Элмер Келтон

«Длинный путь, трудный путь»

1. Фургоны с оружием

Залп орудийного огня эхом прокатился по излучинам гор в сторону юга. Целый час шестнадцать солдат в серых шинелях наблюдали зеркальные вспышки на острозубых вершинах. Они видели, как незадолго до этого конный патруль армии северян в голубых мундирах рысью въехал в ущелье.

Грохот выстрелов постепенно стих. На жуткие десять минут воцарилась тишина, безмолвие, приводящее в трепет не меньше, чем пронзительные вопли умирающих в Вальверде на Рио-Гранде или в Каньоне Апачей в Глориете.

Майлз Оверстрит, лейтенант армии Конфедеративных Штатов Америки, трясущимися руками достал бинокль и направил его на ущелье. Это был высокий, худой, угловатый мужчина в грязном сером мундире. Безысходность тяжелым грузом лежала на его плечах. Его сшитая вручную шинель была потерта и изношена за многие тысячи миль, проведенных в седле, за сотни боев и сотни ночей, проведенных на сырой земле. Тысячи миль, начиная от Сан-Антонио. Тысячи миль пота, жажды и крови.

А потом прошли индейцы — полсотни индейцев один за другим верхом проскакали на север. Копыта их неподкованных лошадей выбивали по камням звонкую дробь, далеко разносившуюся в прозрачном утреннем воздухе. Ликующие вопли вырывались из их глоток, словно крики чудовищ из детских кошмаров. За собой краснокожие вели дюжину неоседланных лошадей — не диких индейских мустангов, а откормленных скакунов армии Севера.

Дубленая кожа Оверстрита еще сильнее натянулась на выступающих скулах. Несмотря на пробиравший его после холодной ночи озноб, через пыль и жесткую щетину на щеках лейтенанта прочертили свои дорожки ручейки пота. Он опустил бинокль и посмотрел на остатки своего отряда. Пятнадцать человек, глядя в прицелы, лежали на земле, образуя стрелковую цепь.

— Подъем! — скомандовал лейтенант. — За ними!

Стоял апрель 1862 года. Территорию Нью-Мексико раздирала Гражданская война, в которой белые воевали против белых, а краснокожие против тех и других. Чуть меньше года назад энергичный полковник Джон Р. Бэйлор вывел Второй Техасский кавалерийский полк из захваченного форта Блисс, чтобы завоевать Нью-Мексико и присоединить его к недавно образовавшейся Конфедерации. За ним пришел генерал Генри Хопкинс Сибли со своим огромным войском. Эти люди были скверно одеты, голодны, плохо вооружены, но восемь месяцев боев и лишений ознаменовались чередой побед — форт Филлмор, Сан-Августин, Вальверде, Альбукерке. Наконец они подняли флаг Конфедерации над самим Санта-Фе и отчаянно двинулись дальше через всю Калифорнию до золотящихся на солнце полей, к открытому морю.

А потом в один жаркий день в ущелье Глориета произошла катастрофа. Мрачным людям в серых лохмотьях пришлось повернуть на юг в сторону Техаса, и сладкий вкус победы сменился у них на губах горьким пеплом. Люди вроде Майлза Оверстрита, верившие в победу, вынуждены были теперь бессильно смотреть, как под атаками дикарей, о которых никто и подумать не мог, гибнет мечта всей их жизни.

Лейтенант прислушался к щелчкам однозарядных карабинов, захваченных индейцами у северян, пока его люди готовились к бою, у которого мог быть только один конец. Один из солдат, отбросив оружие, в страхе вскочил на ноги.

— Васкес! — обратился Оверстрит к темнокожему солдату, который до войны пас скот на поросших кустарником полях под Сан-Антонио. — Верни Хатчету ружье. Его маленький мятеж закончился.

«Его люди!» Эта мысль вызвала горькую улыбку на обветренных губах лейтенанта. Самые жалкие солдаты были в полку Сибли, и именно на Оверстрита повесил их майор Сканлинг. Тысячи раз лейтенант проклинал тот день, когда увел победу прямо из-под острого носа майора, известного охотника за славой. Узнав об этом, Сканлинг растянул губы в улыбке. Но его глаза не могли скрыть закипающий гнев. После этого Сканлинг перевел Оверстрита на другое место, и вручил ему этих людей — бывших заключенных, сменивших тюрьму на поле боя.

— Нам нужен хороший офицер вроде тебя, чтобы держать их в руках, — сказал майор Сканлинг, и в его желтых глазах вспыхнул злорадный огонек. — Возьми их. Задержи северян настолько, чтобы основная масса наших войск смогла уйти. Удерживай каждое ущелье, пока хватит сил, затем отступай и удерживай другое. Мы выигрываем время за счет тебя… за счет тебя и твоих жалких отбросов, которые называют себя солдатами. Давай, Оверстрит. Иди и стань героем!

В тот момент он возненавидел майора, и ненависть его росла с каждым разом, когда ему приходилось использовать свое оружие, чтобы не дать половине отряда разбежаться. Теперь всему этому пришел конец.

За спиной Оверстрита юный Сэмми Мак-Гаффин встал на колени и склонил голову в молитве.

— Ты бы лучше лег и приготовился к встрече с индейцами, сынок, — грубовато сказал лейтенант.

Парнишка взглянул на него с удивлением.

— Вы не верите в силу молитвы, сэр?

— Я верю в то, что человек сам должен заботиться о себе.

Индейцы остановились на расстоянии трехсот ярдов от расположения конфедератов. Они выкрикивали оскорбления, вызывая противника на бой, размахивали захваченными у янки мушкетами и ружьями и потрясали свежими скальпами, болтающимися на оружейных стволах. Затем они неожиданно вскочили на своих малорослых коней и галопом умчались в сторону восходящего солнца, обратив к горам свои победные вопли.

Оверстрит стоял, открыв рот, с трудом веря в то, что произошло — просто не осмеливаясь верить.

— Они уходят! — звонким, почти срывающимся голосом воскликнул Сэмми Мак-Гаффин. — Они оставили нас в живых. Но почему?

В ответ прозвучал скрипучий голос Тоби Уиллера, большого плечистого мужчины средних лет, обладателя короткой черной бороды, топорщившейся, как иглы дикобраза.

— У индейцев всегда так, парень, — растягивая слова, сказал техасец. — Для них убийство — это что-то вроде спорта. С виду они горячатся, но обычно убивают ровно столько, сколько нужно, чтобы удовлетворить свою жажду убийства. Они совершают несколько успешных вылазок, а потом бахвалятся ими у себя в лагере. Индейцы выходят из боя до того, как потерпят поражение. Возможно, завтра у них снова засвербит, и они придут за нами. Но не сегодня.

Солдат, которого звали Хатчет, уже поднялся на ноги и теперь седлал лошадь.

— Что ж, меня они здесь не найдут, — сказал он.

— Остановись, Хатчет! — крикнул Оверстрит, едва сдерживая ярость. — Ты уйдешь только вместе с остальными.

Хатчет обернулся и смерил его злым взглядом светло-голубых, как мелководный ручей, глаз, которые постоянно находились в движении. Он схватил левой пятерней свою правую руку, как всегда делал в моменты гнева. На вылинявшем сером рукаве темнело пятно — там, где раньше были нашиты сержантские шевроны. Хатчет был вором. Он лишился звания, когда покинул войско, чтобы отправиться грабить изрешеченный пулями захваченный город.

— Послушай, лейтенант, ты сам знаешь, что мы уже разбиты. С одной стороны эти проклятые янки, с другой — краснокожие. У нас нет шансов. Так что я предлагаю удрать, как это сделали остальные войска, и вернуться в Техас с волосами на голове.

Оверстрит стоял, выпрямившись во весь рост и крепко стиснув зубы.

— Мы отправимся в Техас вслед за остальными, Хатчет. Но мы сделаем это как мужчины, а не как побитые шавки. Мы используем любой шанс одержать победу над северянами. Только попробуй сбежать, и я пристрелю тебя!

Он нарочито медленно отвернулся от задохнувшегося в ярости Хатчета, почти готовый получить пулю в спину. Когда-нибудь эта пуля настигнет его. И лейтенант знал наверняка: любой из его отряда поклянется, что их командир погиб от вражеской пули.

— На коней! — скомандовал он своей банде негодяев. — Мы идем на юг.

Оверстрит двинулся впереди, выпрямившись в седле во весь рост, как когда-то, до выхода из Союза, сидел на коне в отряде техасских рейнджеров. Плечи его были расправлены, но в глубине души росла уверенность, что Хатчет прав. Напрасными, бессмысленными были все те мили, завоеванные тяжелым трудом. Все дни, когда от непрерывной скачки немел копчик и сухой язык прилипал к нёбу. Все те люди, которых они потеряли. Хорошие люди, бойцы. Они умирали храбро, по крайней мере большинство из них. Но их смерть была напрасной.

Тупая боль пронзила плечо Оверстрита, и в сотый раз в его памяти всплыли злые слова, сказанные девушкой, работавшей во временном госпитале в Альбукерке. Линда Шафтер, так ее звали, и она полностью была на стороне Союза. «Беженка с дальнего юга», — сказал ему кто-то. Ее имя было американским, как и произношение. Но гордая Испания струилась в ее волосах цвета воронова крыла, скрывалась в пронзительном взгляде почти черных таз, в нежном овале лица — ненависть к конфедератам только усиливала ее волевую красоту. Девушка работала в госпитале только потому, что вместе с солдатами-техасцами там лежали и раненые заключенные-северяне.

Оверстрит до сих пор помнил острый запах азотной кислоты, которой прижигали ему рану, и те едкие слова, сказанные девушкой после того, как он почти потерял сознание от жгучей боли.

— Запомни хорошенько, — сказала она, — всего этого не случилось бы, если бы вы, техасцы, сидели дома. Это земля Союза. Может быть, вы и захватите ее, но никогда не сможете удержать. Вы проиграли еще до того, как начали войну.

Она была права. Их армия оказалась разбита. Было мучительно больно отступать, оставляя столько всего незаконченным, столько надежд, которым не суждено было сбыться. Но даже это отступление могло быть не таким ужасным, размышлял лейтенант, если бы им удалось выиграть еще хотя бы один бой, одержать еще хотя бы одну победу в качестве последнего жеста. Всей душой жаждал Оверстрит этого одного, последнего шанса!

Среди пятнадцати человек в его отряде было двое, которым он доверял чуть больше остальных. Прежде чем войти в ущелье, он отправил Васкеса и здоровяка Тоби Уиллера проверить, нет ли там засады. Когда они вернулись и издалека прокричали «гип-гип ура!», привстав в стременах и размахивая шляпами, он двинулся вперед.

Тела солдат Союза, скальпированные и изуродованные, болтались на виселицах, словно тряпичные куклы. С первого взгляда Оверстрит понял, что оружие и боеприпасы индейцы забрали с собой. Несколько месяцев назад это зрелище вызвало бы у него приступ тошноты, заставив поспешно отвернуться. Сейчас же он только скривился и проехал мимо.

Его серые глаза искали тело старшего офицера. Увидев на плечах изрешеченной пулями шинели капитанские нашивки, лейтенант спешился и склонился над мертвым мужчиной. Где-то здесь должны быть документы.

В кармане мундира Оверстрит нашел конверт, уголок которого густо пропитался кровью. Вскрывая его, он заметил, что бывший сержант методично обыскивает карманы солдат Союза.

— Хатчет! — прогремел гневный голос лейтенанта. — Ты готов грабить даже мертвецов?

Солдат зыркнул на него мутным взором, затем отвел глаза.

— Должно быть, здесь побывали индейцы с местной фактории, лейтенант. По крайней мере они знали, что такое деньги. Ни в одном кармане не осталось и монетки.

— Садись на свою лошадь, Хатчет, — сухо приказал Оверстрит.

Он вытащил письмо из конверта. Читая его, лейтенант почувствовал, как забилось сердце и закололо в кончиках пальцев.

Оверстрит мечтал об одном последнем шансе — разве что дьявола не молил о нем. И вот он появился, предоставленный ему кровавой бандой размалеванных дикарей. Лейтенант перечитал письмо, боясь, что мираж рассеется. Но он не рассеялся. В письме был приказ офицеру Союза взять конный отряд и отправиться на ранчо Уолтона Шафтера, расположенное к западу от Рио-Пекос. Там отряд должен был приготовить для погрузки партию винтовок и боеприпасов, которые были спрятаны год назад войсками Союза, отступавшими на север из форта Стэнтон.

«Обоз, состоящий из десяти фургонов, отправлен 10-го числа сего месяца и должен быть на ранчо через два дня после вашего прибытия. Шафтер, хозяин дома, и его дочь также вернутся к этому времени. Семья покинула дом и увела скот до прибытия сепаратистов.

Вы предоставите хозяевами всю посильную помощь и продемонстрируете максимальную любезность. Пятнадцать лет назад Шафтер преданно служил разведчиком в войске генерала Керни. Его семья оказала большую помощь в этой кампании.

Мне нет необходимости говорить вам, насколько сильно мы нуждаемся в любом оружии, если хотим добиться успеха в изгнании техасских мятежников из наших границ.

Мартин Нэш, полковник».

Оверстрит смял письмо в кулаке. Десять фургонов с оружием! Этого недостаточно, чтобы долго вести войну, но хватит для одного хорошего боя, если использовать с умом. И кто знает? Потребовалась всего одна битва, закончившаяся тем ужасным разгромом в ущелье Глориета, чтобы повернуть обратно серый поток, который почти достиг Нью-Мексико. Десять фургонов с оружием. Ничтожно мало, но кто может сказать наверняка, что им не удастся остановить отступление и направить серые легионы в новую атаку, которая дойдет до самой Калифорнии?

2. Под прицелом

Солдат Бринкли, трясясь от страха, заговорил с лейтенантом и разрушил чары.

— Ради Бога, сэр, давайте уйдем отсюда! У меня внутри все извивается, словно клубок змей.

Оверстрит увел людей из зловещего места подальше в ущелье. Сидя в седле, он перечитал письмо, пожалев, что полковник-янки не точно указал местонахождение ранчо. Хотя, скорее всего, капитан Союза знал, куда двигаться.

Перед глазами лейтенанта стояло имя — Шафтер. «Шафтер и его дочь… должны вернуться…» Оверстрит вспомнил темноволосую, темноглазую девушку из госпиталя. Ее фамилия тоже была Шафтер. Неужели это она? Нет, не может быть. Красивое лицо девушки неотступно преследовало его с тех пор, как он покинул Альбукерке. Но Оверстрит знал, что никогда не увидит ее снова.

В южной части ущелья они остановились, чтобы дать отдых лошадям. Солдат Бринкли снял свой поношенный серый мундир с большой синей заплаткой на правом рукаве.

— Долго еще до форта Блисс, сэр? — спросил он. — Неделя? Десять дней?

Оверстрит нащупал в кармане письмо. Лучшего времени, чтобы сообщить новость, не найти. Он рассказал своим людям о приказе полковника-янки, наблюдая, как в направленных на него взглядах нарастает мрачная злоба. Лейтенант был готов к проблемам, но не ожидал, что они возникнут так быстро. Испуганно расширив глаза, Бринкли дернулся в седле и повернул лошадь назад.

— Только не я, лейтенант! Я не останусь в этой стране и за десять фургонов золота.

Он пришпорил лошадь. Еще один солдат вскочил в седло и, грохоча по камням, поскакал за ним.

Чуть помедлив, Оверстрит достал кольт-драгун, с которым не расставался в отряде техасских рейнджеров, и выстрелил поверх голов убегавших.

Они мгновенно остановились и повернули назад. Смертельная бледность проступила на их лицах даже сквозь грязь и щетину.

— Забери у них оружие, Васкес, — приказал Оверстрит темнокожему солдату. — Они отправятся в форт Блисс вместе с остальными.

Он почувствовал на себе взгляд водянистых глаз Хатчета.

— Мы далеко от дома, лейтенант, — сказал тот небрежно, так небрежно, что у Оверстрита холодок пробежал по спине.

Он вспомнил адский полдень неделю назад, когда они заставили отступить отряд янки в заваленном камнями каньоне. Мимо его уха просвистела пуля и ударила в камень, обдав лицо гранитной пылью. Она была пущена не из ружья Союза. Обернувшись, лейтенант увидел, как Хатчет опускает карабин. Но что он мог доказать среди всего этого крика и шума?

Все еще ощущая холодок в спине, Оверстрит прервал стоянку и поднял людей. Отряд двигался в полной тишине, темы для разговоров исчерпались. На закате они остановились, чтобы приготовить легкий ужин, затем продвинулись еще на несколько миль вперед и разбили лагерь, не зажигая огня.

Когда заря окрасила розовым цветом восток, Тоби Уиллер потряс Оверстрита за плечо.

— Два человека исчезли, сэр.

Лейтенант вскочил на ноги и торопливо огляделся в холодном полумраке.

— Бринкли и Толлмэн, сэр, — Уиллер потер заросший щетиной подбородок. — Из-за нехватки людей нам пришлось вернуть Бринкли оружие и поставить его на карауле в ночь. Чтобы он не сбежал, мы оставили с ним Толлмэна. По всему выходит, что он уговорил Толлмэна уйти с ним. — Грубоватое лицо Уиллера сердито скривилось. — Хуже всего, сэр, что они забрали с собой солидную часть продовольствия. А у нас его и так было мало. Хотите догнать их?

Оверстрит стиснул зубы, подавив проклятие.

— Пусть уходят. Если мы их поймаем, нам придется выделить еще двух человек для их охраны. Поднимайте людей, надо двигаться дальше.

В бессильном гневе лейтенант ударил кулаком по ладони. Что еще можно ожидать от людей, которых дал ему майор Сканлинг?

Отряд двинулся дальше, проведя верхом весь день — с того момента, когда восток окрасился в персиковые тона и до той минуты, когда последний красный луч исчез в темнеющем западном небе. Каждый раз, когда они проезжали поселение или встречали темнокожего колониста, Оверстрит посылал Элайю Васкеса, чтобы тот по-испански расспросил о ранчо Шафтера. В течение трех дней ответом было лишь пожатие плечами.

Но однажды они встретились с мексиканцем, пасшим небольшое стадо овец. Когда Васкес вернулся от пастуха, на его усталом лице сияла улыбка.

— Он говорит, что это на юге, недалеко от Рио-Пекос. Говорит, что Шафтер со своим стадом проходил здесь не так давно.

Оверстрит отсалютовал пастуху и повернул отряд на юг. Пастух лишь мельком глянул на солдат, как глянул бы на караван груженых мулов или вереницу запряженных в телеги быков. Для этих людей война уже давно стала привычной.

