Бэрредж Э.

Восковая фигура

Э. БЭРРЕДЖ

ВОСКОВАЯ ФИГУРА

© «Зарубежный детектив», М., 1991.

В то время как служители выпускали последних посетителей через огромные застекленные двери, директор музея восковых фигур беседовал в своем кабинете с Реймондом Хьюсоном. Директор, коренастый блондин невысокого роста, был одет элегантно, со вкусом и производил впечатление преуспевающего дельца. Хьюсон казался его прямой противоположностью. Его костюм, тщательно вычищенный и выглаженный, хранил явные следы неравной борьбы его хозяина с жизненными невзгодами. Это был молодой человек с бледным, изможденным лицом и рыжеватыми, преждевременно поредевшими волосами. Хотя говорил он непринужденно и даже настойчиво, в его манерах чувствовалась робость и приниженность человека, привыкшего к отказам и неудачам. Таким и был он на самом деле: не лишенным способностей, но неудачником из-за слабости характера и отсутствия веры в себя.

— Ваше предложение не оригинально,— сказал директор.— Нам приходится отказывать по меньшей мере трижды в неделю разным юнцам, которые являются к нам с аналогичными просьбами, по-видимому, чтобы выиграть пари. Но мы-то ничего не выиграем, разрешив кому-нибудь провести ночь в комнате убийц. Представьте, я дам такое разрешение какому-нибудь болвану, а он возьмет да и сойдет с ума со страха? Правда, вы журналист, и это несколько меняет дело.

Хьюсон улыбнулся:

— Стало быть, вы полагаете, что журналистам такая опасность не угрожает?

— О нет! — рассмеялся директор.— Но у журналистов крепкие нервы. К тому же в данном случае это может принести нам некоторую пользу.

— Вот именно,— подхватил Хьюсон.— Поэтому, я надеюсь, мы с вами можем договориться.

— Понимаю, куда вы гнете! — снова рассмеялся директор.— Вы, кажется, не прочь заработать в двух местах. Несколько лет тому назад ходили упорные слухи, что мадам Тюссо заплатит сто фунтов тому, кто проведет ночь в ее «Камере ужасов». Надеюсь, вы не рассчитываете, что мы способны на такой широкий жест? Да, кстати, мистер Хьюсон, в какой газете вы работаете?

— В данный момент у меня нет постоянной работы,— признался Хьюсон.— Время от времени я помещаю кое-что в той или иной газете... Но я уверен, что такой материал пристроить будет нетрудно.

Директор одобрительно кивнул головой:

— А в каком духе вы собираетесь писать?

— Пострашнее, но с известной дозой юмора.

Директор одобрительно кивнул головой.

— Ладно, мистер Хьюсон. Печатайте ваш репортаж в «Утреннем эхо», а пять фунтов получите здесь, когда пожелаете. Но имейте в виду, вам предстоит нелегкое испытание. Откровенно говоря, я бы за это не взялся. Я видел эти фигуры одетыми и раздетыми, знаю, из чего они сделаны, могу совершенно спокойно находиться в их обществе, если я не один, но мне не хотелось бы остаться с ними на ночь.

— А почему?

— Трудно сказать. В привидения я не верю. Атмосфера здесь крайне неприятная, а если вы впечатлительны, предупреждаю, это будет беспокойная ночь.

Хьюсон почувствовал это с первой же минуты, когда эта идея пришла ему в голову. У него засосало под ложечкой, но он посмотрел в глаза директору, улыбаясь. Ничего не поделаешь, надо содержать жену и детей. Последние сбережения были давно проедены. Нет, такой случай нельзя упустить. Гонорар в «Утреннем эхо», да еще пять фунтов в придачу! Это спасение по меньшей мере на неделю. А в случае удачи, кто знает, может быть, ему предложат постоянную работу...

— Я уже примирился с тем, что мне придется скоротать ночь в обществе злодеев, но не думаю, чтобы ваши восковые фигуры причинили мне особенно большое беспокойство.

— А вы не суеверны?

