Чижова Елена Семеновна

Орест и сын

Глава I. УМ, ИМЕЮЩИЙ МУДРОСТЬ

Последние ступени — самые трудные. Матвей Платонович перехватил расползающийся портфель. Со стороны он мог показаться школьным — рыжеватый кожзаменитель, на двух металлических застежках. Замки давным-давно сорвались, и пасть, норовившую распахнуться, приходилось препоясывать ремнем — на манер намордника. Советы приобрести новый Матвей Платонович слушал вполуха, усмехаясь резонам: советчики намекали на жадность.

Всю свою долгую жизнь он удивлялся бессмысленности людей. Те, с кем приходилось иметь дело, отличались немощью суждений, основанных на праздной ясности ума. Их глаза подергивала оловянная поволока, позволявшая различать лишь то, что лежало на поверхности. Вот и теперь вместо разумной рачительности они видели голую скаредность. Раньше Тетерятников вступал в объяснения. Теперь перестал. Дело не в портфеле. Сочти Матвей Платонович необходимым, он потратил бы эти десять рублей.

Прежде, пока не вышел на пенсию, Матвей Платонович служил в научно-исследовательском институте. По обязанности подбирал и брошюровал документы, не особенно вдумываясь в их содержание. Не то чтобы Тетерятников был легкомысленнее других, но люди, его сослуживцы, придавали своей деятельности необъяснимую серьезность. Странным образом они ухитрялись соединить ее со смыслом жизни, как будто жизнь, лишенная служебных забот, стала бы ущербной.

Тем, кто уходил на пенсию, здесь принято было сочувствовать, но — тайно, ничем не обнаруживая истинных чувств, словно уходящий заболевал неизлечимой болезнью, о которой нельзя упоминать вслух. На проводах произносились горячие здравицы — ложь во спасение.

Тетерятников дожидался пенсии. Всякий раз, когда отдел собирали на очередные проводы, Матвей Платонович представлял себя уходящим. Картина получалась сладостной. Как впечатлительная дама, репетирующая собственные похороны, Тетерятников упивался прощальными речами, в которых подчеркивались его добросовестность и скромность.

Все вышло случайно. Матвей Платонович выдал сам себя. Дело было семь лет назад, когда в Эрмитаж привезли золотую маску Тутанхамона. Женщины обсуждали меры безопасности. Особенно их поразил охранник, выставленный у пуленепробиваемого футляра. В руках он держал автомат. Возвращаясь к опасной теме, женщины гадали, станет ли он стрелять, если почувствует неладное. Матвей Платонович прислушивался невольно. Ни за что он не вмешался бы в их разговор, если бы одна — что постарше — не обратилась к нему сама.

Матвей Платонович встрепенулся и, комкая неопрятный носовой платок, принялся рассуждать о виновнике чрезвычайных мер. Ясно и легко выговаривая имена, как будто речь шла о личных знакомых, он рассказывал о прелестной Анхесенамон, дочери Эхнатона и Нефертити, с которой ее будущий супруг, представший ленинградцам в виде золотой маски, вырос при царском дворе. Не замечая изумления, проступавшего в лицах, Тетерятников сравнил Эхнатона с его зятем и предпочел первого последнему, поскольку новый культ бога Атона, рожденный в чуткой душе того, кто обладал набрякшей улыбкой, виделся ему первым прообразом единобожия. Единый и Единственный — в этом направлении двигалась вся мировая история.

Давние выпускницы филологических факультетов слушали зачарованно. Подперев щеки кулачками, они вздыхали, как глубоководные рыбы, вынесенные из-под толщи дел и бумаг.

Обеденный перерыв подступил незаметно. В столовой, дожидаясь своей очереди к раздаче, женщины обсуждали удивительное превращение, и после перерыва в отдел потянулись люди. Матвей Платонович сидел за столом, не ведая об успехе. Собственно, отвечая на вопрос, он выдал первое, что пришло в голову: дал несколько беглых штрихов. Того, что ответ растянулся часа на полтора, Тетерятников не заметил. Теперь он сидел, склонясь над бумагами, но просьба повторить рассказ не застала его врасплох.

Матвей Платонович оживился. Покопавшись в пиджачном кармане, он извлек платок, для чего руке пришлось нырнуть за рваную подкладку, обтер рот и, потеребив чудовищную бородавку, нависавшую над верхней губой картофельным клубеньком, улыбнулся.

Глубоководные вздохи слушательниц сопровождали рассказ о великом Амарнском периоде и двух скульптурных портретах царицы Нефертити, один из которых, имевший щербинку на правой ушной раковине, украшал Берлинский Государственный музей, а другой — цвета мрамора — глядел в черное небо Каира сквозь крышу египетского музея. Первый растиражировали в миллионах копий, несмотря на то что только слепец, лишенный разума, мог предпочесть щербатую царицу одухотворенной. По-настоящему это смогли оценить лишь первые слушательницы: в лекции, продлившейся следующие полтора часа, Тетерятников не повторился ни единым словом, как будто, раскрыв невидимую энциклопедию на новой странице, прочел другую статью.

С этого дня институтская жизнь совершенно изменилась. Пошептавшись с Тетерятниковым и доложив руководству, активистки организовали курс еженедельных лекций под общим названием “История мирового искусства”. Начинать решили с шумеро-аккадских времен, поскольку Тетерятников, охотно взявший на себя такое общественное поручение, утверждал, что именно в Южном Междуречье, которое греки прозвали Месопотамией, следует искать истоки европейско-христианской цивилизации. Разворачивая этот тезис, Тетерятников приблизился к карте мира, занимавшей полстены, и обвел пальцем то весьма небольшое пространство, на котором располагается нынешний Ирак.

В разговоре с начальством женщины сумели избежать определения “европейско-христианской”, назвав цивилизацию современной. Против этого слова начальство не возражало.

Постепенно выработался и некий ритуал. Женщины, интересовавшиеся историей искусств, втаскивали в зал небольшую трибунку, обыкновенно пылившуюся в кладовке. Ее водружали на столик, убранный красным бархатом. Пирамиду венчал графин с водой. Лектор вставал за трибуну и распахивал старенький портфель, из которого являлись книги в количестве, способном навести на мысль о четвертом измерении.

Аудитория состояла исключительно из женщин, если не брать в расчет представителя администрации: своим присутствием он почтил несколько первых заседаний. Убедившись, что Матвей Платонович рассуждает о временах, не составляющих опасной конкуренции эпохе развитого социализма, представитель вахту оставил, предпочитая коротать свободное время на личном диване.

Облеченный общественным поручением, Тетерятников не пустил дела на самотек. Дома он тщательно готовился, подбирая и закладывая рваными

бумажками иллюстративный материал. За кафедрой Матвей Платонович преображался. Он вещал легко и вдохновенно, ловко раскрывал фолианты в заложенных местах и рачительно откладывал в сторону клочки-закладки. Грассирующий голос, в рабочее время звучавший нелепо, придавал его словам дополнительную вескость. По окончании лекции бумажные клочки убирались в портфель — Матвей Платонович не любил ничего выбрасывать.

Приступая к делу, докладчик предупредил собравшихся о том, что древнее искусство, с азами которого он намерен их познакомить, может на первый взгляд показаться странным и загадочным. Этому есть научное объяснение. Любое изображение, созданное в древности, несет в себе дополнительный смысл, выходящий за рамки сюжета. За каждым персонажем какой-нибудь стенной росписи стоит система абстрактных понятий. Подумав, Тетерятников перечислил их в следующем порядке: Добро и Зло, Любовь и Ненависть, Рождение и Смерть. Чтобы выразить эти понятия, древние мастера прибегали к языку символов, незнакомых современному зрителю. Больше того, — и в этом таится главная сложность, — с точки зрения древнего мастера, сами знаки-символы обладали способностью соединять в себе эти противоположные понятия таким образом, что, перетекая одно в другое, они становились нераздельными. Слушательницы восхитились и закивали согласно.

Завершив преамбулу, Матвей Платонович счел свой долг выполненным и дальнейшее излагал безо всяких уверток и оговорок. Ознакомив женщин с азами клинописи, он перешел к символике зиккурата — ступенчатой пирамиды, каждый ярус которой окрашен в свой цвет. Истоки этого архитектурного новшества он нашел в эпосе о Гильгамеше и, походя коснувшись важной темы потопа, красной линией прошедшей через все великие книги древности, перешел к деяниям Хаммурапи. Предъявив аудитории фотографию царского камня, на котором был высечен свод законов (оригинал украшает Месопотамский раздел Лувра), Тетерятников подчеркнул его фаллическую символику. Женщины символики не поняли, но, взглянув, постеснялись переспросить.

Вторая лекция, посвященная Ассирии, обогатила их знания рельефным портретом полководца, чей лысый череп противоречил буйно вьющейся бороде. Борода, похожая на крахмальный цилиндр, жестко подпирала подбородок, понуждая ее носителя держать голову прямо, — что соответствовало его высокому военному статусу. Впрочем, если верить древним рельефам, все без исключения ассирийцы держали головы прямо, что вряд ли отражало настоящее положение дел. Указывая на эту особенность, лектор употребил таинственное слово канон.

Его строгость сменилась волнением, когда, добравшись до Нововавилонского царства, пришедшего на смену Ассирийскому, Матвей Платонович заговорил о воротах Иштар. Этой богине аккадского пантеона — звезде утреннего восхода, нежной планете Венере, богине войны и плотской любви, — в шумерские времена носившей имя Инанна, он посвятил остаток лекции. Ее ворота, облицованные синеватой глазурью, открывали путь к храму верховного бога Мардука. Храм считается прототипом Вавилонской башни. Реконструированные ворота входят в экспозицию берлинского Пергамона.

На фотографии, предъявленной слушателям, они предстали во всей первозданной красоте: по глазури, уходящей в шумерское небо, поднимались неслышной поступью желтоватые львы. В особенности слушательниц поразил рассказ о гневе Инанны. Перед воротами Царства Смерти красавица выдвинула ультиматум: потребовала, чтобы ее впустили, и в случае отказа пригрозила выпустить на волю мертвецов, поедающих живых. “Тогда мертвые умножатся более живых”. Процитировав аккадский текст, Тетерятников успокоил слушательниц: угроза красавицы подействовала.

Добросовестные ссылки на экспозиции европейских музеев женщины пропустили мимо ушей: в те времена эта информация была лишней.

Мало-помалу, двигаясь по оси истории, Тетерятников подобрался к точке, от которой начинался отсчет новой эры. Едва коснувшись греков и римлян, создавших свою собственную мифологию, он поведал слушательницам о том, что христианство, в позднейшие времена завоевавшее Европу, основывалось не только на Ветхом Завете. Его неотъемлемым источником стали тайные знания древних цивилизаций.

К этому времени весть о талантах Тетерятникова разнеслась по городу и миру, состоявшему из научно-исследовательских институтов, исполненных женскими душами. С той же истовостью, с какой в этих стенах обсуждали иностранные тряпки, приносимые на продажу, женщины рассуждали о Матвее Платоновиче.

Почин открыли смежники. В профком тетерятниковского института пришло письмо, содержавшее просьбу. Матвея Платоновича призвали и, намекнув на материальные выгоды, предложили отправиться в народ. Тетерятников призыву внял, и с этого времени его портфель разевал пасть в различных лекционных залах, для проникновения в которые требовались специальные пропуска. Таким образом, приблизившись к рубежу, когда нормальные люди уходят на пенсию, Матвей Платонович обзавелся поприщем, в предвкушении которого протекла вся его сознательная жизнь.

На пенсию его отпустили неохотно: речи, звучавшие на проводах, дышали искренним сожалением. К разочарованию Матвея Платоновича, никто не назвал его скромным и добросовестным. Напротив, в голосах звенела обида: выступавшие призывали его не забывать родные стены, давшие путевку в большую жизнь.

Год за годом, не иссякая и почти не повторяясь, Тетерятников переходил из зала в зал, рассказывая о прошлом и не особенно пристально вглядываясь в настоящее. За это время, с точки зрения бывших сослуживцев, Матвей Платонович заметно опустился. Он и прежде не слишком заботился о бренном, теперь же производил и вовсе ошеломляющее впечатление. Во-первых, из его гардероба навсегда исчезли носки. В глазах Тетерятникова эти парные предметы обладали отвратительным свойством: рвались и терялись. Покончив с носками, Матвей Платонович взялся за рубашки. Изорвав две штуки, он изготовил несколько удобных манишек, которые подвязывал под подбородок на манер детских слюнявчиков. Питался Тетерятников урывками, предпочитая угощаться где придется. Вообще говоря, он любил вкусно поесть. Особенно лакомыми казались мясные супы. В гостях Тетерятников кушал вдумчиво. Вначале он вылавливал вкусные кусочки, потом, приподняв тарелку, выпивал бульон через край. За глаза знакомые подшучивали над его странностями, но поесть предлагали, не то снисходя к убогости, не то восхищаясь преданностью идее.

Идея и вправду была величественной: всю свою жизнь Матвей Платонович приобретал книги. Однокомнатная квартирка, лепившаяся под стрехой доходного дома, стала не столько жилищем, сколько библиотекой. Стеллажи, в нормальных домах окаймляющие стены, разрезavли жилую площадь на ломтики узких проходов. В этом лабиринте Тетерятников плавал как рыба в воде. Основу собрания положили довоенные приобретения. В те упоительные времена редчайшие экземпляры доставались за бесценок. С ними могли сравниться лишь военные и первые послевоенные годы. Теперь подлинные удачи случались все реже. С тем большим азартом Матвей Платонович выслеживал добычу.

В жизни, протекавшей незаметно, Тетерятников не знал иного счастья. Женщин он отпугивал, к редким друзьям относился потребительски. Впервые появившись в чужом доме, он окидывал взором библиотеку и, высмотрев несколько названий, вступал в окольные переговоры. Обыкновенно торг удавался, поскольку, встав на тропу охоты, Матвей Платонович умел быть щедрым. Случались и конфликты. Убедившись в том, что владелец отказывается уступить, Тетерятников прибегал к воровству. Делал он это так, что вывести его на чистую воду не было никакой возможности. В крайнем случае Матвею Платоновичу отказывали от дома. Дело, однако, было сделано, и, хитро улыбаясь, Тетерятников определял добычу на дальнюю полку. К себе в квартиру он не допускал никого.

Обитал Тетерятников на кухне. Подкрепившись “Завтраком туриста”, он обстоятельно пил чай, радуясь доступности колотого сахара, и, застелив стол чистой газеткой, углублялся в чтение. Памятью Матвей Платонович обладал уникальной. Раз прочитанное впечатывалось в нее навечно, словно извилины, скрытые под черепной коробкой, были своего рода библиотекой, хранящей обширные фонды. В ранней юности Матвей Платонович не осознавал своих талантов, искренне полагая, что мало чем отличается от всех прочих. Глаза открылись тогда, когда, поразив экзаменаторов своими познаниями, он поступил в Ленинградский университет. Тут-то и обнаружилась странная особенность, повлекшая за собой неприятные последствия.

Выяснилось, что при всей уникальной памяти Тетерятников не мог стать отличником. Огромный корпус сведений, плескавшихся в его мозгу, не складывался в закономерности. Честно приступая к ответу, Тетерятников довольно скоро углублялся в такие дебри частностей, из которых уже не мог выбраться на светлые поляны советской науки. Преподаватели, дивившиеся его эрудиции, пытались прийти на помощь, но талантливый студент сникал на глазах.

В общем, университет он закончил с трудом и в недоумении. Науки, царившие на кафедрах, разочаровали его оптимистическими выводами. В них не оставалось места трагическому, которое Матвей Платонович угадывал за лесом бесчисленных фактов. Тетерятникова — перефразируя отточенную формулу — отвращал безродный оптимизм официально-научного существования. Кроме того, его душа восставала против прямолинейности истории, в особенности истории искусств. Если в политическом смысле Матвей Платонович готов был смириться с официальной точкой зрения, гласившей, что общество движется от плохого к хорошему, то, вглядываясь в фигуры, скажем, на египетских фресках, он не смел обвинить авторов в эстетическом недомыслии.

Жизнь, выпавшая на пенсионные годы, казалось, обрела смысл. Внешний мир, состоявший из отдельных фактов, начал собираться воедино. В сознании Тетерятникова он сложился в систему научно-исследовательских институтов, в каждом из которых его ждали любознательные женщины. Постепенно Матвей Платонович научился лавировать и в море фактов, переполнявших его память. Все реже отклоняясь в сторону, он сосредоточился на мифологическом аспекте истории, и лекции его обрели границы. Доведись ему учиться заново, Тетерятников сумел бы порадовать преподавателей. Однако теперь он учил сам, точнее, занимался просветительством, но деятельность, благородная сама по себе, не приносила покоя. Все чаще Тетерятникову являлись мысли о смерти и спутница их — тоска. Эти мысли влекли его к зеркалу: в прежние времена Матвей Платонович не имел привычки туда заглядывать. Теперь, всматриваясь в собственное изображение, он обходил вниманием несущественные детали, вроде лица и туловища, сосредоточиваясь на голове. Словно проникая в глубины черепа, Тетерятников думал о том, что стоит ему умереть, и знания, накопленные за долгие годы, исчезнут — канут за ним в могилу.

Тоскуя, Тетерятников наконец понял, чего добивались от него университетские педагоги. Авторы, чьи книги собрались в его библиотеке и памяти, уступали ему в эрудиции, однако обладали одним неоспоримым преимуществом: умели создавать теории. Раньше Матвей Платонович не придавал этому значения, словно теории были жидким бульоном, в котором плавают самые вкусные кусочки. Теперь Тетерятников осознал ошибку: чужие теории были крепким студнем, державшим конструкцию. Только в таком виде можно оставить людям свои знания. Об этом, приходя в отчаяние, Матвей Платонович думал неотступно.

Снова ему помог случай. Время от времени в городе умирали владельцы библиотек, и наследники, предпочитавшие частные услуги, приглашали Тетерятникова оценить богатство. Оценивал он скрупулезно и честно, а в качестве гонорара подбирал для себя стопку книг, об истинной ценности которых скромно умалчивал. Наследники догадывались, но предпочитали скрывать догадки, поскольку в обмен получали исчерпывающий прейскурант. На букинистов имя Тетерятникова действовало магически.

Вообще говоря, большинство владельцев заметных библиотек Матвей Платонович знал лично. Круг был довольно узок: основные библиотечные состояния сколачивались на его памяти, но в тот раз ему особенно повезло. Мужчина, позвонивший по телефону, назвал свою фамилию, которая говорила сама за себя. Прежде чем проситель объяснился, Тетерятников понял: речь шла о библиотеке профессора, много лет прослужившего в Пушкинском доме. Беседа началась хорошо. Судя по тону, наследник был беспомощен. Не то чтобы Матвей Платонович собирался его обманывать, но с дилетантом вести дела приятнее. Тетерятников выдвинул свое условие, которое наследник принял с готовностью.

Работа заняла два месяца, и к их исходу Тетерятников сделался обладателем увесистой стопки, едва помещавшейся в портфеле. Этот улов был особенно хорош. Торопясь упиться добычей, Матвей Платонович поднимался по крутой лестнице. До шестого этажа он добрел, задыхаясь. Пересидев одышку, Тетерятников напился чаю, трубно высморкался и взялся за самое лакомое. В руки попал немец, изданный по-русски в 1924 году.

Лет пятьдесят тому назад, плоховато зная немецкий, Матвей Платонович все-таки осилил подлинник. Теорию он счел надуманной. Автор, напротив, показался ему симпатичным, то есть довольно эрудированным. Теперь, порывшись в памяти, Матвей Платонович извлек дату его смерти и поджал губы: немец, чьи познания — в сравнении с его собственными — были скромнее, сумел остаться в истории. Это Тетерятников знал наверное — чуял нюхом. Недовольно подергав бородавку, он разложил газету, раскрыл неприятную книгу и углубился в чтение. Впервые Матвей Платонович замыслил не узнать, но перенять.

То, что не далось в подлиннике, на этот раз открылось во всей полноте. Еще не завершив чтения, Тетерятников почувствовал глубокое сродство. Эрудированный немец ведал трагическое, чуждое ленинградским профессорам. Расправляясь с поверхностной очевидностью, затенявшей суть дела, ушлый немец искал и находил одновременные эпохи, посрамлявшие теорию прямого течения времени. На поверхностный взгляд какого-нибудь университетского дилетанта, они приходились на разные времена и протекали в разных точках земли. Однако за обманчивой очевидностью скрывалась сокровенная суть: эти эпохи обладали общими свойствами, и люди, чьи жизненные сроки отстояли друг от друга на долгие тысячелетия, на самом деле были современниками. Не имея об этом ни малейшего понятия, они ставили и решали одинаковые вопросы, и эпоха — огромная и неумолимая мельница — поднимала их на воздух, чтобы, ввергнув в смертельное коловращение, сбросить с безжизненного крыла. В каком-то смысле эти люди были обречены на поражение, но их личные поражения — если взглянуть с высоты исторического полета — становились ступенью к победам их последователей.

У таких одновременных эпох имелись признаки, которые немец, разгадавший главное, сумел опознать и сформулировать. Нет нужды, что немец выражался весьма витиевато, — Матвей Платонович понял его основную мысль: история, делающая прихотливые зигзаги, неизменно возвращается в исходную точку, чтобы на новом отрезке времени воспроизвести прошлое, расцветив его новыми деталями. За минувшие тысячелетия этих деталей накопилось великое множество, и все они норовили соткаться в дымовую завесу, размывающую контуры закономерностей. Их разгадке немец посвятил свой объемистый труд.

Охотно признавая тот очевидный факт, что вечные возвращения не отменяют промежуточных достижений, которыми может похвастаться каждая успешная цивилизация, он настаивал на том, что любая победа, не вписанная в круговорот одновременных эпох, лишена непреходящего смысла. Рано или поздно такая цивилизация погружается в стоячие воды этнографии — заходит в тупик. Точнее говоря, она сама, истощенная преходящими победами, становится историческим тупиком.

Может быть, немец, размышляющий о судьбах мира, рассуждал не столь категорично, но Тетерятников понял его по-своему: оселком, на котором проверяется историческая ценность цивилизации, становится ее способность вписать свои достижения в круговорот вечных возвращений.

Ущербному уму Тетерятникова, не привыкшего мыслить критически, открылись невиданные дали: он узрел мир вневременных истин, в котором все, однажды случившееся, повторялось снова и снова. Всякая обыденная жизнь, вписанная в этот круг времен, была чревата событиями — не случайными, но полными смысла. Дух Тетерятникова воспрянул. Время — главный враг его памяти — теряло ядовитое жало: сквозь годы, ведущие к смерти, проступали черты вечной судьбы. Так, обретая нечаянное счастье, Тетерятников возомнил себя разгадчиком выпавшей на его долю эпохи.

ВЕЛИКИЙ ГОРОД

На ходу, по многолетней привычке, Тетерятников читал лекции про себя. Стоило сделать первый шаг, и оно включалось самостоятельно, открывалось маленьким шлюзом — в эту щелку начинали сочиться слова. Имена и даты не напирали, не подталкивали друг друга. Они вели себя так, словно в глубине, под черепной коробкой, скрывался вечно полный резервуар — ничтожная струйка, выбиваясь со скоростью речи, не могла нарушить полноты.

Каждая лекция начиналась с первым шагом и заканчивалась у двери в парадную. Город, исхоженный вдоль и поперек, был исчерчен пунктирными линиями — следами слов. Невидимая уличная разметка, оставшаяся от прежних маршрутов, вступала в противоречие с милицейской. Доведись, Матвей Платонович сумел бы провести экскурсию по следам своих внутренних лекций. Конечно же, пешеходную. Выйдя на пенсию, Матвей Платонович предпочитал перемещаться пешком.

Отправляясь к клиенту, он заходил в угловую кондитерскую — рядом с домом. Днем здесь было немноголюдно. Редкие посетители не нарушали одиночества. Лакомясь коржиком, Матвей Платонович выбирал путь. До Красной улицы, где ждала новая выморочная библиотека, вели две дороги: через Дворцовый мост или Лейтенанта Шмидта. Вопрос, над которым размышлял Тетерятников, иному показался бы праздным. Для Матвея же Платоновича он был существенным. Выбор маршрута определял тему пешеходной лекции.

Вчера он предпочел мост Лейтенанта Шмидта, и струйка, чертившая мостовую, выбилась из египетских глубин. Два сфинкса, замершие у Академии художеств, роднили Неву с Нилом. Может быть, именно поэтому вчерашняя работа не клеилась: покойный профессор занимался историей юриспруденции, и книги, над которыми Тетерятникову пришлось трудиться, относились к римскому праву.

Матвей Платонович обтер губы, подхватил портфель и вышел на улицу. С первого шага включилось приятное: о великих и невеликих культурах.

С оглядкой на немца, оставившего след в науке, Тетерятников рассуждал о том, что культур, не канувших в омут этнографии, на самом деле меньшинство. Можно сказать, ровно столько, сколько вмещает хороший учебник истории, поскольку Дух, обеспечивающий эпохе величие, похож на прихотливую бабочку, порхающую с цветка на цветок. Проходит мгновение — какие-то несколько столетий, — и соцветие превращается в сморщенную гроздь. Следы отлетевшего Духа остаются в мифологии и культуре.

Казалось бы, люди, покинутые Духом, живут как ни в чем не бывало, но все, что бы они ни делали, с этих пор лишается смысла: и сами они, и дела их рук обречены забвению. Особенно остро это чувствуется на примере мировых столиц. Этим термином соперник-немец называл города, символизирующие жизненный путь каждой великой цивилизации. Сворачивая к Румянцевскому садику, Тетерятников перебирал мысленно: Вавилон, Иерусалим, Рим…

Немец, писавший об этом, формулировал так: последние города, прошедшие дорогой величия, — всецело дух. Точнее, дух прошедшего времени — арена воспоминаний, пахнущая тлением, ладаном и миром, однако те, кто вступает на этот путь вслед за ними, хранят благодарную память о предшественниках. Под духом немец подразумевал другое, отличное от Духа. Последнее слово переводчик и писал со строчной. Выведенное с заглавной буквы, оно пахло огненной смелостью… Тетерятников повел носом — пахнуло каким-то керосином. Ноги заныли. Матвей Платонович решил дать им отдых и свернул в садовую калитку.

Скамейки, расставленные по периметру, были сплошь заняты. В это время дня их занимали старухи и молодайки с колясками. Они сидели, не замечая друг друга, словно принадлежали к разным народам, каждый из которых говорил на своем языке. Старушечий был шепелявым и неспешным, язык молодых матерей — торопливым. Матвей Платонович примостился на самый краешек.

Старухи заняты смертью, молодые женщины — рождением: ни те ни другие — живи они хоть в Вавилоне, хоть в Риме — ничего другого не чувствуют. Утрату Духа переживают юнцы: они — запоздалые наследники былого величия, хранящие память о прошедших временах. Последняя мысль показалась особенно приятной. Косвенным образом она соотносила его с юнцами, молодила, по крайней мере отодвигала смерть.

Отдохнув, Матвей Платонович приободрился и тронулся в путь. Теперь он думал о Москве. Нет сомнения в том, что она — та же мировая столица, способная встать в ряд других мировых столиц. В то же время Москва — воплощение Советской империи, и в этом историческом смысле ей нет подобия. Однако, с метафизической точки зрения, этот город поднялся на ровном месте, вырос из глухой деревушки, — как Вавилон. Советская история и напоминает вавилонскую: она началась с нуля и идет вперед — без оглядки на прошлое, но именно здесь кроется главная опасность: чтобы не остаться на обочине истории, Москва, в отличие от Вавилона, должна решить другую задачу.

У Вавилона во времена его невиданного расцвета не было исторических предшественников, а значит, самим естественным ходом событий он стал первым звеном в круговороте вечных возвращений. Москва, вступившая на путь, неведомый остальному миру, историческую преемственность презрела. Иными словами, она сама открестилась от Духа каких бы то ни было предшественников, тем самым закрыв себе доступ в общность великих цивилизаций. Историческая глухота — вот что мешает расслышать поступь своей будущей судьбы.

Мимо Меншиковского дворца, притопленного в землю, Тетерятников шел по набережной. Мало кто сомневается в том, что Москва пребывает на взлете своего могущества, — с этой высоты Советская империя кажется незыблемой. Однако такое могущество — мнимость. Москва, нимало того не ведая, начинает повторять ошибки, а значит, и судьбу Рима.

Приземистое здание Университета осталось позади. Поравнявшись с Академией наук, Матвей Платонович подумал, что римляне, в отличие от москвичей, обладали большей прозорливостью. Во всяком случае, Сенека, отдававший себе отчет в том, что Римская империя вступила в эпоху кризиса. Оглянувшись по сторонам, Тетерятников вспомнил его решающий довод: кризис достиг своего апогея тогда, когда культура Римской империи превратилась в культуру элиты, чуждую плебсу, не имеющему мудрости. Согласно Сенеке, это — показатель неминуемого упадка. Тетерятников вспомнил лица женщин, посещающих его лекции, и злорадно подумал о том, что Советскую империю спасти нельзя.

Еще одной приметой близкого конца Сенека считал единоличную власть. Суть дела он выразил совершенно определенно: с одной стороны, единолично правящий император объединяет народы, как мировая душа объединяет космос. Это — сила центростремительная. Ей противостоит другая — центробежная: те, кого против воли объединяют в один народ, копят злобу и ненависть. Конечно, власть принимает меры: подозреваемых в неблагоприятных отзывах об императоре репрессируют без суда и следствия — по одним доносам врагов или даже рабов. Но это противоборство разрешается лишь крахом империй: противоречия такого рода снять нельзя.

Выходя на Дворцовый мост, Тетерятников бормотал о том, что только люди, лишенные исторического страха, могли назвать Москву Третьим Римом. Те, кто ввел в обиход эту хлесткую фразу, имели в виду религиозную преемственность, а значит, не имели ни малейшего понятия о самой сути дела. Конечно, они не могли знать заранее, что будущая могущественная эпоха откажется от религиозного творчества, заменив его верой в своих собственных богов. Но слово, сказанное однажды, остается навсегда: до поры до времени оно живет затаившись, чтобы, выждав удобный момент, наполниться всеми прежними смыслами. Слово — вирус, умеющий переждать самые трудные времена.

Теперь Москва закоснела в сознании своего могущества, но если вспомнить историю Рима, истинно великие события могут случиться только в провинциях. Провинция провинции рознь. Здесь Тетерятников обратился мыслью к Петербургу.

Конечно, Петербург — тоже мировая столица, но его величие в прошлом. Нынешний Ленинград — провинциальный город, но — особенный, во всяком случае, не один из многих. В каком-то смысле он подобен Иерусалиму римских времен. Не исключено, что с течением времени этот город воспрянет заново, — в конце концов, не все великие города обречены забвению.

По Дворцовому он шел, морщась от ветра. С той стороны реки, на крыше зеленоватого здания, стояли каменные римские граждане — посланцы Москвы. Победная колесница, вырываясь из рук легионеров, взлетала над площадью. Матвей Платонович думал о том, что римляне обсели город, как птицы.

Свернув к Адмиралтейству, Тетерятников снова забормотал. Только культура — есть истинно религиозное творчество, в котором нет ни римлян, ни иудеев, ни ересей, ни еретиков. Преемники воспринимают не религию, но культуру: она одна во всякое время способна давать побеги Духа, тогда как все религиозные культы имеют свое начало и конец. У культа, исчерпавшего себя, нет наследников. Никогда он не сможет воскреснуть.

Ступая по лужам, он шел мимо дома Лаваля: 14 мая 1828 года здесь, в присутствии Мицкевича и Грибоедова, поэт читал:

Еще одно, последнее сказанье —

И летопись окончена моя.

Исполнен долг, завещанный от Бога

Мне, грешному. Недаром стольких лет

Свидетелем Господь меня поставил

И книжному искусству вразумил…

Тетерятников бубнил машинально. С известной долей условности творчество Пушкина тоже можно назвать местным религиозным культом, но культ этот — особого рода. Тетерятников не мог представить времени, когда он иссякнет.

Кажется, Матвей Платонович выбрал правильный путь: на фоне московско-римских размышлений работа двигалась споро. Ближе к вечеру, добравшись до верхней полки, он обнаружил Полибия: “Всеобщая история в сорока книгах”, точнее, первый том московского издания 1890-х. Полибий, образованный и изощренный грек, стал посредником между двумя цивилизациями — греческой и римской. Пушкин, в известном смысле, повторил его судьбу. Он стал первым, кто приобщил русскую литературу к европейской традиции. Сладострастно хихикнув, Тетерятников отложил Полибия в свою кучку.

В шесть часов, отработав урочное время, Матвей Платонович распрощался с наследниками и отправился восвояси. Выйдя из чужой парадной, он свернул в переулок, разрезающий дома. Марк Аврелий, апологет тягостной тщетности, вступил в беседу с первых же шагов: все проходит, рождаются и гибнут государства; люди — и плохие, и хорошие — умирают в свой срок, и сама земля рано или поздно исчезнет. Так было и будет, а значит — роптать тщетно. Единственное, что остается, — гений, живущий в душе. Что до людей — их природу не изменишь. Рабы и негодяи — такими они были всегда.

Матвей Платонович миновал дом Лаваля и, потоптавшись у края поребрика, приготовился перейти дорогу. Поток машин, лившийся с набережной, был сплошным. Теребя бородавку, Матвей Платонович ждал. Наконец, опасливо спустив ногу, словно пробовал воду, он двинулся вперед и почти добрался до противоположного берега, когда серая “Волга”, скользнувшая за спиной акульей тенью, взревела, напугав до смерти. Тетерятников рванулся, спасаясь. В голове отдалось хрустом и болью и немедленно пошло кругом. Превозмогая слабость, Матвей Платонович доковылял до садовой решетки и только здесь, устыдившись своей пугливости, обернулся.

Поток машин совершенно иссяк. И все-таки неприятно ныло сердце, как будто “Волга”, взревевшая за спиною, никуда не исчезла — осталась невидимой угрозой. Он обошел Всадника, задумавшего взлететь выше римских колесниц, и свернул к садовым скамейкам. В историческом смысле этот император — тоже посредник. Кто, как не он, привил российской истории европейские черенки…

Держась за грудь, Тетерятников унимал колотье. Боль не проходила. Стараясь дышать ровнее, Матвей Платонович повел плечом и огляделся. Со скамьи, на которую он присел, открывалось здание Сената и Синода. Тетерятников всмотрелся дрожащим взглядом: над колоннами стояли крылатые гении — с совершенно римскими лицами. Особенно римским был один — над самой аркой. В руке он держал перо, издалека похожее на меч. Черенки великих культур прививаются не чернилами, но кровью. Тоска, совпавшая с резью в сердце, свилась как змея.

“Ладно, — он думал, — цивилизации умирают, но все-таки умирают по-разному. Одно дело — Мемфис и Вавилон, совсем другое — Рим. Те погибли безвозвратно, этому был уготован особый путь: дряхлый Рим воспринял новую веру и обрел второе рождение. Трудно представить, что сталось бы с Вечным городом, если б не абсурдная надежда на Второе Пришествие”. Крылатые гении, обсевшие колоннады Сената и Синода, превращались в Господних ангелов.

Матвей Платонович поднялся, но сердце, напуганное акулой, вздрагивало. Он шагал, и впервые за многие годы маленький шлюз не открывался, словно там, в глубине мозга, образовался словесный тромб. В тишине, как будто не шел, но ехал на невидимом общественном транспорте, Тетерятников перебрался на Васильевский остров.

Слабость вернулась, едва он дошел до угловой кондитерской. Тетерятников вспомнил брикетик гречи, купленный на ужин, и подумал о том, что вряд ли сумеет размять. Если опустить целиком, сварится комками — Матвей Платонович не любил комковатую кашу.

Он выбрал дальний столик и, пристроившись, отхлебнул из чашки. Кофейная теплота разлилась по жилам. Тетерятников откашлялся и подергал бородавку. Что касается возрождения, Рим, если брать по большому счету, — единственный прецедент. Москва, не признающая с ним родства, совершает роковую ошибку, но, собственно говоря, от нее нельзя ожидать этого признания. Хорош был бы Рим, если б связывал надежды на будущее с жалкой сектой обитателей катакомб. И Москва, и языческий Рим равны сами себе: их удел — собственные мифы. Другое дело — Петербург.

Да, он думал, Петербург — особенный город. Во всяком случае, не русский. И дело не в нынешних жителях. Город, построенный по чужому образу и подобию, воспринимает чужую мифологию, превращая ее в свою. Петербург — сколок Европы, а значит, все, что собрала европейская традиция, для Петербурга — свое. Ему, не чуждому этой традиции, куда как легче найти свое место в череде одновременных эпох.

Покончив с вечерней трапезой, Матвей Платонович поднялся к себе.

Мало-помалу оно все-таки тронулось, но размышления, в отличие от знаний, проворачивались в его мозгу несмазанным колесом. Ладно, он возвращался к прерванному, пусть Петербург — особый город, в каком-то смысле новый Иерусалим. Здесь хранятся традиции прошлого, чуждые надменной Москве. Сюда время от времени являлись посредники, желавшие скрестить русскую культуру с европейской. Здесь живут и умирают носители высокой культуры… Он вспомнил тех, чьи библиотеки перебрал собственными руками, и понял свою ошибку.

В конечном счете, эти хранители древностей решали внутренние задачи. Они — иудейские книжники, берегущие ветхую традицию. Не эта традиция спасла Рим. Все, что она сумела, это сохранить Дух Иудеи.

Дух, возрождающий империи, выбирает других посредников. Те, чьих лиц он не мог себе представить, должны быть чужды высокой культуре. Культура забирает силы, — обессиленная душа не выбрасывает побегов. Нет, Тетерятников поправил себя, не так: человек высокой культуры, — скорее растение, чем животное, он живет укорененным и никаким усилием воли не может вырвать себя из почвы привычных истин.

Эти, другие, чуждые традиции будут легкими на подъем. Подобно малой части иудейского мира, сумевшей противопоставить себя своей великой нации, они должны предаться страсти ожидания, чтобы все остальные — и эллины, и иудеи — назвали их духовными безумцами. Римляне, изверившиеся властители мира, станут взирать на них с презрением. И все-таки настанет день, когда они посмотрят на новых простецов с затаенным страхом и попытаются их уничтожить. Однако те, кто придет за ними, назовут их спасителями Рима. То есть, Матвей Платонович поправил себя, Москвы…

Сердце билось сильно. Матвей Платонович потер руки. Нет сомнения в том, что, если его догадка верна, рано или поздно эти новые люди объявятся и принесут благую весть. С каким-то тайным самодовольством, в котором стыдился себе признаться, Матвей Платонович покосился на немца, раскрытого на первой странице. Тот слушал невнимательно, но выражение его лица было красноречивым.

Тетерятников понял: немец посмеивается над ним, принимая за простеца. Логическая конструкция, предложенная Матвеем Платоновичем, основывалась на истории раннего христианства, иными словами, предполагала явление в мир Христа.

Второе Пришествие. Тетерятников задумался. “Конечно, точные даты — вздор”. Кто в здравом уме возьмется предсказывать эти сроки? Разве что — они, бескультурные и беспочвенные безумцы. В конце концов, это у них в обычае: тогда, в самом начале, их предшественники ожидали Второго Пришествия со дня на день. Потом, не дождавшись, отодвинули на 1000 лет. Доживи они до нынешних времен, наверняка обратили бы единицу в двойку, тем более, что осталось каких-то четверть столетия. “Что ж, — он подумал, — не будет большой беды, если новые простецы вобьют себе в головы именно этот рубеж”.

Немец явственно хихикнул. В этой стране, где не помнят о Рождестве, нелепо рассуждать о Втором Пришествии, оппоненту Тетерятникова это представлялось очевидным. “Да, — Матвей Платонович согласился, — что правда — то правда. У этих, — он вспомнил сонмы своих слушательниц, — нет исторической памяти. Они знают и помнят лишь то, что произошло лично с ними. Для таких, как они, Второе Пришествие есть новое Рождество”. Немец удовлетворенно хмыкнул. Здесь они снова сходились — на поле знания.

“Но, — Тетерятников помял бородавку, — традиция остается традицией. Этого не отменишь: нужны соответствующие атрибуты. Значит, — глаза сверкнули победно, — прежде чем народятся новые люди, сюда должны явиться волхвы”.

Немец насторожился: видимо, он представил себе ветхозаветных персонажей, обряженных в штаны, круглые войлочные шапки и хитоны, расшитые звездами. Вот они бредут по Невскому, поглядывая в небо, в котором стоит Звезда. Матвей Платонович развеселился: ни дать ни взять — новогоднее представление — форменные Деды Морозы, похожие на восточных мудрецов.

“Ну, — он успокоил немца, — это — позднейшие интерпретации. В Евангелиях нет прямых указаний на то, кто они и откуда — из каких, собственно, земель. Некоторые, к примеру Климент Александрийский, выводят их из персидско-месопотамского ареала, другие — с Аравийского полуострова, в частности Ориген”. Во всяком случае, отсылка к Востоку — не главное. Главное — явление чудесной Звезды, чтобы они могли отправиться к царю Ироду: выспросить верную дорогу. По ней они должны устремиться так, как стремились… Он не мог подобрать сравнения… Вспомнил: как стремились в Ленинград из эвакуации — после войны. Немец отвел глаза: упоминание о последней войне выглядело неделикатностью. Ничего. Тетерятников поджал губы. Пусть слышит.

Их путь — поиск истины, и на этом пути они должны быть упорны и простодушны, кем бы они ни были, эти путники, несущие ладан, золото и миро, которым умащивают мертвецов.

Въедливый немец поморщился. Тетерятников понял его: прямые этнические отсылки — варварство. Дольше всех они сохранялись в византийской традиции. Запад, уже с Новейшего времени, предложил иную интерпретацию. Волхвы — три человеческие расы: белая, черная и желтая. “Нет, — Матвей Платонович решил возразить, — во всяком случае, монголоиды ни при чем. Скорее, речь может идти о трех древнейших цивилизациях: Вавилон, Египет и Иудея”.

Дотошный немец медлил. Видимо, ждал уточнения, а кроме того, не верил устным словам. Чтобы стать истиной, слова должны лечь на бумагу — обрести плоть и кровь.

Что ж, в этом отношении немец совершенно прав. Все, что чуждается плоти и крови, не имеет будущего. Матвей Платонович выбрался из кухни. Где-то там, в глубине стеллажей, пряталась тонкая тетрадка. Он встал на цыпочки и, дотянувшись, возвратился к кухонному столу.

Немец следил ревнивым взглядом. Тетерятников понимал причину ревности. Все возражения — видимость. Вступая в полемику по частным вопросам, хитрый немец отлично знал, на чьей стороне правда. В коловращении одновременных эпох он и сам ставил на Россию — приводил в пример бездуховному Западу, чья история, исчерпавшая себя до конца, клонится к закату. Собственно, не он один. Многие из европейцев в этом смысле заглядывались на Россию — почитали юной восточной цивилизацией, несущей дряхлеющей Европе новую, невиданную весть. “Как же там?.. Бог Запада уже пришел на землю и — умер; русский бог — еще впереди. Вот-вот”. — Матвей Платонович погрозил пальцем и взялся за перо.

Он писал так, как привык рассказывать: обширными цитатами из энциклопедий и книг.

ВАВИЛОН, ЕГИПЕТ, ИУДЕЯ

Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока, и говорят: где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему…

Матвей Платонович начал с главного, но слова, вылившиеся на бумагу, ничем не облегчали задачу. Тезка, ведавший истину, вел речь о своем времени, отстоявшем от нынешнего на две тысячи лет. Новая жизнь не укладывалась в рамки евангельских слов. Прорастая в одновременную эпоху, эти слова оставляли за собой все прежние смыслы, но рождали и новые вопросы, на которые у Тетерятникова не было ответов. Эти вопросы ставило едва ли не каждое слово.

Во-первых, Вифлеем. Если признать Ленинград Иерусалимом, значит, новый Вифлеем должен быть где-то поблизости, во всяком случае, в пределах Иудеи. По этой же логике новый Ирод должен находиться в тех же пределах. Кроме того, явившись на место, осененное Звездой, волхвы обнаруживают Мать с Младенцем, что совершенно нелепо для случая Второго Пришествия. Но главное, чего Тетерятников не мог постигнуть, заключалось в следующем: кто они, эти новые волхвы?

Поразмыслив, Матвей Платонович решил держаться теории древнейших цивилизаций, выводившей волхвов из трех согласованных с немцем стран. Однако выход, предложенный такой упорядоченностью, снова грозил стать мнимым. Учитывая грандиозность их будущей роли, волхвы не могли быть рядовыми гражданами поименованных государств. В их жилах должна течь царская кровь, что, в свою очередь, возводило новое препятствие: отпрыски царственных родов были вполне реальными людьми, явившимися и ушедшими в небытие в свои сроки. Чтобы стать новыми волхвами, этим людям требовалось воскреснуть, что, кроме прочего, противоречило логике язычества.

Хитрый немец молчал как рыба. Тетерятников покачал головой: похоже, его собеседнику не хватало научной солидарности. Может быть, он не очень хорошо воспитан?

Пристыженный немец зашелестел страницами. Тетерятников заглянул. Немец вел речь о богах древнейших пантеонов. Их бессмертная жизнь описывалась соответствующими мифами. “Ага”. Матвей Платонович оценил подсказку. Конечно, новые волхвы могут быть живыми людьми, но — и здесь заключалась главная хитрость, — чтобы стать выходцами из древнейших цивилизаций, в своей обыденной жизни они должны будут действовать в рамках мифологических канонов.

Казалось бы, теория начинала обретать логику, но сам Матвей Платонович отчетливо понимал непрочность ее основ. Когда бы дело сводилось к очередной лекции, посвященной Иудее, Вавилону или Египту, он легко обошел бы подводный камень, излагая мифологические системы по отдельности, время от времени лишь указывая на очевидные параллели. Однако себе-то он отдавал отчет в том, что в настоящее время, по многим причинам, этих систем не существует в замкнутом виде, — перевалив через хребты тысячелетий, они, в значительной степени, стали зеркальными отражениями друг друга.

Больше того, эти зеркала оказались выставленными таким сложным образом, что каждое изображение — то есть миф, — развиваясь как в прямой, так и в обратной перспективе, и усложнилось, и умножилось многократно. Можно сказать, что каждая мифологическая система, вписанная в круг одновременных эпох, двигаясь по своей орбите, бросала тень на соседние планеты. В этой тени первоначальная реальность начинала проступать в отраженном свете.

Немец поморщился. Похоже, он считал это препятствие преодолимым. Во всяком случае, начинать следовало с начала: первым звеном цепи были царства Шумера и Аккада. С позднейшим возвышением Вавилона эта область стала называться Вавилонской.

Немец глядел под руку. Тетерятников прикрылся локтем. На это у него была одна, но веская причина, о которой, как человек порядочный, он не собирался распространяться. Конечно, выбор времени и места объяснялся объективными историческими законами, но эти законы не отменяют личных предпочтений. В данном случае выбор подкреплялся тем, что в шумерский пантеон входила богиня Инанна, яростная и непреклонная воительница, богиня плодородия, плотской любви и распри. К ней Матвей Платонович чувствовал тайное влечение.

Кажется, немец понял причину его деликатности, во всяком случае, он отвел глаза.

В ряду ее многочисленных мужей упоминается бог-пастух Думузи. Его она отправляет вместо себя в Царство смерти, но здесь нет никакого противоречия. Инанна — олицетворение могучих сил природы, безразличных к понятиям Добра и Зла.

Матвей Платонович отложил перо. Его глаза подернулись влагой, как всякий раз, когда он думал об этой юной и своенравной богине. Больше всего на свете ему мечталось оказаться на месте счастливчика Думузи.

Тетерятников помял бородавку. Последняя тема давала характерный пример зеркального отображения. В текстах о пророческом сне Думузи пытается спастись от злобных демонов подземного царства. В конце концов демоны настигают его и раздирают на куски. Позже эти демоны проросли в греческую мифологию, превратившись в эриний. Старухи со змеями вместо волос, с зажженными факелами в руках. Эринии — хтонические божества, охранительницы материнского права. Они преследуют Ореста за убийство матери. Эсхил в “Эвменидах” изображает безумие охваченного эриниями Ореста. Гераклит, греческий натурфилософ, считает эриний “блюстительницами правды”, ибо без их воли даже “солнце не преступит своей меры”.

Матвей Платонович задумался. Заложив первые, вавилонские, кирпичи в здание будущей теории, он обращался мыслью к египетским. Собственно, образ кирпичей, естественный для строителей зиккуратов, становился всего лишь метафорой, как только речь заходила об областях, прославивших древний Нил. Создатели саркофагов складывали свои пирамиды из камня.

Трудность заключалась в том, что в каждой области (номе) сложился свой пантеон богов, воплощенных в небесных светилах, зверях и птицах. Позднее местные божества сгруппировались в триады во главе с богом-демиургом, вокруг которого создавались циклы мифологических сказаний. Женские божества каждого пантеона, как правило, имели функции богини-матери. К примеру, фиванская триада, которую Матвей Платонович по известным ему причинам предпочитал всем другим, состояла из бога солнца Амона, его жены Мут — богини неба и их сына Хонсу — бога луны.

С усилением древнеегипетского государства мифологические представления видоизменились. В частности, Осирис как бог мертвых вытеснил древнего бога, покровителя умерших, Анубиса — вечно снующего по кладбищу шакала. Развитие религиозной мысли сопровождалось и процессом слияния, синкретизации богов, что в свою очередь вносило путаницу и неразбериху в их “биографии”. Вот почему, отдаляя решительный момент выбора египетского персонажа, Тетерятников решил начать с общих соображений.

Важнейшую роль в египетской мифологии играли представления о загробной жизни как непосредственном продолжении земной, только в могиле. Осирис вместе с другими богами вершил над покойным загробный суд. В основу оправдания была положена так называемая “Отрицательная исповедь”, содержащаяся в 125-й главе египетской “Книги мертвых”. Она представляла собой перечень грехов, которых не совершал покойник. Только покорный и терпеливый в земной жизни, тот, кто не крал, не посягал на храмовое имущество, не замышлял на царя и был “чист сердцем”, мог рассчитывать на посмертное оправдание.

Осирис, чей культ был связан с умиранием и воскрешением, уже в эпоху Древнего Царства отождествлялся с умершими фараонами. Попросту говоря, каждый умерший фараон становился Осирисом. В более поздние времена таковым стали называть любого умершего египтянина.

Матвей Платонович отложил ручку. Такая “демократизация” лишала Осириса избранности, а следовательно, делала непригодным для роли протагониста нового волхва. Однако семейственность, издревле свойственная египетским пантеонам, наводила на мысль о поиске наследника. Единственным правомочным наследником Осириса был его сын Гор, но Исида зачала младенца от мертвого мужа — что, в глазах Тетерятникова, придавало этому персонажу сомнительный душок. В конечном счете, обозрев весь доступный его памяти спектр, Матвей Платонович остановился на образе Тота — бога мудрости, счета и письма.

Обычно Тота изображали с головой ибиса, его атрибутом была палетка писца. Птичий облик Тота в некоторой степени связывает его с законным наследником Осириса — Гором, который изображался в виде человека с головой сокола. Однако, в отличие от Гора, чья астральная сущность отождествлялась с солнцем, Тот отождествлялся с луной и считался сердцем солнечного бога Ра.

С богом солнца Ра сопрягался и образ Эхнатона, того самого, который в окружении множества ревнивых богов тосковал по Единому. Этот фараон предчувствовал магистральное направление мировой истории, а значит, в известном смысле, двигался с оглядкой на будущую Звезду, которая вела волхвов. Ибисоголовый бог — сердце солнечного бога Ра — становился и сердцем Эхнатона.

Тоту приписывалось создание всей интеллектуальной жизни Египта. Он записывал дни рождения и смерти людей и вел летописи. Под покровительством Тота находились все архивы и знаменитая библиотека Гермополя.

В культе мертвых и погребальном ритуале Тоту принадлежала ведущая роль. Как представитель богов и писец Тот присутствовал на загробном суде. Он принимал участие в погребальном ритуале каждого египтянина.

Позже, в религиозно-мистической литературе древних греков, Тот выступал под именем Гермеса Трисмегиста (“трижды величайшего”) и в этом качестве стал покровителем всех герметических ритуалов, включая масонский.

Тетерятников потер руки: масонство было той полузапретной темой, в которой он чувствовал себя истинным знатоком. Ритуалы тайных масонских лож опирались на мистический опыт, накопленный древними цивилизациями, и в этом смысле питались из тех же источников, из которых черпало церковное христианство. Впрочем, Матвей Платонович не одобрял интереса масонов к текущим общественно-политическим событиям: члены масонских лож, одновременно занимавшие высшие государственные посты, проводили в жизнь решения своих тайных иерархий. Тетерятникова привлекали исключительно духовные поиски. С точки зрения официальных церквей, такого рода деятельность была неканонической, в глазах Тетерятникова, это придавало масонству еретическое очарование. А кроме того, рождало упоительную иллюзию: Матвей Платонович чувствовал себя членом тайного братства каменщиков — хранителей опыта древних цивилизаций. Будь его воля, Тетерятников предпочел бы быть похороненным по масонскому обряду.

Мифология иудаизма — третий элемент — ставила перед Тетерятниковым еще более трудную задачу. Взятая в целом, она была не столько метафорой священного космоса (что характерно для большинства мифологических систем мира), сколько переосмысленной историей народа. При всей своей мифологической легендарности библейские праотцы оставались участниками исторических коллизий родового и семейного быта. С этой точки зрения они ничем не отличались от фараонов, разве что более сомнительной точностью датировки их земных жизней.

В то же время библейские предания отразили связь древних евреев (группы западносемитских племен) с обширным культурно-историческим ареалом древних цивилизаций Ближнего Востока и Египта. Сам Авраам, родоначальник широкого круга семитских народов, был выходцем из Месопотамии, а значит, переселившись в Ханаан “по Божественному внушению”, потянул за собой целый шлейф шумеро-аккадских мифов. Собственно, и великое пророческое движение, участники которого призывали к восстановлению патриархальных норм и смягчению социальных несправедливостей, не в последнюю очередь возникло как ответ на угрозы со стороны Ассирии, а позднее — Вавилона.

Важнейшим следствием духовной деятельности пророков стал отказ от языческих культовых традиций (читай: многочисленных богов) в пользу Единого божества. Мифологизация царской власти, общая для всех деспотий Востока, переплавилась в теологию “царства Божьего”.

Заповеди и запреты, регламентирующие жизнь “избранного народа”, впервые в истории осмысляются как этические и в этом качестве воспринимаются как духовная подготовка к близкой эсхатологической сватке между Добром и Злом.

Матвей Платонович чувствовал усталость. Проще говоря, у него опускались руки: если каждый бог Египта или Месопотамии имел свою биографию — историю браков, подвигов, побед и страданий, то Яхве ничем подобным не обладал. В текстах, которые Тетерятников перебирал мысленно, этот факт возводился в принцип. Более того, если “нормальные” мифологические источники охотно повествовали о своих богах в третьем лице, позволяя обозреть их со стороны и сделать выбор, Библия содержала исключительно речи к Яхве или речи от имени Яхве. В этих обстоятельствах третий — иудейский — персонаж конструируемой Тетерятниковым мистерии превращался в фикцию. Во всяком случае, он грозил стать кем-то не вполне воплощенным, поскольку его действия вынужденно определялись не логикой поступков мифологического протагониста, а религиозно-этическим посылом, во многом интуитивным, а значит, близким к мироощущению ранних христиан — если сравнивать его, к примеру, с разработанной религиозной этикой их средневековых собратьев.

Единственно, в чем Тетерятников был совершенно уверен: этот волхв, идущий неторными этическими путями, должен чувствовать себя чужестранцем или, попросту, бродягой.

Как бы то ни было, определившись с протагонистами в общих чертах, следовало обозначить последнее — точку отсчета. Этот пункт был исключительно важным. С одной стороны, эта точка должна соответствовать первому шагу всех великих культур, с другой — стать началом новой одновременной истории, в которой события, случившиеся в прошлом, обретут живые черты. В этом отношении все привлеченные мифологии пребывали в согласии друг с другом. Тетерятников бросил взгляд на искушенного соперника. Немец хранил благосклонное молчание. Вздохнув, Матвей Платонович вывел слово: “Потоп”.

Казалось бы, теперь он мог приступать к решительным действиям: наступала пора облечь свои знания в плоть и кровь. Но ум, имеющий мудрость, был лишен воображения. Матвей Платонович не знал, с чего начать.

Он отодвинул тетрадь и взглянул на циферблат. Едва живой будильник показывал половину двенадцатого, однако его показания не соответствовали реальности: ослабевшие стрелки давным-давно выбились из гнезд. По отношению к точному времени тетерятниковские часы обычно косили на оба глаза, принуждая владельца сверяться с “внутренними” часами.

Внутреннее же время перевалило за полночь, поэтому Матвей Платонович решил сварить себе брикетик гречи. Занятый неотступными размышлениями, он действовал машинально и рассеянно, и каша вышла еще более комковатой, чем обычно. Проглотив гречневые комки, Тетерятников отправился спать. Те, кто пришел во сне, имели мифологические очертания, однако их действия грешили сонной фрагментарностью, впрочем, соответствовавшей образу мыслей Тетерятникова. Сквозь сон Матвей Платонович беспокойно вглядывался в их черты, мучаясь дурными предчувствиями. И все-таки он надеялся на лучшее.

Залогом его надежд была подлинная история, случившаяся в давно прошедшем времени: волхвы, пришедшие с Востока, принесли Ему дары — золото, ладан и смирну и, получив во сне откровение не возвращаться к царю Ироду, иным путем отошли в страну свою.

Так закончилась сокровенная часть древней мистерии, в которой действовали прежние волхвы, а значит, теперь, в новой одновременной эпохе, она должна была завершиться тем же счастливым образом.

Глава II. ЗАЛИТЫЙ ГОРОД

Грузчики задвинули в угол шкаф и ушли навсегда. Теперь оставалось самое трудное: смириться, что голые стены, продуваемые семью нынешними и сорока девятью будущими ветрами, есть Дом, в котором всяк остается свободен, приходя и запираясь в доме своем.

Стены в желтоватых строительных обоях и серый линолеум были на взгляд сырыми и на ощупь холодными, если бы кто-нибудь из сидящих решился поднять на них глаза или дотронуться рукой. Но ни один из троих не сделал этого, потому что в нежилом пространстве были замкнуты их тела — мужа, жены и дочери, а души в эту же секунду летели назад — туда, где дом их был вечен. В нем все оставалось по-прежнему, и никакой переезд или пожар не мог его разорить. Светлел теплый деревянный пол, высокая оконная рама описывала полукруг под потолком, а узоры лепнины легко опоясывали комнату по периметру. Все было густо населено шкафами, столами и кроватями, и каждый насельник стоял как вкопанный, зная свои обязанности и пользуясь всеми неотъемлемыми правами. Теперь, вырванные с корнем, они потеряли лица и являли такой жалкий вид, что в этих жертвах разора нельзя было узнать их же прежних — живых. Сваленные как попало друг на друга, они походили на грубые подделки тех, нежно любимых, которые до самой смерти будут приходить во снах, и сам рай представится ими меблированным, потому что рай урожденного горожанина никогда не станет похожим на сельский рай.

Три души, сделав круг, коснулись крыльями пяти рожков люстры и отлетели на запад. Поравнявшись с крышей крайнего дома, крылатки махнули на три этажа вниз, и люди пришли в себя.

Отец вынул веером сложенную карту и распустил ее по столешнице. Первым долгом нашли то, что потеряли, — Главный почтамт, а рядом дом № 13. Палец клюнул ногтем. Тут. Пока жили, карта была не нужна. Ясно как божий день: тройка от Театральной до Московского, двойка по Декабристов к Пряжке, пятерка от площади Труда по Невскому, четырнадцатый — след в след.

Палец отца летел над городом со скоростью души и, скользнув за Неву, резко взял налево. Линии Васильевского отлетали назад, и, пройдя над Смоленкой, палец сел на пустой берег. Старая карта не знала новой улицы, легшей уступом вдоль залива: голубая краска опоясывала пустынный Голодай. Теперь этот берег назывался улицей Кораблестроителей. Новые дома стояли в ряд, готовые сойти со стапелей. “Ну и пусть!” — Ксения поднялась и вышла из комнаты. За голым оконным переплетом виднелся недостроенный корпус. “Когда достроят, будет как будто двор...” Утешение выходило слабым. “Помнишь?” — она повернулась, зовя мать. Никто не откликнулся. Родители отложили карту: что вспоминать…

Из-под арки с надсадным ревом лез крытый грузовик, за ним еще один — такой же. Теперь фургоны подъезжали один за другим. Шоферы глушили моторы и вылезали из кабин, грузчики, набросив на шеи длинные шлеи, тащили к открытым парадным трехстворчатые шкафы. Коробки с посудой и белые кухонные пеналы ставили прямо на снег, а на них клали мешки с одеждой и стулья — ногами кверху. “Одинаковое! — Ксения засмеялась. — Смотри, все одинаковое! Как у нас!” Ксения оглянулась. За спиной, подпирая голую стену, стояли картонные коробки — до потолка. В коробках, обернутые газетами, лежали вещи — упрятанные от глаз свидетели разора. “Удобные. — Мать пожала плечами. — Я не понимаю, что здесь?..” — Она осматривала картонную стену. “У меня руки устали”. — Ксения растопырила пальцы. “Надо разложить, расставить, занавески повесить, — мать заговорила деловито. — Руки приложить!” — “У меня устали”, — дочь повторила упрямо. Мать смирилась и пошла к двери. Ксения шевельнула пальцами, вспоминая старый обобранный дом. Руки, вязавшие коробки, сделали злое дело. Новые машины подъезжали к парадным. Одинаковые люди тащили свои пожитки. Бечевки, затянутые натуго, резали их ладони. А они несли и несли вверх, наполняя новые квартиры своими злодеяниями. Мать стояла в дверях, не окликая. Измученный взгляд обегал картонную стену, словно не зная, с чего начать. Крашеная дверная коробка забирала мать в серую раму. “Надо только взяться”. — Тыльной стороной ладони она пригладила волосы и повела на дочь ставший собранным взгляд. Слабый налет инея опылил края оконных рам. Как будто вспомнив горячие толстые ребра, Ксения приложила руку к батарее. Костяшки пальцев проехались по тощим ребрышкам, как по стиральной доске. “Купим масляный радиатор. — Мать улыбнулась, словно все брала на себя. — Все будет хорошо. Ты не бойся”. — “Я хочу старые занавески”. — Ксения не поверила.

Не успела мечта об уюте повиснуть в воздухе, как злобно рявкнул сорвавшийся с цепи звонок, и кто-то побежал за ним вдогонку. Мечта поднялась под потолок и съежилась под перекрестными взглядами там, где от угла к висящей на голом шнуре электрической лампочке растекалось грозовое пятно и, надувшись, превратилось в тяжелую тучу. Первая капля покаталась по штукатурке и шлепнулась на стол, как осенняя груша, а за ней пошли и поехали и яблоки, и груши, и сливы. Вода хлынула гладкой струей на пол, словно разверзлись потолочные хляби, и картонные коробки, груженные посудой, потемнели ниже ватерлинии. Плоды все падали и падали, засыпая берег, и кромка прилива подступала к ножкам стола, окружая их прозрачной каймой, и стало абсолютно ясно, что домашними средствами с урожаем не справиться, потому что потоп был не из домашних. Ошалевший звонок носился по площадке, и мать, ступая по воде на цыпочках, пошла открывать. Входная дверь отворилась внутрь, отогнав от порога лужу, как хорошая тряпка. За ней стоял человек в белой полотняной рубахе навыпуск. Его голова была совершенно лысой, подбородок же курчавился бородой, — как будто вся растительность этой местности сползла с черепа и держалась на щеках, уцепившись за уши. Одной рукой он жал на кнопку звонка, другой, подбоченившись, прижимал к туловищу рыжий пластмассовый таз. С верхней площадки спускался черноголовый мальчик, на бегу заглядывая через перила. Бородатый снял палец с кнопки и, не переступая порога, протянул рыжий таз.

Ксения силилась соединить таз, течь и бороду в одну ясную практическую задачу, наподобие арифметической с водой и бассейном. “Брат безумствует. — Человек ткнул пальцем в небо с таким значительным видом, словно доводился братом местному дождевому божеству. — До седьмого протекло. Тряпки есть?” — и, не дожидаясь ответа, бросил мальчику быстрое, неразборчивое приказание. Тот кивнул, кинулся вверх по лестнице и почти сразу сбежал обратно, таща за собой огромную мешковину, усаженную такими прорехами, словно мальчик только что выволок ее из схватки с другими мешками. Мужчина с треском разорвал рогожу и бросил кусок женщине под ноги: “Гоните на меня, я буду загребать”. Мать нагнулась и подоткнула тряпку под водяной край.

“Помочь?” — Ксения топталась по сухому. “Уходи в комнату, не лезь в лужу! Она у меня болезненная”, — выжимая тряпку, мать зачем-то поделилась с мужчиной. Отец поднял таз и слил его в ванну.

Работали молча, без устали нагибаясь и разгибаясь, и вода наконец пошла на убыль. С потолка больше не лило, как будто таинственный дождевой брат поставил на место небесные заслонки. Тепло запахло вымытым жильем. Мокрая мешковина перебила холодный строительный дух — задышалось свободнее и легче. Влажные полы сохли на глазах и блестели так ровно, а деревянные плинтусы так уютно темнели, что покоробленный потолок показался сущим вздором: “А, все равно… В таких желтушных обоях жить нельзя, заодно и побелим...” Мать кивнула Ксении, словно уже выполнила свое обещание.