Солдаты осторожно пересекали каньоны и овраги, змеившиеся в поисках щелочного течения реки Пекос. Наконец люди, натянув поводья, остановили лошадей, и глазам их предстали бурные коричневые воды, которые прокладывали себе путь между горами и внушающей страх Льяно-Эстакадо, Мечеными Равнинами.[1]

Здесь имелись определенные свидетельства пребывания индейцев, поэтому Оверстрит послал разведчиков дальше вдоль склона горы и запретил охотиться за свежим мясом.

Через некоторое время Уиллер вернулся.

— Впереди поселение, сэр. Судя по всему, какая-то фактория. По мне, так это скорее лагерь индейцев, чем что-либо другое.

Оверстрит взобрался на небольшой холм и достал бинокль. Ни малейших признаков отрядов янки. Единственное длинное, Г-образное здание с небольшим сараем позади. С одной стороны к нему примыкал заросший кустарником загон, в котором паслись несколько индейских малорослых лошадей. Валявшиеся повсюду мусор и грязь свидетельствовали о том, что лагерь давно заброшен.

Служа на границе, Оверстриту не раз доводилось испытывать внезапное ощущение опасности — точно такое же чувство охватило его и сейчас. Нахмурившись, он свернул бинокль и присоединился к отряду.

— Васкес, мы с тобой пойдем туда одни. Остальные останутся здесь. Если начнутся проблемы, — обратился он к своим людям, — спасайтесь бегством. Если нет, присоединяйтесь к нам через десять минут.

Поразмыслив, он вручил Уиллеру бинокль. Затем два человека в грязной и изорванной серой одежде въехали в поселение.

Настороженность не покидала Оверстрита. Судя по выражению лица, то же самое чувство испытывал Васкес. Нервы у Васкеса были из такой же крепкой стали, как и длинный нож, висевший у него на поясе. Однажды он по самую рукоятку вонзил этот нож в плечо другого солдата в Альбукерке, потому что тот солдат приставал к девушке, чья кожа была такой же темной, как у Васкеса.

Из средней двери здания вышел смуглый тучный мужчина и в нерешительности остановился около грубой глиняной стены. Засунув большие пальцы рук за пояс невероятно грязных брюк, он изучал приближавшихся всадников в серой одежде. Затем он перевел взгляд на их лошадей. По выражению лица мужчины Оверстрит понял, что за каждого животного он не пожалел бы отдать зуб.

— Спроси его сначала, нет ли здесь в округе каких-нибудь отрядов янки, — обратился лейтенант к Васкесу.

Солдат быстро заговорил на испанском. Торговец пробормотал что-то в ответ, сопровождая слова жестами, и отрицательно покачал головой.

Васкес повернулся к лейтенанту.

— Говорит — нет, нет здесь северян. Говорит, что люди в сером всегда были для него друзьями. Еще спрашивает, одни ли мы.

Внезапно Оверстрит осознал, что нечто в лице мужчины совершенно не было мексиканским. У него были голубые глаза. И теперь, приглядевшись, он увидел, как рыжим отливали на солнце спутанная борода и волосы, скрытые широкополым сомбреро. От этого открытия у него мурашки побежали по коже.

В следующую секунду лейтенант увидел около дюжины смуглых мужчин, молча стоявших у дверей по всей длине глинобитной постройки. Среди них было несколько мексиканцев, но большинство были индейцами. Все были вооружены; они медленно образовали вокруг двух солдат широкий круг. Оверстрит подавил паническое желание схватиться за кольт. Он не успеет даже вынуть его из кобуры.

Один из индейцев был одет в серый солдатский мундир с синим пятном на правом локте. У Оверстрита волосы зашевелились на затылке. Мундир Бринкли! Двум дезертирам не удалось уйти далеко.

Торговец перешел на английский.

— Нет причин для тревоги, лейтенант. Здесь все — хорошие друзья для южан.

При этих словах губы его сложились в подобие улыбки, обнажив желтые зубы. Торговец шагнул по направлению к солдатам. Внезапно он протянул руки и схватил поводья обеих лошадей прямо под уздцы.

Выругавшись, Васкес схватился за нож на поясе.

— Отставить, Васкес! — рявкнул Оверстрит. Зияющая пасть смерти глядела на них из стволов дюжины мушкетов.

— Будь я на вашем месте, я бы тихонько слез с лошадей, — продолжал торговец, и в голосе его слышались торжествующие нотки. — Стоит мне подать сигнал, мои мальчики прирежут вас обоих. Они любят смотреть, как течет кровь.

Гнев пополам со страхом ударил Оверстриту в голову. С пересохшим горлом он подчинился приказу. Но едва успел перекинуть левую ногу через спину лошади, как внезапное волнение охватило мексиканцев и индейцев. Улыбка исчезла с лица торговца. Он отпустил лошадей и попятился.

Оказалось, что солдаты-южане, не дождавшись командира, бесшумно подъехали к фактории и окружили здание. Все они держали в руках оружие. Легкий шепоток всколыхнул разношерстную компанию поселенцев фактории — они решали, опустить оружие или стоять на своем. Наконец один веснушчатый старый индеец опустил свой древний дульнозарядный револьвер, и остальные последовали за ним.

Оверстрит испытал огромное облегчение, глядя, как его люди на конях въезжают во двор. Испуг ушел, оставив после себя секундную слабость. Во главе отряда ехал Уиллер, восседавший на лошади гордо и надменно, словно генерал-янки. Он отсалютовал лейтенанту, затем жестом приказал мексиканцам и индейцам выстроиться в ряд.

Оверстрит повернулся к Васкесу, который довольно быстро взял себя в руки.

— Скажи им, пусть все выйдут из здания во двор. Скажи, что любой, кто замешкается или попытается бежать, получит пулю.

Еще три индейца, две неопрятно одетые скво и растрепанная мексиканка вышли из здания и встали в ряд с остальными.

— Хорошо, ребята, — сказал лейтенант, и в голосе его слышалась жажда мщения, — обыщите все комнаты. Если что-то пойдет не так, стреляйте не медля.

В этот момент Сэмми Мак-Гаффин осадил свою лошадь перед индейцем, одетым в серый мундир.

— Смотрите! — крикнул он, показывая пальцем. — На нем шинель Бринкли!

Индеец, очевидно, решил, что юноша требует предать его смерти, и в отчаянии рванулся к лошади. Он выхватил из рук парнишки карабин. Раздался выстрел, и мальчик, судорожно дернувшись, закричал от боли. В левом плече у него зияла большая рана.

Наблюдая, как парнишку перевязывают, Оверстрит спросил Уиллера:

— Думаешь, он сможет ехать верхом?

Уиллер кивнул.

— У него нет выхода. Во время суматохи двое краснокожих ускользнули. Даже пешком они найдут и приведут сюда подмогу не позже, чем через неделю.

Обыскивая ферму, солдаты нашли только пару старых дульнозарядных ружей, немного пороха, комнату, полную товаров, которыми обычно торгуют индейцы — в основном мерзким виски — и зловонную кипу бычьих шкур.

Оверстрит кивнул на шкуры.

— Здесь не водятся буйволы, Уиллер. Держу пари, их выторговали у степных племен в Техасе.

— Если вы спросите меня, сэр, — сказал здоровяк, растягивая слова, — то я скажу, что мы попали в так называемый «пост команчеро». Грязная компания индейских торговцев, которые выменивают оружие, виски, пленных женщин и детей — словом, все, из чего можно извлечь выгоду. Меня бы вполне устроило разрешение перерезать глотки этой банде, прежде чем мы уйдем отсюда.

Лейтенант поймал за руку Даффи, невысокого тощего забияку, который в этот момент сделал большой глоток контрабандного виски. Солдат подавился, на глазах его выступили слезы.

— Ужасное пойло, сэр, — просипел он — виски все еще жгло ему горло. — Производить такую дрянь просто противозаконно! Выпьете со мной глоток?

Оверстрит покачал головой.

— Нет. И если я еще увижу, что ты пьешь его, я заставлю тебя маршировать до тех пор, пока твои пропитые мозги не взорвутся. Вылить всю эту дрянь!

Солдаты сложили в кучу оружие, порох и остальные товары. Оверстрит велел им взять с собой все, что может пригодиться.

— Остальное сожгите, — добавил он.

У толстого торговца отвисла челюсть.

— Ради Бога, лейтенант! — воскликнул он, отчаянно жестикулируя. — Вы же не оставите нас тут безоружными? Тут полно врагов!

— По взглядам твоих краснокожих дружков, — сквозь зубы процедил Оверстрит, — я бы сказал, что у вас тут достаточно друзей, которые готовы встать на защиту. — Он собрался было отвернуться, но тут ему в голову пришла идея. — Как тебя зовут?

Торговец прищурил обведенные красным глаза.

— Хоуден Тейт Боуден. А зачем вам это знать?

Оверстрит протянул руку и схватил мужчину за грязный воротничок рубашки.

— Ты знаешь, где находится ранчо Уолтона Шафтера?

Толстяк кивнул.

— Как не знать. Все проблемы, какие у нас случаются, всегда приходят оттуда.

— Тогда садись в седло, — выдохнул Оверстрит. — Поедешь с нами.

Торговец начал было спорить, но Уиллер ткнул его в живот дулом карабина, и Боудену пришлось послушаться.

Седлая в загоне толстую малорослую лошадь, он бросал на Оверстрита полные ненависти взгляды.

— Клянусь, ты не уйдешь далеко… — бормотал он, — мои друзья пойдут за тобой, не успеет осесть пыль, поднятая вашими лошадьми… завтра в это же время ваши скальпы будут сохнуть на шестах…

Оверстрит со злостью схватил мужчину за шиворот и грубо толкнул его к лошади.

— Если ты собираешься заманить нас в засаду, лучше забудь про это. Ты умрешь вместе с нами, потому что прежде всего мы перережем тебе горло, как мясник быку. Запомни это. А теперь — вперед!

Они посадили раненого парнишку в седло, и один солдат поехал рядом с ним, поддерживая под здоровую руку. Отряд тронулся в путь. Впереди ехали трое солдат, подгоняя взятых у индейцев лошадей. Оверстрит один раз обернулся назад, чтобы взглянуть на черные клубы, высоко поднимавшиеся в подернутое дымкой небо. Увидев отчаяние на жирном лице Боудена, он испытал мрачное удовлетворение.

Лейтенант знал, что индейцы с фактории не станут преследовать их пешком, и уж точно они не пойдут за помощью к северянам. Но они могут получить подмогу с другой стороны — от темнокожих дикарей с размалеванными лицами, вооруженных мушкетами и короткими луками, а также копьями и ножами для снятия скальпов. Эта мысль заставила Оверстрита пришпорить лошадь.

Они ехали до поздней ночи, затем разбили лагерь, не разжигая огня и не разогревая ужин. Всю ночь Сэмми Мак-Гаффин стонал, ворочаясь в болезненном полусне. До рассвета отряд уже был на ногах и снова двинулся в путь, то и дело оглядываясь назад в ожидании погони.

Это был длинный путь, трудный путь. Устало покачиваясь в седле, Оверстрит позволил памяти вернуться назад сквозь годы и вспоминал другие дороги, которые он прошел в своей жизни. Эти путешествия тоже были длинными, и он проделал их, сидя на лошади стремя в стремя со своим отцом. В детстве расстояния значили для него немного, потому что в дороге всегда находилось что-то интересное. И всегда горел властный огонь в глазах старого Джоба Оверстрита.

Джоб Оверстрит был миссионером. В черном пальто и с Библией в кармане он изъездил границу верхом вдоль и поперек, неся Слово Божие разобщенным поселенцам, которые годами не бывали в церкви. Это была трудная жизнь, которая заставила мальчика оставить все свои слабости на обочине дороги. Но все эти трудности стоили того благоговейного трепета, который охватывал Майлза, когда он внимал полному величественной страсти голосу отца, стоявшего перед толпой слушателей на поляне, склоне холма или на берегу реки.

Но постепенно, исподволь, в нем произошли перемены. У юного Майлза Оверстрита появились другие интересы. Все реже и реже совершал он длинные верховые поездки рядом со старым Джобом. Страстный голос отца больше не вызывал дрожи в позвоночнике, и сомнения постепенно вытесняли веру, которая жила в душе Майлза столько времени.

Он никогда не забудет то день, когда спрыгнул с лошади возле невысокого бревенчатого сруба, служившего им домом, и сказал отцу, что вступил в отряд техасских рейнджеров. С болью наблюдал он, как на загорелом худом лице отца проступает горькое разочарование.

— Не спеши принимать решение, сынок, — тихо сказал Джоб, и только сейчас Майлз заметил, как сильно поседел его отец. — Печально видеть, как человек отворачивается от Библии и берется за оружие. Оружие приносит отчаяние и смерть человеческому телу. Но Библия, сынок, Библия, это пища, вода и жизнь для души.

Но Майлз был молод, дерзок, радостен сердцем, и, повернув коня, он ускакал прочь. Быстрый взгляд, брошенный через плечо — тогда Оверстрит еще не знал, что видит отца в последний раз. Эта картина так и врезалась ему в память — отец, стоявший, словно мощный дуб, слегка ссутулив широкие плечи и склонив голову в молитве.

Вскоре после этого Джоб Оверстрит отбыл на побережье, чтобы утешить поселенцев, умиравших от эпидемии желтой лихорадки. Но лихорадка поразила и его самого. И когда ушла эпидемия, ушел из жизни и Джоб Оверстрит.

Эта новость поразила Майлза словно удар грома. Человеку, который всю свою жизнь отдал служению Господу, пришлось умереть в страдании, выполняя миссию милосердия… Вера Майлза Оверстрита угасла и никогда уже не возвращалась.

3. Девушка из Альбукерке

В полдень лейтенант стал замечать, что Боуден снова уводит их слегка на восток. Его охватила тревога, и он послал разведчиков вперед, чтобы разузнать ситуацию.

Возвращения их не пришлось ждать долго. Васкес мчался, пришпоривая лошадь и возбужденно размахивая шляпой.

— Индейский лагерь, сэр! — задыхаясь, прокричал он. — До него около мили. Там сорок или пятьдесят человек. Этот негодяй, — он указал на Боудена, — пытается привести нас прямо к ним!

Оверстрит в ярости повернулся к торговцу.

— Ты вел нас по ложному пути, Боуден! Помнишь, что я сказал тебе?

Толстые щеки вмиг побледнели, воспаленные глаза расширись от страха. Внезапно Боуден пришпорил лошадь и помчался вниз по каменистому склону, видимо, надеясь добраться до индейского лагеря. Полдюжины солдат вскинули ружья.

— Не стрелять! — крикнул Оверстрит. — Вы приведете сюда весь лагерь.

Он помчался за Боуденом. Толстая индейская лошадка не была достойным противником откормленному кавалерийскому коню, пусть даже уставшему от многодневных переходов. Поравнявшись с торговцем, Оверстрит протянул длинную руку и, обхватив его за шею, выдернул из седла. Затем швырнул предателя на землю и бесстрастно наблюдал, как тот, кувыркаясь, бьется об острые камни. Выждав немного, лейтенант спешился, рывком поднял торговца на ноги и несколько раз ударил его кулаком в лицо, снова заставив повалиться на камни.

Краем глаза он заметил, что Васкес поймал лошадь торговца и ведет ее назад.

Наконец Оверстрит остановился, стиснув кулаки и наблюдая, как кровь струится по жирному подбородку.

— Я повторю, что сказал тебе в фактории, Боуден. Ты должен привести нас на ранчо Шафтера. Если понадобится, я обвяжу веревку вокруг твоей шеи и потащу тебя по камням. Но ты поведешь нас, и поведешь в нужном направлении!

С разбитых губ Боудена не сорвалось ни слова, но в потемневших глазах бурлила ненависть. Он с трудом взобрался на лошадь и снова поехал впереди, слегка сменив курс на юго-запад.

Им пришлось разбить еще один сухой холодный лагерь. Лежа без сна, завернувшись в грязное одеяло, Оверстрит снова дал волю мыслям. В основном они вращались вокруг девушки из Альбукерке. Было приятно вспоминать ее темные глаза, ее красивое лицо. Время стерло грубость ее слов, тех единственных слов, которые она ему тогда сказала. Странно, но иногда просто мысль о женщине может успокоить переполненную тревогой душу мужчины.

На следующее утро вдали показалось ранчо Шафтера. Главное здание было построено вдоль реки, которая, судя по всему, разливалась несколько раз в году и прятала воду в глубоких ямах остальную часть времени. Кое-где во влажных местах участка сохранились следы прошлогоднего урожая. Прошлый год в Нью-Мексико выдался сухим, бедным на кормовые растения и еще более бедным на зерно, если только в поселении не имелось оросительной системы.

Все здания были сделаны из обычной в этих краях глины, они лепились друг к другу плотно, как крепость, оставляя вокруг открытое пространство, со всех сторон окруженное прочным кедровым частоколом, способным остановить любое нападение. Главное здание представляло собой квадрат, внутри которого находилось мексиканское патио — внутренний дворик, поэтому окна были только на внешней стороне здания. Позади виднелась кедровая роща. Рядом, отделенные изгородью, лепились друг к другу маленькие хозяйственные постройки и огороженный шестами загон для скота.

Оверстрит с удовлетворением отметил, что в загоне паслись только три или четыре лошади. Выше и ниже по течению раскинулись пастбища, поросшие короткой зеленой травой, только-только идущей в рост.

— По-моему, признаков пребывания янки нет, — обратился к Уиллеру лейтенант.

По его сигналу отряд выстроился в колонну по двое и рысью двинулся к ранчо. С тыла строй прикрывал Васкес, не спускавший глаз с Боудена.

— Выпрямитесь в седлах, ребята, — приказал Оверстрит. — Пусть мы хотя бы будем выглядеть как солдаты.

Уиллер бросился вперед и открыл ворота в кедровой изгороди.

Из арки, что вела во внутренний дворик, вышли три человека. Они остановились в ожидании, внимательно, с молчаливой враждебностью разглядывая солдат. Двое из них были мексиканцы. Оверстрит осторожно поглядел на ружье, которое держал один из них. Третий человек шагнул вперед с достоинством солдата, гордо несущего порученную ему службу. Он был невысок, но у Оверстрита мелькнула мысль, что человек этот крепок как дуб. Мужчина был одет в видавшую виды рубашку из оленьей кожи и простые черные брюки. Правая рука его неподвижно свисала вдоль тела.

Человек с негнущейся рукой тихо заговорил, и мексиканец с неохотой опустил ружье. Лейтенант поднял правую руку в приветствии. Мужчина, стоявший в арке, поднял левую руку — на языке жестов это означало мирные намерения.

— Мистер Шафтер? — спросил Оверстрит.