— Кажется, нет,— усмехнулся Хьюсон.

— Но ведь у вас, как и у всякого журналиста, должен быть избыток воображения?

— Мои шефы считали, что мне его не хватает. В нашем деле факты не котируются. Газеты не любят кормить читателя пресной пищей.

— Хорошо,— сказал директор, поднимаясь с кресла.— Теперь, я думаю, все посетители уже разошлись. Подождите немного, я распоряжусь, чтобы фигуры не закрывали на ночь, и предупрежу сторожей, что вы останетесь здесь. Потом я провожу вас вниз.

Он снял трубку и отдал распоряжения по внутреннему телефону.

— Да, одно условие. Прошу вас не курить. Сегодня вечером кто-то подал сигнал пожарной тревоги в комнате убийц. К счастью, тревога оказалась ложной. Хорошо еще, что в это время внизу было мало посетителей, а то могла бы начаться паника.

Хьюсон последовал за директором через длинный ряд комнат, где служители одевали чехлы на королей и королев Англии, на полководцев и прославивших себя чем-либо людей всех эпох и народов, чьи подвиги или преступления обеспечили им это своего рода бессмертие в воске. Директор подозвал одного из служителей и приказал ему принести кресло в комнату убийц.

— Боюсь, это все, что мы можем для вас сделать,— сказал он Хьюсону.— Надеюсь, вам удастся хоть немного вздремнуть.

Они вошли в тускло освещенную комнату, и Хьюсона сразу же охватило жуткое чувство, как будто он очутился в подземелье. Восковые фигуры убийц стояли на невысоких пьедесталах, и у ног каждого из них белела табличка с номером. Герои недавних злодеяний в поношенных повседневных костюмах стояли бок о бок с щеголеватыми великосветскими убийцами, знаменитостями былых времен, во фраках и цилиндрах.

Проходя между рядами фигур, директор останавливался и показывал Хьюсону наиболее интересные экземпляры.

— Это Криппен, узнаете? Кто бы мог заподозрить в таких зверских преступлениях это незаметное и кроткое на вид существо? Можно подумать, что он не способен раздавить червяка.

— А это кто? — воскликнул, остановившись, Хьюсон.

— Я как раз собирался подойти к нему,— сказал директор.— Всмотритесь в него хорошенько. Это наша знаменитость. Он единственный во всей честной компании, кто еще не повешен.

Это была фигура сухощавого мужчины не более пяти футов ростом с короткими нафабренными усами, в больших круглых очках и в плаще с капюшоном. В ней было что-то подчеркнуто французское, напоминавшее театральный шарж. Это бледное лицо показалось Хьюсону настолько отталкивающим, что он невольно отшатнулся и, несмотря на присутствие директора, с трудом заставил себя взглянуть на фигуру снова.

— Это доктор Бурдетт.

Хьюсон покачал головой.

— Кажется, я слышал это имя, но не помню в связи с чем.

— Если бы вы были французом, вы бы не забыли,— сказал директор, улыбаясь.— В течение длительного времени этот человек терроризировал Париж. Днем он лечил людей, а по ночам перерезывал им горло. И всегда одним и тем же способом — бритвой. Он убивал только из страсти к убийству. После очередного его преступления полиция напала на его след и собрала достаточные улики, чтобы отправить этого французского Джека Потрошителя на гильотину или в сумасшедший дом. Но нашему знакомцу удалось одурачить сыщиков и таинственным образом исчезнуть. Хотя его разыскивает полиция всех цивилизованных стран, он словно в воду канул. Думают, что он покончил с собой, но его тело обнаружить не удалось. Уже после его исчезновения было совершено два или три подобных же преступления, но все убеждены, что Бурдетта нет в живых и что они — дело рук подражателей. Не правда ли, странно, что у всех знаменитых убийц бывают подражатели?

Хьюсон вздрогнул.

— В нем есть что-то отталкивающее,— признался он.— Бр...р...р... Какие у него глаза!