“Я на девятом, ровно над вами”. — Сосед нашел нужным представиться. Он держал пустой таз как цилиндр — на отлете. “Вас тоже залило?” — спросила хозяйка, легко, как-то по-бальному улыбнувшись. “Меня — первого. — Густые брови поползли вверх, нарушая пейзаж. — Это вас — тоже”. — “Вы давно?..” — Она хотела сказать “переехали”, но замолчала, наблюдая, как брови встают на место. “Недавно”. — Он понял, но запнулся, как будто начал бальную фигуру не с той ноги.

Запинка доставила женщине удовольствие. “Вы у нас первый гость на новом месте”. — “Приходите к нам вечером, — вдруг пригласил мужчина. — Там, — он опять показал пальцем в потолок, — моя жена, сын и дочь. Ваша ровесница”, — теперь он обращался к Ксении. Хозяйка поблагодарила, и гость, заторопившись и прижав к ноге рыжий таз, стал пятиться к двери. Напоследок он обвел по очереди глазами всех троих, как будто отдал поклоны: “Ее зовут Инна”.

“Надо же, — закрыв дверь, мать обратилась к отцу, — ты тоже хотел назвать ее Инной...” — “Вторую дверь надо ставить, — он откликнулся хмуро, — с лестницы дует”.

“А для мальчика ты придумывала?” — Ксения заинтересовалась разговором, уводившим назад, в прошлое. “Зачем? Я была уверена — девочка, — мать ответила так решительно, как будто именно сейчас определялось, кто у нее родится, и своим ответом она могла повлиять на результат. — Ты еще родиться не успела, а я: не перепутайте, не перепутайте, у меня девочка! А они: не беспокойтесь, мамаша, сегодня одни мальчики идут...”

В уши ударил бессонный детский плач, и, склоняясь к колыбели, мать обмолвилась скороговоркой, словно проговорилась: “В нашем роду мальчики не живут. И бабушкины, и мамины... Потом они уже знали: как мальчик — жди скарлатины или кори, да мало ли чего! — Материнское лицо порозовело и осветилось виноватой улыбкой. — У других сыновья, а у нас дочери, но зато — красавицы. Ты тоже будешь красавицей”, — она закончила неуверенно.

Отец прошел через комнату, держа на плече рейку, как пустое коромысло: “Надень пальто и помоги”.

Ксения оделась и вышла на балкон. Дневное светило уходило на запад, перевалившись через гору песка. Замерзший залив виднелся за гребнем, похожим на киль перевернутого челнока.

Отец успел распилить рейку на колышки и, забравшись на ящик, вбивал их в зазоры между балконными боковинами. “Распутай веревку и подавай”. Ксения взялась за моток. Приняв конец, отец принялся обматывать его вокруг колышка, пробуя узлы на прочность. “Может, действительно сходим?” — мать выглянула на балкон. Отец пожал плечами, не отвлекаясь от дела. “Встань на ящик и натягивай”. Ксения тянула, косясь в сторону.

Высокое вечернее небо твердело, принимая цвет олова. Темнота, растекаясь по оловянному своду, размывала контуры домов-кораблей. Ксения выглянула. Улица Кораблестроителей пустела. Последние новоселы, похожие на торопливые тени, скрывались в новых парадных. Новоселы — те же бродяги. “Мы бродяги”, — Ксения сказала громко. Отец не ответил.

КРАСАВИЦА

Дверь верхней квартиры распахнулась, как будто рванула навстречу. За порогом стояла девочка, и, едва взглянув, Ксения разгадала ее тайну: красавица.

Девочки смотрели друг на друга. Гостья сдалась первой: “Ну почему они не назвали меня Инной?”

В прихожую вышла вся семья, и бородатый хозяин принялся называть имена и взмахивать рукой, как дирижер, представляющий публике солистов. Его жена принимала подарок — остролистый цветок в высоком глиняном горшке. “Он скоро зацветет. Весной”, — мама пообещала так легко, словно речь шла о чем-то близком, как утро. Черноволосый мальчик, умевший храбро сражаться с мешками, весело закивал головой, когда отец торжественно назвал его: “Мой сын, Хабиб”. Мальчик походил на отца, девочка — скорее на мать.

“Очень, очень приятно, — гостья говорила нараспев, называя жену хозяина по имени, — какая у вас красивая девочка!” Ксения виновато оглянулась, как будто не успела предупредить, и теперь мать произнесла вслух то, о чем в этом, принесенном потопом семействе следовало молчать. Взрослые не заметили неловкости и продолжали легко, как ни в чем не бывало. Инна заметила.

Теперь настал черед гостей. Ксения представила, как сейчас мать или отец назовут ее по имени, и все начнут перебрасываться им как резиновым мячом, и душа ее будет взлетать к потолку и падать в чужие руки, и каждый, поймав мячик, посмотрит на него с жалостью, потому что как же еще можно смотреть на нее в присутствии этой девочки? Инна коснулась ее руки: “Пойдем ко мне”, — и Ксения спасенно заторопилась, уходя за ней в глубину квартиры. В маленькой комнате она сама назвала свое имя, как будто признавая за девочкой право владеть им и распоряжаться по своему усмотрению. Инна взмахнула складчатой юбкой, невесомо опустилась на диванчик и расправила на коленях сломавшиеся складки. “Ты в каком классе?” — она спрашивала серьезно и, дождавшись ответа, указала Ксении место рядом с собой. Ксения села, дернув короткое платье к коленям, — никогда ее складки не сломаются так же красиво, как на этой девочке. “Ты будешь менять школу?” — Инна кивнула в сторону окна. “Нет, нет!” — Ксения испугалась, как будто ее лишали последнего.

“Я тоже не перешла. Пока. — Инна качнула головой по-учительски. — Я в тридцатой, на Васильевском. Отсюда — пятидесятый автобус, а там еще пройти. Моя математическая, а твоя?” Ксения смотрела на небесно-голубой бант, чудом державшийся на гладких Инниных волосах. “Английская, на площади Труда. Тоже на пятидесятом”, — она отвечала, замирая. Инна откинулась на спинку дивана: “Здешние никуда не ездят. — Она огляделась вокруг, словно вела экскурсию по предместьям. — Приехали и сидят, как куропатки на болоте”. Ксения представила себе болотных куропаток с мокрыми хвостами. “Теперь мы тоже здешние”, — она улыбнулась. “Мы — нет. Еще не хватало!” — Инна ответила высокомерно, и Ксения засуетилась, исправляя положение:

“А твоего брата почему так зовут?” — “Хабиб? В честь деда. Они раньше жили в Азербайджане, и дед был врачом. Потом его взяли в армию, он погиб на фронте”. Инна говорила гордо. “А мой дедушка погиб в день снятия блокады. — Ксения уже понимала, что упустила главное, и теперь, что ни скажи, будет невпопад, но не могла удержаться. — Мама с бабушкой жили в Ленинграде, а потом, в сорок четвертом, их свезли на Урал, а на Урале полно грибов, но никто их не ест — только эвакуированные”. — “Эвакуированные? — коршуном налетела Инна на неуклюжего долговязого цыпленка, вцепилась в него крепкими когтями и выхватила из выводка. — Эвакуированные едят все”. Это была правда, но эта правда заставила Ксению замолчать.

“Моя бабушка рассказывала, у них в селе жили эвакуированные, и у них был сын. Мать отправила его на улицу и дала кусок хлеба с медом. Он стоял посреди улицы и слизывал мед”. — “У них не было меда, на Урале. Зато было много грибов и еще — другая еда, — Ксения возразила тихо, — но они все равно очень хотели вернуться…” Не слушая, Инна взяла воображаемый кусок хлеба двумя пальчиками и стала облизывать его со всех сторон тонким языком, склоняя голову то к одному плечу, то к другому, как танцевала. “Тут налетели осы, и он стал их отгонять. Гонял, гонял и не заметил соседских мальчишек — они подкрались и выхватили кусок. Он стал бегать за ними, а потом им надоело, и они бросили кусок на землю, а хлеб упал медом вниз — в пыль. Так этот эвакуированный поднял свой кусок, и стал жевать его прямо с пылью, и съел!”

Щиколотки обожгло жаром белесой южной пыли, и по зубам прошла судорога отвращения. Ксения зажмурилась под прямым солнцем и, откусив кусок, глотнула всем горлом. От сухого глотка стало больно глазам. Она попыталась еще раз, но липкий песчаный катышек закатился в самое горло, не давая перевести дыхание…

“Идите чай пить!” — из-за двери высунулась голова Хабиба, и страшная деревенская улица рассыпалась в прах. Девочкам налили чаю, и Ксения выпила чашку залпом, как воду. Инна пила мелкими глотками и сидела на стуле очень ровно, не касаясь спинки.

“А что это за брат наверху?” — Ксеньина мать вспомнила и повторила жест хозяина, пальцем в небо. “Брат и есть. Мы раньше жили вместе, а теперь вот получили по отдельной. Они с женой живут над нами — прямо по стояку”. — “Оба чудные! — вступила Иннина мать. — Вечно у них что-то неладно: то газу напустили, чуть соседей не уморили всех, то вот потоп устроили! — Она принялась дорезать торт с желтыми розами. — Лиля меня терпеть не может, — доверительно склонившись к гостье, — у нас двое, а у нее все поумирали, ну, родились мертвыми, — три мальчика было”.

Мать хотела что-то сказать, но Ксения успела посмотреть ей прямо в глаза, и мать смолчала.

“Нет, спасибо, я торт не буду”. — Ксения поглядела на медовые розы, и ей стало тошно. Она обвела глазами застолье и заметила, что отец томится в гостях. Быстро уставая от безделья, он всегда жалел о времени, потерянном для работы, и выражение его лица становилось виноватым. Ксения привыкла к этому выражению с детства, но теперь, когда отец едва заметно поморщился, доедая масляную розу, она встала и пошла к окну. Глядя из освещенной комнаты в черноту, Ксения вспомнила, как когда-то, когда была маленькой — лет семи, они с родителями встречали Новый год у каких-то знакомых, которые тогда получили квартиру в новостройках на улице Лени Голикова и собрали гостей, соединив Новый год с новосельем. Под утро они ехали домой в нетопленом трамвае. Ксения, не спав всю ночь, болталась в такт толчкам между сном и явью, и ей казалось, что вожатый нарочно придумывает все новые тупики и повороты из одной незнакомой улицы в другую. Путь длился, никак не кончаясь, и тогда она вдруг подумала, что когда-нибудь он кончится, потому что все умрут: и родители, и она сама.

Теперь, глядя в чужие окна, Ксения вспомнила, что в их семье умирают мальчики, и с какой-то отчаянной злостью стала твердить себе, что самые лучшие мальчики умерли, а выжили соседские злыдни, вырывающие из рук куски хлеба, и ей захотелось прямо сейчас оказаться в холодном трамвае, чтобы, возвращаясь домой через мертвый, затопленный город, думать о смерти, потому что так уж сегодня сошлось, что смерть стала единственно важной вещью на свете, о которой стоило думать.

Она прижалась лбом к стеклу, заранее чувствуя трамвайную дрожь, но вдруг вспомнила, что никакого трамвая больше не будет, потому что они живут в этом доме и, уходя из гостей, просто спустятся на один этаж, и этот путь будет таким коротким, что она просто не успеет додумать все до конца. Тогда, ткнувшись головой в лживое окно, Ксения громко всхлипнула и стала водить растопыренными пальцами по стеклу, хлюпая носом. Она знала, что от слез станет фантастически некрасивой, и пропасть между ней и Инной уже нельзя будет преодолеть никогда, но, оттолкнувшись пальцами от стекла, за которым не наступит утро, повернулась ко всем лицом и заплакала в голос. Сквозь дрожащее марево горя она наблюдала, как жалко изменилась в лице мать и засуетился простодушный отец, а хозяева, бросив кремовый торт, растерянно вставали из-за стола и смотрели, как мать, обняв ее за плечи, ведет к двери, а сзади спешит побледневший отец, и Ксения с ужасающей ясностью, так что заложило уши, бесповоротно и мгновенно поняла, что мать с отцом умрут, а она останется одна во всем мире, в котором нельзя будет плакать. От порога Ксения обернулась. “Эта девочка тоже умрет”, — подумала она отчужденно.

НА ПРОДАЖУ

На новом месте приснился сон. Как будто она вызвала лифт, похожий на тот, что остался в старом доме. Он был забран в металлическую клетку, в которой ходила кабина. Лампочка, вспыхнувшая под потолком, осветила густые прутья, окружившие Ксению вместо исчезнувших, как не бывало, стен. Раздался звук, похожий на скрежет зубов, словно лифт, тронувшись с места, стал одновременно и клеткой, и зверем. Он летел вверх стремительно, и номера этажей, коряво выписанные красным на внутренней стороне шахты, замелькали с неразличимой быстротой. Скрежет внезапно кончился, как будто лифт сошел с рельсов и, непостижимым образом пройдя сквозь крышу, вышел в открытое небо. Ксения ухватилась за прутья. Струи воздуха, обтекавшие клетку, отлетали, звеня… Она тряхнула головой, отгоняя звон. Будильник, надсаживая грудку, высоко подымал школярскую шапочку на металлическом стерженьке.

Стараясь не встречаться глазами с голыми стенами, Ксения ходила по квартире. Родители спали. Подхватив портфель, брошенный в коридоре, она вышла на площадку. Створки раскрылись на ее этаже, и в ширящемся проеме Ксения увидела Инну. Поведя плечом, словно приноравливаясь ко вчерашнему, Ксения шагнула в открытую кабину. Лифт, отрезая путь к отступлению, сомкнулся за Ксеньиной спиной.

“У тебя деньги есть?” — Иннин палец замер над кнопкой. Косясь на палец, Ксения зачем-то преувеличила накопления: “Два рубля”. — “Два — мало”. И лифт отпустил Ксению с миром.

Они шли к автобусу по затоптанной полосе. Ветер мешал говорить свободно. “У родителей не пробовала... попросить?..” Арка швырялась колючим снегом. “Десять рублей? Тебе бы дали?” Ксения осознала огромность суммы и честно покачала головой.

Толпа, кинувшаяся к автобусу, растащила их по разным дверям и свела только на повороте с Наличной в Шкиперский проток. “Придется книгу продавать. Я дома возьму, а ты подумай — кому?”

Инна сошла на следующей. Оставшись одна, Ксения добросовестно перебрала одноклассников, но для такого дела не подошел ни один. Автобус уже въезжал на мост, перемигиваясь с желтыми невскими фонарями, когда, различив над парапетом высокий клобук сфинкса, Ксения вспомнила про Чибиса. Выйдя на школьной остановке, она побежала по набережной, удивляясь непривычному малолюдству. На повороте, где канал Круштейна делал крюк, из незамерзающей полыньи сочилась гнилость. Испарения собирались у воды белесыми клубками и, поднявшись до решетки, оседали рваной ветошью. Ксения прикрыла нос варежкой, вдыхая смесь влажной шерсти и гниющей воды, и забыла про Инну.

Все-таки она не рассчитала времени. Редкие ранние малыши подходили к школе. Раздевалка старшеклассников и вовсе пустовала. На рожках вешалок, где обычно громоздились пальто, висели тощие обувные мешки на длинных тесемках, похожие на сморщенные груши, и вся раздевалка выглядела облетевшим садом. Рожки торчали голыми ветками, повсюду стоял запах прелой обуви, там и сям под вешалками валялись падалицы, сорвавшиеся с крючков, — потерянный урожай. Первой была химия, и Ксения пошла по длинному коридору в дальний корпус. Коридор был темным и пустым. Из физкультурного зала потянуло валерьянкой, и сразу со всех сторон, как коты на пьяный запах, побежали детские крики, поднялись к потолку голоса учителей, зашлепали по полу портфели. С этой минуты уроки и перемены шли по заданной колее.

На исходе литературы, где обсуждалась тема нового человека — на примере Рахметова, — Ксения увидела стриженый затылок с хохолком на макушке и вспомнила задание. Вырвав лист, она размашисто написала: “Тебе нужна хорошая книга за десять рублей?” — и постучала в Чибисову спину. Чибис мотнул хохолком, как будто спросил: “Кому?” — “Тебе”, — Ксения показала глазами. Чибис порозовел и развернул записку на коленях. Он смотрел на развернутый лист дольше, чем требовала лаконичность послания. Потом взял ручку, приписал ответ и вернул лист отправительнице. Под Ксеньиной строкой было выведено: “Какая?” — тонкими, островерхими буквами.

Названия книги она знать не могла, а потому подтянулась на локтях и прошептала в стриженый затылок: “Подруга продает. Старинная”. Чибис пригнул голову к плечу застенчивым движением, как будто собирался спрятать ее под крыло: “Приносите вечером”, — и написал адрес. Ксения перечитала записку и удивилась: выходило так, будто Инна была ее старинной подругой.

СТАРЕНЬКИЙ КОРЕШОК

Автобус свернул на Большой проспект, и два ряда заиндевевших деревьев сошлись у Морского вокзала. Ксения смотрела в водительское стекло. Инна ждала. Она била ногой об ногу, согреваясь, и Ксении опять показалось, что Инна танцует. Не выходя из автобуса, Ксения замахала рукой. Инна вскочила с передней.

“Кто аноним?” — Инна прочла внимательно и сложила, попадая в сгибы.

“Чибис”. — “Смешная фамилия”. — “Да нет, это песенка была, помнишь?” — Ксения запела тихо, стесняясь:

У дороги чибис, у дороги чибис,

Он кричит, волнуется, чудак:

“Ах, скажите, чьи вы? Ах, скажите, чьи вы

и зачем, зачем идете вы сюда?”

“Странный такой: садится за парту — ногу под себя, или встанет посреди коридора и озирается... Дразнили все...” — Ксения оглянулась назад, как будто за дальним стеклом автобуса в какой-то обратной перспективе вырастала мальчишеская фигурка с прозрачными оттопыренными ушами и, замерев по самой середине Большого проспекта, озиралась по сторонам, не замечая, что рыжие “Икарусы” объезжают ее со всех сторон, выворачивая передние колеса. “Он что, богатенький Буратино?” — Инна прервала.

Линии перспективы вздрогнули и переломились пополам, и мальчишеская фигурка, стремительно уменьшаясь, побежала назад, к 1-й линии, а рыжие “Икарусы”, шевеля колесами по-тараканьи, вернулись в наезженные колеи.

“У отца попросит. Ему отец всегда дает на книги. Я сказала — старинная”. — “Старинная так старинная”, — Инна с легкостью отпустила грех.

У Инниных дверей Ксения обернулась, как будто проверяя, нет ли кого, но Инна ухватила ее за руку и втянула в квартиру.

“Давай, пока никто не вернулся, — она поставила Ксению перед книжными полками, — выбирай”. Ксения заскользила глазами по корешкам. Книги стояли ровными рядами плечом к плечу, как солдаты. Каждое собрание сочинений имело свою парадную форму и особые знаки различия на корешках. Только смерть могла вырвать солдата из рядов, но добровольцев среди них не было. “Лучше — ты”. Они перекладывали друг на друга тяжесть решения, как плохие генералы перед битвой. Ксении пришла спасительная мысль: “Они не старинные”. И сейчас же из-за плеча Льва Толстого высунулся старенький корешок. Он был низкорослым и потрепанным, ни дать ни взять пожилой солдатик в полевой форме. Инна протянула руку, как будто подняла жезл. Ряды не дрогнули. “Помоги”. Обеими руками Ксения раздвинула переплеты. Инна вырвала книгу, и ряды молодцевато сомкнулись. Вместо обложки желтел пустой лист с криво оборванными, как будто опаленными краями. Ксения отвернула его, в глаза бросились яти. “Ну?” — Инна шепнула над плечом. “Не знаю, не прочитать...” Ни автора, ни названия книги под листом не оказалось. Она нерешительно повертела книгу в руке. “Сунь в сумку”, — приказала Инна. “А если?..” — “Не хватятся. Никто не заметит. Это маминой бабушки еще”.

Они спустились вниз по 4-й линии и свернули в боковой проезд. Переулок косил влево и тянул за собой высокие дома, оставляя сбоку обшарпанные приземистые строения. В темной сводчатой парадной они стояли, озираясь. Ксения скользнула рукой: стена была покрыта искрошенными плитками. За коридором, расширявшимся уступами, открылась лестница такой высоты, что закружилась голова. Вверх прямо из-под ног уходили широкие каменные ступени. Настенная штукатурка была изрезана рисунками и надписями, начинавшимися от самого пола. Кое-где пласты выкрошились до камня. Они дошли до высокой двери и встали по обе стороны массивного оклада. Ксения оглянулась на Инну. “Жми”, — та показала глазами.

“Кто там?” — на звонок отозвались, и из-под двери мяукнуло. “Это я”. — Ксения не узнала своего голоса, как будто слышала его со стороны. “Кто — я? — допытывался невидимый страж дверей. — Назовите имя”. — “Кса-на, — она произнесла по слогам в зазор между сомкнутыми створками и перевела дыхание, — мы книгу принесли”. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась тощая кошачья головка. “Заходите”, — пригласил Чибис, и тощее туловище скрылось.

В квартире, куда они вошли, волшебно пахло ананасами. “У отца договор на кафедре — эссенции для карамели, — объяснил Чибис, — с кондитерской фабрикой. Отец реактивы приносит...” — “Покажи”. — Ксения стягивала сапог, наступив другим носком на пятку. “Сюда, в лабораторию”.

За лабораторной дверью девочки увидели ровные ряды пробирок и колб. “Бутиловый спирт масляной кислоты, — объяснил Чибис, указывая на толстую пробирку, закрепленную над погашенной спиртовкой. — Напоминает запах ананаса”. Ксения вспомнила страницу, изъеденную червоточинами формул: учебник химии говорил то же самое, но она все-таки удивилась, как будто уличила заведомого лжеца в неожиданной правде. “А еще вкусное можешь?” Чибис взмахнул хохолком и чиркнул спичкой. Ксения смотрела внимательно, как под руки фокусника. Из пробирки вырвался теплый, пьянящий аромат. “Фу, фу, фу! — раздался густой голос, как будто его выпустили вместе с запахом. — Пахнет вином и женщинами, и пахнет хорошо!” — “Отец пришел, — Чибис объяснил смущенно. — Пошли, познакомлю”.

“Каким счастливым ветром, о девы?” Отец Чибиса оказался неожиданно молодым. “Книгу продают”. — Чибис вспомнил об истинной цели визита. “Вы, собственно, издатели или книгоноши? — Он вежливо пережидал молчание. — Означает ли сие, что вы писательницы? — и, уже не дожидаясь ответа, громко пропел: — Милый будет покупать, а я буду воровать! Папа, я жулика люблю!” — “Это неправда! — Инна говорила громко и воодушевленно. — Никого я не обманула и не обворовала!” — “Прелестно, прелестно... И сколько же вы хотите за вашу собственную книгу?” — он выделил голосом. “Десять рублей”, — твердо сказала Инна. “Будь я менялой, я был бы рад: в моем сундучке, — он обвел рукой стены, увешанные портретами, — рубли имеются”. — “Мы пойдем”, — сказала Ксения. “Нет уж, позвольте мне на правах, так сказать, платежеспособного покупателя поинтересоваться, для каких целей вам, двум скромным девам, понадобилась такая отчаянная сумма? Ленты, кружева, ботинки?” — Он улыбался. “Оперу купить”. — Инна поглядела на собеседника внезапно сузившимися глазами. Его глаза округлились ровно настолько, насколько ее стали уvже, словно между ними, как в сообщающихся сосудах, существовала какая-то связь. “Воистину нет предела Твоим чудесам! Опера — жанр почтенный, но, увы, не настолько, чтобы юные девы тратили на него вырученные десятки... И что за опера?” — “Опера как опера. Про Иисуса Христа”. — “Так, — сказал чибисовский отец. — И кто же автор?” — “Американцы какие-то, имен не помню”.

Он молчал, как будто медлил с решением. “Хорошо, — решил наконец. — Я даю вам десять рублей наличными, вы тащите сюда оперу, и мы ее слушаем вместе. Идет? Бросьте! — воскликнул, думая, что Инна колеблется. — Будем считать, что я пригласил вас в театр. Нас четверо — по два с полтиной на человека — божеская цена. Считайте, что я абонировал ложу”.

“Странный, — сказала Ксения, когда он вышел. — Не похож на родителя”. Чибис промямлил неразборчивое. Его отец вернулся с червонцем в руке. “Вот деньги. Вы, — поклон Инне, — несете оперу, а вы, — теперь он кланялся Ксении, — остаетесь залогом”.

ОПАЛЕННЫЙ КРАЙ

“Так-так. — Орест Георгиевич посмотрел на часы — не то передразнил секундную стрелку, не то засек время. — Интересно, чего же мы с Антоном лишились?” Ксения достала книгу из сумки: “Названия нет, автора тоже. Здесь первого листа не хватает”. — “Сейчас определим, — он держал книгу на отлете и быстро шарил по карманам свободной рукой, — и автора, и...” Левая рука подхватила книгу снизу, под обложку, как держат младенца, правая, не полагаясь на дальнозоркие глаза, потянулась к полке, но на полпути вернулась обратно. Пальцы пробежали по опаленному краю и отвернули верхний лист. “Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами...” Часовой механизм, споткнувшись, замер. У Ксении на глазах происходило странное, как будто звездочет стянул с плеч складчатый плащ.

Он закрыл книгу и крепко сжал ее между ладонями, словно склеил страницы. “Возьмите”, — возвратил Ксении и подманил кошку. Грациозное создание подошло капризной поступью и, не даваясь в руки, стало выписывать восьмерки вокруг его ног. Гладкая эбонитовая шерсть поднялась дыбом. Недвижный взгляд Ореста Георгиевича устремился в конец прямой перспективы. Ксения посмотрела на скуластую кошачью мордочку и не решилась спросить.

“Хотите, я тоже покажу вам интересное?” — Орест Георгиевич предложил, словно книга, назначенная на продажу, навела его на мысль. Он выдвинул ящик темного бюро и вынул лакированный альбом, замкнутый металлическими застежками, похожими на дверные петли. “Тут, — пальцы пробежали по обрезу, — наше семейство. Посмотрим?” — Он качал альбом на руке и смотрел на Ксению, как будто взвешивал, достойна ли. “Да”, — Ксения согласилась вежливо. Хозяин взялся за верхний угол. Альбом раскрылся, скрипнув петлями.

На первой странице под нежным покровом папиросной бумаги помещался желтоватый, немного размытый временем снимок: мальчик лет десяти стоял рядом с теленком. В самом низу ломкой вязью от руки было написано: “1860”. “Мой прадед. Дагерротип сделан в Бадене”. — “Они были богатые?” — спросила Ксения. Название места встречалось в литературе. “Земля, крестьяне... — Он немного растерялся. — Да, владения солидные. Впрочем, быстро обеднели после реформы. А это мой дед”.

Ксения смотрела на скуластое лицо, обложенное прямоугольной бородкой, и слушала, что дед был форменным разночинцем, любил шить сапоги, сам растягивал кожу, сам сушил ее, всю кладовку заставил колодками. Орест Георгиевич махнул рукой на лабораторную дверь: “Бабушка сердилась, потому что была светской львицей, а муж ходил по дому в фартуке и с молотком. Человек должен быть гармоничным…” — Он изменил голос, словно передразнил. Дама на фотографии не походила на светскую львицу — полная, с чуть одутловатыми щеками. “Но, как ни странно, счастливый брак, — сказал Орест Георгиевич и, как будто восстанавливая какую-то непонятную Ксении справедливость, добавил: — Химик, дружил с Менделеевым, одно время входил в коллегию присяжных”. — “А где же ваш отец? Он тоже хотел — гармоничным?” — Ксении стало интересно. Орест Георгиевич нахмурился. Не поворачивая страницы, он показал рукой на книжную полку: “Тоже был химиком. А теперь — чай пить. Антоша, подавай парадный сервиз”.

Уже не для гостьи, для себя он перевернул еще один лист. Ксения успела заметить молодую, коротко стриженную женщину: она стояла за плетеным креслом, легко опираясь рукой о спинку. Шаль, расшитая по полю мелкими звездами, лежала, брошенная на поручень… Первый раз в жизни Ксения пила чай, сервированный так превосходно. Тяжелая скатерть седела крахмальным отливом, чашки на широких блюдцах повторяли формой кувшинки, коричневые кружкиv чая стояли в раскрытых венчиках. Высокий чайник гнул лебединую шею, склоняясь к лепесткам. На самом краю стола, отложенная рукой хозяина, лежала лакированная книга, запечатанная металлическими застежками.

“Надо же, как интересно: вся ваша семья…” — дожидаясь, пока чай станет теплым, Ксения продолжила разговор. Орест Георгиевич поднес к губам и глотнул. Его губы сморщились, как от горького. Чибис отставил чашку, взял альбом и спрятал на место. Вернувшись к столу, он заговорил о школьных делах. В половине десятого Ксения поняла, что Инна не вернется. В прихожей она вынула книгу из сумки и протянула ее Оресту Георгиевичу, но тот усмехнулся, отведя ее руку, и Ксении захотелось бежать из этого дома. В дверях она зачем-то обернулась и, теряя слова, стала говорить о том, что найдет и позвонит, но Орест Георгиевич не делал вид, что слушает, — ждал, когда закроется дверь.

Идя к остановке, Ксения считала учебные дни в месяце, переводила десять рублей в копейки и делила на двадцать, чтобы узнать, за сколько дней, не завтракая, она отложит всю сумму — обязательно отдать. Получалось два месяца — срок немалый, но она решила завтра же попросить Чибиса, чтобы он уговорил отца подождать.

Дома она запихнула книгу под тяжеленную стопку и легла спать, торопя завтрашнее утро, и, уже засыпая, представила пятьдесят серебристых монеток — целый мешочек. “В булочной поменяю — кассиры серебро любят... Инна, конечно, не отдаст...” Тут же приснилась сорока, сидящая за кассой: вынимая из ящичка крепким клювом, она пересчитывала серебряные двугривенные. Сквозь сон Ксения слышала голоса и тонкий звон пересыпаемых монет.

ТА-ТА-ТА, ШОЛОМ АЛЕЙХЕМ!

Руки поламывало с вечера. Просыпаясь в темноте, Ксения поводила глазами по голым стенам и снова проваливалась в сны, в которых приходила старая квартира. Как будто наяву она слышала чужие монотонные голоса, бормочущие в родительской комнате, и гадкий протяжный вой, глушащий радиопередачу. Под этот вой она засыпала на старой квартире, — отец включал приемник каждый вечер.

Затыкая ухо углом подушки, Ксения видела его руку, держащую движок настройки. “Та-та-та, Шолом Алейхем!” Поперечная планка дрожала под стеклом. Голоса стихли к ночи — побежденные.

Наутро она проснулась больная. Подкрадывалось воспаление легких — его мертвую хватку Ксения знала. Болезнь осложнялась вчерашней историей. Мысли вращались вокруг нее, как тяжелые жернова. Она вспоминала чаепитие, закончившееся позорным бегством, и, хватаясь за соломинку, уговаривала себя, что во всем виновата Инна, но соломинка ломалась под пальцами: “И я, и я...” Жернова вертелись и вертелись, как будто взялись перемолоть муvку, и вчерашний прекрасный план превращался в труху. “Дома не отложить ни копейки. Надо соглашаться. В больнице — скорее”.

Мельница в голове завертелась быстрее, вынося наверх серые стены, койки в два ряда и хрип старухи, оставленной умирать в коридоре. Жар, готовясь вырваться наружу, ломал суставы, и хотелось кислого — капусты или холодного — воды. Колодезное ведро, брошенное в сруб, улетало вниз, гремя цепью. Раздался глубокий всплеск, и она потащила полное ведро наверх, с трудом вращая рукоятку: “...телефона нет, попросить родителей — придется рассказать... Нет. Нельзя”. Пустое ведро показалось над срубом.

Стараясь ступать твердо, она дошла до новой ванной комнаты и отвернула краны. Хлорная струя хлынула в раковину. Выпустив из рук фаянсовый край, Ксения сползла вниз — под ядовитый источник. Жар вырвался наружу и залил руки и грудь. Она не видела, как мать, неловко поддев ее под мышки, тащит в комнату, и не слышала хрипа, который, как рыбью кость, выталкивала наружу ее гортань.

“Неотложная” приехала скоро, но Ксения успела прийти в себя. Молодой врач осмотрел и сказал, что в легких спокойно. В больницу не предложил. Мать ходила в аптеку и в универсам за лимонами. К вечеру приехал отец, изредка заходил в Ксеньину комнату и стоял у притолоки. Тяжелые жернова подрагивали над запрудой, и под их покачивание Ксения заснула и проспала до позднего вечера, когда сквозь сон и жар услышала настойчивый голос: “Да не заражусь! Я никогда не болею!”

Инна входила в комнату. Растерянное лицо матери скрылось. Инна отодвинула завешенный марлей стакан и положила коробку с пленкой.

“Купила?” — Ксения поднялась на локте. “Да”, — Инна ответила коротко, но Ксении показалось, что ее глаза метнулись. “А они?” — Она махнула рукой за окно. “Сначала — мы”. — Инна смотрела в пол. “Ты же обещала... Мы чай пили...” — вышло слабо. “Парня того не было вчера. Я хотела позвонить. Хочешь, прямо сейчас? Какой у них?” Ксения продиктовала на память: “Запиши”. — “Запомню. Я — математик. У меня хорошая память на цифры, — теперь Инна смотрела веселее. — Поставим?” — Она взялась за коробочку. “Куда? На пылесос?” Инна вскочила: “Сейчас принесу. Мой в футляре — нетяжелый”.

Она сбегала быстро. Сняв стакан и лекарство, поставила магнитофон, откинула верхнюю крышку и, ловко намотав начало на пустую бобину, показала, где нажимать. “Спущусь в автомат и вернусь”. Ксения кивнула.

Уловив слабое шуршание, она откинулась на подушку и закрыла глаза.

Тревожный низкий звук приподнял ее над кроватью. Тело стало тяжелым и плоским. “Зеркало”, — она догадалась, и сейчас же, откуда ни возьмись, налетели злобные тролли, подхватили ее и понеслись вверх, раздвигая грани комнаты. Первые такты повторялись, забирая все и шире, и вдруг, на самой неимоверной высоте, вступили таким мучительным перебором, как будто этот звук исторгало само безвоздушное пространство, — душе такой не выдохнуть.

Ужасные тролли задрожали и выпустили зеркало из рук. Оно полетело вниз, отражая холодные сверкающие звезды, и разбилось бы на тысячу осколков, если бы мелодия, подхватив Ксению, не бросилась с нею в пляс. О, что это была за пляска! Ксеньины руки и ноги дергались, как на веревочках, губы прыгали, и пальцы щелкали в такт, завлекая в круг свежих танцоров, и не было сил остановиться. Еще минута, и она упала бы под ноги танцующим, но музыка как будто сжалилась над нею и изменила ритм: он стал прерывистым, как дыхание.

Ночная рубашка превратилась в сверкающее бело-лунное платье, и, приподняв пальцами серебристый подол, Ксения потянулась за светом. Музыка ширилась, приветствуя торжественную безнадежность, и дальние высокие голоса извлекали из тьмы невыносимое успокоение, похожее на обморочный покой.

Едва затихнув, музыка началась снова. Первые такты попытались продолжить танец, но голос певца неожиданно поднялся над ними и повел мелодию за собой. Ксения видела его запрокинутую голову и закрытые глаза. Волосы прилипли к высокому лбу, но голос, усталый и спокойный, запел о том, что теперь наконец он видит все так ясно, что может сказать, что случится со всеми, но музыка, пляшущая на заднем плане, выдавала его с головой: ему было страшно, так страшно, что, не выдержав страха, он закричал: “Jesus!” — и мелодия понесла его за собой, разрывая в клочья спокойствие прежних слов. “Кого это он?..” — мелькнуло и пропало.

То угрожающе вскрикивая, то почти переходя на шепот, он пугал себя и другого какими-то — ими, и уверял из-под закрытых век, что все вокруг слепы, и вдруг признался Ксении, что боится толпы, которая его уничтожит, и она сразу поверила. Голос, отбросив ненужное, страшное спокойствие, плакал и корчился в такт музыке и, захлебнувшись отчаянным криком, замер.

Чужая музыка взвилась за стеной — из-под руки отца. Цепкие тревожные голоса вырывались из-под ручки настройки и подступали ближе, приноравливаясь, но тот, отчаянный, больше не возвращался. “Это — они, надо спасаться”, — или спасать, Ксения не поняла окончания, когда другой ясный голос вышел вперед и остановил толпу. Через спины Ксения видела нежное лицо, когда он, обращаясь к людям, пел и признавался, что сам толком ничего не знает, и успокаивал их, прося не тревожиться о будущем. Ей захотелось обтереть его влажный лоб.

Словно угадав Ксению за чужими спинами, другой женский голос протиснулся сквозь толпу, и женщина подошла совсем близко к Иисусу и встала рядом, но он, назвав ее Mary, отмахнулся от заботы, продолжая говорить. Теперь все хотели узнать, когда они поедут в Иерусалим. Люди настаивали на ответе, не желая расходиться...

Первый голос вернулся, когда все улеглось. Он подкрался сбоку, и лицо его кривила усмешка. Она безнадежно портила чистые черты, и, прислушавшись, Ксения поняла, что голос смеется над женщиной. Он пел ехидно и зло, что тот, другой, не должен позволять ей целовать себя. Он сказал что-то о развлечениях, о том, что, вообще-то, ничего не имеет против ее профессии, но Ксения чувствовала одну враждебность. Какая профессия — разобрать она не смогла, но почему-то приняла злые слова на себя. Она вышла вперед и встала между двумя спорившими голосами.

Толпа закричала, обвиняя Иисуса в какой-то неправде. “И я, и я”, — прошептала Ксения, и тогда он сказал: “You can throw stones”*,  — и Ксения ждала, что сейчас полетят камни, но не закрылась руками. Тогда он сказал: “She is with me now”.** — Она сделала шаг в его сторону и встала рядом. “Not one, not one of you...”*** — он повторил тихо и посмотрел на Ксению с надеждой. Она стояла рядом в белой ночной рубашке и была готова его защищать.

Случай представился немедленно. Она вошла в ровный квадратный двор, окруженный белыми арочными сводами. Отверстия арок до половины перекрывались решетками, и в глубине этой открытой веранды виднелся ряд прямоугольных окон. Голоса доносились оттуда. Нырнув под свод крайней арки, Ксения прошла под сводчатыми перекрытиями и в дальнем углу заметила узкую дверь. Она была приоткрыта наружу, и, двигаясь на голоса, Ксения вступила в сводчатую комнату. Лицом к ней в кресле с широкой спинкой сидел человек с грубым, мясистым голосом, а рядом с ним, обегая кресло, вился тонкий, услужливый голосок. Остальные сидели спиной к дверям. По тому, как повторяли имя — Jesus, Ксения поняла, что здесь держат совет.

Через высокую ограду доносились крики толпы, и члены совета тревожно вертели головами, прислушиваясь. Гомон голосов подгонял спор: перебивая и дополняя друг друга, они приводили новые и новые доводы, по которым Иисуса необходимо было уничтожить. Глушилка за стеной взвыла неистово, и сквозь вой Ксения услышала: “What about the Romans?!”* Она решилась выглянуть: горбатый нос и двойной подбородок не вязались с жалким выкриком. “Римлян боится, фашист!”

С места поднялся гадкий голосок. Встав на цыпочки и пожимая мягкими плечами, он пел о том, что незачем забирать у народа его игрушку, они получили что хотели, но главный и низкий голос перебил его: “Put yourself on my place!”** Он жаловался, что у него связаны руки, и склонял сидевших к решению, и Ксения уже понимала, что склонит. Тогда, не дожидаясь конца совета, она выскочила из комнаты и, обежав двор, толкнулась в едва заметную калитку. Погони не было: отстали и вой, и эфирный гомон. Она скользнула взглядом по слепой каменной ограде и бросилась в улочку, начинавшуюся от самой стены. Улочка кружила между домами из нетесаного камня и поднималась все выше и выше, подкладывая под ноги узкие каменные ступени. Никто не встретился Ксении на пути.

Поворотив направо из переулка, она увидела дом с двумя каменными столбиками на крыше. У входа сидел человек с запавшим носом. Ксения помедлила, но он смотрел прямо, и, прислушавшись, она услышала приглушенные голоса и звон пересыпаемых монет. Ксения вошла в тот миг, когда Мария, откинув длинные волосы, подходила к Иисусу с белым матовым сосудом. Из сосуда шел слабый сладковатый запах, незнакомый Ксении. Мария вылила желтоватое на ноги Иисуса, и сидящие в комнате зароптали. Голос, прежде смеявшийся над Марией, возвысился и стал упрекать ее в том, что снадобье можно было продать, а вырученные деньги раздать бедным. Этот голос сидел у самого входа над темным кованым сундучком и считал монеты. Теперь, оставив свое занятие, он поднялся, чтобы встать напротив Иисуса, а Мария пела об огне, охватившем ноги и голову: “Close your eyes, close your eyes and relax, close your eyes, close your eyes...”*** Покачивалась лучистая колыбельная, и другие женщины подпевали тихо. Не попадая губами в слова, Ксения думала о том, что опоздала. Добытые ею сведения, казавшиеся такими важными в арочном дворе, уже ничего не стоили...

Все пропало. Полная бобина, делая последние обороты, подхватывала конец пленки. Поставить на другую сторону Ксения не умела. Она выдернула шнур из розетки, и красный огонек погас.

В родительской комнате было тихо. Однажды, еще на старой квартире, она подслушала: родители говорили об отъезде. Тогда она вбежала в комнату и, захлебываясь слезами, стала кричать, что никуда не поедет — останется здесь, пусть едут куда хотят. Больше они не говорили, но Ксения знала: думают. Может быть, теперь, когда переехали в отдельную… Она поднялась и зажгла ночник. Инна снова не явилась. “Обманула. Всегда обманывает. Можно отнести не деньги — пленку”. Теперь она ненавидела Инну.

Волосы свалялись за день. Ксения взялась за расческу и отложила, дернула за шнурок ночника, ощупью, в полной темноте дошла до постели и отвернулась к стене. Тихо, из самого далека, вступило разноголосье, подчинявшееся движку отцовского приемника.

Глава III. НОВОРОЖДЕННОЕ ВРЕМЯ

Северный ветер с разбегу залетал с Дворцового моста на площадь и падал на впалую грудь Главного штаба. Арка — исполинское горло — равномерно вдыхала и выдыхала ледяной воздух, заставляя прохожих, прорывавшихся с Дворцовой на Невский, втягивать головы в плечи. Поземка летела по красноватой брусчатке и заметала следы бегущих воротников — песцовых, лисьих, овечьих. У самой земли ветер шумно отрясал игольчатый, липкий прах и прыгал до верхних желобов, подставляя себе под ноги дрожащие ходули — столбы фонарного света. Вечернее эхо высоко подымало леденящий вой: “У-у-у!” — натягивало поперек улицы огромный ветреный транспарант. Края снежной тряпки ветер раздувал изо всех сил и бил ими наотмашь по фасадам домов. Двери междугородной станции, телефонные барышни, легонько повизгивали, когда он хватал их за ручки.

Нынешняя зима была особенно холодной. Столбик редко поднимался выше двадцатиградусной отметки. Программа “Время” пророчила сильный порывистый ветер, и люди двигались короткими перебежками от автобусных остановок до дверей магазинов.

С самого детства Инна любила такие дни. Ее детский сад располагался в тупичке меж двух задних крылец Адмиралтейства, прямо у Невы. Иннины бабушки жили далеко, а родители много работали и обычно приводили ее в группу первой, а забирали последней, когда она, уже одетая в пальто, сидела у детских шкафчиков. Это были плохие минуты, потому что каждый раз, хотя этого так никогда и не случилось, Инна боялась, что никто за ней не придет. Вечерние минуты страха искупались огромным дневным счастьем, которое дарила горка Александровского сада.

Дети шли, взявшись попарно за руки, и когда, дойдя до поворота аллеи, Инна видела деревянную голову с высунутым ледяным языком, ее охватывало нетерпение и холодком бежало по деснам. Она и сейчас помнила последние минуты, когда, держась за шершавые ото льда перильца, первой подымалась на площадку и, растопырив руки, срывалась вниз по скользкому, припорошенному с ночи ледяному языку и неслась, не приседая на корточки, до самого конца.

В конце ледяного полотна за ночь намерзала круглая лунка — в ее бортик с разлету ударялись носки черных галош. Не проходило и минуты, как на этом месте копошилась куча мала, и воспитательницы бежали растаскивать детей, безошибочно отделяя своих от чужих. Инна умела ловко выпрыгнуть из лунки и редко попадала в кучу. Обратно она бежала со всеми наперегонки, но, добежав, смирно вставала в затылок последнему, потому что воспитатели строго-настрого запрещали всякую потасовку на лестнице. Виновный снимался с горки и остаток прогулки стоял с воспитательницей.

Проехав два-три раза и столько же раз добежав до скользкой лестницы, Инна впадала в состояние полного и безудержного восторга. Тогда, вертясь как белка в колесе между лесенкой и ледяной дорожкой, она съезжала то на корточках, то пистолетиком, то паровозиком, уцепившись за чей-нибудь хлястик. В этом восторженном состоянии Инна растягивалась на льду во весь рост и катилась, хохоча, до самого конца, и, выбираясь из лунки, нарочно соскальзывала обратно с накатанного края. Воспитатели быстро замечали восторг и, принимая его за детское баловство, выводили виновницу на обочину. Она стояла тихо и послушно, упираясь глазами в свои коленки: на грубых серых рейтузах висели катышки льда. Воспитательницы требовали честного слова, и, давая его бессчетное количество раз, Инна знала, что врет.

Теперь горка выглядела сиротливо. Веселый рой не вился вокруг деревянных бортиков. Презрительно поджимая губы, Инна смотрела на детей, по-цыплячьи ковырявшихся в газонах. Матери, спешившие за ограду, были одеты в темные драповые пальто с желтыми норочками вокруг шей. С бледностью женских лиц не справлялся даже мороз.

Вдоль ограды, не заходя в сад, шли молодые девушки, кутавшие шеи в сероватые песцовые воротники. Их щеки покрывал слабый румянец. “Думают, у них будет иначе”. — Инна закусила губу. Девушки болтали оживленно, и Инна знала — о чем. Она и сама влюблялась часто, но втайне презирала мальчишек. Многие поглядывали на нее с интересом — и одноклассники, и ребята постарше, но, не умея выразить словами, она ждала от жизни другого. Влюбленности, коротко вспыхнув, гасли. Инна прошла мимо, и девушки засмеялись за спиной.

На Невском начиналось интересное. Забыв о своем пальто, перелицованном из материнского, Инна выслеживала лисьи шкурки и стреляла глазами в их владелиц. Эти женщины были такими, какой она непременно должна была стать. Лица, тронутые косметикой, играли, как осенние яблоки. Инна злилась на себя и торопила время, во власти которого было превратить ее в черно-бурую красавицу.

Тридцатилетняя женщина шла по проспекту, не смешиваясь с потоком.

Взгляда было довольно, чтобы угадать ее счастливую жизнь. Инна замедлила шаг и пошла следом. Хаос предпраздничного дня хоронил ее за чужими спинами. “Та, та, та-та-та!” — она напевала фокстрот из новой оперы.

Женщина дошла до “Севера” и, остановившись, подсунула руку под воротник, словно сдавила горло. Продолговатый разрез глаз удлинялся густой чернотой, проложенной по векам. К вискам уходили стрелки, выведенные по моде десятилетней давности. Она держала голову, слегка откинув назад, как будто ее оттягивал тяжелый узел волос: Инна угадала его под высокой папахообразной шапкой. С нескольких Инниных шагов было видно маленькое ухо, выбившееся из-под папахи как локон, и, напрягая острые глаза, Инна разглядела изъян — раковина имела едва различимые щербинки.

Женщина взглянула коротко и отвела стрельчатые глаза. Инна отступила к стене. Женщина повернула голову, теперь ища глазами Иннин взгляд, и, найдя, неожиданно улыбнулась. Рассеянная улыбка скрыла бледность губ. Женщина вынула пальцы из-под воротника, и лисья шкурка опустилась.

Стрелки взлетели. Мужчина, одетый в распахнутую дубленую куртку, пересекал Невский проспект. Поток машин тронулся стремительно. Он стоял, виновато взмахивая руками. Женщина пошла к кромке быстрым, счастливым шагом. Красный глаз близкого светофора вспыхнул над перекрестком. Он шел навстречу женщине, и Инна смотрела цепкими глазами.

Нос, узкий в переносице, расходился к крыльям. Рот улыбался тяжелыми, как будто набрякшими губами. Улыбка, встречавшая другую женщину, дрожала, словно отделяясь от темного лица. Улыбка плыла в Иннино небо, колыхаясь в таких водах, о существовании которых Инна до сих пор не знала, и у нее, стоявшей на пустынном берегу, холодом свело десны. Она почувствовала удар в грудь и услышала слабый стук, как будто набрякшая улыбка завела ее сердце, и оно пошло отсчитывать время. В этом новорожденном времени мужчина предложил спутнице руку.

Мокрый снег повалил хлопьями и залепил короткие рукава. Из них торчали красноватые, гусиные запястья. Инна счистила липучие хлопья и, одергивая рукава, пошла к остановке.

ЗВЕЗДА

Домашние хлопоты были в самом разгаре. Мать выдавливала из бумажного фунтика кремовые буквы. На шоколадной шапке проступало: “С Новым годом!”. Она давила желтоватый масляный крем всей горстью. Остатки лезли из верхнего мятого раструба. Дописав, мать отложила кособокий фунтик: “Красиво?” — и взялась за тряпку. Бесформенные маслянистые пятна проступали на тряпке. “Вымой руки и украшай салат. — Мать сунула ей открытую жестяную банку. — Ты должна научиться все сама: и мыть, и стирать, и украшать...” — Мать говорила радостно, словно открывала дочери ее будущую жизнь. Инна высыпала горох на салат и принялась запихивать в рот остатки — со дна. Через край, опасно выщербленный консервным ножом, Инна глотала сладковатый мозговой сок. “Губы порежешь!” — Мать клонилась над плитой. “Я еще елку не украсила”. — Она оглядела грязную раковину.

Комната, убранная к празднику, сияла: расцвели цветы на обоях, завились комнатные растения, настенные ковры играли красками, белоснежный стол угловато топорщился крахмальными бортиками. Отец вынимал посуду. По одной он поднимал рюмки к потолку и заглядывал в них, как в маленькие подзорные трубы. “Не дождался тебя”. — Он кивнул на елку, уже укрепленную в крестовине. “Ты на звездочета похож”, — сказала Инна. “Та-та, та-та, зависит ли удача от звездочетной мудрости моей?” — пропел он оперным басом.

Елка, оттаявшая в тепле, зеленела мягкими концами веток, шары легко дрожали в хвое. Инна достала коробку с картонными фигурками. Серебристого орла — на самый верх, поближе к звезде, черных жаворонков — пониже. Разноголовое стадо заколыхалось у ствола, над ним закружилась полосатая пчела. У корней, над самой крестовиной, Инна повесила лягушку, мышь и рыбу. “Смотри-ка! Все звери, какие бывают!” — Хабиб смотрел с восхищением. Инна остановила взгляд на вершине: “Вот-вот. Человека не хватает…” Пошарив в опустевшей коробке, брат подал звезду.

Отец заглянул в последнюю рюмку и хлопнул в ладоши. Кухонная дверь широко распахнулась, и в звоне елочных шаров показалась торжественная процессия: мать несла блюдо распаренной баранины. Хабиб тянул столик, уставленный салатами. Повозку с праздничной снедью украшали круглоголовые стеклянные фигуры: бутылки с домашними винами были заткнуты высокими пробками.

Отец приглушил телевизор, разлил по рюмкам ягодное вино и смял салфетку: “Хороший год! Очень удачный год! Помянем его добрым словом”. Инна подумала: как на похоронах. Отец выпил и пригладил лысую голову. Мать смотрела радостно. И родители, и брат радовались празднику. Их жизнь говорила сама за себя и требовала новогодней благодарности — по-хозяйски.

Спасская башня выплыла из эфирных глубин и встала перед Инной, похожая на стебель огромного цветка, распустившегося пятью рубиновыми гранями. “Цветик-семицветик”, — Инна вспомнила детскую книжку и усмехнулась нехорошо. Звезда испустила пунктирное сияние и остановилась. Волшебный цветок обещал выполнить любое желание, стоит только оторвать рубиновый лепесток и прошептать:

Лети, лети, лепесток, через запад на восток,

через север, через юг, возвращайся, сделав круг,

лишь коснешься ты земли, быть по-моему вели...

Лепестков было пять, и их следовало беречь, но когда сияющая звезда остановилась над Инной с последним, двенадцатым ударом и густая эфирная волна понесла одуряющую весть о новом, 1975 годе, Инна, отчужденно оглядев мать, отца и брата, оторвала лепесток и, бросив в эфир первое желание, произнесла так, чтобы быть услышанной: “Вели, чтобы я встретила того мужчину”. Спасская башня, благосклонно выслушав, пропала.

Все каникулы башня напоминала о себе заставкой к программе “Время”, и Инна смело смотрела на экран. Днем она не думала об этом вовсе, однако, когда час начинал приближаться к девятому, Инна торопилась домой, украдкой поглядывая на запястье. День за днем вращался вокруг девятичасовой оси, пока, очутившись с соседской девочкой в квартире ее одноклассника, Инна не узнала загаданного в Чибисовом отце.

Тогда, выбравшись из странной квартиры с десяткой в кармане, Инна честно направилась к автобусу, намереваясь ехать за пленкой. Однако стоило ей войти в автобус, как следом, на ходу отжав закрывающиеся двери, успело вскочить что-то гадкое и встать вплотную к ее сиденью, навалившись на плечо всей тяжестью. Инна раздраженно отодвинулась, но оно придвинулось следом.

Оказывалось, что башня совершила простейший подлог, как будто подала пальто, вывернутое наизнанку, а Инна, не глядя назад и болтая о постороннем, сунула в рукава обе руки и, только коснувшись мездры воротника, поняла, что переодеваться поздно: пальто крепко запахнулось обеими полами и с хрустом застегнулось на все пуговицы. Инна стояла в проходе, чувствуя ладонями вывернутые боковые швы, и ждала разоблачения, которое могло вырвать пуговицы с мясом в любую минуту, стоит только кому-нибудь одному, первому, повернуться к ней и ткнуть пальцем.

Когда автобус остановился на той остановке, на которой следовало выходить, Инна не смогла, как ни старалась, протиснуться к выходу, потому что события последних недель повернулись к ней спиной и сцепились локтями в крепкую цепочку, не желая ни двинуться, ни поменяться с ней местами.

Она дошла до квартиры и, взглянув на занывшее запястье, увидела, что стрелки часов подползли к девяти. Загоревшийся экран брызнул музыкой, и под привычный вечерний перезвон выплыла новая заставка, на которой чьим-то тонким пером был выведен силуэт страны, похожей на грузное животное с поджатыми передними лапами. Из-под поджатого силуэта, из самых глубин эфира выплывала навстречу Инне набрякшая улыбка. В той единственной сверкающей точке, в которой находилась Спасская башня, был поставлен правильный красный круг, и, впившись в него глазами, Инна поняла, что никакой надежды нет, потому что коготок, сунувшийся в этот круглый капкан, уже увяз, а значит, и всей птичке пропасть.

Положив руки на светящийся экран, девочка стояла на коленях перед электрическим ящиком и чувствовала, как разряды бегут по рукам к судорожно сокращающемуся сердцу.

Глава IV. ЖЕНА, ОБЛЕЧЕННАЯ В СОЛНЦЕ, И ЕЕ МЛАДЕНЕЦ

К старой чертежной доске, перешедшей невесть от кого по наследству, — в обозримой родне чертежников не было, — Чибис прикреплял шершавый ватманский лист. Прежде чем разложиться на столе, он внимательно обошел пустые комнаты, как будто проверил караулы. Старые пальто, висевшие в прихожей, сторожили бессонно и надежно. Он заглядывал за дверные портьеры: томительная детская привычка, вызывавшая в его душе уже почти взрослую насмешку. “Глупости какие! — прошептал и добросовестно заглянул под диван. — Ксана не пришла в школу... отец не спрашивает...” После ухода Ксении отец не обмолвился ни словом.

Завершив осмотр, Чибис склонился над столом. На белую пустынную поверхность он высыпал из горсти кучку маленьких темных кнопок и подсунул ногу под себя. Не то чтобы молчание отца беспокоило Чибиса — к этому он привык. Орест Георгиевич обходил молчанием многое. Мало-помалу Чибис свыкся с тем, что в области семейного предания, которая в других семьях начинается за полями, откуда вам празднично и нежно кивают прадедушки и прабабушки, а бабушки и дедушки вспоминаются живыми и здоровыми, в их семье все обстояло по-другому. Туманная область семейного предания начиналась совсем рядом, на Васильевском острове, в больнице Отта, где умерла его мать, произведя на свет единственного сына и не получив возможности напоследок взглянуть на мужа, на чьих руках она оставляла осиротевшую обузу.

Уже избавленная от предсмертной боли и ужаса прощания, одетая в праздничное платье небесного, голубого цвета, в котором тремя василеостровскими днями позже ее положили в гроб, она снова и снова уходила от Чибиса, и ветер, никогда не стихающий на Васильевском, поднимал ее короткие, слабые косы, которые она отпустила в ожидании ребенка и, собираясь в больницу, вплела в них мягкие белые тряпочки. Поднятые ветром, они стояли торчком на голове так, что, когда она дошла до середины мертвого острова — примерно до 10-й линии, — Чибису, лежавшему в высокой кроватке в темном здании на Биржевой, они виделись не косами, а высокими коровьими рогами, потому что он чувствовал себя теленком, тоскующим по молоку.

Несправедливость, принявшая туманный облик смерти, легла в основание его жизни, так никогда и не ставшей ясной. Долгие шестнадцать лет он шел, держась за подол небесно-голубого платья, в другие края, которые нельзя было разглядеть, даже встав на цыпочки у самой кромки Финского залива.

Казалось, время шло, по крайней мере события жизни сменялись одно другим, но все это происходило с оглядкой на других детей, как будто отец, не имея собственного ориентира, строил жизнь Чибиса по образу и подобию других детских жизней. Приходил день, и отец, спохватившись, подбирал нужный пример: “Смотри, Игорек уже пошел в детский сад”, — и Чибис понимал, что это — его ближайшее будущее, вокруг которого не возникнет обычной семейной суеты.

Может быть, Чибисова жизнь и могла бы со временем проясниться, но вечерами, когда другие родители смотрят с детьми телевизор — окно в настоящее, — отец увлекал сына к другим берегам. Соблюдая ритуал, он всегда выбирал один и тот же путь, и в нестойком сознании ребенка все поворачивалось вверх ногами, и материнская жизнь становилась временным заменителем, суррогатом смерти, а смерть приобретала способность к движению. Черный лакированный альбом с двумя застежками, похожими на дверные замки, в котором лежала материнская фотография, казался ему ларцом, хранящим ее живое сердце. Этот альбом и был его настоящим домом: рано или поздно Чибис надеялся в нем поселиться. Он любил фотографироваться и подолгу разглядывал карточки, как будто выбирал ту, которая станет достойной будущего соседства с материнской.

Этим летом, когда Чибис сидел на скамейке у Казанского собора, неожиданный ливень замочил новый снимок, и он, высохнув на батарее, пожелтел, потеряв сходство со своей моделью, но одновременно стал опасно похожим на желтоватые альбомные фотографии. Тогда Чибис не мог не обратить внимания на то, что внешнее сходство, вопреки очевидности, лишает фотографию какого-то важного свойства, определяющего ее пригодность к посмертной жизни.

С этого и началась область тайного дела, подступы к которому Чибис хранил с той воинственной ответственностью, с какой гарнизон охраняет одинокую крепость на краю пустыни. Сегодня, после долгих раздумий, он наконец решился.

Под Чибисовой беспокойной рукой передовой отряд копейщиков расползался по ватманской глади. Каждая из кнопок, прикрываясь круглым щитом, бесстрашно выставляла вперед острое металлическое копьецо.

Отряд располагался внизу, там, где кончался оазис зеленого сукна и начиналась каменистая пустыня, выбеленная светом настольной лампы. Отделив от него маленькую горстку смельчаков, Чибис выдвинул их вперед и дал задание закрепиться на ближних рубежах. Палец ввинчивал кнопки: острые копья подламывались и прижимались к щитам. Чибис собрал поверженных копейщиков и провел ладонью по вздыбленному крупу листа.

Оглядев стеллаж, он заметил тощий рулончик обоев, оставшихся от ремонта, — пестроватую, песчаного цвета газелью шкурку, сунутую поверх книг. Чибис разложил ее на чертежной доске, и осмелевшие кнопки, превратясь в охотников, пронзили газелий лист. Он оглядел и остался доволен. Запустив руку в тупичок тумбы, Чибис извлек два пузырька с тушью — черной и красной — и легкую коробочку с плакатными перьями. Он вынул три пера и выложил их на сукно. Теперь Чибис чувствовал себя не то магом, не то алхимиком, выводящим свой первый тайный знак.

На нижнем краю мертвой каменистой пустыни появилась тонкая, слегка неправильная окружность.

Переменив перо, Чибис обмакнул его в красную склянку и пририсовал к окружности два немного выгнутых отростка, похожих на коровьи рога или косы, поднятые ветром. Под первой — большой — окружностью он нарисовал маленькую — черный шарик, тяжелую гирьку. Теперь он соединялся с матерью, но как-то непрочно, потому что у нее не было рук, чтобы его удержать. В то же время Чибис не был уверен в том, что смерть вообще оставляет руки, на которых матери держат младенцев. Синим фломастером он прочертил несколько симметричных штрихов: беря начало под окружностью, они крылато оперили ее с боков. На этот раз соединение получалось надежным. Шарик уравновешивал силу новообретенных крыльев, не позволяя матери уйти в высокое небо, в котором косы, вставшие рогами, будут и вовсе неразличимы.

Дрогнув пером, Чибис прислушался. По лестнице, слышные сквозь входную дверь, подымались шаги. За спиной скрипнуло, как дверь больничной палаты, и впустило высокую, удивительно худую старуху. По густой синей шали, расшитой мелкими золотыми звездами, которую она, подходя к кровати, накинула на железную спинку, завесив ярлык с материнским именем и упоминанием о безымянном еще Чибисе, он узнал мать отца. Звездная шаль поглотила солнечное сияние, которым Чибисово воображение неизменно окружало этот ничтожный кусочек больничного картона, где они с матерью всегда оставались вместе. Чибис вспомнил: в молодости его бабка носила прозвище — гуттаперчевый мальчик. Теперь она склонилась над кроватью, как будто этим — молодым и гибким — движением требовала своего места в их тайном с матерью знаке. Не найдя сил ослушаться, Чибис стряхнул с пера лишнюю тушь и вывел правильный полукруг: склоненную над кроватью гуттаперчевую фигуру.

Над ней, словно шаль превратилась в ночное небо, взошли три сияющие звезды. Вглядевшись в знак, изменившийся по воле бабки, он заметил, что маленькая гирька замыкает цепь, состоящую из двух женщин.

Еще не осознавая, к чему клонится дело, Чибис дал свободу руке, словно слез с навьюченной, бессловесной ослицы. Рука цокнула по столу костяшками пальцев. Перо отчертило горизонтальную линию и вывело полукруг, повторяющий формой бабушкин знак. Этот знак был привязан к небу лучами. Глаза дрожали, напрягаясь. Прабабушкин знак, похожий на солнце, двоился и троился, уходя за новые горизонты, и Чибис понял логику построения. Цепь, замкнутая тяжелым шариком, состояла из одних только женщин, не связанных между собою прямой последовательностью рождений — каждая рождала собственного сына, чтобы через него вступить с невесткой в кровную связь. Этой молодой матери свекровь передавала тайну рождения.

Так было всегда, кроме самого последнего раза, когда бабушка, укравшая его мать, раскрыла невестке другую тайну: рождения и смерти. Он стукнул костяшками пальцев и подул, словно боль дымилась.

Теперь Чибис думал о том, что отец, спрятавший фотографию деда, поступает правильно — смерть мужчин не имеет отношения к главной тайне. Он поднялся и шагнул по комнате, уже понимая, к чему ведет догадка. Чтобы продолжить цепь, разомкнувшуюся на его матери, нужна новая мать — живая и настоящая. Ей, вовлеченной в область их семейного предания, его собственная мать передаст тайну рождения, не совпадающего со смертью. Новая мать, привив себе их семейное прошлое, как вакцину от смертельной болезни, выступит против бабушки.

Конечно, даже самая надежная прививка не всегда спасает от смерти: бывают случаи, когда вакцина не действует. Иными словами, новая мать может умереть. И все-таки — благодаря сделанной прививке, — ее смерть не станет стремительной, как смерть его матери, а значит, у нее еще будет немного времени, чтобы передать эту тайну ему, который сумеет ею распорядиться.

Он смотрел на череду садящихся и встающих солнц до тех пор, пока не увидел, как маленькая гирька, вздрогнув в материнских руках, покатилась вниз, как звезда, но Чибис, горько заплакав, не успел загадать желания.

ПЛЕННИК ПЕРЕСЕЛЕНИЯ

На ступенях спуска они стояли меж двумя высоколобыми сфинксами и смотрели на воду. От гранита до самой середины реки растекалась широкая полынья. Ледяные края были подернуты вечерним туманом, укрывавшим противоположный берег — набережную Красного флота. В тумане угадывались силуэты домов, равнявших верхние этажи по воле Петра.