Хозяин ранчо кивнул седой головой, не отрывая от лица офицера внимательного взгляда.

— Я — лейтенант Майлз Оверстрит, сэр, мое почтение.

— Вы и ваши люди можете спешиться, лейтенант. — Тон владельца ранчо был вежливым, но не дружелюбным. — Полагаю, вы голодны. Еды у нас немного, но вы можете располагать всем, что у нас есть.

— Вы очень добры, сэр, — сказал лейтенант. — Но прежде всего я прошу оказать помощь раненому. У нас нет никаких медикаментов. Мы надеялись, что…

Старый разведчик сделал два больших шага по направлению к Мак-Гаффину. Увидев кровь на одежде юноши, он, не дожидаясь, пока Оверстрит закончит, позвал:

— Линда! Линда! Иди сюда. Человеку нужна помощь.

Из внутреннего дворика вышла девушка и прошла через арку. Оверстрит сморгнул и застыл в седле; слова застряли у него в горле. Это была девушка из госпиталя в Альбукерке!

Она быстро подошла к загорелому разведчику, который был, очевидно, ее отцом. Посмотрела на Сэмми и нетерпеливо сказала:

— Что вы, техасцы, сидите здесь, как вязанка дров! Кто-нибудь, помогите мне занести мальчика в дом.

Потрясенный лейтенант медленно спешился. Уиллер и еще один солдат помогли Сэмми спуститься с лошади. Девушка повела их в патио, а затем через большую дверь налево. Оверстрит наблюдал за ней, не осознавая, что рот его широко открыт, а руки застыли в воздухе. Шафтеру дважды пришлось повторить, прежде чем офицер услышал его:

— Моя дочь, лейтенант.

Оверстрит кивнул и попытался переключить взбудораженное сознание на что-нибудь другое. Он обвел взглядом здания.

— Сколько у вас людей, сэр?

— Здесь нет войск Союза, лейтенант. Можете не беспокоиться.

— А как насчет ваших собственных людей?

— Всего лишь горстка. Я и моя дочь. Полдюжины работников, из них три — женщины. Мы только что вернулись с севера, чтобы навести порядок на ранчо. Привели с собой несколько животных. Основное стадо не придет, пока не вырастет трава. — Мужчина пожал плечами по привычке человека, который большую часть жизни провел среди мексиканцев. — Так что сами видите, лейтенант, здесь некому вызвать у вас головную боль. Я велю повару приготовить вашим людям говядину, потом можете двигаться дальше.

Он провел Оверстрита в голый внутренний двор и уже повернулся, собираясь войти в тенистый вестибюль, однако остановился и указал подбородком на торговца Боудена, с воинственным видом восседавшего в тылу отряда.

— Я не знаю, для чего вы взяли с собой Боудена, лейтенант. Это не мое дело. Но попрошу вас об одном. Я не хочу, чтобы нога этого человека ступала в мой дом.

Оверстрит чуть улыбнулся. Шафтер определенно ему нравился, даже несмотря на то, что был сторонником Союза.

— Боуден наш пленник, мистер Шафтер. Он пытался устроить так, чтобы нас перебили индейцы.

Ему было приятно увидеть мрачный огонек в глаза Шафтера, говоривший о том, что торговец получил по заслугам.

— Его следовало бы повесить, — заметил владелец ранчо. — Он — команчеро, и худший из них.

Оверстрит снова взглянул на теснившиеся друг к другу здания ранчо.

— Помощь сюда идет долго, сэр. Как вам удалось сохранить свой скальп?

Шафтер обернулся и окинул взглядом зазубренные вершины гор и долину, которую двигавшееся к западу весеннее солнце окрасило в зеленоватый цвет. Его голубые глаза светились гордостью.

— Человек в такой глуши не может рассчитывать на помощь правительства, лейтенант. Он должен сам уметь за себя постоять. Я живу среди индейцев с тех самых пор, как пришел на Запад, чтобы ставить ловушки на бобров. Это было тридцать лет назад. Я сам заключаю договоры и соблюдаю их, даже когда войска не в состоянии сделать это.

Оверстрит прошел вслед за Шафтером через широкий дверной проем в гостиную. Это была просторная комната площадью примерно в двадцать квадратных футов, грязный пол которой покрывал широкий ковер индейцев навахо. Одну сторону комнаты занимал большой открытый очаг, в котором еще тлели оставшиеся с утра угли. Оверстрит пробежался пальцами по крепкому столу ручной работы, который, должно быть, прибыл сюда из Санта-Фе. Остальная мебель была такой же — грубовато сколоченной, но прочной и хорошо сохранившейся.

Из-за другой двери доносились голоса. Лейтенант подошел к дверному проему и увидел, как Линда Шафтер и мексиканка средних лет обрабатывают Мак-Гаффину рану, тихо переговариваясь между собой на испанском.

Сердце Оверстрита забилось быстрее, когда девушка на мгновение подняла на него темные глаза и снова вернулась к своему занятию. Те же иссиня-черные волосы, та же стройная с мягкими округлостями фигура, которая заставляла учащаться его дыхание в Альбукерке и с тех пор жила в его памяти. Тот же овал прекрасного лица и нежная словно свежие сливки кожа.

Лейтенант коснулся пальцами грубой щетины на подбородке и с сожалением взглянул на глубоко въевшуюся грязь и пыль на своем поношенном мундире. Как жаль, что приходится предстать перед девушкой в таком виде…

Вскоре Линда закончила работу. Сэмми Мак-Гаффин, заново перебинтованный, лежал тихо, закрыв глаза. В обмороке или вот-вот заснет, подумал Оверстрит. И то и другое было бы благом для измученного юноши.

Оверстрит остановился перед девушкой, сминая в руках шляпу.

— Что скажете, мисс?

— Он выживет, — ответила она, ополаскивая руки в гончарной миске, — если вы дадите ему отдохнуть несколько дней. Тогда у него будет шанс выздороветь.

Лейтенант покачал головой.

— Боюсь, мы не сможем… Нам нельзя задерживаться здесь надолго, нужно двигаться на юг.

Глаза их встретились. Он знал, как выглядит, и понимал, что она о нем думает, видя в ее глазах плохо завуалированную неприязнь.

— Если вы не хотите убить его, — сказала Линда, — вам придется оставить его здесь.

Оверстрит недоверчиво уставился на нее.

— Вы позволите солдату-техасцу остаться здесь, и будете лечить его?

— Мы будем помогать любому раненому человеку, которому нужен уход. Даже техасцу.

Оверстрит задумался. По глазам девушки он понял, что это действительно так и что отец поддерживает ее. Тем труднее было осуществить то, что он собирался сделать.

— Я не могу выразить вам свою благодарность, мисс. Именно поэтому я ненавижу то, что мне придется сделать. Мы специально искали ваш дом.

Обветренные губы Шафтера, все это время молча стоявшего поодаль, моментально сжались в тонкую линию. Затем он кивнул и сказал, как говорят мексиканцы:

— Моя лошадь — ваша лошадь, лейтенант.

Оверстрит поймал пылающий взгляд девушки. Ее лицо вспыхнуло гневом, руки были крепко сжаты на груди.

— Мистер Шафтер, — сказал лейтенант, — пожалуйста, попросите всех ваших людей выйти во внутренний двор.

Шафтер шагнул к двери и на испанском обратился к двум работникам-мексиканцам. Они разделились и вскоре вернулись вместе с двумя другими мужчинами и тремя женщинами.

— Два человека уехали на лошадях, — сказал Шафтер. — Они вернутся к полудню.

Оверстрит обратился к своим людям:

— Обыщите каждую комнату и каждое здание. Вы знаете, что искать. Принесите сюда все оружие, какое найдете. Но больше ничего не трогайте. Слышите меня? Больше ничего не трогайте!

Когда солдаты ушли, Оверстрит повернулся к пылавшей гневом девушке.

— Надеюсь на ваше понимание, мисс Шафтер. На войне приходится делать множество вещей, которые ненавидишь. Это одна их тех вещей, которые я ненавижу больше всего. Она ставит в неловкое положение меня и оскорбляет вас. Но вы находитесь по одну сторону, а мы по другую. Мы не можем рисковать.

Его слова ничуть не уменьшили ее негодования. Тогда лейтенант попытался выбросить это из головы — в конце концов она сторонница Севера. Однако в глубине души он испытывал сожаление.

Солдаты постепенно возвращались по одному и по двое. С собой они принесли около дюжины разнообразного оружия. Оверстрит с тревогой всматривался в лицо каждого, кто приближался к нему. И, даже не задавая вопросов, знал, что оружие и боеприпасы не найдены.

Наконец вернулись все кроме одного. Отсутствующим солдатом был Хатчет. За дверью слева Оверстрит услышал грохот. Он припомнил, что Хатчет ушел в правую дверь.

Щеки Линды Шафтер вспыхнули.

— Он в моей комнате, — громко сказала она. — Я не позволю ему рыться в моих вещах!

Развернувшись так стремительно, что юбка взметнулась и обвилась вокруг ее ног, девушка быстро шагнула вперед и толкнула дверь. Лейтенант услышал, как она охнула и вскрикнула со злостью:

— Положите на место! Это мое!

За дверью что-то упало, а затем девушка закричала от боли.

В два прыжка Оверстрит пересек гостиную и ворвался в комнату. Поднимаясь с пола, Линда намеревалась снова броситься на Хатчета. С ее губ слетали полные злобы испанские слова. Она схватила коробку, которую Хатчет держал перед собой.

Тот с силой оттолкнул девушку.

— Отвали от меня, девка, или я пришибу тебя!

— Прекрати, Хатчет! — рявкнул Оверстрит звенящим голосом. — Что бы ни было у тебя в руках, верни это девушке.

Хатчет обернулся к лейтенанту, растянув рот в ухмылке.

— Ты можешь приказывать нам на поле боя, Оверстрит, но здесь — не поле боя. Все, что найду, я оставлю себе.

Краем глаза лейтенант увидел, как молодая женщина потянулась к висевшей на стене соломенной шляпке. В следующую секунду в руках ее оказался револьвер. Это был старинный кавалерийский седельный пистолет; таким Оверстрит часто баловался в детстве. И кому бы в голову могло прийти заглянуть в шляпку, висящую на вбитом в стену гвозде?

— Техасский воришка, — сквозь зубы сказала девушка Хатчету, — положи эту коробку на место.

У Хатчета отвисла его упрямая заросшая бородой челюсть.

— У тебя не хватит духу выстрелить. А я сломаю тебе руку! — Он кинулся к девушке.

— Говорю тебе, стой, Хатчет! — снова произнес Оверстрит. — Это приказ.

Он шагнул к солдату. Девушка развернула пистолет, чтобы держать под прицелом и Оверстрита.

— Вы обещали нам, лейтенант. Я пристрелю вас с такой же легкостью, как и любого из ваших воров-ренегатов.

Оверстрит остановился. Хатчет тоже. Лейтенант с трудом сглотнул — одно нервное движение ее пальца могло убить любого из них наповал, как пушечное ядро янки. И огонь в глазах девушки говорил, что она это сделает.

Линда не видела, как к ней сзади подошел Уиллер. Словно кнут пастуха, его рука метнулась вперед и выхватила из ее пальцев пистолет. Девушка развернулась и в отчаянии замолотила по его большой груди своими маленькими кулачками. Затем она упала на пол и разразилась рыданиями. Уиллер глядел на нее сверху вниз с растерянностью и жалостью, на лице его было написано явное желание убежать прочь.

Оверстрит выхватил из рук Хатчета коробку, поставил ее на стол и открыл. Внутри лежало ожерелье из белого жемчуга, брошь, судя по всему, золотая, и пара сверкающих камнями колец.

— Они принадлежали моей матери, — тихо сказала девушка.

Оверстрит вручил ей ее коробку и положил руку на плечо, намереваясь успокоить. Но от этого прикосновения у него забурлила кровь, и ему пришлось убрать руку.

— Приношу свои извинения, мисс. Мы можем быть кем угодно, но мы не воры.

Выйдя из комнаты, он дал выход своему гневу.

— Как еще заставить тебя понять, что мы воюем с солдатами Севера, а не с мирными жителями, Хатчет? Ты пытаешься разграбить каждое поселение, через которое мы проходим. Я почти жалею, что ты лишился сержантских нашивок до того, как тебя послали ко мне. Я бы самолично хотел сорвать их с твоих рукавов!

Затем лейтенант обратился к Уиллеру:

— Хатчет находится под арестом. Обезоружь его. Найди подходящее место, которое может охранять один человек, и посади туда его и Боудена.

Позже Оверстрит встретился с Шафтером и его дочерью в тенистом портале внутреннего дворика.

— Я хотел бы компенсировать проблемы, которые мы вам доставили.

Глаза Линды Шафтер все еще метали искры.

— А я хотела бы одного: чтобы вы поскорее убрались отсюда!

Лейтенанта передернуло.

— Я тоже. Но сначала мы должны найти оружие и боеприпасы армии Союза, которые вы здесь прячете.

Шафтер выпрямился и схватился здоровой рукой за парализованную. Девушка быстро перевела дух. Затем старый разведчик опустил руку и сказал ровным голосом:

— Кто-то ввел вас в заблуждение, лейтенант. Мы ничего не знаем ни о каком оружии.

Оверстрит покачал головой.

— Я не собираюсь причинить вам вред теперь, после всего, что вы для нас сделали. Но вы знаете, и я знаю, что где-то здесь, на ранчо, спрятаны десять фургонов оружия и боеприпасов. Мы намерены найти их во что бы то ни стало.

Шафтер сложил на груди здоровую руку.

— Даже если здесь было бы оружие, лейтенант, мы не отдали бы его вам.

— Если бы вы отдали, сэр, — грустно улыбнулся лейтенант, — я перестал бы вас уважать. Но мы найдем его сами.

4. Склад оружия

Оверстрит вернулся в гостиную и огляделся. Он знал, что солдаты обыскали каждое здание. Судя по всему, тайник спрятан где-то за пределами ранчо. Он крутнулся на пятках и почувствовал, как индейский ковер под его ногами вдавился в грязь. Внезапная догадка осенила его. Лейтенант шагнул назад, отогнул угол ковра, а затем скатал весь ковер в рулон. И не увидел ничего, кроме грязного пола.

В нетерпении Оверстрит толкнул дверь и вошел в другую комнату. Он осмотрел пол под двумя коврами меньшего размера. Ничего. Но в третьей комнате он нашел то, что искал. Наполовину похороненный в грязи, на полу лежал завязанный узлом конец веревки. Лейтенант потянул за веревку и увидел, как большой кусок грязного пола немного приподнялся. Оверстрит позвал своих людей.

С помощью здоровяка Тоби Уиллера и еще одного солдата он поднял дверцу люка и откинул ее, повернув в кожаных петлях. Даже не заглядывая в пахнущий плесенью туннель, он уже знал, что нашел тайник. Лейтенант осторожно протиснулся в отверстие и спрыгнул вниз. Уиллер последовал за ним, в то время как остальные солдаты ждали наверху, чтобы помочь им выбраться.

— Бьюсь об заклад, сэр, — сказал Уиллер, — это старый туннель, вырытый на тот случай, если обитателям ранчо придется спасаться бегством. Готов поспорить на кварту хорошей кукурузной водки, что он заканчивается в зарослях, которые мы видели позади дома.

Возбуждение бурлило в жилах Оверстрита, словно теплое мексиканское вино.

Он постоял мгновение, не решаясь заглянуть дальше. Пыль щекотала ему ноздри, — пыль, которая лежала тут годами, а теперь взметнулась под солдатскими ботинками.

— Что я вам скажу, сэр! — восторженно позвал Уиллер из глубины тоннеля. — Тут полно пороха, детонаторов и тому подобного. Настоящий небольшой склад оружия, вот что это такое!

С колотящимся сердцем Оверстрит пробирался в полумраке, исследуя огромный тайник. Они все были здесь — коробки с ружьями, которые, судя по всему, никогда не открывались; стоявшие один на другом бочонки с порохом; штабеля ящиков с патронами и детонаторами. Какой же можно устроить бой, располагая всем этим! От этой мысли у Оверстрита мурашки побежали по коже.

Он стоял, глядя на арсенал, и к нему возвращались воспоминания, отрезвляющие воспоминания о людях, которых он знал, о людях, которых он вел в бой. Многие из них были мертвы, они давно лежали в чужой земле, погибнув за дело, смысл которого они, скорее всего, даже не понимали. После Глориеты Оверстриту стало казаться, что все эти смерти были напрасными. Теперь, подумал он, возможно, они не были напрасны.

Он почувствовал, что сейчас надо бы помолиться. И в который раз пожелал, чтобы у него снова была та вера, которая так много для него значила в детстве, — простая, каменно-твердая вера его отца. Но та вера ушла, растворилась, беспомощная перед агонией желтой лихорадки, перед войной, пролившей столько крови.

Оверстрит не склонил головы и ни к кому не обратился. Но стоя в пыльном полумраке, он поклялся, что если придется, отдаст свою собственную жизнь, чтобы сделать все эти смерти ненапрасными.

Лейтенант поставил охранные посты в каждом конце тоннеля. Шафтер безропотно наблюдал за его действиями. Левая рука по-прежнему лежала на груди, пальцы нервно теребили рукав парализованной правой. Лишь приглядевшись, можно было заметить на его лице признаки гнева.

— Ну что ж, лейтенант, вы нашли тайник. Что вы будете делать с оружием?

— Мы возьмем его с собой, если сможем. Если не сможем, то взорвем. В одном можете быть уверены, мистер Шафтер, от этого оружия не погибнет больше ни один солдат Конфедерации.

Полуулыбка тронула иссеченные годами губы Шафтера.

— Вы не сможете унести все на своем горбу.

— Теперь я могу сказать вам, сэр. — Угловатая фигура Оверстрита прислонилась к глиняной стене. — Сюда вот-вот прибудет обоз, состоящий из десяти фургонов армии Севера. Его цель — увезти отсюда оружие. Все, что есть в тайнике, поместится в фургоны, можете не сомневаться, но они будут принадлежать уже Джеффу Дэвису.

Шафтер уронил руку. Лицо его покрылось пятнами, голубые глаза стали жесткими.

Линда Шафтер шагнула вперед, сжав кулаки.

— Янки не отдадут фургоны так просто, лейтенант. Вы знаете это. С обеих сторон будут умирать люди, сражаясь за них. А потом, если вы победите, то возьмете оружие и используете его, чтобы убивать других солдат. Вы не считаете, что убийств уже достаточно?

Оверстрит оттолкнулся от стены и снова встал прямо. Он пристально смотрел в молящие темные глаза девушки, чувствуя, как внутри нарастает сожаление, и борясь с ним.