— Да, эта маленькая фигурка — настоящее произведение искусства. Глаза так и пронзают вас насквозь. Вполне вероятно, что он гипнотизировал свои жертвы, прежде чем разделаться с ними.

— Кажется, он шевелится,— прерывающимся голосом произнес Хьюсон.

— Боюсь, этот оптический обман будет не единственным в течение ночи. Двери остаются незапертыми, и вы сможете подняться наверх, когда пожелаете. В помещении наверху дежурит сторож. Он составит вам компанию. Не теряйте голову, если вам померещится, что фигуры шевелятся. Жаль, я не могу усилить освещение. А теперь, я думаю, вам не повредит, если вы пройдете ко мне в кабинет и выпьете рюмочку коньяка, прежде чем начать свое ночное бдение.

Ночной сторож, принесший кресло, был не лишен чувства юмора.

— Куда прикажете поставить кресло, сэр? — спросил он, улыбаясь.— Может быть, сюда, чтобы вы могли побеседовать с Криппеном, когда вам надоест одиночество? Или перед старушкой Дайер, которая всем строит глазки и, кажется, не прочь поболтать?

— Спасибо. Я сам поставлю. Чтобы не сидеть на сквозняке.

— У нас тут нет сквозняков. Позвольте пожелать вам спокойной ночи, сэр. Я буду наверху. Позовите меня, если я вам понадоблюсь. И не позволяйте этим лодырям подкрадываться к вам сзади и прикасаться к вашей шее холодными липкими руками. Да посматривайте за миссис Дайер. Кажется, вы ей приглянулись.

Хьюсон рассмеялся и пожелал сторожу спокойной ночи. В общем, все казалось проще, чем он ожидал. Он взялся за ручки тяжелого, обитого плюшем кресла и нерешительно повернул его так, чтобы сидеть спиной к доктору Бурдетту. По какой-то странной причине доктор Бурдетт внушал ему особую неприязнь. Передвинув кресло, он почувствовал себя почти спокойным, но когда шаги служителя постепенно замерли вдали и в комнате наступила мертвая тишина, он понял, что худшее впереди.

В тусклом, мерцающем свете ламп восковые фигуры были так похожи на живых людей, что в их неподвижности было что-то неестественное и даже жуткое. Не было слышно ни дыхания, ни шороха, ни шелеста платья, ни одного из тех едва различимых звуков, которые всегда слышны в толпе, даже когда никто не произносит ни слова. Воздух был неподвижен, как вода на дне стоячего пруда. Его собственная тень, перемещавшаяся вместе с движением руки или ноги, была единственной движущейся тенью. «Как на дне морском»,— подумал он и стал размышлять над тем, как лучше всего выразить эту мысль в репортаже.

Потом он довольно смело принялся рассматривать зловещие фигуры. Ведь это были всего-навсего манекены из воска. Но Хьюсон никак не мог избавиться от неприятного ощущения: он все время чувствовал сверлящий взгляд воскового француза на своем затылке.

«Спокойно! Мои нервы начинают сдавать,— подумал он.— Обернуться, чтобы полюбоваться на этот разодетый манекен,— значит поддаться страху».

Но тут в его ушах зазвучал и другой голос:

«Ты не хочешь обернуться, потому что боишься его».

Несколько мгновений эти голоса спорили в его воображении, а затем Хьюсон слегка повернул голову и краем глаза посмотрел назад. Среди группы фигур, застывших в неестественных позах, фигура страшного маленького француза казалась поразительно живой, может быть, просто потому, что свет падал прямо на нее. При виде этой маски кротости, которую с таким дьявольским мастерством художник воплотил в воске, Хьюсон отшатнулся. «Это всего лишь восковая маска»,— успокаивал он себя.

И вдруг ему показалось, что в группе фигур, стоявших перед ним, что-то изменилось. Криппен, например, оказался чуть левее, чем был. «Или это оттого, что я сам немного передвинулся?». Да, но вот Филд или Грей, кто-то из них только что пошевелил рукой. Хьюсон с трудом перевел дыхание, как будто поднимая огромную тяжесть. Он вспомнил слова своих шефов об отсутствии у него воображения и чуть не рассмеялся. Вынув из кармана блокнот, он начал быстро делать заметки для будущей статьи.