“Завтра поговорю с Антоном. Наверное, к весне...” — “Опять приходили — обещают расселить”, — она сказала тихо. “Ты же знаешь, Антона одного не оставят”. — Eму казалось, он отвечает на упрек. “Значит, будем жить в коммунальной”, — она соглашалась легко. Орест Георгиевич почувствовал укол раздражения: жизнь в коммунальной ее не отвращала.

Фасады, выбиваясь из тумана, светлели одинаковым грязноватым цветом. За ними угадывались парадные залы, разгороженные бесчисленными переборками — вдоль и поперек. Перекрытия и перегородки были пущены как попало. Безжалостно разрезая лепнину, они проходили через камины — прямо по глянцевым изразцам.

По давней и молчаливой договоренности они никогда не упоминали о том, что Светлана, выйдя замуж, могла бы переселиться в квартиру на Васильевском, — про себя Орест Георгиевич решил, что для Антона это будет тяжело. Светлана хотела, чтобы он прописался к ней, оставив квартиру сыну. Тогда при расселении им дали бы отдельную в новом районе — на двоих. Он отговаривался тем, что Антону нет восемнадцати, — одного в квартире не оставят. Одна она могла рассчитывать только на равноценную в коммуналке.

До сегодняшнего дня Орест Георгиевич как-то не вспоминал о себе. Молчаливый уговор с этой женщиной делал его пленником переселения. Теперь, глядя со своего берега на противоположный, он думал о том, что, соглашаясь, ставит себя на одну ногу с теми, кто заполнил собою изрезанные по живому дома. Те, чьей добычей стали квартиры, оскверненные новыми перекрытиями, двигались с далеких окраин, как полчища саранчи. Будь его воля, он разогнал бы их всех по их варварским землям.

“Интересно, — Орест Георгиевич заговорил раздраженно, — этот капитальный ремонт… Как ты думаешь, восстановят старое или оставят все как есть?” — “Что?” — Oна смотрела недоуменно. “А впрочем, — он отмахнулся, — какая разница, все равно населят начальниками”. Он представил себе, как понесет из дома пожитки и до самого вечера будет раскладывать по ящикам чужого комода. “Вынесу днем, а вечером?..” Вечером придется возвращаться, потому что, вынося, он не посмеет тронуть книги. Словно воочию он видел голые стеллажи, похожие на проломы в стенах.

“Что с тобой? Что-нибудь на работе?” Она заметила больные глаза. Под кожей губ набухал страх. Орест Георгиевич отвернулся и кивнул: “Да, на работе”. Oн думал о том, что на работе — тоже.

“Разве ты провинился? Разгласил их тайну?.. Ты всегда был осторожен, даже со мной… Тебе нечего бояться. Им нужна твоя голова, твой талант. Ты способен на многое, они понимают… Ты — ученый. Они не любят скандалов. Все будет хорошо, Антон ко мне привыкнет... Если родится сын, мы назовем его Георгием — в честь твоего отца. Теперь не убивают... Не те времена. Что ты?” — Oна отступила к парапету. Его лицо кривилось. “Мне надо вернуться”. — Орест Георгиевич сделал шаг в сторону и пошел от Невы стремительно и прямо, словно собирался пересечь Академию насквозь. Дойдя до самой стены, он свернул резко. Светлана едва поспевала. Они прошли вдоль решетки и незаметно соскользнули в узкий переулок, такой узкий, что его можно было принять за проходной двор.

Выбранная щель между домами пути не сокращала: они ничего не выигрывали, потому что сквозной переулок, увлекая вперед до Большого, лишал их возможности перейти 1-ю линию в середине квартала. Переулок сужался, и Светлане казалось, что в устье видны железные задвигающиеся ворота.

Орест пропал. Она озиралась по сторонам, внимательно ощупывая глазами стены домов. Редкие окна горели электрическим светом, и уличная темнота становилась тягучей. “Значит... — Светлана вздрогнула, — могли ударить по голове и уволочь. Для этого нужна парадная... люк, хотя бы глубокая ниша… — Она дышала отрывисто. — Неужели — правда? Он догадывался. Если его — значит, и меня. Я ничего не знаю. — Она схватила горсть снега и приложила к губам. — Что я могу сделать?.. Буду ждать...” Она очнулась. Руки, сведенные страхом, держались за чужой подоконник. Меж пальцев текла вода.

Светлана стряхнула оцепенение и оглянулась. Хлопали парадные двери, здесь и там зажигались окна. Кованые ворота съежились и стали последней вечерней тенью. Ступая по камням, сбитым намертво, Светлана думала о том, что надо предупредить Антона.

Она вышла из переулка, машинально свернула налево, потом еще раз, пока не дошла до нужного проходного двора. Оставалось перейти дорогу.

Помедлив у кромки, Светлана повернулась и пошла назад по направлению к Среднему проспекту.

КРЕСТ-НАКРЕСТ

Он научился поливать и пересаживать цветы, разросшиеся в горшках, которые она успела купить, и печь одинаковые кексы по календарным праздникам, формой подобные тем, которые выходили из-под ее рук. Он научился засыпать, думая о работе, и просыпаясь, думать о работе. Он научился ходить мимо больницы и видеть женщин с размытыми, бледными лицами, и такие же размытые, но розовые лица мужчин, стоящих под стеной. Он не научился вырывать жалящую мысль о том, что каждый раз, когда он проходит мимо, там наверху, в одной из палат с трехстворчатыми окнами она умирает сейчас, в эту минуту, впившуюся в сердце.

Изо дня в день, из года в год он видел бесстыдную надпись “Институт акушерства и гинекологии” — набрякшие буквы на гранитной доске, и ненавидел их сочетание: аку — хищное, как акула с гнилыми зубами, с застрявшими между ними волокнами невской падали, и гин, издававшее тонкий и тошнотворный запах гниения. Будь его воля, он изгнал бы из словарей слова, начинающиеся с этих сочетаний, а вместе с ними и самые понятия, которые они означали, чтобы сузить словарный запас терзающего его Зла. Судьба распорядилась жестоко и бессмысленно, когда выбрала его, примерила заранее сделанный по его мерке, грубо сколоченный ящик, и, убедившись, что длина досок пришлась впору, яростно захлопнула крышку, пуская в невские волны — биться о мертвые берега Васильевского...

Орест Георгиевич не заметил, как Светлана отстала. Сквозная парадная, в которую он свернул, была забита досками — крест-накрест. Боковые пары гвоздей выдрали давно, и доски держались на среднем. Местные жители знали о камуфляже. Уже пройдя насквозь, Орест Георгиевич оглянулся, но не стал возвращаться.

Теперь, силясь отогнать несправедливое раздражение, он спрашивал себя: почему, почему все не как у людей? “Покажи любому мою квартиру и скажи, что меня мучает жилищный вопрос... — Он усмехнулся недобро и гордо. — Спит и видит, чтобы вселиться и ходить госпожой... Господи, — он одернул себя, — нет, нет, она ни при чем. Дело — во мне”.

До разговора на набережной он верил, что шов, стянувший сердце и зарубцевавшийся безобразным шрамом, мог разгладиться под Светланиной рукой, словно она, взявшись за конец нерастворимой нити, могла выдернуть без боли. Теперь, убедившись в своей ошибке, он повторял, что во всем виноват сам. Не коротко, но во всех подробностях он должен был рассказать ей обо всем, предупредить о своем прошлом, как принято предупреждать о хронической болезни. Он шел и представлял себе этот тягостный рассказ, и думал о ней как о посторонней, которой, по какому-то непонятному заблуждению, прочил роль своей спасительницы. Вспоминая лицо и глаза, вытянутые к вискам черными стрелками, он чувствовал растущее отчуждение. Пьянящая виноградная лоза становилась слабым и ломким пустоцветом.

Раздевшись в прихожей, Орест Георгиевич прошел в комнату. Привычные стеллажи не утоляли тоску. Деловито, словно приступая к опыту, похожему на химический, он выдвинул маленький шахматный столик и выложил альбом, замкнутый серебристыми, как блесна, крючками. Скользнув пальцами по обрезу, раскрыл медленно.

Коротко остриженная женщина стянула с плеча звездную шаль и встала за спинку дачного кресла. Не решаясь заглянуть ей в глаза, он смотрел на руку, лежащую на плетеной спинке, и говорил быстрым шепотом. Не любовь вкладывал он в эти слова, а их самих — слово за слово — вкладывал в ее руку, как будто легкой, прозрачной на свет рукой она умела снимать тяжесть смерти и отпускать с миром.

Он не просил, но повторял одно — странное и взявшееся словно из пустоты: “Я чист, я чист, я чист...” Так говорит многолетний раб-домоправитель, дающий отчет хозяйке накануне перехода в другой дом, куда его переводят помимо его желания. Одно за другим он упоминал все, в чем мог отчитаться, не забывая такие незначительные вещи, что сам морщился от этой рабской неделикатности. Он поставил себе в плюс, что не ушел вслед за своей коротко остриженной хозяйкой, а остался в своем умершем теле, чтобы сохранить в живых другое — живое и маленькое. Он содержал их дом в отменной чистоте и не разорил хозяйство, а вел его с редким, даже для женщины, прилежанием. Он шептал, как жил все эти годы, по утрам выходя на белый свет, чтобы день напролет работать до темноты и вечером проходить мимо подъезда, похожего на акулью пасть, а напоследок, завершив хозяйственные дела, отплывать в путешествие по мертвой реке. Лодка причаливала к кромке Васильевского острова, и там, склоняясь на ее просьбы (теперь он ставил это себе в особую заслугу), он сажал в лодку сына, но совсем ненадолго, опасаясь, что тот надышится удушливыми речными парами. “Антон почти вырос, Светлана любит меня...” — уравновешивая весы, он бросил на чашу полупрозрачный, как ее рука, хрусталик, почти неразличимый его собственными глазами, но тот сверкнул, как зеница ока, и оттянул чашу вниз.

Она смотрела, и прощала, и отпускала с миром. Антон вырос, Светлана молода… Жизнь, лишенная вины, становилась простым стечением обстоятельств. Сын, обещанный Светланой, родится в коммуналке, среди новых варваров. Вырастет и станет одним из них — из полчища саранчи. Уставившись в пустую страницу, Орест вглядывался в лицо отца. Отцовская фотография скрывалась в ящике стола. Он выдвинул и пошарил под бумагами. Отец, изъятый его руками, обретал законное место. “...Сына, в честь твоего отца” — он вспомнил нежный голос, произносящий слова утешения. Отцовские глаза глядели безучастно. С яростью, подобающей не ему, а его судьбе, Орест Георгиевич взялся негнущимися пальцами и захлопнул створки.

НОВАЯ ПРАВДА

Он услышал хруст ключа и заторопился. В коридоре зашуршало: не раздеваясь, Антон прошел на кухню. Орест Георгиевич встал, бесшумно выдвинул ящик и спрятал альбом на самое дно. Вернувшись в кресло, он выключил торшер.

За дверью над телефонным столиком взвился звонок. На смену телефонному токованию пришел голос сына: “Да... Нет еще... Ну, наверное, ко Времени. Конечно, передам”. Трубка легла. Орест Георгиевич понял по голосу: разговаривал с Павлом.

С Павлом Пескарским, его бывшим одноклассником и нынешним шахматным партнером, они жили в соседних домах — через двор, — но после школы много лет не встречались, во-первых, потому, что прежде не дружили, а во-вторых, Павел, закончив медицинский, уехал по распределению за границу, где и прожил несколько лет врачом при нашем посольстве, пока не воротился на родину. Пескарский был страстным поклонником шахмат, но за границей был вынужден смирять свои шахматные порывы, потому что, находясь на службе при посольстве, разумный человек вообще смиряет страсти.

Два года назад Пескарский, первым из их класса, защитил докторскую, но тема была закрытой. Даже с Орестом не откровенничал. Первое время Орест Георгиевич взялся величать его Доктором, но собственная, из года в год откладывавшаяся защита незаметно поменяла Доктора на Врача. Тем самым, без ущерба для профессии, складывалась позиционная гармония, но выскакивал, как черт из табакерки, совершенно неожиданный, третий смысл, который у нормальных людей скрывается в вопросе: “Врач не приходил?” В их же случае появление Врача означало очную шахматную партию, а его же звонок — заочную. Антон — шахматный адъютант — фиксировал сообщение знаками на листе блокнота. Павел Александрович называл отца Аналитиком, поэтому листки, аккуратно вырываемые Антоном, выглядели следующим образом: “Вр — Ан;

Ф в5 — а5” — и слегка напоминали шифровки.

Случалось, начатая партия пролеживала в шахматном ящике неделю-другую, потому что Павел Александрович уезжал в командировки и, возвращаясь ни с чем, хандрил, остывал к игре и подолгу не садился за доску. Но проходило время, и вновь на телефонный столик ложилась шифровка: “Вр — Ан; буду по московскому”, и Орест Георгиевич с Антоном знали, что московское — это 21.00, начало программы “Время”. Едва заставка, проявлявшаяся в экранной глубине маленькой ладьей, вырастала до размеров башни, и плотные объемные буквы, вспухнув, выступали из глубины, как в торжественно-бравурную партитуру врывался дверной звонок, и голубой экран гас, а за ним хрустальная люстра, и зажигался плоеный торшер.

Орест Георгиевич покосился на часы и прислушался. Снова, но не шумом крыльев, а фейерверком шутих в темное небо, раздался новый залп, и голос сына, не успевший отойти далеко, ответил: “Да?” — и долгое молчание, как будто по ту сторону никого не было. Потом едва слышно: “Ладно. Приходи”, — и щелчок положенной трубки. По голосу Орест Георгиевич не понял — с кем.

Фейерверк кончился, огоньки, отмигавшись, улеглись на речное дно, и щелкнувший выключатель прозвучал легоньким выхлопом запоздалой ракетницы. Верхний свет залил кабинет, и, оглянувшись, Орест Георгиевич зажмурился. Тусклая тень легла на глазное дно. “Ты здесь? — сын заговорил, удивляясь. — Павел звонил — придет”. О другом звонке Антон не обмолвился. Орест Георгиевич потянулся к торшеру: “Верхний выключи”. Отведя взгляд от погасшей люстры, он гонял перед глазами расплывшиеся клубки. Антон подошел к телевизору. Экран занялся нежно.

Пустоту сменил циферблат останкинских часов. Эталонная стрелка вступила в последний квадрат: пять секунд — полет нормальный, десять секунд — полет нормальный, тринадцать секунд... — и обратным счетом, приноровившись к судорожным, кровеносным толчкам: два, один, ноль... Та-та-та! — из глубины эфира, описывая рассчитанную заранее траекторию, вылетел новорожденный спутник.

Диктор произнес обычное приветствие и потупил глаза. На экран, как тяжелое солнце, выплывал Хор старых большевиков. Верхний ряд состоял из старцев, одетых в черно-белое; нижний — из старух, затянутых в бархатные платья. Морщинистые шеи были увиты кружевами. Исполняли Гимн Советского Союза. Орест Георгиевич прислушался к звукам, знакомым с детства. Гимн слагался из музыки и слов, которые не совпадали друг с другом. Торжественно-смиренная мелодия была верхним — стариковским рядом. Глаза стариков смотрели спокойно и отстраненно, не предавая этот мир ни хуле, ни хвале. Единственное, что можно было заметить в голубоватых, уже беспомощных глазах, — это не отмершую потребность рассказать о своей жизни, о том, что сотворил с ними их долгий век. Орест Георгиевич поморщился: похоже на хоровую исповедь.

Нарумяненные щеки старух выпевали слова о кровавом мщении. В их глазах тлел огонь. В любую минуту готовы встать в затылок, цепко ухватиться друг за дружку негнущимися пальцами и стаей кинуться за врагом, посмевшим предать единственно верное учение. “Этим исповедоваться не в чем. — Он думал с отвращением. — Вот уж кому хорошо в коммуналках…” Всплыло абсолютно невозможное — его отец, поющий в хоре.

Чибис, стоявший за его спиной, думал о том, что старики и старухи боятся смерти. Руководитель хора возразил с экрана: “Мы смерти не боимся. Мы отдали жизнь борьбе за справедливость. Наша жизнь принадлежит Партии, и...” — план прервался, как будто режиссер постеснялся пустить в эфир продолжение. Чибис успел представить себе Партию в виде огромной седой бухгалтерши, аккуратно заносящей в толстый гроссбух отданные ей жизни — в деvбет, смерти — в креvдит. Для этих стариков и старух наступало время большого Креvдита.

В телевизионном экране отразился Павел Александрович — откуда ни возьмись, восстал из дверного проема. Пахнуло дорогим коньяком. “Не опоздал?” — Он подмигнул диктору. Орест Георгиевич кивнул Павлу и снова взглянул на экран: старческий концерт затягивался. “Неужели умер? — Он прислушался. — Нет, вряд ли… С утра траурное бы гоняли”. Бодрый голос диктора разуверил его окончательно, и, нажав на кнопку, он гостеприимно обернулся. Экран съежился шагреневой кожей.

“Я не один, — Павел произнес торжественно и отступил в сторону. — Представьте, не решалась войти”. Инна вышла из-за красной портьеры и остановилась в дверях, держась рукой за тяжелый плюш. Кисть утонула в набухших складках, и ослепительно-белый рукав повис, как будто пришпиленный к ткани. Павел Александрович подхватил ее за талию и подвел к столу. Инна выложила красноватую бумажку с профилем в овале. “Раньше не могла. У нас был потоп”. Орест Георгиевич смотрел мимо ее глаз.

“Ну?! — воскликнул Павел, как будто речь шла о чем-то приятном, вроде карнавала. — И кого же вы топили?” — “Не мы, а нас и нижних соседей. Три дня лило”. Маленькая ложь мешала ответить на шутку, а потому выходило так, словно обитатели дома на Кораблестроителей боролись за жизнь, пока дом, отрезанный катастрофой, три дня носился в бурных водах залива. “Мать с младенцем спасена, землю чувствует она!” — подытожил Павел Александрович. Чибис взглянул тревожно.

“Мама ни при чем: тетя Лиля оставила краны. Все говорят — нечаянно, но она — нарочно, — Инна объясняла надменно. — Мама говорит, ее жалко, потому что все дети умерли, а я думаю...” — “Когда?” — перебил Орест Георгиевич. Вопрос был странный, но ответ — еще более: “Да никогда. Сразу же и умерли, как родились. А дали трехкомнатную, как и нам, как будто они все живы, как будто нас четверо и их — пятеро. — Она дернула плечом. — Разве справедливо?”

Должно быть, она повторяла чужие слова. Орест Георгиевич перебил:

“А муж?” — “Что — муж? Я его посчитала”. — Она внимательно загибала пальцы. “Да нет, — он поморщился. — Муж жив?” — “Конечно. — Инна распахнула глаза. — Папин брат. Работает каким-то начальником. Я говорю, все дети поумирали — мальчики”.

“Справедливость? — он спросил и почувствовал жжение, как от впившейся в ладонь щепки. — О чем тут спорить, когда все трое умерли? Это такая несправедливость, что, отдай вы все свои комнаты, ничего не поправить!”

Чибис оглядел стены, увешанные портретами.

“Поправить? — Инна переспросила. — Может быть, нам всем умереть ради вашей справедливости?” — теперь она говорила высокомерно, словно выступала от лица всех коммунальных. “Может быть! — Орест Георгиевич ответил жестко. — Но пока что, вот незадача, пока что умираем мы”. — “Вы?” — Она глядела недоуменно, и он застыдился: разговор не с ровней.

“Простите. Вы сказали, ваш дядя работает начальником, поэтому им и дали такую квартиру. Вы считаете это несправедливым. Что ж, здесь я, пожалуй, с вами согласен. Хотя на моем месте… — Он обвел глазами стены. — Но речь о другом. Справедливости бывают разные. Я не знаю, как объяснить, только они — разные справедливости — никогда не пересекаются”. Оресту Георгиевичу показалось, что этого объяснения довольно, и сейчас эта девочка поймет.

“Как параллельные прямые?” Чибис услышал вежливую издевку, с которой талантливые ученики разговаривают с плохими учителями. “Да, да!” — отец подхватил доверчиво. “Предпочитаю другую систему аксиом”. — Инна усмехнулась.

Павел Александрович рассмеялся: “Ты хочешь сказать, — он приходил на помощь, — что несправедливость не искупается несправедливостью? Но, старик, это очевидно, это трюизм”. Орест Георгиевич съежился: разговор съедал его.

“Возьмем мою тетю, — Инна вступила ободренно. — Мальчики умерли — это несправедливость. — Она произнесла как данное. — Тетя Лиля возненавидела остальных и ждет, когда все — один за другим — перемрут, причем не просто ждет, а действует: то газу напустит, то воды... И вы хотите доказать, что она действует справедливо?” — “Этих доказательств не существует в природе”, — он отвечал тихо и растерянно. “В природе? — Инна помедлила. —

В природе рано или поздно перемрут все, и ваши прямые пересекутся. Ч.Т.Д.”. — Она опустила указку.

“Что?” — Орест Георгиевич переспросил беззащитно. “Что и требовалось доказать”, — промямлил Чибис.

“Согласен, — Павел Александрович улыбнулся широко. — Если соотнести требования вашей бедной тети с бесконечностью, они оказываются справедливыми хотя бы потому, что рано или поздно, а точнее, в обозримом будущем перемрут, как вы справедливо выразились, все, а следовательно, ее справедливость для нее восторжествует. Смерть, как говорится, на ее стороне. А вы — умница! — он заключил неожиданно. — В логике вам не откажешь, среди молодых это — редкость”.

Орест Георгиевич сник. “А как же опера? Что — не купили?” — он спросил очень тихо. “Нет”, — она ответила, и Чибис опустил глаза.

“Друзья мои, я пришел вас фотографировать. — Павел Александрович обнял отца за плечи и повел к дивану. — Сфотографирую и возьму с собой в дорогу”. — “Опять уезжаешь?” — Орест спросил вяло. “Вилами, вилами по воде, но — встретим во всеоружии. — Он подошел к окну и расправил тяжелые красные складки. — Вот. Павильон готов”. Чибис сел на диван послушно. Павел Александрович отложил камеру и взялся устанавливать свет: одной рукой он держал торшер за ножку, другой вертел шею абажура. Белый овал заскользил по стенам, выхватывая темные лица из рам.

“Если позволите, я хотел бы сохранить на память и вас”. Инна стояла скромной школьницей. Он взял ее за руку и повел за кресло. Чибис смотрел, как его пальцы, касаясь подбородка, поворачивают Иннину голову. “Прошу вас положить руку на кресло”. Иннина рука легла. Павел Александрович отошел и направил свет: “Орест, взгляни, какая красота!” — он позвал, и отец поднялся с дивана. “Чуть левее, — Павел Александрович приказал вдохновенно, — слишком много света”, — и оттолкнул абажур в сторону. Красная лента спряталась. Иннина щека стала желтоватой. Павел Александрович наводил камеру.

Чибис сморгнул, но оно не смаргивалось. Он видел, как затылок отца напрягся и стянул кожу к вискам. Две глубокие складки прорезались от крыльев носа до углов рта. Похожие на скобы, которые накладывают на место перелома, они жестко закрепили рот. Верхняя губа приподнялась кривовато и презрительно и застыла дугой меж двумя скобками. “Пересеклись”, — Чибис обмер.

Аппарат щелкнул. “Да, — Павел Александрович произнес тихо. — Это хорошо”. Он сел на диван и откинулся на спинку.

Какая-то смутная мысль, похожая на манка — пластмассовую уточку, уводила Чибиса. Никто не обратил внимания. В прихожей он оглянулся на дверь и сел на сундук.

Сундук стоял у самой входной двери вдоль лестничной стены. Прежде над ним висела вешалка, и, маленьким, повздорив с отцом, Чибис прятался под тяжестью старых пальто. Одежда наваливалась на него духотой и затхлым запахом лежалого ватина. Чибис боялся, что однажды не совладает и задохнется. Он представлял себе, как отец найдет его и безутешно заплачет, и однажды действительно крепко заснул на сундуке, так что, когда Орест Георгиевич догадался заглянуть под вешалку, он извлек сына — красного и ошалелого от духоты. После этого случая Орест Георгиевич прибил вешалку к противоположной стене и перенес на нее все старые пальто. С того дня Чибис больше не прятался, и когда приходило настроение подумать, разглядывал выморочное имущество, свободно восседая на сундуке.

Теперь он примостился бочком и уперся ногами в медное кольцо. Приложив к холодной стене разгоревшееся ухо, Чибис готовился обдумать. За стеной ходили — под самой квартирной дверью. Он замер, прислушиваясь. Мешали комнатные помехи. Шаги внезапно смолкли. Тишина, окружившая Чибиса, наваливалась тяжестью старых пальто. Бочком он сполз с сундука, подкрался к двери и отомкнул.

На лестничной площадке, прислонясь плечом к стене, стояла поразительно красивая женщина. Она сделала шаг и, встав перед открывшейся дверью, обежала лицо Чибиса быстрым, тревожным взглядом. Темное напряжение, застывшее в ее глазах, бросало на веки выпуклые тени. Голос отца пробился сквозь портьеру, и глаза, метнувшись в сторону, выпустили Чибисово лицо.

“Он дома?” — она спросила счастливым шепотом, и Чибис кивнул. Женщина двинулась вперед, и он посторонился, пропуская. В прихожей она быстро сняла пальто, набросила на вешалку и шагнула к двери. Пальто соскользнуло бесшумно. Покосившись на злобных старцев, сплотившихся вокруг вешалки, Чибис поднял его, вывернул шелковой подкладкой и положил на сундук.

В комнату он вошел следом.

Она остановилась у двери, словно решимости хватило на два шага. Стоя за спиной, Чибис видел лопатки, сведенные под темной блузкой, и тяжелую каракулевую шапку. Отец обернулся, и, поймав его глаза, женщина заговорила нежным и мелодичным голосом: “У вас странная парадная. Я раньше не встречала. Давит. — Шапка тянула голову назад. — Кажется, мне стало плохо, а потом дверь открылась, — она одолела слово в два дыхания, — и вышел мальчик...” — “Антон”, — подсказал Павел Александрович, и женщина кивнула благодарно.

Павел Александрович смотрел на Ореста, ожидая. Тот молчал, и Павел продолжил вежливо: “Я с вами согласен. Эта лестница действительно странного, прямо-таки загадочного свойства: вы идете вверх, — он подмигнул Антону, — а вам кажется, будто вас тащит, прямо волоком тянет вниз. Кстати, Орест, ты не знаешь, что там, в местной преисподней, — подвалы?” Орест Георгиевич пожал плечами и отошел к окну. Пальцами он оттолкнулся от подоконника и двинулся в обратном направлении.

“Сказать по правде, мне это свойство лестницы даже отчасти нравится, — Павел Александрович провожал глазами идущую мимо фигуру. — Существует же лестница Якова, почему не быть лестнице Ореста? Тебе не надоело кругами ходить? — он спросил особенно вежливо. Не дождавшись ответа, легонько взмахнул кистью. — Ходит, ходит и кружит по сторонам... А здесь, в квартире, вы что-нибудь особенное ощущаете?” Лицо женщины порозовело.

“Ощущаю, — неожиданно и резко ответил Орест Георгиевич, — очень хорошо ощущаю. Квартира изрезана. От прежней отхватили половину — со стороны черной лестницы. Раньше было два выхода”. Маска исчезла с его лица, как будто воск растаял, и оно приобрело темный, илистый цвет. Павел Александрович глядел внимательно: “Нет правды на земле, но правды нет и та-та... Не помню, то ли выше, то ли ниже, впрочем, это все равно... Может, мы все-таки присядем и познакомимся?” — “Мой друг — Павел”, — Орест Георгиевич сказал тихо. “Меня зовут Светлана”, — женщина откликнулась.

“А мы живем в новом районе, в Гавани. Говорят, из северных — самый лучший. — Инна смотрела на женщину. — Там по лестницам не ходят. Везде лифты”. — “Правда? — Павел Александрович заговорил напряженно. — Ну, и как район, каковы жители?” Инна не ответила.

“Давайте чай пить”, — предложил Чибис.

“Что касается правды, — голос Павла смягчился, — пока Антоша накрывает, могу рассказать вам верный способ, как поменять одну правду на другую. Вот вам рецепт из египетского прошлого”.

Чибис слушал, не трогаясь с места.

“Жил да был человек. В наших благословенных краях зваться бы ему Иванушкой-дурачком, а в ихних был он фараон-еретик, и звали его, если не ошибаюсь, Эхнатон…” — “Да, да, я знаю. Нам рассказывали…” — женщина поддержала радостно. “Неужели?” — Павел Александрович переспросил с интересом. “У нас в институте. Я в Механобре работаю. К нам приходит такой… — она подобрала слово, — ученый. Читает лекции. Этот ученый, он так интересно рассказывал: мне самой захотелось стать египтянкой. Конечно, всех не упомнишь, но этого я запомнила — Эхнатон”.

“Замечательно. Впрочем, имя — не суть, но суть иногда затемняет. И решил он бороться со старой правдой верховных жрецов за свою новую, еретическую правду, — Павел Александрович говорил нараспев. — Я не очень высокопарен? — он спросил, словно спохватившись. — Так вот, этот фараон их победил, причем не какими-нибудь колесницами или казнями, а одним росчерком пера. — Павел выписал на стене загадочную закорючку. — Представьте, издал указ, запрещающий писать слово правда старым знаком, которым писали жрецы, и ввел свое, новое правописание. Каково?” Он оглядел стену победно, словно стена была белой, и надпись, сделанная его пальцем, осталась на извести.

“Я бы тоже так сделал, — серьезно ответил Чибис. — Понимаете, мы привыкаем к слову, даже не к самому, а к тому, как пишется: правда, правда, правда, — он повторил монотонно. — Попробуйте, напишите много раз, а потом вглядитесь внимательно. Я пробовал”. — Он взглянул на отца украдкой.

“Так, — подытожил Павел Александрович. — Поскольку мы не в Египте и ты не фараон, значит, Иванушка-дурачок”.

“А где гарантия, что через некоторое время новое правописание не засорится?” — спросил Орест Георгиевич. “Гарантии нет, но ты только попробуй, замени одно на другое, — как будто глаза промыли”. — “А потом опять засорится?” — глядя на сына, Орест Георгиевич улыбнулся. “Может, и засорится… Даже, скорее всего, — через некоторое время. А мы-то на что? Придумаем новое. А потом уже не мы — другие...” — “Кто это — мы?” — поинтересовался Павел Александрович. “Еретики”, — тихо, почти шепотом ответил Чибис, и уши его запылали невидимым миру пламенем.

Глава V. ОБМАННОЕ БЛАГОСЛОВЕНИЕ

На литературе заканчивали Рахметова. Монотонный голос учительницы бубнил о новом человеке. Инна записывала машинально: профессиональный революционер, пришел на смену лишним людям, призывал к светлому и прекрасному будущему. В общем, интеллигент. “Пройдет еще немного времени, и тип нового человека станет общей натурой всех людей”, — Надежда Ивановна закончила и закрыла конспект.

“Все, что ли, на гвоздях будем спать?” — Славка хохотнул и покрутил головой, ожидая народной поддержки. “Ты, Черепков, не умничай. Если понадобится — будете, как миленькие”. — “Надежда Иванна, а если я не могу, может, у меня гемофилия?” — Славка не унимался. Класс грохнул. “Ага, гемофилия, видали наследного принца!” — Инна смеялась со всеми. “Вот вызову родителей, будешь тогда и принцем, и нищим”, — учительница сердилась. Складывая тетради, Инна думала о том, что Черепков и правда дурак. Эти, у которых гемофилия, совсем другие, она подумала, беспомощные, как, например, он и та женщина. Конечно, она узнала ее сразу: счастливица, к которой он шел через дорогу, улыбаясь набрякшим ртом…

За чайным столом эта женщина сидела напротив, и Инна успела рассмотреть. Под светом люстры ее лицо больше не было осенним яблоком — яблоко пролежало в подвале всю зиму, до новой весны. Все встали из-за стола, но Инна не двинулась с места. Ни за что на свете она не показалась бы этой женщине в старом перелицованном пальто.

“Она вам — кто?” — Они остались вдвоем, и Инна спросила. “Никто”. — Он глядел настороженно. “А чего ходит?” — “Не знаю, пришла…” — Чибис не знал ответа. “А где твоя мама?” — Инна прислушивалась к тихим голосам. “Умерла”. — “Давно?” — она спросила просто, и он ответил: “Когда я родился”.

Возвращаясь домой, Инна вспоминала вспухшие губы, но перед ней всплывало лицо с плотно сжатым ртом. Жена умерла. Эта — вообще никто. Он больше не улыбался, словно улыбка, столько недель дрожавшая перед Инниным взглядом, наконец погасла. Все эти люди оказались обыкновенными. Простыми смертными.

Зажигая экран день за днем, Инна смотрела то на спутник, облетавший Землю с победным писком, то на грузный силуэт страны, поджавшей лапы под брюхо, и ожидала появления башни — теперь уже с бесстрашным нетерпением.

Башня, статная красавица, явилась в рогатом кокошнике. От четырех рубиновых граней, подобно пунктирному сиянию, спускались нанизанные на нити жемчуга. Башня шевелила лепестками, и Инна сосчитала: раз, два, три, четыре — две пары. Торопясь, она отогнула второй лепесток и рванула. Лепесток забился в руке. Разжав пальцы, она швырнула его в эфир и ясно произнесла свое второе желание: “Вели, чтобы он стал моим любовником”.

Башня качнула статными бедрами концертной красавицы и пропала.

Инна смотрела ей вслед, усмехаясь: “Еще поглядим, кто тут из нас принцесса…”

На следующий день уроки шли особенно медленно. Выйдя из школы, она двинулась по Среднему проспекту — мимо высокой безымянной церкви, гастронома и булочной, переходящей в угловую кондитерскую. За стеклом стояла маленькая старушка — у высокого столика, едва дотягиваясь до столешницы. Птичья лапка, унизанная серебряными кольцами, цепко держала кусочек бисквита, украшенного пластинкой желе. Обрывок вуальки съежился складками на вытертой шапочке. Инна сглотнула голодную слюну и вошла.

Мелочи едва хватило на чай. Аккуратно, боясь расплескать, она пристроилась к столу. Напротив оказался старик, Инна решила — нищий. Вытертое пальто — такие никто не носит. Особенно противной была бородавка, висящая над губой. Он жевал, и бородавка, похожая на картофелину, шевелилась, тыкаясь в коржик. Оглядев презрительно, Инна отвернулась.

Старушка доедала всухомятку. Наконец она обтерла пальцы платочком, выстиранным до прозрачности: бледно-розовая монограмма на уголке — перевитые буквы “А” и “Я”. “Твои были в блокаде?” — Голубые глаза смотрели по-детски, не мигая. Инна вспомнила рассказ нижней девочки и, почувствовав твердую почву под ногами, зачем-то кивнула: “Эвакуировались в сорок четвертом — мама и бабушка, а мамин отец погиб — в день снятия блокады”. Она улыбнулась, уверенная, что старушке ответ понравится, поэтому совсем не удивилась, когда та подняла руку и, сложив пальцы сухой щепотью, принялась быстро, быстро крестить ее, шепча: “Храни тебя Бог, деточка! Храни тебя Господь!” Неопрятный старик наблюдал со стороны. Он перестал жевать, и бородавка, похожая на картофелину, повисла бессильным клубеньком.

Инна опустила глаза, а когда подняла, не было ни старушки, ни ее пустой кофейной чашки с оббитым краем. На том месте, где аккуратная старушка лакомилась желейным ломтиком, стояла краснорожая баба, таскающая тележку с грязной посудой: елозила тряпкой по пустому столу. Старик отодвинул тарелку. Инна видела: косится в ее сторону, хочет заговорить. В другой раз она не стала бы слушать, но теперь, войдя в роль соседской девочки, улыбнулась. Старик закивал ободренно: “Вашей семье повезло — из эвакуации вернулись не все. Прежних жителей осталось немного. Впрочем, Петербург — особенный город. Строго говоря, нерусский. Носители разных культур…” Он вынул грязный платок и обтер рот. Старик бормотал сущие глупости, — какое ей дело до того, кто и куда вернулся… Старушечье благословение таяло в воздухе. Инна поймала глазами конскую спину тележницы и догадалась: обманное, оно не имеет силы. Чай стал горьким и вязким. Старуха не могла уйти далеко.

Инна выбежала из кондитерской и, свернув за угол, увидела шапочку, украшенную искусственным венчиком. Закинув портфель на бок, она обежала старуху и перерезала ей путь. Старушечьи глаза глядели, не узнавая. Инна хотела извиниться и объяснить, что никогда раньше их семья не жила в Ленинграде, они приехали сюда после войны — и отец, и мама, а дед был врачом и погиб на фронте, но нелепая старуха, беспомощно стоявшая посреди тротуара, вдруг вздернула острый подбородок, стукнула о землю палкой и, защищаясь от бесцеремонности чужой девочки, протянула птичью лапку к Инниным глазам.

Лицом к топчущейся на асфальте старухе Инна отступала назад и, повернувшись, побежала так быстро, словно дома за ее спиной рассыпаvлись в камни. Ей казалось, что все прохожие остановились по тротуарам и смотрят ей вслед, а ленинградская старуха ворошит камни клюкой, как прогоревшие угли.

Добежав до парадной, она захлопнула за собой дверь. По скругленным ступеням, уходящим в подвал, Инна сбежала вниз и, в темноте добравшись до заколоченного окна, вжалась в подоконник, прислушиваясь. В парадной было тихо. Успокаиваясь, Инна шевельнулась на подоконнике и вдруг сообразила, что теперь еще рано — он должен быть на работе. Она затихла и приготовилась ждать.

АБСОЛЮТНО НЕДОЗВОЛЕННОЕ

Прежде здесь, видно, была дворницкая. Теперь двери наглухо забили досками, и ведра, окруженные частоколом пустых черенков, стояли под самой стеной. Инна сползла с подоконника. “Крак, крак, крак”, — под ногами хрустели черепки. В полной темноте опасность, подманенная хрустом, кралась со всех сторон. До земли было подать рукой. Инна замерла, прислушиваясь. Шаги пана Тыбурция стихли. Глаза привыкли к темноте.

Подвальное помещение оказалось довольно глубоким. Немощного света едва хватало на подножие полукруглой лестницы. Окно тоже заколотили. В одной из досок, вбитых в рассохшуюся раму, она разглядела круглое отверстие — опустевшее гнездо от выпавшего сучка. Сквозь дырку был виден фонарь. На газоне внутри дворового поребрика росло несколько голых деревьев и лежал невысокий камень, похожий на пустой пьедестал. Она протянула руку и толкнула. Забитая дверь не поддалась.

Подвальный холод лез под рукава. Забиваясь поглубже в оконный угол, Инна дергала, пытаясь натянуть на запястья. Время, липкое, как мед, обтекало плечи, но парадная так ни разу и не хлопнула. Отсветы фонарей просочились сквозь доски, и тени, тронувшись из дальнего угла, косо ушли под потолок. Земляной холод сковывал пальцы. Инна вспомнила, как ходили в музей, и представила, что томится в подземелье: будто она — княжна Тараканова, а подвал — каземат крепости. Вода шевелилась по темным углам.

Спасаясь, Инна забралась на подоконник с ногами и подтянула колени к подбородку. В тот же миг голос, похожий на звон надтреснутого колокольчика, воскликнул: “Мало ли что! Мало ли что тебе показалось! Опомнись, опомнись...” Другой, мужской, отвечал неразборчиво. Инна кинулась к шахте лифта и приникла. “Постой, постой!” — колокольчик звякнул в последний раз и разбился под ударом парадной двери. Пальцы вцепились в сетку. Вода отступала: Инна узнала женский голос. Время, кислое, как вчерашнее молоко, сбивалось в масляный клубок и затвердевало на холоде. Она подбежала к забитому окну и выглянула. Фонарь, открыв небу погасший венчик, дожидался падающей звезды, как хищная росянка.

Скользя рукой по стене, Инна обошла подвал. У самой лестнички она наткнулась на горячую батарею и примостилась на ступени рядом с теплом. “Вообще не придет, ну и пусть, останусь здесь и замерзну...” Подвальный холод таял. Над ныряющими, как утки, льдинками подымался беловатый пар. Края осыпаvлись ледяным крошевом. Оно становилось все мельче. Не дожидаясь, пока ослабнут руки, Инна стянула с головы шапку. Белый комок ткнулся в колени. Колючий шарф упирался, не желая разматываться. Она вытянула его за кисти. Веки стали тяжелыми и мягкими. Инна вздохнула и закрыла глаза…

Орест Георгиевич держал ее за плечи, поднимая со ступеней. Заложив одну руку ей за шею — под воротник, он подтянул верхнюю пуговицу к петле, надел ей на голову белую шапку и завязал спереди длинные уши. Горло, сжатое двумя кольцами — воротника и шапки, вспомнило: так собирают на горку. Детское полузабытое нетерпение, от которого заныли десны, росло в Инниной груди. Вытягивая руки, она стояла у самого края бесконечного ледяного языка и, оттолкнувшись, сделала шаг. Срываясь вниз по холодному, шипучему, лимонадному языку, Инна успела подумать, что снова, как в детстве, делает что-то абсолютно недозволенное, ткнулась лицом в грудь Ореста Георгиевича и обхватила его за шею.

Она летела вниз, в ушах звенело, щеки загорались темным пламенем, и пришло ее время совершить что-то особенное, что до нее еще никто не совершал. По легкости в ногах, поднявшихся над полом, она поняла, что проскочила ледяную лунку и теперь мчится вперед по раскручивающемуся языку. Горка тяжело дышала, как надувшаяся лягушка, и все выдувала и выдувала свой длинный язык. Через плечо Ореста Георгиевича Инна смотрела вперед и не видела конца.

В третий раз она поднималась в эту квартиру. Первый пах вином и ананасами, второй — непросыхающим зимним пальто, третий — подвальной землей. Зеленые цифры, выведенные с внутренней стороны лифтовой шахты, промелькнули быстро, как будто забрались друг другу на плечи маленькими акробатами.

Инна вошла в комнату и села на диван. Руки высохли, как богомольи лапки. Орест Георгиевич кружил по комнате. “Что же вы? Девочке нельзя в подвале. Разве можно?” Инна молчала. “У вас жар. Надо градусник”. — Он спохватился, подошел к лакированному шкафчику и провел по крышке.

Инна расстегнула пуговицу под горлом, шевельнула лопаткой и подсунула градусник под мышку. “Посидите, посидите… Я чаю поставлю”. Оставшись одна, Инна вынула градусник и пошла к лакированному шкафу. Как в музее. Положив градусник на крышку, оглянулась по стенам: “Все как в музее”. Взявшись за ручку, выдвинула осторожно. В глубине ящика лежала черная лакированная книга, запертая на металлические застежки. Инна услышала шаги и, коротко задвинув ящик, метнулась к дивану.

“Я, — начал Орест Георгиевич, — то есть Павел, Павел Александрович, вы помните?..” Инна ждала, не моргая. Он подошел к шкафчику и выдвинул ящик. “Вот, — протянул Инне снимок, — я подумал, пусть лучше — у вас”.

Она рассматривала. Вообще-то получилось красиво, хотя и по-старинному, как все у них. Инне понравилась ее рука, словно парящая над высокой спинкой. Голова повернулась так, что бант спрятался: наверное, ослаб узел. Гладко зачесанные волосы выглядели короткой стрижкой. Жаль, что блузка вышла желтоватой. “Мне нравится”, — она сказала вежливо.

Орест Георгиевич выдвинул ящик и достал лакированную книгу. “Не знаю, как это вышло у Павла, но вы похожи... удивительно”. — Он хрустнул застежками. “На кого?” — Инна спросила безмятежно. “Нет, конечно, мне показалось... Иногда так бывает. Ракурс и свет... — Он говорил совершенно бессвязно и смотрел в сторону. — Вы температуру измерили?” — как будто вспомнил. “Нормальная. — Окончательно справившись с собой, она отложила фотографию. — Там, в подвале, очень душно. У меня кружится голова”. — “Да, да”. Инна заметила, он обрадовался. “Может быть, немного вина?” — Орест Георгиевич предложил неуверенно.

Бутылка тихо звякала, касаясь стаканов. Разлив вино, он протянул стакан Инне. Она села на диван и коснулась губами гладкого, ароматного края. Орест Георгиевич выпил и отставил пустой.

“Что же вы делали в подвале?” — теперь он спрашивал легче. Губы, выпившие вино, стали прежними — набрякшими. “Ждала вас”, — она сказала, не отводя глаз. “Ждали?” — Он сделал усилие и улыбнулся. “Я люблю вас”, — Инна подумала, но вслух: “Вы сказали — похожа. На кого?” — “На юную красавицу”. — Он ответил, поднялся и заходил по комнате. “Пожалуйста, сядьте, у меня кружится голова”. — Ребрышком полного стакана она коснулась горячего лба и отставила. Орест Георгиевич остановился: “Может, вам лучше лечь? Я принесу плед...”

Она легла, неловко свернувшись, и положила голову на диванный валик. Он принес синее детское одеяльце и, не развернув, накрыл ее ноги. Инна зажмурилась. Осторожно ступая, Орест Георгиевич добрался до кресла. Она открыла глаза и приподняла голову. Он зашуршал бумажками, вынул фотографию из уголков и положил на стол. Инна заглянула: молодая женщина стояла за спинкой кресла. Что-то темное лежало на ручке, морщилось звездными складками. Бутылка звякнула снова.

“Терзают, терзают, рвут когтями”, — он забормотал, словно был один.

Приподнявшись на локте, Инна смотрела. Лицо Ореста Георгиевича подернулось гримасой боли. Он налил в стакан и принялся тереть ладонью грудь. Рука оттолкнула альбом. “Какая странная история! До чего же странная история... Грызет мне мозг. Я думал, справился, но все осталось по-прежнему… Мне нет и не может быть спасения, потому что дело — во мне. Теперь я ослаб. Все кончится страшно, так страшно, что даже ты не можешь себе представить... Или можешь? — Он зашептал громко: — Знаешь все наперед? Или сердце твое ожесточилось несправедливостью?”

Он бормотал, и снова стихал, и опять принимался бормотать. Инна ежилась, боясь открыть глаза. Он приблизился и ткнулся лбом в диванное ребро.

Узкая полоса шеи, белевшая между волосами и оттопыренным воротником, была беззащитной. Ей захотелось вскочить, и отбросить его одним ударом, и вырваться из этого дома, похожего на музей. Он бормотал и бормотал несвязное, состоящее из непонятных слов. Тягучие слова пахли подсолнечным маслом, как будто она засыпала в компрессе...

Инна открыла глаза. В комнате никого не было. Она лежала на диване, положив ноги на сбитое одеяльце. Тихо, тихо, боясь потревожить портреты, Инна поднялась. Альбом лежал на столике. Глаза, губы, волосы… Она сравнивала черты. С этой женщиной, стоявшей за креслом, они были похожи. Инна взяла обе фотографии и спрятала в карман. Новая страница открылась сама собой: нос, узкий в переносице, тяжелый, словно набрякший рот. “Родственник”, — она определила равнодушно.

Отомкнув дверной замок, Инна пошла вниз по ступеням. Сойдя с последней, она заметила горящую прорезь и спустилась вниз по скругленной лесенке. Забитая дверь, невидная из-за лифта, была приоткрыта. Сквозь нее пробивался желтоватый свет. За дверью открылось маленькое помещение, поделенное надвое. Ситцевая занавеска была вздернута. Инна заглянула: за занавеской стоял топчан и два ободранных стула. Стены были голубые — выцветшие. По ним, как по краю поляны, шли ленивой походкой желтые нарисованные львы. Он сидел на топчане, бросив голову на руки.

Львы, идущие на водопой, обходили сгорбленную фигуру. Он поднял глаза и, прежде чем Инна успела отступить, шевельнул ей навстречу набрякшими губами. Все возвращалось: нос, узкий в переносице, нежно расходился к крыльям, улыбка плыла, отделяясь от темного лица. Мир, рухнувший за ее спиной, рождался на львином острове, потому что, встав, он снимал с нее сначала пальто и шапку, а потом и платье. Цепляясь за его плечи, Инна косила глазами в окно, за которым, подметая двор скатавшимися в войлок космами, всю ночь бродила ленинградская старуха, готовая растерзать ее только за то, что Инна была чужой, не ленинградской девочкой.

ЗАПЕЧАТЛЕНИЕ ИЗБРАННЫХ

Ночью поднялись четыре ветра c четырех краев неба и сцепились воздушными струями под почерневшим и беззвездным куполом. Ни месяца, ни звезды не виделось с земли, когда они носились друг за другом и, поймав, обхватывали лапами, вонзались зубами в загривки, целились когтями в сверкающие глаза. Ухнули четыре ветра в глубокую воронку, впившуюся острием в Финский залив, и вышли по ту сторону земли, и разошлись на все четыре стороны — каждый на свою; как четыре присмиревших зверя легли у ног ангелов, и четыре ангела надели им на шеи поводки и посадили к ноге, как псов. И под тихое утро приснились тишайшие сны всем, кто с вечера улегся спать под ленинградским серым небом.

Чибис — сын фараона, грамотей и еретик — увидел во сне огромное небо, похожее на непокорный лист бумаги, который храбрые воины-копейщики гвоздили к деревянной доске тонкими, слабосильными копьецами. Оно белело, как чертежный лист, и было непокорным, как свиток. Медленно свивая оба края, небо сползалось к середине и уже грозило скататься в узкую полую трубку, которую чертежники носят в черных кожаных саркофагах, когда солнце — небесный ловчий подняло охотничий рог и протрубило громко, и четыре ангела отстегнули ошейники четырем небесным животным, и львы бросились к солнцу, послушные его голосистому рогу. В небесах стало так светло и празднично, что маленький Чибис, вздохнув глубоким, рассветным вздохом, поверил обещанию.

В этот же самый час в доме, который стоял у самой кромки залива, а значит, еженощно рисковал быть втянутым в широкое горло воронки сорвавшимися с поводков ветрами, некрасивая и неловкая девочка лежала в постели в той же самой ночной рубашке, в которой она вставала на защиту высокого, чистого голоса. Ксеньин сон начался в тот миг, когда взошла поздняя утренняя звезда, которую Чибис, по чистоте своей души, предводительницы копейщиков, так и не увидел.

Львы шли навстречу солнцу к ее звездному городу, и высокие глиняные стены уже вставали над розовеющим миром. Город полыхнул сотней обитых медью ворот, защищающих его от прожорливых, как саранча, варваров. По дороге, мощенной лазоревыми плитами, шли потоком земные купцы. Рассветный воздух свадебно благоухал корицей и доселе невиданным снадобьем, которое принято хранить в белых, алебастровых сосудах, похожих на тот, что Мария несла за обе ручки. В обратный путь купцы пускались через другие — узкие ворота, и ослики, свободные от клади, цокали копытцами по глиняным плитам. Из-под поднятой к бровям купеческой руки нельзя было рассмотреть муравьиные дорожки строителей, начавших с рассветом свое терпеливое восхождение.

Вскинув звездную руку к змеиному капюшону, красавица глядела с тронной высоты, и, повинуясь ее гаснущим к рассвету глазам, львы издали по короткому, беспомощному рыку и выпростали из-под грудей передние лапы. Тонкие шеи, скрывавшиеся под гривами, хрустнули, когда небесные животные потянулись всеми передними лапами. Четверо рыжеволосых ангелов смотрели безучастно.

Часы показывали седьмой час утра, и Ксения проснулась. Первой утренней мыслью, чиркнувшей острым крылом, было что-то плохое, случившееся с вечера. Вчера приходила Иннина мама, поздно, когда легли. Расспрашивала... “Давно, еще в начале болезни, приносила пленку... Нет, в школу не хожу”. Потом, когда ушли, она лежала, закрыв глаза, и какое-то воспоминание, быстрый журавль, то проносилось, касаясь лба, то уходило в небо. Теперь оно опустилось синицей на одеяло: Иннины метнувшиеся в сторону глаза. Она встала и пошла на цыпочках. Припав к темному стеклу, разглядела пелену света, висящую над окном верхней кухни. Значит, так и не вернулась…

Неужели поехала к ним — отдавать долг? Что-то плохое могло случиться по дороге, когда возвращалась… Во всяком случае, действовать надо было сейчас, утром, не дожидаясь новых расспросов, то есть именно теперь, проехать насквозь Васильевский остров — дорогу к Чибисову дому Ксения помнила только от Невы. Она собралась и выскользнула. Пустой автобус подошел сразу. В темный воскресный час улицы были безлюдны.

Над Невой пронесся предрассветный ветер, и со стороны площади Труда долетел слабый звон трамвая. Мимо Академии художеств проехал автомобиль, и набережная сузилась, расставаясь с ночной пустынностью.

Одной рукой держась за косо прибитую ручку парадной, Ксения терлась подошвами о металлическую скобку — соскребала налипший снег. Сейчас, уже стоя на пороге, она растерялась. Дома ей казалось, что, стоит добраться до их квартиры, все выяснится само собой. Теперь же ее появление выглядело необъяснимой дерзостью. Дверь толкнули с внутренней стороны, и Ксения выпустила ручку.

Из парадной вышла женщина и, скользнув взглядом по Ксении, машинально придержала дверь. Ксения постеснялась не войти. Желтая лампочка, тлевшая под металлическим колпаком, высвечивала светлый круг. После пустынной улицы парадная казалась уютной. Силы света хватило на половинку батареи, на которую, согреваясь и раздумывая, Ксения примостилась. Проведя рукой по ребрам, она нашла самое теплое и темное место — в углу у трубы.

Парадная дверь не скрипнула, когда женщина вернулась обратно. Ее тень проскользнула вперед и замерла. Ксения видела спину и высокий воротник, давивший на плечи всей тяжестью убитой лисы. И сразу, как будто того и ждали, снизу, из подвала поднялся тихий скрип дверных петель; полукруглая стена раскрылась на узкую полосу света, и из светящейся полосы выступила вторая тень. Глаза радостно прыгнули ей на плечи, и вся душа, не удерживаясь в оправе, летела вслед: высокий, мелодичный голос, какой не может принадлежать горестной тени, воскликнул: “Оре!..”

Тень, замершая на светлом пороге, съежилась. Полоса света сделалась уже. Она сужалась, пока не превратилась в острый вертикальный луч, и в этом луче Ксения увидела ясно, так, что речи не могло идти о бесплотности, лицо Чибисова отца. Еще не упал, разбившись, высокий голос, но из перехваченного женского горла уже выползали шелестящие змеи: “с-с-с...т-т-т...” Ксения вжималась в темный угол, как будто ждала, что за спиной разверзнется дверь, и она успеет скрыться. Труба уперлась в спину, прожигая насквозь. На Ксеньиных глазах случалось необъяснимое: Орест Георгиевич поднимался по ступеням, а за ним ступала Инна. Подвальная дверь светила им в спины, словно держала факел.

Он чадил за Инниной спиной, вспыхивая. Из-под двери понесло сквозняком, она качнулась и затворилась: погас догоревший факел, и лампочку, висящую над входом, шатнуло ударом сквозняка. Вместе с нею шатнулась Иннина тень и косо упала на стену: голова вытянулась яйцом, и волосы, выбившись из-под головной ленты, встали дыбом.

Глаза женщины были раскрыты и пристальны, как у совы. Тени терзали Иннино лицо, — совоокая женщина терзалась жалостью: “Как же ты мог? Она же девочка, боже мой, девочка!” Безобразные тени слетели с Инниного лица засохшими струпьями, и губы, запекшиеся коркой, истончились, светлея, и навстречу этим губам Ксения оторвалась от мертво упиравшейся трубы и шагнула в светлый круг.

Ах, какую безжалостную шутку сыграла с Ксенией чужая жалость! Один поспешный шаг стоил ей потери убежища. Три пары глаз сошлись, как будто вонзились в грудь острыми клинками. Расправляя легкие для вдоха, Ксения потянулась вверх и поднялась на цыпочки. Ноги, ослабленные болезнью, задрожали птичьими лапами, когда она выбросила вперед руки — вырвала пухнувшие меж ребер клинки. Сон, соединяясь с явью, облил ее сердце: “Я пришла... потому что мне снился город и звезда… Там, во сне, я уже знала… Мне стало страшно, потому что звезда предаст и погубит…” Совоокая женщина вошла в круг, круг лопнул и раскрылся. Тени, шедшие хороводом, замерли на стене. “Орест, она больна! Разве ты не видишь — совсем больна!” — женщина повторяла растерянно.

Странное явление девочки спасало от бог весть какой развязки. Крепнущим голосом Орест Георгиевич произнес: “Надо наверх — здесь нельзя”.

В прихожей Ксения размотала теплый верхний платок. Под ним оказался другой — белый, банный, завязанный с вечера. Повязанная белым голова и домашний халатик придавали ей больничный вид, который сам по себе оправдывал жалостливое восклицание. Светлана посадила Ксению на диван и подошла к окну. На ладонь приоткрыв занавес, она выглянула во двор. Стена напротив оставалась непроницаемой, — ни одно окошко не прожигало ее насквозь. Светлана вертела в пальцах подхваченное с подоконника перо. За спиной включили верхний свет, и в оконном стекле отразилась комната, разоблаченная до последнего угла. Антон, одетый в пижаму, показался в дверях и замер ошеломленно.

“Тебя родители прислали?” — Инна прошептала сбоку. Ксеньина голова дернулась, и белый платок сморщился, как будто собирался заплакать. “Родители спят, я сама, — голос пульсировал то тише, то громче. — Мне приснился сон. Я видела город и подумала, что скоро умру... Мама говорила, в нашей семье умирают мальчики, но теперь я осталась одна, и, наверное, придется мне...”

Голова Ореста Георгиевича откинулась назад. “Дальше”, — он приказал хриплым голосом.

“Там кирпичная башня и дорога. Она лежит между стенами и вся выложена плитами: желтые львы, прямо по голубому...” — “Врешь! Ты подсмотрела!” — Инна вскрикнула отчаянно и сжала у горла кулаки.

“Она не врет. Я тоже... Мне тоже… снилось…” — быстро и сбивчиво заговорил Чибис. Женщина кинула перо на стол и приблизилась к нему. Сжав его локоть, зашептала настойчиво. Чибис выскользнул из комнаты.

“Понимаете, я хотела накопить и отдать, но сразу заболела, и завтраков больше не было. Я пришла сказать, что обязательно накоплю...” — “Без тебя отдали”. — Инна шевелила мертвеющими губами.

Чибис вернулся и сел к столу, поджав под себя ногу. Рука пошарила и наткнулась на перо: втянув голову в плечи, он принялся царапать по столешнице.

“Орест, девочке нужно лечь!” — женщина заговорила жестко. Чибис не поднял головы: он чертил и чертил, словно записывал за ними слова. “Сейчас она ляжет, — громко и раздраженно произнес Орест Георгиевич. — Она ляжет, когда я пойму, при чем здесь мальчики и этот город. Там, — он ткнул пальцем вниз, — она говорила другое!”

“Что бы мы ни говорили здесь, там мы заговорим по-другому”, — раздался влажный голос. Павел Александрович входил в двери. “Это я попросила позвонить, девочке нужен врач”, — над плечом Ореста Георгиевича Светлана объяснила коротко.

Чибис царапал и царапал по столу. К его недоумению, Павел Александрович, вызванный к больной Ксении, взглянул на нее мимоходом и прямо направился к отцу. Он встал напротив, коротким жестом нащупал позади себя стул и сел. Глаза отца избегали его взгляда. “Погасите верхний свет и направьте торшер”, — распорядился Павел Александрович. Чибис потянулся послушно: торшер, незаметный в ярком свете, вспыхнул. “Итак, что же говорила девочка?” Из Ксеньиного угла белел головной платок.

“Она говорила, — Орест Георгиевич сцепил пальцы, — про какую-то звезду, которая предаст и погубит…” Светлана видела: он пытается усмехнуться. “Нет, не то. — Он отмахнулся нетерпеливо. — Она говорила, что видела сон и город, но стоило нам подняться, все изменила: сказала, что умрет, потому что в ее семье умирают все мальчики”, — он объяснял раздраженно. Павел Александрович взглянул на Светлану. “Девочка была внизу, в парадной”, — та обронила коротко.

“Так ли я понял, что девочка боится умереть, потому что умирают мальчики? Но ведь она — не мальчик. Ответь мне теперь, есть ли логическая связь между смертью мальчиков и ее собственной смертью?” — “Логическая? Здесь есть какая-то другая, но мне никак не уловить”. — Орест Георгиевич водил ладонями по груди, хмурясь.

“Ты только не беспокойся! Если связь есть, мы ее сейчас же уловим. Девочка сама нам поможет”. Не оборачиваясь к дивану, Павел Александрович поманил пальцем, и Ксения покорно вошла в круг, описанный плоеным абажуром. Светлана смотрела на жалкий платок и думала о том, что нет ее сил жалеть чужих.

Павел Александрович поднялся, приложил руку к Ксеньиному лбу, задержал и отвел ладонь. Лицо Ксении изменилось: глаза подернулись белой поволокой и остановились. Поволока расползлась по углам, как гнилой холст. Из темных прорех лезли косые тени и шли хороводом. Пластмассовый плоеный абажур наливался металлической тяжестью. Ксения заговорила, и при первых звуках ее голоса Чибис прижал руки к солнечному сплетению и скорчился над столом. “Я видела небо, и город, и львиную дорогу, и звезду. — Ксеньины глаза сияли из-под белого платка. — Она обманщица. Предаст и погубит... Я одна могу спасти...”

Ксения пошатнулась. Павел Александрович приложил ладонь к потухающим глазам и сделал быстрое движение щепотью, как будто собирал зрение в горсть. Ксения обмякла и упала бы на пол, если б врач не подхватил ее под спину и колени. Он поднес Ксению к дивану и положил. “Покройте пледом. Когда проснется — будет озноб”. Чибис поднялся и с неловкой осторожностью прикрыл спящую синим детским одеяльцем, брошенным на диване. Потом он перенес стул и устроился у изголовья. Боль, ударившая Чибиса, не отпускала. “Ничего страшного. Переходный возраст. Разгулялось воображение. Такое, увы, бывает. Пройдемте в спальню, я объясню”, — Павел Александрович утешал.

Темные мужские портреты следили за Чибисом из дубовых рам. Из спальни доносились размытые голоса. Он услышал скорые шаги по коридору, — из кухонного крана полилась вода. На плите что-то звякнуло, и шаги побежали обратно. “В синей бутылке, в лаборатории”, — долетел голос отца. Чибис прислушивался. На кухне слабо зашумел чайник, потом сильнее, пока наконец не запрыгала крышка. Тихие женские голоса звенели посудой.

Ксения шевельнулась. Не просыпаясь, она выпростала руки и положила их на одеяло — вдоль туловища. “Так заставляли в детском саду”, — Чибис вспомнил, и сердце его задрожало. Он видел ненавистный мертвый час, когда воспитательница ходила между кроватями, ступая в такт тиканью стенных часов, и бдительно следила, чтобы никто из детей не прятал под одеяло руки. “Спать”, — он услышал когтистый голос, протянул руку и коснулся Ксеньиной щеки. “Спать”, — приказали снова, но Чибис зажмурился и зажал ладонями уши.

За спиной висели портреты, не сводившие с него глаз. Все они были мужчинами, не имевшими отношения к его семейной тайне. К тайне имела отношение девочка, догадавшаяся о своей смерти. “Неужели — она?” Догадка, разыгранная на газельей шкурке, обретала живые черты. Ей, пришедшей по доброй воле, его мать передаст тайну рождения…

Чибис бросился к секретеру, выхватил верхний ящик и из глубины пустой выемки достал еще один — маленький, потайной. В нем лежал серебряный футляр, похожий на яйцо. Яйцо распалось на две скорлупки, открывшие серебряный перстень-печать. Буквы, выбитые вязью, сплетались в монограмму. Чибис шевельнул губами и поцеловал перстень прямо в буквы. Обойдя стул, вставший поперек дороги, он подошел к дивану, на котором, неподвижно вытянувшись, спала мертвым сном девочка, и, оглянувшись на портреты, приложил печать к темным Ксеньиным губам. Из-за Чибисовой узкой спины портреты следили внимательно. Чибис сидел на стуле и верил: настанет время, и материнский перстень подействует как вакцина, спасающая от смерти.

Глава VI. ГЛИНА И ЖЕЛЕЗО

Орест Георгиевич проснулся в тишине. Ломило голову. Он попытался вспомнить. Несвязные картины, острый свет, бьющий в глаза. Перед глазами стоял платок, белый и морщинистый. Он мотнул головой. Подле кровати на тумбочке валялись пустая ампула и клочок ваты. Он поднес к носу: пахнуло спиртом. Надпись на ампуле была неразборчивой. Рядом лежала сложенная записка. Орест Георгиевич развернул. Светлана писала о том, что должна идти на работу, придет позже, к вечеру. Павел обещал зайти днем, — Антон дал ключи.

Орест Георгиевич поморщился и поднялся. Колени дрожали. Кажется, Павлуша перестарался. Он заглянул в комнату сына. Никого. Орест Георгиевич подумал: надо бы позвонить на работу, но махнул рукой. Мало-помалу память возвращалась. Теперь картины не вспыхивали, а складывались в отрывки. Особенно мучительным было воспоминание о подвальной мастерской. Орест Георгиевич пытался найти объяснение, но отметал, содрогаясь. “Ровесница сына… Будь я проклят!” Осознание, приходящее медленно, рисовало картины расплаты. Если она расскажет родителям… Все, что наступало в дальнейшем, становилось справедливостью, гибельной и для него, и для Антона.

“Так. Будь что будет. Во всяком случае, надо приготовиться”. Закрывшись в кабинете, он взялся за бумаги. Энергично выдвигал ящики, снимал пачки со стеллажей.