— Убийств действительно было слишком много. Но будет несправедливостью по отношению к погибшим, если мы сдадимся, пока у нас остается хоть крупица надежды.

Лейтенант надел шляпу, собираясь уходить, и добавил:

— Боюсь, с этого момента нам придется следить за вами. — При этих словах горло его сжалось. — То есть если вы не дадите мне слово, что не попытаетесь бежать или послать за подмогой.

Девушка дерзко взглянула на него.

— Вы знаете, что мы не дадим слова. Если у нас будет шанс, мы обязательно пошлем предупреждение.

— Это ваш выбор. — Оверстрит поклонился с серьезным видом. — Мне очень жаль.

Уходя, он слышал, как Шафтер сказал дочери:

— Он солдат, Линда. Союзник или нет, он солдат.

В последующие часы Оверстрит дюжину раз подходил к караульным, расположившимся на возвышении в нескольких сотнях ярдов к северу от основного здания. Он брал бинокль, одолженный Уиллеру, и обводил взглядом мерцающий горизонт.

— Ты ничего не видел, Тилли?

— Нет, пока ни намека на обоз.

Лейтенант возвращался в дом, пиная комья грязи носками ботинок и в нетерпении барабаня пальцами по бедру.

Снова и снова его мысли возвращались к девушке, и он находил в этом мрачное удовольствие. Оверстрит говорил себе, что Линда на стороне врага, и его тянет к ней только потому, что он давно уже не был с женщиной. Тем не менее лейтенант снова поскреб щетинистый подбородок и отправился искать бритву и мыло.

Позже он навестил Сэмми Мак-Гаффина. Раненый парнишка лежал на грубо сколоченной кровати и матрасе, набитом кукурузной шелухой. Похудевшее лицо его было бледным. Увидев входящего Оверстрита, он попытался приподняться на локте.

— Тебе нужно лежать, Сэмми, и не волноваться, — сказал лейтенант.

Парнишка покачал головой.

— Я поправлюсь, сэр. — Он помедлил, и сквозь боль на его лице проступила тревога. — Насчет тех фургонов, сэр… Надеюсь, они прибудут сегодня?

— Я сам хотел бы это знать, — Оверстрит присел на край кровати. — Готов отдать десять тонн золота янки, чтобы эти фургоны прибыли сегодня до наступления ночи. Каждый час ожидания означает, что идущая за нами колонна армии Севера становится к нам на один час ближе.

Оверстрит увидел, как задрожали руки мальчика.

— Жестокий бой будет за эти фургоны, да, сэр? — Сэмми пытался совладать со своим голосом.

— Возможно, — кивнул лейтенант.

— Если мы проиграем, сэр… — голос мальчика все-таки дрогнул, — мы попадем в тюрьму к янки. Они бросят нас в темницу и оставят там гнить. — Его голос сорвался, и парнишка зарыдал. — Я боюсь, сэр! Я не хочу оказаться в тюрьме!

Оверстрит положил руку на худенькое плечо.

— Не волнуйся, Сэмми. Ты не попадешь в тюрьму.

Он встал и с помрачневшим лицом вышел из комнаты. Прежде лейтенант намеревался оставить Сэмми здесь, где он мог бы отдохнуть и получить уход. Но теперь он знал: чего бы это ни стоило, он возьмет юношу с собой.

Солнце уже клонилось к горным вершинам на западе, когда на ранчо рысью примчался часовой, по грязному лицу его стекали струйки пота.

— Фургоны, сэр! Движутся к нам, примерно в миле отсюда. Насчитал двенадцать. Два человека в авангарде, скачут верхом в нашу сторону.

Чувствуя нарастающее возбуждение, Оверстрит начал раздавать приказы.

— Отведите лошадей в заросли и спрячьте из виду. Соберите всех штатских в одну комнату. Разместитесь вокруг здания, держите оружие наготове.

Жителей ранчо согнали во внутренний дворик. Оверстрит вышел вместе с ними.

— Мы постараемся все устроить так, чтобы никто не погиб, — сказал он. — Лучше всего вы поможете нам, если будете вести себя тихо и спокойно.

Взглянув в окно, лейтенант увидел, что два всадника янки почти достигли внешних ворот. Вспотевшими руками Оверстрит достал свой кольт.

— Мистер Шафтер, выйдите и встаньте в дверях патио, чтобы они могли видеть вас. Не пытайтесь подать сигнал… если не хотите, чтобы погибли люди.

Шафтер встал в арке. Лейтенант отступил назад, но продолжал наблюдать, как два солдата из армии северян осторожно приближаются к ранчо. Оба натянули поводья. Один, высокий человек в сержантской форме, держал перед собой седельный карабин. Другой — судя по одежде, офицер — положил руку на рукоять пистолета, не доставая его из кобуры.

Тяжело дыша, Оверстрит прошептал:

— Шафтер, помашите им, чтобы они вошли. Скажите им, что все спокойно. Помните: одно неверное движение, и они умрут.

Он видел, как шея Шафтера залилась краской. Владелец ранчо поднял здоровую руку, приветствуя входящих на индейский манер.

— Спускайтесь с коней и входите, — ровным голосом сказал он.

Офицер Союза подозрительно обвел взглядом двор и патио.

— Полагаю, вы — Шафтер?

Шафтер кивнул.

Капитан-янки наконец расслабился и спрыгнул на песок. Капрал из вежливости спрятал карабин в кобуру, затем последовал примеру офицера.

Шафтер шагнул назад в комнату. На секунду его пылающие глаза встретились с глазами Оверстрита, и лейтенант мог разглядеть в них стыд и гнев. Войдя в помещение, офицер заморгал, оказавшись в полумраке после яркого света. Внезапно его глаза расширились, а рука скользнула в кобуру — он увидел Оверстрита.

— Не двигайтесь, капитан, — резко сказал лейтенант, направляя на него кольт. — Вы мой пленник.

Капрала-янки эти слова застали прямо в дверях. Он припал к земле, оглядываясь на лошадь, словно прикидывая, как далеко ему придется прыгнуть, чтобы добраться до своего карабина.

— Выброси это из головы, солдат, — спокойным голосом сказал лейтенант, — ты под прицелом дюжины ружей. Тебе не удастся добраться до лошади.

Солдат встал, дрожа скорее от ярости, чем от страха.

Капитан в бессильном негодовании поднял руки; Оверстрит шагнул к нему и вытащил его пистолет из кобуры.

— Чего вы хотите?

— Того же, что и вы — оружия Союза. Мы конфискуем ваши фургоны. Дайте им знак, пусть въезжают.

Фургоны уже показались в поле зрения, так что легко можно было сосчитать их.

Краска залила лицо капитана армии северян.

— Они останутся стоять снаружи, пока я не скомандую им входить. А я этого не сделаю!

Он блефует, сказал себе Оверстрит.

— Вы сделаете, если не хотите, чтобы ваши люди погибли, капитан. Мы готовы убивать, если придется.

Но капитан не блефовал.

— Лучше потерять здесь несколько человек, чем дать вам возможность захватить это оружие и убить гораздо больше.

Оверстрит оглядел с ног до головы высокую фигуру сержанта и понял, что нужно делать.

— Уиллер, — позвал он.

Уиллер вошел в комнату в сопровождении рядового.

— Капрал примерно твоих размеров, — обратился к нему лейтенант. — Как думаешь, сможешь убедить его одолжить тебе ненадолго свою форму?

Капитан-янки рассвирепел.

— Послушай, солдат, если ты хоть на минуту наденешь эту форму, ты станешь шпионом! Очень возможно, что тебя повесят.

Уиллер слегка осклабился, так что чуть приподнялась черная щеточка усов, и ответил скрипучим ленивым голосом:

— Если хочешь повесить меня, капитан, тебе придется дождаться своей очереди. У меня на родине куча народу, которые имеют право первенства на эту привилегию. Это главная причина, почему мне пришлось покинуть Техас.

Он увел здоровяка-сержанта в другую комнату, откуда вскоре донеслись звуки короткой потасовки, затем сильный удар. Минутой позже в дверях появился Уиллер, одетый в грязную голубую форму.

— Кажись, я все-таки побольше размером.

Оверстрит возликовал в душе. Сработало!

— Теперь выходи и встань у ворот. Помаши им, чтобы въезжали. Если они будут задавать вопросы, скажи, что ты из передового отряда, прибывшего сюда два дня назад. Запри ворота, когда въедет последний фургон. А потом — береги свою шею.

Стоя в воротах, Уиллер помахал шляпой, взятой у капрала-янки. К этому времени фургоны остановились, явно следуя заранее данному приказу. Теперь они снова двинулись вперед.

Оверстрит уже мог слышать крики погонщиков мулов. Сердце его колотилось у самого горла, когда первый фургон прошел через ворота, а за ним второй, третий. На каждом фургоне сидел погонщик, управлявший тремя парами мулов. Фургоны мерно катились через ворота; неожиданно за спиной лейтенанта раздался нарастающий шум.

— Глядите, сэр! — Это кричал солдат, оставшийся в помещении, когда Уиллер ушел.

Оказалось, что капитан-янки уже почти добрался до двери. Не имея времени на размышления, Оверстрит поднял пистолет и обрушил его на голову офицера. Охнув, тот упал ничком на индейский ковер, покрывавший грязный пол.

Линда Шафтер бросилась к мужчине. Перевернув его, она сказала что-то на испанском. Одна из мексиканок быстро принесла ей миску с водой и кусок материи. Вытирая лицо лежавшего без сознания офицера, девушка подняла голову. Ее темные глаза в ярости метнулись на Оверстрита, губы дрожали от невысказанных слов. Лейтенант не слышал их, но хорошо понимал смысл, и от этого ему было очень больно.

Двенадцать фургонов въехали в большой двор. Оверстрит видел, как Уиллер закрыл ворота, затем метнулся в сторону.

Сглотнув комок в горле, лейтенант шагнул к двери.

— Давайте, ребята! — прокричал он. — Выходите!

Техасцы в серых мундирах вышли вперед почти одновременно. На секунду среди потрясенных всадников и погонщиков-янки воцарилась тишина. Затем они закричали все сразу, выхватили карабины и пистолеты. Один из погонщиков хлестнул своих мулов, разворачивая их к воротам, но тут же остановился, увидев, что они заперты. Тогда он спрыгнул на землю, намереваясь отпереть их, но отпрянул, услышав, как лязгнул затвор карабина Уиллера.

Со стороны северян раздалось с полдюжины беспорядочных выстрелов, но их цели были слишком подвижными. Шум и неразбериху перекрыл уверенный голос Оверстрита:

— Бросьте оружие! У вас нет шансов. Мы захватили вашего офицера.

Солдаты нехотя подчинились. Они побросали ружья и карабины на землю и выстроились в линию, высоко подняв руки. В течение двух минут фургоны были захвачены.

Оверстрита очень заинтересовали два дополнительных фургона; в них обнаружился корм для животных и запас продовольствия для солдат. Остановившись на секунду, лейтенант осознал, что сердце его стучит, как паровой двигатель. Невероятно, но им это удалось! Его отряду — банде самых отпетых негодяев в команде Сибли! Вряд ли хоть один человек из отряда стоил своей шкуры. Но они захватили двенадцать фургонов янки и склад оружия. Как далеко теперь до безопасного места? Сто миль? Сто пятьдесят? Тяжелый путь, это в лучшем случае. Но у них уже есть преимущество.

Оверстрит торопливо пересчитал солдат-янки. Двенадцать погонщиков мулов, по одному на каждый фургон. Сопровождающий эскорт, состоявший из десяти всадников, не считая офицера и сержанта. Маловато для такого дела. Но, возможно, людей было мало в расчете на то, что передовому отряду собирались предоставить достаточно большой эскорт на обратном пути. Офицер Союза опрометчиво не принял в расчет угрозу со стороны индейцев.

Лейтенант обратился к своим людям:

— Половина из вас возьмет погонщиков и уведет животных от фургонов, не разделяя упряжек. Отведите их к воде. Проследите, чтобы они поели и отдохнули. В пути им это вряд ли удастся.

Послышалось бряцанье цепей постромков и беззлобные ругательства погонщиков мулов, пока животных освобождали из фургонов и уводили в упряжках. Оверстрит повернулся к оставшимся солдатам.

— Теперь выстроите фургоны дышлами к воротам. Торопитесь! Нам нельзя терять ни минуты.

В течение четверти часа фургоны были поставлены бок о бок, задними бортами к квадратному главному зданию. Сопровождаемые конвоем, вернулись погонщики мулов. С конвойным отрядом пришел Уиллер, по-прежнему одетый в голубую форму.

— Не возражаете, лейтенант, если я сделаю перерыв и переоденусь в приличную одежду? Я краснею от стыда каждый раз, когда бросаю взгляд на желтую полоску, идущую вдоль этих штанин.

Жалоба, произнесенная солдатом в его протяжно-ленивой манере, вызвала улыбку на лице Оверстрита и немного разрядила обстановку.

— Давай живее, капрал. Насколько я понимаю, с этого момента ты произведен в капралы.

Лейтенант бросил быстрый взгляд на запад. Солнце почти касалось верхушек гор, и тонкие облака отсвечивали пурпуром на фоне пламенеющего неба.

— Мы начнем нагружать фургоны прямо сейчас, — обратился он к своим солдатам и к пленникам. — И будем грузить всю ночь, если понадобится. Мы должны быть готовы отправиться в путь утром, во что бы то ни стало.

5. Заложница

Часть солдат-янки оправились поднимать из тоннеля ящики с оружием, бочонки с порохом и коробки с детонаторами. Другие северяне принимали снаряжение возле люка и выносили на улицу, чтобы грузить в фургоны. Один раз пришлось прерваться на короткий перекус; пленники и охранники вместе ели горячую пищу, приготовленную из продуктов, найденных в добавочном фургоне.

С наступлением темноты мужчины зажгли фонари и свечи и продолжали трудиться, потея и чертыхаясь, в мерцающем оранжевом свете. Фургоны нагружались доверху и крепко затягивались брезентом поверх ободьев.

Оверстрит позволил капитану-янки, которого звали Террел Пэйс, наблюдать вместе с ним. Пэйс пятнадцать лет назад покинул Вермонт, десять лет назад — Пойнт, и два года провел в жестоком холоде и жгучей жаре, которые сменяли друг друга на территории Нью-Мексико.

— У вас нет ни малейшего шанса, Оверстрит, — сказал он. — Отвага заменяет вам здравый смысл, и это убьет вас. Если вы думаете отправиться на запад и наткнуться на свои собственные отряды, забудьте об этом. Большая часть бригады Сибли находится по другую сторону Рио-Гранде, пробивая себе путь назад к форту Блисс в Техасе. По этой стороне идут Союзные войска Кэнби. Солдаты армии северян поймают вас прежде, чем вы достигнете реки.

— Мы пойдем на юг, — упрямо сказал лейтенант. — Мы можем получить помощь в форте Слэнтон.

Пэйс улыбнулся.

— Попробуйте, лейтенант. У форта Слэнтон тоже есть хороший шанс оказаться в руках Союза прежде, чем вы доберетесь до него.

Лейтенанта охватило беспокойство. Он не осознавал, что ситуация была настолько скверной. Конечно, была вероятность, что офицер лжет. Но Оверстрит понимал, что вероятность эта ничтожно мала, настолько мала, что на нее не стоило и рассчитывать.

Тогда остается одно направление, мрачно решил он. Им придется оставаться по эту сторону водораздела Пекос и миновать форт Слэнтон. Они попытаются провести фургоны через Гваделупу и войти в форт Блисс с востока. И на протяжении всего этого извилистого маршрута им никто не поможет. Никто, кроме Господа Бога.

Почему эта мысль так поразила его, подумал он вдруг. Долгое время ему даже не приходило в голову просить помощи у Бога…

Со стороны внутреннего дворика внезапно послышались крики. Выпучив глаза от возбуждения, к Оверстриту подбежал дружок Хатчета, Далтон Корбелл.

— Лейтенант, Тилли зовет на помощь! Говорит, один из мексиканцев Шафтера сбежал.

Ведя офицера Пэйса перед собой, Оверстрит поспешил к зданию и вбежал в комнату, где он оставил гражданских под охраной. Охранник, Тилли, еще не совсем пришедший в себя, растерянно потирал затылок. Оверстрит увидел ликующий огонь в глазах Линды Шафтер. Тонкая улыбка прорезала морщинистое лицо старого разведчика. Оверстрит быстро пересчитал людей и обнаружил, что один отсутствует.

— Мне очень жаль, сэр, — сказал охранник, кривясь от боли. — Я решил, что смогу подружиться с Шафтером, и чересчур расслабился. Кто-то ударил меня по голове, так что я почти потерял сознание. К тому времени, как мне удалось встать на ноги, один из мексиканцев сбежал.

Оверстрит в гневе шагнул к старику с искалеченной рукой. В прищуренных голубых глазах хозяина ранчо он увидел торжество.

— Теперь у вас точно ничего не получится, лейтенант. Я послал за подмогой Филиппа Шавеза, одного из лучших своих людей. Вам ни за что не найти его в темноте. А он найдет дорогу. Ему не составит труда поймать чью-нибудь сбежавшую лошадь. И как только он найдет какой-нибудь отряд Союза, армия будет у вас на хвосте.

Техасец Корбелл взревел от ярости. Он был сделан из того же теста, что и его дружок Хатчет. Схватив разведчика за кожаную рубашку, он поднял его в воздух и впечатал свой кулак в живот старика.

Оверстрит схватил солдата за шинель и оттащил в сторону.

— Черт возьми, Корбелл, прекрати! Хочешь, чтобы я отправил тебя к Хатчету?

Лицо Корбелла покраснело до самой шеи. В руке он сжимал револьвер.

— Его следует повесить, вот что нам нужно сделать! Ну-ка, пустите меня. Я всажу ему пулю в лоб!

Оверстрит вырвал из рук солдата оружие.

— Это ни к чему, Корбелл! На его месте ты сделал бы то же самое, если бы у тебя хватило мужества. Но ты трус, как и твой дружок Хатчет, и как большинство в этом жалком стаде. Мужество у вас появляется только тогда, когда вас загнали в угол. А теперь убирайся! И скажи Уиллеру, что я хочу его видеть.

Перед дверью Корбелл помедлил, глаза его пылали яростью.

— Помни, что Чейни Хатчет сказал тебе, лейтенант. Ты далеко от дома!

С помощью офицера Союза Оверстрит поднял старика и положил его на кровать. Линда Шафтер бросила на лейтенанта долгий взгляд. Ему показалось, что глаза ее стали чуть мягче.

— Спасибо, лейтенант… — сказала она, запинаясь. — Он наверняка убил бы папу. — Ее губы дрожали, когда она взяла руку отца.

