То есть жизнь продолжается и, как всегда, полна неожиданностей.

Примечания

1

Презервативы (жарг.).

2

Овощи (жарг.).

3

Лой — деньги (жарг.).

4

Горшатник — человек низкого достоинства, трус (жарг.).

5

Звезда — пассивный гомосексуалист, пользующийся большим спросом (жарг.).

6

Балда- солнце (жарг.).

7

Пассивный гомосексуалист (жарг.).

8

Спать (жарг.).

9

Гец — страх (жарг.).

10

Сучья морда — предатель (жарг.).

11

Наркотика (жарг.).

12

Состояние наркотического опьянения (жарг.).

13

Копилка -женские половые органы (жарг.).

14

Маргаритка — пассивный гомосексуалист (жарг.).

15

Кречет — гомосексуалист (жарг.).

16

Фрей — гордец (жарг.).

17

Литер — инспектор уголовного розыска или оперативной части; офицер в форме (жарг.).

18

Линковые очки — фальшивые документы (жарг.).

19

Граммофон — собака (жарг.).

20

Бегемот — унитаз (жарг.).

21

Убить (жарг.).

22

Вертун с тыхтуном-водитель с автомобилем (жарг.).

23

Шприц (жарг.).

24

Курсанка — задняя часть тела (жарг.).

25

Ложкомойник — осужденный, работающий в посудомойке (жарг.).

26

Дуплет — взаимный анугенитальный контакт гомосексуалистов (жарг.).

27

Мать (жарг.)

28

Анальное отверстие (жарг.).

29

Смерть (жарг.).

30

Подлый, мерзкий (жарг.).

31

Батарея — ребра (жарг.).

32

Кучерявая — лысая (жарг.).

33

Эскимос — лицо другой национальности (жарг.).

34

Юбиляр — человек, впервые употребивший наркотик ради любопытства (жарг.).

35

Гнилушки — мозги (жарг.).

36

Шоколадница — анальное отверстие (жарг.).

37

Бубон — венерическая болезнь (жарг.).

38

Спорить и врать (жарг.).

39

Флейш — работник милиции (жарг.).

40

Убить (жарг.).

41

Деньги (жарг.).

42

Убивать (жарг.).

43

Солнце (жарг.).

44

Потешиться — затевать скандал или драку и в это время совершать кражу (жарг.).

45

Ветошный — излишне доверчивый (жарг.).

46

Булыга — драгоценный камень, фальшивый бриллиант (жарг.).

47

Ювелир (жарг.).

48

Объект кражи (жарг.).

49

Скряга (жарг.).

50

Розы — драгоценные камни (жарг.).

51

Тихоход — вор-одиночка (жарг.).

52

Создавать напряженную, нервозную обстановку (жарг.).

53

Глаза (жарг.).

54

Челюсти (жарг).

55

Деревянный по пояс — слабоумный человек (жарг.).

56

Салазки -глаза (жарг.).

57

Горе — самогон (жарг.).

58

Мужские ягодицы (жарг.).

59

Язык (жарг.).

60

Шпанюк — мелкий воришка (жарг.).

61

Тигрица — женщина легкого поведения (жарг.).

62

Взволнованные наркоманы (жарг.).

63

Уборка — похороны (жарг.).

64

Часы серебряные (жарг.).

65

Грабеж (жарг.)

66

Фан-фаныч — представительный мужчина (жарг.).

67

Гудок мешанный — пассивный гомосексуалист (жарг.).

68

Ловить сеанс — подсматривать за женщинами (жарг.).

69

Схватить за шиворот (жарг.).

70

Мошенник (жарг.).

71

Шпальщик — главарь в транзитной зоне (жарг.).

72

Облегчиться (жарг.).

73

Рабочие ботинки (жарг.).

74

Задний проход (жарг.).

75

Качаг — лодка (жарг.).

76

Собаки (жарг.).

77

Общее название наркотиков (жарг.).

78

Завышение веса тары при приеме товара (жарг.).

79

Милиционер (жарг.).

80

Арест, задержание (жарг.).

81

Убежать от опасности (жарг.).

82

Алешка — швейцар (жарг.).

83

Голова (жарг.).

84

Цесарка — красивая женщина (жарг.).

85

Дети (жарг.).

86

Интурист с долларами (жарг.).

87

Проститутка (жарг.).

88

Лакшовка — проститутка, пользующаяся успехом (жарг.).

89

Похоронить (жарг.).

90

Пьяный (жарг.).

91

Машина — всякое огнестрельное оружие (жарг.).

92

Махлак — спекулянт (жарг.).

93

Грант — прием удушения (жарг.).

94

Мясник — убийца (жарг.).

95

Жоржик — мошенник (жарг.).

96

Шойл — деньги (жарг.).

97

Неотесанный мужик (жарг.).

Content

Младенец на экспорт

Часть первая. Пятая колонна

Часть вторая. Младенец на экспорт

Примечания