Бумаги разделились на три кипы. Первая, аккуратно выложенная на бюро, состояла из писем, собранных в пачки и перевязанных нитками крест-накрест. Он отложил, не развязав. Снизу торчал угол синего конверта, склеенного из плотной, бандерольной бумаги. Орест Георгиевич вытянул и раскрыл. Два малюсеньких кусочка клеенки на красных веревочках. Он сам снял их с ручки и ножки новорожденного Антона. На каждом рукой безвестной повитухи было выведено “мальчик” и указан час рождения — час смерти его жены. Он положил на письма — сверху.

Вторая кипа, занявшая полстола, состояла из старых рукописей. Третья, большая и расхристанная, расползлась по полу: листы черновиков. Он собирал их и бросал в эмалированный таз. Таз наполнялся, кипа вспухала и шевелилась, как закипавшая каша. “Кипит наш разум возмущенный и в смертный бой вести готов...” — Орест Георгиевич услышал свой голос. Эту песню, разбирая бумаги, всегда напевал отец. Он вспомнил: отец, закутанный в клетчатое одеяло, — сложенный угол остро торчал над затылком и делал отца загадочным, похожим на отшельника.

Не хотел, чтобы сын становился химиком. Упорно повторял, что нынешняя наука лишена главного, для настоящей химии Орест опоздал родиться. Позже, уже взрослым, Орест Георгиевич и сам приходил к выводу, что науки, которыми они занимались, были, и вправду, разными химиями. Наука отца требовала рыцарского, самоотверженного служения, начальным и непременным условием которого была всесторонняя образованность. Отец считал естественным для химика знать математику, историю и языки, иметь не общее представление о медицине, знать юриспруденцию и астрономию, а главное, ставить перед собой задачи, отдававшие, по мнению Ореста Георгиевича, явным шарлатанством. Чего стоила, например, отцовская сокровенная мечта улучшить саму природу человека, воздействуя на него каким-то химическим реактивом, который еще предстояло открыть. Он, по мнению отца, имел бы силу очистить человеческий организм от вредных примесей, однако последние понимались не как шлаки, продукт переработки веществ, занесенных извне, а как отклонение человеческой натуры от эталонной сущности.

Позже, читая в спецхране специальную литературу двадцатых годов, Орест Георгиевич пришел к заключению, что сама по себе цель, выглядевшая шарлатанской с высоты шестидесятых-семидесятых, в двадцатые, как ни странно, не казалась безумной. У нее были уважаемые в научном мире сторонники, однако были и оппоненты. Но споры касались скорее не цели, а средств ее достижения, а также характеристик эталонного образца. В тридцатые годы, в свете окрепшего и ставшего кристально чистым единственно верного учения, официальная наука от этих поисков отказалась, по крайней мере в области химии, чтобы позже, уже после войны, они вынырнули в биологии — несколько видоизменившись. Орест Георгиевич помнил: тогда отец бросился разбирать свои старые записи, склоняясь над белым эмалированным тазом — отшельником, закутанным в плащ с откинутым назад капюшоном. До развязки отец не дожил.

Сейчас, вчитываясь в строки отрывочных формул, Оресту Георгиевичу вдруг показалось, что его собственная работа, которая должна была в самое ближайшее время разбираться на кафедре, оказывалась неожиданным, хотя и неявным следствием из размышлений отца. Она была посвящена методам определения чистоты некоторых сложных веществ. Последняя глава, еще сыроватая, как будто стремилась в отцовскую даль.

Словно очнувшись, Орест Георгиевич тряхнул таз, как сито. Желтоватый свет наступающего вечера, похожий на окись свинца, заливал окна. Глядя в пустынный двор, Орест Георгиевич почему-то пожалел, что не знает мертвых языков. Отец знал. Орест Георгиевич вспомнил: в детстве отец рассказывал ему старинную средневековую не то легенду, не то поверье. Новорожденный львенок рождается спящим, спит с открытыми глазами и воскресает на третий день, после того как услышит рев льва-отца. Он задернул штору, подхватил таз и скорыми шагами направился в лабораторию.

Разведя огонь в лабораторной печи, он принялся швырять листки черновиков в разгоравшуюся пасть — пригоршнями, как воду на угли. Почти на самом дне он наткнулся на пачку желтоватых листков, сшитых сбоку через край черными нитками: отцовский почерк, в легком гимназическом наклоне которого как будто проступали отвергнутые декретом яти. Сверху, в правом углу листа, было выведено: “02.03.1936”. День рождения Ореста. О чем он думал в тот день, когда родился сын? Дальше — как строки из дневника:

“Сегодня я вернулся из Москвы, куда был вызван консультантом для выбора материала, из которого должны быть выполнены звезды Кремля. Я предложил отлить их из двух слоев стекла — белого и рубиново-красного.

Их должны вмонтировать в огромный, прочнейший каркас из нержавеющей стали, ожидаемый вес которого будет около полутора тонн, размах лучей до четырех метров. Изнутри их будут освещать мощные лампы”.

“О том, что я родился, — ни слова. Должно быть, писал утром или днем…” Дальше следовал пропуск — полоска когда-то белой, теперь пожелтевшей бумаги, и той же ровной рукой, тем же почерком, теми же синеватыми чернилами продолжено безо всякой связи:

“Глупец становится безумцем, богач — бедняком, философ — болтуном. Я — придворный бездушной науки, требующей новых жертв. Если мне удастся создать для них нового человека, они станут бессмертными, если не удастся — сгноят меня в тюрьме и все равно останутся бессмертными. Никогда, ни в том, ни в другом случае, они не выпустят меня из рук. Я буду работать на них до самой смерти. И все-таки я уверен: порча человеческой натуры — болезнь, которую можно лечить. К ним это не относится”.

Орест Георгиевич провел рукой по лбу, стирая испарину. Ровный отцовский голос звучал в его ушах шумом, как будто черновики — мертвые птицы — оживали и копошились. Он перевернул страницу отрывочных формул и начал с какой-то следующей:

“Киммерийские тени, закутанные в черные плащи, сбились в стаю у самого входа в жерло пещеры и не дают мне дышать. Я видел страшные, голые остовы будущих звезд. Пока что на бумаге. Это — мое детище. Я переоценил свое мужество. Ежели нет моих сил пережить это, в общем-то, весьма безобидное деяние, что же будет с моим сердцем, когда исполнится моя главная мечта? Все, что мне дано еще будет открыть, заранее опорочено жуткой, ужасающей действительностью. Все, проходящее через их руки, превращается в золото — их сусальное золото, в их драгоценные камни — кроваво-рубиновое стекло. Глупец становится безумцем, богатый — бедным, философ — болтуном? О, если б так! Глупцы, они не станут безумцами. Другие безумцы откроют для них тайну очищения… Они вытянут ее клещами из безумных, но рабских голов”.

Орест Георгиевич перевернул лист. Широкими свободными буквами, как может писать перо, гонимое вперед ясной и зрелой мыслью, на самом верху листа было выведено:

“Ум раба слабее, чем ум свободного человека. Эта мысль — мое последнее спасение. Я, не сумевший избежать общей участи, не сумею открыть того, для чего создан мой мозг, мое сознание, наконец, моя душа. Открытия, которого они ждут от меня, мне не сделать”. Орест Георгиевич откинул голову назад и замер. Глаза поймали угольные строки и больше не отпускали:

“Философ не становится болтуном, и болтуну не стать философом. Я должен принять решение и больше к нему не возвращаться. Под их ножом все разделилось надвое и уже никогда не соединится. Их мир — блудник, и моя наука — его родная сестра. Я сам освежую еще не созревшие, еще зеленые, еще сокровенные — мои мысли. Половинки распавшегося мира смотрятся одна в другую, все отражается зеркально, но противоположности больше не соединятся. Я слышу запах виноградного спирта, который не мешается с запахом ацетона. Все, к чему прикасаются их руки, переливается в огромную реторту: они дистиллируют жидкость, не спеша, и она распадается на безвкусную флегму и кроваво-красные капли. Скоро они выжмут красные капли и из меня…” Росчерк последней буквы упал вниз, словно отца прервали. Новый пропуск — желтоватая, пустая полоса.

“Прежде чем подняться на стены, мы в сопровождении товарищей пошли в Мавзолей, и там я видел Его. Если бы я когда-нибудь открыл свое вещество, в первое оправдание себе я поставил бы то, что смог бы воскресить Его мозг, и этим воскресить тысячи и тысячи еще не сгинувших: здесь и теперь, повсеместно и вовеки. Для меня остается тайной, случайно ли мне организовали посещение Мавзолея или они действительно заинтересовались направлением моей работы? Боюсь, что я допустил известные проговорки в последних докладах. Они мечтают воспроизвести в реальности то, что воспроизводится ими в чудовищном ритуале.

Час назад у меня родился сын. Про себя я назвал его Орестом. Эту рукопись надо уничтожить”.

Орест Георгиевич сидел сгорбившись, кинув руки между коленями. Слова отца, не сгоревшие чудом, проступали, не проясняясь в сознании, как отцовский сон — не разгаданный сыном. Он представил себе отцовского Истукана — башню, освященную рубиново-красной звездой. В чрезвычайном блеске она восходила над миром как исполин — голова из двуслойного стекла, тело — из кирпича. Золотая, безумная отцовская голова выносила ее в себе, родила — как Зевс. Орест Георгиевич поднялся и зашагал по лаборатории, по раскиданным черновикам — как по пеплу.

Отец никогда не рассказывал о том, что его приглашали на открытие кремлевских звезд: торжество истукана, которому, по замыслам блудников, рано или поздно должны будут поклониться все народы и племена. Того, кто не кланялся, ждала печь. Неужели отец надеялся на этого, который лежит в Мавзолее? Считал, что преемники извратили ленинские мысли?.. Он сел, терзаемый огненной болью.

Все кончилось. Огонь в печи, пожрав обреченные черновики, погас.

Орест Георгиевич сидел перед гаснущей дверцей и держал на коленях желтые, не сгинувшие листы.

Красными кристаллами на дне реторты проступали слова о слабом рабском уме. Отцовская рукопись, выпавшая из руки, превращала его собственную жизнь в фикцию независимости. Его ум — подобие отцовского ума, испорченный чужеродной примесью? Он думал о том, что уму раба нет спасения в работе. В особенности теперь, когда общественный энтузиазм иссяк. Все уходило из-под рук, расползалось мокрой глиной, оставляя голые железные конструкции — остовы отцовских звезд. “Отец постановил сжечь...” Он взвешивал в руках спичечный коробок. На это его сил хватит...

В прихожей раздался хруст. Чья-то рука поворачивала ключ в замке. Орест Георгиевич сунул спичку в коробок и выглянул. Павел стоял в прихожей. “Ждешь кого-нибудь?” — Он оглядывал улыбчиво. Только теперь Орест Георгиевич заметил, что стоит с кочергой в руке. “Или чертей гоняешь? Кстати, давно хотел спросить, сколько же их все-таки помещается на кончике кочерги, если, конечно, рядком?” — Павел хохотнул и влажно откашлялся.

Орест Георгиевич посторонился и, буркнув: “Кочергу положу”, — отступил в лабораторию. Сшитые через край листки лежали на полу. Орест Георгиевич сунул кочергу на место, свернул рукопись и вышел к гостю.

“Ну, как ты себя чувствуешь? Получше?” — Павел покачал головой. Орест Георгиевич стоял, бросив руки вдоль туловища, и смотрел в пол. “Вот”, — неожиданно для себя он протянул Павлу. Павел Александрович подошел к окну, встал у шторы и, накинув темно-красный край на плечо, вытянул вперед руку со свитком. Статуя Барклая-де-Толли перед Казанским. Он поднес трубочку к глазу: “Гляди-ка ты! Действительно есть эффект приближения!”

“Послушай, Паша. — Орест Георгиевич хмурился и смотрел в сторону. — Мне попались записи отца. Это листы его довоенного дневника. Кроме того, там есть и формулы. Они обрывочны и малопонятны, хотя и рассчитаны на глаз химика, вернее, они не рассчитаны ни на чьи глаза. Отец постановил их сжечь. Прочти”.

Павел Александрович сбросил штору с плеча, сел на диван и расправил листы на коленях. Они топорщились, норовя свернуться. Углубившись, он ухватил горстью клинышек бороды.

“Старик, это бесценное свидетельство. Музейный экземпляр!” — Он поднял глаза, и Орест Георгиевич поразился брызнувшему сиянию. “Ты дальше, дальше прочти, музейщик”, — он сказал тихо, с трудом выдерживая сияющий взгляд. Голос был тусклым, как будто прогорел в печи вместе с кипой черновиков.

Павел читал внимательно, то забегая вперед, то возвращаясь к прочитанному. Глаза летали над формулами. Когда он закончил, юношеской ясности не осталось: взгляд сверкал лезвиями, острыми косами, наточенными до блеска. “Говоришь, постановил сжечь? — Лезвия скрылись в прищуре. — Если так, зачем бы он стал их сшивать? — Палец поддел нитку и дернул. — А эта порча человеческой натуры — идеалистические рассуждения, ты не находишь? Что он имеет в виду: порча при жизни или после смерти или и то и другое? Насколько я могу судить по формулам, какой-то универсальный метод?” Орест Георгиевич поморщился: “Мне и самому не очень понятно. Странно: и эта порча, и посещение вождя... Бред — стоять перед мумией, размышляя о ее воскресении... Мумия, впавшая в летаргический сон... Только представь, пятьдесят лет без чувств — профилем на юбилейных медалях. Чертовщина. Кстати, ты не помнишь, откуда бы это могло быть: „Ум раба слабее, чем ум свободного человека””?

Павел поморщился: “Понятия не имею. Аристотель какой-нибудь”.

“Ладно, подумай, что делать с рукописью”. — “По крайней мере, не жечь. Лежала сорок лет, полежит и дальше. Для твоего спокойствия могу хранить у себя. — Он свернул рукопись в трубочку. —

И снится ей не рокот космодрома, не эта ледяная синева,

А снится ей трава, трава у дома, зеленая, зеленая трава!

Ха-ха-ха! Может, это мы с тобой ей снимся?” — “Нет. — Орест Георгиевич подошел вплотную. — Пусть лежит где лежала, раз уж я не успел сжечь. А знаешь, ты-то успел как раз вовремя. Еще минута...” — “На том и стоим”, — Павел отозвался вяло.

“Послушай, Орест! — Он опустился в кресло. Рукопись, свернутая в трубку, лежала на коленях. — Теперь давай серьезно. Шут с ним, что это — человеческий документ, — он дернул щекой, — шут с ними со всеми: со звездами, их остовами и тенями! Меня интересует одно: случайно или не случайно они повели его смотреть на труп?”

“Откуда мне знать! — обдумывая вопрос, Орест успокаивался. — Ритуальное поклонение дорогому праху, прежде чем зажигать звезды...”

“Если звезды зажигают, значит... — Павел начал, но скомкал. — Орест! В их сентиментальность я не верю. Скажи, — он нахохлился, забиваясь в кресло. Пристальные вороновы глаза уставились на Ореста, — ты, как химик, абсолютно исключаешь возможность этого открытия?” — “Паша, окстись! — Орест Георгиевич поднял руку. — Вещество, способное оживлять трупы пятидесятилетней давности?!” — “Значит, дело, так сказать, в возрасте: пятьдесят, тридцать или пятнадцать?” — “Я не понимаю”, — Орест Георгиевич ответил, не опуская руки.

“Эту тему разрабатывает целый институт. — Павел потер лоб. — Там штат лучших из лучших. Эксперименты… — Он сцепил пальцы. — Дело не в воскресении — это задача в крайнем пределе. Они повторяют и повторяют опыты. Главная задача — улучшение человеческой природы. Для нас — насущная необходимость. Иначе все, что было, — впустую. Если не сделать, погибнет целая страна”. — “Какая страна?! Что значит — погибнет?”

“Орест, — Павел поднялся, — не строй из себя дурака. Страна — наша. Если угодно, СССР. Все катится в тартарары. Экономика захлебывается. Главное — человеческий фактор. Порядочность и энтузиазм. То, чем воспользовались в тридцатые”. — “Ты хочешь сказать, вернуться заново?.. В те времена?” — Орест Георгиевич переспросил, охрипнув.

“Нельзя-я молиться за царя Ирода-а-а? — Павел пропел на дьяконский манер и махнул рукой. — Ладно тебе — не глупи! Никто не собирается возвращаться. Во-первых, масштабные репрессии. Теперь — невозможно. Если б могли — давно бы уже вернулись. Другие времена. Впрочем, они и сами — не орлы… Необходимо принципиально иное воздействие. Брось! Обдумывают же китайцы всеобщую стерилизацию. А что им делать? Не подыхать же с голоду. Поверь, в нашей нынешней ситуации тоже не приходится выбирать”. — “Но это же…” — Орест Георгиевич улыбнулся криво: то, о чем говорил Павел, отдавало безумием.

“Думаешь, пустое? Если хоть тень, хоть след в его формулах, хоть остов идеи. — Павел потянулся к столу, по которому расползлась куча бумаг. — Если хоть намек, Орест, ты сможешь закончить!” Орест Георгиевич встал и стоял не двигаясь. Павел подошел вплотную, схватил его за плечи и тряхнул так сильно, что в груди Ореста екнуло. Пальцы Пескарского жгли сквозь рубашку: “Орест! Это же Нобелевская премия”.

Орест Георгиевич взял себя в руки: “Угу. И в Швецию поедем втроем. Ты, я и Ильич. Помнится, он предпочитал Швейцарию”.

“Перестань паясничать. — Павел стал укоризненным. — И оставь наконец Ильича. То, что требуется от тебя, — корректировка настоящего. Точнее, возвращение к прошлому — на генетическом уровне, на уровне семени; выработка устойчивых личностных характеристик. Да, чуть не забыл — лечение наследственных заболеваний... В конце концов, — он хохотнул, — мы — гуманисты! Просто попробуй. С тебя никто не потребует подписки, что все получится, — теперь Павел говорил зло и отрывисто. — Какой у тебя выбор? Просидеть до пенсии в своей лаборатории, собирая кворум из десяти придурков, каждый из которых еще и ничтожество? Искать бесспорные доводы, чтобы, найдя, вбивать их как гвозди в их железные головы? Это ты называешь наукой?!”

“Павел, то, что ты предлагаешь, — дешевая мистика. В конце концов, это их проблемы. Что хотели — то и получили. Наконец, это просто преступно!” Лицо Павла Александровича дернулось. “Тебе ли, мой друг, рассуждать о преступлении! Если девчонка заговорит… — Он покачал головой. — Что касается мистики, не ты ли вбил себе в голову, что твоя покойная жена воскресла?”

“Откуда ты?..” — Орест Георгиевич выбросил руку. Запах горелого леса лез в горло. Чувствуя ноздрями тошнотворно тлеющую кору, он попятился к бюро, нащупал прибор с двумя пустыми мраморными чернильницами и, захватив в горсть одну, развернулся всем корпусом к Пескарскому: “Если ты сейчас же, сию же минуту не уберешься...” Тяжелый запах мешал говорить. Павел стоял у двери, держась рукой за темную портьеру. Орест Георгиевич размахнулся и прицелился в длинноносую тень, косо падающую на стену. Тень не шелохнулась. Покачнувшись, он ухватился рукой за стол. Медленно, медленно, широкой струей полились бумаги. Разбитая чернильница лежала у его ног.

Он провел рукой по губам. Они были сухими и шершавыми, как запеклись. Ноги не слушались, как будто стали глиняными. Павел подошел и приобнял: “Орест, пойдем, тебе надо лечь…” Орест Георгиевич повиновался. На глиняных ногах он добрался до постели и лег навзничь. Павел вынул ампулу, закатал рукав и медленно ввел лекарство.

ИРОД

В ушах билось, пульсируя. Он видел себя перед колоннадой Биржи. Биржа сползала вниз: колонны, подкашиваясь, ломались у капителей. “Землетрясение?!” — Орест сделал шаг, другой, почти побежал. В ушах стучало, билось, отстукивало. По Дворцовому, по набережной, мимо крылец Адмиралтейства. Желтое здание: острокрылые римские ангелы висят, не взлетая...

Ангельский дозор передал его караулу Манежа: из-за Герба Советского Союза, выбитого на фронтоне, поднялись трое: офицер приставил копье к ноге, двое солдат смотрели в сторону ангелов. Орест Георгиевич прислонился к ограде. Фонари разгорались. Концентрически обрамляя арену площади, свет уходил в небо ярусами. Деревья, нищие зрители, толклись в отдалении. Солдаты, стоящие в дозоре, смотрели на собор, запрокинув шлемы. От колокольни к галерее купольного барабана поднималась кружевная экскурсионная лестница.

Нижние циклопические колонны были неприступными. Перемахнув через оградку, Орест Георгиевич провел рукой по гладкой поверхности: кое-где рябинки, как метки оспы. Он ощупал стенные блоки: “Необдуманно и опрометчиво. — Вкладывал пальцы в выкрошившиеся швы. — Я бы не поручился за то, что их солдаты не обучены. Стоит добраться до колокольни — дальше не остановишь...”

Он поднял глаза: крыша Манежа гудела. “Неужели?!” — Прыгая через ступени, Орест Георгиевич кинулся обратно — к саду. Оглянувшись, увидел, как за передними фигурами дозорных поднимаются ряды копий. Голос, отдающий команды, покатился по крыше: “А-а...е!” Копья опустились одновременно. Эхо: “А-а...е!” — отдалось во всех фронтонах.

Темная каменная фигура выступила на коньке. Ясно различимый на фоне купольного барабана, он сидел в кресле, положив тяжелую руку на подлокотник, а другую, свободную, поднял жестом, требующим внимания. Складки каменного плаща спускались с руки на плечо. Под рукой на свободном подлокотнике сидел каменный орел.

Орест Георгиевич услышал шуршащий губной звук. Мимо него медленно двигалась милицейская машина. Шуршание стало сплошным, как будто к Манежу сбрасывали песок, смешанный с галькой. Из-за угла, как из-под земли, рассекая лучи прожекторов, ударил свет мотоциклетных фар. Массивные шлемы мотоциклистов вылетали из-под колес темных, неестественно длинных машин. Наглухо задернутые занавески лежали за окнами каменными складками.

“Вот оно что: высокий исполкомовский гость! Неужто теперь рассаживают солдат по крышам? Не копья — снайперские винтовки... Надо полагать, московский… Значит, не гость — хозяин… — он бормотал, прикрываясь от света. — Ну, какие же нелепые предосторожности! Безумцев, что ли, боятся? Кто в здравом уме станет стрелять по их почетным?..” — он сбился, так и не выбрав слово, и вытер заслезившиеся глаза.

Рука того, кто сидел над фронтоном, держала длинное — похожее на кусок мяса: орел тянул к мясу каменный клюв. Взмах, и длинный кусок полетел вниз. Качнув тяжелыми крыльями, птица снялась с подлокотника и, в несколько взмахов достигнув сада, зависла над розарием. Спрятав голову в грудных перьях, орел пошел вниз. Ветки захрустели под когтями. Над головой Ореста Георгиевича поднималась тень, тяжело летящая к собору. В когтях билось животное: не то кошка, не то собака. Орел забирал все выше к балюстраде купола, на котором, выпустив крылья, стояли ангелы, одетые в солдатские плащи. Орел опустился на край и бросил добычу к ангельским стопам.

В поднятой руке зашевелился клубок света, похожий на шаровую молнию. Молния бросала отсвет на лицо Ирода, словно красила его красным. Ирод взмахнул светоносным клубком, как куском мяса, и швырнул его в сад. Молниеносно долетевший клубок упал между темными деревьями и, разорвавшись, расползся по дорожкам светящимися змеями. Яркие вспышки озаряли сад здесь и там. Тени, похожие на людей, пошли по газонам, прочесывая сад метр за метром. “Проверяют, не укрылся ли кто…” — Орест Георгиевич быстро присел.

Две колонны милицейских машин огибали собор, выползая из-за портиков. Ленты света свернулись и потухли. Прижимаясь к ограде, Орест Георгиевич думал о том, что подступы к площади перекрыты. Он представил себе милицейские кордоны у обоих мостов, баррикаду из грузовиков в Арке Главного штаба — как на демонстрациях, милицейские цепи в устье Невского и широким веером поперек улиц: Гоголя, Герцена, Майорова... Самое время выйти из укрытия. Он колебался, оглядываясь с любопытством. Безжизненный голос флейты подымался над садом. Прислушиваясь, Орест Георгиевич сообразил: обнаружь он себя, придется бежать по светлой полосе. Он взглянул на крышу Манежа: “Могут пристрелить”.

“Что со мной? Беспричинный страх. У больных сердцем. Мое-то здорово. Что я возомнил? Кому я опасен, кому надо пристреливать? Нет причины”, — он рассуждал неуверенно. Из-за милицейских машин показались солдатские колонны: они смыкались вокруг собора широким серым квадратом. Раздалась команда: “...но!” — и ангелы замерли, сложив за спинами крылья. “Там же солдатские казармы — за Почтамтом”, — Орест Георгиевич вспомнил.

Голос флейты вернулся исподволь, и, подняв голову, Орест Георгиевич различил группу людей, поднимающуюся к колоннаде по легкой экскурсионной лестнице. Там, наверху, дул ветер — полы пальто били восходящих по ногам. Теперь иерархия устанавливалась следующим образом: ангельское воинство — темные фигуры в арках колоннады — каменная статуя на крыше фронтона — серые ряды солдат, стоящие под стенами с ангельским спокойствием.

Тишина над площадью стала всепоглощающей. Луч, выпущенный из-под купола, ударил в каменную чашу, к основанию которой склонились два острокрылых ангела. Орел поднялся в воздух. Срезав угол за вершиной колокольни, он подлетел к каменной чаше и, подхватив, вложил в нее ангельскую добычу. Взявшись за ствол, ангелы качнули чашу. Маленькая, невесомая жертва, выскользнув из глубины, канула вниз.

Дрогнувшие ряды солдат испустили нечеловеческий крик: “А-а-а!” Глотки рвались к куполу. Острокрылые ангелы смотрели безучастно.

Рука, восходя над площадью, простерлась. Тяжелый голос говорил членораздельно. В паузы между фразами врывались крики команд. Столько же раз, сколько останавливался тяжелый голос, густым выдохом поднималось к высотам собора: “Клянемся!”

Орест Георгиевич закрыл глаза: губы повиновались чужому дыханию. Вслед за воинством он повторял: “Клянемся... клянемся...”

Судя по шевелению на смотровой площадке, торжественная часть заканчивалась. Ряды солдат исполняли команду “вольно”. Орест Георгиевич взялся за ограду. Шло быстрое и организованное перестроение: солдаты мерно отступали шаг за шагом. На смотровой площадке передавали черный раструб мегафона — по рукам.

Два солдата, держа наперевес палки с крючьями, похожими на садовые тяпки, бежали к соборной стене. Подцепив разбившееся животное, они поволокли тушку через дорогу и, размахнувшись, перекинули через ограду. Вскинув крючья, побежали обратно. Пробегая под низкой веткой, один зацепился тяпкой за сук. “Черт!” — Он поднялся с земли.

Тяпка осталась под оградой. Подобравшись поближе, Орест Георгиевич разглядел под деревом скорченную тень и, подцепив крюком, подтянул к себе. Мертвая песья голова, оскалив зубы, лежала у самой стойки.

Между тем у самого портика показалась колонна солдат, несущих длинное бревно. Солдаты остановились и бросили бревно на землю — вдоль ступеней. Орест Георгиевич наконец разглядел: широкий брезент, свернутый в рулон. Его расстилали, катя по проезжей части. Вплотную к расстеленной ткани подали грузовик, из которого, откинув задний борт, посыпались солдаты. Пары замерли на всей площади Манежа, приняв исходные стойки. Огласив арену хриплыми выкриками, тренированные тела ринулись друг на друга. То по-лягушачьи растопыривая ноги, то выворачиваясь ящерицами, солдаты взлетали и падали, и снова взлетали, отталкиваясь спинами от арены. Завершив учебный бой, они исчезли.

Из-за колонн по каменным ступеням выбежали двое в темных, косо сидящих беретах. Добежав до середины брезента, они остановились. Частая барабанная дробь летела им вслед — от колоннады. Барабаны смолкли, рассыпавшись. Один из бежавших держал в руках автомат, другой выглядел безоружным. Солдат с автоматом отвернулся от противника, тот отошел в сторону и занес руку: блеснуло лезвие ножа. “Снимает часового”, — догадался Орест Георгиевич. Солдат крался легкими, неслышными шагами и, подкравшись, захлестнул шею противника левой рукой. Нож взлетел в воздух. С хриплым выкриком мнимый часовой оттолкнулся ногами от земли и, вывернувшись, обрушил на нападавшего всю тяжесть автоматного приклада. Ряды солдат, стоящих под стенами, коротко выдохнули. Бойцовская пара, разжав захват, разлетелась по сторонам.

Пары, следующие одна за другой, демонстрировали технику ближнего боя. В дело шли автоматы, ножи и какие-то шнуры, скрученные на запястье. Фантазия армейского режиссера была безграничной.

Крики, рвущиеся из солдатских глоток, отдавались дрожью растущего азарта. Помимо воли он и сам становился болельщиком. Сначала Орест Георгиевич неизменно оказывался на стороне слабейшего, того, кто, с его дилетантской точки зрения, был хуже вооружен.

Девятая пара вступила на манеж под непрерывные барабанные раскаты. Они захлебнулись, когда закончился бой. Победитель поднялся, сунул нож за сапожное голенище и, повернувшись к собору, вскинул руку к смотровой площадке. Мегафон рыкнул, отвечая на приветствие. Побежденный стоял к Оресту Георгиевичу боком. Его открытый кадык двигался, словно клекот барабанов шел у него горлом.

Острые лезвия прожекторов совершили быстрый переворот и вонзились в брезент арены. Флейта взвилась и погасла. Ряды солдат качнулись, замирая. “Перестроение. Учебные бои закончились”. Кажется, он ошибся и на этот раз, потому что из-за темной колонны на середину арены выбегала высокая фигура. Развернувшись лицом к смотровой площадке, солдат поднял руки. Мегафон откликнулся доброжелательным рокотом. Солдат стоял, ожидая.

Похоже, произошла какая-то непредвиденная заминка, потому что Орест Георгиевич уловил возню, возникшую под колоннами. Вместо второго борца оттуда показался ординарец и побежал через площадь. Ожидающий озирался, переминаясь. Посланный возвратился под колонны и отрапортовал. Возня улеглась. Высокий офицер взмахнул рукой, и силач тронулся к колоннаде. Он не успел сделать и нескольких шагов, когда яростный рев мегафона пригвоздил его к месту.

Невысокий солдат спускался к арене мягкой, львиной походкой. Судя по ее упругости, парень был жилистым. Руки идущего были совершенно свободными. Подойдя почти вплотную к ожидавшему, он запустил руку в карман и вытянул из него что-то, похожее на авоську. Подпрыгнув несколько раз на месте, сделал по два прыжка в стороны и, держа авоську за длинные ручки, крутанул ею над головой. Она рассыпалась в воздухе широкой веерной сетью. Что-то необъяснимое произошло с его сильным противником, потому что, не принимая боя, он начал медленно отступать к ограде. Перейдя границу брезента, солдат оказался почти рядом с Орестом Георгиевичем и, ухватившись за чугунный прут ограды, принялся раскачивать его, как будто хотел выдернуть кол. Противник стоял посредине арены, поигрывая сетью. По ступеням портика, держась рукой за грудь, сбегал высокий офицер. Он не успел достигнуть середины арены, когда мегафон рявкнул. Опустив плечи, офицер побежал назад — под колонны. Барабаны заходились звериным ревом. Лезвия прожекторов, брошенных с крыши, качались в углах брезента. Солдат отнял руку от ограды и повернул лицо к противнику. Оно было безжизненным.

Противники стояли, окруженные стеной рева. Жилистый боец отступил на короткий шаг и, взмахнув сетью, распустил ее во всю ширину над головой противника. Сеть раскрылась: кусок ткани, слишком упругой, чтобы быть обыкновенной материей. “Скорее всего, тончайшая проволока”. Силач прыгнул, высоко вскинув ноги, так что тело его как бы распласталось над землей. Сеть, собравшись в воздухе, возвратилась в руку хозяина и, сложившись в подобие толстой веревки, описала мгновенный круг и хлестнула по висящим в воздухе сапогам. Она сомкнулась мертвой петлей, но Орест Георгиевич не услышал звука падающего навзничь тела: арену покрыл безудержный свист.

Орел расправил крылья и, снявшись с подлокотника, завис над ареной. Что-то длинное выскользнуло из его когтей и вонзилось в брезент. Качнув кинжал за тяжелую ручку, солдат вырвал его из земли и повернулся к поверженному. Тот силился встать. Движением ящерицы он перекатился на живот и, перебирая локтями, пополз к краю арены. Ноги тянулись за ним как русалочий хвост. Лучи прожектора оторвались от брезента. В изменившемся освещении тело ползущего распалось на несколько теней, так что Оресту Георгиевичу казалось, что несколько фигур, тянущих спеленатые ноги, расползались по арене во все стороны. То, что доползло до него, возможно, было тенью. Тень перекинула локти через брезент и, упав на грудь, принялась шарить по земле.

Не выходя под свет, Орест Георгиевич сделал несколько шагов вдоль ограды. Концы лучей терялись в садовых ветвях. Нагнувшись, он нашарил древко крюка и, отпуская его перехват за перехватом, как из рук — веревку, подтолкнул к лежащему.

Солдат перебросил тело на брезент, вскочил на ноги и потряс в воздухе крючьями. Огненно-красный прожектор бил с крыши. Громовой голос Ирода, перекрывая рев барабанов и безудержный свист, летел над площадью: “Сражайся еще, сражайся до смерти!” Слепнущими глазами Орест Георгиевич смотрел вверх — на балюстраду.

Противники сходились в центре арены. Напротив крючьев стоял кинжал. Лезвие ударило в древко. Держась за прутья ограды и давя в себе поднимающийся крик, Орест Георгиевич отнял пальцы от горла и ударил руками по остриям пик. “Убей его! Убей его!” — он бормотал хрипло, не чувствуя боли и не понимая, к которому из солдат обращен его хрип.

Сеть моталась в воздухе, силясь опуститься на крючья. Она упала на них сверху, но, рванув древко, силач распорол ячейки по всей длине и, подсекая кинжал коротким ударом, отбросил его к колоннаде. Молниеносным прыжком он бросился на противника.

Ожидая своей участи, поверженный лежал на спине, не отводя глаз от крючьев. Пачкая лицо сочащейся из ладоней кровью, Орест Георгиевич молил Ирода: “Справедливости! Справедливости!”

Каменные складки плаща расправлялись с хрустом. Большой палец, с трудом отделяясь от каменного кулака, поднялся вверх. “А-а-а!” — рухнуло над площадью и полетело к безучастным ангелам. Все-таки Ирод был справедлив!..

Он крикнул и очнулся в холодном поту. Подушка стала липкой. Орест Георгиевич приподнялся на локте, превозмогая слабость. Мысль об отце подступала исподволь — Орест опознавал ее приближение. Сначала пустело сердце, становилось полым сосудом, в который должно было хлынуть… Он откинулся и закрыл глаза…

В тот вечер, когда раздался звонок, он сидел на сундуке у самой входной двери. Отец ушел в лабораторию и заперся на крюк. Он ничего не понял. Что он мог понять? Держался за старые пальто мертвой хваткой. Отсидеться под тяжестью, заткнуть уши затхлым ватином: “Задохнусь и умру”. Кроме него и отца, в квартире никого не было. Позвонили снова, он встал и открыл входную дверь. Кружилась голова. Спросили. Он испугался. Так, что не сказал ни слова, только посмотрел на лабораторную дверь. Они выломали быстро... Пахло горелым лесом. Отец шел мимо, прикрывая лицо рукой — кровь на разбитых губах. Задержались в прихожей. Он слышал, как приказали одеться. Отец протянул руку к вешалке, дернул: он не разжал пальцев. Боялся, что отец снимет с вешалки пальто, и его обнаружат. Кажется, отец понял, потому что выпустил полу и, вытянув из-под шапок длинный шарф, обмотал вокруг шеи. Так и ушел — налегке. Без права переписки. Десять лет спустя он не посмел назвать сына отцовским именем…

Он встал и отправился на поиски рукописи. Сшитых листков не было. Значит, Павел унес с собой. Судя по всему, Павел знает все. Кровь пульсировала, сворачивалась сгустками. Больше некому — только Светлана. Все подробности Павел узнал от нее. Теперь им ничего не стоит припереть его к стене. “Куда же я, как же я…” — Орест Георгиевич бормотал, шаря руками, словно искал на ощупь. Разрозненные исписанные листы шныряли по углам крысами.

Конверт, склеенный из плотной бандерольной бумаги, лежал наверху. Он раскрыл судорожно. Два кусочка клеенки, красные веревочки, продетые сквозь надрезы. День смерти жены, написанный безвестной рукой. Чернила выцвели и были почти неразличимы.

“Ничего, — он думал, — в конце концов, это — только работа. Работы я не боюсь. Они умны и оценят. Да, умны и, — он вспомнил Ирода, — по-своему справедливы”.

Держа клочки клеенки на вытянутой руке, Орест Георгиевич прошел в лабораторию. Огонь в печи потух. Орест Георгиевич расшевелил пепел и чиркнул спичкой. Язычок занимался медленно. Оглянувшись, он бросил в огонь клочки клеенки, похожие на лягушачью кожицу. Клочки свернулись, прогорая. Орест Георгиевич кивнул головой, словно уничтожив свидетельство рождения, спас своего сына от бог весть какой переписи.

КРАСНЫЙ КАМЕНЬ

Тетерятников вздрогнул. За окном, не прикрытом занавесками, стояла ночь. В тишине ухало сердце. Те, кто был вызван к жизни тяжелым сном, мелькали, сменяя друг друга. Во сне их действия казались вполне логичными, во всяком случае вытекали одно из другого. Теперь, когда Матвей Платонович совсем проснулся, эта логика выглядела смазанной и сами лица становились расплывчатыми — едва различимыми.

Он вглядывался в них, пытаясь оценить положение, и приходил в недоумение. Действия персонажей, насколько можно было судить, шли вразрез с его первоначальным замыслом. Не то чтобы они и вовсе игнорировали его построения, — на первых порах они подчинялись неотступно. По крайней мере, те, кого он мысленно называл волхвами. Однако другие, включившиеся в круговорот событий помимо его воли, сбивали с верного пути. Каждый преследовал свою собственную цель, и цель, к которой стремился Матвей Платонович, в этих обстоятельствах не становилась равнодействующей. В особенности это касалось найденной рукописи.

Тетерятников поднялся и вышел на кухню. Тетрадка, исписанная его рукой, лежала на столе. Матвей Платонович вчитался в собственные строки и понял свою оплошность. Теперь он во всем винил себя. С самого начала он твердо намеревался остаться в границах древних культов, о масонах же сболтнул походя, просто так, без необходимости. Явление желтоватой рукописи стало ответом на эту безответственность.

Упомянув о масонстве, он не только нарушил границу первоначального замысла — время первых христиан, но перепрыгнул через одну ступень: появлению исторического масонства предшествовал расцвет алхимии, и цели, которые ставили перед собой вольные каменщики, в метафизическом и символическом смыслах стали продолжением и развитием деятельности алхимиков — на новом историческом витке. В рукописи, не преданной огню, речь, собственно, и шла о Великом Делании — мистерии, из века в века свершавшейся алхимиками: ее сокровенный смысл оставался тайной для непосвященных.

Еще прежде масонов алхимики обратились к мистико-мифологическому прошлому, ссылаясь на египетского бога Тота, которого именно они — а уже вслед за ними масоны — назвали Гермесом Трисмегистом и своим покровителем.

Символы и аллегории, разработанные в масонском ритуале, развивали символизм средневековых алхимиков, во всяком случае в области духовных поисков. Однако, в отличие от алхимиков, корпевших над подлинными ретортами и колбами, масоны свершали свои работы в мире идей, в котором прямое воздействие на материю вытеснил отвлеченный от материального мира обряд. В этом смысле и могла идти речь об исторической преемственности: масонские ложи, возникшие в Новое время, пришли на смену средневековым лабораториям алхимиков.

Не обращая внимания на ехидные ухмылки немца, который, кажется, предвидел такой поворот событий, Матвей Платонович взялся за перо.

Прагматики сводят алхимию к поиску способов получения золота, — теософы находят в ней источник оккультных знаний, отражающих метафизическую реальность мира. И то и другое похоже на правду, поскольку в алхимических текстах обнаруживается по меньшей мере два возможных ключа для объяснения символов и аллегорий. Первый касается преобразования металлов, их перехода от низшего, хаотического состояния к высокому, упорядоченному, благородному. Второй связан с трансмутацией “хаотических” или животных качеств человеческого существа и их превращением в более возвышенные. В этом смысле алхимия выражает религиозное сознание человека, его восприятие мира через призму священного, сакрального, что сближает ее с языком древних мистерий. Можно утверждать, что алхимический и мифологический опыт имеют схожие черты.

Строго говоря, алхимические тексты не поддаются расшифровке. Многозначность смыслов каждого термина превращает любую расшифровку в игру воображения. К примеру, кислоты символизируются львами, пожирающими луну и солнце; химическое растворение представлено в виде дракона, пожирающего человека.

В процессе алхимической обработки первоначальные компоненты, заложенные в тигль, распадаются на два вещества — белое и красное. Собственно, конец Великого Делания наступает после появления в тигле красного. Это и есть Философский, или Красный, камень.

Обладание Красным камнем открывает перед человечеством невиданные возможности. Он — эликсир, обновляющий физическое тело и продлевающий человеческую жизнь. Парацельс называл его универсальным лекарством — панацеей от всех болезней. По мнению Парацельса, этот эликсир позволяет человеку перемещаться в пространстве, к примеру, взлетать одним усилием воли.

Красный камень удаляет из любой вещи все нечистое, что ее загрязняет, то есть в мистическом смысле изгоняет все наносное и восстанавливает элементы в их первозданном виде — в этой функции он символизирует изменение внутренней природы человека, его возвышение до Божественного. Превращение в мистически чистую субстанцию алхимики сравнивали с Воскресением.

Мало-помалу дело дошло до радикальных утверждений: считалось, что прием Красного камня в микстуре вообще воскрешает мертвых. Однако опыты этого рода, проводившиеся в Европе, никак не подтвердились.

Матвей Платонович отвлекся, вспомнив лейденские папирусы. Эти древнейшие из известных алхимических источников ныне хранились в Нидерландском музее. Все они были найдены в Египте, точнее, в фивских гробницах. Тетерятников знал содержание папирусов — там, среди прочего, содержались рецепты практических знаний: в частности, тайна производства стекла и искусственных драгоценных камней. Об этом речь шла и в рукописи, спасенной от огня. Вполне возможно, что человек, оставивший эту рукопись, не принимал участия в проектировании кремлевских звезд, — может быть, он, осведомленный в алхимической тайнописи, упомянул о них лишь в символическом смысле. Тетерятников вспомнил один из средневековых трактатов: на рисунке, иллюстрирующем Великое Делание, изображался Атанор — алхимическая печь или тигль. Эта печь примыкала к высокой башне, сложенной из красного кирпича.

Ехидный немец покачал головой. Тетерятников отлично понял причину его скепсиса. Немец намекал на то, что высокие рассуждения, которым предался его собеседник, в реальной жизни обрели весьма низкие черты. Символизм символизмом, однако во времена, о которых шла речь, весь мир охватила жажда золота, все монастыри завели собственные лаборатории, князья и короли содержали алхимиков на жалованье. Медики, в особенности аптекари, увлеклись герметизмом.

Автор найденной рукописи не открывал Америки: во имя алчности и жажды власти жизни многих алхимиков были сломаны. Примером такой участи стала судьба несчастного Роджера Бэкона, замечательнейшего из ученых средневековья — англичанина по происхождению. Он был одним из тех, кто открыто и с энтузиазмом проповедовал единство веществ и вытекающую отсюда возможность превращений одних в другие. В глазах толпы эти неосторожные высказывания сделали его обладателем способов пресуществления дешевых металлов в золото.

Проповеди закончились в 1266 году, когда глава францисканского ордена, членом которого Бэкон являлся, заключил его в тюрьму. Предлогом стало обвинение в ереси, однако на самом деле Бэкону — под страхом пожизненного заключения — было предложено немедленно открыть свой секрет Римскому папе. Запертый в одиночной камере без права сообщений с внешним миром, Бэкон ходил по своей келье, предаваясь размышлениям. Монахи снабдили узника сочинениями ученых, его предшественников, однако не дали возможности проводить опыты. Живой ум генерировал все новые и новые идеи, которые Бэкон не мог проверить опытным путем.

В конце концов, спасая свою жизнь, Бэкон написал и послал Римскому папе два сочинения: “Opus Majus” (“Большой Труд”) и “Opus Minis” (“Малый Труд”), где изложил все, что знал. Духовенство опробовало на практике все предложенные способы и убедилось в том, что Бэкон еще не нашел секрета искусственного приготовления золота. Его выпустили на свободу — после более чем двадцатилетнего одиночного заключения. Уехав в Оксфорд, Бэкон написал “Трактат по философии”, в котором открыто восстал против духовенства. Трудно избавиться от мысли, что, делая этот шаг, он сам приговорил себя к повторному заключению. Как бы то ни было, Бэкон был брошен в тюрьму, где вскоре и умер.

Деятельность Бэкона, однако, имела далеко идущие, можно сказать, роковые последствия. Тюремные условия существования наложили на его работы неизгладимый отпечаток. Вместо немедленной опытной проверки рецептов, рождавшихся в его голове, и отвержения неправильных, он в течение долгих лет обдумывал ложные идеи, сродняясь с каждой из них как с неразлучным спутником. Кроме того, монахи, по-своему понимавшие научный процесс, снабжали его исключительно искаженными переводами древних псевдомудрецов: в их сочинениях, по своей привычке к ортодоксальной теологии, они видели главную мудрость и решение всех вопросов сознания и бытия. Именно эти манускрипты направили гениальный ум и богатое воображение Бэкона на неправильную дорогу.

Экзальтированный до последней степени, он искренне полагал, что стоит ему сообщить о своем открытии миру, как его идеи оправдаются на деле и осчастливят человечество. Однако, не веря в нравственность своих церберов, он не желал сообщать им своих секретов, опасаясь, чтобы они не употребили их во зло. Вот почему, по видимости уступая требованиям папы, Бэкон послал ему свои идеи в таком виде, чтобы папа, недостаточно знакомый с химией, ровно ничего не понял и вынужден был передать трактаты кому-либо из алхимиков — для расшифровки и изучения. По глубокому убеждению Бэкона, эти подлинные ученые не могли быть безнравственными людьми, а значит, не скрыли бы от человечества полученные знания.

С этой целью он зашифровал свое повествование иносказаниями и длинными отступлениями до такой степени, что книга его, после смерти папы вышедшая на широкий свет, спутала всех химиков и произвела в следующие два-три века такой сумбур диких изысканий, которого еще не видала история.

Убеждение в существовании Красного камня установилось столь прочно, что после смерти Бэкона всей интеллигентной Европой овладела настоящая мания превращать металлы в золото. Маниакальная деятельность подчинялась невразумительным указаниям алхимических книг. Появились сотни нелепых идей и рецептов. Одни предлагали поместить в колбу те продукты физиологической деятельности человека, из которых он происходит, и подвергнуть их нагреванию. Другие, к примеру Парацельс, в припадке мании величия воображали, что в своей химической реторте могут вырастить маленького живого человека — гомункула. Дело осложнялось тем, что наряду с искренне заблудшими действовало большое количество профессиональных фокусников, извлекавших прямую выгоду из этих заблуждений.

Со временем установилось новое общее убеждение: кульминацией Великого Делания является не получение золота, а именно рождение совершенно нового человека. Однако здесь алхимики встретились с трудностью, не так-то просто поддающейся разрешению. Оказалось, что время, прошедшее с момента сотворения человека, привнесло в его первоначальную природу множество посторонних примесей, многие из которых не просто “загрязнили” его первоначальную сущность, но повлияли на нее радикально, превратив Божье созданье в новую форму, обусловленную историей. Эта человеческая форма не поддавалась прямому воздействию. Перед алхимиками встала новая, невиданная задача — растворить в процессе Великого Делания все человеческие формы, подвергнувшиеся влиянию истории.

В то же время алхимики никогда не порывали с материальными опытами. Именно опыт этих ремесленников, знакомых с древними мистериями, привел к появлению масонства. Масоны представляли собой тип человека Нового времени, то есть умели воспринимать мистику в снятом, отфильтрованном виде. В сравнении с ними алхимики так и остались в рамках средневековья, поскольку под обаяние “неснятой” мистики могут попасть лишь люди, не переросшие стадию мифологического сознания: для них мифология — не метафора, а актуальное переживание.

С этим выводом немец, слушавший внимательно, не мог не согласиться. И все-таки он счел возможным заступиться за средневековых мистиков, а заодно и за тех простецов, кто умудрился подпасть под обаяние “неснятой” мистики и в более поздние времена. Со ссылкой на авторитетное мнение швейцарского ученого, основателя аналитической психологии, которую тот назвал “алхимией XX века”, немец позволил себе следующее радикальное утверждение: великие события нашего мира, которые задуманы и осуществлены людьми, дышат не духом христианства, а духом неприкрашенного варварства. Эти дела происходят из оставшегося архаичным душевного склада, не имеющего ничего общего с христианством.

С работами швейцарца дотошный немец мог познакомиться лишь после своей смерти, что, конечно, не меняло сути дела: поиски “внутреннего человека”, предпринятые швейцарцем, объективно сблизили психологию с религией, мифологией и философией. Именно изучение алхимии, коему швейцарский ученый посвятил долгие годы, позволило ему связать поиск Философского камня с религиозно-мифологическими представлениями, живущими в подсознании современного человека.

Матвей Платонович обрадовался поддержке. Она подтверждала тот факт, что он, во всяком случае, находится на верном пути, но в то же время объясняла опасную самостоятельность действующих лиц, придавая ей видимость вполне логичных поступков, объяснения которым, однако, следовало искать не в сознании современного человека, но в глубинах его подсознания.

Там, в нетронутом виде, жили все древнейшие мифы, которые Тетерятников положил в основу своей теории. Благодарно кивнув немцу, он вернулся к своим первым наброскам, — на этом этапе их следовало развить и дополнить.

И все-таки теперь он чувствовал себя не только ведущим, но и отчасти ведомым. Действующие лица, за которых Тетерятников отвечал своими снами, отчасти поступали по собственному разумению, — Матвей Платонович был вынужден следовать за их самоуправством. Это требовало от него новых мифологических подробностей, способных оправдать их рискованные и не вполне обдуманные поступки.

Глава VII. СЫНОК ЛЮДОЕДА

От дворницкой будки, ориентира, зеленой пуговицы на серой полй бульвара, Орест Георгиевич свернул под арку и оглянулся. Арочный козырек вырезал косой ломтик улицы Петра Лаврова. В гаснущих сумерках будка на глазах меняла зеленый цвет на темно-серый — милицейский.

Загородив часы, как таящийся загораживает ладонью спичку, Орест Георгиевич нажал на кнопку — циферблат вспыхнул изнутри. До назначенного срока оставалось две минуты.

Ряды окон опоясывали двор ярусами: окна подвалов были сплющены,

к средним этажам они становились выше, в чердаки упирались узкие кошачьи оконца. Орест Георгиевич уткнулся в циферблат: “Ну уж!” Назначая время, Павел настойчиво просил не опаздывать, теперь опаздывал сам. Решив не дожидаться, Орест Георгиевич вышел на середину двора и осмотрелся. “Правый дальний угол... Этаж — последний...” — он вспомнил описание.

Черная лестница брала круто вверх. От площадки четвертого этажа ступени вели на чердак, забитый щитом. Орест Георгиевич остановился и провел рукой по косяку. За спиной приоткрылось, и бесцветный голос — ни жен-ский, ни мужской — подсказал: “Стучите. Звонок не работает”. Орест Георгиевич толкнулся костяшками пальцев. Стук получился слабый, но дверь распахнулась. Молодой человек скромной наружности смотрел на Ореста Георгиевича доброжелательно, но в глубь квартиры не отступал.

“Я, собственно, — Орест Георгиевич сделал шаг назад и взялся за пери-ла, — кажется, перепутал”. Страж дверей вышел на площадку и наложил руку на противоположную дверь. Она поддалась, щелкнув. Теперь он стоял так, что отрезал путь к отступлению. Юноша был очень худ. Пиджак висел на плечах, рука, лежавшая на чужой двери, выбивалась из рукава тонким запястьем. Черты лица и вовсе казались девичьими. “О ком доложить?” — он спросил вполголоса, и, замявшись, Орест Георгиевич назвался: “Орест”. Молодой человек провел рукой по волосам — от темени к челке — и скрылся. Видимо, хозяйский сын. Женственные черты придавали его облику некоторую бесполость. “Гермафродит”, — Орест Георгиевич подумал неприязненно.

Из-за двери раздался знакомый раскатистый смех и влажное покашливание.

“Ну, насмешил, черт! — Павел Александрович возник в освещенном прое-ме. – Имечко у тебя — честных людей пугать. А я и не замечал прежде... Ты бы уж с отчеством, с отчеством представлялся!” Противоположная дверь щелк-нула.

“Сообщающиеся сосуды, — громко заметил Павел Александрович. — Сколько сюда вошло, столько там и замечено. Ты побудь здесь, а я предварю”. Он завел Ореста в маленькую комнату.

Взгляд остановился на старом бюро, похожем на его собственное. Около бюро на стене висел вяло написанный маслом старинный портрет: какой-то безбородый мужчина с большим не то орденом, не то украшением на тре-угольной ленте. Возня вокруг его персоны начинала раздражать. “Интересно, как Павел меня там рекомендует? Наверное, порядочным человеком. Говорит, что готов за меня поручиться. Судя по всему, его друзья могущественны. Если случится худшее, найдут способ вступиться. Этим нужна другая порядочность — в их смысле я порядочнее многих... Какая глупость! — Орест Георгиевич думал отчаянно. — Все запуталось, завязалось узлом — никому не под силу!” Последние слова он произнес, кажется, вслух.

“Кому не под силу? С кем это ты беседуешь, неофит?” — голос Павла раздался с порога. “Скажи уж, профан, — Орест отшутился вяло. — А ты, со своей таинственностью, мог меня и подождать...”

Из приоткрытой боковой двери спросили: “Павлуша, это вы?” — глуховатым голосом. Павел покосился на спутника и откликнулся с неохотой: “Да, Хельга Ивановна”. — “Зайдите ко мне”, — из-за двери продолжали настойчиво. Павел Александрович застегнул пиджак и свернул. Неожиданно для себя Орест Георгиевич последовал за ним.

Во всю длину комнаты на струне, натянутой под потолком, висел плотный темно-синий занавес, деливший ее так, что вдоль окон образовалось подобие коридора. Цвет ткани напоминал о ночном небе. Павел приподнял край, словно выходил на сцену.

За занавесом в глубоком кресле сидела древняя старуха. Что-то знакомое почудилось в ее облике, но Орест Георгиевич не успел вспомнить, потому что старуха отвела глаза от экрана и, обращаясь к вошедшим, произнесла: “Мне очень нравится Брежнев”.

Орест Георгиевич взглянул: транслировали очередное заседание. Человек, говорящий с большим трудом, стоял на возвышении. Он не нашелся с ответом, но Павел весело и почтительно откликнулся за двоих: “Помилуйте, Хельга Ивановна, он же большевик!” — “Зато очень красив, — старуха возразила спокойно. — А вы, Павлуша, при большевиках не жили”. — “А при ком же?..” — начал Павел, удивленно ломая бровь, но она уже обращалась к Оресту: “Садитесь, прошу вас. — И, подняв пергаментный палец, указала место напротив. — Вы из каких краев?” — “С Васильевского”, — он ответил принужденно. “Плохое место... Я там работала. В больнице, на набережной. Трудно дышать — преобладают западные ветры”. — “Вы были врачом?” — Орест Георгиевич спросил напряженно. “Ну что вы! — она говорила протяжно и почти надменно. — Мы не могли быть врачами. Санитаркой. Тридцать лет — после большевиков. Павел, — она обернулась неожиданно, — распорядитесь, чай пусть подадут в гостиную. А вас я запомню, голубчик. Зайдите ко мне — после”.

Оказавшись за темно-синим занавесом, Орест Георгиевич почувствовал облегчение. Сцена из тягостного спектакля завершилась. Самое странное за-ключалось в том, что Павел действительно отдал распоряжение. Давешний юноша, выслушав заказ, отправился на кухню.

Поперек третьей комнаты, в которую они вошли, тоже висел занавес, на этот раз бледно-лазоревый. Занавес был раздвинут, и комната выглядела небольшой залой. На диване, поставленном поперек, сидел человек: чисто выбритое лицо, темные волосы, узкий нос с горбинкой. Мужчина привстал, здороваясь, и, пожимая протянутую руку, Орест отметил цепкость пожатия.

“Кэрите?” — Он придвинул резную сигаретницу и пепельницу в форме черепа. Череп был вырезан из ореха. Орест Георгиевич поморщился. Хозяин поймал гримасу. “Согласен. Мне тоже не очень нравится — панибратство с вечностью. Однако в той африканской стране, где я жил довольно долго, вам могли подарить и настоящий — в память о вашем враге. Так что, как говорится, из двух зол!” — “А это, — Орест Георгиевич потянулся к сигаретнице, — из тех же краев?” — “Нет, нет. Это… — он помедлил, — сувенир. Остался от отца. Мой отец долго болел... Сюда я переехал после его смерти. Это я к тому, что африканские украшения мои — могу дать полнейшие объяснения, а остальное… Тут уж я...” — Он развел руками.

Об отце хозяин говорил спокойно, и Орест Георгиевич спросил: “Там, в прихожей, был ваш сын?” — “Нет”, — хозяин ответил, но воздержался от объяснений. “И кто же за ней ухаживает, когда все на работе?..” — “Сестра приходит из поликлиники — я плачэ”. Орест Георгиевич представил себе: старуха сидит ночами в глубоком кресле, одна, в пустой квартире: “Так и умрет в кресле...”

“Хельга Ивановна просила меня зайти. Если можно, я бы сейчас”. — Он отставил чашку и обратился почти просительно. “Сделайте одолжение”. — Хозяин взглянул на Павла. Орест Георгиевич поднялся. Павел стоял, отвернувшись к стеллажам.

В комнате старухи бормотал телевизор. Орест постучал в стену у края занавеса. “Войдите”. Он услышал и приподнял тяжелый край. “Вы один?” — старуха смотрела через его плечо. Он кивнул: “Вот, напился чаю и пришел поговорить с вами, не прогоните?” — “Выключите телевизор, — она приказала шепотом. — Они всегда включают, говорят, мне нужны развлечения. — Старуха пожевала губами. — Мне бы хотелось прожить еще лет двадцать, посмотреть, чем у них кончится. Как вы думаете, это кончится через два-дцать лет?” Орест Георгиевич кивнул — на всякий случай.

“Там, в больнице, где вы работали, умерла моя жена”, — он сказал и понял: обликом и особенной худобой старуха походила на его мать. Конечно, мать была моложе… “Я помню всех, кто умер при мне”, — она ответила твердо. “Это было недавно, всего шестнадцать лет”, — Орест Георгиевич подумал, что только ей можно сказать — недавно, всем остальным он сказал бы: давно. “Шестнадцать лет — это давно, — она возразила тихо. — Шестнадцать лет назад умер мой сын и я смогла бросить работу”. — “Вам приходилось работать, чтобы кормить больного сына?” Старушечьи губы дернулись: “Мой сын — не больной. Они загубили его. Даже для сына я не просила жизни — только бы сгинули, сгинули!” — Она подняла коричневые пальцы, сведенные в двуперстие. Орест Георгиевич смотрел в темную щепоть. Старуха подалась вперед и поманила. Он не посмел ослушаться.

“Я думала, они передохнут в блокаду, когда начали жрать человечину. К больнице свозили покойников, по ночам они вырезбли мягкое — я знаю! Приходили румяные — глаза блестят! Какие вам еще доказательства?” — Старушечьи глаза сияли. “Кто — они?” — Орест спросил вполголоса.

“Переста-аньте, — старуха протянула укоризненно, — вы же с ним дружите? Он — на их стороне”. — “Вы имеете в виду вашего внука?” — Орест Георгиевич уточнил осторожно. “Вну-ука! Он мне — не внук. Внуки растут дома. Этот — сынок людоеда. Вы, надо полагать, тоже выросли в прию- те?” — “В приюте… Нет”. — “Значит, ваших родителей не тронули?” — она не скрывала разочарования. “Мои родители умерли”. — “Вот!” — старуха отвечала победно, словно смерть родителей свидетельствовала о ее правоте.

Нет, явно не в себе. Орест не постигал ее логики. Можно подумать, у этих детей был выбор…

“Я помню вашу жену, — старуха произнесла отчетливо и ясно. — Она была последней, которая умерла. Больше никто из нас не умрет — теперь очередь за ними. — Глаза закрылись. — Я расскажу вам, как она умерла...”

Орест Георгиевич встал и попятился. Занавес держал спину мертвой хваткой. Боясь, что глаза откроются и он не успеет, Орест Георгиевич рванул и ринулся вон. В коридоре он замер, прислушиваясь. Было тихо: старуха заметила бегство. Совершенно сумасшедшая. На цыпочках Орест Георгиевич направился к двери, кое-как справляясь с собой.

В гостиной беседовали о книгах. Он опустился в кресло. Напротив за стеклом книжного шкафа была выставлена маска, судя по всему, африкан-ская: скуластое лицо, побольше человеческого, близко посаженные прорези глаз, маленькая шапочка на плоском темени, формой напоминающая кулич. К затылку крепились жидкие патлы, свисавшие из-за ушей. “Это что?” — он спросил, прерывая их разговор.

“Маска тайного общества, — хозяин откликнулся мгновенно. — Привез из Нигерии. Приобрел за большие деньги. Такие вещи купить совсем не просто — туземца пришлось уговаривать. Но это, в отличие от пепельницы, подлинник. Я подозреваю, ни у кого, кроме меня, такой нету”. — “И как же вы уговорили?” — “Сказал, что у себя на родине я — руководитель тайного общества. Представьте, туземец поверил. Бабушке не нравится, — хозяин усмехнулся. — Она считает, что это маска людоеда”. Орест Георгиевич огляделся, отмечая разницу: комнату старухи заставили старинной мебелью. Здесь обстановка была современной.

“Вы верите во всю эту… мистику?” — он спросил осторожно. “Верю, — хозяин ответил совершенно серьезно, — и думаю, что древние знали в ней толк. Конечно, современному человеку их мышление может показаться странным. Во-первых, оно не линейное, а, скорее, образное: сцепка смыслов происходит не через причинно-следственные связи, а через знаки или образы, например название или даже имя. В результате жизнь обретает многозначность, иными словами, глубину. Для нас с вами, к примеру, эта маска суть всего лишь маска, сувенир из африканской страны. Для них же она — и маска, и лицо предка, и их собственные лица — после смерти. Таким образом, любой туземец, в отличие, скажем, от нас, грешных, пребывает одновременно как бы на двух уровнях: мифологическом и реальном. Берет предмет из своего обыденного окружения и находит ему соответствие в потустороннем мире. Что поделаешь — издержки мифологического сознания… А может быть, преимущества”.

“Что касается мифологического сознания, — Павел вмешался в разговор, — в этом отношении как раз наши соотечественники — большинство из них — подлинные дикари. В их головах царит чудовищное смешение ми- фов — православных, советских…” — “Ты, — Орест Георгиевич откликнулся, — имеешь в виду простой народ?” — “Почему же простой? Наша интеллигенция, можно сказать, соткана из мифов, но в отличие от народа — антисовет-ских и православных. Точнее, из того, что они называют православием. Их православию еще пахать и пахать до Средневековья… Да здравствует феодализм — светлое будущее всего человечества! Слыхал такой актуальный лозунг?”

Орест Георгиевич улыбнулся. Ему представились колонны, идущие по Дворцовой площади. Над площадью, устремляясь к римской колеснице, летели клочки воззваний. “В таком случае, если принять твои рассуждения за правду, наши современники пошли дальше дикарей: они пребывают не на двух, а, скорее, на трех уровнях: мифологическом, евангельском и реаль-ном”, — Орест Георгиевич обращался исключительно к хозяину. Ему показалось, тот слушает с интересом.

“Куда там Средневековью! — Павел потирал руки. — Оно, во всяком случае, опиралось на церковную традицию, которая и сама по себе была довольно целостной, и имела под собой вполне прочную опору”. — “Ну, — хозяин едва заметно поморщился, — этой прочности я не стал бы преувеличивать…” — “Их сознание все-таки умело отличать реальность от мифа. Взять хотя бы протестантов”. — “Во-первых, — хозяин пожал плечом, — какое же это Средневековье, а во-вторых, протестанты в этом отношении действительно стоят особняком. Что касается остальных… Все они предпочитали рациональным рассуждениям знаки подобия. Тут я с вами согласен, — он обращался к Оресту Георгиевичу. — Так называемому современному человеку эта тройственность свойственна; впрочем, реальность не та дамочка, которой легко глядеть в глаза”.

“Вы сказали, что человек, обладающий мифологическим сознанием, может взять предмет и увидеть в нем потаенный символ. — Орест Георгиевич покосился на маску. — Мне кажется, я понимаю вас. Вот, например, кремлевские звезды… Для советского человека этот образ — больше чем звезда. Она — истина, воссиявшая над миром…”

“Вот-вот, — хозяин поглядел внимательно, — и в этом — источник реальной опасности. Человек, мыслящий образами, не способен заметить подмены. А значит, рано или поздно его милосердие оборачивается жестокостью, ви- но — кровью, рождение — смертью. На этом построена и пресловутая теория классового чутья”.