Оверстрит обернулся к вошедшему Уиллеру.

— Мы не можем терять ни минуты, капрал, — сказал он. — Ускорьте погрузку фургонов.

Уиллер нахмурился.

— Боюсь, люди и так уже работают на пределе возможностей.

— Им придется работать быстрее. Привлеки всех своих людей кроме тех, кто стоит в карауле.

— Сделаю все возможное, сэр, — сказал Уиллер.

Оверстрит подозвал мексиканцев, которые тихо сидели в комнате.

— Вы пойдете с Уиллером. Он даст вам задание. Да, Уиллер, пошли за Хатчетом и тем торговцем, Боуденом. Пусть немного потрудятся.

На лице офицера промелькнула усмешка.

— Кажется, вы перехитрили целый отряд северян, только чтобы проиграть ловкому старому разведчику, Оверстрит. Почему бы вам не сдаться?

— Мы не сдадимся, Пэйс, — холодно сказал лейтенант, — пока не окажемся в форте Блисс, или пока весь порох до последней крупинки не взлетит в небо, чтобы вы никогда не использовали его против Конфедерации.

В течение часа был нагружен последний фургон, и туннель опустел. В нем висела удушливая пелена пыли. Уставшие люди, с головы до ног перепачканные грязью, выбрались наружу.

Оверстрит повернулся к востоку. Пока ни лучика света. Но уже недолго осталось ждать того момента, когда солнце потеснит темноту с горных вершин. Он велел повару-янки приготовить завтрак и отправил погонщиков, под охраной своих солдат, запрягать мулов в тяжело нагруженные фургоны. Затем он вошел в комнату, где лежал Сэмми Мак-Гаффин. У постели сидела Линда Шафтер. Мальчик повернулся, чтобы видеть офицера, но подняться уже не пытался. Боль пронизывала все его тело.

— Как думаешь, ты можешь идти, Сэмми?

— Вы не можете посадить его в один из ваших набитых битком фургонов, — запротестовала девушка. — Вы убьете его!

— Я в порядке! — в высоком голосе Сэмми звенел страх. — Я могу отправляться в путь хоть сейчас. Пожалуйста, не оставляйте меня этим янки!

Оверстрит попытался улыбнуться.

— Мы не оставим тебя, Сэмми.

Выйдя из комнаты, девушка с тревогой схватила за руку лейтенанта, которого неожиданно взволновало ее прикосновение.

— Если вы действительно намерены взять мальчика с собой, можете начинать молиться за него. Ему это понадобится, — горько сказала Линда.

— Я обещал Сэмми, что не оставлю его здесь, потому что он боится попасть в плен к янки. Что касается молитвы, я оставляю это вам. На свои молитвы я еще ни разу не слышал ответа.

Наблюдая, как мулов запрягают в фургоны, Оверстрит заметил, что коротышка Даффи слегка пошатывается. Сначала он подумал, что солдат просто устал, тем более что для этого были причины. Чтобы развеять подозрения, лейтенант подозвал Даффи к себе. Глаза солдата были затуманены, а изо рта несло спиртным. В руках он держал раздобытую где-то бутылку виски. Оверстрит выдернул бутылку у него из рук и разбил ее о землю.

— Уиллер, — резко сказал он, — когда мы тронемся, привяжи Даффи за руку к борту фургона. Пусть идет пешком, пока не протрезвеет.

Когда все мулы были запряжены, а люди плотно позавтракали, Оверстрит приказал всем собраться перед аркой внутреннего дворика.

— Офицер Пэйс, — сказал он, — я собираюсь взять с собой ваших погонщиков. Точнее, столько, сколько смогут контролировать мои люди.

Офицер сдвинул брови, словно не мог в это поверить.

— Вы хотите сказать, что остальных оставите здесь, на свободе?

Оверстрит кивнул.

— Остальную часть вашего отряда, офицер. Они останутся без лошадей. Но вы — вы пойдете с нами. — Отвечая на немой гневный вопрос в глазах собеседника, он продолжил: — Уверен, что без вашего руководства ваши люди не смогут сильно навредить нам.

Затем Оверстрит остановился напротив тучного торговца. От него исходило невероятное зловоние — смесь паров алкоголя, запаха табака, буйволиных шкур, сала и пота.

— Я с удовольствием повесил бы тебя, Боуден. Сам Сатана согласится, что ты этого заслуживаешь. Но есть вероятность, что янки рано или поздно повесят тебя сами. Поэтому я тебя отпускаю.

Сухая ухмылка показалась на обрюзгшем, заросшем щетиной лице. А в голубых глазах, вспыхнувших злобой, засветилась жажда убийства.

— Тебе когда-нибудь приходилось снимать скальп с человека, Оверстрит? — спросил торговец.

Лейтенант покачал головой. По спине у него пробежал озноб.

— Кровавое занятие, — продолжал Боуден. — Но ты не представляешь, какое удовлетворение получаешь, если снимаешь скальп с человека, которого ненавидишь. — Он сделал паузу, чтобы придать своим словам большую выразительность. — Я собираюсь получить твой скальп, лейтенант!

Даже в полутьме Оверстрит мог видеть неукротимую ненависть, пылавшую в глазах торговца. Озноб снова коснулся спины, и лейтенант отвернулся.

— Ну что ж, ребята, — обратился Оверстрит к солдатам. — На коней!

Офицер Пэйс шагнул вперед.

— Я еще раз попытаюсь образумить вас, лейтенант. Армия Союза ни за что не даст обозу с оружием добраться до ваших границ!

— Они ни за что не получат его, — мрачно ответил Оверстрит.

— Возможно. Но если они увидят, что не могут захватить оружие, то без промедления взорвут его, чтобы вы, южане, не смогли им воспользоваться. Несколько пуль в нужное место — и все фургоны взлетят в небо.

Лейтенант застыл. Он осознал, что Пэйс прав.

— Даже если это убьет вас и ваших погонщиков? — спросил он, уже зная ответ.

— Да. Нас всего тринадцать. Но кто знает, сколько людей погибнет, если вы доставите обоз к своей границе!

Оверстрит с силой потер лицо. Если бы только был способ… Что-то, что могло бы удержать янки, заставить их избежать боя за этот обоз…

Он огляделся, и глаза его остановились на девушке, Линде Шафтер. Странно, что в такой момент он мог думать только о ее красоте, о той теплой волне возбуждения, захлестывающей его при малейшем ее прикосновении. И тут лейтенанта осенила идея. Единственная вещь, которая может удержать войска Союза. В других обстоятельствах это была бы трусливая мысль, достойная презрения. Но сейчас идет война. Идет борьба, в которой один выиграет, а другой проиграет — борьба за десять фургонов, доверху наполненных оружием и боеприпасами, стоивших сейчас больше, чем десять фургонов золота.

— Прошу прощения, мисс Шафтер, — медленно сказал Оверстрит, — но мне придется попросить вас отправиться с нами. Вам лучше пойти собрать свои вещи.

Девушка ахнула. Старый Уолтон Шафтер сорвался со своего места, словно раненый медведь.

— Она моя дочь, Оверстрит! Я не дам тебе этого сделать!

— Боюсь, у вас нет выбора, сэр. — Голос лейтенант был полон сожаления. — Как и у меня. Если бы выбор был, я бы и не подумал брать ее с собой.

Офицер Пэйс выругался.

— Вы собираетесь купить себе защиту ценой жизни женщины, Оверстрит?

Лейтенант покачал головой.

— Не мою защиту, офицер. Защиту обоза. Теперь любой отряд янки, которому удастся догнать нас, будет предельно осторожен и вряд ли решится стрелять в фургоны.

Оверстрит чувствовал на себе гнев старого разведчика, словно обжигающий жар августовского западного ветра. Он обернулся, чтобы убедиться, что его люди, включая Хатчета, уже оседлали лошадей. Погонщики Союза тоже заняли свои места на фургонах. Сэмми Мак-Гаффина осторожно уложили на стопку одеял в продуктовом фургоне. Оверстрит указал на первый фургон.

— Забирайтесь, офицер.

Через мгновение из дома вышла девушка, держа под мышкой дорожную сумку. Старый Уолтон Шафтер обнял ее здоровой рукой.

— Знаю, нет смысла умолять тебя оставить ее здесь, лейтенант. Поэтому я просто предупреждаю тебя. Если хоть один волос упадет с ее головы, во всем Техасе ты не найдешь места, чтобы спрятаться. Куда бы ты ни пошел, я выслежу тебя. Помни об этом, Оверстрит. А я уж точно не забуду!

Глаза старика показались лейтенанту дулами двуствольного ружья. По коже пробежал озноб.

— Ей никто не причинит вреда, мистер Шафтер — никто, кроме янки. Обещаю вам. Как только мы покинем опасную территорию, я отправлю вашу дочь обратно в сопровождении офицера Пэйса и его людей.

Помогая девушке подняться в фургон, где лежал Сэмми, и сесть рядом с погонщиком, мужчиной средних лет, Оверстрит почувствовал новую волну трепета, когда коснулся ее кожи. Но пронзительный гневный взгляд Линды ударил его словно хлыстом, когда она на мгновение подняла на лейтенанта горящие глаза.

Он вскочил в седло, поднял руку над головой и крикнул:

— Впере-е-е-ед!

6. Трус

Мулы натянули постромки, и одно за другим колеса груженых фургонов начали вращаться. Сопровождаемый звоном цепей и щелканьем кнутов, обоз медленно проехал через ворота. За воротами фургоны повернули направо, и дышла их устремились на юг в сторону Техаса.

Тем временем Оверстрит согнал всех оставшихся солдат-северян и гражданских в небольшой сарай и поставил Васкеса охранять их.

— Оставайся здесь три часа, — сказал он темнокожему солдату. — К этому времени мы должны уйти достаточно далеко, чтобы они не смогли навредить нам, имея возможность передвигаться только пешком.

Затем лейтенант повернулся и пошел вслед за висевшей в воздухе тонкой пылью, поднятой обозом. Лучи солнца только начали пробиваться сквозь дымку над горами, и вершины отбрасывали на долину длинные зазубренные тени, далеко убегающие по изборожденной трещинами земле. В холодном утреннем воздухе стоял пар, поднимавшийся от тяжело идущих мулов и раздувающих ноздри лошадей.

Оверстрит скорее почувствовал, чем увидел лошадь Уиллера рядом с собой.

— Что ж, сэр, — сказал капрал, — кажется мы на пути… в ад или в форт Блисс, смотря что встретится нам первым.

С того времени, когда свет утренней зари веером залил бесконечную, изрезанную даль, Оверстрит то и дело оборачивался в седле, с тревогой всматриваясь через плечо в поисках столба пыли, всадника или пешего человека. Каждый раз, когда его взгляд возвращался к мерно движущимся фургонам, легкая улыбка трогала его губы. Но вскоре беспокойство снова овладевало им, и он снова вынужден был оборачиваться.

Незадолго до полудня их нагнал Васкес, благоразумно пустивший свою лошадь сберегающей силы рысью.

— Были какие-нибудь проблемы? — осведомился лейтенант.

Васкес улыбнулся, показав широкий ряд сверкающих зубов под коротко остриженными черными усами.

— Только с толстяком команчеро, Боуденом. Он попытался выпрыгнуть в окно. Я пустил ему пулю вслед, она прошла аккурат в миллиметре от его головы. Ай, какими проклятьями он осыпал мою бедную голову! — Солдат хохотнул, затем вмиг посерьезнел. — Думаю, этого человека стоит бояться, лейтенант. Он еще опаснее, чем янки.

В полдень Оверстрит остановил обоз у небольшого водопоя, чтобы животные могли отдохнуть и напиться, а солдаты — перекусить наскоро приготовленными галетами и холодным беконом. Он отправил Уиллера проверить груз в каждом фургоне, чтобы убедиться, что его везут достаточно осторожно.

Через несколько минут у последних фургонов послышались резкие голоса. Оверстрит увидел, как Чейни Хатчет, прижавшись спиной к задней двери фургона, потрясает кулаком над Уиллером.

— Что здесь происходит? — рявкнул лейтенант, подбегая к мужчинам.

Хатчет развернулся к нему. В его водянистых голубых глазах зажегся дерзкий огонек, и он со злостью схватил свою правую руку левой.

— Я просто сказал Уиллеру, что уже проверил фургон и он может уходить.

Оверстрит мгновенно догадался, в чем дело.

— Что ты прячешь в этом фургоне, Хатчет?

Пятна краски проступили на впалых щеках Хатчета сквозь слой пыли.

— Ничего, лейтенант. Я просто сказал, что здесь все в порядке, и я не люблю, когда меня считают лжецом.

Оверстрит, облизнув внезапно пересохшие губы, шагнул вперед.

— Отойди в сторону, Хатчет. Я сам проверю этот фургон.

Хатчет схватил его за плечо и дернул назад, но лейтенант успел увидеть маленькую черную шкатулку, втиснутую между двумя ящиками с винтовками. Его окатила жаркая волна гнева.

— Значит, ты снова прокрался в комнату девушки и украл ее шкатулку с драгоценностями!

Хатчет молниеносно, словно заяц, юркнул в фургон и схватил шкатулку. Когда он выпрыгнул обратно, правая рука его лежала на рукоятке пристегнутого к поясу пистолета.

— Это мое, Оверстрит! Я оставлю шкатулку себе, даже если придется взорвать эти фургоны и отправить тебя в Царствие Небесное.

Оверстрит ощутил прилив страха, но он не мог позволить себе показать это. Шагнув вперед, лейтенант сказал нарочито ровным голосом:

— Ты знаешь, что не сможешь выстрелить в меня, Хатчет. Тебя поставят к стенке или повесят. Оставь в покое пистолет и отдай мне шкатулку.

В водянистых глазах солдата отразилась неуверенность. Оверстрит попытался использовать это преимущество и прыгнул к Хатчету. Воришка метнулся в сторону, на ходу доставая пистолет из кобуры и направляя его на Оверстрита. Лейтенант мгновенно остановился, сердце его бешено колотилось. Но Хатчет колебался, и Оверстрит понял, что этот человек не собирается стрелять.

Он схватился за дуло, грубо вырвал пистолет из пальцев Хатчета и швырнул в сторону. В глазах воришки полыхнула внезапная ярость, смешанная с отчаянием. Взревев, словно дикий зверь, Хатчет бросился к Оверстриту. Споткнувшись, он уронил шкатулку. Белые жемчужины засверкали на каменистой земле, кольцо, блеснув на солнце, укатилось под камень.

Бросок Хатчета вывел лейтенанта из равновесия. Он упал на спину, от удара перехватило дыхание. В мгновение ока Хатчет оказался сверху, и обрушил кулак в лицо лейтенанта. Оверстрит сбросил его, перекатился в сторону и потянулся к ногам противника. Он едва успел увернуться, когда Хатчет швырнул в него увесистый камень.

Лейтенант попытался напасть снова — повернувшись так резко, что, казалось, захрустели кости, он ударил Хатчета под дых. Тот согнулся пополам и взвыл от боли, но тут же выпрямился и неожиданно резким движением ударил Оверстрита в висок. Лейтенант споткнулся, заморгал, пытаясь избавиться от вспышек, взрывающихся у него перед глазами. Хатчет снова ударил его, и он отлетел назад к колесу фургона.

В следующее мгновение Оверстрит собрался с силами и бросился вперед. На полному ходу он врезался в Хатчета, тот споткнулся, закачался, и лейтенант, воспользовавшись растерянностью противника, начал наносить ему сильные удары в лицо и живот. Ярость двигала его кулаками, он колотил, крушил, дробил, пока Хатчет не согнулся пополам и не рухнул ничком на землю.

Оверстрит стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки так крепко, что ногти вонзились в кожу. Он вытер пот с лица и увидел, как на серой ткани рукава расплывается красное пятно.

— Унеси этот пистолет, Уиллер, — сказал он наконец. — И проследи, чтобы больше он его не получил.

Лейтенант секунду помедлил, глядя, как Линда Шафтер бережно собирает драгоценности и складывает их в шкатулку. Их глаза встретились, затем девушка отвела взгляд, и на щеках ее заиграл румянец. Оверстрит сплюнул, шатаясь, подошел к лошади и нащупал свисавшую с седла фляжку. Смочив горло, он прислонился к лошади и огляделся, чувствуя на себе множество взглядов.

— Уведи их всех, — резко сказал лейтенант Уиллеру. — Они и так уже видели слишком много.

Он налил воду в ладонь и попытался умыть лицо, но вода просочилась сквозь разбитые пальцы. В голову словно забивали молотом гвозди. Оверстрит сел на землю и, закрыв глаза, приложил мокрую руку ко лбу.

Секундой позже он услышал звяканье крышки фляжки и почувствовал успокаивающее прикосновение влажной ткани к горящему лицу. Подняв глаза, лейтенант увидел Линду Шафтер — склонившись над ним, она бережно обтирала лицо смоченным водой носовым платком. Прикосновение ее пальцев к щекам вызвало у Оверстрита внезапное чувство спокойствия. Он смотрел на девушку, почти забыв про боль, дав волю своим мыслям.

— Я ведь ваша должница, — сказала она, отвечая на немой вопрос в его глазах. — После того, что вы так дрались за меня…

Лейтенант покачал головой.

— Этот бой начался задолго до того, как мы встретили вас. — Он дернулся, когда ткань коснулась раны на щеке.

— Я не хотела сделать вам больно, — извиняющимся тоном сказала девушка. Ее темные глаза встретились с глазами Оверстрита.

— Не хотели? — тихо спросил он. — А следовало бы, после всех неприятностей, которые я вам доставил.

Она не ответила. Закончив умывать его лицо, Линда повернулась и пошла обратно к своему фургону. Оверстрит наблюдал за ней, полностью отдавшись охватившей его теплой волне возбуждения.

Обоз продолжал двигаться, пока не опустилась темнота, и снова тронулся в путь, когда восход окрасил в красноватые тона небо на востоке. Часы медленно тянулись один за другим, лейтенант по-прежнему то и дело останавливался и вглядывался назад через плечо. Однако он уже не столько обшаривал взглядом тянувшийся за обозом извилистый черный след, сколько наблюдал за стройной гибкой фигурой Линды Шафтер, сидевшей на своем месте рядом с одетым в голубую форму погонщиком или стоявшей на коленях в задней части фургона у лежанки Сэмми Мак-Гаффина.

Позже, около полудня, далекая вспышка света на одной из горных вершин слева внезапно привлекла его внимание. Оверстрит резко натянул вожжи и стал всматриваться. Вспышка повторилась. Он обернулся и увидел ответную вспышку позади. Лейтенанта охватил ужас.

Уиллер, пришпоривая лошадь, подскочил к нему, указывая пальцем на горы.

— Да, капрал, — кивнул Оверстрит, справившись с потрясением. — Я видел.

— Как вы думаете, что они означают?

Оверстрит прикусил губу.

— Они могут не означать ничего, а могут означать все. Боюсь, все это значит, что теперь нам придется опасаться не только янки. — Он помолчал, угрюмо глядя вперед. — И только Господь знает, как далеко еще до форта Блисс.

Усталость тяжелым грузом легла ему на плечи. Глаза жгло от недосыпания. Все кости ныли после вчерашней драки. Лейтенант наблюдал за медленным вращением колес фургонов — Господи Иисусе, как медленно! — металлические ободья оставляли глубокие борозды там, где земля была достаточно мягкой. Затем он окинул мрачным взглядом цепь холмов на востоке, выискивая зеркальные вспышки, дымовой сигнал, любой признак индейцев. Проблеск надежды вспыхивал в нем каждый раз, когда он смотрел и ничего не видел. Но надежду эта гасило воспоминание о совете, который много лет назад дал ему старый капитан рейнджеров: «Нужно тревожиться, когда ты видишь индейцев, и тревожиться вдвойне, когда не видишь».

Когда наконец солнце скрылось за изломанной линией гор, протянувшейся на западе, Оверстрит подумал — интересно, какое расстояние обоз прошел за два дня? Сколько бы ни было, понял он, этого мало. Лейтенант оглянулся назад, зная, что слой пыли на этой каменистой земле слишком мал, чтобы предупредить их о приближении отряда янки. Он снова попытался найти признаки пребывания индейцев в горах, но ничего не увидел. «Может быть, — Оверстрит схватился за надежду, как тонущий хватается за первый попавшийся предмет, — может быть, те зеркальные вспышки вовсе ничего не означали? Может быть, это была всего лишь группа охотников, заблудившаяся в горах недалеко отсюда?»

В наступающих сумерках он выбрал участок для лагеря возле маленького ручья, протекавшего в неглубоком овраге.

— Мы не можем рисковать, — сказал он Уиллеру. — На ночь мы выстроим фургоны в кольцо, повернув их открытыми сторонами вовнутрь. Иначе достаточно будет индейцам метнуть острый нож — и нам придется продолжать путь пешком.

Он осадил лошадь и остановился в стороне, наблюдая, как Уиллер устанавливает фургоны в круг и распрягает животных.

Но едва последний фургон с оружием встал на место, холодный вечерний воздух прорезал крик:

— Пожар!

Погонщик-янки спрыгнул с горящего фургона и бросился прочь. Паника охватила лагерь со скоростью молнии, люди метались, как птицы, во всех направлениях. Ужасная картина нарисовалась в мозгу Оверстрита — весь обоз взлетает на воздух в громадном оглушительном взрыве.

— Откатите этот фургон отсюда! — прокричал он в отчаянии, понимая, что никто и не попытается это сделать. Даже Уиллер в страхе бросился прочь. Оверстрит, пришпорив лошадь, рванулся вперед, невзирая на страх, стиснувший ему горло.

Из-под почерневшего полотнища, покрывавшего фургон, валил дым, охваченные ужасом мулы бились в постромках.

Поравнявшись с фургоном, Оверстрит собрался с духом и прыгнул. Он едва не промахнулся. Доска, за которую он схватился, сломалась у него в руках. Борясь за глоток воздуха, чувствуя, как страх жгучей волной спускается в желудок, он каким-то чудом оказался на вздыбившемся сиденье фургона. Тогда он схватил поводья и погнал охваченную паникой упряжку в овраг, подальше от обоза.

Лейтенант чувствовал, как сам начинает паниковать. Он ощущал жар, исходивший от полыхающего пламенем остова. Дым душил ему горло, жег глаза, так что он почти ничего не видел. В любую секунду пламя могло прожечь какой-нибудь бочонок и воспламенить порох. Оверстрит дернул поводья и дико закричал, пытаясь направить упряжку к оврагу. Он понимал, что у него нет ни малейшего шанса успеть распрячь животных и спасти их. Но был призрачный шанс, что ему удастся разбить фургон о камни.

Оказавшись почти на краю неглубокого оврага, лейтенант изо всех сил натянул поводья, стараясь резко повернуть упряжку влево и зная, что фургон ни за что не выдержит такой резкий поворот. Мулы подались назад. Железные колеса пронзительно заскрипели, вдавливаясь в остов фургона, и перестали вращаться. Оверстрит услышал, как со звуком, похожим на ружейный выстрел, сломалось дышло, и почувствовал, как фургон под ним вздыбился.

На долю секунды его подняло в воздух. Затем он ударился о землю и закувыркался по острым камням прочь от перевернувшегося, полыхающего пламенем фургона. Лейтенант слышал грохот продолжавшей бежать упряжки, тащившей теперь только дышло и передние колеса разбитого фургона. Одним невероятным усилием Оверстрит перевалился через край оврага, оказавшийся в дюйме от него.

В следующую секунду земля содрогнулась от гигантского взрыва. Оверстрит закрыл голову руками и уткнулся лицом в камни, когда булыжники размером с его кулак взметнулись над краем оврага и посыпались на него. Затем из всех звуков остался лишь стук катившихся камней, негромкое потрескивание пламени, пожирающего то немногое, что осталось от фургона, и заглушавший все остальное ужасный звон в ушах.

Из окружавшей его полутьмы донесся голос. Оверстриту показалось, что он узнал Уиллера. Он попытался ответить, но губы не слушались, а горло саднило от дыма и пыли. Где-то рядом по камням зацокали лошадиные копыта, затем прямо над головой послышался скрип кавалерийских сапог. Сильная рука обхватила лейтенанта, и голос Уиллера покричал почти над самым ухом:

— Помогите мне унести его отсюда!

Вскоре Оверстрит обессилено лежал на одеяле, и Линда Шафтер снова обтирала его лицо влажным полотенцем. Он попытался встать, но девушка положила руку ему на грудь и мягко толкнула назад.

— Тише, тише, — сказала она негромко. — Не думаю, что у вас сломаны кости, но надо будет посмотреть. А пока полежите немного.

Оверстриту казалось, что у него болит все тело. Но, глядя на Линду снизу вверх, чувствуя прикосновение ее теплых рук, он забыл обо всем.

— Видимо, я не так патриотична, как мне казалось, — сказала девушка немного погодя. — Мне следовало пожелать, чтобы весь обоз взорвался… вместе с вами. Но я испугалась за вас. И сама завопила, когда произошел взрыв. Я думала, вы застряли в фургоне.

Лейтенант улыбнулся.

— Не знаю, почему вы переживали обо мне, — с трудом выговорил он, — но я рад этому.

Пальцы девушки быстро коснулись его руки. Он приподнялся на локте и поймал ее ладонь. Она не сделала попытки отнять руку.

Через несколько секунд в фургон взобрался капрал Уиллер и опустился перед Оверстритом на колени. Стыд омрачил его лицо.

— Вам лучше найти другого капрала, сэр. Это слишком большая честь для меня. — Уиллер перевел взгляд на свои руки. — Я находился так же близко к этому фургону, как и вы. И мог увести его в сторону так же просто, как это сделали вы. Но я испугался. Я трус, сэр, и больше не заслуживаю быть в вашем подчинении.

Оверстрит положил руку на большое колено кающегося солдата.

— Вы не трус, Уиллер. Иногда человек так пугается, что не может двинуться с места, и это не его вина. Я был так же испуган, как и вы. Если бы у меня было время подумать, я бы, наверное, тоже убежал, куда глаза глядят. Так что забудьте об этом… капрал.

Линда Шафтер смотрела, как капрал уходит, приободрившись и распрямив свои широкие плечи.

— Вы очень добры, лейтенант. Думаю, на вашем месте другой разозлился бы, если бы его бросили в беде, как вас.

Оверстрит покачал головой.

— Только порядочный человек, убежав, может потом прийти и посмотреть в глаза, как это сделал Уиллер. В следующий раз он не побежит.

С трудом поднявшись на ноги, лейтенант велел привести к нему янки, который управлял фургоном. Но вместе с погонщиком по ступенькам поднялся вермонтский офицер и встал рядом.

— Не наказывайте его, лейтенант, — заговорил он, не дожидаясь вопроса. — Он поджег это фургон по моему приказу. Я надеялся вывести обоз из строя. Если вы считаете наказание уместным, накажите меня.

Оверстрит махнул рукой. Затем он дал знак Уиллеру и Васкесу отпустить погонщика к остальным янки, жавшимся друг к другу в окружении охранников.

— Наказание не поможет вернуть фургон, — сказал он. — На вашем месте, думаю, я поступил бы также.

Тонкая улыбка появилась на лице офицера.

— И держу пари, что вы довели бы дело до конца, Оверстрит.

7. Сделка со смертью

Темнота накрыла лагерь, словно одеяло, и вместе с ней пришел безымянный ужас, который Оверстриту случалось испытывать раньше, патрулируя границу в отряде рейнджеров. Это было трудноуловимое, странное предчувствие, которое любой пограничник со временем научался уважать и слушаться. Оверстрит сидел в одиночестве, опершись спиной о колесо фургона, пытаясь разобраться в своих ощущениях. К нему подошел Тоби Уиллер и сел рядом.

Помолчав некоторое время, он спросил:

— У вас тоже мурашки бегают по коже, сэр?

Лейтенант кивнул.

— Это плохо, — коротко добавил он.

С противоположной стороны кольца фургонов до них донеслось нестройное пение. Голос сорвался на высокой ноте и продолжил песню на низких тонах, запинаясь и фальшивя.

— Кто это? — спросил Оверстрит.

— Даффи, — с сожалением ответил Уиллер. — Думаю, припрятал бутылку в одном из фургонов, пока мы стояли у Шафтера. Душу дьяволу продаст за глоток виски. Хотите, я отберу у него бутылку?

Оверстрит покачал головой.

— И без него проблем хватает. Оставьте этого пьянчугу в покое. Надеюсь, от завтрашнего похмелья башка у него разорвется на части.

Однако через некоторое время он обратил внимание, что голос Даффи постепенно удаляется. Он торопливо вскочил.

— Этот болван намеревается пройти через охрану, Уиллер! Идите-ка, притащите его обратно.

Уиллер не успел дойти до дальнего конца круга, когда немелодичная песня Даффи внезапно оборвалась. В следующую секунду раздался такой душераздирающий вопль, что у Оверстрита волосы встали дыбом.

Вразнобой выстрелили карабины охраны. Из темноты донесся быстрый перестук копыт, затем послышалось еще два выстрела. В мгновение ока весь лагерь был на ногах.

Длинные ноги Оверстрита вынесли его за пределы кольца фургонов в темноту далеко впереди большинства бегущих солдат. Уиллер и охранник стояли, склонившись над распростертым телом коротышки Даффи. В сердце солдата еще подрагивало длинное оперенное копье. Рядом с мертвыми скрюченными пальцами лежали осколки бутылки.

Через некоторое время в горах тут и там замелькали огоньки. Небольшие огоньки, явно принадлежащие индейцам. От этого зрелища у Оверстрита кровь заледенела в жилах.

За своей спиной он услышал злорадное хихиканье.

— Пощупай-ка голову, Оверстрит, убедись, что волосы еще крепко сидят на ней. Это индейцы Боудена, вон там. Он поклялся, что доберется до тебя. — На лице Хатчета блуждала дьявольская усмешка. — Я буду торжествовать, доверху набивая карманы золотом, пока волки будут драться над твоими костями.

С холодной яростью Оверстрит повернулся к Васкесу.

— Хатчет знал, что это случится. Посади его к остальным пленникам. И если он сделает хотя бы попытку сбежать, всади в него пулю, не раздумывая.

Он вернулся на свое место и продолжил наблюдать за огнями. Нетерпение начало свою медленную пытку. Лейтенант ощущал непреодолимое желание двинуться вперед, но об этом не могло быть и речи. В такой темноте легко, чрезвычайно легко устроить засаду. Кроме того, его люди валились с ног от усталости и мулы нуждались в отдыхе, потому что даже мула можно загнать до смерти.

Но в эту ночь почти никто не сомкнул глаз. Оверстрит лихорадочно ворочался, завернувшись в грязное одеяло и лишь изредка погружаясь в мучительную дремоту; он слышал, как остальные тоже ворочаются, не в состоянии заснуть. Из фургона, где лежал Сэмми Мак-Гаффин, доносились слабые стоны. Не выдержав, лейтенант отшвырнул одеяло и поднялся на ноги.

Линда Шафтер тоже не спала, сидя рядом с мечущимся в бреду юношей. В ее глазах Оверстрит увидел боль — боль из-за собственного бессилия.

— Как давно он в таком состоянии? — спросил он.

Девушка устало подняла на него глаза, затем снова перевела взгляд на мальчика.

— Ему стало хуже в последние два часа. Боль будет усиливаться, пока ему не станет лучше, либо пока он не…

Оверстрит мягко положил руку ей на плечо.

— Идите, поспите хоть немного, Линда. Я посижу с ним рядом.

Она покачала головой.

— Я не могу спать, думая о том, что происходит там, — она указала маленьким подбородком на горы.

Лейтенант опустил голову. Его руки дрожали.

— Простите, что я взял вас с собой, Линда. Я бы никогда не сделал этого, если бы не мечтал…

Не говоря ни слова, девушка положила голову ему на грудь. Он торопливо обнял ее и прижал к себе, пытаясь совладать с сотрясавшей его дрожью.

— О, Майлз, — прошептала Линда, — я боюсь!

Долгое время он сидел, держа девушку в объятьях, успокаивая ее, пытаясь отвлечь и заставить думать о другом, расспрашивая о ее семье.

— Мою маму звали Мария Мартин де Виллариэл, — начала рассказывать Линда. — Ее семья занимала высокое положение в правительстве Санта-Фе. Она умерла, когда мне было десять лет. Тогда папа отправил меня к своим родственникам в Миссури. Там я ходила в школу и жила с теткой и ее мужем.

— Я вижу в твоем лице испанские черты, — сказал Оверстрит. — Особенно в твоих глазах. Но я не слышу ничего испанского в твоем голосе.

— Тебе интересно, почему у меня нет акцента? Дети в Миссури смеялись надо мной из-за него, дразнили. Мне надоело все время драться с ними, так что пришлось воевать со своим акцентом. — Она расслабилась и улыбнулась. — И я выиграла эту битву!

Меряя шагами темноту внутри круга, Оверстрит понимал, что назад пути нет. Они должны продолжать двигаться на юг. Идти на юг и надеяться на улыбку Ее Величества Удачи, надеяться, что по какой-нибудь прихоти фортуны они встретят других солдат в серой форме, которые помогут им пробиться с фургонами к форту Блисс.

Оверстрит услышал, как Сэмми Мак-Гаффин просит глоток воды. Он поднес фляжку к горячим губам мальчика и взглянул на Линду Шафтер, которая прилегла неподалеку и, кажется, наконец уснула. Лейтенант постоял возле нее несколько секунд, потом опустился на колено и подтянул повыше одеяло на ее хрупкие плечи. На одно мгновение тревога отпустила его, когда он смотрел сверху вниз на ее лицо. Он бережно коснулся пальцами нежной щеки, и некое подобие улыбки показалось на его лице.

Еще до рассвета люди были на ногах, мулы напоены, фургоны готовы к отправке. Оверстрит, не теряя времени, тронулся в путь.

— Уиллер, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы прикрывали нас с востока. Отъедете на милю… нет, дальше, если сможете. Возьмите с собой надежного человека.

Он повернулся в седле.

— Васкес, ты пойдешь на запад. Ты тоже возьми с собой надежного человека. И если кто-то из вас увидит повод для беспокойства, возвращайтесь не медля.

Неприятности не заставили себя ждать. Едва только обоз набрал ход, рядовой Тилли, посланный Уиллером обратно, сообщил лейтенанту, что параллельно ходу обоза на расстоянии мили к востоку движется группа индейцев.

— Их около пятидесяти, сэр, — заметно нервничая, доложил солдат. — Пока они не делают попыток приблизиться к нам. Просто продолжают двигаться, как будто ждут удобного момента, чтобы напасть.

Вскоре с запада вернулся Форсайт, чтобы сообщить о том же.

— Хорошо, — сказал Оверстрит, — возвращайтесь к Васкесу. Но если индейцы начнут вести себя подозрительно, со всех ног скачите назад. Не ждите, пока вас убьют.

Мрачная уверенность охватила лейтенанта, когда он смотрел, как Тилли и Форсайт разъезжаются в разные стороны. Это наверняка произойдет сегодня. Он поднял глаза на сидевшую в фургоне Линду и поспешно отвернулся, когда она перевела на него взгляд. Лейтенант не хотел, чтобы девушка догадалась, о чем он думает. Он знал, что на его сухощавом лице сейчас написан страх.

Солнце стояло прямо надо головой, когда Уиллер и Тилли, пришпоривая коней, примчались к обозу.

— Сюда для переговоров движутся несколько человек, сэр, — сказал Уиллер. — Впереди едет этот торговец, Боуден. Он несет белый флаг.

Оверстрит достал свой бинокль. Взглянув в него, он разглядел Боудена в сопровождении размалеванных, украшенных перьями индейцев — они неторопливо двигались верхом в направлении обоза, то поднимаясь на вершину горы, то спускаясь вниз по склону. Пальцы лейтенанта крепко сжали бинокль — он пожалел, что с такой же силой не сдавил тогда шею торговца.

— Что это за индейцы, капрал?

Уиллер поскреб свою черную бороду.

— Я бы сказал, что это команчи, сэр. Хотя, в общем, — какая разница?

Оверстрит отъехал от обоза навстречу четырем всадникам.

— Уиллер, — сказал он, — пусть фургоны продолжают двигаться, но будьте готовы к бою. Если я дам сигнал, окружайте индейцев, и побыстрее.

— Прошу прощения, лейтенант, — капитан Пэйс выступил вперед, — но я и мои люди увязли теперь во всем этом также крепко, как и вы. Я хотел бы отправиться с вами, если позволите.

Оверстрит несколько секунд изучал лицо офицера-янки. Какими странными бывают пути войны… Вчера враги — сегодня друзья, воюющие против общего врага. Улыбнувшись, он поднял руку и коснулся полей своей шляпы.

— Для меня это честь, капитан. Возьмите лошадь у одного из моих солдат.

Остановившись у подножия горы, три индейца восседали на своих лошадях с достоинством облеченного властью деревенского судьи. Лишь Боуден сгорбился в своем седле, и засаленное мексиканское сомбреро было низко надвинуто на злорадные глаза. День был умеренно теплый, но из-под широких полей шляпы по отвислым щекам его стекали струйки пота, исчезая в грязной щетине. Отвратительные пятна жевательного табака тянулись от углов его широкого рта вниз, к спутанной грязной бороде. Торговец поднял руку в знак дружбы, но дикий блеск его глаз противоречил жесту.