“Ну, это-то как раз не новость — мир, расколотый надвое. Тут советская власть идет по стопам всех древних религий: “низший” и “высший” миры, населенные разными по своей сути существами, — вот вам и наша граждан-ская война, и репрессии, и деление на „палачей“ и „жертв“”, — Павел говорил горячо.

“Однако человек, осознавший эту опасность, — хозяин продолжил свою мысль, — может, если хотите, подстелить соломку и научиться пользоваться мифологическими представлениями как рабочим инструментом”.

“Колдовать?!” — Орест Георгиевич спросил с заминкой. Хозяин откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

“Нам пора”, — Павел произнес тихо. Орест Георгиевич кивнул и поднялся. Хозяин не задерживал.

В прихожей он предупредил, что не любит разговоров на лестнице, а потому, когда Орест Георгиевич придет в следующий раз, а он его, конечно, приглашает, пусть тихо постучит в дверь и, дождавшись, когда откроют, подаст открывшему знак: левая ладонь на горле, правая поддерживает левый локоть. Он добавил, что надеется на его деликатность, и Орест Георгиевич кивнул, понимая...

У ворот они расстались — Павел сослался на неотложные дела. Орест Георгиевич дождался шестерки и проехал Невский до Александровского сада. Здесь водитель объявил, что автобус дальше не пойдет. Решив не дожидаться следующего, Орест Георгиевич отправился пешком.

По мосту он шел, держась правой стороны. Высокое здание Академии наук загораживало вид на больницу. В отсветах огней, зажженных на Ростральных колоннах, дрожал куполок Кунсткамеры. Размышляя о сегодняшней встрече, он чувствовал смутное беспокойство. Отвлеченная беседа вряд ли имела к этому отношение. Беспокойство росло из разговора со старухой: спросив о его родителях, она сказала — тоже… Понятно: ее больной сын — из репрессированных, иначе внук не рос бы в детдоме. Орест Георгиевич дошел до Биржи и, словно обессилев, сел на ступени. Языки костров, горевших на вершинах колонн, ломались в погасшем небе.

Сидя на нижней ступени под колоннадой, он собирался с мыслями. Да, конечно. Сигаретница — сувенир не военный. Несомненно — из репрессированных. Такие делали на зонах. И все-таки сын говорит о нем свободно… “Хотя, — Орест Георгиевич думал, — если бы и я — в приюте… Ребенок, выросший в детском доме… Как же она сказала: сын людоеда?” Он поежился.

Знакомство получилось странным. Нет, он не ожидал, что с первого раза станут говорить о деле, однако что-то они должны были сказать, во всяком случае расспросить. “Господи, — Орест Георгиевич догадался, — о чем им расспрашивать! Все разузнали загодя. По своим каналам”. Теперь он понял: сославшись на неотложное дело, Павел вернулся обратно. Сидят, обсуждают, делятся впечатлениями. Старуха небось с ними. Старая ведьма. Просто прикидывается сумасшедшей. Видно, официальных сведений им недостаточно — восполняют в личных беседах. Он поморщился, устыдившись: старуха на ладан дышит. Какой из нее помощник?

“Интересно, на чем порешат?” — теперь он думал почти равнодушно, как будто снова стал маленьким мальчиком и кто-то взрослый, не оставляющий выбора, должен был взять его за руку и повести за собой. Безотчетно Орест Георгиевич положил левую ладонь на горло и подпер локоть, чтобы тот, кто уводит в приюты, заметил тайный знак.

НАШИ ДЕТИ

У Ксеньиной двери Инна помедлила. Ухом к замочной скважине: ходят, болтают как ни в чем не бывало. Лишь бы Ксанка смолчала: с нее станется — доложит родителям. Дз! Дверь распахнулась. Ксанкина мать: “Ах, это ты, я думала, медсестра. Вчера предупредила, что пораньше”. Смотрит по-доброму. Кажется, не проболталась.

“Ну что, все болеешь?” Ксения лежала с книгой. “Анатомия и физиология человека”. Учебник. Инна заглянула: кишки, похожие на сардельки. “Это мы уже проходили. Хочешь — объясню?” — “Объясни. Куда пропала фотография? Чибис ищет”. — “Пищеварение. — Инна сморщилась. — Противно смотреть!” — “А мне противно, что ты врешь! Между прочим, в Англии ворам отсекали руку”. — “На!” — Инна протянула. Ногти выкрашены красным: накрасила с вечера. Красные кончики, словно уже отсекли.

“Это — она? Его мать?” — не отводя глаз от фотографии, Ксения спросила шепотом. “Ладно. Я расскажу тебе. Поклянись, что никому не скажешь! Клянись”. — “Я... клянусь”, — смотрит исподлобья. “Теперь смотри”. — Инна сунула руку под поясок юбки и вынула вторую. Ксения отложила учебник. “Значит, их две? Чибис сказал: одна. Ты что, обе украла?”

Иннина губа надломилась. “Украла одну — эту, — красный палец ткнул, торжествуя, — вторая — моя. Он сам сказал, чтобы я забрала. Сначала мы разговаривали в комнате, а потом он сказал, что хочет объяснить, но так, чтобы Чибис твой не слышал. Поэтому мы и пошли вниз, и он сказал, что я — его дочь, — Инна врала вдохновенно. — Понимаешь, он боялся, что потерял меня навсегда, но потом все получилось случайно, его друг фотографировал, и он увидел: одно лицо — даже ты не отличила”.

“Значит, вы с Чибисом двойняшки?..” — Ксения улыбалась беззащитно. “Или близнецы, не знаю, как правильно. Кажется, когда не похожи — близнецы. У нас в садике были такие — их и одевали по-разному. Понимаешь, его отдали отцу, а меня — чужим”. — “Но почему?” — “Откуда я знаю! Он тоже не знает. Может, решили, что я умерла, положили на подоконник. А потом я ожила, и они испугались. У него жена умерла, решили, что с двоими ему не справиться. Подумали: пусть уж я в детском доме. А потом появилась моя мама и удочерила”. — “А как же тогда?.. — Ксения вставила слово. — Откуда он узнал, что ты вообще родилась?” Инна прикусила губу. Этого она не успела придумать. “Не знаю. Он не сказал, но я докопаюсь”.

“А маме-то твоей — зачем?” — Ксения выпытывала. “Может, — Инна нашлась мгновенно, — боялась, что будущие дети умрут. Ну, вот как тети-Лилины. Мало ли — наследственная болезнь… Кто его знает — как передается? Тетя Лиля — жена папиного брата… А может, сначала не могла родить и заранее договорилась с врачами, чтобы подобрали подходящего — по блату или за деньги. Я давно замечала: Хабиба они любят больше. Ты мне поможешь?” Ксения представила себе Инниных родителей и кивнула неуверенно: “Помогу”.

“Главное, помни: ты поклялась. Никому из родителей — ни моим, ни твоим”. Инна спрятала карточки. “А Чибис, что, так ничего и не знает?” — “Откуда ему знать? Я же говорю: никто”. — “А этот, друг его?..” — “Павел Александрович? Не знаю, вообще-то он странный”. — “Слушай, — Ксения обрадовалась, — эта женщина, Светлана… Ей-то он должен был рассказать — Чибис говорил: они собираются пожениться”. Иннины глаза сверкнули: “Глупости! Мне он сказал, она им — никто. И вообще, врет он все, твой Чибис”. Ксения поежилась: “Если не веришь, спроси у его отца”. Иннины глаза померкли. “Ладно, — она поднялась, — некогда мне с тобой. Лежи и болей”. — “Да я поправляюсь уже. Послезавтра на выписку, но уже ходила в школу”. — “А как же медсестра?” — “А, — Ксения махнула рукой, — это ерунда: витамины”. — “Все равно лежи. Приду вечером”.

Невзрачный “запорожец”, остановленный взмахом, затормозил у кромки. “Мне через Васильевский. Насквозь — до Первой линии”. — “Ладно, поехали. По пути. Спешишь, что ли?” Инна кивнула. Лучше уж сразу — явиться и припереть к стене. Посмотрим, как он завертится. “Быстро не выйдет. — Водитель включил дворники. — Гололед!”

По обочинам пенилась коричневатая накипь. “Ты чего дрожишь? Холодно? Может, печку включить?” — Он потянулся к приборному щитку. Дурацкий тулуп — желтый, как у извозчика. Еще подпоясаться и рукавицы за пояс. Инна косилась неприязненно. Машина, разбрызгивая грязь, шла по Большому. Сквозь лобовое стекло она увидела: он шел, сунув руки в карманы, воротник поднят.

“Стойте! Здесь стойте!” — “Ты что, взбесилась, за руки хватать? Здесь не могу — нет остановки”. — “Я выпрыгну”. — Инна рвала ручку. Взвизгнув, машина встала.

Орест Георгиевич ступал, не разбирая дороги. Прячась за прохожих, Инна бежала следом. На набережной он сел в автобус. Она успела — в последнюю дверь.

Автобус поплутал между Восстания и Маяковского, прежде чем Орест Георгиевич поднялся. Почти не таясь, она двинулась следом — в переулок, упиравшийся в белый бульвар. Он свернул в подворотню и скрылся в угловой парадной.

Осторожно вытягивая шею, Инна высовывалась из-за перил. “Я, я...” — он не продолжил, и женский колокольчатый голос не приходил на помощь. Не удержавшись, Инна выглянула. Той женщины не было. Он отступил на шаг, положил руку на горло и взял себя за локоть. Инна не успела удивиться: на площадку вышел высокий худой человек. Он огляделся и пригласил: “Прошу”.

Замок щелкнул. Эхом раздался другой щелчок: дверь напротив раскрылась на щелку. В щели заворошилось, и старческая голова, обмотанная рыжим платком, высунулась на площадку. Шаркая черными бурками, старик подобрался к соседской двери и приник ухом. Длинное пальто цвета выношенной солдатской шинели сползло на пол с плеч. Он неловко скрючился — поднять. В два прыжка оказавшись у приоткрытой двери, Инна лягнула ее с размаху. Он стоял, согнувшись над пальто, и глядел снизу.

“Сторожим?” — она обратилась ласково. “Тебе чего?” — Кажется, он не решался выпрямиться. “А я вот сейчас позвоню к ним”, — она кивала на дверь. “Звони. — Он держал пальто под мышки, как раненого товарища. — Они и сами все знают”. — “Сейчас увидим”. Отступать было поздно. Инна шагнула к двери и уперлась пальцем в звонок. Квартира безмолвствовала. Старик уже успел скрыться. Рыжие углы платка шевелились в щели тараканьими усами.

“Ты к старухе, что ли? — раздался шепоток. Под защитой двери он шел на мировую. — Медсестра?” Куда ни приди, одно и то же — заладили с утра. “Может, я внучка!” — Инна огрызнулась. “Внучка... Как же! Жучка ты”. — “А вы — таракан”. Он не обиделся: “Стучи. Звонок у них не работает”. Инна смотрела исподлобья. “Хорошая ты девка! Мне бы годков пятьдесят скинуть, ух!” — Он выползал на площадку. Инна попятилась к двери и забарабанила кулаком. Рыжий платок исчез.

“Медсестра”, — Инна сказала, не слыша своего голоса. Мужчина провел ладонью по челке — сверху вниз — и отступил. “Сюда”. — Он оставил ее у небесного занавеса. Инна взялась за край. Занавес дернулся и приподнялся. Перед Инной стояла высокая, очень худая старуха. Другой рукой она опиралась о стену. “А где же Верочка? Не заболела ли?” — Старушечьи глаза смотрели равнодушно. “Она уехала за город, — Инна говорила как по писано- му, — и попросила меня”. Старуха слушала, клоня голову набок. “Ну хорошо, принеси мне умыться. Таз в ванной, мыло — здесь”.

Совершив туалет, старуха провела пальцами по волосам. “Ты завтракала?” На столе лежала очищенная картофелина и клочки кожуры. Из миски подымался картофельный пар. В животе заурчало. Инна прижала руку. Старуха смотрела внимательно. Под ее взглядом Иннина рука поехала вниз и сжалась в кулак на животе. “Подойди поближе. — С трудом разогнув пальцы, старуха приложила ладонь. — Enfant? — спросила деловито. — Да, я совершенно уверена”. — “Что?” — “Сядь. Бери картошку и кушай, а то закружится голова”. Инна села, взяла в руку теплый клубень и очистила.

Она надкусила картофелину, когда старуха, отведя глаза от безмолвно светящегося телевизора, спросила: “Ты Брежнева вчера видела? Последнее время он сдал, — она перешла на шепот. — Наверное, плохо питается”. — “Брежнев?!” — Инна не сумела скрыть изумления. “В его годы надо питаться особенно внимательно. Он еще не стар, но даже в его возрасте нельзя злоупотреблять мясом, — старуха говорила абсолютно серьезно. — Желудку полезна исключительно растительная пища. Тебе я настоятельно советую это запомнить — иначе можешь родить людоеда”. Инна огляделась тоскливо: “Может, вам постирать или погладить? Я могу ванну вымыть или на кух- не”. — “Без тебя вымоют. Много их тут: мыть и стирать”.

“Хельга Ивановна, к вам можно?” Инна вздрогнула. Глаза метнулись и остановились. “Подождите, голубчик. — Старухины глаза глядели на нее испытующе. — Я еще не вполне готова. Пройдите в гостиную, а ко мне заглянете минут через пять”. Инна сжималась на стуле. “Конечно, Хельга Ивановна, не беспокойтесь, я подожду”.

“Поди на кухню и сиди там, пока не позову”. Инна выскользнула за занавес. В кухне она замерла у двери.

“Входите, входите, мой друг, прошу вас! Прошлый раз вы исчезли так неожиданно, — я не успела рассказать…” — “Нет, нет, благодарю вас. Я знаю, как умерла моя жена. Я, собственно, пришел к вашему внуку, принес кой-какие бумаги”. — “Ну что ж, тогда прощайте. Сегодня я чувствую себя слабой. Мне не до гостей”.

Инна прислушалась к тихим шагам. “Умерла. Старуха знает подробности…” Пригодится для разговоров с Ксанкой.

“Судя по всему, с моим сегодняшним гостем ты знакома?” — Старушечьи глаза вспыхивали любопытством. “Да, это правда. — Из-за пояса Инна вынула обе фотографии и, разгладив края, положила на стол. Она заговорила тихо и осторожно, словно готовилась захлопнуть птицу, попавшую в си- лок: — Он говорил о своей жене. Вы сказали, что знаете, как она умерла, я — не знаю. Вы хотели рассказать ему — расскажите мне”. — Инна гладила коричневую руку. Старуха молчала. Под Инниной рукой ее пальцы вздрагивали. “Дело в том, что я — ее дочь. Вот, вы можете сравнить оба снимка. Так получилось, что меня отдали чужим, но теперь я хочу знать правду”. — Иннины пальцы крепли.

“Ты — ее дочь? Дочь его жены? — Старуха поднесла к самым глазам. С оборотной стороны та была желтее. — Значит, ты выросла в приюте?” — Старуха покосилась неприязненно. “Нет, я росла дома. Меня удочерили”. — “Конечно, я все помню... — Старуха пожевала губами. — Его жена родила девочку. Это было при мне. На мою память можно положиться. Потом явились они, двое, в приемное отделение. Тебе повезло. Таких, как ты, всегда отдавали в приют”. На экране плыли ряды кресел. Люди в черных костюмах сидели ровно и неподвижно. Теперь они беззвучно аплодировали. “Гляди, — старуха указывала величественно, — вообразили, что похожи на судей в мантиях. Собрались судить нас”.

Инна слушала ошеломленно. Проклятая старуха оказалась хитрее, хитрее в тысячу раз. Она хитрила, слушая, и, выслушав, наврала. “Это неправда! — Инна отдернула руку. — Вы ничего не помните! Та женщина родила сына, сына, вы слышите? Если вы не откажетесь?..” — “Ты — ее дочь! — Старуха не желала слушать. — Они думали, это никогда не откроется. — Она тыкала пальцем в экран. — Они думали, все выросли в приютах, думали, свидетелей нет. Вот я — свидетель. Все разделилось надвое. Наши дети выросли дома и пришли за вами — вам не уползти, не скрыться, не стать другими, потому что другими рождаемся — мы”. Старушечьи плечи упали.

Рванув в сторону голубой занавес, так что брызнули искры солнца, Инна выбежала прочь. Какая-то страшная, невообразимая мысль гнала ее вниз по лестнице.

Зеленая дворницкая будка, похожая на собачью конуру, преградила путь. Обежав, Инна плюхнулась на бульварную скамью. “Врет! Врет! Сошла с ума... Дура сумасшедшая!” Невообразимая мысль приближалась. “Как она сказала? Ан-фан?” Будка облилась солнечным светом. Зеленые стенки, вспыхнув ярким пламенем, падали как карточный дом. Инна легла на край — лицом в землю. Безобразная, невообразимая ложь подымалась к горлу — душила картофельной судорогой.

СЕРАЯ АКУЛА

Матвей Платонович торопился. Снова разболелось сердце — давило за грудиной. Ему казалось, он не успевает, во всяком случае, может не успеть. Теперь он не сомневался в том, что люди, вызванные к жизни его научными амбициями, действовали вразрез с его первоначальной затеей. Путь, проложенный его знаниями, вел к верной цели, но раз за разом их сбивали препятствия, которые Тетерятников вкупе с немецким соавтором не мог предусмотреть. Чего стоила тема инцеста, всплывшая неожиданно, — она одна могла сбить историю с верного курса.

Тетерятников сморщился. Мифы мифами, но эта тема была неприятной. Конечно, большинство случаев инцеста совершалось непреднамеренно, более того, поздние исследователи пришли к осознанию инцеста как фиктивного опыта — своего рода мысленного эксперимента. Некоторые из них и вовсе сводили дело к обычаям престолонаследия, а то и к отношениям поколений. Младшее вытесняет старшее — если подойти к теме рационально.

Существенный момент, который следует учитывать при анализе поздних форм инцестных сюжетов, — мотив общественного бедствия. Кроме того, еще со времен первых христиан человечество пыталось переосмыслить иерархию кровного и духовного родства. Именно с этой целью оно обращалось к понятию инцеста.

“Вот именно”. Тетерятников утешал себя, но не мог утешить. В стране, где исчезают отцы и матери, а дети вырастают под чужими фамилиями, теоретические рассуждения — вздор. Таких детей сотни тысяч. Кто поручится за то, что дочь, встретив кровного отца… “Господи!” Сердце дрогнуло и набухло.

“Нет, — он думал. — Редкие отцы возвращались… Значит, — руки взмок-ли, — смерть отцов спасает честь дочерей”.

Тетерятников обтер их о тряпку, забытую на подоконнике, и обратился к собеседнику. Немец пристыженно молчал. Да и что он, этот теоретик коловращений, ушедший прежде всех шапочных разборов, мог знать о бедствиях, случившихся после его смерти. Вольну им было — в своем девятнадцатом — рассуждать о юной России!

Матвей Платонович вернулся к рукописи и написал о том, что с темой инцеста связана тема близнечных мифов, но в голове неприятно шумело, как будто работал мотор. Этот звук заглушал что-то важное, не давал расслышать. Тетерятников закрыл глаза и вспомнил: большевики, расстреливая своих классовых врагов, загоняли во двор грузовик и заводили мотор — так они пытались заглушить выстрелы. Он понял, что прожил долгую и счастливую жизнь. Счастье, выпавшее на долю немногих, заключалось в том, что он сумел избежать всего, что готовила ему история, а значит, в каком-то смысле обрел Философский камень, аннулирующий исторические угрозы и грехи…

Сердце успокаивалось. Матвей Платонович возвращался к прежним размышлениям. Тема алхимии казалась исчерпанной. Тетерятников прислушался к притихшему сердцу. “Что ж, — он вздохнул, — раз уж так вышло, придется порассуждать и о масонстве”. Эта обязанность была скорее приятной. Из-под его пера новая лекция выливалась с легкостью. Гордясь собой, Матвей Платонович думал о том, что в этой стране вряд ли найдется специалист, глубже его осведомленный в масонских обрядах.

Прежде чем сердце забухало снова, он исписал несколько листов. Любая старуха, окажись она на его месте, знала бы, что делать, однако лекарств в доме не было, а кроме того, Тетерятников не привык отдыхать. Бегло проглядев последние записи, Матвей Платонович остался доволен собой: в общих чертах он отдал долг масонству, а значит, не греша против совести, может вернуться к главным персонажам. Снова он обращал свой взор к любимейшей, чья мифологическая жизнь, протекавшая на его глазах, расцвечивалась новыми подробностями.

Инанне посвящен один из искуснейших по композиции мифов, в котором наиболее полно отразились шумерские представления о культуре своего времени. Желая облагодетельствовать свой город, Инанна отправляется к своему отцу Энки, у которого хранятся таблицы человеческих судеб. Энки принимает богиню очень приветливо. На пиру захмелевший и окончательно очарованный бог опрометчиво дарит ей эти таблицы, которые Инанна торопится погрузить на ладью.

Протрезвевший Энки посылает в погоню демонов водной стихии. На каждой из семи стоянок происходит сражение. Но в конце концов ей удается довезти таблицы до своего родного города, и для Энки они оказываются потерянными навсегда.

В аккадской мифологии центральное женское божество Иштар соответствует шумерской Инанне. Отчетливее, чем в ее предшественнице, в ней проступают важнейшие функции: создательницы жизни и помощницы в родах. Культ Иштар был связан с оргиастическими празднествами, включавшими самоистязание, с проявлениями сексуальной свободы, принесением в жертву девственности. Иштар считалась покровительницей проституток и гетер.

Матвей Платонович перечел последнюю фразу. Когда-то давно, по молодости лет, эта девица являлась ему в греховных снах. Всякий раз она подвергала его чудовищным унижениям, но в конце концов, сменяя гнев на милость, позволяла то, чего никогда не позволила ни одна живая женщина. Теперь, когда он состарился, а она сияла нетленной молодостью, которая пристала богине, в его чувства вкралась нежность, как будто та, что составляла смысл и тайную радость его уходящей жизни, стала не возлюбленной, но дочерью. На ее руках он желал бы умереть.

Впрочем, на эту милость было просто смешно рассчитывать: она — могущественная из могущественных, чьи знаки стояли рядом со знаками верховного бога Мардука. Этот бог, навсегда разделивший небо и землю, получил свою власть по праву сильнейшего, став символом Вавилона. Именно с ним было связано представление о том, что божество живет в своей статуе и, покидая ее, наносит Вавилону огромный ущерб. Миф ставил это событие в связь с дальнейшими судьбами страны — предрекал ее окончательную гибель…

Тетерятников повторил последние слова, и сердце его облилось кровью. Эта девка, его единственная любовь, предала его. С самого начала она делала вид, что выполняет его указания, на самом же деле хитрая стерва гнула свое: шаг за шагом уводила его с верной дороги возвращений. Теперь Тетерятников понял подлый замысел: она, захватившая власть над его душой, дождалась своего часа, чтобы ткнуть его в последнее Откровение, в котором шла речь о неотвратимой гибели Вавилона — ее преступной страны…

Этот текст он помнил урывками — читал один-единственный раз в самой ранней юности. На этой оплошности она поймала его — заманила в ловушку. Тетерятников взялся за ручку и забормотал, силясь заглушить ее смех.

После сего увидел я иного Ангела, сходящего с неба и имеющего власть великую. Земля осветилась от славы его. И воскликнул он сильно, громким голосом говоря:

Пал, пал Вавилон, великая блудница,

сделался жилищем бесов

и пристанищем всякому нечистому духу,

пристанищем всякой нечистой и отвратительной птице;

ибо яростным вином блудодеяния своего

она напоила все народы,

и цари земные любодействовали с нею,

и купцы земные разбогатели

от великой роскоши ее.

Горе, горе тебе, великий город

Вавилон, город крепкий!

Ибо в один час пришел суд твой…

“Как же там?..” — Тетерятников пытался вспомнить подробности. В них заключался ответ, который он, обманутый бессмысленной жизнью, должен был бросить в лицо этой юной стерве.

Все ускользало. Тетерятников собрался и вспомнил главное: Новый Иерусалим — невеста Агнца, идущий на смену гибельной цивилизации. Он видел золотую трость для измерения этого города, и ворот его, и стен его. Все они, и город, и стены его, и ворота, должны иметь свои измерения — в стадиях и локтях. “Двадцать тысяч, сто сорок четыре…”

Память изменила окончательно: в голову приходили отдельные цифры, он не знал, к чему их приложить… Матвей Платонович понял причину путаницы: цифры, относящиеся к новому городу, мешались с измерениями Соломонова храма — о нем он упомянул в своих заметках, которые относились к теме масонства. Тетерятников полистал и нашел.

Ошибка заключалась в том, что в Новом городе, идущем на смену гибельной цивилизации, вообще не было храма. Этот город не нуждался в поисках истины, ибо сам Господь — храм его и свидетельство славы. Этот город не имел нужды в вечных возвращениях, ибо слава Божия осветила его, и светильник его — Агнец. И не войдет в него ничто нечистое и никто, преданный мерзости и лжи, а лишь те, которые записаны у Агнца в Книге жизни… Во всяком случае — не эта шлюха.

Теперь, когда она вывернула все по-своему, воспользовалась его рукописью, украла ее, присвоила, — все закончится плохо, так, как даже она не может себе представить.

Тетерятников заплакал, но вытер слезы. Он счел их слезами слабости, на которые не имел права. Его дело — набраться сил, чтобы дать ответ вавилон-ской блуднице: швырнуть свидетельство наступления Царства Истины — в ее бесстыжие глаза…

Он отодвинул тетрадь и закрыл лицо. Город, измеренный золотой тростью, вставал перед глазами. Стены его были выстроены из ясписа, и сам он был — чистое золото и подобен чистому стеклу. И двенадцать ворот его — двенадцать жемчужин, и основания стен украшены драгоценными камнями, и сам этот город сходил с неба на землю, потому что никто из пришедших в этот мир во все времена не смог бы его построить…

Борясь с подступающей слабостью, он думал о том, что цифры — не главное, однако девка, глумившаяся над ним, требовала точности. Эти цифры содержались в первоисточнике, но Книга, на которую нужно было сослаться, стояла на каком-то из дальних стеллажей.

Боком, не выдавая сильнейшего смущения, Тетерятников выбрался из кухни. Книжный лабиринт не торопился с ответом. Книги, в чью преданность он свято верил, отказывались служить — буквы, глядящие с корешков, хранили молчание. Он взялся за лестницу и подтянул ее к стеллажу. Отзываясь на это усилие, буквы пошли мертвой зыбью, и в голове, идущей крэгом, снова включился ненавистный мотор.

Занося ногу на перекладину, Матвей Платонович убеждал себя в том, что Книга, конечно, найдется, стоит только забраться повыше. Голову сжало. В желудке шевельнулась боль, похожая на горечь. Он облизал пересохшие губы, показавшиеся сладкими, и мотор, заглушавший звуки выстрелов, переместился куда-то за спину. Этот мотор, заведенный большевиками, глушил все исторические закономерности, с которыми он вслед за глупым и романтическим немцем связывал надежды на спасение своей страны…

Тетерятников прислушался к реву мотора и вспомнил “Волгу”, напугавшую его на набережной. Эта серая акула ходила неподалеку.

Деревянные перекладины вели себя безобразно. Они вихляли, выворачиваясь, как будто лестница, по которой он карабкался, стала веревочной. Не-ожиданно она замерла, словно кто-то, вставший на нижние ступени, карабкался вслед за ним. Это могли быть только преступные подмастерья, желающие вырвать у него тайну мастерского слова. Намереваясь разбить его голову, они карабкались, сжимая в зубах наугольники и масштабы…

Над головой захлопали крылья. Тетерятников догадался: римские гении, придающие смысл каждой человеческой жизни. Отрываясь от преследователей, он лез за ними упрямо, но сердце, набухшее в груди, тянуло вниз. Надеясь передохнуть, Тетерятников опустил взгляд: преступные подмастерья исчезли. Внизу шумела вода.

С высоты, на которую он взобрался, библиотека казалась скорлупкой, пляшущей в волнах. Серая акула, сужая круги, поднималась из глубины. Он увидел плавник, разрезающий воды, и, охнув, разжал руки. Масштабы, наугольники и молотки пробили его голову одним ударом. Он вскрикнул и закатил глаза. Древние цивилизации, жившие в сознании, погасли в одно мгновение — так, как, по словам его собеседника из одновременной эпохи, когда-нибудь погибнет Земля.

Глава VIII. ТАРАКАН

Инна обтерла рот снегом. “Неужели поверила? — Села и скрестила но- ги. — Поверила старухе? Старая ведьма. Откуда и взялась-то? Как можно спутать? Это для Ксанки, блаженной! У них же документы, сестры, врачи... Так бы и путали — всех”. — Инна представила себе конверты — белые, с младенцами, сестры раздают кому попало... Она встала на ноги. “Когда пропала, родители напугались. — Инна вспомнила опухшее лицо матери. — У папы борода перекошена — никогда не видела таким. Стали бы они из-за чужого!”

Мимо, разобравшись попарно, шествовала детсадовская группа. Дети шли, не глядя по сторонам. На девочках красные клетчатые пальто с коричневыми воротниками, на мальчиках — темно-синие. “Одинаковые. Все — детдомов-ские”. Старуха сказала: отдавали в приюты. Инна услышала близкий лай и увидела стаю. Бездомные скрюченные псы бежали мимо скамейки. Собачонка, хромающая на задние ноги, отстала и, оскалившись, припала к земле. “Попала бы к чужим, и назвали бы по-другому. Дина”, — она назвала себя сама, как будто не досталась никому. Собака облизывала узкую мордочку. Инна встала и пошла назад.

У коленкоровой двери она оглянулась и прижала ухо к скважине. За спиной скрипнуло. “Жу-у-чка! — проскрипел довольный голос. — Что, снова пришла? Укольчик ставить?” — хихикало из щели. Она постучала, надеясь, что длинноволосый откроет. “Я к тебе по-хорошему, а у них все одно пусто. Ушли. Бабка сиднем сидит: стучи, не стучи. Ждать надо”. — “Ладно”. — Она села на ступени. “Грязь-то какая, а ты — пальтом. — Он всплеснул тараканьими лапами. – Вставай, девка! Нельзя на камне”.

“Вы старуху давно знаете?” — Инна спросила, заглядывая в щель. Ободренный вопросом, Таракан выполз на площадку. Застиранная гимнастерка с голубоватой заплатой на плече. “А тебе-то чего? Ишь пришла — вопросы спрашивать!” — “Она сумасшедшая?” — Инна спросила вежливо. “А-а! В дурдом собралась свезти? — Он подмигнул, шевельнув усом. — Так она и всегда была... Раньше не свезли — теперь-то кто тронет: ногой в могиле. На кладбище теперь...” — “Нет! — Инна прервала громко. — Никто и никуда ее не свезет, пока она не скажет мне правду...” — Инна задыхалась от злости.

Таракан заполз обратно и кивал из щели: “Значит, как скажет — подавай дурдомовский транспорт? Она тебе скажет — ты только слушай!” — “Убирайтесь вон!” — Инна вскочила и, размахнувшись, припечатала дверь. В ярости она сжимала и разжимала кулаки. “Тянучку хочешь?” — Из-за двери тянулась рука с конфетой. “Ладно”, — идя на мировую, Инна взяла тянучку. “А то заходи. Услышим, ежели кто придет”. — Он кивал, приглашая. Черт с ним, чем сидеть на лестнице. “Спасибо”, — она поблагодарила.

“Картошечки будешь?” Из кухни шел густой запах. Таракан собирал на стол: тарелку, хлеб ломтями, бутыль с беловатой полупрозрачной жидкостью, заткнутую комком марли. “Ну, чего, выпьем?” — Он подмигнул, покачивая бутыль. Беловатая жидкость плеснула тяжело. “Спасибо, я ни есть, ни пить...” — “Картошечки-то?” — Голубая заплата кривилась. “Нет”, — Инна решительно отказалась. “Ну, как знаешь…” — Он вытянул марлевую затычку. Взмахнув головой, Таракан кинул в рот содержимое чашки. Усы замерли. “Первая — колум”. — Он крякнул и склонился над сковородкой. Инна отвела глаза, оглядывая комнату.

Жилище было запущенным. Запах застарелой пыли перебивался едким спиртовым духом. По потолку ходили грязные разводы — следы протечек. В углу на полке хохлились птичьи чучела. Особенно грязными выглядели обои — серо-желтые, в каких-то однообразных узорах. В них было что-то странное, и, приглядевшись, Инна увидела: никакие не обои. Сверху вниз, от потолка до пола, стену покрывали небольшие, выцветшие от пыли картинки. Длинными рядами, почти без просветов — одна к одной. Стенгазета какая-то. Покосившись на хозяина, Инна поднялась. За спиной крякнуло: “Вторая — соколум!”

Фотографии одинаковой величины, приблизительно семь на восемь, держались на стене портновскими булавками. Разные, но чем-то похожие лица — все мужские. Каждый снят трижды: по два раза с боков и один — лицом. Целая стена лилипутов, одетых в одинаковые рубахи. В правом углу — буква, рядом через черточку — число. “Это кто?”

Таракан обернулся: “Э-эти? — Он снова нянчил бутылку. — Тебе-то чего за дело? Пришла к старухе, вот и жди. — Лилипуты смотрели равнодушно. — А хочешь, смотри! — Язык заметно заплетался. — Мертвые срама не имут”. — “Они умерли? Мертвые?” — “Кому мертвые, а кому и мил-товарищи”. — Он хихикал, шевеля ложкой картошку. “Вы знали их?” — “Зна-а-ал? — Таракан стукнул бутылью о стол. Тяжелая рыбина плеснула на дне. — Стали б они со мной знакомство водить! — Он поднялся и подошел к стене. — Я для них — клоп, насекомое запечное. — По одной он вырвал булавки и выложил на стол. — Этот живьем бы в гроб полез, лишь бы со мной не знаться. — Он гладил карточку нежно. — А я их все-ех к стеночке”. — Он пригрозил пальцем, отцепил еще одну и протянул.

Коротко остриженная голова, тени вздергивают уголки глаз, набрякшая, как будто налившаяся кровью нижняя губа… “Он — кто?” — Инна спросила внимательно. “Ученый какой-нибудь или инженер”. — Таракан глянул без интереса. Мягким, липнущим в гортани голосом она заговорила: “Значит, умерли все? А кто же их для вас сфотографировал?” — “Ты, девка, будто с печи упала, — Таракан отвечал с пьяной обстоятельностью. — Неужто кто стал бы их снимать для меня? Для дел снимали”. — “Я все-таки выпью”. — Инна отвернулась и пошла к столу: карточку стриженого — под пояс юбки. “От молодец, девка! От это по-нашему! — Он подсунул другую чашку. — Третья — мелкой пташечкой!” Выдохнул и кинул в горло. “Их что, на войне убило?” — Инна отставила нетронутое. “Тьфу! Следователь чистый, а не девка! Ладно. Пью за тебя! Как зовут?” Она подумала и ответила: “Дина”.

За входной дверью послышался шум. Таракан сорвался с места и скрючился у входной щели. “Ну?” — она спросила шепотом. “Нижние”, — он махнул презрительно. “Не на войне они, поняла?” — Таракан манил пьяным пальцем. Она и не подумала двинуться. Перебирая руками по столешнице, он подползал со стулом. Нагнувшись к уху, зашептал, прикрывая десны: “Я там у входа дежурил, теперь поняла?” — “У входа — куда?” — Инна отодвинулась. “Не твоего ума”. — Таракан покрутил крючком у ее лица. “Не моего, нечего и говорить”. Он моргал слипшимися ресницами. Не хватало еще одного психа — мало старухи.

Таракан забормотал свое, Инна прислушалась не с начала. “…Когда умер, они все жгли во дворе — носили из подвала. Потом и в подвале жгли. Когда запалили, побежали крысы. Хоронились до того. Дверь хлопнет — а в нее крыса! Тащут, тащут...” — “Кто?” — разглядывая стену, она поинтересовалась из вежливости. Таракан не слышал — смотрел мимо.

…Раньше-то тепло от подвала — там котельная. Мраморный пол — хоть босиком. Он не ходил, сидел у входа — в будке. Прислушивался: мягкий звук шин. У тех, которых привозили, всегда растерянные глаза... Возвращая входные документы, он всегда отдавал честь конвою. Никогда не отвечали. Однажды, по ошибке, отдал честь тому, кого привезли. Светловолосый, красивый, как киноартист, — кивнул в ответ. Он запомнил. Потом и сам засомневался: может, из знакомых? Раз набрался храбрости и спросил одного. Тот сощурился подозрительно, но ответил: певец. С певцами он никогда не знался.

Он помнил светловолосого всегда, даже в тот день, когда умер Хозяин. Они бегали, таскали ящики... Ночью второго дня одного срочно вызвали наверх; тот кинулся, оставил ящик в каморке. Утром, зная, чем рискует, он перебрал дела — под барьером, на ощупь, обшаривал папки, как слепой. Спокойное лицо часового — над барьером, а внизу, на коленях, пальцы вскрывают папки — извлекают фотографии.

Ящика хватились через сутки. Пришли и, не заглядывая, поволокли во двор — к костру. Никто не догадался проверить его — рядового Ивана Полозова, русского, социальное происхождение: из крестьян. Он перетаскал домой, пачку за пачкой, но, разобрав, светловолосого не нашел. Потом его перевели. На стену повесил не сразу — через много лет. Сам не знал — зачем? Развешанные, они глядели, не кивая...

Он уперся на локти, тяжело трезвея... Заплата передернулась. Вот когда настигли… На лбу собрались капли и покатились к бровям. “Шпионить пришла, чертова кукла? — Таракан подымал лоснящийся от жира сковородник. – Медсестрой вырядили?” Мелким, старческим галопом, припадая на обе ноги, он кинулся к двери и, добежав, заложил на чугунный крюк.

“Если вы сейчас же, сию же минуту, — Инна отступала спиной к чучельной полке, — не откроете...” Он двигался на нее, держа засаленный сковородник. Не оборачиваясь, Инна нащупала маленькую собачью голову на подставке. Взвешивая ее на руке, она шла в атаку: “На стул! Я сказала, на стул!” — целилась тяжелым углом. Таракан затих. В два прыжка подскочив к двери, Инна откинула чугунный крюк и обернулась, торжествуя. Он сидел за столом, старый и смирный. Она уселась напротив.

“А старухе ты кто?” — “Внучка”, — ответила из упрямства. “Врешь ты все”, — он сказал и прикрыл рукой десны. “Ты другого корня — не старухина. Чужая ты им — не родня. Ты хи-и-трая! — Таракан оправился от пораже- ния. — А они — до-вер-чи-вые”. Помогая себе руками, он подымался со стула. Голые десны шевелились, приближаясь. “Ты — шпионка! — он гладил себя по щекам и бормотал несусветное. — Ты не на них — на меня похожа. Моего корня… Как две капли!”

Инна покосилась на тяжелую подставку. Гад! “Я на маму похожа, запомните это! Сейчас покажу”. Рука шарила за поясом. Вытащив, она сунула к его глазам: “Вот моя мама! Ну, можете сравнить”. Тараканьи глазки перебегали с фотографии на лицо. “Врешь ты все. Не похожа. Ты — жучка приблудная, а эта девка, — он ткнул в желтоватую карточку, — старухе — родня!” Красная, душная пелена застлала глаза. Инна шла на него, занося руку. Таракан отпрянул, заслоняясь.

Яростная волна уходила в землю. Инна прислушивалась к шуму на лестнице. “Ага! Явились, — его голос шелестел как ни в чем не бывало, — эти, напротив… Иди, иди”. Теперь можно было перейти площадку и, достучавшись, бросить старухе ее неправду — прямо в глаза, все, от начала до конца... Она пошла к двери. С порога обернулась: маленькие фигурки, презирающие Таракана, стояли за спиной. Рука, поднявшаяся к замку, замерла.

Инна возвращалась, еще сама не зная зачем. “Я — не шпионка. Понятно? Если не поверите, вот! — Из-за пояса она вытянула украденную фотогра-фию. — Отнесу куда следует и расскажу, как вы шпионите под дверью и развешиваете всяких!..” — “Ты... не шпионка, — голос слабый, не громче осы. — Отдай, они — мои”. — “С чего это — ваши?” — “Не отдашь, сам пойду в милицию: заявление оставлю, дескать, ты меня била. Уж мне-то поверят”. — “Ладно, — Инна подумала: свяжешься с психом, — давайте булавки, сама прикреплю”. Прикинула: ее карточка по величине точь-в-точь. Придерживая уголки, Инна проткнула булавками. Получилось отлично. Таракан подошел и погладил. Подслеповатые глаза не заметили подмены.

Старушечья дверь была в двух шагах. Она взглянула на запястье: короткая стрелка подходила к шести. “К черту!” — Отвернувшись от старухиной двери, Инна зашагала вниз по лестнице. Похожа — не похожа. Своя — чужая. Как с цепи сорвались. Будет им — и чужая, и своя.

В автобусе, забившись на заднее сиденье, Инна задремывала от тепла. Сейчас же приближались маленькие лица. За ними всплывал Таракан, шевелил голыми деснами… Сквозь дрему она видела звезду и принималась обдумывать просьбу: “Вели, чтобы я...” Играя гранями, звезда дожидалась терпеливо. Она, воссиявшая над миром, могла выполнить любое желание, стоило выбрать и попросить.

Во сне выбор казался ясным, потому что он был ее любовником, а значит, не мог быть отцом. Ясные слова вертелись на языке, но сквозь них проступали другие — тараканьи и старушечьи: “Их дети пришли за вами... потому что мы рождаемся другими... Ты — жучка приблудная... а они — доверчивые…” Инне казалось, Таракан и старуха говорили об одном.

Рыча на повороте, автобус подкатывал к универсаму. Инна открыла глаза и вспомнила: утром послали за картошкой. Мать дала деньги и холщовый мешок. Она сунула руку в карман и нащупала. Без картошки лучше не возвращаться — после скандала родители не в себе. Потребовали, чтобы являлась не позже девяти. Она взглянула на часы: “Успею. Время еще есть”.

КАРТОФЕЛЬНЫЙ МУЖИЧОНКА

Из-за крайнего флигеля выкатился приземистый мужичонка в рыжей ушанке. “За картошкой?” — он спросил одобрительно, кивнув на ее холщовый мешок. Инна качнула головой, глядя в сторону. На плоском лице новосела отразилось удовольствие. “И я. — Он вертел в воздухе пустой сеткой. — До обеда в универсаме не было — обещали завезти. Третий раз хожу, — он принялся объяснять. — Утром картошка-то была, но мелкая — я не взял. — Мужичонка заглянул Инне в лицо и снова завертел сеткой, как будто собирался ее закинуть. — Может, теперь повезет”. — “Так и ходите целый день?” — она с трудом удерживала злобу. “А как же, а как же!” Сетка тащилась за ним по снегу. Рыжая патлатая шапка хромала на один бок. “А если и сейчас не будет”, — она предположила мстительно. “Плохо, — он расстроился не на шутку, — без картошки-то скучно!” — и облизнулся. “Господи, — Инна думала тоскливо, — неужели они все такие?” Она повела глазами по бледным, оклеенным сероватой плиткой стенам. Плитка отвалилась местами: стены, покрытые красноватой кирпичной паршой.

У входа в универсам стояла очередь, и мужичонка пристроился Инне в затылок. Он переминался с ноги на ногу, согреваясь, и хлопал по бокам ватного пальто.

В универсаме картошки не было: ни мелкой, ни крупной. “На рынок придется, — встрял озабоченный голос, и, обернувшись, она увидела знакомую плоскую физиономию. — Придется, говорю, на рынок”. — “Далеко...” Она думала: явлюсь без картошки — будет скандал. Дешевле съездить. “Где ж далеко? На троллейбусе-то — к сбмому. — Он вертелся, ловко перебрасывая пустую сетку. — В троллейбусе тепло-о!” — Собачьи выпуклые глазки юлили. Инна поправила шапку и решительно двинулась к выходу.

Он догнал ее у остановки. Тяжело дышал, облизываясь. Троллейбус подошел скоро, но даже это малое время мужичонка не стоял на месте. Кружа у фонарного столба, читал обрывки объявлений. “Трехкомнатную на две — с доплатой, две комнаты на двухкомнатную”, — коротко докладывал и тер лоб. “Курятник твой на две конуры. Сейчас развернусь и уйду”. Но он уже затих у столба. В троллейбусе Инна пробилась в задний угол. Ее мутило. С самого утра — ни крошки. Старухина картофелина — не в счет.

“Нам — сейчас”. — Мужичонка стоял рядом. Лохматая шапка почти касалась Инниного лица. Она отодвинулась, сколько позволило место.

От рыночных дверей начинался фруктовый ряд, тянулся горками оранжевой хурмы — как из папье-маше. Инна вспомнила: в первом классе, на труде. Взять кусочек белой бумаги, разжевать, налепить на пластилин слюнявые катышки — слой за слоем, дать высохнуть и раскрасить. Снова подступило. Она сглотнула тошную слюну.

Овощной ряд пустовал. Инна едва разглядела единственного хозяина, стоявшего в дальнем углу над картофельной кучкой. Напротив него, едва видный из-за прилавка, суетливо переминался мужичонка. Он успел опередить ее и теперь складывал клубни в авоську. Она едва взбухла: картошки набралось килограмма два, но, когда Инна подошла, хозяин развел руками: “Кончилась”. Мужичонка облизывался, теперь, должно быть, от смущения. “Сейчас хвостом завиляет!” Он не завилял, но предложил показать дорогу до ближайшего овощного — совсем рядом: “А как же!”

Мужичонка шустро юлил впереди, оборачиваясь через каждые два-три шага, наверное, боялся, что Инна передумает.

В обещанном овощном было пусто, если не считать ссохшейся моркови, ссыпанной в ячейку за прилавком. “Закрываемся, закрываемся!” — раздался грубый голос из угла. “Может, морковочки? — Мужичонка высунулся сбо- ку. — Морковочки, а? Не имеет права гнать, раз уж вошли”. Уборщица прошла совсем рядом, кинув под ноги горсть опилок, как обрызгала. Инна попятилась, отступая к дверям.

“Я еще один знаю, за мостиком”. — Мужичонка успел забежать вперед. “А тот до какого?” — Она взглянула на часы: стрелка подходила к восьми. “До девяти”, — он отвечал торжественно, как будто сам установил магазинное расписание заранее и теперь пожинал плоды своей распорядительности.

За мостом, перейдя булыжную площадь, они свернули в узкую улочку. По правой стороне тянулось тихое, темное здание. “Ага, — он сказал, — казарма”. Из окна первого этажа, как дым из большой печи, валили клубы пара. Сквозь пар Инна разглядела широкую металлическую трубу, пропущенную прямо через окно. Из огромного раструба валили белые клубы. В морозном воздухе, едва коснувшись земли, они возносились до второго этажа и растекались над крышей. Под раструбом стоял пахучий густой столб. Сквозь запах наваристых щей пробивался дух каши. Клубы пара напирали друг на друга.

“Раз, два, три — горшочек, вари!” Она любила эту сказку с детства и теперь, вспомнив сказочные слова, вдруг подумала: “Все. Ничего не было”. Ни старухи, ни Чибиса, ни его отца. Зажмурившись, Инна внюхивалась в пар. Больше всего на свете ей хотелось белой масляной каши. Там, за стеной казармы, огромная повариха орудовала половником — мешала томящуюся гущу, склоняясь к медным котлам. “Раз, два, три!..” — вдохнув изо всех сил, Инна вступила в пахучий столб. Клубы заволокли с ног до головы. Голова кружилась. Мужичонка вился рядом, втягивая в себя обрывки белого пара…

В пахучем облаке голова становилась легкой. Она потянулась к раструбу и встала на цыпочки. Жилки под коленями дрогнули — тело, пропитанное белым паром, медленно возносилось над крышей.

Притулившись к водосточной трубе, мужичонка сидел, дожидаясь. Между коленями была зажата сетка с картошкой. Он поднял голову. Плоская физиономия вытянулась и заострилась.

Улицу перегораживала арка. Поднырнув, Инна вылетела на простор площади. Огромный собор выходил на все стороны света. Смиряя дыхание, она опустилась на землю. За приземистой оградой начинались ступени. В глубине за колоннами подымалась дверь, изрезанная множеством фигур. Чувствуя под руками швы каменных плит, она обогнула угол. В ногах бегали мурашки. Взмахнув руками, словно стала крылатой, Инна запрокинула голову и рванулась вверх…

Перед ней лежала ровная зеленоватая кровля. На этой высоте ветер был сильным. Впереди, на самом краю, высилась фигура, закутанная в каменный плащ. Темная птица, сидевшая бок о бок, цеплялась за складки плаща. Ветер, ударивший снизу, забился в высеченных складках. Каменная фигура дрогнула и подалась назад. Оттолкнувшись от ветра, Инна кинулась прочь. Предательская крыша грохотала по пятам. Добежав до высокой беседки, она укрылась за колонной. Грохот улегся. Набравшись храбрости, она выглянула.

Прямо перед ней, положив ладони на стебель огромной чаши, сидели два каменных ангела. Луч, падающий с неразличимой высоты, ударял в самый венчик. Он был прямым и сильным, как будто чаша сама испускала свет.

Дрожа какой-то неведомой дрожью, она взлетела и опустилась в самую чашу. Жар света и холод камня пронзали насквозь. Снизу, из-за краев, зеленоватые в отсвете луча, смотрели ангельские лики. Они были грубые и недвижные. На головах, не видные с земли, зеленели обручи, похожие на венцы. Острые крылья сияли в свете луча. С трудом оторвав глаза, Инна подняла руки. Небо остановилось. Ужас ушел в камень, дрожь унялась.

Она смотрела на расчерченный город. Три улицы летели стрелами от Адмиралтейства. Три стрелы ложились плашмя. Справа за крюком канала подымалась колокольня. Там, где лежала тяжесть купола, стояли вооруженные воины — гордая ангельская рать.

Вдали, в самом углу мертвого острова, ежилась проклятая каморка. Желтые голодные львы ходили по голым стенам. Старуха, Чибис, его отец… Каменные зрачки глядели непреклонно. Вскинув руку, она грозила безгрешному воинству, державшему подступы к последней сфере…

ЯД МЕРТВОЙ СОБАКИ

Под водосточной трубой, на том месте, где, скрючившись, ожидал мужичонка, стояла картофельная сетка. Инна оглядывала пустую улицу. Раструб иссяк. “Раз, два, три — больше не вари!” Остывая, он покрывался зеленоватым инеем. Картофельный мужичонка исчез. Если бы не сетка, можно подумать, его и вовсе... “Завел!” Крыша собора всплывала из обморока. Мысли клубились обрывками пара: “Иван Сусанин... Поздно… Надо выбираться...” Подхватив картофельную сетку, Инна побрела вперед. Фонарь, раздваиваясь, качался двумя венчиками. Направо, налево, в проем арки. Лишь бы убедиться, что ничего не было. “Сейчас, сейчас, — она бормотала, — теперь совсем рядом”.

Собор, освещенный во всех ярусах, возносился необозримой громадой. Два фонаря, напоследок качнув венчиками, сошлись в один. Инна стояла под фонарем, запутавшись в его тени, как в ветвях. Через дорогу, в двух шагах от соборной стены, лежала другая тень. Может быть, это была просто тень, тень кого-то, кто прятался за колонной. Инна шла, и надежда убывала. В двух шагах от соборной стены, вытянувшись к передним лапам, лежала мертвая собака.

Болотная кочка всхлипнула под ногами, когда Инна взялась за пики. Черный сгусток, белые глаза, кривой желтоватый оскал — мертвая песья улыбка. Тельце не больше битого кролика. Темное брюхо вывернуто наружу, задние лапы вытянуты.

Через прутья не достать — Инна оглянулась беспомощно. Обрывки, рас-творившиеся белым паром, собирались вместе. Собака. Ровно под каменной чашей. Безродная дворняжка. Жучка.

Непреклонные ангелы не удостаивали и взглядом. Эти, если что, отопрутся... Пусть попробуют! Инна напрягла икры, но жилы под коленями не натянулись. Она согнула колени: прыжок вышел сильным и упругим, ей показалось, что ноги зависли над землей. “Эй!” — крик получился слабым: упал, не долетев до стены. Ангелы светильника молчали. “Ах так! Ни в чем не повинного, — ухватившись обеими руками, Инна трясла ограду, — это вы можете! Глядеть как ни в чем не бывало!” Бессилие сковывало руки: подлые птицы не слышали ее бормотания. Красная ярость текла по рукам.

Руки упали, перебитые мыслью: Инна замерла, вспоминая. Ярость мешала сосредоточиться. “Как же это, когда так убивают…” Вспомнила. Жертва. Подлые птицы, обсевшие крыши. Так они предупредили ее. “Что, думаете, испугалась? Не на такую напали…”

За спиной сквер, там рыть нельзя — милиция напротив гостиницы. Оставался Александровский сад. Взяв за лапы, она тянула на себя. Ступень за ступенью. Собачьи лапы выскальзывали. Далеко не уйти.

Инна села и уперлась лбом в ограду. Картофельная сетка осталась с другой стороны. Просунув руки сквозь прутья, она дернула за лямки. Клубни посыпались и раскатились. Скатав пустую сетку, как чулок, она натянула на тощее туловище. Задние лапы торчали сквозь ячейки. Под ногой хрустнуло. Лапы волоклись по земле.

Кажется, она попала в розарий. Прямо под ногой — неглубокая рытвина. Ветки и сухие листья: осенний мусор. Снег лежал неплотно. Она хватала рогатые сучья, путаясь в ветках. Еловые иглы жалили, как скорпионы. Кровь шуршала в ушах, словно за спиной стрекотала саранча. Она рыла, не оглядываясь. Варежки, пропитанные снегом, стали липкими. Инна стянула их и бросила на дно ямы. Яма получилась как раз.

Она протянула руку и погладила. Розоватый тающий снег сочился с ладоней. Комья земли падали картофельными клубнями. Стягивая с роз, Инна подтащила колючий еловый ворох. Положив последний слой, она оглядела: еловые лапы лежали хорошо.

Инна встала и отряхнула колени. Теперь не доберутся. Грязь растекалась по рукам. Под грязью сочилось красное. Она обтерла мешком. Холстина была липкой и мокрой. Яд мертвой собаки… Если попадет в кровь — конец. Инна выбралась к фонарю и подставила ладони под свет. “Как же его? Новый человек… Базаров... Резал какую-то лягушку...” Оглянувшись, она принялась вылизывать ладони, пока не остановила кровь…

Родители и брат ужинали. На цыпочках Инна прокралась в комнату и включила телевизор. Экран занимался, расползаясь от точки. Далекая рубиновая звезда, горящая на Спасской башне, медленно выплывала из глубины. Инна ждала, что сейчас она заполнит всю ширину экрана, растянув по сторонам пять горящих лучей. Видимо, изменили заставку, потому что, скользнув в правый верхний угол, звезда показала Инне только три лепестка. За рамкой экрана скрывались два железных остова. Сжимая и разжимая пальцы, Инна подалась вперед и, дождавшись пунктирного сияния, зашептала:

Лети, лети, лепесток, через запад на восток,

через север, через юг, возвращайся, сделав круг,

лишь коснешься ты земли, быть по-моему вели, вели...

Инна знала, о чем надо просить. Enfant — самое страшное, что могло случиться. “Вели, чтобы я не была...” Верхний лепесток клонился, готовый обломиться в основании. Заглядывая в глубину эфира, Инна теряла секунды. Сейчас. “Их дети пришли за вами… Ты — жучка приблудная…” — Она застонала, собираясь с духом. Набрякшая трехпалая звезда призывно мигала, готовая выполнить правильное желание. Инна лизнула ладонь и, чувствуя, что гибнет безвозвратно, велела надувшемуся от крови лепестку:

Вели, чтобы я была не жучка, а его дочь!

Чернеющий лепесток скорчился разбухшей пиявкой. Злобная, оглушающая музыка, науськанная башней, кинулась на нее с экрана. Безудержные, необъяснимые помехи шли по эфиру: Спасская башня корчилась от злобы. Красный лепесток падал на камни площади.

Картинка погасла. По экрану бежали ровные линии. Борясь с помехами, станция переключила на Ленинград. Из эфирной черноты, как из дыма, явилась новая заставка: высокий заиндевелый собор. То, что казалось неописуемой громадой, стало маленьким и далеким. Безгрешные ангелы, поворотив нечеловеческие лица, глядели на Инну издалека. Теперь они были мелкими, как саранча. Ангельское воинство, одетое в солдатские шлемы, держало подступы к куполу. Сделав выбор, в котором гибли и она, и отец Чибиса, Инна грозила вооруженным ангелам пустым, сжатым до крови кулаком.

Глава IX. МУЖСКАЯ ТАЙНА

В последнее время отец изменился. Который вечер, зарываясь в рукописи, он просиживал за письменным столом допоздна. Заметив бумажное упорство, Чибис спросил о защите, но отец поморщился: “Назначат”. На листах, расползавшихся по столу, чернели ряды формул. “Что? Новая идея?” — Чибис приблизился и заглянул. Отцовские глаза сияли энтузиазмом.

Светлана в доме не появлялась. Об этом Чибис не заговаривал. С тайным облегчением он угадывал серьезную размолвку — следствие непонятной подвальной истории. Вставая из-за стола, отец бродил по дому мрачнее тучи, словно счастье, зажигавшее глаза, исчезало, стоило отвлечься от бумаг. О пропавшей фотографии он не спрашивал: может быть, не заметил? Неделю назад Ксения твердо обещала, что Инна отдаст.

Сегодня она затащила его в раздевалку, за сморщенные мешки, и, склонясь к уху, передала разговор с Инной. Выходило, что отец сам отдал Инне мамину фотографию, потому что признал необычайное сходство. Оглядевшись по сторонам, Ксения поведала об Инниной догадке: они — брат и сестра, то ли двойняшки, то ли близнецы, но Инну по какой-то причине отдали чужим. Ксения сказала, что давала слово, но Инна сама нарушила — не вернула. Самое главное заключалось в том, что она решила докопаться до правды. Это пугало Чибиса.

Возвращаясь домой — пешком через мост Лейтенанта Шмидта, — он обдумывал Ксеньин рассказ, вертел его так и этак. В иных обстоятельствах от Ксанкиных слов можно было отмахнуться. Теперь, когда в подвале что-то случилось, Иннина версия становилась единственно правдоподобной. Иного объяснения Чибис подобрать не мог.

Он затворился в комнате и развернул изрисованный обойный лист. Похоже, отец действительно скрывает правду. Чибис вспомнил морщинистый белый платок и ужас, с которым он повторял: “Предаст и погубит…” — Ксанкины безумные слова. Предательство и гибель. Здесь скрывалось тайное, пугавшее отца.

Вглядываясь в знаки, Чибис вдруг осознал: если Иннина догадка — правда, значит, все меняется. Появление сестры разрушало основы его тайной теории. Она сама могла обратиться к бабушке и выведать у нее тайну. Бабушка, укравшая невестку, не допустит смерти родной внучки.

Чибис сидел напротив круглой ниши, в которую забилось окно. Его посредничество становилось лишним, а значит, и Ксанка, и риск, и вакцина. Об этом Чибис думал с тайным облегчением: выбрав Ксению, он допустил ошибку. “Конечно, — Чибис складывал объяснение, — Ксанка не справится… Она — простодушная. Бабушка обведет ее вокруг пальца…” Он бормотал, избегая главного, потому что боялся себе признаться: если б все начиналось сызнова, в качестве новой матери он выбрал бы не Ксению…

Кисти рук налились пульсирующим жаром. Мысль сверкнула и сложилась. Он вспомнил: касаясь пальцами, Павел Александрович поворачивал ее лицо… Стены, уходившие под потолок, клонились сводами. Чибис сморгнул, стараясь спрямить кривизну. Комната не слушалась: пользуясь сгущением тьмы, она вероломно углубляла своды. “Господи… Что же я… Как же можно?.. Сестра”. Чибис склонил голову на руки и услышал звонок. Суетливо свернув обойный лист, он поднялся и пошел открывать.

Иннино лицо было бледным и тонким, как во сне. Сдерживая дыхание, Чибис посторонился. Не здороваясь, она прошла в комнату. Кисти рук набухли. Боясь выдать себя, Чибис спрятал руки в карманы. “Ты один?” — она спросила, отводя глаза. Чибис кивнул. “Поди и принеси ваш альбом”, — та, которую он выбрал, приказала ровным голосом. Чибис вспыхнул, но не посмел возразить. “Нет, постой”. Чибис замер в дверях. “Сначала я расскажу тебе одну историю. Со мной случилось странное, но это — не сон. Там, — Инна махнула рукой, — есть собор и ангелы. Они стоят на ужасной высоте. Мне, — тут Инна усмехнулась, и Чибис шевельнул кончиками пальцев, — все-таки удалось добраться. Они сидят у светильника, а я стояла на краю”. — “На краю чего?” — он переспросил. “На краю крыши, — она уточнила раздраженно, — но тогда я умела летать. Понимаешь, эти ангелы… Они — подлые. Что-то там караулят, какую-то тайну… Здесь, — она повела рукой по сте- нам, — спрашивать некого: или не знают, или врут. Так вот, эти ангелы догадались, что я доберусь до самого верха и все узнаю и тогда — что-то совсем изменится, только я не знаю — что”. Чибис молчал зачарованно. То, что она говорила, было сущим безумием, но за ним, словно новое солнце, загоралась еще непонятная правда.

“Я стояла совсем близко и видела, как они испугались, но я испугалась больше, потому что опускалось небо… Я сумела удержать”. Чибис вдохнул, набирая воздух. Инна остановила, подняв ладонь. “Удержать?” — он выдохнул эхом, узнавая свой сон. “Я видела их лица, я смотрела… Мне стало так страшно, что я не выдержала и прыгнула, но они сами струсили и подменили меня. Успели подменить бездомной собакой. Потом я нашла ее под стеной, но главное…” Чибис шагнул вперед, не вынимая рук. “…главное, это никакая не собака, а человек. Я узнала по глазам: сначала мы шли за картошкой, а потом они принесли его в жертву... Ты мне не веришь?”

Сон, который она рассказывала, становился все яснее и прекраснее. Во сне она умела летать, и не смеялась над ним, и говорила с такой непостижимой и щемящей отвагой, какой не бывает наяву. “Они думали, я буду прыгать и вилять по-собачьи, благодарить, что меня подменили, и больше не сунусь в их поганые тайны. Но я — не стану, потому что уже прыгнула, а значит, считай, У-М-Е-Р-Л-А.

Эти ангелы думают, что смерть — самое страшное. Они думают, их боятся все — и живые, и мертвые. Но это — неправда. МЕРТВЫЕ СТРАХА НЕ ИМУТ”. — Она опустила глаза. Чибис задрожал: он знал слова, которые она так страшно перепутала, но Инна прервала: “Теперь поди и принеси. Кое-что покажу”.

Чибис двинулся выполнять как во сне. Металлические застежки хрустнули: мальчик с теленком, прадедушка, прабабушка, бабушка… дед… Как же это? Когда-то в детстве фотография была в альбоме. Потом исчезла. Он спросил, но отец не ответил. “Стой”. — Инна остановила его руку, и рука залилась краской так, что рыжеватые волоски выступили на запястье. Иннины ногти были выскоблены до лунок — остались красные серпики. “Теперь ответь мне: это кто?” — Она вытянула из кармана и положила на альбомную страницу. “Откуда у тебя?..” Продолговатые глаза, нос, расходящийся от переносицы, надувшаяся нижняя губа. “Дедушка… Папин отец”, — забывая о горящих руках, Чибис поднял на Инну тающее лицо.

“То, что я напала на твоего деда, это случайность или везение. Я расскажу тебе, только не перебивай. Там таких много — одни мужчины, целая стена. Так вышло, что я оказалась у Таракана. То есть у одного старика. Этот старик что-то знает про всех. Он говорил глупости, дескать, дежурил у входа. Болтал всякое, я не поняла. Он был пьяный и взялся показывать фотографии. Когда дошел до этой, я подумала сразу: нос, губы, глаза — слишком сильное сходство”. — “Сходство с кем?” — Чибис перебил. Она помедлила, но ответила твердо: “С твоим отцом”. — “И что теперь?..” — “Теперь у нас с тобой есть зацепка. Мы вернемся и вытрясем из него всю правду”.

“Ты — моя сестра?” — он спросил жалко. Инна усмехнулась: “Ксанка разболтала?.. В любом случае я хочу знать правду: покажи мне документы о твоем рождении”. — “Документы? В смысле свидетельство?” — “А что, бывают другие?” — она глянула остро. “Ну, эти… Отец показывал: кусочки клеенки. Их вырезают в больнице. Пишут фамилию матери, время, когда родился, ну и… девочка или мальчик. Отец говорил, привязывают к ручке и ножке, чтобы не перепутать… В синем конверте. Я знаю, сейчас принесу”.

Чибис бросился в кабинет и принялся выдвигать ящики. Конверт лежал на крышке — верхним в стопке бумаг. Схватив за синий угол, Чибис кинулся обратно. Инна просунула палец, пробуя пустоту: “Здесь ничего нет”. Чибис глядел ей в глаза.