— Доброе утро, джентльмены, — сказал он с издевкой. — Рад, что вы согласились на переговоры. Не удивлюсь, если мы договоримся. — Он злобно ухмыльнулся, показав коричневые зубы. — Как говорится, роли поменялись, лейтенант, не так ли?

Желваки заиграли на щеках Оверстрита, но он спросил только:

— Чего вы хотите?

Боуден сплюнул в сторону двух мужчин коричневой табачной струей.

— Я сказал тебе однажды, что собираюсь раздобыть твой скальп. И я не хвастал. Я действительно это имел в виду. Но с тех пор я много размышлял, Оверстрит. В душе ведь я торговец. И мне кажется, у нас получится заключить сделку.

Оверстрит посмотрел в холодные, словно высеченные из камня лица трех индейцев, и по спине его пробежал озноб.

— Какую сделку?

Боуден указал подбородком на капитана-северянина.

— Насколько я слышал, янки теснят вас, техасцев, с этой территории. Вы хотите доставить оружие обратно к вашим войскам, чтобы голубые мундиры не могли вышвырнуть вас отсюда. Но десять фургонов не принесут вам особой пользы. Отряд солдат расстреляет его впустую. Индейцы — вот кто найдет оружию должное применение. Так вот, я могу собрать пару сотен поднаторевших в бою людей, типа вот этих, — он ткнул коротким большим пальцем, похожим на обрубок, в сторону команчей, — за время, которое понадобится, чтобы послать дымовой сигнал. Проблема в том, что их оружие годится только чтобы стрелять кроликов. Но с ружьями, которые вы увели из-под носа у армии Севера, мои индейцы могут стереть с лица земли полдюжины городов янки. И с каждым городом они будут захватывать все больше и больше оружия и боеприпасов. Ты только подумай об этом, парень! Меньше чем через месяц мы будем располагать тысячей воинов из полдюжины племен, вооруженных и готовых к бою — людей, которые промчатся по Нью-Мексико словно буря и отшвырнут этих янки назад до самого Миссури!

Страстное возбуждение охватило Боудена к концу его речи. Лицо раскраснелось, голос лихорадочно звенел.

— Тогда твоя Конфедерация завладеет этой территорией! Можете занять все, до самой Калифорнии. Ты будешь героем, Оверстрит. Тебя произведут в генералы!

Лицо лейтенанта побелело от гнева, губы сжались в тонкую полоску.

— А что ты попросишь взамен, Боуден? — Оверстрит уже знал ответ.

— В этих мексиканских городах полно богачей, Оверстрит. Золото и серебро, лошади и овцы, прочий скот. Там есть буйволиные шкуры и еще кое-что, чем можно торговать. Вот чего мы хотим. И это все, чего мы хотим. Остальное принадлежит тебе и Джеффу Дэвису.

Бросив короткий взгляд на капитана Пэйса, Оверстрит увидел ужас в его глазах. Он повернулся к торговцу.

— Ты не упомянул одну вещь, Боуден. В этих городах живут люди, невинные люди, которые не имеют никакого отношения к этой войне. Твои дикари оставят за собой кровавый след, который не смыть и за сотню лет. Это ведь будут не только мужчины, Боуден. Это будут также женщины и дети, забитые, как скот! — У него перехватило горло. В висках барабанной дробью стучала кровь. — Разумеется, мы хотим завоевать Нью-Мексико. Но мы не хотим этого такой ценой. Я не дам тебе оружие.

Он снова взглянул на Пэйса.

— Спасибо вам, лейтенант, — тихо сказал капитан.

Боуден грязно выругался.

— Тогда к рассвету никто из вас не останется в живых, Оверстрит! А мы все равно получим фургоны. — Торговец обвел широким жестом горы. — Вон там меня дожидается сотня воинов. Вы исчезнете с лица земли, как снежный ком в аду!

— Мы не сдадимся без боя, Боуден, — с мрачной решимостью проговорил лейтенант. — А если вы начнете стрелять в фургоны, вы взорвете порох. Весь обоз взлетит на воздух, и это ни вам, ни кому другому не принесет пользы.

Боуден наклонился вперед в седле, жирное лицо его горело триумфом.

— Нет, лейтенант, с этими фургонами ничего не случится. Мои люди не будут использовать ружья. — Он указал на лук, который держал в руках один из индейцев. — Из короткого лука вроде этого команчи могут всадить стрелу в ствол дерева на половину его толщины. А с разгону, на лошади, они могут пробить копьем человека насквозь. Подумай-ка об этом! Я даю тебе пять минут.

— Мне не нужно пяти минут, Боуден. — Оверстрит повернул коня назад. — Возвращаемся, капитан.

Торговец приподнялся в стременах, потрясая кулаком.

— Клянусь, Оверстрит, я зажарю тебя живьем!

Затем, пробормотав что-то троим индейцам, Боуден рванул поводья и, пришпорив лошадь, помчался вдоль подножия горы. На ходу он помахал рукой кому-то на вершине. Подняв глаза, Оверстрит увидел зеркальную вспышку.

— Берегите свой скальп, капитан, — хмуро сказал он. — И гоните коня быстрее, чем когда-либо в своей жизни.

8. Они идут!

Пустив лошадь вниз по каменистому склону, Оверстрит оглянулся, чтобы узнать, нет ли за ними погони. И увидел ее — вопящую, украшенную перьями волну, набегающую на них, словно прилив на побережье Галвестона. Он замолотил шпорами в ребра лошади и прихлопнул по крупу животного своей шляпой. Камни с громким стуком летели из-под стремительно мелькающих копыт.

В нескольких сотнях ярдов перед обозом лейтенант увидел довольно ровное открытое пространство, пересекаемое с одной стороны извилистым оврагом. Двигаясь рядом с головным фургоном, капрал Уиллер ждал появления Оверстрита. Лейтенант помахал шляпой, призывая его ускорить ход обоза. Ему пришлось сделать это всего раз. Уиллер, мигом сообразив, в чем дело, начал действовать. За несколько секунд фургоны набрали максимальную скорость, какую только можно было выжать из животных. Брезентовые чехлы, покрывавшие груз, хлопали на ветру.

Офицеры на полном ходу подскакали к обозу как раз тогда, когда он достиг открытого пространства. Оверстрит помахал шляпой, изображая дугу, и фургоны быстро выстроились в круг, скрипя железными ободьями колес на скользких серых камнях. Перекрикиваясь, люди бросились распрягать животных и загонять внутрь круга. Затем десятки рук схватили ружья, и люди, упав ничком, заползли под фургоны. Положив пальцы на спусковые крючки, они пытались совладать с дыханием прежде, чем их захлестнет размалеванная волна индейцев.

С дрожащими от возбуждения руками Оверстрит соскочил с седла, отпустил лошадь и повернулся к капитану-янки.

— Можете вы дать слово, что, если я вооружу ваших погонщиков, они потом не используют оружие против нас?

Пэйс кивнул:

— Я даю вам слово.

Оверстрит прокричал приказание северянам залезть в фургоны и взять себе оружие и патроны. Затем, убедившись, что все готовы, быстрым шагом вошел внутрь круга.

На одном из фургонов стояла Линда Шафтер, с трудом пытаясь спустить тяжелый ящик с ружьями на землю.

— Нам нужно построить убежище для Сэмми, — выговорила она, переводя дыхание. Оверстрит помог ей составить ящики на землю, затем спустил вниз Сэмми. Мальчик громко стонал и сжимал кулаки, то бредя, то стискивая зубы от боли. От приступа жалости у лейтенанта перехватило горло. Судя по всему, у парнишки не было шансов.

— Линда, — сказал он, — вы тоже спрячетесь за те ящики.

Она послушалась не медля ни секунды. Но вдруг повернулась, поймала Оверстрита за руку и притянула к себе.

— Майлз, — умоляюще сказала она, и в черных глазах заблестели слезы, — ради Бога, береги себя!

Он опустился на колени и поцеловал девушку. Затем торопливо поднялся и встал рядом с фургонами, наблюдая, как индейцы приближаются с трех сторон. Дикие вопли и грохот неподкованных копыт по каменистой земле заставили его содрогнуться. Поначалу лейтенант мог разглядеть только силуэты сильных краснокожих тел на спинах лошадей. Затем стали различимы перья на головах, вопящие рты, обведенные краской глаза. Тогда Оверстрит приказал своим людям открыть огонь.

От оглушительного грохота ружейных выстрелов он вздрогнул и на секунду закрыл глаза. Затем, когда едкая пелена порохового дыма немного рассеялась, лейтенант увидел, как несколько лошадей, лишившихся всадников, беспорядочно мечутся под градом пуль. Команчи выстроились традиционным для индейцев кольцом, описывая круги вокруг обоза. Ревели ружья, падали индейцы. Но и в фургоны сыпались стрелы, словно град из черной тучи. Оверстрит слышал, как за его спиной пронзительно кричат мулы.

Стрельба все продолжалась. Земля перед кольцом фургонов была усеяна корчившимися людьми и лошадьми. Индейцы начали отступать, постепенно расширяя кольцо и останавливаясь, чтобы подобрать раненых товарищей.

Стрелы продолжали стучать по фургонам, но уже не так часто, как в первые минуты боя. Наконец команчи, взмахнув поводьями, ускакали за пределы досягаемости ружейных выстрелов. Сквозь оседающую пыль и медленно рассеивающийся пороховой дым Оверстрит видел, как они взбираются на вершину горы.

Он поднялся на крышу фургона и насчитал около двадцати индейцев, неподвижно лежащих на земле. Можно было сказать, что на данный момент Боуден разбит. Но сердце лейтенанта сжалось в комок, когда он признался себе, что индейцы не разбиты навсегда. И он понимал, что они никогда не будут разбиты окончательно.

Оверстрит спустился с фургона, чтобы подсчитать потери в своем лагере. Обнаружилось, что два человека погибли — один из северян и солдат из его отряда. Трое было нетяжело ранены. Двух мулов задело пулями, и еще трое были в настолько плохом состоянии, что пришлось отдать приказ пристрелить их. Множество мулов и лошадей получили небольшие порезы и царапины от стрел.

Оверстрит обессиленно опустился на землю, наблюдая, как Линда Шафтер ловкими и бережными движениями перевязывает раны трем солдатам. В ее лице не было ни кровинки. Он отвел взгляд, проклиная себя за то, что взял девушку с собой.

Рядом с ним опустился на колени капрал Уиллер.

— По-моему, двигаться вперед нет смысла лейтенант. Они снова собираются вокруг нас. Едва мы тронемся в путь, как они набросятся на нас, словно стая кошек на хромую мышь.

Оверстрит обвел взглядом изрытую копытами землю, забрызганные кровью камни, и сердце сжималось у него в груди, а сжатые кулаки в бессильном гневе стучали по коленям. Трезвое понимание безнадежности их положения нарастало среди людей, пока наконец лейтенант не стал видеть его в глазах каждого человека. Со страхом глядели они друг на друга, на своих офицеров, на серые горы, которые, казалось, уставились на них сверху вниз со злорадной ухмылкой.

В этот момент Оверстрит заметил движение среди животных. Он поднялся и увидел, что Чейни Хатчет и его дружок Корбелл вскочили на коней. У них в руках были ружья.

— Вы сошли с ума? — крикнул Оверстрит. — Слезайте с лошадей, пока кто-нибудь из команчей не всадил в вас стрелу!

— Не будь кретином, Оверстрит! — выпалил в ответ Хатчет. — Боудену не нужно ничего, кроме этих фургонов. Отдай их ему, и он всех нас оставит в покое. Он сам сказал мне это, когда мы сидели под замком на ранчо Шафтера.

— Слезайте с лошадей, — с расстановкой повторил лейтенант.

— Черт возьми, послушай, Оверстрит! Индейцы будут на нашей стороне, они будут воевать ради нас против янки. Подумай о том, какая это будет победа. А если мы пойдем с ними, мы разбогатеем. Золото и серебро только и ждут того, чтобы мы набили ими свои карманы!

Мрачная улыбка появилась на лице лейтенанта.

— Золото и серебро! Это единственное, к чему ты проявляешь интерес с тех пор, как мы вышли из Сан-Антонио, Хатчет. Тебе нет никакого дела ни до Техаса, ни до Конфедерации.

— Ты прав, Оверстрит, — лицо Хатчета скривилось. — Я не слышал, как играет оркестр и как дурак Сибли толкует о победе. Я слышал лишь звон золота в моих карманах. Там, где идет война, идет и грабеж, и я хочу получить свое. Если бы не ты, Оверстрит, я получил бы его! — Жадно сверкнув глазами, он закончил: — Я иду с Боуденом.

Вокруг собрались все солдаты, глядя на Хатчета и Корбелла, поднявших свои карабины.

— Бросьте оружие! — рявкнул Хатчет. — Предупреждаю, что убью любого, кто не бросит.

Послышалось поспешное лязганье стали о камни.

— Мы уходим отсюда, чтобы встать на сторону победителей, — сказал он, выпрямившись в седле. — Золота хватит на всех. Кто идет с нами?

Единственным ответом ему были проклятия на испанском, которые изрыгал Васкес, гневно глядя на дезертиров.

— Как насчет вас, янки? — спросил Корбелл. — Цвет ваших штанов не имеет здесь значения.

Один из северян вышел вперед. Корбелл махнул ему, чтобы тот взял лошадь и оружие. Пэйс закричал, приказывая вернуться, но солдат в голубой шинели не остановился.

Хатчет снова перевел на лейтенанта полный ненависти взгляд.

— Осталось одно маленькое дельце, прежде чем мы уйдем отсюда. Мой давний должок тебе, Оверстрит. Однажды я промахнулся…

Он поднял ружье. Дыхание Оверстрита остановилось, и он застыл, не в силах двинуться с места. Глаза сами собой закрылись, страх сжал горло.

В следующую секунду у него в ушах прозвучал грохот выстрела, но удара пули он не почувствовал. Лейтенант открыл глаза и увидел, как Хатчет согнулся пополам, а затем вывалился из седла, свесившись вниз головой — ноги его застряли в стременах. Испуганная лошадь перепрыгнула дышло и в панике кинулась прочь, волоча всадника по камням. Но Хатчет уже не почувствовал этого, потому что был мертв, еще не коснувшись земли.

Оверстрит резко повернулся. Между фургонов стояла Линда Шафтер, сжимая в руках дымящийся карабин. Карабин Сэмми Мак-Гаффина, о котором Хатчет позабыл.

Не стихло еще в горах эхо выстрела, как Корбелл поспешно выпустил в толпу пулю и погнал лошадь прочь. Рука Элайи Васкеса совершила едва уловимое движение. В следующую секунду Корбелл наклонился назад и выпал из седла. Из его горла торчал острый нож темнокожего солдата.

Поддавшись внезапной панике, дезертир-янки пришпорил коня. Вслед ему щелкнул выстрел. Лошадь под ним упала. Солдат в голубой шинели покатился по камням, затем вскочил на ноги и бросился бежать.

Капитан Пэйс поймал быстро движущуюся фигуру в прицел карабина и нажал курок. Неуклюже взмахнув руками, солдат упал и застыл без движения, пальцы его судорожно сжались в дюйме от скрюченного тела мертвого индейца.

Пуля, пущенная Корбеллом, попала в солдата Конфедерации. Оверстрит опустился рядом с ним на колени, но обнаружил, что уже слишком поздно что-либо делать. Четыре человека были мертвы — и все произошло за считанные секунды. С горящими глазами Оверстрит отвернулся от ужасного зрелища, ища взглядом Линду Шафтер. Он подошел к ней.

Девушка стояла на том же месте, глаза ее блестели от слез. Лейтенант обнял ее и почувствовал, как ее дрожащие руки сжались у него на спине. Линда спрятала лицо у него на груди и разрыдалась, давая выход своему потрясению. Оверстрит стоял, крепко прижимая ее к себе и испытывая в этот момент странное умиротворение.

Укрывшись в каменных склонах, команчи начали методически осыпать обоз стрелами. Солдаты нашли убежище под днищами фургонов. Оверстрит сидел рядом с Линдой, всматриваясь в лихорадочное лицо юного Сэмми Мак-Гаффина и вздрагивая от боли каждый раз, когда мальчик поворачивался и стонал. Он в бессилии стучал кулаком по колену и просил небеса забрать мальчика, дать ему умереть и закончить эту пытку, или чтобы он провалился в забытье, которое хоть на время прекратило бы его страдания.

— Они снова идут! — закричал кто-то.

Индейцы бежали с горы, скатывались с холмов, выныривали из оврага. Их дьявольские вопли доносились словно эхо из самых глубин ада, и даже у самых храбрых мужчин кровь леденела в жилах, а сильные руки дрожали на деревянных прикладах и холодной стали кавалерийских карабинов. И снова сотни неподкованных копыт грохотали по голым камням, а лошади и мулы внутри кольца фургонов пронзительно кричали и метались в панике под градом стрел.

Эта атака должна была поглотить убывающие силы белых людей и отдать девять фургонов, несущих в себе смерть и опустошение, в жадные руки дикарей. Но на этот раз солдаты были лучше готовы к бою, чем раньше. Рядом с каждым человеком лежало несколько ружей и карабинов, заряженных и готовых убивать.

И снова раздался оглушительный грохот выстрелов и взрывающегося пороха, и отчаянные крики не желающих покориться солдат. Лошади падали на землю. Их всадники растягивались на камнях, скрюченными пальцами хватая воздух и с воплями испуская последний вдох. Однако постепенно индейцы сужали круги, подбираясь все ближе и ближе к фургонам, и казалось, что они вот-вот погребут их под собой, словно рой злых шершней. Время от времени один индеец вырывался из роя и пытался прорваться через кольцо фургонов — только для того, чтобы рухнуть ничком от метко пущенной пули.

Разъяренные мужчины чертыхались, и потели, и заряжали свежие патроны в свои ружья, и снова поворачивались к противнику, чтобы выстрелить. Несколько солдат уже лежали неподвижно, безжизненными пальцами продолжая сжимать оружие. Наконец рой индейцев снова отступил и убрался прочь, оставив на опустевшей залитой кровью земле еще большие нагромождения мертвых тел.

Наблюдая за их уходом, Оверстрит, пошатываясь, встал на ноги. Он оглядел кольцо фургонов и содрогнулся. Половина команды — и в серых, и в голубых шинелях — были ранены или убиты. Половина мулов и лошадей были мертвы или лежали, беспомощно лягаясь и пронзительно крича в ожидании, пока кто-нибудь из сострадания прекратит их мучения.

Отчаяние окутало лейтенанта, словно мокрое холодное одеяло. Даже если им удастся выжить, тяглового скота осталось слишком мало, чтобы обоз мог продолжать путь. Но он знал, что им не выжить. Теперь у них точно нет шансов. Боуден не был разбит до конца. Он попытается напасть снова. И в следующий раз он победит.

Оверстрит вернулся к Линде. С болью в сердце он смотрел на ее перепачканное лицо, на прекрасные черные волосы, которые когда-то были блестящими и чистыми, а сейчас растрепались, забрызганные грязью и кровью. Черные глаза, которые раньше были такими живыми, теперь потускнели от ужаса и от потери надежды.

Он упал на колени и прижал ее к себе.

— Линда! — хрипло прокричал он с запоздалым раскаянием. — Что я с тобой сделал!

Немного погодя Оверстрит подошел к фургону и обессиленно прислонился к колесу. Закрыв глаза, он воскресил в памяти образ отца и обнаружил, что шепчет ему в отчаянии:

— Папа, папа, я завел всех этих людей в ловушку, и я не могу спасти их! Неужели у меня нет больше никакой надежды?

Словно в ответ, он вспомнил высокую фигуру Джоба Оверстрита, стоящего на основании фургона с Библией в руке. Вспомнил успокаивающие слова, которые говорил его отец лишившимся мужества поселенцам, чей лагерь был разбит неожиданным налетом индейцев: «Для человека с хорошим сердцем всегда есть надежда, — вещал старый священник. — Ибо псалом говорит: хотя он может упасть, он никогда не упадет на самое дно уныния, потому что Господь поддерживает его Своей рукой».

Поразмыслив, Майлз Оверстрит понял, что у него остался лишь один выход. Расставание с мечтой оказалось невероятно болезненным. Он все еще цеплялся за нее, не в силах принять реальность, и в то же время знал, что путь у него только один.

— Собери всех людей здесь, — наконец решившись, сказал лейтенант Уиллеру.

Когда люди собрались, он встал перед ними. Печаль холодным камнем лежала у него на душе.

— Мы не можем спасти фургоны, — сказал он медленно. — Нам нужно уходить.

Капитан Пэйс протестующе шагнул вперед.

— И оставить эти фургоны дикарям, Оверстрит? Ради этого погибли все эти люди, ради этого обречены на смерть оставшиеся?

Лейтенант покачал головой.

— Индейцы не получат фургоны, капитан. Никто не получит эти фургоны. — Он взглянул на Уиллера. Отчаяние в карих глаза великана говорило: он понял, что задумал лейтенант. — Задействуйте всех людей, капрал. Пусть они соберут всю еду и оружие, какое смогут унести. Затем насыпьте пороху во все фургоны — столько, чтобы они наверняка взорвались. Поторапливайтесь!

9. Последний человек

Наблюдая за суетой, внезапно охватившей лагерь, Оверстрит почувствовал прикосновение теплой маленькой ладони к своей руке. Рядом с ним стояла Линда. Она ничего не сказала, даже не подняла на него глаз, но он чувствовал исходящие от нее понимание и поддержку.

К ним подошел капитан Пэйс.

— В какой-то степени, лейтенант, я почти сожалею, что так получилось. Вы мой враг. Но я считаю, что вы заслуживаете лучшего.

Оверстрит благодарно кивнул.

— Все сделано, сэр, — подбегая, доложил Уиллер.

— Тогда возьмите лошадей и мулов и перегоните их вон в тот овраг. Заберите с собой всех раненых. И мисс Шафтер.

Девушка схватила Оверстрита за руку, глаза ее расширились от внезапной догадки.

— Майлз, — закричала она, — что ты собираешься сделать?

— Я подожду, пока вы все будете в безопасности, — ответил он, старательно избегая ее взгляда. — Затем я подожгу порох. После этого я тоже приду в овраг… если смогу.

Девушка продолжала крепко держать его за руку.

— Ты не сможешь сделать это, Майлз… Майлз!

Оверстрит повернулся к Пэйсу.

— Ради Бога, капитан, заберите ее с собой!

Он прислонился к фургону, закрыв глаза и прислушиваясь к крикам солдат, уводящих животных, к стуку копыт, рыданию девушки.

Затем он остался один — последний человек, стоявший возле фургонов. Девять фургонов с оружием, с помощью которых можно было присоединить Нью-Мексико к Конфедерации. На Оверстрита внезапно нахлынули, сжимая горло, мечты, горькие и безнадежные, которым не суждено было сбыться. Отбросив их, он достал из кобуры кольт и направил его на черную полоску пороха, которая вела к бочонку, поставленному под один из самых нагруженных фургонов.

Он услышал леденящие кровь крики команчей, которые снова пошли в атаку. Видя внезапный отход отряда, они решили, что обоз достался им. Оверстрит закрыл глаза и нажал на курок. Пистолет подпрыгнул в его руке. У его ног вспыхнуло пламя. Желтый огненный шар метнулся по извилистой полоске черного пороха, отмечая темным дымом свой след. И тогда Оверстрит повернулся и бросился бежать так быстро, насколько могли нести его ноги. В его ушах смешались вопли индейцев, шипение горящего пороха, тревожные крики солдат, ожидавших его в овраге. Овраг был в сотне футов впереди него, в семидесяти пяти, в пятидесяти…

Жуткий взрыв, раздавшийся за спиной лейтенанта, сбил его с ног, словно рука великана. Он вскочил и побежал снова — только для того, чтобы быть сбитым опять. Помогая себе руками, он прополз на коленях последние несколько футов, оставшихся до оврага, и перевалился через край.

Оглянувшись назад, он увидел, что в центр взрыва попали несколько индейцев. Торговец Боуден лежал на земле в сотне ярдов от кольца фургонов — его лошадь упала, и толстяк пытался отползти в сторону.

Огонь перекидывался от одного фургона к другому, могучий рев взрывающегося пороха сотрясал землю, языки пламени взметались высоко в небо. Оторвавшееся колесо одного из фургонов взлетело вверх и, упав на землю, покатилось в сторону оврага. Повсюду клубился черный дым.

Наконец весь порох был взорван. Огромные облака черного дыма медленно уплывали прочь. От потрескивающего пламени, которое пожирало остатки фургонов, поднимались тонкие струйки бледно-серого дыма. Вскоре и он развеялся, оставив лишь тлеющий пепел, там и сям сгоревшие остатки осей или дышло, торчащее в небо, словно обломанный черный палец.

Оверстрит поморгал, пытаясь избавиться от рези в глазах и глотая последние остатки великой мечты. Линда Шафтер держала его за руку.

— Мне очень жаль, Майлз, — прошептала она.

Он услышал, как кто-то просит воды. Это был знакомый голос, заставивший его резко обернуться. Сэмми Мак-Гаффин!

— Пожалуйста, — снова проговорил мальчик слабым голосом. — Я сух как порох. Кто-нибудь может дать мне стакан воды?

Внезапная радость за Сэмми заслонила глубокую печаль в душе Оверстрита.

— Очнулся! — взволнованно воскликнул он.

Линда кивнула.

— Да, Майлз. Он начал приходить в себя еще до того, как мы покинули фургоны. Боль, терзавшая его столько времени, утихла.

— Как вы этого добились? Что вы делали?

Темные глаза девушки устремились на него.

— Единственное, что мне оставалось. Я молилась за него, Майлз.

Его глаза повлажнели прежде, чем он успел сморгнуть.

— Я рад, что вы делали это, Линда. Я рад, что вы молились.

Оставшиеся в живых команчи снова собирались в группы неподалеку от тлеющих фургонов. Теперь их было гораздо меньше, чем утром. В свой бинокль Оверстрит наблюдал, как они жестикулируют и спорят между собой. Затем Боуден отделился от них и поскакал к оврагу. С ним отправились двое из троих индейцев, которые были с ним на переговорах у подножия горы.

За сто пятьдесят ярдов до оврага Боуден натянул поводья. Его лошадь явно хромала, и Боудену не удавалось сидеть в седле ровно.

— Оверстрит! — прокричал он. — Мне нужен только ты. Выходи, а остальные могут быть свободны.

Паника вспыхнула в глазах Линды. Капрал Уиллер подскочил к Оверстриту.

— Не делайте этого, сэр! — взмолился он. — Боуден лжет. Он прирежет вас, а потом — в любом случае — прикончит и нас.

Лейтенант сжал кулаки. Страх охватил его. Он попытался справиться с ним, но страх оставался, прячась в темных углах его души, леденя кровь и заставляя дрожать ноги.

— Это обещание, Боуден? — хрипло крикнул он. — Ты не причинишь вреда остальным людям?

— Я даю тебе слово, — прокричал Боуден в ответ. — Выходи, и я уведу индейцев.

Страх все еще владел им, и Оверстрит медлил. Затем, из далекого прошлого, он снова услышал голос отца, повторяющего слова, которые лейтенант слышал много лет назад и вспомнил только сейчас: «Нет смысла ожидать, что Бог даст тебе возможность жить вечно, сынок. Но если человек верит в Него, он сможет умереть с миром в душе».

Внезапно Майлз Оверстрит страстно захотел поверить снова, как верил много лет назад. Страх отступил. Дрожь прекратилась. Лейтенант повернулся лицом к своим солдатам, сглотнул комок в горле и заговорил с ними ровным голосом:

— Я хочу, чтобы вы знали одну вещь. Все это время я ненавидел вас, во всяком случае, большинство из вас. Я считал вас негодяями, отбросами бригады Сибли. Сотни раз я желал, чтобы вы все умерли. Но теперь я даже рад, что все так случилось. Негодяев и трусов больше нет. Остались только храбрые люди. И что бы ни случилось со мной, я хочу, чтобы вы знали: я горжусь, что мне довелось командовать вами! Это большая честь для меня — служить с такими солдатами.

Затем Оверстрит повернулся к Линде и взял ее руку. Он поцеловал ее мокрую от слез щеку, дрожащие губы, а затем мягко отстранил девушку от себя.

— Молись за меня, Линда, — сказал он тихо. — Молись за меня.

Он бросил свой карабин на землю и отстегнул кобуру кольта. Потом выбрался из оврага и направился к Боудену, твердо ступая и распрямив плечи.

Голос отца продолжал звучать у него в голове: «Да, пусть я иду по долине смерти, но я не боюсь дьявола… не боюсь дьявола».

Он вгляделся в каменные лица команчей, потом перевел взгляд на Боудена. Одежда торговца была разорвана, он весь был покрыт царапинами, оставшимися после того, как ударной волной его швырнуло на землю. Полосы засохшей крови исчертили обрюзгшее заросшее бородой лицо. Палец Боудена дрожал, лежа на спусковом крючке длинноствольного мушкета. Глаза его горели ненавистью.

Торговец пробормотал что-то нечленораздельное и начал поднимать оружие.

Тогда лейтенант остановился и встал навытяжку по стойке «смирно». Серый животный страх снова попытался выбраться из темных уголков его души, но Оверстрит заставил себя слушать голос своего отца. «Не боюсь дьявола… не боюсь дьявола…»

Боуден приложил мушкет к плечу и нажал курок. Ничего не произошло. Он снова и снова пытался выстрелить, изрыгая проклятья и отчаянно колотя по прикладу кулаком. Видимо, оружие было повреждено при взрыве. Торговец швырнул мушкет на землю, и лицо его исказилось яростью.

Индейцы наблюдали за этим в каменном молчании, пока Боуден не прекратил ругаться. Затем один из них вытащил из-за пояса длинный нож и вручил его торговцу. Оверстрит не мог слышать слов, которые краснокожий прошептал Боудену, но понял их смысл. Ружье против безоружного человека — недостойно для мужественного человека. Борьба один на один, чтобы острое лезвие вонзилось в сердце врага — вот как поступают истинные мужчины.

Но Боуден отшатнулся от ножа, и Оверстрит заметил страх, промелькнувший на его лице. Он заметил и то, что индейцы тоже увидели этот страх и отступили от торговца. Индейцам присуще врожденное уважение к мужеству и стойкое презрение к трусости.

Боуден понял свою ошибку. Дрожащими руками он выхватил копье у одного из команчей. Зажав его под мышкой и злобно пришпорив лошадь, торговец бросился к офицеру. Майлз Оверстрит стоял неподвижно, наблюдая, как оперенное копье стремительно движется прямо ему в сердце. Он опустился на одно колено и увидел торжество на свирепом лице Боудена.

Когда лошадь оказалась почти над ним, лейтенант бросился вперед и плашмя упал на землю. Боуден слишком поздно увидел его движение. Острие копья на полной скорости вошло в камни. Реакция торговца была слишком замедленной. Не успев отпустить копье, он свалился с лошади, словно на ходу налетел на низко растущую ветвь дерева.

Оверстрит вскочил на ноги и бросился к копью. Он обнаружил, что копье сломано. Тогда он схватил длинный обломок древка. Боуден в отчаянии потянулся к острию копья. В следующую секунду толстяк снова был на ногах, держа острие словно нож. Его губы растянулись, обнажив почерневшие зубы, и он казался диким зверем, намеревающимся во что бы то ни стало убить свою жертву Однако в покрасневших глазах Оверстрит видел страх. И тогда его собственный страх исчез, как исчезает смытый волной песок.

Боуден стремительно приближался, держа обломок копья перед собой. Оверстрит перехватил древко и протаранил им мягкий живот торговца. Услышав, как тот резко выдохнул, он прыгнул вперед, чтобы усилить свое преимущество. Схватив левую руку Боудена в попытке отклонить острие, целившееся ему в горло, лейтенант изо всех сил вжал древко в ребра торговца. Но толстый слой жира поглотил удар, словно подушка.

Взревев, как медведь, Боуден рванулся вперед. Оверстрит споткнулся и упал на спину. Боуден нырнул за ним и резко ткнул копьем вниз, однако Оверстриту удалось откатиться в сторону. Острие задело его правое плечо и проделало дыру в серой шинели. В следующую секунду лейтенант подобрал под себя колени и что было сил пнул Боудена. Он почувствовал, как каблуки его сапог впечатались в мягкую плоть. Дернувшись, Боуден грязно выругался.

Лейтенант снова перекатился в сторону, вскочил на ноги и бросился на торговца. Его пальцы сжали острие копья, дернули на себя — и Боуден, отшатнувшись, упал на спину. Оверстрит наступил коленом на его правую руку, раздавливая плоть об острые камни. Завопив от боли, Боуден отпустил копье. Оверстрит схватил копье обеими руками и, навалившись всем телом, вонзил его в грудь противника.

Потом он поднялся на ноги и отвернулся, чувствуя, что желудок словно завязали в тугой узел. Два индейца смерили долгим взглядом корчившегося на земле торговца, жалобно скулившего в ожидании смерти, которая окутывала его тяжелой серой пеленой. Они посмотрели на Оверстрита, затем повернули лошадей и двинулись на восток. Лейтенант стоял, глядя им вслед, пока весь отряд не скрылся за горами. У него возникла твердая уверенность, что индейцы не вернутся. Тогда он обернулся и пошел назад к оврагу, и заходящее солнце бросало на его лицо красный отблеск.

Вскоре после заката капрал Уиллер рысью вернулся с вершины горы, где он стоял в дозоре.

— К нам приближаются всадники, сэр, примерно в полутора-двух милях к северу. Мне не удалось разглядеть, кто это.

С колотящимся сердцем Оверстрит поднялся вслед за Уиллером на вершину и достал бинокль.

— Это могут быть индейцы, — сказал он. Затем вгляделся еще раз и покачал головой: — Нет, это не индейцы. Они скачут, выстроившись в колонну по двое. Взгляни.

Уиллер секунду изучал всадников в бинокль.

— Это янки, сэр, — сказал он уверенно. — Это не может быть ошибкой. Посыльный старика Шафтера, должно быть, нашел для него солдат.

Оверстрит кивнул.

— Тогда нам нужно двигаться, капрал. Приготовь людей.

В течение пяти минут все люди были в седлах и готовы отправляться в путь. Все, кроме Сэмми Мак-Гаффина.

— Мне жаль, Сэмми, — сказал лейтенант, склоняясь над мальчиком, — но нам придется оставить тебя. Но врачи-янки вылечат тебя очень быстро.

Сэмми кивнул.

— Все в порядке, сэр. Я больше не боюсь. Оказывается, на свете есть вещи гораздо хуже, чем тюрьма. Я уверен, янки отпустят меня в скором времени.

Оверстрит сжал руку мальчика.

— Конечно, сынок, конечно.

Он выпрямился и обнаружил, что перед ним, протягивая руку, стоит капитан Пэйс.

— Для меня было большой честью сопровождать вас, лейтенант, — сказал офицер армии Севера. — Наши мундиры разного цвета и, возможно, наши идеи во многом не совпадают, но если бы с обеих сторон было больше таких людей, как вы, я уверен, это противостояние не продлилось бы долго. Желаю удачи, сэр!

— На коней! — скомандовал Оверстрит своим людям. Затем он в последний раз повернулся к Линде Шафтер. В последний раз он взглянул в ее темные глаза, в ее любящее лицо и заключил девушку в объятья.

— Линда, — тихо сказал он, — нет нужды говорить, что нас ждет… Я не знаю, сколько продлится эта война и куда она нас забросит. Но одно я знаю наверняка: войны не длятся вечно. Когда эта война закончится, я вернусь сюда и найду тебя. Ты будешь ждать?

Ответ девушки читался в ее глазах. Она наклонила к себе лицо Оверстрита и поцеловала его. Лейтенант почувствовал, что ее щеки мокры от слез. С горящими глазами он отстранился от девушки и вскочил в седло.

Капитан Пэйс выстроил своих людей в шеренгу.

— На-а-а… караул! — скомандовал он.

Солдаты в голубых мундирах вскинули оружие, салютуя семи отважным солдатам в серых шинелях. Глядя на них, Оверстрит с трудом проглотил комок в горле.

Впереди у них было множество других боев в таких местах, о которых они никогда не слышали и никогда не услышат снова. Но, как сказал лейтенант, войны не длятся вечно. Оверстрит поднял руку в ответном салюте. Затем он повернул лошадь и повел своих шестерых людей на юг — в Техас, штат «Одинокой Звезды».

Примечания

1

Степь, настолько голая и лишенная каких бы то ни было опознавательных знаков, что для удобства перемещения европейцам в прошлые века пришлось ставить метки — огромные столбы. — Примеч. переводчика.

Content

Элмер Келтон
«Длинный путь, трудный путь»

1. Фургоны с оружием

2. Под прицелом

3. Девушка из Альбукерке

4. Склад оружия

5. Заложница

6. Трус

7. Сделка со смертью

8. Они идут!

9. Последний человек

Примечания