“Там, напротив Таракана, живет старуха, к которой ходит твой отец. Кажется, они знакомы давно, потому что эта старуха знает все. Я ничего не придумала: это она сказала, что родилась дочь. Нас перепутали или подменили. Я не знаю, по какой причине, но отцу отдали тебя”. Чибис вертел конверт: “Там... из больницы… было написано “мальчик”. Я видел сам... Я говорю правду!” Чибис шел по узкому гребню, чувствуя, что в любой миг его нога соскользнет и провалится в лабиринт. Она не могла быть его сестрой, потому что иначе… Пальцы, спрятанные в карманах, таяли и оплывали, как свечи.

“Хорошо, — Инна отрезала. — Если ты уверен, значит, так и было. На твоей клеенке было “мальчик”. Значит, сперва родился ты, а следом — я”. — “Слушай, — Чибис вдруг понял. — На моей клеенке… Ты сказала: на моей клеенке. Значит, нам нужно найти твою”. — “Здорово! — Инна восхитилась, и Чибис зарделся. — Я постараюсь к завтрашнему, а ты готовься. Встретимся тут, на вашей остановке”. Она назначила время.

Он кивал, но, завороженный ее словами, видел полог колыбели, в которую их положили вдвоем — новорожденных брата и сестру. Они лежали рука об руку — ее, с красными перевязками, его, с рыжеватыми волосками. Толстая веревка, сплетенная из красных нитей, хрустела, словно кто-то, может быть, их отец, раскачивал колыбель тяжелой рукой.

Чибис глядел на деда, как будто ждал помощи. Снимок, явившийся чудом, открывал другой путь. На этом пути тайна становилась мужской. Она сама сказала: там — одни мужчины, много, целая стена. То, что скрыла бабушка, можно разузнать через деда. “Мы должны попробовать еще раз. В прошлый раз ты была одна, и ангелы сумели подменить”. Инна слушала, не смеясь. “Я пойду с тобой и буду свидетелем. При мне они не посмеют”.

Колыбель качалась, захватывая все выше, словно чужая сила раскачивала Чибиса, не давая опомниться. Еретическая правда не требовала доказательств. В этой колыбели они лежали вдвоем, как два продолговатых камня, закутанных в белые пеленки. Обмирая, он поднял руку и коснулся ее лица. “Ду- рак!” — Инна отшатнулась.

БРЕЗЕНТОВЫЙ МЕШОК

Решительно шагая, она пыталась представить себе кусочки клеенки. Привязывают прямо к младенцу. По телевизору показывали детектив — сцену в морге: труп с клеенчатым клочком на ноге. “Интересно, — она думала, — тети-Лилиным, которые родились мертвыми, успели привязать?”

Перейдя линию, Инна свернула на Средний проспект. На тротуаре напротив кондитерской стояла белая машина. Прохожие обходили стороной. “Соседи, соседи вызвали…” — какая-то старуха говорила громко. Из ближней па-радной выступила процессия: два санитара тащили тяжелые носилки. На них лежал серый брезентовый мешок. Водитель вылез из кабины и распахнул дверь. Молодая докторша, зажимая нос платком, забиралась на переднее сиденье. “Совсем с ума посходили… Чего в неотложку-то звонить? Есть же специализированные”. — Она хлопнула дверцей.

“Кто-то умер”, — Инна отметила безучастно. Снова тошнило, и кружилась голова. “Надо что-то съесть”, — проводив взглядом отъезжающую машину, она свернула в кондитерскую. Две старухи вошли следом. Они были одеты как-то странно: распахнутые пальто поверх затрапезных халатов.

“Ой, не дай бог! Такая смерть…” Инна прислушалась. Старуха, встречавшая неотложку, давала объяснения. Другая прихлебывала из чашки, неопрятно подтирая рот. “Как представишь, один, на полу, почитай, целую неделю…” — она сокрушалась сочувственно. “То-то и оно! Один как перст. И за гробом — некому. Так и прожил жизнь — пустоцветом”. — Первая поджала губы, распространяя осуждение на всю прожитую жизнь. “Зато — уче-еный”, — ее товарка восстанавливала невидимую справедливость. “Это — да”, — старуха согласилась охотно. Ученость, признанная посмертно, не вызывала зависти. “Врачи-то как приехали, я и заглянула. Гря-язь… Клеенка рваная, банки из-под консервов… Так-то сосед был ничего, приличный. Здороваться, правда, забывал. Бывало, скажешь: здрасьте. Зыркнет, как петух — голову набок, а потом ничего, поздоровается”. — “Профессор, что ли?” — другая переспросила понятливо. “Вроде того, — старуха ответила не очень уверенно. — Правда, на вид неказистый — хлипкий какой-то. Портфельчик тоже рваненький. Вот у нас на втором — ни дать ни взять чистый профессор: Мария-дворничиха говорила, всегда первым здоровался. Тоже помер. А этот ходит, ходит с портфелем… Но книг у него! Я-то, не будь дура, зашла с милицией. Встала так скромненько, будто понятая. Уж я закон знаю: у них положено. Давно заведено. Теперь, конечно, не то. Раньше по полночи сидели. А этот, нынешний, и глядеть не стал. Чиркнул в бумажке. Но кни-иг! Чего они в этих книгах читают? Все умными хотят помереть… Полка на полке: так, так и так. — Старуха чертила руками. — Я еще, думаю, надо глядеть в оба, а то врачи эти — тоже интеллиге-енты. Раз-два — и в сумочку. Долго ли книжку-другую прибрать!” — “А, пусть бы и брали. Нет же у него никого. Кому достанется?” — “Не-ет, — старуха ответила важно. — Пока жив — пользуйся, помер — все государственное”. — “Ну да, ну да”, — товарка поддержала испуганно. “Ты-то должна его пом- нить! — старуха вроде спохватилась. — Сюда часто заходил. Бородавка еще агромадная. Чисто картошина — на полгубы”. Другая закивала.

Инна вспомнила смутно. “Неужели — ученый?” В памяти осталась бородавка и скомканный грязный платок.

“Вот я и говорю: захожу, вижу, на кухне санитар ихний тетрадку какую-то листает. Увидел меня, положил. Потом уходить-то стали, я — в кухню. Тетрадку эту прибрала: вдруг, думаю, чего важное. Может, родственники какие записаны — хоть позвонить, сообщить… Человек же… К себе пришла — полистала: глупости одни ученые. Про родственников ни слова. Надо бы вернуть, думаю, а потом, думаю, чего возвращать-то: тетрадка — не книжка. Не велика ценность — небось не продашь. Мне-то тоже не нужна: выбросить надо”. Старуха сунулась в карман, достала и пихнула на подоконник. Товарка не взглянула.

Тетрадь, лежавшая на подоконнике, манила Иннин взгляд: старик записывал перед смертью. Незаметно подбираясь поближе, она думала о том, что старики хитрые, знают всякое, о чем никого не спросишь… Она завела руку за спину. Старухи, увлеченные разговором, ничего не заметили.

“А нашли-то как?” — “Ужасти! Из-под двери понесло. — Старуха, укравшая тетрадку, прихлебнула с аппетитом. — Вонь несусветная. День хожу, другой хожу, думаю: крыса, что ли? Потом уж соседи вызвали. У нас, бывало, в деревне: крыса в подполе сдохнет и ну смердеть, хоть караул кричи. А тут вроде человек…”

Черствый коржик встал поперек горла. Чувствуя тошнотворный запах гнили, Инна выскочила, зажимая ладонью рот.

Глава X. ПРЕСТУПНЫЕ ПОДМАСТЕРЬЯ

Домашние спали. Она поднялась и зажгла ночник. Первое — отыскать клеенки, второе — прочесть записи. И то и другое следовало делать тайно. Ночью искать нельзя — родители услышат. Значит, Инна решила, начинаем с тетрадки.

По ногам несло холодом. Стена, выходившая на залив, совершенно промерзла. В углу у самого потолка выступили пятна инея, похожие на плесень. Она закуталась в халат и сунула ноги в тапки. Хабиб прошлепал по коридору — Инна узнала босые шаги. “Ты чего?” — Встрепанная голова сунулась в дверь. “Контрольная завтра”, — она буркнула, не оборачиваясь.

Тетрадь была не надписана — зеленоватая пустая обложка. Внутри желтоватая бумага — выцветшая. Теперь делают белую. Инна полистала и раскрыла наугад. Неровные буквы выглядели детскими. Она читала внимательно, вглядываясь в слова.

…Орден свободных каменщиков есть всемирное тайное братство, поставившее себе целью вести человечество к достижению земного Эдема, златого века, царства истины и любви. Наподобие каменщиков, которые заботятся о том, чтобы привести в совершенство каждый отдельный камень, обтесать его, обработать, а затем приступить к кладке здания, — масоны должны были заниматься воспитанием каждого сочлена.

Отдавая дань времени, а иногда подчиняясь воле единичных личностей, масонство восприняло в себя учения древних мистиков, средневековых теософов и алхимиков. Долговременное существование масонского ордена, широкое распространение учения среди различных народов привели к постепенному расколу первичного масонства — первоначальный принцип непротивления злу уступил другому, дозволявшему борьбу со злом силой.

Что-то такое на уроке литературы… Лев Толстой — непротивление злу насилием… В “Войне и мире” — какой-то Платон Каратаев: представитель народа, терпеливо сидел в уголке. Ни дать ни взять картофельный мужичонка… Она мотнула головой…

Помещения, в которых собираются братья-каменщики для производства своих работ, называются ложами. Для отличия каждой ложе присваивается свое название: 1) в честь людей, отличавшихся святостью жизни; 2) в память мифиче-ских божеств, как выразителей различных идей, — Осириса, Изиды, Латоны; 3) в память особо чтимых масонами символов — светоносного треугольника, Сфинкса, Пламенеющей Звезды.

“Работами” вольные каменщики называют совершение различных обрядов, как-то: прием в орден профанов и дальнейшие посвящения в более высокие степени; инсталляции, т. е. учреждение и освящение новых лож; столовые ложи или братские трапезы; усыновление младенцев; траурные ложи в воспоминание об усопших братьях.

Справедливою и совершенною признается всякая ложа, получившая право на существование от какого-то высшего масонского правления, так, чтобы соблюдено было преемство и она явилась бы новым звеном неразрывной братской цепи. В противном случае самовольно образовавшаяся ложа, как бы стары и правильны ни были ее уставы, называется самочинною, незаконной, побочной.

Коренными степенями масонства считаются три: ученическая, товарище-ская и мастерская. Покровителем этих степеней почитается Иоанн Креститель как проповедник духовного возрождения. Три степени, непосредственно следующие за иоанновскими, обыкновенно называются шотландскими или андреевскими. Они служат переходной ступенью к рыцарским, тамплиерским или розенкрейцерским.

К посвящению в ложи допускались лишь лица, исповедующие господствующую в стране религию.

Инна чувствовала, что упускает что-то важное — теряет нить. Старик, писавший о тайном братстве, путался во временах. То обращаясь к настоящему, то откатываясь в прошлое, он представлял свой союз в виде всесильной организации, управляющей народами на протяжении долгих веков. “Неужели до сих пор?..” Она натянула капюшон на голову и сунула пальцы в рукава.

В иоанновской ложе первой ученической степени стены занавешивают голубой тканью, натянутой посередине комнаты на шнуре. Тут же на возвышении располагается престол, масонский жертвенник, за ним — кресло управляющего ложей. Престол и кресло осеняет балдахин, испещренный золотыми звездами. На престоле покоится раскрытая Библия — на Откровении от Иоанна.

Возникновение предания об убийстве великого мастера, строителя Соломонова храма, относится к началу XVIII века. Суть предания такова: ленивые, нетерпеливые и алчные подмастерья пожелали не по заслугам, а силою добиться высшей заработной платы, которая выдавалась только мастерам. С этой целью подмастерья напали на Адонирама, дабы под угрозой смерти заставить его выдать тайну мастерского слова и знака, зная которые они могли получить желанную плату. Ударами масштаба, наугольника и молотка Адонирам был убит, но не предал тайны.

По позднейшим толкованиям, под убиенным мастером разумелись все мученики идеи…

Старик, написавший про убиенного мастера, лежал в морге с клеенчатыми бирками на обеих ногах. Бородавка, безобразившая нижнюю губу, чернела на мертвом лице. Инна полистала вперед, торопясь узнать главное: где и каким образом можно найти это тайное братство, члены которого умеют повелевать Добром и Злом.

Каждая масонская степень имела свой тайный знак, особое прикосновение и особое слово. По этим знакам масоны соответствующих степеней могли опознать своих сочленов. Примеров этих знаков множество. Вот лишь некоторые из них: знак первый — земли: наклонив слегка голову, провести по лбу ладонью правой руки, отогнув большой палец; знак второй — воды: приложить правую руку к сердцу и, протянув ее на уровень груди, внезапно опустить, как бы делая приветствие; знак четвертый — огня: сплести все десять пальцев ладонями наружу и закрыть ими лицо…

Она наклонила голову, оттопырила большой палец и провела по лбу правой ладонью… Тогда он сделал по-другому. Она положила ладонь на горло и взяла себя под локоть. На площадку вышел худой человек: оглядел и распахнул дверь. “Вот оно что…” — Инна прикусила губу.

Она листала назад, проглядывая строки. Так, голубая ткань, подвешенная на шнуре. В той комнате занавес был темно-синим. За ним — старушечье кресло. Отец Чибиса приходил к старухе. “Господи, — Инна свела ладони, — неужели — она?”

Не может быть. Старуха — сумасшедшая. Она листала, пытаясь найти верную зацепку. “…Правды и истины…” Старик, теребивший бородавку, подчеркнул эти слова. Инна силилась понять разницу: на ее взгляд, эти слова означали одно и то же…

Она встала и вышла на кухню. Из крана сочилась вода. Инна нагнулась и сделала большой глоток. Ледяной холод свел десны. Детское нетерпение росло в груди. Снова она стояла у ледяного края, чтобы, оттолкнувшись, сделать шаг. Если братство каменщиков сохранилось, значит, его можно отыскать. Она вернулась в комнату и взялась за тетрадку. Глаза поймали “любовь к смерти”. Смерть, которую она знала, жила на кладбище…

“На кладбище…” — Инна закрыла тетрадь и прижала к груди. Теперь она думала о старике с нежностью, как будто стала внучкой, горюющей о смерти родного деда.

АБСОЛЮТНОЕ ЗАБЛУЖДЕНИЕ

От низкой пристани у подножья сада тянулись цепи вмерзших в лед шагов. Две, натянутые ровно и сильно, накрепко сковывали берега. Третья делала петлю к мосту, как будто провисая под тяжестью черной полыньи. “Налево пойдешь...” Небо было пустым. За спинами генеральских домов оплывали свечи минаретов. Орест Георгиевич встряхнул запястье: был третий час. На последней ступени гранитного спуска он стоял, медля.

Отец, давший ему имя, был чужд снисходительности. Высокомерен и неуступчив. Любил повторять, что любит свою страну. “Хороша любовь! — Орест Георгиевич мотнул головой. — Взять и воскресить вождя…”

Слегка припадая на левую ногу, Орест Георгиевич двинулся вдоль ограды; давило щиколотку, словно замкнули в железо. Деревья, лишенные листьев, тянули к небу голые стволы. Сквозь остовы виднелись ящики статуй, похожие на дворницкие будки. Самих статуй видно не было. Он представил себе фигуру — каменный женский торс. Родина-мать. Из тех, что всегда оставляют наследство. Антон ничего не знает. Как будто живет в другой стране.

Над Марсовым полем блуждал газовый болотный огонек. Орест Георгиевич дошел до замка цвета брошенной перчатки: стены, подернутые красноватой изморосью, темные подтеки на фасаде. “Любил ритуалы. Однажды сказал: доведись родиться в Средневековье, стал бы рыцарем или масоном…” Орест Георгиевич прислушался к пустому сердцу, дожидаясь, когда хлынет.

Боль в сердце тускнела. “Эх!” — Орест Георгиевич вспомнил о выходке с чернильницей. Грубо и глупо. Над входом в улицу Пестеля высился стеклянный купол. “Павел смолчал, не напомнил… Черт бы побрал его великодушие! Но в чем-то он все-таки прав: нервы ни к черту. Если попаду к врачам — миндальничать не станут…” Вдобавок близкое обсуждение на кафедре — что-то вроде разлития желчи. Все-таки Павел связан дружбой. Наблюдать за его лицом. “Если скажу не так, проявится”.

Орест Георгиевич заметил, что думает о Павле как о сообщнике. Непонятно, с какой стати. Павел сказал: к себе надо — снисходительней. Не сцепление неслыханных бед — цепочка несчастливых обстоятельств, которую, взявшись за звенья, требуется разъять. Он сплел пальцы и дернул.

Подходя к парадной, Орест Георгиевич ни с того ни с сего вообразил, что попросят снять рубашку. Как будто и вправду шел к докторам.

Он постучал и, дождавшись, когда откроют, помедлил, но подал знак. Прямоволосый смотрел почти безучастно: то ли не узнавал, то ли следовал их дурацкому ритуалу. Наконец он отступил. Орест Георгиевич вошел в квартиру.

Занавес в гостиной задернули во всю ширину. Здесь не было ни души. Из дальнего угла доносились голоса, приглушенные складками. Навстречу никто не вышел. Орест Георгиевич приподнял лазоревую ткань, подошел к угловой двери и прислушался.

“Что до меня, — говорили старческим голосом, — я положительно думаю, что вопрос о бессмертии следует отделять от вопроса о смерти. У нас же почему-то считается, что смерть — необходимое и достаточное условие бессмертия, которое получают… — голос усмехнулся, — как пайку”. — “Вы хотите сказать, что сама по себе смерть не влечет за собой бессмертия?” — вступил другой голос. Орест узнал Павла. “Смерть вообще ничего не влечет. Сама по себе она — последнее в ряду земных обстоятельств и с этой точки зрения всегда имеет причину. Уж я-то знаю. Нагляделся!” — старческий голос рассуждал неторопливо. “Но что же делать с извечным человеческим желанием? Человек, черт бы его побрал, желает достичь бессмертия. При определенных обстоятельствах ради этого он соглашается умереть”, — Павел возражал горячо. “У вас ангельский подход, — тон собеседника был абсолютно серьезным. — У меня же — подход старика. Но поскольку старик есть падший ангел, значит, по известному логическому закону, у нас с вами могут обнаружиться точки пересечения”. В ответ Павел засмеялся ласково. Орест Георгиевич застыдился своей нарочитой медлительности.

Дальняя комната, в которую он входил впервые, больше напоминала приемную, нежели жилое помещение. В отличие от гостиной, она была обставлена со старомодной тщательностью. Три черных кожаных дивана стояли у самого входа — покоем. На одном, кинув руку на глянцевый валик, сидел Павел. Орест оглянулся, ища его собеседника.

В углублении капитальной стены на месте дровяного камина был устроен электрический, внешне напоминавший старинный. С обеих сторон его окружали изящные колонны, по виткам которых ходили холодноватые отсветы. Темный экран отодвинули в сторону, к сбмому, на одну ступень, возвышению — там стояло глубокое вольтеровское кресло. Оно было затянуто холщовым чехлом. В кресле утопал старик. Лицо, скрытое в полусвете, поражало мертвенной бледностью. В остальном Орест не нашел ничего необычного: залысина, высокий лоб, близко посаженные глаза.

Старческая рука потянулась к настольной лампе, контурами похожей на керосиновую — высокий рожок и плафон, изукрашенный тончайшим золотым узором. Старик повернул рычаг, словно подкрутил фитиль. Подхватив под локоть, Павел подвел и представил: “Прошу любить и жаловать: мой друг Орест Георгиевич. А это, — поклон в сторону кресла, — доктор Строматовский”. — “Вы — врач?” — все-таки Орест Георгиевич не скрыл удивления. “Ожидаете невнятной латыни и обращения коллега? Увы! Официально я считаюсь доктором химии, но, говоря между нами, числю себя по ведомству генетиков. Слыхали о слугах этой продажной девки?” — Строматовский улыбнулся тонко. “Приходилось”, — Орест Георгиевич отвечал понятливо. “Дай бог, — Павел подхватил беседу, — чтобы у всех продажных девок были такие преданные слуги. Я бы сказал — рыцари”. Он воздел указательный палец. “Рыцари со страхом и упреком, — Строматовский проворчал недовольно. — Вы ведь тоже естественник?” — доктор менял тему. К собеседнику он обращался с церемонной дружелюбностью. “Химик”, — Орест Георгиевич решил быть лаконичным. “И что же, достигли успехов?” Орест Георгиевич пожал плечами неопределенно.

Доктор поднял руку: три пальца сухой кисти были вытянуты вперед, два — сведены. Он шевельнул вытянутыми, словно сбрасывал с вопроса шелуху: “Есть ли что-либо в ваших трудах, в чем вы превзошли предшественников?” Глядя на сухие твердые пальцы, Орест Георгиевич ответил: “Нет”. — “Завистники? Чья-нибудь злая воля? Может быть, вас преследуют?” Орест Георгиевич замечательно понял старика. “Завистники — вряд ли. Преследовать не за что”, —ответив, он взглянул на Павла украдкой.

“Неужели вы всерьез полагаете, что преследующим нужен предмет?” — голос раздался из-за спины. Орест Георгиевич обернулся. “Здесь необходимо и достаточно двух действующих лиц: кто и кого, — в комнату входил хозяин. — В этом последняя истина греков: дух Ананке. Судьба преследует героя”. — “Тем более, — Орест кивнул вошедшему. — Увы! Я не чувствую себя героем”. — “Значит, — Павел глядел дружелюбно, — учитывая имя — эринии… Если верить Эсхилу, эти милые старушки преследуют твоего предшественника за пролитие материнской крови. Ничего не путаю? Да… Там еще вмешался дельфийский оракул: приказал отомстить за смерть отца”.

“Между нами говоря, ваш Эсхил — неисправимый романтик, — хозяин перебил. — Надо же! Выдумал суд старейшин, лишь бы оправдать своего любимчика. Лично мне Еврипид ближе. Все как в жизни: ни тени героического ореола. Главное действующее лицо — душевнобольной человек”.

Орест обернулся растерянно. Строматовский перехватил его взгляд: “Ну, ну… Бог с ней, с мифологией! Кто старое помянет…” Орест Георгиевич отвел глаза.

Доктор переждал неловкое молчание. “Ваш друг, — он счел возможным продолжить, — сообщил нам о том, что в вашем доме сохранилась редкая рукопись — так сказать, досталась в наследство. Павел Александрович сказал, что вы не станете возражать, если мы — в своем сугубо узком кругу — ознакомимся с ее содержанием”, — интонация приподнялась вопросительно. “Боюсь, он ввел вас в заблуждение”, — Орест Георгиевич ответил твердо. Глаза старика сверкнули испуганным дружелюбием. Орест подумал: иезуитским.

“Если так, примите мои нижайшие извинения. Поверьте, если б знал…” — Он развел сухими руками. Орест махнул рукой. “Благодарю вас, — старик за-смеялся беззвучно. — Вы — покладистый собеседник. Теперь это редкость, как отменное вино”. Строматовский покосился на Павла. Орест Георгиевич подумал, что здешним собеседникам далеко до единомыслия.

Он опустил взгляд и поднял, услышав прямой вопрос: “Что самое интересное в истории?” — “Люди, — ему показалось, что удар отбит чисто. — Их чувства, желания, побуждения”. — “Чувств пять, желания определены, побуждения однообразны. Будь по-вашему, все науки окончились бы на Аве-ле”. — Расцветая, старик казался моложавее. Боль ушла. Беседа становилась особенным, самодостаточным удовольствием. Орест бросил руку на спинку дивана и приготовился возразить.

“Вы, доктор, хотите сказать, что люди как элементы истории вас не интересуют?” — Павел опередил. Сухая рука поднялась. “Мне интересен любой человек, но только как носитель собственного заблуждения, причем заблуждения не любого, а лишь того, которое передается по наследству. Именно в этих заблуждениях скрываются зерна истины, и я — как петух — стремлюсь их склевать. — Он склонил голову набок. — Впрочем, можно сказать и по-другому: люди выдыхают заблуждения. Я же их вдыхаю, перерабатываю и выдыхаю истину. Exsufflatio — insufflatio.* Лист, вдыхающий углекислоту и тем спасающий человечество. Вам, как естественнику, это сравнение должно быть близким”.

“Добрались до латыни. — Орест Георгиевич любовался светящимся камином. — Можно ли быть уверенным, что именно в заблуждениях присутствует истинное зерно?” — он спросил, размышляя. “Нет, нет. — Строматовский покачал головой. — Поверьте, все куда серьезнее… Истина, проходящая первую фазу своего земного развития, собственно, и называется заблуждением. Точнее, так ее называют люди, наблюдающие процесс со стороны. Взять хоть Иисуса. Первых его приверженцев недальновидные римляне карали как носителей злостного заблуждения. Их считали абсолютно заблудшими именно на том основании, что они брались проповедовать абсолютные истины”. — “Вы верите в Бога?” — Орест Георгиевич вскинулся изумленно. “Отчего же — в Бога? Я вообще верю в богов”. Старик сидел спиной к черненой лампе. Орест Георгиевич не мог видеть его лица.

“Конечно, человечество в массе своей рационально: в обыденной жизни мы редко сталкиваемся с абсолютными заблуждениями. Приходится довольствоваться относительными. Вот почему я отдаю предпочтение тем заблуждениям, которым привержены большие группы людей — точнее, целые поколения. В каком-то смысле рассчитываю на переход количества в качество”. Орест Георгиевич поморщился. Старик уловил: “Да, да, мне тоже не нравится. Понятие поколения — весьма условно. Но надо же как-то членить умерших и живых”. — “Не понимаю, — Орест поднялся с дивана, — чем на практике может помочь изучение общественных заблуждений? Как правило, они весьма примитивны”. — “Не скажите… — Строматовский покачал головой. — Хорошее заблуждение можно соотнести с контекстом эпохи — посредством ключевых слов. В случае удачи мы нащупываем средостение эпохальной истины — если, конечно, предположить, что каждая эпоха носит под сердцем свою собственную истину”. — “И какую же, вы полагаете, носит наша?” — Орест Георгиевич подхватил заинтересованно.

Беседа начинала новый виток. Павел поднялся и подошел к камину. Красные электрические зигзаги высветили коллаж, висящий на стене выше колонн: высокая башня, увенчанная звездой.

“К сожалению, в этом смысле наша эпоха — не из лучших, — старик продолжил неторопливо. — Ее истина соткана из противоречивых заблуждений. Те, кто живет в настоящее время, — непримиримые враги. Одни проклинают нынешнюю власть, другие ей верно служат, считая незыблемой и вечной. И то и другое — заблуждение. Однако в их противоречии можно нащупать нечто общее, я имею в виду — сам предмет. Власть — вот ключевое слово. Впрочем, сложные вещества — не область ли ваших собственных изысканий?” — “В таком случае, — Орест успокаивался, — рискну продолжить: заблуждения — насыщенный раствор. Поставьте на огонь, и стенки покроют крупицы истины”.

Смеясь, старик растягивал рот по-лягушачьи. “Видите, вот мы и условились: мой петух — аналог вашей реторты. Впрочем, вы — точнее. В поисках истины главное — огонь. — Теперь он не смеялся. — Но в этом-то и проблема. Поди-ка разведи его под сердцем! — Лягушачья шкурка сморщилась. — Боюсь, это под силу лишь молодым”.

“…Но, как ты тепл, то изблюю тебя из уст моих”. — Хозяин, сидевший

в углу, поднялся и поднес металлический шар на ножках. Снизу они повторяли форму лап, сверху заканчивались миниатюрными головами. В полумраке Орест Георгиевич всматривался, любуясь: лев, медведь, кажется, барс и еще один,

с рогами, — звериные головы по всем четырем сторонам. Из бока шара был выведен кран с поворотным ключом. Снизу крепилась спиртовка, которую хозяин, чиркнув спичкой, разжег. Синеватый болотный огонек забился под днищем.

“Беда в том, — Строматовский смотрел в огонь, — что обе стороны действуют односторонне и этим самым впадают в методологическую ошибку. Одни стоят за то, что систему нужно разрушить, другие силятся найти способ удержать ее в прежних рамках любой ценой. Выдумывают всяческую ерунду вроде Продовольственной программы и, кажется, сами в это верят… Кстати, о Продовольственной программе: помните несчастного фараона, которому приснился сон про семь коров?” — старик свернул в сторону неожиданно.

“Да, что-то такое… Сначала семь полных, потом еще семь, но тощих…” — Орест Георгиевич припоминал. “Вот-вот. В фараоновом сне тощие пожрали полных. Сновидец пришел в недоумение и обратился к волхвам. Увы, те не сумели объяснить. В конечном счете вмешался Иосиф и свел всю историю к плодородным и неплодородным годам. Этим объяснением правитель охотно удовлетворился и приказал закладывать зерно в житницы, — как говорится, впрок. С сельскохозяйственной точки зрения решение верное, но с точки зрения будущего системы все закончилось довольно печально…”

“Немного грога?” — Хозяин приподнял крышку шара. Тяжелый гвоздичный запах хлынул через край. Чистые грани стаканов вспыхнули багровым. Густая жидкость обожгла губы. “Моего отца расстреляли, когда мне было, кажется, тринадцать”. — Мускулы под глазами дрогнули. “Кажется? Простите. — Строматовский коротко взглянул на Павла. — Да, да, понимаю… Конечно, ни времени, ни места смерти... В советской трагедии все приносят вестники, — он говорил печально. — Что-то нарушено в механизме. Из всех античных единств осталось одно — единство действия”. — Он провел сухой рукой по лицу.

“Я хочу сказать, — Орест Георгиевич выпрямил спину, — что сын расстрелянного не может рассуждать непредвзято. Эту цепь просто так не разомкнуть”. — “И все-таки ваш отец оставил рукопись”. — “Да, это правда. В ней — свидетельство его заблуждений. Наверное, они характерны для его поколения, но я, его сын, не могу разглядеть в них истины”. Руки, сведенные в замок, распались.

Павел приблизился и подал рукопись. Все это время она лежала на каминной полке. Орест Георгиевич принял. Пальцы разглаживали края — непокорные листы сворачивались в трубку. Четыре пары звериных глаз безучастно смотрели по четырем сторонам света. “Я думаю, отец отдавал себе отчет в том, что заблуждается. Во всяком случае, он собирался сжечь”. — “Но после все-таки сшил”, — Павел возразил настойчиво.

“Ваш отец нащупал главное: узкое место всей системы. Он почувствовал совершенно отчетливо: судьба, преследующая страну, требует создания нового человека. Человек ветхий создан по образу и подобию. Иными словами, умеет отличать Добро от Зла. С новыми задачами он не справится — эта нечеловеческая система не по нему”. Склоняя его к сотрудничеству, Павел говорил обратное: ратовал за возвращение к советскому энтузиазму. Похоже, Орест думал, Павлова песня — для новичков. Сейчас они заговорили серьезно — не иначе, обдумали и сочли его достойным.

“Если вы, — Орест Георгиевич терзал рукопись, — считаете систему нечеловеческой, не проще ли согласиться с ее противниками и поставить на ней крест?” Доктор засмеялся, прикрываясь ладонью. Сквозь высохшие пальцы Орест разглядел сероватые десны, которым не хватало зубов.

“Поверьте мне: эта система — вечна. В заблуждениях ее сторонников присутствует доля истины. Проще создать нового человека, чем ее демонтировать. То есть, формально говоря, то, что построено, демонтировать можно. Но система как таковая все равно останется. Больше того, полезут такие последствия, с которыми уже никто не справится”. — “Мы — великая держава. На том и стоим. Незачем забирать у народа его игрушку”. — Павел выпил.

Не поднося стакана к губам, доктор любовался багровыми гранями. Слабый пар стоял над жидкостью, словно исходил из его руки. “Половинки распавшегося мира смотрятся одна в другую… У вашего отца, кажется, так? Это — главная истина нашей эпохи. Мир действительно распался. Но главное в том, что необратимо распадается Империя. Если не остановить — конец”. — “Ну и шут с ней! — Орест Георгиевич отрезал. — Пусть себе распадается. Не велика потеря!” Опуская глаза, он думал о том, что позволяет себе излишнюю горячность.

“Вот здесь вы, боюсь, ошибаетесь, — доктор возражал ласково, словно обращался к больному. — За последние десятилетия наша страна окончательно превратилась в синоним ее системы. Коллапс системы приведет к полному разложению. Не то чтобы СССР исчезнет физически. На карте мира он до поры останется, но с каждым годом будет отступать в прошлое, как все гибнущие цивилизации. Я же, подобно вашему отцу, желаю, чтобы эта страна жила вечно. Я хочу, чтобы наш Рим обрел заслуженное бессмертие. Увы, оно не обретается ценою смерти. Мы — последнее поколение, которое может для этого потрудиться. Те, кто идет за нами, не шевельнут и пальцем. С самого рождения они чувствуют себя отчужденными; возвращаясь к недавней терминологии, они — космополиты. Их истины горят отдельно от судеб страны”.

“Насколько я помню, — Орест Георгиевич поморщился, — этот термин имел национальную подоплеку”. — “Ви-идимость. — Доктор махнул ру- кой. — В те годы, я имею в виду конец сороковых, Сталин был болен. Тяжелая паранойя. Но суть он все-таки ухватил: в таких делах евреи, можно сказать, застрельщики. Взять хоть диссидентов. Евреи среди них — в большинстве”.

“Вы — антисемит?” — Орест Георгиевич поинтересовался брезгливо. “Этот вопрос, мой друг, вас недостоин. — Старик нахмурился. — Я — теоретик. Мое дело — анализ реальности. Реальность же, увы, такова: не знаю, насколько осознанно, но Гитлер и Сталин двигались в одном направлении — из всех народов, доживших до наших дней, евреи — носители самой ветхой традиции, иными словами, они — воплощение ветхого человека. Ветхий человек препятствует рождению нового”. — “Вам… — Орест Георгиевич дернул плечом, — мало принесенных жертв?”

“Ну кто, кто говорит о жертвах? — Павел вмешался решительно. — Речь о строго научной задаче: обеспечение будущего страны. В этом деле несть ни эллина, ни иудея. Тебе же сказано, — он не сдерживал раздражения, — решая вопрос впрямую, Сталин и Гитлер совершили страшную ошибку. Это чудовищное заблуждение нашего века, но мы обязаны извлечь из него зерно истины”.

“В двадцатом веке, — хозяин вступил мягко, — особая история. Это вам не выбор между Добром и Злом. Взять хоть мировую войну: мир предпочел помогать коммунистам. Все-таки — меньшее из зол”.

“Я уж не говорю об атомной бомбе… Где бы мы были с твоим чистоплюйством, если б не сумели ее создать!” — проворчал Павел.

“Что касается выбора, тут тоже не все гладко, — казалось, Строматовский размышляет вслух. — Во время войны коммунизм действительно представлялся меньшим злом, но, если брать в исторической перспективе, кто знает… Во всяком случае, коммунизм обещает стать злом вечным”. — “Новое воплощение Дьявола?” — ступая на почву метафизики, Павел воодушевился.

Орест Георгиевич терял нить. Теперь он чувствовал страшную усталость, отвлеченный разговор съедал последние силы. “И как вы себе это представляете? — каждое слово давалось с трудом. — Положим, вещество будет создано; вы планируете подвергнуть обработке всех? Что-то вроде газовых камер?” — “Дались тебе эти газовые камеры!” — Павел вспылил.

“Я понимаю вас. — Старик поглядел на Павла осуждающе. — Нет, обработке, как вы изволили выразиться, будут подвергнуты далеко не все. Больше того, я уверен: только осознанный выбор. Что-то вроде люстрации. Процедура для тех, кто желает занять руководящие посты. Особое условие для успешной карьеры. Остальные, ведущие частную жизнь, — ни при чем”.

“Вот-вот, — Павел подхватил, — как вступление в партию. Никто никого не заставляет”. — “Ну, в партию-то как раз…” — “Брось! — Павел поморщился презрительно. — Тот, кто действительно не хочет…” Орест опустил глаза.

“Позвольте, — старик вернулся к рукописи, — я предвосхищу ваш следующий вопрос: вы хотите узнать, почему, воспользовавшись заметками вашего батюшки, мы не можем продолжить расчеты сами? Увы, наш круг слишком узок. В нем нет настоящего химика, владеющего современным научным аппаратом”.

“А вы?” — Орест Георгиевич обратился напрямик. “В сравнении с вами я — алхимик. Могу сформулировать задачу, но не умею решить. Ваш отец, похоже, пошел дальше — сумел сделать решающие наброски. Для таких, как мы с ним, система стала пилой: отхватила нас, как сук, на котором сидит. Мне, в сущности, повезло в одном: меня они взяли позднее. Но все равно на все их глупости у меня ушло двадцать лет. Срок нешуточный — за это время наука ушла далеко вперед. Во всяком случае, мне не догнать”.

“Не понимаю. — Орест Георгиевич хмурился. — Вы, пострадавший от системы, желаете ее спасти?”

“Когда я говорю о заблуждающихся, — Строматовский поднял стакан, — из этого скорбного списка я никак не исключаю себя. С рациональной точки зрения мои мечты безумны. Но в том-то и дело, что истина чуждается разума, во всяком случае моя”. — “Что до меня, боюсь, я принадлежу другому поколению и не могу сочувствовать вашим мечтам”. — “Поверьте, это не так, — голос Строматовского увещевал. — Если разрешите, я с легкостью докажу вам обратное”. — “Извольте”. — Орест Георгиевич выпрямил спину.

“У вас ведь, кажется, есть дети?” — доктор осведомился заинтересованно. “Да, дети… То есть сын”. — “Я задам вам один вопрос, а вы постараетесь ответить мне правдиво. Идет?” — тон Строматовского стал почти залихват-ским. “А если солгу?” — Орест Георгиевич сжался, но попытался ответить в тон: сейчас иезуитский старик спросит про девочку. Павел, конечно, рассказал. С самого начала они имели это в виду — приберегали напоследок. Чтобы принудить к сотрудничеству.

“Стратегия вытекает из задачи. Хотите закоснеть в своем заблуждении, можете лгать”. — “Вы стерпите, если я солгу?” — “Я? — доктор глядел отрешенно. — Поверьте, я и не то стерплю… Однако, если задача в том, чтобы нащупать звено, связующее отца и сына, ложь категорически противопоказана. Кроме того, она вам попросту не поможет”. — “Спрашивайте”, — решившись, Орест кивнул.

“Итак, я хочу, чтобы вы ответили мне на один-единственный вопрос: сообщили ли вы своему сыну, как погиб ваш отец?”

“Но он… Мой сын школьник…” — Орест Георгиевич хрустнул пальцами. “Благодарю. Ваш ответ исчерпывающий”. — Обернувшись к лампе, Строматовский прибавил света. Свет, хлынув сквозь вязь узора, залил капители колонн и лег на темный коллаж. Звезда, венчавшая башню, широко раскрылась — полной пятипалой горстью. “При чем здесь?.. Какое отношение?..” — Орест Георгиевич не мог отвести глаз.

“Прямое. — Доктор улыбался победительно. — Если бы вы желали гибели страны, своему сыну вы открыли бы правду”. — “Не хотите ли вы сказать, что, узнай мой сын правду, это погубит страну?” — Орест Георгиевич усмехнулся растерянно. “Именно, именно, — доктор не отвечал на усмешку. — До тех пор, пока дети ни о чем не знают, у нашего Рима остается шанс. Жаль, я не доживу до того времени, когда вы убедитесь в моей несомненной правоте”.

“Вы, — Орест Георгиевич решился, — работаете на… них?” — “Ну, что же это такое! — Доктор улыбнулся, разводя руками. — Стоит родиться плодотворной идее, и все лавры — комитетчикам! Не спорю, они умеют ставить перспективные задачи… время от времени. Но прозревать их активность во всем?.. Нет, — он заверил твердо. — Мы, так сказать, самочинное ответвление. На их ведомство мы не работаем”.

“Удивительно, — снова Павел вмешался, — но в отношении к ним я не раз замечал прямо-таки священный трепет. Кстати, автора не помню, но кто-то сказал, что кризис Римской империи стал очевиден, когда и признание существующего строя, и оппозиция ему приняли религиозные формы. Если так пойдет и дальше…”

Орест Георгиевич потер взмокшие руки и шагнул к камину. Он развернулся к ним ко всем, потому что хотел ответить по существу. Ладонь, взлетевшая ораторским жестом, оперлась о коллаж. Она закрыла темный железный венчик. “Я не согласен! Дети на то и дети, чтобы иметь право знать не все. Когда мой сын вырастет, я сам расскажу ему всю правду, но это…” Под рукой, опиравшейся на отцовскую звезду, зашипело, словно плеснули жидким. Прямой электрический удар пробил суставы — до плеча. С усилием, будто кожу прижгли к лепесткам, Орест Георгиевич оторвал руку.

Под пальцами краснели пятна — два из пяти. Три звездных зубца прилипли к ладони. Он взмахнул кистью, стряхивая. “Оголенный провод… Влажная ладонь…” — Павел подскочил стремительно. На руке вспухали два пятна.

В комнате поднялась суматоха. Хозяин выбежал вон и вернулся с едким пузырьком. Нагнул и смочил клочок ваты. Орест Георгиевич отвел твердо. “Ну, ну. — Строматовский качнул Орестовой рукой, словно унимал боль. — Это пройдет. Попробуйте протереть грогом — все-таки спиртовой раствор”.

Подобрав с ковра сброшенные с руки пластинки, Павел взвешивал их на ладони: “Приговор — два против трех. Твоя теория получила три черных шара”. Боль становилась чувствительной. Орест Георгиевич поднялся. Его никто не удерживал.

На бульваре он приложил снежную примочку. Боль утихла, но вернулась через десяток шагов. Орест Георгиевич зачерпнул горсть свежего снега и, не сворачивая к автобусу, пошел дневной дорогой. Отпустило совсем, когда он свернул на Пестеля. “Теперь — до Марсова поля и дождаться трамвая...”

Садовые ворота напротив збмка были открыты. Неожиданно он решил сделать крюк — садом. “Хорош ангельский доктор... Интересно, с электриче- ством — случайность?” Збмок цвета перчатки исчез за деревьями. Дощатые ящики стояли по сторонам аллей. На клумбах сквозь белый нетронутый покров пробивались еловые лапы.

Торопясь, Орест Георгиевич дошел до противоположной ограды и остановился. Замтк висел на кольцах амбарной тяжестью. “Не хватало, чтобы и там заперли!” — Досадуя, он оглянулся назад. Высокая желтая фигура, единственная свободная от ящика, стояла в глубине под деревьями. Цепко захватив младенца обеими руками, старик подымал его к разметанной бороде. Беззубые старческие десны закусывали складку детского живота. Пелены сползали вниз по младенческим ногам. “Кронос”. — Орест Георгиевич нагнулся и прочел табличку.

“Далось им всем это время! Греки, римляне, мы… Тоже мне, наследники истории… Где они теперь — эти римляне? Рано или поздно перемрем все. Кто это сказал? Павел? Нет”, — он вспомнил. Боль тронулась вниз тонкой коричневой струйкой: ненависть этой девочки — самое страшное, что предстоит. Он думал о том, что ангельский старик прав: время упущено. Сыну рассказывать нельзя. Во всяком случае, не теперь. Кто знает, вдруг Антон поделится с Инной, а она откроется ему — в ответ. Одна правда потянет за собой другую. Неужели действительно все погибнет?

“Кронос. При чем здесь время? Я — чудовище, глотающее младенцев, как спеленутые камни…” Повинуясь мгновенной ярости, он присел и пошарил по земле. Острый осколок лег в ладонь. Орест сжал, не чувствуя, как рвутся вспухшие жидкостью пузыри. Камень ударил в камень и отскочил, не повредив. Не взглянув в лицо каннибала, Орест Георгиевич развернулся и кинулся назад.

Глава XI. ПОСЛУШАНИЕ

Все-таки дверь предательски стукнула, когда Ксения вышла осторожно, но телевизор, кухонный жилец, заглушил. На верхний этаж, мимо Инниной двери, — бетонные ступени съели шаги. Тетя Лиля ждала, опираясь о черенок. Она подпихнула ногой корзинку, оттуда торчала черная кисть и крышка фляги. Из нее несло сладковатым. Рюкзак на длинных лямках оттягивал спину. “Надо лямки подтянуть до упора”, — Ксения подсказала. Отец всегда так делал. Тетка махнула рукой и, двинув плечами, шагнула в лифт.

“Ехать далеко. — Тетя Лиля легко боролась с ветром. — В метро с керосином не пустят. Придется на автобусе — на тройке”. — “Я очень долго не мо-гу”, — вышло жалобно. “Матери не сказала? Не бойся! Там дела короткие — часов до пяти обернемся. Племянницу-то не допросишься”.

Перекладывая корзинку в другую руку, Ксения подумала, что у Инны у самой все на побегушках, а тетю свою она вообще презирает. Ксения разглядывала украдкой: байковые сапоги на золотых молниях — в икрах не сходятся, платок, заломанный на висках, повязан узлом. “Не старуха же еще!..” — Она дернула корзинку.

Иннина тетка попалась вчера, вышла навстречу из-за помойки: надо бы съездить… Не могла бы Ксаночка... Жалко, что не отговорилась. “То газу напустит, то воды... — она вспомнила. — Еще керосином подожжет! Нет. Сказала: будет красить. Мама красит в мае. Когда холодно, плохо сохнет. Сказала: поедем на кладбище. К кому? Может, к умершим мальчикам? Мама никогда не ездит к братьям. Наверное, не знает где. Если все мальчики умерли, теперь они одинаковые. Значит, и я как будто к своим...”

“Куда заспешила?” — “Вы же — быстро”. Теткино плоское лицо сбоку: “Мне легко — своя ноша”. — “У меня тоже — своя”.

Троллейбус подошел удачно. “Сейчас начнут: с керосином нельзя!” — Ксения шепнула озабоченно. “Не начнут”. Никто не начал. “Долго нам?” Троллейбус выезжал на Большой. “Через речку переедем — там пересадка” Те, кто хлынул к дверям на Дворцовой, вынесли их со всей поклажей. Тетка накинула лямку и двинулась по тротуарной жиже. “Воды-то, господи прости! Чисто наводнение какое… Скоро совсем один останется”. — “Кто?” — “Этот. — Приставив ладонь козырьком, тетя Лиля смотрела выше площади, на самую вершину колонны. — Так и будет торчать”. — “А! — Ксения поняла. — Это легенда такая…” — “Будут вам и легенды, и мифы, когда обернут вас, яко жернов о камень”. Ксения не ответила. До тройки шли молча.

“Теперь покрутит. — На задней площадке тетя Лиля устанавливала покла- жу. — Хочешь — посиди, я покараулю”. Впереди заплакал ребенок. “Наверное, ей страшно, когда слышит детский...” — “Люблю, когда младенцы плачут. Ладно, и я посижу — авось не украдут”. Полурасстегнутая молния золотилась на сапоге. Ребенок стих.

“Сходим на Забалканском — за садом”. Сада Ксения так и не заметила. Огромное здание забирало под крылья неказистые окрестности. “Что это?” — Она разглядывала широченный фасад. “Пушнина”. Расспрашивать Ксения постеснялась: может, держат зверей — для опытов, как в медицинском?

Они свернули в проход между двухэтажными домами, похожими на бараки. В конце переулка поднимались кроны. Ограда — в рваных зазорах, будто прутья выворачивали с корнем. На воротах — замок, рядом — поваленный пролет. За ним среди снега каменные кресты и невысокие строения с голыми арками. Тетя Лиля шла впереди, осматриваясь. “Эти... гробницы пустые?”

Тетка уткнулась в листок: “Не гробницы. Склепы называются. Теперь пустые”. Кинула рюкзак и, разбросав снег, отомкнула калитку. Камень криво приваливался на бок. Имя — сбито. Пестрой ветошкой тетя Лиля принялась тереть прутья, залезая пальцем в завитки. Ксения отошла, оглядываясь. Когда вернулась, черная кисточка ходила ловко — на снег ни единой капли. “А чья это?” — “А, не знаю. — Тетка разогнулась. — Заплачено за вечную покраску”. —“Ва-ам заплачено?” — “Зачем мне? — Она поджала губы. — Монастырю. Родные заплатили”.

Ксения оглянулась: “А разве это?..” — “Монастырь. Раньше был. Теперь разграбили. Я родилась тут. Во-он больница родильная”. — Она махнула кистью на двухэтажный барак. Волоски торчали во все стороны. Ксения вгляделась: кисть была сухая. Она коснулась свежего — палец остался чистым. “Вы кисточкой пыль обметаете?” — спросила осторожно. “Тряпкой обмела. Кистью крашу”. — “Сухо-ой?” Тетя Лиля взглянула коротко: “С краской нельзя. Увидят — могилку снесут”. — “Куда снесут?” — “Закон здесь такой. Нельзя, чтобы посещали. Раньше и сторож стоял, пока все не разграбили. Тут краси-иво было”. — Тетя Лиля оглядывала склепы.

“Церковь!” — Ксения разглядела купола. “Собор. Воскресения. — Теткин голос стал мечтательным. — Там и сад еще. Монашенки жили. Мать моя и я с ней. Лампадки теплили в склепах: ковры, утварь... богато! Зимой арестовали всех. Потом разорили. — Она оперлась о камень. — Теперь — все. Не воскреснет”. — “И вас?” — “Меня-то нет. Мала была. В приют послали — в Калязин. Я уж после войны вернулась, когда второй мой помер”. — “Хоронить?” — “Не. В больнице остался. Родился мертвый. Кто ж его отдаст? — она говорила спокойно. — Я тогда и листочек этот нашла, материн, бабка сохранила. Тут все могилки материны — ее послушание”. Ксения заглянула: пустые квадратики и крестики с номерами. “Всего-то из ейных и осталось — три оградки. Да мне и легче. — Тетя Лиля сложила бумажку, попадая в сгибы. — Камни расползаются, что ни год — новые наползли”, — тетка жаловалась. Сапожные молнии, запорошенные снегом, потускнели.

Высокий щербатый камень стоял пустой стороной к тропинке. Тетка обошла и поманила. Жирные подтеки висели на буквах черными гирьками:

АДОЛЬФ

1941—1941

ИОАНН

1949—1949

ТИХОН

1959—1959

Окуная кисть в настоящую краску, она принялась подновлять буквы и цифры. Они трогались вниз новыми подтеками. Ксения следила. “А тут разве можно — краской?” Тетка подняла лицо: “Могилка-то пустая. Своротят — на другой напишу. Мало ли здесь камней!” Ветошкой она подтирала капли. Ксения перечитывала внимательно: что-то странное — в этих именах... 1941… Адольф… Сообразить не успела. Из-за ближнего склепа высунулась голова: плешивая, с рыжеватыми волосами — круглым венчиком. “Эх, смотри, тетка! Допишешься у меня! Свою могилку заведи — хоть рисунки рисуй”. Ксения шагнула к тете Лиле. “Да не бойся ты! — Тетка обтирала кисть. — Нешто это сторож? Такого дурачину власть не поставит. Иди сюда!” Рыжеватый вылез.

“Черняшки хочешь?” — Тетка шарила в рюкзаке. “Бе-еленькой лучше”. — Принимая хлеб, он причмокивал. “Помолодел, гляжу”. — “А то! Девки старых не жалуют”. — Он подмигнул Ксении и, ухватив за клочья, стянул плешь с головы. Свои, седоватые волосы были подстрижены коротким ежиком. “Мерзнет голова-то”. — Он щелкнул по сморщенной плеши. “Как вы тут?” — Тетка затягивала веревку рюкзака. “Ничего пока. Живые подступают — покойнички обороняются. Врешь ведь, что пустая пришла?” — “Ладно. Зови”. — Тетка подняла рюкзак.

У высокого склепа плешивый оставил гостей и углубился в аллейку. Над аркой, заделанной целой дверью, было выбито: “PAX HUIC DOMUI”.* По нижнему венцу подымались маки — серые головки на сером камне. Плешивый вынырнул неожиданно и широко отворил дверь. Ксения робко оглянулась. Тетка кивнула: “Заходи, заходи. Там тепло и сухо”.

Над головой, невидимая снаружи, вспыхнула лампочка. Похоже на комнатки: вторая виднелась за низкой аркой. Убрано чисто. По стенам — лавки, застеленные рогожами. У дальней стенки — столик, над ним выбитые фигурки ангелов, дующих в трубы. Ксения опустилась на лавку у входа и разгладила циновку. “Чего загрустила? — Он приставил пальцы, набычился и пошел на Ксению. — У-у-у!” Она улыбнулась невольно. “Заманил девицу и терзаешь, как лисицу?” — Голос вырос в дверях. Новый гость был кряжист. Длинное лицо и набрякший подбородок придавали ему что-то лошадиное. Тулуп мехом нараспашку. Черный костюм. Широкими шагами он подошел к арке, запустил руку в темноту и выдернул табурет. “Давненько... в наших отверженных...” — Распахнув тулуп, сел посредине и покосился на теткин рюкзак. Плешивый вился рядом.

“Зарезка сказал — откупного принесла?” Тетка взялась за лямки. “Злато-серебро — не откэпа. Подавай прельстительницу нашу”. — Плешивый стоял за табуретом. Из рюкзака лезла бутылка с золотой крышечкой. Плешивый подскочил и принял почтительно. С одного прикуса он сорвал пробку и, оттянув рогожу, вынул мензурки. Лошадиный примеривался, занося бутылку: “Помощница-то выпьет?” — “И не вздумай, Максимилиан, и не наливай”. — Тетка поправила платок сурово. Плешивый мгновенно убрал лишнюю.

“А ты?” Тетка задумалась. “Дел еще!” — Она махнула рукой. “К Нему пойдешь? — Лошадиный налил. — Ну. — Он согнул в локте, поднимая. — Тако же во имя синицы и красной девицы!” Оба выпили до дна. Тетя Лиля пригубила. “Поищи-ка там, на полочке. — Плешивый мигнул Ксении, указывая в темноту. — Да не забойся! Ангел там сидит”. Она обернулась из-под арки. “Свет нащупай — справа”.

Два лежака были забросаны тряпками. В углублении стены на камнях, рассевшихся до трещин, сложив на коленях руки и за спиной крылья, сидел мальчик. Узкая спеленутая спина сутулилась. Щуплые запястья терпеливо сложены на коленях. Ступая на цыпочках, Ксения подошла. Широкая мраморная лента, похожая на бинт, перехватывала его лоб... “Познакомились?” — веселый голос из общей комнатки. “Тут… кто-нибудь похоронен?” — она спросила через плечо. “Нету никого. Пустая могила. Сидит над пустой”. В нише у ангельских коленей стоял круглый поднос: куски хлеба, яблоки, яйца. Ксения взялась обеими руками и, покосившись на выключатель, вернулась к компании.

“Богато живете!” — Тетка потянулась к яблоку. “Разбойничаем помаленьку: где на рынке, где сами подадут... А то по могилкам промышляем. Теперь носят покойничкам!” — “Своих обираете?” — Тетя Лиля надкусила. “Мы мирно живем”, — Плешивый завел примирительно. “Пошла бы ты погуляла! Нам свои разговоры поговорить надо”. — Тетка доставала вторую. Ксения поднялась послушно.

Она обошла склеп и встала у стены. Рваный смех и выкрики достигали ушей: “...В лесах сучки, в городах — милицейские крючки, хочут нас, добрых молодцев, ловить, в железо садить...” — выкрикивал голос Плешивого. Тетка смеялась: “Гробокопатель боится! Вишь, дрожит — милицейские крючки! Да кто тебя тронет? Тут места громленные: небось власть не воротится!” Оглядываясь, Ксения примеривалась прогуляться. Боязно. Она вернулась к закрытой двери и села на приступочку.

“Петух с воробьем спорили, каменный дом построили, фундамен-то соломенный, под окном камень осиновый!” — заливался Плешивый. “Цыц! — загудело пьяно. — Я вас всех на чистую воду выведу, измену повыжигу!” — “Как же ты, Максимилианушка, ее повыведешь, если она рядом с тобой жила, с одной тарелки ела?” — “Сынка моего вспомнил? — тяжелым застучали о каменный пол. — А ну, гробокопатель, веди сюда моего сына!”

Дверь пахнэла водочным запахом. Плешивый вылез и, усевшись рядом, принялся шарить по карманам. Он считал горстку монет, подцепляя одну

к одной: “Деньги есть?” Ксения достала двадцать копеек и подала. Плешивый ссыпал в карман. “Я тебе за твою денежку Его покажу. Тут близко. За мной следуй”, — он говорил важно. Ксения шла, оглядываясь. Длинная череда крестов и камней обрамляла дорожку. “Боишься — держись”. — Он тянул руку.

“Я сама”. — Ксения отступила. Собачий лай летел издалека. “Не бойся, псов не пускали. Пустят, когда стемнеет”. Два серых ангела, сложив крылья, сидели у тропинки. “Как живые”. — “Эти-то? — Плешивый махнул рукой. — Ишь расселись — дурная стая!”

Между крестами блеснуло. Ксения вышла вперед. На ступенях каменного помоста, ведущего к ногам, стояли стеклянные банки. К подолу бронзового платья привалены камни. За спиной — высокий, тяжелый крест. “Иисус Христос — Сын Божий”, — провожатый объявил шепотом.

Тревожные выкрики собирались птицами. “Я спас Его”, — гордый шепот

у самого уха. “От римлян?” — Она повернулась к Плешивому. “От разбойников. — Он сунулся в карман. — Думаешь, просто было? — Он говорил трезво. — Вот — слушай. Двое. Раскачали и повалили. Ноги по щиколотки лопнули — пришлось камнями потом. Они Его волоком — к воротам. Днем было — псы привязаны. А я ка-ак закричу!..”

“Jesus!” — крикнул высокий голос. Ксения услышала и зажмурилась.

“...Притащил в склеп свой, туда, где — этот. — Он не услышал крика. — Там пустая, не успели никого, вот я — Его. А то вернутся — надо покараулить. Гря-язь, развезло все: осенью было. Пока дотащил — измазал всего. Ну, я воды принес, стал протирать — хуже только, разводы одни. Водкой хотел, но потом, — он поежился, — спирту Ему купил — нашатырного, десять пузырей. Продавать не хотели. Лил и оттирал. Едки-ий! Глаза жрал. Плачу и сморкаюсь! — Он засмеялся. — Тряпки спалил потом. Он и лежал зиму. Весной поставили — подперли камнями”.

“А эти... — Ксения забыла слово, — грабители? Не возвращались?” — “Разбойники-то? Куда! — Он склонился к ее уху. — Потом-то узнал. Когда бросили Его — побежали. Через Московский. Там рельсы. Трамвайная линия. Одного переехало — трамваем. Вот! — Он ударил себя по ногам. — Ровненько по щиколоткам, как они — Его. Видать, Он отомстил. А как же!” — Глаза, обожженные нашатырем, пылали. “Он убил?” — “Не убил — наказал, — Плешивый отвечал важно. — Доктора, говорят, спасли — на костылях ходит…”

“Этого... так не может быть”. — Ксения приложила ладони к щекам. “Чего не может? Тут все свидетели. Хоть тетку свою спроси. Я — спас!” Ксения молчала. Из-за склепа послышались голоса. За Лошадиным, держа корзинку, шла тетя Лиля. “Чего разорался?” — Лошадиное лицо было набрякшим. Ксения поднялась. “Вот, историю Его рассказываю”. — Плешивый отступал.

Тетка поставила корзинку на ступени. “Поди, Ксаночка, — она дергала из банок гнилые стебли, — баночки помой. Новые листики поставлю. Этот... облыжный, — тетка оглядела Плешивого, — пусть поможет. Нечего ему языком вихлять!”

Плешивый вывел к крану, торчавшему из бетонного куба. Отсюда был виден теткин камень. “Давай помою, вода холоднющая”. — Он засучил рукава. “Тетя Лиля говорит: там нет никого”. — Ксения показала на камень. Плешивый кряхтел и скреб стекло. “Почему никого? Прошлым летом кота зарыл. Тоже живая душа была — Алабрыской звали”. — “Адольф — как будто Алабрыска?” — Ксения сказала быстро, словно нашла выход.

Плешивый глянул косо: “Адольф — это Адольф”. Он сносил банки на тропинку. Ксения оглянулась: “Значит, она была за фашистов?” — “Дура ты еще судить: кто, да за кого… Прожила бы с ее…” — Он больше не паясничал.

“Скажите, почему они все хотели в Иерусалим? И теперь — тоже хотят”. Все равно больше не у кого. Плешивый глядел внимательно. “Мой отец, — Ксения говорила через силу, — слушает радио. Та-та-та, Шолом Алейхем… — она пропела тихонечко, — каждый день. Теперь они молчат, но я все равно знаю… Я здесь родилась и не хочу уезжать”. — “Из евреев?” — он спросил, и Ксения кивнула.

“Не все — самые верные. — Он держал банки. — Сын против отца, отец против сына. Он так сказал, чтобы возненавидели и пошли за ним, иначе не останется камня на камне...” — “А они?” — “Возненавидели и пошли, но все равно не осталось”. — “Значит, обманул?” — Она вспомнила высокий голос.

Лицо Плешивого исказилось. “Значит, так. Теперь один стоит — среди мертвецов”. — Темные щеки сморщились гнилыми яблоками. Не оборачиваясь, он шел назад, растопырив пальцы, раздувшиеся стеклянными банками.

Сладкий керосиновый запах долетел, когда подошли поближе. На ступенях стояла фляга. Тряпкой, смоченной керосином, тетка протирала голову статуи. Там, где проходилась, оставался блестящий след. “В мешке листики чистые”. — Тетка оглядела банки. “Может, воды принести?” — Ксения вытягивала за стебельки из мешочка. “Заморозки будут — лопнет”. — Тетя Лиля протирала шею и плечи.

“Спит дружок-то твой”. — Тетка кивнула на Лошадиного. Тот дремал сидя. Тяжелая челюсть отпадала то и дело. Он вздрагивал и подбирал. “Ишь, дергается, ирод!” За теткиной спиной Плешивый подкрался и, подняв флягу, глотнул полный рот. Чиркнув спичкой, выдохнул керосин одним духом. Распыленные брызги вспыхнули. Бледные искры побежали по вывернутому на груди тулупу. Лошадиный дернул челюстью и открыл глаза: “Бабу пьяную видел. Говорит, в гости к тебе пришла”. — “К пьяному и смерть — косая!” — Тетя Лиля терла складки.

“Тьфу, черт! — Лошадиный отплевывался. — Ты, что ли, Зарезка? — Пьяный глаз поймал Плешивого. — Сынка моего привел!” Плешивый пучился: “Как же его приведешь теперь, ежели ты сам его убил?” — “Душу твою в грязь топчу!” — Щеки налились багровым. Плешивый вскинулся и ударил себя по бокам.

Померла наша надея!

Во гробе лежит она! —

он тянул визгливо и заводил глаза под лоб. Лошадиный поднялся, шатаясь. “Он предателем был”, — слова падали в землю. “Вот и отрубить ему ноги, деревяшки приставить да со смертью плясать заставить!” — Плешивый бил себя по икрам. Лошадиного шатнуло. Зарезка подскочил и сунулся под руку — костылем.

Бронза блестела. Тетя Лиля комкала тряпки. “Пошли, нечего тебе их безумства смотреть”.

“Эти, ваши знакомые, они всегда здесь?” — Она оглядывалась в пустую аллею. “Где ж им еще? — тетя Лиля удивилась. — Тут и обретаются — жи- вут”. — “Странно как-то… на кладбище. Они что — бездомные?” Тетя Лиля пожала плечами.

“А почему — Зарезка?” — “Лютый был смолоду, вот и прозвали. Теперь-то утих…” — “А тот, другой? Правда сына убил?” — Ксения торопилась следом. “Кто ж его знает, может, и убил когда”, — тетка отвечала равнодушно. В который раз за сегодняшний день Ксения вспомнила Инну — она бы придумала.

Домой ехали молча. Всю дорогу Ксения думала о Плешивом. Сын против отца, отец — против сына… Чтобы остаться, надо возненавидеть… Она донесла корзину и, переждав тети-Лилины слова, пошла вниз. Инна открыла сама. “Пусти, — Ксения начала, — мне надо сказать...”

В комнате Инна указала на диван. Ксения провела ладонью по лбу: “Я была на кладбище, с твоей тетей”. — “На кладбище”, — Инна отозвалась ровным эхом. “Мы красили ограды, а потом пошли к камню: там как будто ее сыновья. Она пишет краской. Потом вышел один в парике плешивом и позвал нас в склеп, — Ксения заторопилась, чувствуя, что опять говорит глупо, и Инна отвернется, не дослушав. — Ты там была когда-нибудь?” — “Нет”. — Инна смотрела мимо.

“У них в склепе — домик. Лавки и свет... Они пили водку, а потом Плешивый сказал, что надо возненавидеть родителей…” — “Ну?” — Инна переспросила, как будто угрожая.

Ксения сникла. Чтобы объяснить, надо рассказывать правду — про родителей и Иерусалим. “Послушай, там в другой комнате — ангел”. — Она обняла себя руками, как будто сложила крылья. Иннин подбородок приподнялся. “Ну”, — она снова переспросила. “Там лежак, теперь лежак, а была пустая могила, а раньше в ней лежал Иисус — из оперы”, — Ксения прошептала и опустила глаза.

“Этого плешивого зовут Зарезка. Он говорит, что Иисуса хотели утащить. Разбойники. Отбили ему ступни. А потом одному перерезало ноги, когда через рельсы перебегал. Там трамвайная линия. Плешивый сказал: это Иисус подстроил — из мести. Только я не верю, — Ксения собралась с духом. — Ни одному слову. Врет он все, потому что кошку мертвую подрыл под тети-Лилин камень, где ее дети — как будто... Там вообще все перепутано…” — Ксения смотрела робко. Иннино лицо стало острым. “Ну?” — она повторила в третий раз.

“Я подумала, надо что-то делать, но не знаю — без тебя. Я дорогу запомнила — на тройке… Этот Плешивый умный и хитрый. Нельзя доверять. Он сам утащит Его и разобьет, потому что ненавидит. Там еще Лошадиный есть. Тоже страшный. Сына своего убил. Вдвоем впрягутся. Ты ведь, — Ксения сглотнула, — поможешь? Помнишь, когда ты попросила...”

“Поехали”. — Инна встала решительно. “Сейчас?.. Там склепы и крес- ты...” — Ксения осеклась под взглядом. “Боишься?” — Лезвием полоснула насмешка. “Там собак выпускают — к вечеру”. — “Колбасы возьмем”. — “Лучше, — сладковатый запах, — керосину. Намажем подошвы — не учуют”. — “Мо-ло-дец, — Инна произнесла раздельно. — Жди на лестнице — я нацежу”.

ТРИНАДЦАТЫЙ

Инна оглядывала пустые склепы: “Ну, и где твой Плешивый?”

Арка, распахнутая наружу, сочилась светом. Посередине на полу стояло разграбленное блюдо — огрызки яблок и куски. Ксения пошарила по стене. Выключатель попался сразу. Из-за Ксеньиных плеч поднимались белые острые крылья. Отстранив, Инна вошла.

Он был безоружен — ни меча, ни копья под складками. Узкий бинт, заломанный за ушами, огибал голову: по лбу, под теменем, на висках. Полуоткрытые, глубоко врезанные глаза смотрели вниз. Тень ниши, легшая на пальцы, была плотной и тяжелой. Терпеливая усталость сгибала его шею. Приблизившись, Инна накрыла ладонью ангельские пальцы...

В стену ударило снаружи — глухо, как камнем. Собачий отрывистый лай полетел издалека. Сделав страшные глаза, Инна показала на выключатель. Ксения ухватила всей горстью. Свет погас, не мигнув. “Прячемся”. В углу на топчане высилась бесформенная тряпичная груда. Инна раскидала и запихнула Ксению к стенке. Четыре руки тянули тряпки. “Надо было дверь закрыть. — Ксения дышала с трудом. — А то — собаки...” Иннин локоть больно ударил в бок.

Снаружи за камнями ниши шевелилось и скреблось. Они лежали, замерев.

Пудовое шарканье раздалось у дверей. Распьянющий мужицкий зык лез в склеп:

Ты па-азволь, па-азволь, хозяин,

В нову горенку войти,

В красну горенку зайти,

Слово выма-алвити!..

“Зарезка”, — Ксеньин шепот шевельнулся под тряпьем. “Тихо ты”, — Инна цыкнула. Гулкие раскаты качались под сводом. За стеной шевелилось, дрожало мелким дребезжанием. Кто-то ворочался на лежаке. Тяжелый храп сотряс стены. “Задрых”. — Инна поднялась на локте. “А, ...!” — отхаркнулось грязным словом. Ксения съежилась.

“Фу, фу, фу! — Темная фигура закрыла арку. — Керосином тянет. И тебя, что ли, тетка скоблила?” Инна следила сквозь тряпичную щелку. Пьяная рука шарила по стене. Не поймав выключатель, он отвалился от косяка и шагнул вперед.

“Воняешь, брат”, — фыркнул довольно. Из ангельской ниши шла сладковатая волна. “Птица вонючая! — Он крутил носом брезгливо. — Тошнотворная тварь!” Голос сбросил дурацкую зычность и стал голым, как камень. Бессмысленный взгляд уперся в тряпичный бугор. Иннино тело вздрогнуло и напряглось.

“Кто тебя намазал? Кто тебя намазал? — он повторял тупо и монотон- но. — Поверил, что вас будут судить святые? Это Он тебе сказал? Ну, и кто Он теперь, отвечай, птица! Да, что ты можешь? Вонять, как Он? Сдохнуть и вонять! Это и я могу. — Он поднял пальцы к носу. — Ну, ответь, — слова ворочались на зубах, как камни, — вывел или не вывел Он народ свой на погибель? Молчишь... — Плешивый взялся за голову. — Думаешь, все будет по-Его? Сколько их было — верных! Всех пустили в расход… Ты-то чем лучше? Думаешь, на руках понесут тебя и твоя голова не преткнется о камень? Может, и Его ноги не преткнулись? Или ты, — он поднялся на тяжелых ногах, — снова отвалишь камни, и Он пойдет, не хромая? На культяпых ногах с ощипанным поводырем?” Сжавшись изо всех сил, чтобы не заплакать в голос, Ксения дрожала под тряпками.

Сквозь узкую щель Инна смотрела, как Плешивый лезет на топчан. Ухватившись за ангельскую голову, он кряхтел, силясь раскачать: “Сейчас... я тебя выверну... узнаешь, как расшибаются ангельские... безмозглые...” Из-за корчащихся плеч поднимались острые концы крыльев. Инна вылетела с топчана и кинулась на плечи.

Раздался собачий визг. Она отлетела к стене и ткнулась головой о камень. Плешивый упал на лежак и завертелся, скуля. “А-а-а!” — Ксения кричала, уткнувшись в тряпье. Скулеж смолк. Плешивый повернулся и уставился на развороченный лежак.

“Девка! — Он смотрел ошалело. — Две девки!” — ощерилась бессмысленная улыбка. Инна стояла у стены, держась рукой за темя. Среди белых вьющихся мух стояло мужицкое лицо. “Сказились, что ли?” Боком Ксения добралась до стены и нащупала выключатель. Зарезка зажмурился и принялся тереть щеки. Пьяная поволока затягивала глаза. Гора тряпок, похожая на развороченный муравейник, чернела на лежаке.

“Вернулась?” — Тусклые глаза пустели, словно поволока становилась бельмом.

“Мы от собак... Лай услышали. Вы сами говорили, выпускают”. — “Выпускают”, — он подтвердил важно. Ксеньин голос стал тверже: “Это моя подруга. Я привела ее, чтобы показать... статую”. — “Этого?” — он кивнул в нишу. “Нет”. — Ксения показывала пальцем сквозь стену. Подбородок Зарезки отвердел. “А деньги у нее есть?” — “Какие деньги?” — Инна подала голос. “За экскурсию”. — Грубая издевка кривила рот. Ксения встрепенулась, но Иннина рука остановила: “И сколько это стоит?” — “По гостю и цена. — Он сел на лежак, прямо в развороченную муравьиную кучу. — С нее вот, — кивнул на Ксению, — двугривенный взял, а с тебя, — оглядел, — с птицы такой, — он шевелил пальцами, словно ощупывал монеты, — будет рупь”. Захохотал, причмокивая.

“Я дам десять”. Хохот заглох, как захлебнулся. “Три за экскурсию, а остальное... Вы его больше не тронете”. — “Заступница объявилась? Сестрица... Повезло ощипанному! Ладно”. — Он оглядел щуплые крылья. Инна поймала Ксеньины глаза. “И за того тоже”. — Она ткнула пальцем в стену. “За обоих, значит? За двух? По три пийсят? Добавить надо — чтоб уж на две бутылки. Может, еще кого присмотришь? Тут этого добра много!”

“Сегодня у меня только три рубля. Остальное — завтра”. Он протянул руку. “Ты, жучка, гляди! Ежели что, обоих их разотру. — Спрятал деньги и провел кулаком по стене. — Ладно, пошли. На три рубля до завтра доживут, а дальше — будем поглядеть”.

Пьяные ноги переваливались по-утиному. “В сумерках плохо видеть стал — не иначе, глаза надуло”. — Он остановился и принялся тереть кулаками. “Давайте я вперед. Я дорогу помню”, — сказала Ксения. “Ну, веди. — Зарезка пропустил ее, а сам пошел с Инной. — Значит, — голос зудел мирно, — обоих пожалела?” Инна молчала.

Ручки к сердцу приложила,

Грудь накрыла кисеей! —

он запел ни с того ни с сего. “Знаем мы вашу жалость! К вам придешь на ногах — отправите на дровнях!” Инна отвернулась. Впереди между крестами темнела бронзовая фигура.

Инна оглядела равнодушно — в опустившемся полумраке лица не разобрать. Плешивый забежал вперед. “Иисус Христос, Сын Божий, — он начал представление. — Между прочим, с Ним случилась страшная, кровавая история, но я Его спас...” — “Знаю”, — Инна прервала.

“Разбойникам ноги перерезало, — Зарезка заюлил. — Очень поучительная история, особенно для молодого поколения... Но я могу рассказать другую — из моей жизни...” — “Не надо”, — Инна отрезала. “Он умеет огненное облако зажигать — из керосина”, — Ксения заступилась. “Ну-ка, зажгите”, — Инна говорила совершенно серьезно. “Для вас, да за денежки ваши… — Он развел руками. — Керосинчику нету”. — “У меня есть”. — Инна опустила руку в карман и достала пузырек. Плешивый схватил с готовностью.

“Беленькой разжился?” — грубый голос раздался сзади. “Какая белень-кая! — Плешивый снова заюлил и скукожился. — Гостей встречаю, керосинчик это. Девки просят огоньком дыхнуть”. Лошадиный поднес к носу. “Тьфу! — покрутил головой. — А я сынка моего покрестил”. Он занес плеть и ударил по земле крест-накрест. “Кнутом покрестил — керосинчиком помажь! — Плешивый

пустился в пляс, припадая на обе ноги. — Крестим покойничка, крестим — керосинчиком мажем, мажем!” — “Врешь, крамольник, я своего сына не убивал”.

— Перехватив рукоятку хлыста, Лошадиный двинулся вперед.

Зайцем Плешивый взлетел по ступеням и спрятался за статуей: “Не убивал, не убивал, он сам себя убил, сам себя хлыстом покрестил!” — “У!” — лошадиная спина напряглась. Хлыст, поднявшийся в воздух, опустился со свистом. Плеть охлестывала бронзовую статую. Плешивый уворачивался от ударов. Удары падали один за другим. Ксения вздрагивала от каждого.

“Так его, так его! — голос вился под крестом. — Будет знать, как отца предавать!” Лошадиный обессилел и опустил плеть. “Ладно, вылезай — не трону”. С размаху он ударил о колено и переломил деревяшку. Плешивый спускался на землю: “Вот и сломал, вот и хорошо, отец смертью не наказывает”.

“Пошли отсюда”, — Инна потянула Ксению. “Куда ж вы, куда? — испугался Плешивый. — Огонечка-то? Сейчас мы вас огонечком... покрестим”. Ксения вздрогнула и вырвала руку.

Низкие тревожные звуки уносили плоское зеркало — раскачивали под пустым небом. На мертвой зыби лежал усталый голос, из-под которого высокой волной вставал другой — ясный и чистый. Он пел и просил Ксению о помощи. Ненавидеть не надо. Родители просто не знают. Они поймут, если хорошо объяснить…

Мертвый город, лежащий вокруг статуи, благоухал сладковатым керосиновым снадобьем. Не было ни женщины, несущей сосуд за обе ручки, ни рим-ских тревожных голосов. На этот раз она успевала вовремя. “Если вы... покрестите меня, я смогу... Его вытирать?” — Ксения спросила упавшим голосом.

Красный электрический огонь загорелся в Зарезкиных глазах: “И вытирать, и одевать, и кашей кормить!” Ухватившись за рыжие патлы, он натягивал плешь на. “Давай керосин!” Захохотав, Лошадиный подхватил бутылочку с земли и протянул Плешивому.

Тот скорчился и припал к горлышку. Промычав неразборчиво, ударил ладонь о ладонь, как будто зажигал спичку. Лошадиный выхватил коробок и чиркнул. Слабый огонь стоял между Ксенией и Плешивым. Надув щеки что было мочи, он дохнул керосином. Кривой язык полыхнул и лопнул, уходя в небо. Плешивый ухмылялся, ощеривая пустой рот. Протянув руку, Ксения вынула бутылочку из кривых пальцев.

Ее следы были первыми на затоптанных ступенях. Приваленные камни лежали у Его ног. Густая сладкая струя полилась в трещину и потекла по сломанным в щиколотках ногам. Нежный женский голос проник в уши, и, попадая губами в слова, Ксения запела тихо — для Него:

Sleep and I shall smooth you, calm you and anoint you,

Myrth your hot forehead, oh, then you’ll feel...

Close your eyes, close your eyes, think of nothing tonight...*

Кладбищенская тишина окружала голос. Бесшумно шаг за шагом Плешивый пятился от ступеней, пока не ткнулся в скамейку. Хриплый крик: “Будь я проклят, если не исполнилось!” ударил в Ксеньин затылок. “Он сказал: покрестятся и заговорят новыми языками... Слышал, ты! — он тряс Лошадиного. — Я покрестил, и она заговорила! Значит, мало! — Руки ходили мельничными жерновами. — Мало было Двенадцати! Я спас Его, и Тринадцатым поставил меня!..” Плешивый бесновался, вскидываясь. Отбиваясь от цепляющихся рук, Лошадиный заходился в визгливом хохоте.

Взлетев по ступеням к приваленным камням, Инна ухватила Ксению и подняла рывком. Ксения стояла безвольно. “Только не упади, только не упади”, — она бормотала и волокла Ксению прочь с оголтелого кладбища. Перескочив поваленный пролет, Инна остановилась, прислушиваясь: ни хохота, ни собачьего лая. “Держись, скоро уже”. — Она не выпускала Ксеньиной руки.

“Крак”, — хрустнуло под ногами. Присев, Инна пошарила и подняла. Мраморное ангельское перо, переломленное в основании, лежало на руке. Взвесив в пальцах, Инна опустила перо в карман и потянула Ксению за собой.

Глава XII. СЪЕДЕННАЯ КНИГА

“Ну что?” — Чибис спрашивал нетерпеливо. “Пока не узнала” — В прихожей Инна снимала пальто. Мать ответила: конечно, были. Маленькие такие, из клеенки. Где-то лежат. Может, в кладовке — в одной из коробок. Не все вещи разложены. Чибис вспыхнул: раз не нашла, значит, все точно — сестра.

Инна вошла в комнату. “Ты уверена, что старик откроет?” — Чибис медлил в дверях. Она потянула к себе чертежную доску и взяла карандаш. “Гляди: вот площадка, двери по обе стороны, здесь — окно”. Он следил, заглядывая через плечо: рисунок походил на электрическую схему — замкнутый провод с тремя сопротивлениями. “Ты встаешь в угол. Я звоню и говорю: почта. Когда откроет, вцепишься в створку”. Под острием карандаша створка открылась разомкнутым переключателем. Чибис прикинул еще раз: при разомкнутой створке тока быть не могло. В таком виде схема была безопасной.

“Если удержишь, я проскользну”. — “Ты говорила, он старый”, — сердобольный Чибис не сумел спросить напрямик. “Здоровее нас с тобой. Самогонку в три горла хлещет”. — “Может, просто подкараулить? Он что, на улицу не выходит, ну, в магазин?” — “Он картошку жареную жрет. Картошка у него мешками, самогонка — бутылками: целая кладовка, как ваша лаборатория. Сам гонит”. — “Сахар нужен. За сахаром должен ходить”, — Чибис прикидывал химический рецепт. “Ты что?..” — Инна подняла глаза. “Нет, нет, — он сдал-ся. — Я смогу...” — “Возьми фотографию”. Чибис спрятал в карман.

Они пересекли линию и двинулись вперед — к Неве. Чибис сжимал и разжимал пальцы, словно тренировался удерживать створку. Раз от разу выходило крепче. “Постой”. — Он услышал тихий голос и остановился. Инна сидела у стены на каменном приворотном столбике. Держась за голенище обеими руками, она стягивала сапог. “Ноги стерла... Сапоги новые купили, не успела разносить”. Губы белые. Чибис присел на корточки. На пятке сквозь чулок проступало коричневатое пятно. “Можешь идти?” — “Могу. Надо подложить под пятку...”

Транспорта не было. Они остановились под желтым щитком. “Трамвая ждете, деточки? — противный голос вылез из подворотни. — И не ждите — маршрут поменяли. У них там трубу прорвало — за Малым. Теперь все в обход пуска- ют — по набережной. Роют, роют, скоро с той стороны вылезут. Золото, что ли, ищут? Мало им”, — голос бубнил.

Светофоры, развешанные по углам, мигали желтыми огнями. Стараясь отвлечься от боли, Инна разглядывала дорожные знаки. За провода они цеплялись птичьими лапами. Знаки наводили порядок на пустой дороге: поток машин шел по набережной. “Представляешь, — Инна давилась смехом, — если все их знаки сгорят?” Острая боль пылала в ее глазах.

На мосту Чибис остановился. Маленькие фигурки шли по льду вдоль набережной Красного Флота. Под мостом, у самых быков, билась вода: две полыньи среди ледяных корок. “Сгорят, можно новые повесить — голубые, круглые, лодки и человечки на веслах...” — он предложил тихо. “По воде можно и так — по течению”. — “В залив снесет”. — Глаза Чибиса вспыхнули. “Ну и пусть! Человечки — туда, рыбы — сюда”. — Инна взмахнула руками как регулировщик. “В заливе потонут”. — Чибис улыбался во весь рот.

Автобус шел по бульвару — против течения. Голые кроны деревьев проплывали за стеклами окна. Чибис коснулся Инниного локтя. Она вздрогнула и отодвинулась. “Раньше на Васильевском лоси водились”, — Чибис попытался снова. “Мне ни капельки не жалко — кто утонет”. — Холод воды бился в ее голосе. Маленькие человечки, побросав весла, плыли вниз по течению Невы…

“Здесь. — Инна показала на левую дверь. — Вот окно. Все, как говорила”. Чибис вжался в простенок между окном и створкой. “Готов?” — Палец лег на звонок. Чибис кивнул. В тараканьей избе отдалось долгим звоном. Сухо зашуршали шаги.

“Кто?” — “Почта. — Инна склонилась к личинке. — Почта”. За дверью раздался скрежет. Створка подалась. Собрав силы, Чибис вцепился в край. Дверная цепь натянулась с хрустом. Чибис дернул и отпустил.

“Жучка! — Таракан ничего не заметил. — Ну, чего пришла?” — он вопрошал пьяным голосом. Инна заулыбалась в щель: “Фотографию принесла — вашу. В прошлый раз поменяла, случайно, там темно было — на вашей стенке другая, моя”. — “Нету, ничего нету”, — Таракан буркнул.

Дверь захлопнулась. Чибис приник к филенке. Помягчевшая цепочка билась изнутри. “Подожди. — Инна выглянула в окно. Дворовый квадрат размыкался черной аркой. — Может, парадная с улицы?.. У нас тоже — на старой квартире. Два входа: парадный и черный. Парадный забили. Так и осталось”. — “Почему?” — Чибис удивился: в их квартире черный ход отошел соседним жильцам. “Откуда я знаю? Я, что ли, забивала? Давай оттуда попробуем. Постучим, скажем: соседи снизу — протечка. Пошли. Пусть видит, как выходим. Подумает, насовсем”.

Пройдя по двору, они вышли на бульвар. Слева от арки темнела парадная. “Подождем, а то догадается”. — “У нас, — Чибис нахмурился, — тоже два выхода было, но теперь один — парадный. Отец говорил: черным мусор носили — до революции”. — “Ага. Я читала. Еще кухарки ходили. Слушай, если вы такие баре, чего ж у вас кухарки нету?” — “Отец сам готовит”, — Чибис ответил доверчиво.

Он взялся за ручку двери — петли запели натужно. Запотевшая ручка вырвалась. Створка ахнула, захлопываясь с размаху — Инна не успела перешагнуть. Чибис вцепился и распахнул рывком. Скорчившись между дверями, она цеплялась за задники. “Давай вернемся”, — он чуть не плакал. “Разнылся! Барин и есть. Мне что — ноги отрезало?” Она поднялась, вошла в парадную и двинулась вверх, считая этажи.

“Четвертый”. Они стояли у забитой двери. Чибис дернул. Сидело мертво. Инна приникла ухом: “Ни черта не слышно. Может, он вообще сюда не подходит”. — “Надо подарить что-то... купить...” — Чибис тер подбородок. “Купить?” — Инна переспросила удивленно. “Ага. Съедобное. — Он рылся в кармане. Выбрав до последней монеты, сосчитал: — Семьдесят шесть копеек”. — “Правильно. Колбасы. Хватит грамм на триста. — Она села на подоконник. — Иди. Я посижу и спущусь. Болит…”

“Триста граммов, ничего, тяжелая”. Как собачонку приманивать... Инна развернула, взвешивая на ладони. “Пахнет”. — Не заворачивая, она встала у двери. Чибис занял место в углу.

Дверь раскрылась на ширину цепи. “Чего опять?” — “Мы вам колбаски принесли”, — она заговорила елейно. За дверью кряхтело. Инна поскребла по филенке. Чибис встал наизготовку. Божественный колбасный запах лился в щель. “Давай”. — Тараканьи пальцы тянулись к колбасе. “Вы цепочку-то сбрось-те — тогда дам”. Дверь закрылась. Раздался металлический скрежет. “Ну!” — Инна пихнула Чибиса. Подпрыгнув на месте, он вцепился в створку. Дверь, распахнувшись, вбила его в угол. Мелкие шаги бежали в глубину квартиры.

Из комнаты слышалось бормотание. Инна указала глазами: “Пошли. Стена — там”. Чибис вошел за ней.

Под чучельной полкой шевелилось. “Эй, вы! Выходите и зажгите лампу!” — Инна окликнула грозно.

Два рожка протекли грязным светом. “Вот. Теперь смотри”. — Она следила за Тараканом. На Чибисовом лице проступало недоумение: грязный свет заливал пустоту. Инна обернулась. “Где?.. Где?” — Она подбежала и принялась шарить по обоям. Таракан сел на стул у притолоки.

“Я пришел…” — Чибис выступил вперед и начал тихо и вежливо, ловя пустые тараканьи зрачки. Не поймав, перевел взгляд на Инну. Она приблизилась к столу и взяла собачью голову. Рука покачивалась мерно. “Мы пришли… — Чибис начал снова. Тараканьи зрачки тянулись к мерно ходящей руке. — ...узнать про моего деда. Отец говорил, он погиб на войне. Я…” Чибис замолчал и обернулся к пустой стене.

“Ничего не известно, ничего не известно”, — Таракан повторял монотонно. Свободной рукой Инна развернула бумагу, открывая розовый колбасный срез. Он сглотнул: “Передачи запрещены”. Инна стукнула подставкой. “Не положено! Мертвякам не положено!” — Таракан гаркнул, как сорвался с цепи.

“Сейчас! Сейчас я тебе покажу!” — Она обходила стол, держа собачью голову наизготовку. Таракан метнулся и, подтянув за бумажный угол, принялся ломать на куски. Из розовых разломов торчали колбасные нити. “Целую... целую не положено... — Мелкое крошево плясало под тараканьими лапами. — Теперь — можно”.

Остановившимися глазами Чибис следил, как пальцы, подхватывая рваные куски, закладывают их между голыми деснами. Губы лоснились от колбасного жира. Кадык дернулся и замер. Таракан скалился, надвигаясь на Чибиса. Розовые колбасные нити прилипли к деснам. Чибис слышал едкую вонь, смешанную с запахом колбасы.

Таракан шарил по столу: “Может, еще чего принесли? Чего деду-то передать? А, внучки? — Он подмигнул обоими глазами — попеременно. — Внучка- жучка, внучок-сучок! — Тараканьи пальцы ухватили кусок хлеба. — А мы ему налепим! Во-от. — Пальцы разминали мякиш. — Чего ему на том свете не хватает: сало, мясо, сапоги?” — пальцы катали шар. “Книги”, — Чибис ответил тихо. “Вообще-то запрещены, но покойникам — можно. — О размял шар в прямо-угольник и закинул в рот. — Дошло”. — Сглотнул и прислушался.

“Пожрет — протрезвеет”, — Инна шепнула. “Я тоже буду лепить”. — Она вырвала хлебный клок. “Давай, давай! — Таракан подбодрил. — И ты лепи, внучок!” Под столом Инна пихнула Чибиса. Он вздрогнул и потянулся к хлебу.

Наверное, Чибис вырвал слишком много, потому что мякиш, выходивший из-под пальцев, был большим — больше тараканьего рта. Чибис размял площе, словно раскрыл слепленную книгу. Тараканья пасть разверзлась, как ворота. Раскрытая книга проходила легко. Он перетирал колбасными деснами, жмурясь от сладости. Мякиш канул в желудок, в самую самогонную горечь. Таракан икнул: “Эх, желчью пошла!” Пьяная поволока сходила с глаз, засаленных жиром. На столе лежали пустые корки.

“Расстреляли деда твоего”. — Он водил пальцами по столешнице. Кисти вздрагивали мелко. “Я не понимаю… — Сухие глаза припухли красновато. — Мой дед был крупным ученым, химиком… За что?” — “И-и-и! Власти виднее. У нее на глазах все-е без откупа виноваты. Деду вашему повезло еще: внуки, вишь, остались, правнуки народятся”. — Он наваливался на столешницу, приминая ее кулаками.

Пустые хлебные корки, похожие на лодчонки, качались у края стола. Невидные с Чибисова берега, в них лежали человечки. Мерно, на невской зыби, хлебные корки тронулись в залив. Обойный узор, похожий на водоросли, выстилал речное дно.

Под столом Инна сжимала и разжимала ладони. “Есть тайное общество… Или — было. Я точно не знаю. Они называли себя каменщиками и хотели проникнуть в тайны природы. Но главное — они хотели найти правду и истину. Не только для себя — для всех…”

Чибис поднял голову: об этом он слышал впервые. Она скрыла, воспользовалась смертью деда, чтобы проникнуть в эту квартиру.

“Та-айное?.. — Таракан сморщился. — Было такое. Всех расстреляли”. — Он махнул рукой. “Всех?” — Инна смотрела в стену. “Ну, ясно”, — Таракан подтвердил.

“Эти, которые на стене… Они — каменщики?” — “Кто ж его знает… Может, кого и в каменщики, а может, и так — лопатой махать. Ну, конечно, строили-то много, — всем хватало”. — “И что, — она глядела пристально, — среди них тоже были мастера?” — “Бригадиры, что ли? — Таракан переспросил понятливо. — Были, как же — не было… Нельзя без бригадиров”.

“И куда вы их всех дели?” — Она оттопырила большой палец и провела ладонью по пустой стене. “Сжег. Пустил в расход красным петухом”. — Он осклабился довольно.

“Если это правда, и вы все сожгли, — Инна заговорила тихо, — значит, вы можете показать мне пепел”. Пахло картошкой и лежалой пылью. Уткнувшись в столешницу, Таракан молчал. “Так! — Инна топнула ногой. — Я сама обыщу весь дом — перерою снизу доверху. Ты, — она повернулась к Чиби- су, — хотел быть свидетелем? Вот и будешь”.

“Собирай!” — Инна кидала через плечо. Бочком Чибис подобрался и принялся выбирать из кучи линялые рубахи и штаны. Выбрав, он складывал в стопки. Никогда он не хотел быть таким свидетелем. Таракан сидел покорно. Инна закончила шкаф и перешла к буфету.

Буфет, стоявший по правой стене, был огромный, как собор. Витые дубовые колонны, изрезанные виноградными листьями, поднимались от мраморной полки. Инна распахнула дверцы. Внутренность была забита бумажными пакетами и пустыми склянками из-под лекарств. Инна потянула: нежным цыплячьим стуком посыпалась на пол крупа. “Фу-у! Личинки и жучки. — Она скривилась. — Перебирать надо... Тащи-ка ведра и кастрюли!” Под ногами хрустели катышки крупы. Чибис бросился исполнять. Безобразный обыск, который она затеяла, превращался в обыкновенную уборку.

Склоняя пакет, Инна ссыпала в таз. Зерна клевали дно. “Много порче-ных. — Она смотрела, как льется крупа. — Нет, все не перебрать. Придется выбросить”. Обежав стол, Таракан ухватился за алюминиевый таз. “Я разберу, я сам разберу — по зернышку”, — голос шуршал пустой оболочкой. Пожав плечами, Инна выпустила таз и вернулась к полкам. Забирая в горсть по несколько головок, она складывала в ведро пустые пузырьки. “Тащи на помойку”. — Выловив последние, двинула ведро к Чибисовым ногам.

Чибис поднял. Таракан подкрался сбоку и навалился всей тяжестью. Ведро ударилось днищем. Короткий стук перебился стеклянным звоном. Таракан лез руками. Чибис вцепился в запястья: “Порежетесь, порежетесь... там же осколки!” Тараканьи глаза сочились мольбой. Инна подошла и заглянула. Ее глаза сверкнули.

“В общем, так. Разбилось не все. Много целых. Я оставлю их вам, — Инна обещала прямо в сочащиеся глаза. — Потом вы сможете выбрать. Но с одним условием: если сейчас, сию же минуту вы скажете мне, куда делись их фотографии?” — “Отдал старухе. Все отдал старухе. Она не боится...”

Чибис отвернулся. Буфет, который они разорили, больше не походил на собор.

СНАДОБЬЕ

Таракан тянулся к шинели. Взяв за отвороты, Чибис накинул ему на плечи. Под шинелью плечи казались высокими. “Пошли”. — Инна отомкнула замок и потянула за собой Таракана.

Раз, два, три! Дверь распахнулась с третьим ударом. Длинноволосый мужчина оглядывал группу. “К Ивановне”, — Таракан сообщил веско. Помедлив, караульный скрылся.

Таракан снял шинель и приблизился к мутному зеркалу. Он пригладил волосы, провел руками по груди и неожиданно быстрым движением оправил заплатанную гимнастерку — перегнал складки на спину с боков.

Синий занавес приподнялся, едва они приблизились. С той стороны стояла старуха. Ломая складки в горсти, она оглядывала пришедших. “Здравствуйте…” — косясь на синий занавес, Инна начала, но старуха пресекла взглядом. Таракан опустился на табурет. Бессильная голубоватость, будившая Чибисову жалость, исчезла. Тараканьи глаза стали серыми.

“Вот. Явились. Желают фотки поглядеть”. Кажется, старуха не удивилась. Подойдя к шкафу, она пошарила и вынула газетный сверток. “Еще не разбирала”, — она обращалась к одному Таракану. Таракан придвинул стул.

Выглядывая из-за спин, Чибис слушал бессмысленное бормотание. “Твой, твой, вне всякого сомнения — твой”. Из-под ее руки Таракан вынул следующую. “Этот — мой”, — он произнес непреклонно.

Одну за другой старуха брала фотографии и раскладывала в две стопки. Таракан кивал согласно. “Этот — мой”. — Он водил руками по столу. “Ну как же! — ее голос возвысился. — Нос, глаза, рот… Нет. Этот все-таки мой”. Инна поднялась и сделала неслышный шаг. Встав на цыпочки, она следила за их игрой.

“Мой, этот мой”. Высохшие человечки, высоко поднимая подбородки, строились в две колонны — в затылок. Локтем Инна подтолкнула Чибиса и пожала плечами. Правил этой игры она не могла разгадать.

Общая стопка кончилась. На ее месте — рубашкой вверх — лежала единственная карточка. Иннины губы дрогнули. “Этот... — Хельга Ивановна поднесла к глазам и запнулась. — Что это?” — она спрашивала Таракана.

Таракан мотнул подбородком: “Она. Пришла ко мне давеча — одного украла. Подменила собой”. — “Собо-ой? — старуха протянула недоверчи- во. — Он же — мертвый”. Чибис вспыхнул и потянулся вперед. “Ну и что? — Иннин голос перебил его страх. — Я хотела знать правду. Он, — она указала на Таракана, — просто так бы не отдал”.

Две стопки лежали на столе. Старуха отодвинула их обеими руками, словно развела по сторонам. “Разве я не предупреждала тебя? — она спросила устало. — Рано или поздно они придут — те, кто захочет правды? И какую же правду, — старуха глянула остро, — ты захотела узнать — такой ценой?”

Инна оглянулась на Чибиса. Чибис вытянул из кармана снимок: “Вот”. Он разгладил углы. “Кто это?” — Старуха протянула руку. “Мой дед... Мне сказали, — брови изломились в сторону Таракана, — что он расстрелян”.

“А-а-а”. — Едва взглянув, она положила в свою стопку. “Я хочу знать, — теперь, когда снимок лежал со всеми, Чибис не решился бы дотронуться, — где он похоронен?” — “Этого не знает никто”, — старуха ответила ровно и сильно, словно кого-то выгораживала.

“Здесь же — номер: В-238. Можно найти документы...” — “Пожалуйста, помогите ему, — Инна обращалась к старухе. — Прошлый раз вы сказали, что помните ту женщину. Вы говорили, родилась девочка. Он — мальчик, которого отдали отцу”.

“Документы? — Деревянные губы усмехнулись. Старуха отвечала Чибису, как будто не слышала Инниных слов: — Кто тебе сказал, что документы вообще существуют? Кто тебе сказал, что их документы на что-нибудь годны?” — “Но тогда, — Чибис чуть не плакал, — мы никогда не узнаем правды”. Только теперь он почувствовал, как холодно в этой комнате: старуха, сидевшая в кресле, была похожа на его умершую бабушку.

“Не плачь, — бабушкин голос теплел. — Правда сама себя скажет. Свидетели остаются всегда. Наше дело решить, что делать с ними”. — Ладонями она прикрыла обе стопки. “Сжечь. Куда еще? Самое время”. — Таракан жевал пустыми губами.

“У меня есть тетя, не родная, жена папиного брата. У нее умерли сыновья, трое, но она не знает, где похоронены, — их не отдали в больнице...” — “Мертворожденные?” — старуха перебила деловито. “Да. Наверное… Но она сама придумала им могилу — на кладбище, под пустым камнем. Пишет краской их имена. Мне попала одна тетрадь — там написано: правда и истина. Конечно, пустые могилы — не правда, но может быть…” Чибис слушал восхищенно.

“Там много пустых камней, — Инна продолжила тихо. — Если переписать номера… ” — “У тебя что, и краска есть?” — старуха перебила недоверчиво. Инна кивнула. Хельга Ивановна взяла Иннину фотографию и подложила к своей пачке. Таракан пошарил в кармане и вынул коробок.

“Их же — всех вместе, — Чибис вступил испуганно. — Почему вы разделили?” — “Это не я. — Старуха обернулась. — Я — не природа, чтобы делить”. Расстрелянные каменщики, о которых писал старик, знали тайны природы. Старуха что-то знает. Инна вглядывалась: рот, нос, глаза… Неужели по национальностям? Таракан усмехнулся, словно услышал: “У ентих одна нация: зека-зека. Значит, считай, все — русские”. Приложив к уху, он потряс коробком.

“Тебя послушать, русские будто одна нация…” — Старуха вздернула подбородок. “А чего же? — Таракан набычился. — Знамо, одна”. — “Может, когда и было… До вас”. — “Было. И до нас, и во время нас, и всегда будет”. — Тараканьи глаза сверкнули голубым.

“А этих ты спросил? — Острым пальцем она ткнула в свою пачку. — Может, они не желают — с твоими?” — “Это мои с твоими не желают! — Ребром ладони он жахнул по столу. — Жела-ают! Кто их, мертвяков, спрашивает?” — “И спрашивать нечего: все и так видно — на глаз”. — Старуха приосанилась. Таракан смолк и уткнулся в стол.

“Возьми с полки бумагу, сядь и пиши, — победив в споре, старуха обращалась к Чибису. — Ты, — приказала Инне, — принеси с кухни таз”. — “Может быть, не надо”, — Чибис попросил едва слышно. “Твой дед, если он, конечно, твой, такой глупости не сказал бы никогда”, — голос подымался, как по ступеням. “Да, — Чибис прошептал, — я понимаю...” — “Или, — старуха глянула искоса, — ты желаешь показать фотографию отцу?” Чибис замер. Невесть откуда она знала: не показал.

“Отец говорил, дед погиб на войне, — снова Чибис боялся заплакать. — Сказал, хоронили со всеми почестями. Как героя. Он обманул. Я хочу, чтобы деда сожгли вместе со всеми”. Мягкая ткань обволакивала старушечье лицо. Ткань сбивалась морщинами. Из-под них сияли глаза.

В Инниной руке занялось пламя. “В-238”. — Наискосок, через стол, старуха протянула первую. Склонившись к листу, Чибис записал с голоса. Фотография затлела с уголка.

Подождав, пока окрепнет пламя, Инна положила в таз. Уголки сворачивались в лодочку, заламываясь кверху. На дне лежал человек, похожий на Чибисова отца. “Г-075”, — тараканий голос скрипнул над второй пачкой. Не подымая головы, Чибис записал и за ним. Новая лодка, охваченная пламенем, поднимала высокие борта.

Номера шли один за другим. Чибис записывал в столбик, следуя за голосами. Они двигались с двух сторон, как два отряда, выступавшие из пустыни. Гортанные крики копейщиков долетали до крепостных стен. Их было мно- го — тысячи и тысячи, лишенных имен. У Инниных ног шевелились клочья иссиня-черного пепла, словно птицы, которые хотели взлететь.

На столе осталась Иннина фотография. “Не беспокойтесь, я все сделаю”. Инна потянулась к спискам. “Я знаю, я верю тебе, — старуха произнесла торжественно. —Ты — моя”.

Таракан усмехнулся нехорошо. “Что?” — старуха вскинулась.

“Говоришь, кончился народ? Разделился? Был, да весь вышел? Много ты понимаешь про нас — русских!” — “Ты чего — белены объелся?” — Деревянный кулачок стукнул об стол. “За собой гляди — присматривай. Как бы тебе не объесться. Значит, говоришь, у вас не бывает ошибки? Природа, говоришь? На взгляд, говоришь, видать? Что? Эта девка — твоя?” Оглядев Инну, старуха кивнула уверенно.

“Жучка она! Вот и вся природа. — Таракан дернул заплатой. — Обыск у меня устроила. И шкаф, и буфет…” — “Это неправда! Я не обыскивала. Он сказал: сжег. Я искала их”. — Иннин палец уперся в пепельные клочки. “Рылась, крупу просыпала, лекарства разбила”, — Таракан бубнил свое.

Мягкая ткань, обволакивавшая старушечье лицо, затвердела глиняными складками. Указательный палец вытянулся, как острие веретена. Веретено уперлось в беловатый снимок. Снимок, насаженный на острие, двинулся и пополз к Таракану. Старухина спина оставалась ровной. “Вот что бывает, когда вырастают в приюте...” — “Я — не в приюте, я — дома…” Старуха не слушала. “…иное упало в терние, и выросло терние, и заглушило его. — Она терла палец о палец, словно перетирала в пыль высохшую глину. — Я буду говорить с ней — с одной. Выйдите все”. Чибис взял списки и поднялся покорно.

“У тебя чей сын? Его?” — Ткнув пальцем в Иннин живот, старуха повела глазами вслед Чибису. Она вопрошала сурово, как будто Чибисова ближайшая родственница. “Нет”, — Инна отвергла, опуская глаза. Ей показалось, старуха обрадовалась, по крайней мере она кивнула удовлетворенно. “Слава богу, — Инна думала, — больше не будет вопросов”. Ни за что на свете она не открыла бы правды.

“Кто-нибудь знает?” — старуха продолжала настойчиво. “Нет, конечно, нет!” — Инна вспыхнула. Подойдя к шкафу, старуха вынула аптечный пузырек. Беловатая жидкость доходила до горлышка. “Вот — все, что я могу для тебя сделать. Это надо сейчас, пока не упущено время…” Повернув фотографию изнанкой, старуха взяла перо: “Теперь ты должна говорить правду. Припомнить точно. Я буду задавать вопросы — ты отвечай”. Под пером ответы вставали столбиком цифр.

“Вот в этот день, — она обвела ровным кругом, — ни раньше ни позже, ты выпьешь лекарство — все сразу, до дна, — исписанный листок был похож на рецепт. — Учти. Об этом никто не должен дознаться. Это — тайна. Если кому-нибудь скажешь, дойдет до них. Тогда нам не поздоровится. Обеим. Они, — старуха воздела глаза к небу, — за этим о-очень следят”. — “Тайна. Конечно. Я не скажу”. Она видела цифры, но думала о расстрелянных: они были мастерами, не выдавшими своей тайны.

“Сейчас ты запомнишь число, и мы сожжем”. Фотография вспыхнула, сворачиваясь. Кусочек бумаги, на котором белело ее лицо, занимался лягушачьей шкуркой. На тыльной стороне, обведенные рукой старухи, корчились тайные цифры.

Старуха поднялась. Мелкая рябь ходила по занавесу цвета ночного неба. Она вложила снадобье в Иннину руку и, отвернув от себя, толкнула в спину.

Чибис дожидался на площадке. “На кладбище надо с водкой”, — Инна вспомнила. Таракан вылез из щели. Рука протягивала поллитровку, заткнутую по-аптечному. Он сунул бутылку Чибису и убрался в щель. “Краску не забудь”, — Чибис отдал распоряжение, словно бутылка делала его главным. “Краску?” — Инна вспомнила: обещала Ксанке. Придется съездить. Завтра. Завтра воскресенье. Не хватало еще Чибиса — с собой. “Завтра я буду занята... Поедем послезавтра”, — она шевелила губами, как будто вела подсчет. “Хорошо. Давай после школы...” — Чибис прятал исписанные листы.

“Ты домой?” — Он выглянул во двор. Инна кивнула и нащупала пузырек. Стекло звякнуло о твердое. Пальцы пошарили: в самой глубине кармана, под старухиным снадобьем, лежал обломок ангельского пера. Она подумала: сейчас он должен спросить, что сказала старуха. Воспитанный Чибис не спросил.

Глава XIII. ВРЕМЯ БЛИЗКО И УЖЕ НАСТАЕТ

“В тот раз? — Инна смотрела прямо. — В тот раз я взяла у Хабиба. Он копит. Отец дает по рублю — иногда”. — “А тебе?” Инна не ответила. “Хабиб больше не даст — пока не верну те”. — “Ты же обещала придумать”. — Весь долгий день Ксения надеялась. Инна накручивала прядку на палец. “Он же разобьет…” — “Не своротит”. — Она отбросила прядь. “Впрягся же и потащил”. — “Врет, — Инна обрубила. — Вымогатель он. Обломок с места не сдвинет”. — Иннин согнутый мизинец вертелся. “Он сказал, до завтра доживет”. — Ксения смотрела на танцующий палец. “Завтра прошло. Значит, не дожил”. Ксения вскочила: “Если надо другому, ты...” — “Дура! — Инна задохнулась. — Ты можешь хоть раз, хоть что-нибудь — сама?! Думаешь, я не знаю, чего ты добиваешься? К своему Иисусу торопишься — керосинчик лить. Одной-то стра-ашно! Хочешь, чтобы я — охранять!”

В дверь постучали. “Что случилось, девочки? — Ксеньина мать заглядывала, не входя. — Вы так громко...” — “Мы репетируем, Роза Иосифовна. Для школы”, — Иннин голос стал ясным и почтительным. Мать прикрыла дверь.

“Послушай, — Ксения заговорила шепотом. — Пока мы не пришли, он надеется и не тронет”. — “Мы? — Инна шептала зло. — Лично я больше не пойду. Это тебе там сладким намазано. Хочешь идти, добывай деньги сама. Ты же собиралась на оперу копить, — издевательским шепотом, — с завтраков?” — “Я уже сосчитала. — Ксения не слышала издевки. — Рубль двадцать в неделю, если не заболею — за месяц, — она загибала пальцы, — четыре восемьдесят”. — “Каникулы не забудь отнять”.

Ксения разжала пальцы. “Это поздно”, — голос упал. “По-че-му? С постамента слезет? Не бойся, он у них камнями придавлен. Или отвалить надеешься? Выкупишь своего ощипанного, и вместе отвблите? Ножки смажешь и — раз, два, три! — Инна хлопнула в ладоши. — Горшочек — вари! И пойдет он...” — Она двинулась вперед, кривляясь.

Сквозь облака, хлопьями облепившие залив, пробивались закатные лучи. Сползающее солнце втягивало их, как щупальца. На темном небесном экране брызнуло сияние — пунктирным светом двух петард. “Смотри!” — Размахнувшись от плеча, Инна отдернула штору.

“Ой! Что это? На фортах, — Ксения шептала восхищенно, — стреляют за Кронштадтом... салют!” — “Нету же праздника”. — Инна следила за прерывистыми следами. Они не меркли, становясь длиннее. “Господи, гляди!” — Ксения вцепилась в заклеенную наглухо створку. Симметричным отражением, словно тучи были огромным зеркалом, над заливом вставал купол. Он висел безо всяких земных опор, словно сейчас, в эту минуту, спускался с неба.

Ксения встала на цыпочки. “Собор, кронштадтский... круглый, как Иса-акий... Это такое! Чудо! Так почти не бывает. Надо всем... Пропадет, — она бормотала, оглядываясь на дверь. — Я сейчас”. — Выпустив раму, Ксения кинулась к двери. В глубине квартиры поднялся шум.

Контуры купола дрогнули. “Гаснет! Гаснет!” Купольное отражение поворачивалось над заливом, словно на шарнире. Прежде чем погаснуть, купол тянулся вверх. Обеими руками Инна уперлась в стекло. Она видела: никакой не купол. Башня, отраженная зеркальным небом, выпускала звездные грани: одна, две… Два сбереженных лепестка.

Они впивались в небо хвостами комет. Уходя за край, башня готовилась выполнить предпоследнее желание. “Вели, чтобы я не была…” — Инна закусила губу. “Старуха — сумасшедшая… Может, ничего и нету… — Мысли вспыхивали и гасли. — А если — есть? — Ладонь к животу. — Все равно. Это — потом, когда останется последнее…” Звездные грани дрожали нетерпеливо. Инна распахнула окно и зашептала в сияющее небо:

Лети, лети, лепесток, через запад на восток,

Через север, через юг, возвращайся, сделав круг.

Лишь коснешься ты земли, быть по-моему вели:

Вели, чтобы я узнала правду!

Сейчас он должен был забиться в руке — ее предпоследний лепесток.

Острые контуры вспыхнули у основания. Сбереженные грани гнулись, переламываясь. Как ящерица — хвост, башня сбрасывала их в залив. Гаснущим следом потухшей кометы остывал пустой остов. Острие, похожее на толстое веретено, вонзалось в небо. Лепестков больше не было. Инна оторвала руки от стекла и вышла, хлопнув Ксеньиной дверью.

ОСМЕЯННЫЙ ВОЛХВАМИ

“Как это называется? Отражение... отсвет... случается над морем. — Оглядывая пустую комнату, Ксения вспоминала какую-то книжную историю. В книге было пустынное море, а в небе над ним — башни, минареты, купола? — Сбежала. Без нее не придумать. Если просить, придется рассказывать”.

Ксения представила свой рассказ: тетя Лиля, Плешивый, ангел, сидящий в пустом склепе — над могилой, в которой раньше лежал Он. Теперь она понимала ясно: никогда она не найдет слов, чтобы объяснить родителям. Ни за что на свете они не станут помогать Ему. “Что я могу одна?” Мальчише-ское лицо, повернутое к Ксении, было испуганным. Из-под бинта, стянувшего лоб, выбивался мраморный завиток.

“Выверну с корнем... расшибаются ангельские головы...” — голос Плешивого кряхтел, наседая. “Это не я, это она обещала!” — Ксения шептала, уклоняясь от ангельских глаз. Он качнулся, и, не дожидаясь, Ксения вы-бросила руки вперед. Не визг — бумажное шуршание поднялось под руками: книги, сложенные в стопку, потекли со стола на пол. На пустом столе, усеянном ручками и карандашами, оставалась последняя жалчайшая книжонка, покрытая опаленным листом.

“Тогда… Сунула под книги... десять рублей. Может, Плешивый возь- мет — вместо денег?” Она опустилась на пол и поползла, собирая. “Скажу — дорогая. Продаст. Книга старинная. — Она ползла, захватывая в горсть карандаши. — Инна не вспомнит. И думать забыла. Если спросит, скажу: ты обещала. Это не воровство, — Ксения уговаривала себя тревожно. — Книгу украла Инна. Я — чтобы спасти...”

Она поднялась и села за стол. Решение было трудным. Ксения открыла обожженную страницу и начала от самого верха. Шевеля губами, она читала то, что сохранилось: “Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал убить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его, от двух лет и ниже, по времени, которое выведал у волхвов…” “Ирод. — Ксения вспомнила. — Тетя Лиля сказала: “Ишь, дергается, ирод!” Бил кнутом. Сына своего убил. Сейчас, сейчас я все угадаю...”

Убитые младенцы, похожие на ангелов, клонили мраморные головы. “Получается. — Ксения прижала к груди кулаки. — Все получается. В нашей семье умирают мальчики... Мама просто не знает. Их убили всех — от двух лет и ниже, — она повторила на память, — значит, до новорожденных. Мама на могилы не ездит. Тете Лиле не отдали в больнице”. Все смыкалось, собиралось, лепилось в одно. Ни расцепить, ни разжать. “…Осмеянный волхвами... выведал у волхвов...”

Ксения терла щеки быстрыми ладонями. Оставалось узнать, кто такие — волхвы? В первый раз за всю ее жизнь с ней происходило это: отражение... отсвет... Короткие вспышки пронзали Ксеньино небо. “Если Ирод выпытал у них, значит, он знает. Здесь написано. Отпереться не посмеет. Пойду и спрошу у него сама”.

ВОЛХВЫ

Трубку взял Чибис. “Ты где?” — он спросил испуганно. “Внизу. В автомате. Я подумала — давай сегодня. Можешь прямо сейчас?” — Инна старалась покороче. “Да, — он помедлил. — Могу. Конечно. Поднимайся”. — “Нет. Я — здесь. Не забудь бутылку”.

“Отца не встретила?” — “Нет”. — “Странно, — Чибис озирался, — вышел только что. Старые пальто поснимал… Сложил на сундук”. В черном мешке набухала тараканья бутылка.

“Все взял?” — “И вот еще”. — Он отвернул полу. Из внутреннего кармана торчал футляр, расшитый кожаными полосками. “Нож. Отца. На всякий случай”. — “На войну собрался?” — Инна не сдержала насмешки. Чибисовы щеки разгорелись. “Может, рыть придется”, — он буркнул.

“Кладбища вообще-то за городом”. Они сели в автобус. “Там и похоже на загород: все какое-то...” — Инна вертела рукой презрительно. Чибис глядел на невские дворцы. “Адреса нет. Но я запомнила. Рядом с Московскими воротами”.

“А! — Чибис обрадовался. — Тогда я знаю. Отец говорил, их когда-то там разобрали — он еще маленький был. Дед водил его смотреть”. — “На обломки?” Увлекшись, Чибис не расслышал: “Отец говорил, простояли сто лет. Я не помню, в честь войны какой-то... Там еще застава была. Они говорили — рогатка”.

Водитель объявил Московские ворота. “Слушай, я вспомнила. Нам в музее рассказывали: из плит надолбы делали — противотанковые. Немцы шли оттуда”. — Она махнула рукой вдоль проспекта. Из крыши ворот торчали пучки оружия: мечи и пики, связанные в венки.

Дома по сторонам проспекта были неказистые — слева кирпичные, похожие на фабричные корпуса, справа жилые. Чибис думал: окна как обрубки. За пустырем, огороженным железной сеткой, свернули в переулок. Инна вела уверенно. За торцом двухэтажного дома открылся поваленный пролет. Дальше — первые склепы. “Ух ты!” — Чибис замотал головой.

“Где написано — не тронем. Найдем пустые”. — Инна шла вперед — в дальний угол. Белый ангел, неловко сложив крылья, сидел в изголовье искромсанной плиты. Ангел глядел мимо. Проследив его взгляд, Чибис увидел другого — сидевшего в аллее. Долгим взглядом неловкий ангел передавал их терпеливому.

“Где теткин камень?” — “Зачем тебе — теткин? Лучше вообще на стенах: поместится больше. Лестницу бы еще. — Инна выбирала склеп. — Нет. Уви-дят — сотрут”, — она раздумывала. “А если — внутри? — Чибис хлопнул по карману. — Там и писать ниже, и не увидит никто!”

Они заглянули осторожно: куча щебня и доски. Чибис вошел. “Гляди, лесенка!” За досками, приткнутыми к стене, виднелись поперечные перекладины. “Выносить?” — Чибис обернулся с готовностью. Снова, как в тараканьем доме, начиналась уборка. Носком сапога Инна расшевелила щебень: “Давай по полу растащим. А потом доски сверху — сколько хватит”.

Щебенка раскатывалась ровным слоем. Доски ложились вдоль стен — встык, как плинтусы.

“Постро-оили”. — Инна перевела дух. Чибис кивнул. Он поднял лестничку и, приставив к стене, покачал жердины: “Ничего. Прочно. Я влезу, а ты диктуй”. — Он вынул сложенные листы и зажал в зубах кисть.

Столбец дошел до границы света, Чибис начал новый — сверху. “Ну как? Ровно? Смотри”. Лестница мешала обернуться. Прижав пальцем продиктованный номер, Инна отступила: “Ровно. Хорошо. Так и держись рубца”. Кисть садилась на основание, словно окуналась в камень.

Из аллей, приманенные Инниным голосом, выплывали хлебные лодки, похожие на выеденные горбушки. Они причаливали к склепу. Чибис слышал: легко выпрыгивая из лодок, маленькие человечки вступали в склеп и, поднимаясь по светлым полосам, уходили вверх сквозь невидимые стропила. На границе света они оставляли по себе черные номера. Дед был с ними. Ангелы сидели над водами, дожидаясь последней лодки...

Закончив, они вышли из склепа. Чибис озирался. Воды отступили. Все было как прежде: снег, развороченные камни, каменные фигуры. Инна держала кисть. “Тряпочку поищу”. — Она обошла серый камень, стоявший у дорожки. Под каменный бок приткнулся обрывок ветошки.

АДОЛЬФ

1941—1941

ИОАНН

1949—1949

ТИХОН

1959—1959

Она коснулась пальцем: свежая краска. “Смотри, — она сказала, — вот: тети-Лилина могила”. Инна вглядывалась в цифры, как будто решала математическую задачу. Цифры были данными.

“Слушай…” — Чибис выглянул из-за камня. “Мы не так сделали, — она перебила. — Надо — годы. На могилах всегда пишут. Тогда как будто документ”. — “Она же сказала: документов нет и не будет”. — Чибис верил старухе, похожей на бабушку. “Значит, мы сами должны, понимаешь? Чтобы по-настоящему!” Он соглашался неуверенно: “А если сами, будет считаться?” — “Видишь, как она… — Инна показывала пальцем. — Имя и год, имя и год. А у нас: пропали, и все”. — “Она сказала, теперь уже поздно”, — Чибис возразил упрямо. “Дурак! Она не так сказала. Если хочешь знать, — Инна смотрела в сторону, — она сказала — их документы ни на что не годны. Понимаешь, их, а не наши”.

“Может быть, 1941—1945? Как будто их немцы убили — в бою...” — “Ладно”. — Инна протянула невытертую кисть.

Снаружи, на верхнем венце, Чибис вывел твердо. На месте тире открывался вход в склеп. Ангельские глаза, привычные ко всем людским алфавитам, перечитывали цифры.

“Ну как?” — Он смотрел вдохновенно. “Нет. Неправильно. — Инна глядела со стороны. — Первая цифра — рождение, вторая... Там, — она показала на склеп, — все взрослые. У нас получились — дети, — схватив за рукав, потащила к теткиному камню. — Смотри. Ее дети умерли сразу. Значит, нашим — четыре года…”

“Покойничков задирать явились! — Плешивая голова выглянула из-за склепа. — Или чего? Должок отдать?” — Мужик пучился на Инну. “Кто это?..” — Чибис глядел испуганно. “Подожди-ка”, — Инна остановила. “Во-во, парень. Подожди-ка. У нас свои счеты. — Мужик подхватил баночку. — Сейчас погляди-им, чего вы тут насвоевольничали... Ну? Сколько задолжала?” — Он загибал пальцы.

“Еще проверить надо. Те, — она мотнула головой, — целы?” — “Обижа-аешь, — Плешивый протянул, улыбаясь глупо. — Мы своих охраняем. От чужих”. — Вздернув подбородок, он глядел на Чибиса. “Он — не чужой”, — Инна заступилась, но Плешивый не слушал: разглядывал свежие цифры. “Ага. Старуха, мякинное ее брюхо, пишет. Теперь и ты взялась?” — Он оглядывал грозно.

“Так-так-так. — Хрустел щебень. — На стенках записи повыписали, номера повыставили, местечко себе расчистили, — хриплый голос отдавался под сводами. — А мы назад ворттим — как было!” Чибис встал на пороге. Согнувшись в три погибели, Зарезка тянул короткую доску. “Доску еле тащит! — Инна смеялась, заглядывая. — А грозился-то каменного сдвинуть! Только с местечка строньте, а мы вам за это самогоночки дадим”. — “Не врешь?” — Мужик отстранил Чибиса.

За поворотом дорожки показался маковый склеп. Внутри было тепло. У дальней стены пыхтела печка. Колено уходило в дыру. Мужик нырнул под внутреннюю арку. “Ну!” — он приглашал.

На белом бинте проступили свежие разводы. “Черт! Руки краской измазал… Керосинчику нету?” — Он повернулся озабоченно. “Самогонкой ототрете, когда сдвинете”. Плешивый крякнул и взялся снова. Рывком. Ангел не шелохнулся. Раз от разу рывки становились короче. Хватаясь за бок, Плешивый оседал на лежак. “Да-а. — Инна подступила ближе. — Вам бы в цирке выступать. Тяжеловесом”.

“А чего? Я сильный был”. — Плешивый мотнул головой. “Когда волоком тащили?” — Инна махнула рукой за стену. “Ну, это ты врешь! — Плешивый сползал с лежака. — Уж того-то я сам тащил. И спиртом тер... нашатыр-ным”. — “Спиртом краску не смыть”, — Чибис возразил тихо. “Не краску, не краску — грязь. — Плешивый заторопился. — Вот те крест, по земле тащил. — Пальцы заходили по ватной груди. — Я и сейчас поверну”. — “Ладно, — Инна соглашалась. — Поглядим”.

Плешивый поднялся. Голос стал пещерным — глухим. “Если поворотится, значит, я Его спас”, — он заключил пари сам с собой. Жесткие пальцы легли на ангельские плечи. Шея налилась. “А-а-а!”. Камень качнулся и сдвинул- ся — с рывка…

“Нет! Нет! Оставьте его!” На пороге стояла Ксения. К груди она прижимала что-то, завернутое в газету. “Вот, я отдам вам, — рвала обертку. — Она дорогая, вы продадите и купите себе... что захотите!”

Плешивый разглядывал руки. Ногтями он колупал схватившуюся краску. Инна встала с лежака. “Ну-ка. — Ничему не удивляясь, она вынула книгу из Ксеньиных рук. — Чужим торгуешь, тихоня? Может, мне продашь?” — “Эй, — Плешивый позвал, — бутылку-то...” Инна повернулась к Чибису. “Вот”. — В бутылке булькнуло. Плешивый принял и взвесил в руках. “Ладно. — Глаз подмигнул Инне. — Считай, сочлись. Сколько нести-то?” — Двумя пальцами он обозначил в воздухе пустую рюмку.

“Ты откуда?” — Чибис подобрался к Ксении. “Не знаю… Пришла”.

Плешивый чмокнул губами: “Значит, две. Птице налью — со спасеньицем, — хохотнул. — Ух ты, спасенье и сила и слава!” Он нырнул под арку. Инна передала книгу Чибису. Тот сунул в карман — к листам.

Плешивый вернулся с мензурками и железной миской: “Своя картошечка-то. Земля тут жирная — чистый перегной. Родит”. Инна отодвинулась брезгливо: “Могилки возделываете?” Он присвистнул: “Ехидная ты, девка! Ехидных люблю. — Плешивый вынул затычку. — Я сам ехидный”. Разлил по первой. Стукнув рюмкой о рюмку, задвинул в нишу ангельскую долю и, выдохнув коротко, опрокинул свою. “Хороший мужик гонит. — Он зашипел, передыхая, и занюхал клубнем. – Ешьте, — двинул миску. — Не на покойниках. Пустырь у нас жирный — на задах”.

“Сейчас напьется. Лепи ему потом всякое, как Таракану”. — Чибис смотрел с отвращением. Зарезка изъял из ниши ангельскую долю и выцедил медленно. Довольный своей победой, он расселся, отмякая.

“Теперь стихло: ни облав, ни препон. Раньше-то камни ворочали, ограды разоряли. — Он загибал пальцы, считая вражьи дела. — В спокое годков пять подождал и строиться начал. — Обвел рукой. — Стены-то прежние остались. Камни хорошие — тесаные. Так и строил один! Хозяину-то хорошо было строить — нагнал нас тыщи”. — Он харкнул и налил по второй.

Ангельская доля ушла в нишу. “Деревом хотел обшить, цветы вырезать — пустить по стенам. Отец резать учил. Ловкий был — даром что поп. — Зарезкины глаза затягивало. — Этот сошел, заместо цветов — хе-ру-вим”. — Он моргнул, сгоняя белесую поволоку.

Инна тронула оконную рогожу: “Страшно тут по ночам, темно...” — “Света бояться надо — не темноты. Во мгле Господь благоволит! — Он подмигнул Чибису. — Вон, до войны, на Высотах работал. Там у них телескоп: Солнце разглядывают, Луну, созвездья… Считай, целый город… Я на кухне грузил. Там у них светло было”. — Он устал и откинулся. Щеки повело тенями. Инна так и не поняла, к чему он про высоты.

“У вас хорошо”, — Чибис улыбнулся вежливо. “Печка, как на даче”, — Ксения подала голос. “Там чай-то. — Зарезка встряхнулся. — Наладь чаек-то”, — попросил Инну уважительно. Она поднялась. “Сахару из кулька положи, кускового, хлебца нарежь — не жалей”, — он распорядился вслед.

Чаевничать расселись за лежаком. “Я у Хозяина кузнецом служил. — Зарезка дул в полное блюдце. — Ножи еще делал — краси-ивые! — Причмокнул, глотая сладкое. — Ручка из кости говяжьей, точеная, шлифовали под клинок — на ощупь ни зазора, ни-ни, все ровно, гладко... Вольные, и те покупали. Свои порядки… Хлебец ешьте”, — он угощал. Чайный жар разливался тихим светом. Оббитые с краев, как будто надкусанные чашки шатко стояли на разных блюдцах. Сероватая рогожа лежала скатертью, воздух дрожал, закопченный чайник шевелился на теплой плите. Травяной дух кружил над чашками.

“У вас дети были?” — Ксения пригрелась. “Зачем мне? Маята… — Он потянулся к бутылке. — Гляди, вровень пьет, мало что ощипанный”, — пошутил, оглянувшись. “Вы в городе бываете?” — Инна поставила чашку. “У нас свой город. — Он выпил и занюхал заваркой. — Зачем нам ваш — Ва-ви-лон…”

“Там есть собор, огромный. — От травяного, чайного духа тронулась голова. — Тоже из камней. — Она нащупала шов. — На крыше по углам такие беседки, как ваш...” — “Склепы, значит”, — он кивнул, понимая. “Только там не живет никто”. — “А ты-то как туда?” — Зарезка спрашивал, дуя в блюдце. Исподлобья Инна взглянула на Чибиса. “Там лестница круглая. Экскурсии водят”, — Чибис объяснил быстро и правдоподобно. “Экскурсии, вишь”. — Он сложил губы дудочкой и присвистнул. “Там тоже ангелы стоят — охраняют”. — “Охрана, значит”, — кивнул, снова понимая. “Этот — другой, — Инна смотрела в нишу. — Те вооруженные”. — “Ну, ясно”, — он подтвердил с удовольствием и отставил пустое блюдце.

“Они собаку сбросили — насмерть”. — “Значит, отслужила свое — куды с ней?” — он вставал на сторону вооруженных. “Они и человека могут, любо- го, раз! — и в пропасть! — Инна говорила зло. — Я ненавижу их, но не боюсь!” — “Ненави-ижу! — Зарезка передразнил. — С охраной хитрить надо, дуркой прикидываться. — Он вскочил и завихлял задом.

На изральской улице петушок и курица

даром дрались, спорили,

после дом построили, —

голосил дурным голосом. — Чего толку-то — напролом? Перестреляют”. — “Ангелы?” — Ксения изумилась. “Ну. — Он сел и важно пригладил седину. — Всякому доля своя, — произнес смиренные слова несмиренно. — Падшие, значит. Тоже испытали на себе волю Его... — он прервал себя, поднимаясь. — Жрать охота. В животе подвело”.

За оконной рогожей скрывался деревянный ящик. “С удобствами, значит. Когда — зимой”. Магазинная курица была запаяна в целлофан. Плешивый отомкнул кольцо зубами и вытянул из-под лежака черную от копоти кастрюлю. “Жиру-то налипло”. — Он сунулся рукой. Оторвал тряпичный лоскут, щербатым совком черпнул остывшего пепла: “Сейчас заблестит. — Тряпичный комок тер стенки. — Снежком пройдусь”. Кинул в печь пепельную тряпку и вышел вон.

“Какой собор?” — Ксения спросила тихо. Инна молчала. Чибис взглянул и опустил глаза.

Плешивый внес кастрюлю и плюхнул на плиту. Налипший снег зашипел, тая. Примерившись, он опустил курицу и подкинул дров. “Соль — после. Теперь будем ждать”, — подмигнул Ксении. “А где ваш... друг?” — она спросила невпопад. “Максимилиан-то? — Плешивый усаживался. — Носит где-то нелегкая. Тебе зачем?” — “Я хочу спросить у него. — Ксения не подняла глаз. — Кто такие — волхвы?”

“Волхвы?! — Его брови хмурились, глаза веселились. — Колдуны, значит. Явились, значит, с Востока”. Он налил. “Тетя Лиля сказала, он — Ирод”. Рука кинула пойло в рот, как в печь. Плешивый глотнул и выпучил заслезившиеся глаза: “Ну-у?” — Он передыхал.

“Дай мне книгу”. — Ксения смотрела на Чибиса. Чибис вынул из кармана и протянул. “Вот. — Она открыла обожженный лист. — Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами... — Ксения читала, не переводя дыхания. — ...всех младенцев... ниже времени, которое выведал у волхвов...” Инна слушала внимательно; 1941—1941, 1949—1949, 1959—1959 — плыли теткины цифры...

“Тетя Лиля сказала, и вы тоже: он сына убил... И другие мальчики умирают — всюду”. — Ксения смотрела в серую стену. “Ты, девка, сдурела совсем! Нешто Максимилиан — Ирод? Когда было-то? Не теперь же… — Он тыкал в раскрытую книгу черным пальцем. — Много их, которые сынов убивали, и кого — сыны... И!” — Махнул рукой, не берясь сосчитать.

“И никто не виноват?” — Инна вставала на защиту своих — четырехлетних, убитых, но не выдавших тайны. Слова влетели в печь, как сухие поленья. Зарезка нащупал бутыль и, опрокинув, приставил ко рту. Два беловатых ручейка сочились из углов. “Дура ты, — он зашевелил языком. — Где это видано, чтобы всех убивцев виноватить?”

“Значит, если я вот сейчас возьму нож, — Чибисова рука лезла под пальто, — и убью... я тоже буду не-ви-но-вен?” — “Ты-то? — Он оглядел щуплую фигуру. — Ты-то будешь виноватый”, — решил твердо. “Почему?” — Ксения встала рядом с Инной. “Потому что — не Ирод!” — захохотал, цепляясь за ангельский подол.

“Сей есть сын мой возлюбленный, в котором мое благоволение!” — трубным голосом раздалось из-за стены. “Лошадиный”, — Ксения дернула Инну. Плешивый цопнул бутыль и сунул под лежак.

“Привет компании! По какому случаю? Самогонкой аж за стены несет”. — Лошадиный оглядывался, ища. Плешивый завозился на лежаке: “Вот — гости к нам. — Он вертел головой, кривляясь. — Наслышаны, говорят, что в городе Вихлееме народился новый царь юдейский, хочет тебя с престолу звергнуть. — Он подпихивал бутыль ногой. — Волхвы, значит… Звезда, говорят, привела”.

“Цыц! — гаркнул Лошадиный. — Стул мне!” Плешивый слез с лежака и вытянул из угла табурет. “Привела, говоришь?” — “Звезда, звезда”, — поддакнул Плешивый.

“Какая звезда?” — шепнула Ксения. Иннино лицо стало острым. “Вот и я говорю, Максимилианушка, что не всех убивцев виноватят, — Плешивый завел, кланяясь. — Одна звезда с неба упала, весь белый свет осияла, померк белый свет-то...” Рука Лошадиного тянулась за пазуху. Из-под тулупа выходила золоченая пробка.

“Добытчик ты, Максимилианушка! — Плешивый подносил готовую мензурку. — Беленькую нашел, госуда-арственную”, — тянул подобострастно. “Не лезь! — Лошадиный оборвал пробку и налил себе — одному. — Иродом, значит, меня. — Он обвел глазами троих. — Ну, и дальше чего?” — Выпил и оглядел Плешивого. Тот вдруг озлился: “А дальше прикажи в город послать и убить младенцев мужеска полу”. — “Какой такой город? Ихний, что ли? Пустой он — некому у них там народиться”. — “А, не твоего ума! Твое дело — Иродово”. — Зарезка вертел осмелевшим пальцем.

“Тебя, что ли, в убивцы? — Лошадиный сморщился. — Щенка слепого не удавишь”. Он дернул подбородком на ангела. “Куда нам до тебя…” — Плешивый засопел. “Цыц! — отрубил Лошадиный. — Младенцы ихние вырастут — сами себя передушат. А? — Он смотрел на Чибиса. — Угощу! За город свой выпьешь. Врагу отданный!”

“Это неправда! — Чибис взял мензурку машинально. — Наш город никогда и никому не сдавали!” Полная рюмка ходила в руке. “Плещешь, плещешь”, — Плешивый зашептал горестно. “Даже в блокаду не сдали! Люди на улицах умирали, но не сдавались... Мне — мама, и в музее…” — Ксения заговорила, торопясь.

“Врут они — в музее”. — Лошадиный запахнул тулуп. “Они не врут. Это — правда. Немцы обещали банкет в “Астории”, пригласительные напечатали, я сама видела”, — Ксения рассказывала. “Надолбы везде, и на Московском”, — Инна поддержала неуверенно: она думала о том, что правда и истина — что-то разное.

“Ополчение было”. — Чибис смотрел на рюмку, не зная, куда отставить. “Ополчение? — захрипел Лошадиный. — Ну, и где они теперь, ополченцы эти?” — голос стал гулким — подземным. “Пали смертью храбрых. — Чибис отставил мензурку. — Они долг выполнили — перед родиной. Сыновний!” Он сморщился. Так говорил отец про деда. Чибис повторял отцовское вранье.

“Ма-ать! Чушка она — поросят своих жрет! Лучше я буду свиньей в ее хлеву, чем ее сыном!” — заревел Лошадиный. “Ага, ага. — Зарезкина рука подобралась к отставленной мензурке. — В хлеву-то и лучше: и поить — поют, и кормить — кормют, и проживешь дольше...”

“Вы так говорите, — Чибис приподнялся на цыпочках, — потому что сами сына своего убили!” Зарезка замер.

“А ну, пошли, щенок поганый! — Ирод заговорил тихо. — Сейчас я тебе покажу, как дело было”. — Он вытирал руки о вывороченный мех. “Максимилианушка!” — охнул Плешивый. Чибис смотрел растерянно. “Тьфу!” — Лошадиный харкнул в угол. “Мы все пойдем”. — Инна выступила вперед. Лошадиный поднялся, двинул табурет и вышел вон.

Широкая спина, затянутая тулупом, качалась перед глазами. Чибис сглотнул. Лошадиный остановился у ограды. “Теперь глядите, как в музее. — Он усмехнулся и махнул рукой выше деревьев. — Там — высоты. Он закрепился”. — “Кто — он?” — Чибис спросил петушиным голосом. “Немец. — Лошадиный плюнул в снег. — Гнали по Забалканскому, по-вашему — Московский. Под совхозом разбили на пятерки. Первым в пятерках — по винтовке, остальные — пустые”.

“Безоружные?” — Инна спросила громко. Лошадиный не ответил. “Рабочие, учителя... Первый упадет — второму винтовка, второй упадет... В первой атаке перебили, как мальцов. — Передернул лицом. — Я пятым бежал и кричал”. — “Что кричали?” — Инна спросила снова. “Про то в музее не гово- рят”, — он усмехнулся.

“А сын ваш?” — Ксения не удержалась. “В сорок пятом вернулся, ему десять было. Канючил: расскажи, расскажи... Пионер! — Лошадиный скрипнул зубами. — В школе проболтался, гаденыш. Пацаны — родителям, те — куда следует. Меня — понятно, — он сказал равнодушно. — Жена померла скоро — болела после блокады. Сына — в детдом. Там и сгинул”. Он взялся за локоть, качая руку. Свободная рука давила горло.

“В сорок пятом?” — Инна смотрела на Чибиса. “Но вы же не виноваты. — Ксения прижала ладони к щекам. — Это он — вас”. — “Много ты понимаешь, пигалица! — голос стал грубым. — Брешут у вас в музеях: не сын за отца, а отец — за сына. Я рассказал ему правду. Я — живой, а он — мертвый. Значит, я убил его”. — Лошадиный качнул рукой, как пустым рукавом.

“Петушок, петушок-то сварился. Все пожа-алуйте, всех приглашаю!” — Зарезка бежал суетливо.

ИРОДОВО БЛАГОСЛОВЕНИЕ

Размахнувшись, Лошадиный кинул в печь объеденное крыло. Куриный жир хрустел, прогорая. “Косточки в земельку закопаем, новый петушок и вырастет”. — Плешивый лыбился щербато. “Вы чего пришли-то?” — Лошадиный отвернул рукав.

“Мой отец говорил, — Чибис держал кость, — что дед погиб на войне — пропал без вести, но потом оказалось, что его расстреляли. Я не знаю, за что?.. — Лошадиный кивнул. — Таракан, то есть старик, — Чибис поправился вежли-во, — держал его фотографию, с номером, — он заговорил свободнее. — Там таких фотографий множество”, — покосился на Инну.

“Старик этот и бабушка, его соседка, они все сожгли, а нам сказали переписать номера. Бабушка говорит: все равно никто никогда не узнает правды, где они похоронены, и дед мой... А вот она, — он поправился, — Инна придумала написать их номера краской, значит, похоронить. Мы выбрали склеп и написали целую стену”.

“Значит, похоронили? — Лошадиный зыркнул грозно. — А ну, пошли, поглядим на ваши похороны”. Он поднялся тяжело. Осмелев, Плешивый сунулся под лежак и вытянул початую бутылку.

У арки с цифрами Чибис остановился: “Вот”. Лошадиный глядел, набычившись. “Эт-то что?” — Он читал цифры. “На могилах пишут, когда родились, когда умерли, мы же про них не знаем. Написали, как будто на войне, — объяснила Инна. — Мы сначала написали, а потом так получилось, как будто они — дети”. — Она поглядела на Ксению.

“Получилось у вас! А их вы спросили?” — Лошадиный тыкал в зияющий склеп. “Они же умерли”. — Инна смотрела прямо. “Значит, по-вашему, — голос стал холодным, — мертвые слова не имут?” — “На войне же лучше — там смертью храбрых”, — Ксения поднесла руки к горлу. Лошадиный развернулся: “Может, они не желают — на войне?”

Опираясь о стены руками, он стоял под аркой и мотал головой. “Ла-адно! Будут вам и похороны, и цветы красные, пионерские. Керосин тащи”, — кинул коротко. Зарезка бросился исполнять.

Сладкий запах сочился, опоясывая склеп. Лошадиный сбросил тулуп и закатал рукава. Обходя склеп, он плескал керосиновой струей по углам: “Огонь!” Зарезка подскочил с коробком. Углы полыхнули. Завиваясь по стенам, голубоватые языки кинулись и отступили, отброшенные камнями. Керосиновые лепестки спекались темными язычками.

“Фашист!” — Ксения смотрела на голые закатанные локти. “Ла-адно тебе, ла-адно”, — ныл Плешивый. “Как же вы? Ваш сын... Он ведь, его ведь — тоже”. — Чибис сунулся в арку. Лошадиная спина лезла из склепа. “Ненавижу, ненавижу! Сам спалю щенка! Сожгу отцовской рукой”. — Напрягая жилы, он поднял к плечу канистру и отжал, как гирю. Синее пламя гудело, захлестывая венцы. “Сгинет, — Лошадиный хрипел, — сгинет!”

Выбив воздушные пробки, дым ударил из бойниц. Огонь захлебнулся. Сырые доски не разгорелись. Зарезка подскочил с тараканьей бутылкой: “Запей, запей, душу его залей голубиную”. Лошадиный откинулся, выпячивая горло. Он вытер рот и отбросил пустую.

Воронья стая, забирая от выщербленных куполов, неслась над кронами. Снег усеяли мелкие, когтистые следы. От быстрых черных тел рябило в глазах. Лошадиный раскинул руки. “Ш-ш-шу”, — он шипел, обходя склеп. Растопыренные пальцы крючились, хватая воздух. “Допился, гад! Сейчас следом полетит”, — бормртал Чибис. Он глядел в землю. Птичьи следы были мелкими.

“Гнали, всех детишек гнали. — Выставив костистые руки, Лошадиный опускался на снег. — Всех сгубили. — Он полз и тыкался в птичьи следы. — В плен, в плен увели!” — Замер, не взлетев. Зарезка кинулся и, подбежав, принялся тянуть, цепляя за плечи. Инна фыркнула. Лошадиный стоял на четвереньках. “Сына моего отверг? — грозный голос забирал вверх. — Значит, и Твой — мне — не нужен”. Подхватив канистру, он шел вперед.

Добежав, Ксения увидела ступени, облитые керосином — до самых бронзовых ног. Склонившись к подтекам, Лошадиный высек огонь. Пламя вырвалось и полыхнуло. Металл, начищенный до блеска, загорался пламенным отсветом. Бронзовая фигура стояла в пляшущем костре.

Ксеньины глаза сияли восторженным ужасом. “Что ты, что ты?” — Чибис протянул руку. Инна сделала быстрый шаг. Нагнувшись, она подхватила горсть снега: “Бросайте”. Кинула и нагнулась за новым снежком.

Керосин, растекшийся по ступеням, прогорал. Тающий снег шипел на камнях. Пар, мешаясь с дымом, подымался теплым облаком. Воздух зыбился над потухшим костром. За плотной завесой пара дрожали фигура и крест...

“Шевелътся! Исус шевелътся!” — Плешивый заголосил и запрыгал, подбрасывая колени. Ксения пошатнулась и упала на ступени. Чибис бросился к ней.

“Растереть, растереть”. — Инна оттолкнула Чибиса и развернула Ксению к себе. Зубами стянув варежку, она принялась тереть ее щеки.

Ксеньины глаза нашли отлетающее облако. С высокого постамента — вперед мимо Ксеньиных глаз — смотрели бронзовые безжизненные глаза. “Он там, там, — Ксения бормотала и тянулась к облаку. — Улетает… Совсем… Надо догнать, остановить...” Инна взяла за плечи и подняла рывком: “Замолчи”. — ее голос шипел, как тающий снег. Прозрачное облачко, пройдя сквозь кроны, уходило в небо.

“Девка умом тронулась!” — Плешивый забежал и спрятался за Лошадиную спину. “Мы пойдем, пойдем, я знаю — куда, только молчи, не говори больше”, — Инна говорила все быстрее и быстрее, боясь заплакать. Ксения кивала. Чибис подскочил и взял Ксению под руку. “Не домой”, — Ксения шепнула. “Нет, нет”, — он мотал головой, отводя глаза. “Держи крепче”, — Инна приказала и пошла к Лошадиному. Что-то странное показалось в Инниных глазах, потому что, оттолкнув ногой пустую канистру, Лошадиный отступал шаг за шагом.

“Мне плевать, — Инна заговорила тихо и раздельно, — на то, что вы сделали с вашим сыном или он — с вами, мне плевать на ваших фашистов и вашу войну, мне плевать, — Инна задохнулась и перевела дух, — на все канистры и ваших трусливых ангелов!” Тяжелая челюсть отваливалась медленно. “Но если хоть камешек, хоть одна щербинка отколется от Этого, я приду сюда с моим отцом, и тогда...” — Инна не успела. Челюсть встала на место. Лошадиный мотнул головой и полез за пазуху. “Ре-ежут!” — Плешивый зашелся в восторженном крике.

Как будто очнувшись, Чибис выпустил Ксению и вытянул из кармана нож. Он отбросил чехол и, подскочив сбоку, вложил в Иннину руку. Она нащупала и обернулась. Неимоверное, невиданное презрение пробило Чибисову кожу. Кровь кинулась в голову и заткнула уши: ни вопля Зарезки, ни стона Лошадиного. Все, что он увидел, — мелькнувшее золото и нож, выпавший из Инниной руки.

Лошадиный сорвал золотую пробку. Развернувшись от плеча, он пустил водку широким веером — ей под ноги. Капли прожгли снег и остались короткими пунктирными следами. “Вот вам — от меня, — отбросил пустую бутылку, — отцам вашим и детям вашим — бла-го-сло-ве-ние”. Обтер лицо свободной рукой.

“На Москве бояре, на Азове немцы, а в земле-то черви, а в воде-то чер-ти!” — облегченно заорал Плешивый. Лошадиный повернулся и пошел прочь. Зарезка бежал за ним.

Чибис смотрел в землю. Дорожка, иссеченная птичьими лапами, ложилась под ноги. Маленькие следы, исцелованные ползущим по снегу, уводили их с кладбища.

В автобусе, усадив Ксению на детское место, Инна отошла к задней площадке. Держась за поручень, она опустила руку в карман и нащупала пузырек. Шевеля губами, считала — в который раз. Снова выходило сегодня. Чибис сидел, склоняясь к Ксении. Инна вскинула запястье: короткая стрелка подходила к девяти. Автобус шел прямо. Все успела. Все, что обещала. Чибис сидел, не оборачиваясь. Инна сморщилась и выпила беловатую жидкость. Переждала, прислушиваясь. Ровно ничего не произошло.

Глава XIV. ЛОЖА ПЛАМЕНЕЮЩЕЙ ЗВЕЗДЫ

Серую “Волгу” он заметил сразу: кралась вдоль поребрика — тенью. “Привыкли, что они самые… хитрые!” Орест думал о том, что ангельский старик врет. “Конечно, с ведома. Вещество, воскресающее мертвых… Кто бы решился заварить такую кашу, не заручившись их поддержкой?” Водитель оглядывался по сторонам. По Оресту он скользнул равнодушным взглядом. Расстояние увеличивалось. Легкий дымок выбивался из задней трубки. Страха не было — одно ледяное любопытство. Сейчас он нажмет на газ… Орест Георгиевич взмахнул рукой. Водитель притормозил и подал назад. Перегнувшись за сиденье, распахнул заднюю дверь. “Ишь, привыкли: вперед не сажают…”

“На Петра Лаврова”. — “Поехали”. Орест Георгиевич протиснулся в салон.

Машина летела по набережной, разбрасывая грязь. По Биржевой площади, мимо колонного здания, на мост, вдоль Петропавловки — к площади Ленина.

“Попа-али. — Водитель крутил головой. — Эх, надо было по Кировскому. Через Пестеля…” Орест Георгиевич взглянул на часы. Поток машин становился плотным. “По Каляева свернем. На Петра Лаврова — какой дом?” Главное здание поднималось над Невой.

Орест Георгиевич успокаивался. “Глупости. Обыкновенный водила. Халтурит, пока начальничек заседает. А я-то — хорош”. — Он откинулся на сиденье.

Машина вползала на мост короткими рывками. “Сам опаздываю. Пистон вставят”. — Водитель потянулся к щитку и вынул микрофон: черная луковица держалась на длинном шнуре. “Ну, готовьтесь! Сейчас — с ветерком!” — водила усмехнулся. Приложив к губам, дунул коротко. Машина, идущая впереди, вздрогнула, словно присела на задние колеса, и подалась к тротуару. Водитель дул через равные промежутки. Задние машины замирали, передние перестраивались, освобождая левую полосу. Соскользнув с моста, серая “Волга” летела вперед. Постовой милиционер, дежуривший на подступах к Большому дому, делал грозные отмашки. Он проводил “Волгу” молодцеватой честью. Водитель обернулся и подмигнул: “Свои преимущества!” Орест Георгиевич не ответил.

“Здесь”, — он указал на зеленую будку. Расплатился и вышел. “Волга” взяла с места бесшумным рывком. Орест Георгиевич стоял у кромки. “Надо же… Всегда считал, что у них — черные...” — Он унимал запоздалую дрожь.

На этот раз открыл сам хозяин. Пригласил, не дожидаясь знака.

Лазоревый занавес был отдернут, дальняя дверь распахнута. Андрей Ва-сильевич посторонился, пропуская вперед.

Давешняя комната успела поменять вид. Черные кожаные диваны раздвинули по стенам. Камин заложили фанерным листом, вровень со стеной — заподлицо. Прежними остались, пожалуй, лампа и темный стенной коллаж. Впрочем, звезды больше не было. Без нее Спасская башня выглядела голо.

К фанере, надо полагать для украшения, прикрепили карту. Орест Георгиевич сел напротив. Над картой вилась рисованная лента. На ней, в согласии со старинной каллиграфией, было выведено: “ГОРОДЪ ПИТЕРБУРХЪ” — золотом по черной основе. Он подумал: как на кладбище.

Павел Александрович входил в комнату, распахивая руки для объятия. “Я могу поздороваться с Хельгой Ивановной?” — мимо Павловых рук Орест Георгиевич обратился к хозяину. “Боюсь, — тот ответил холодно, — бабушка теперь нездорова…” — “Что-то серьезное?” — Павел вмешался озабоченно. “Слегла. Второй день не встает”. — “Хельга Ивановна замечательная рассказчица!” — Павел взял светский тон. “Была”, — Андрей Васильевич оборвал.

Доктор Строматовский вырос в дверях: “Как вы себя чувствуете — после нашей... импровизации?” — “Простите?” — Орест Георгиевич не расслышал. “Не было ли вспышек раздражения, может быть, даже ярости?” — Доктор шевельнул пальцами брезгливо. Орест Георгиевич вспомнил каннибала. “Нет”, — он ответил коротко и оглядел фанерный лист. Доктор посмотрел внимательно и покачал головой. “Электрик приходил, приказал разобрать, — Андрей Васильевич дал пояснения. — Придется, — он улыбнулся, — обойтись без звезды”.

“Позвольте, — Орест Георгиевич приступил к главному, — сообщить вам свое решение. Я обдумал и буду сотрудничать с вами”. В комнате наступила неловкая тишина, как будто объявление, сделанное Орестом, было чем-то неуместным и бестактным в этих стенах. “Что ж, — доктор улыбнулся тон- ко, — любое решение — не без греха”.

“А знаете, — хозяин вступил почти торопливо, — есть такая легенда, средневековая…” Орест напрягся. “Прежде чем Бог успел вдохнуть в человека душу, дьявол подкрался и оплевал тело. Богу пришлось выворачивать человека наизнанку, как перчатку...” Строматовский повел пальцами, словно расправил раструб перчатки. “...однако внутри так и остались дьявольские харчки”, —Андрей Васильевич закончил неожиданно смачно. Павел рассмеялся: “Хороши же мы были, так сказать, до выверта! Не знаю, как для вас, но для меня это приоткрывает некоторые детали первоначального Божьего замыс-ла!” — “О, я всегда подозревал вас, коллега, в самом вульгарном, прямо скажем, патологоанатомическом материализме”, — хозяин подхватил шутку. Орест думал: переигрывают.

“Должен, однако, предупредить, — он старался держаться официально, — может статься, задача, поставленная вами, не имеет решения. Во всяком случае, я не могу гарантировать…” Даже теперь, предупреждая их о своей возможной неудаче, Орест Георгиевич чувствовал воодушевление, похожее на тревожное любопытство. Он поймал себя на том, что хочет уйти отсюда немедленно, чтобы вернуться к письменному столу. Новая научная задача жгла изнутри.

“Ладно тебе… — Павел приблизился и встал рядом. — Я уверен: справишься. Кто, как не ты…” — “Справится, — снова Строматовский покачал головой и обратился к Павлу: — но при одном условии: если научится держать свои нервы в узде. Ум, лишенный уравновешенности, изучает тупики или, если хотите, мостит болотные топи, — доктор указывал на карту. — Вот вам пример большого, но неуравновешенного ума: все, что затеял, зашло в тупик. Очень скоро этот город опустеет”. Лента, нарисованная над картой, вилась змеей. Доктор поднялся и провел по ней пальцем, словно расправил ленту венка.

“Не хотите ли, — Андрей Васильевич тянулся к звоночному шнурку, — раз уж внешний источник тепла демонтирован... водки, чистейшей? На днях привезли из Финляндии”. Прямоволосый вошел с хрустальным подносом, на котором, играя радугой граней, стоял тонкий журавлиный графин. Его окружали серебряные стопки, каждая побольше наперстка. Ровно пять — по числу собравшихся в комнате, если считать его самого. Орест Георгиевич отметил: одна из рюмок стоит особняком.

“Замечательно. — Павел пригубил и облизнул губы как от сладкого. — Кстати, если ваши пророчества сбудутся, такую водку мы будем пить много чаще”. — “Это — не очень хорошая шутка”, — доктор поморщился недовольно. “Отчего же? — Павел поднял бровь. — Опустевшие города всегда кто-нибудь занимает. В нашем с вами случае выбор небольшой. Или вы предпочитаете варваров? С этим городом подобное уже случалось”. — “Оставьте”. Оресту показалось, доктор страдает взаправду. “Случалось. Один раз”, — он уточнил. “Вот видите, — Павел Александрович ободрился. — И что из этого вышло?”

“Вы имеете в виду легендарное пророчество: сему городу быть пусту?” — Орест Георгиевич обращался к доктору. “Я имею в виду эмиграцию. В ближайшие годы процесс станет необратимым”. — “Не понимаю, — Орест волновался. — Положим, какой-то процент и уедет. Но по сравнению с оставшимися он, надо думать, будет ничтожным”. — “В нашей стране большинство мало что решает. История вообще определяется меньшинством. Причем, и это самое интересное, порой меньшинством ничтожным. Именно в этом я вижу залог успеха: мы, собравшиеся здесь, способны изменить ее ход”. В доктор-ских глазах стояла твердая решимость.

Странная мысль забрезжила в Орестовой голове: он думал о том, что мир, с которым он так и не научился справляться, сократился до размеров этой комнаты, где все решается меньшинством. Здесь и сейчас, повсеместно и вовеки. Совершенно явственно он услышал голос отца.

“Возможно, вы и правы и ваше пророчество сбудется, и все-таки я не могу представить этот город пустым… Пусть не мы, но наши дети… Кто-то, кто готов остаться в меньшинстве”.

“Это можно проверить”, — нежданно-негаданно юноша подал голос. Он встал и одернул пиджак. “Закончили? Неужели закончили?” — Павел вскинулся радостно. “Все лавры — ему, — улыбаясь, Андрей Васильевич указал на Прямоволосого. — С моей стороны — исключительно научное руководство”.

“Мне надо приготовиться”. — Юноша зарделся. Фокусы, что ли, вздумали показывать? Орест Георгиевич отставил рюмку. “Прошу”, — хозяин обвел комнату рукой, отдавая в полное распоряжение. На юношу он смотрел с нежной гордостью — Орест подумал: как на родного сына.

Прямоволосый тронул реостат, убавляя, и двинулся к фанерному листу. Он обхватил его руками и, приподняв, снял со стены. Пустая ниша оказалась много глубже, чем можно было предположить: камин занимал переднюю — довольно мелкую ее часть. Юноша нагнул голову и шагнул в глубину. Там что-то мерцало.

На столике, показавшемся из тьмы, располагалась трехмерная модель города, выполненная с изумительной искусностью. С первого взгляда Орест Георгиевич не смог бы сказать, из чего это сделано — дома, дороги, мосты. Границы модели не выходили за центральную часть: с севера и востока — внешний берег Большой Невы, с юга — Витебский вокзал. Западный край пришелся на мост Лейтенанта Шмидта. Северо-западный включал в себя часть Васильевского и ломтик Петроградской стороны. Филигранно выполненные дома опоясывали дворики, и впрямь похожие на колодцы. Невскую гладь выложили блестящим материалом, слюдяным — похожим на тонкий рубе-роид.

“Неужели каждое здание?” — Орест Георгиевич не отрывал глаз. “Более или менее... До катастрофы”. — “Что?” — Орест Георгиевич переспросил. Прямоволосый смутился: “Я имею в виду, на девятьсот семнадцатый год”. Сунув руку под столик, он щелкнул выключателем. Модель осветилась вслед за щелчком.

Видимо, лампочки были подведены снизу, под каждое здание, потому что зажглись и окна. Некоторые — Орест Георгиевич отметил — оставались темными. Он догадался: заклеены с внутренней стороны. Абсолютно необъяснимым казалось то, что горели и уличные фонари. Высотой со спичку, они не могли вместить и самой маленькой лампочки. “Фосфор, — Орест нашел объяснение. — Мерцает в темноте”. На мостовых тончайшими волосяными линиями были выписаны названия улиц — прежние, до нашествия варваров. “Сколько же времени?..” — Орест качал головой. “Три с половиной года”. — Юноша убрал свет и встал с западной стороны.

Пятеро стояли над городом: архитектурный или военный совет.

“Вам предлагается универсальный тренажер, — Андрей Васильевич вступил в права научного руководителя. — Моделирует эффект лабиринта — улицы, переулки, дворы”. Орест Георгиевич кивнул. Он видел: ангельский доктор поднимает тяжелый перстень. Металлический щиток, отполированный до блеска, был слишком широким. Перстень заходил за нижнюю фалангу, делая здоровый палец несгибаемым. Уловив свет золоченой лампы, доктор принял его на щиток и, сделав неуловимо короткое движение, направил луч на город.

“Позвольте ознакомить вас с правилами”, — Прямоволосый возвращался в игру. Фосфорные фонари разгорались сильнее, невская вода шевелилась меж берегов, как чешуя.

“Первая ступень заключается в том, что вы накапливаете непосредственные впечатления. Мы назвали ее ступенью органов чувств. На этом этапе все зависит от вашей внимательности, а также разрешающей способности вашего зрения, слуха, осязания. Хотите пример?” — Прямоволосый обратился воодушевленно. Орест Георгиевич кивнул. Доктор навел перстень. Острие луча, похожее на прожектор, шарило по дворам, разрезая замкнутые в колодцы корпуса. По себе оно оставляло сероватое шевеление. “Не беспокойтесь. Это всего лишь упражнение, — доктор обращался к Оресту. — Один из способов тренировки воображения…” — “На этом первый этап заканчивается”, — сообщил Прямоволосый. “Понимаю”, — Орест Георгиевич подтвердил.

“Вторую ступень мы назвали первоначальной интерпретацией. Строго говоря, она может быть связана с первой многозначно. Пример?” — Юноша вскинул брови. “Хотелось бы”, — Орест Георгиевич входил во вкус. “Крысы... вода... наводнение, вышла из берегов, — Прямоволосый шевелил губами. — Нет, — он принял решение, — учитывая попискивание — крысы”. Сероватые тени замерли. Про себя Орест Георгиевич не мог согласиться: нет, он думал, там все-таки люди.

“Минуту, минуту. — Орест коснулся лба. — Вы упомянули о правдоподобии. Заложено ли в модель нечто, позволяющее объективно судить о степени приближения к истине — в каждом отдельном случае?” — “Вы попали в самую точку. — Прямоволосый расцвел. — Здесь заключается суть моей защиты — суть и научная новизна. Это нечто заложено. — Глазами он обвел членов совета. — Оно проявляется на этапе окончательной интерпретации”.

Орест Георгиевич понимал: талантливый юноша переживает свой звездный час. И все-таки он не мог объяснить себе главного: в этой модели действовали сверхприродные силы, как будто те, кто собрался в комнате, знали тайный ключ…

“На этом этапе вы должны громко сформулировать выбранную интерпретацию, — Прямоволосый прервал его мысли. — Модель реагирует на голос и активно вступает в игру”. — “Можем ли мы проследить за ходом активности?” — Орест Георгиевич решил докопаться до истины. “Увы, активность модели описывается принципом черного ящика, — юноша качал головой. — Там внутри работают базы данных, неподконтрольные пользователю: природные, исторические, культурные. Именно они осуществляют перевод промежуточной информации в конечную. Это и есть черный ящик, который я назвал “петербургским языком”. В каком-то смысле все это — тайна. Во всяком случае, на сегодняшний день. Может быть, позже, когда-нибудь…” — он замолчал. “Продолжайте”, — Строматовский кивнул доброжелательно.

“Контроль, — юноша заговорил медленнее, — осуществляется в рамках обычной математической логики: истинно-ложно. При ложном выборе включается блокировка: система отсылает вас в начало игры”.

Его зрачки расширились. “Сейчас”. — Меж сведенных бровей выступила испарина. Держась руками за край, юноша глядел на Строматовского. “Крысы... крысы, — он заговорил громко и отрывисто. — Бегут из обреченного города…” Модель вспыхнула всеми фосфорными головками. Заоконный свет погас. “Обработка окончена, — юноша шевелил губами. — “Петербургский язык” не признал версию правдоподобной”. Орест подхватил его под руку. “Ничего… — Строматовский указал на диван. — Отдохнет и придет в себя. Это — приятное волнение”.

“Может быть, теперь — я?” — Павел обратился к доктору. Помедлив, тот раскрыл руку, приглашая.

Фосфорные головки разгорались нежным светом. С каждой секундой свет делался ярче. Щиток перстня поймал электрический отсвет и свел его в луч. Острие обходило город по периметру. Оно двигалось короткими рывками, словно по невидимой линейке — равными мерами длины. Затаив дыхание, Орест Георгиевич ждал, когда, тронутые лучом, вспыхнут домовые окна и двери, открывшись беззвучно, выпустят сероватые тени.

Луч, однако, ударил в Казанский собор — прямо в восточный лепесток латинского креста, ясно различимого в модели. Из-под западного портика выступила маленькая тень, высоко подымавшая тончайшую, в сравнении с уличными фонарями, лучину. Ломтик полумесяца качался на ее острие. За первой тенью спускалась вторая. Она держала шест, увенчанный маленьким лучистым солнцем. За нею — третья, несущая треугольник беловатого металла…

По ступеням, как по наклонному помосту, катилась телега, запряженная лошадиной тенью. В высоком кузове, скошенном, как у простой крестьянской повозки, сидели маленькие фигурки — на скамьях вдоль бортов. Меж ними располагался грановитый предмет. “Господи… Гроб. Похоронная процес- сия?” — Орест не решился вслух. Возница, сидевший на облучке, взмахнул коротким хлыстом.

Орест Георгиевич считал фигуры, рассевшиеся вдоль бортов. Тонкий докторский луч двигался медленно, словно помогая его глазам. “Один, два… восемь…” По четыре с каждой стороны. Они казались необыкновенно толстыми, как будто оделись к холодам. “Они… Мои ватные старцы”. Цепенея, он думал о том, что собственными руками снял их с вешалки, и теперь они вышли в город — кого-то хоронить.

“Первый этап закончен”, — Орест услышал голос Строматовского. Словно повинуясь, возница натянул поводья. Лошадь остановилась.

“Вы можете приступать ко второму”. Павел кивнул. Острие луча тронулось с места. Возница, качнувшись на облучке, ослабил поводья. Описав полукруг у Спаса, процессия входила на мост, перекинутый над слюдяной полосой. От самого края Марсова поля она направлялась к Вечному огню. Старцы, обсевшие гроб, качались в такт лошадиным шагам.

“Прошу вас озвучить промежуточную версию”, — Строматовский призвал нетерпеливо. “Да, да, сейчас… Мне надо подумать… Нет. Не знаю”. — Павел Александрович вытер лоб. Фосфор, обливший вершины фонарей, занимался красноватым.

Оттесняя Павла, Орест Георгиевич глядел не отрываясь: сверху, на крышке гроба, лежал пухлый портфель. Издалека он мог показаться школьным — кожзаменитель на двух застежках. Металлические замки давным-давно сорвались, во всяком случае портфель — атрибут похоронного обряда — перетянули узким ремешком. “Я помню: отец всегда носил книги. Это — они. Похоронная процессия. Хоронят моего отца”, — он произнес громко и внятно, отбросив колебания.

Узкий ремешок лопнул, как будто полоснули острым, и книги, повалившие наружу, заставили вспомнить о четвертом измерении. Они перли и перли, прибывая, словно действие иллюстрировало сказку о каше и глиняном горшке. Груда книг, вспухающая со дна, достигла грановитых бортов. Сверху лежала тонкая тетрадка или, он пригляделся, может быть, блокнот… Невская слюда вспыхнула и погасла. “Версия не принята”, — заключил голос Строматовского. Орест Георгиевич сник.

“Попытаетесь сызнова?” — ангельский доктор обращался к нему. Орест Георгиевич кивнул, воодушевляясь. Он думал о том, что “петербургский язык” на этот раз ошибся; что ж, он сделает еще одну попытку — лишь бы докопаться до истины.

Луч, скользнув над городом, разрезал снежную пелену. Исчезла груда книг, и тетрадка, и странная процессия, составленная из ватных старцев. То, что открылось глазам, было и вовсе необъяснимо: по Вознесенскому проспекту, стремясь к пустому пространству Исаакиевской площади, шли, издалека заглядываясь на собор, три маленькие фигурки — совершенно детские с наблюдательской высоты.

Орест Георгиевич вглядывался пристально. Под его взглядом маленькие фигурки двигались вперед. Снег, валивший хлопьями, облеплял их с ног до головы, и Оресту вдруг показалось, что головы их увенчаны высокими шапками — не то войлочными, не то меховыми.

ЖЕРТВА

“Я выведу, выведу”. — Чибис шел вперед, не оглядываясь. Пятидесятый, на который сели по недосмотру, завез к Юсуповскому саду. В этот час улица Майорова выглядела пустынной. Горящие окна были зашторены: свет, набухавший в складках, не проливался наружу. Снег валил хлопьями, Чибис думал: как в новогодней сказке.

“Ой, тут же наша зубная. — Ксения заглядывала в переулок. — Однажды мне восемь дырок сделали — в один присест. Я думала: как будто партизанка. Правда. Так терпеть легче”. Чибис сунул руку в карман и нащупал бумажный рубль. “А у меня зубы хорошие — ни одной дырки”, — Инна ответила громко. “Смотри, — Ксения дернула Чибиса. — Тут на демонстрацию собираемся, всем классом. Помнишь, последний раз ждали, ждали, когда дадут команду? Мальчишки шарики лопали…” — “Как партизаны?” — Инна спросила сквозь зубы. Чибис вспомнил праздничную колонну и отвернулся.

На просторе площади гулял ветер. “Этот собор? Этот?” — Ксения забежала вперед. Хлопья вились над статуей, опоясанной фонарями. Каменный конь плясал под всадником, выбрасывая передние ноги. Впереди, подхваченный круговым светом, вставал купол. “Мы жили здесь. Близко. Там, на Союза связи”, — Ксения радовалась. Невесомое облачко, улетевшее с кладбища, приближалось к ее родному дому. Тревожась, она заглянула в небо. Оно было пустым и низ-ким — ни звезды.

Холод, стлавшийся понизу, прожигал ноги сквозь рейтузы. Инна нагнулась, растирая. “Надо домой”. — Она оглядывалась тревожно. “Нет, нет”. — Ксеньины глаза вспыхнули. Инна терла немевшие колени. “Нечего ждать. Все равно не дождешься”. — “Ты же обещала. Еще немножко… Я дождусь”.

В сквере, разбитом на площади, не было ни души. Что-то подступало изнутри, тянуло низ живота. Больше всего на свете хотелось лечь и уснуть. Сугробы, лежавшие под ветками, сбились овечьим стадом. Чибис расчистил скамейку: “Ты на пальто садись”. Не поднимая глаз на Инну, он заботился о Ксении.

“Да не бойтесь вы, не бойтесь, — Ксения уговаривала. — Мы правда жили здесь”. В снежной пелене дрожали окна “Астории”. “Жили, пока не уехали”, — Инна усмехнулась. “Но я же не виновата. Нас выселили. То есть этаж расселили под ясли. В наших комнатах — средняя группа…” — Ксения оправдывалась горячо. “Это какие — четырехлетние?” — Инна перебила.

“Там еще чердак есть… Мы забирались и рассказывали сказки — страшные. — Блаженная улыбка ходила на Ксеньиных губах. — И лифт старый. Сетчатый, как у тебя…” Чибис кивнул. О доме, расположенном в двух шагах, она говорила так, словно он остался в другом городе, далеком, как небеса. “В войну разбомбили. Справа Телеграф, слева — Почтамт. Метили в них, а попали в наш. После войны немцы восстанавливали — пленные. В парадной плитками выложили: 1917—1946. Очень хороший дом — только квартиры коммунальные. Мама радовалась, когда уехали…” — “А ты?” — Инна снова перебила. “Я — нет, — Ксения поежилась, — я вообще никуда не хотела уезжать. Там лестница и оконце на крышу”, — она объясняла торопливо.

“Вы что, на крышу лазили?” — Чибис восхитился. “Нет. — Она махнула рукой. — На крышу — нет. На лесенку садились. Там тепло…” Чибис ежился: “Сейчас бы туда — на ваш чердак…” — “А ты представь себе, как будто…” Чибис шевельнулся, устраиваясь: “Я тоже любил сказки. В детстве у меня была книга „Сказки народов мира””. — “А я люблю русские”, — Инна возразила через силу. “Я — тоже”, — Ксения подхватила. “Русские так русские”, — он кивнул, соглашаясь.

За чердачной стеной стукнули дверью. Лифт уходил вниз. Шахта, образованная сетью, походила на змеиную чешую. “В некотором царстве, в некотором государстве жил-был огромный змей, — Чибис зажмурился и начал неторопливо. Сетчатая чешуя отдавала блеском. — Жил он на самой высокой горе, и прозвали его за это Горынычем. Страшно?” — Он открыл глаза и улыбнулся.

“Да”. — Инна прижала руки к животу. “А гора как называлась?” — Ксения спросила доверчиво. “Гора? — Чибис помедлил. — Вообще-то не гора, а высоты — Пулковские”. — “А… — Инна отозвалась, — а змей — не Змей, а трам-вай?” — “Нет. Змей настоящий, — успокоил Чибис. — Ну вот. Охранял он свои границы от самых Высот до Калинова моста”. — “Может, до Калинкина? Там и башни есть — охранять удобно”. — “Пожалуйста, не мешай”, — Ксения попросила. Обеими руками Инна зажимала боль.

“Много молодцев ездило к Калинову мосту драться со Змеем, только ни-кто из них не возвращался — ни пеший, ни конный. Вдоль по берегу лежали кости — по колено навалены”. — “Кому по колено — Змею?” — Инна снова перебила. “Кому же еще? — Чибис хихикнул и продолжил нараспев: “Вот пришел однажды из далекой страны, из чужой державы Иван-царевич”. — “А у царя была дочь — прекрасная царевна”, — Ксения подсказала с надеждой. “Ага, — Чибис подхватил. — И узнал царевич от случайных людей, что поведут ее Змею на съедение”. — “Мне страшно”, — сказала Инна. “Так и должно быть — не перебивай. Вот приходит он к реке и видит: колышется перед ним вода темная, и белеют кости честные — человеческие. Закипели воды черные, и вылезли на сушу головы змеиные — чешуйчатые… Как лифты…” — Он улыбнулся.

“Не говори глупости”, — Инна процедила сквозь зубы. “Ну, зачем ты так?..” — Ксения вступилась. “Замолчи. Вы оба ничего не знаете”. Чибис сбился и замолчал. Иннины глаза глядели вперед, выше заиндевелых кустов. “Правду знаю я одна... Вы, — голос дрогнул, — даже представить себе не можете...” — “Что представить?..” — Чибис не брал в толк. “Ваши сказки — пустая болтовня. Вы все: и ты, и старуха… И твой отец…” — “При чем здесь?…” — “Ой! — Ксения запрокинула голову. — Глядите, глядите!” Над крышей “Астории” крестом, рассекающим небо, стояли два недвижных луча.

“Как будто в блокаду”, — Чибис оглядывался опасливо. “Что?” — Ксения вскочила. “Не знаю… Ерунда, — Чибис замялся. — Я подумал: фашисты. Ну, те, которые — на банкет. Заняли город и маршируют”. Цепляясь обеими руками, Ксения вскарабкалась на скамью. За ветками высилась конная статуя, увенчанная пернатым шлемом. Факелы чадили в небо, опоясывая ее, как фонари. Серая пелена, сползаясь из боковых улиц, стлалась понизу. “Ну?” — Чибис приплясывал нетерпеливо. “Что-то такое… Движется”. — Ксения вглядывалась, зажимая варежкой рот. Пернатый шлем качнулся. За спиной всадника сомкнутым тупоугольным строем стоял военный отряд. “Римляне”, — Ксения догадалась и обмерла.

“Вставай, вставай…” — Чибис тянул за рукав. Инна взялась за край и встала тяжело. “Бежим… Это они — римляне”, — бормоча несусветное, Ксения сползала со скамейки. Два луча, сходясь в перекрестье, двигались к собору. Ангелы, державшие подступы к куполу, сдавались на милость врага.

Боль застилала глаза. По белому насту, гулкому, как железный лист, Инна шла к колоннаде. Где-то далеко, на юго-востоке, стояла всесильная Звезда, умеющая творить чудеса. Жарко, словно все начиналось сызнова, она раскрывалась навстречу — всеми пятью лепестками.

Лети, лети, лепесток, через запад на восток,

Через север, через юг, возвращайся, сделав круг,

Лишь коснешься ты земли, быть по-моему вели…

Боль, пронзавшая тело, росла пульсирующими толчками. Стоило только попросить, и ужас ушел бы навеки… “Вели, чтобы я…” Пальцы, стынущие в кармане, терзали обломок ангельского пера. Невесомое облачко, не долетевшее до собора, растворялось в пустынном небе. Сквозь боль она думала о том, что это — самое главное: облачко должно долететь…

Звезда, пришедшая с юго-востока, стояла перед местом. Здесь, над средостением истины, она распахивала городу и миру пять набрякших лепестков. Те, кто добрался до места, могли войти и увидеть и, пав, принести дары: золото, ладан и смирну, отдававшую керосином…

“Вели, чтобы Он…” Желание, вставшее из мрака, не складывалось в слова. Оно было последним и непроизносимым — как свет, гаснущий в глазах…

Звезда, взошедшая во дни царя Ирода, щерилась металлическим остовом. Багровые лепестки хрустели в основаниях. Содрогаясь от ярости, чудовищная башня поводила обрубками шей. На культях, сочащихся кровью, нарастали новые головы — пять, десять, бесчисленное множество…

“Держи!” — Ксения крикнула. Они вцепились одновременно. Иннины пальцы были мокрыми и холодными. “Под руки, под руки”. Тело стало тяжким, как камень. “Надо в больницу”, — Чибис кряхтел под тяжестью. “Не надо, не надо… Может, очнется — сама…”

Опустив на снег, Чибис склонился низко. Глаза, заведенные под веки, дрожали белым. Скулы очерчивались неживой остротой. “Мама”, — он прошептал. “Что?..” — Ксеньины зубы стукнули. Обеими руками она взялась за подбородок, сдерживая невыносимый стук. “Ты должен, ты должен что- то...” — челюсть, вырвавшись из-под пальцев, стукнула. Чибис подполз на коленях и уцепился за ноги: “Волоком, волоком тащи”. Иннино пальто заворачивалось, поддергиваясь. “Больше не могу. Тяжело”, — он бормотал, выпуская.

На пустом месте, с которого стянули, чернело пятно. Ксения сунулась под пальто и нащупала мокротэ. Подняв к глазам, она разглядывала пальцы. “Что? Что?” — Чибис спрашивал, не понимая. “Где здесь больница?” — Ксения спросила сквозь зубы. Сжатые, они не посмели стукнуть. “Там, — он мотнул головой. — За рекой. Где мама...” — “Надо остановить машину”. — “Нет! Туда нельзя”. — “Вставай и выходи на дорогу”, — Ксения приказала непререкаемо. Чибис встал и выступил за кромку. Подняв руки, он шел по слюдяной полосе…

Серая “Волга” замерла как вкопанная, взвизгнув тормозами. Водитель, откинув дверь, вылезал на снег. “У нее там... очень сильно... кровь. Надо в больницу!” Водитель медлил, раздумывая. “У меня есть… рубль”. — Чибис шарил в кармане. “Давай-ка с обеих сторон”, — водитель перебил, не дослушав.

“Волга” рванула с места. Огибая Александровский сад, она летела к Неве. “Выезжаем на набережную, — водитель обращался к Чибису. — Вот, — он вытянул из щитка черную луковицу, — прижми к губам и дуй”. Чибис прижал и дунул. Попутная машина шарахнулась к тротуару, очищая дорогу. В громком шипении, как в непроницаемом облаке, серая “Волга” летела туда, где умерла его мать. Не отпуская от губ шипящей луковки, Чибис перегнулся через сиденье и заглянул в Иннино лицо. Оно было безжизненным и чистым. Самым чистым из всего, что ему приходилось видеть.

ВЕЩЕСТВО, ПРИГОВАРИВАЮЩЕЕ К СМЕРТИ

Инна умерла в двенадцатом часу, не приходя в сознание. Дежурный врач, спустившийся откуда-то сверху, сообщил о кровотечении, несовместимом с жизнью. Входя в подробности, он говорил о донорской крови, запас которой оказался достаточным, но матка, свившись в чудовищном спазме, не смогла сократиться. Отведя глаза, он произнес “внематочная”, но Ксения, не понимая слов, глядела на его руки, ходившие круговыми движениями, как выжимают полотенце.

Уходя, он обернулся и, помедлив, сунул руку в карман халата. “Вот, — доктор повертел в руке, словно рука, дававшая страшные объяснения, не могла остановиться, — нашли у нее… Может быть, вам, для школы…” — Он протянул тетрадь Чибису. Тот взял машинально.

Дальнейшее, развернувшееся на коротком отрезке времени, двигалось мимо Ксеньиного сознания, как если бы события и разговоры, их сопровождавшие, не имели к ней отношения. С отрешенной добросовестностью она отвечала на вопросы, которые ставили Иннины родители и чужие взрослые, но правда, которую она рассказывала, оставалась в стороне от истинных следствий и причин.

Она говорила об опере, купленной Инной, о книге, унесенной из дома, о сладком запахе керосина, сопровождавшем поездки на кладбище. Обходя стороной все, что могло бы помочь выяснению истины, Ксения не упомянула ни о факеле, чадившем из-за створки подвальной двери, ни о странной фотографии, на которой умершая предстала Чибисовой сестрой. На вопросы о Чибисе она вообще откликалась неохотно, а стоило вопрошавшим коснуться его отца, и вовсе уходила в себя, отвечая “нет” и “не знаю”, словно память, державшая что-то под спудом, тянула время, полагаясь на решения других действующих лиц.

Довольно скоро в глазах дознавателей случившееся обрело подобие объяснения — в его основание легла вина, которую Чибис взял на себя. Об этом Ксения узнала от матери, но отнеслась к известию равнодушно.

Весной Чибис перешел в другую школу — обыкновенную, рядом с домом. С его стороны решение было добровольным, по крайней мере школьное начальство не имело к этому касательства.

Летом, намереваясь закончить докторскую, отец оформил годовой отпуск и все свободное время проводил за письменным столом. Вытирая пыль в кабинете, Чибис косился на груды черновиков, испещренных формулами. Ни теперь, ни раньше, в ходе дознания, он не задавал вопросов. Точнее говоря, случившееся стало пустынным полем, в пределы которого отец и сын ни разу не вступили вдвоем. В этом отношении не могло быть и речи о двустороннем сговоре, во всяком случае словесном, когда одна сторона обращается к другой с прямой или косвенной просьбой.

Мысль о том, что с отцом что-то неладно, посетила Чибиса глубокой осенью. После долгого перерыва в дом зачастил Павел Александрович, и раз от разу выражение его лица становилось все более озабоченным. По себе он оставлял запах спирта — Чибис находил пустые ампулы в помойном ведре.

Ночами, встав из-за стола, отец шагал по комнате, и Чибис, просыпаясь и прикладывая ухо, слушал его голос. Обращаясь к невидимому собеседнику, отец жаловался, что ему не хватает времени, и пытался оправдаться. Вечерами его терзали посторонние запахи, бродившие по квартире: то газ, то керосин. Последний донимал особенно, но Чибис, как ни силился, ничего не мог уловить.

Однажды пришла Светлана. Чибису показалось: сопровождала Павла. Ее присутствия отец словно бы не заметил. Запирая за ними двери, Чибис расслышал “Боже мой”, произнесенное высоким голосом. На следующий день она позвонила и предложила помощь. Чибис отказался: с домашними делами он научился справляться сам.

Зимой, уверившись в том, что отец серьезно болен, Чибис задумал найти Ксению — повидаться и объяснить. Раз за разом он проговаривал слова, которые должен сказать ей при встрече, пока не сообразил, что не знает ее нового адреса, — в записной книжке остался старый. Воспользоваться услугами справочного Чибис не догадался. Этот план сложился ближе к весне. Сведения, которые Чибис смог сообщить телефонистке, оказались скудными: имя, фамилия, возраст, домашний адрес — точнее, улица Кораблестроителей, ни дома, ни квартиры. Ему ответили, что девочка с такими данными на улице Кораблестроителей не проживает.

В апреле, когда снег сошел, Чибис встретил бывшего одноклассника, который — среди прочих школьных новостей — упомянул о том, что Ксения уехала. “Куда-куда? Туда”, — одноклассник запнулся и повертел рукой. Понимая, что опоздал, Чибис все-таки спросил ее телефон и несколько дней подряд набирал номер. Квартира молчала. К маю на звонки начали откликаться чужие люди.

Незадолго до выпускных Павел Александрович сообщил, что собирается в длительную заграничную командировку. Светлана отправляется с ним. Павел настаивал на том, что дальше тянуть нельзя, — если бы его присутствие могло помочь, он, конечно бы, остался, но сознание отца стремительно погружается в сумрак, с которым домашними средствами не справиться. До поры до времени, имея в виду несовершеннолетие Антона, он пытался удержать на краю, но теперь, когда Антон вырос, необходимо принять решение: эта болезнь требует стационарного ухода.

Ссылаясь на свои научные связи, он обещал, что отцу дадут третью группу, а значит, и при самом неблагоприятном течении событий опеки оформлять не придется. В любом случае квартиру не тронут — об этом Павел обещал позаботиться особо. О деньгах Антон может не беспокоиться: надо поступать в институт, они со Светланой будут высылать. Прогноз, насколько можно судить заранее, не самый благоприятный; в общем, впору набраться мужества.

Из больницы отец не вышел. Сын навещал в приемные дни. Отец требовал книг, составлял длинные списки. Чибис рылся в каталогах, находил перечисленных авторов, но на карточках под их именами значились другие названия, как будто в мире, в который погружался отец, эти ученые написали совсем другие книги. Приходя в крайнее раздражение, отец не слушал оправданий, обвиняя Чибиса в том, что сын — своей нерасторопностью — тормозит великое открытие, на пороге которого стоит его отец. По словам отца, это открытие должно было приручить некоторые сверхприродные силы. Точнее, взять над ними власть.

Чибис учился на строительном и, склоняясь над чертежной доской, невесть от кого перешедшей к нему по наследству, не умел разделить научные чаяния отца. Отец же, обращаясь к нему как к химику, рисовал картины теперь уже близкого будущего, в котором вещество, составляющее суть его открытия, заработает в полную силу. Сумеречное сознание отца наделяло его безумными свойствами.

Во-первых, оно могло возвращать к жизни мертвых, но это — в крайнем пределе. Главное же, — на чем отец настаивал особенно горячо, — оно могло остановить окончательный распад Империи, поскольку эта задача, если подойти к ней сугубо исторически, требует создания нового человека, не умеющего отличать Добро от Зла.

Склоняясь к Чибисову уху, Орест Георгиевич шептал о ветхих людях, которых необходимо подвергнуть специальной обработке, в противном случае цивилизация, построенная на крови бесчисленных жертв, погибнет окончательно и безвозвратно. Конечно, эти ветхие люди и теперь пребывают в меньшинстве, но там, где решаются судьбы империй, именно меньшинство представляет особенную опасность, о чем нам, поборникам чистой науки, ни в коем случае нельзя забывать.

В те годы, когда отец еще не лишился дара более или менее связной речи, сын не слишком прислушивался к его словам.

В институте Чибис учился добросовестно. С однокурсниками сложились ровные отношения, однако шумных студенческих компаний он избегал. Девушки, первое время отличавшие его своим вниманием, вышли замуж и родили детей. К этой стороне жизни Чибис относился равнодушно.

По окончании института он сумел избежать распределения и устроился в НИИ — поближе к дому. Без крайней необходимости он старался не покидать Васильевский остров и вообще предпочитал общественному транспорту пешие прогулки.

В те годы, когда сотрудникам НИИ платили советскую зарплату, Чибис зарабатывал неплохо. Деньги он тратил на книги. За десять лет семейная библиотека заметно пополнилась. Он задумал составить картотеку, во всяком случае навести порядок. Разбирая залежи, скопившиеся на верхних полках, Чибис наткнулся на книжку без обложки и с опаленным краем. В нее, надо полагать, его собственной рукой, была вложена зеленоватая тетрадь. За все эти годы Чибис ни разу о ней не вспомнил, да и тогда, по горячим следам, пролистал невнимательно. В те времена его сердце горело отдельно от судеб страны.

Теперь, вчитываясь в строки, выведенные не вполне взрослым почерком, Чибис думал о том, что тетрадка, исписанная Инниной рукой, досталась ему не случайно. Мысленно возвращаясь к своим прежним фантазиям, следы которых сохранились на клочке обоев, похожих на выцветшую газелью шкурку, он счел ее записи аналогом вакцины, которую Инна сумела передать ему после смерти. Эту вакцину он должен был себе привить.

Конечно, этим словом он воспользовался как фигурой речи, имея в виду тайну, которую Инна пыталась разгадать. В том, что в основе ее записей лежит тайна, Чибис не сомневался. Судя по всему, она приблизилась к разгадке вплотную, во всяком случае, тогда, на лавочке, засыпанной снегом, говорила, что оба они, и Чибис, и Ксения, ничего не знают. Правда известна ей одной.

На мысль о тайне наводили не только ее записи, похожие на ребус, но и обрывки его собственных воспоминаний. Чибис помнил настойчивые вопросы о каменщиках: с ними — в его присутствии — она обращалась то к Плешивому, то к Таракану. Теперь, подкрепленные письменными объяснениями, ее вопросы обретали смысл. Для того, кто собирал обрывки прошлого, они могли сыграть роль ключа.

Чибис думал о том, что если сам он, помнивший ее вопросы, сумел опо-знать соответствия, не исключено, что другие действующие лица нашли бы в ее записях то, чем Инна делилась с ними. Их частные догадки могли бы сложиться в общую картину. Подбирая аналогию, Чибис нашел слово — puzzle. В новые времена такие картинки, изрезанные прихотливыми звеньями, продаются в каждом игрушечном магазине.

День за днем, погружаясь в написанное, Чибис сверял его с тем, что держала его память, так что в конце концов одно перетекало в другое, словно память крутила обрывки художественного фильма, а записи были режиссерским сценарием, по которому этот фильм был снят.

Сценарий начинался с цитаты из обожженной книги, и здесь Чибису пригодились бы Ксеньины свидетельства: он помнил расспросы о царе Ироде, с которыми она явилась на кладбище.

Далее шли описания мифологических персонажей. Обратив внимание на сходство их имен с некоторыми личными именами, Чибис обнаружил неприятное соответствие: древние боги как будто передразнивали реально действующих лиц. В особенности это касалось Египта — эти строки словно подсмеивались над его давними размышлениями. За ними следовала тема инцеста. Видимо, и она знала толк в пересмешках, но Чибис по какой-то неясной причине побоялся это обдумать.

Предаваясь неотступным размышлениям, он понял, что события, очерченные в сценарии, выходят за рамки их личной истории. Теперь древние боги больше не смеялись: над ними взошла Звезда, упавшая с неба на землю. В памяти Чибиса она поднялась драконом, увенчанным семью головами. Дракон искал свою жертву в русской сказке, которую Чибис по просьбе обеих девочек рассказывал на площади — в последний вечер Инниной жизни. Этому чудовищу он уже знал цену: Звезда, взошедшая над страной во дни царя Ирода, оставила по себе выжженную землю.

Днем Чибис по-прежнему служил в научно-исследовательском институте, вечерами же, мало-помалу разочаровываясь в избранной профессии, погружался в мутные воды исторической науки. Теперь он подумывал о том, чтобы — без отрыва от производства — получить историческое образование, благо университет, к вечернему отделению которого он приглядывался, располагался поблизости — на Васильевском острове. Решение было почти что принято, но жизнь, не стоявшая на месте, как-то быстро соскользнула на коммерческие рельсы и эти планы пресекла.

Конечно, он мог прибегнуть к помощи Павла Александровича: в последние годы, наладив поставки списанных за границей компьютеров, друг отца стремительно разбогател. Однако Чибис счел такую просьбу не вполне удобной: Павел Александрович поддерживал его в студенческие времена. В общем, Чибис решил действовать самостоятельно, руководствуясь извечным российским обыкновением — о богах и горшках. Как нельзя лучше оно отвечало содержимому Инниной тетради — в ней были представлены боги самых различных пантеонов.

Он взялся за дело с воодушевлением — этот огонь Чибис помнил со школьных времен, когда, гвоздя к доске выцветшую газелью шкурку, мнил себя разгадчиком тайны рождения и смерти.

Шаг за шагом следуя путем, прочерченным Инной, он читал исторические книги, постепенно приходя к тому, что она не успела сказать. Во всяком случае, он понял главное: ее записи, к каким бы временам и странам они ни относились, имели отношение к одной-единственной стране. Эта страна на глазах Чибиса доживала свои последние дни.

Конечно, в 70-е годы, когда Инна вела свою тетрадь, никто не предвидел такого поворота событий, но все-таки — Чибис не мог не восхититься этим, — похоже, Инну преследовали мысли о будущем их страны. Чтобы обрести подлинное величие, страна, по Инниному разумению, должна, в каких-то общих чертах, повторить ключевые события мировой истории — память о них сохраняется в мифах угасших цивилизаций. В любом случае она не может вступать с ними в противоречие.

Только теперь, испытывая тайное облегчение, Чибис понял, к чему она внесла в свою тетрадь тему инцеста: кровосмесительные связи, представленные в древних мифах, могут быть мотивацией временного изгнания героя из социума, но также трудных задач, поставленных перед героем его отцом. Эти слова были еще одним ключом к разгадке — с той лишь оговоркой, что ему, в отличие от героических первопредков, дающих жизнь новому поколению людей, выпало разгадывать задачу, поставленную не отцом, а названой сестрой.

Гордясь тем, что сумел разгадать, Чибис сделал следующий шаг: эти главные принципы, на которых зиждется мировая история, можно назвать вечными — страна, не способная им следовать, обречена ходить кругами дурной бесконечности.

Размышляя над этим законом, Чибис нашел ему подобие: зародыш, пребывающий во чреве матери, повторяет основные стадии развития природы. К примеру, на первых порах дышит жабрами. Тем самым, проживая свою собственную жизнь, он — Чибис подыскал подходящее слово — становится современником всех прошлых жизненных форм. Эти животные формы — земноводные и пресмыкающиеся, насекомые и насекомоядные, рукокрылые и неполнозубые, рыбы и птицы, из которых можно составить не один десяток зооморфных пантеонов, — видят в нем свою силу и славу, потому что он, их одновременный потомок, рождается на свет человеком. Именно эта последовательность превращений, вписанная в живую историю, обеспечивает его полноценность: младенец, чье развитие не прошло путем одновременности, является на свет мертворожденным.

Чибис попытался представить себе животные формы, передающие младенца из лап в лапы, и усмехнулся: он вспомнил фильм, в котором снялся великий Михоэлс, и подумал о том, что применительно к стране, закосневшей в своем звездно-драконьем могуществе, все аналогии шатки.

И все-таки именно эта аналогия вернула Чибиса к отрывкам, в которых шла речь об алхимии. До поры до времени они оставляли его безучастным. Лишь тогда, когда прилавки дрогнули под тяжестью книг, выпущенных с таким количеством опечаток, как будто те, кто готовил их в свет, дорожили каждым днем нежданной свободы, — Чибис обратил внимание на то, что алхимики, словно предвосхищая его мысли, сравнивали процесс Великого Делания с рождением младенца. Исходное вещество, запечатанное в тигле, они называли мертвым. Однако именно оно порождало чистое золото. В терминах алхимиков это золото называлось Живым Сыном.

Вооруженный этой мыслью, Чибис — герой, вернувшийся из временного изгнания, — оглядывался по сторонам. События, которым он становился свидетелем, давали надежду на то, что их история наконец закончилась. Во всяком случае, ему начинало казаться, что поражение, которое потерпело их личное прошлое, не отражает общего будущего. Это зеркало, вознесенное до кремлевской звезды, разбилось на тысячу осколков.

К исходу тысячелетия, как будто круглая дата и вправду была оселком, которым проверяются надежды, Чибис вернулся к отцовским прозрениям. С точки зрения его нынешнего опыта они больше не казались безумными. Он вспомнил, как отец, разговаривая с невидимым собеседником, жаловался на нехватку времени. В действительности — теперь Чибис верил в это — под жалобами скрывалась попытка оправдания бездействия. Отца принудили искать вещество — сам он не желал этого открытия.

Словно проникаясь отцовскими страхами, сын вглядывался в события новейшей истории, и безумные мысли, терзавшие отца, становились подобием стеклышка Левенгука. Под этим воображаемым стеклом, способным давать многократное увеличение, события, развернувшиеся на Чибисовых глазах, превращались в капли воды, в которых кипела жизнь.

Отец, не пожелавший открыть свое вещество, на самом деле сделал осо-знанный выбор. Он предпочел заточить себя в больничной палате, лишь бы не дожить до того дня, когда его голова родит окончательную формулу, позволяющую не отличать Добро от Зла. В это мгновение страна, приговорившая его к безумию, лишится собственного будущего.

Склоняясь над линзой, вправленной в железный корпус, Чибис приходил в отчаяние. Все чаще его глаза обнаруживали доказательства того, что вещество, приговаривающее цивилизации к смерти, сумели вывести и без отца.

Терзаясь этими мыслями, отдающими безумием, Чибис достает с полки книгу с опаленным краем и, вчитываясь в строки, относящиеся к давно прошедшему времени, думает о том, что история, выпавшая на их долю, не может быть правдой. Так он поддерживает надежду на спасение, поскольку то, чего на самом деле не было, не может иметь далеко идущих последствий. Проглядывая отрывки этого страшного фильма, он думает о том, что все, через что они прошли, случилось в чьем-то тяжелом сне.

В этом сне они несли Ему дары — золото, ладан и смирну и, получив откровение не возвращаться к Ироду, иным путем отошли в страну свою.

Content

Чижова Елена Семеновна Орест и сын