«Зловещая тишина. Неподвижность фигур. Как на дне морском. Гипнотизирующий взгляд доктора Бурдетта. Кажется, будто они шевелятся».

Тут он чуть не выронил блокнот и в ужасе обернулся. В комнате кто-то зашевелился. Он бы мог поклясться, что на этот раз он не ошибся. А может быть, это все-таки его собственные нервы? Или это опять Криппен, улучив момент, когда он на него не смотрел? Нельзя доверять этому негодяю. Стоит только перестать за ним следить, как он снова принимается за свои штучки. Да и все они на один лад. Теперь он раскусил их, сказал он себе, приподнимаясь с кресла. Нет, он уйдет, уйдет немедленно. Он не останется с ними ни минуты.

Но Хьюсон снова опустился в кресло. Это просто малодушие. Какое право он имеет уйти? Ничтожество, безработный журналист! Ведь они не могут двигаться, эти болваны из воска! Нужно твердо это запомнить, и тогда все будет хорошо.

Нет, нет, бежать отсюда, бежать, и как можно скорей! Он уже достаточно насмотрелся, чтобы написать статью. Десять статей. Почему бы не уйти, на самом деле? «Утреннему эхо» ведь безразлично, как долго он здесь оставался, лишь бы материал был хороший. Только ночной сторож будет над ним смеяться, а директор, кто его знает, может не заплатить ему обещанных пяти фунтов, которые ему так необходимы.

Нет, это уж слишком! Мало того, что они шевелятся, они еще и дышат! Это нестерпимо! Кто это дышал на него? Или это его собственное дыхание? Он оцепенел, напряженно вслушиваясь и стараясь не дышать.

Нет, это вздор, это невозможно. Что из того, что они — точная копия убийц? Ведь они сделаны из воска, набиты опилками и поставлены здесь для развлечения этих пресыщенных любителей сильных ощущений. Они не могут ни шевелиться, ни говорить.

Но упорный, пронизывающий взгляд доктора Бурдетта заставил его обернуться. Больше того. Хьюсон вдруг повернул кресло и очутился лицом к лицу с этими страшными гипнотизирующими глазами. И тут его собственные глаза широко раскрылись, его рот исказила гримаса ужаса, и из его горла вырвались хриплые звуки:

«Вы шевелитесь, будьте вы прокляты! Да, да, не отрицайте! Я видел!» — закричал он. И вдруг он умолк и застыл, как человек, затертый в арктических льдах, уставившись прямо перед собой.

Доктор Бурдетт спокойно, не спеша спускался со своего пьедестала с жеманной осторожностью дамы, выходящей из автобуса. Затем он поклонился Хьюсону и произнес:

— Добрый вечер, мосье. Едва ли нужно объяснять вам,— продолжал он на превосходном английском языке с легким иностранным акцентом,— что до того момента, как я подслушал ваш разговор с господином директором, я и не подозревал, что буду иметь удовольствие провести эту ночь в вашем обществе. Вы не можете ни пошевельнуться, ни говорить без моего разрешения. Но слышать меня вы должны прекрасно. Что-то подсказало мне, что вы несколько нервны. К сожалению, я должен вас разуверить, мой дорогой сэр. Я не привидение и не оживший чудом манекен, а настоящий живой доктор Бурдетт.

Он сделал паузу, откашлялся и, переступая с ноги на ногу, продолжал:

— Прошу прощения, но мне необходимо немного размяться. И разрешите вам объяснить мое присутствие здесь. Чтобы не утомлять вас, не буду распространяться о причинах, заставивших меня переехать в Англию. Сегодня вечером я случайно очутился в этом музее и, заметив разглядывавшего меня с любопытством полицейского, подумал, что он, возможно, пожелает задать мне нескромные вопросы. Поэтому я поспешил смешаться с толпой и спуститься сюда. И тут меня осенила спасительная идея. Я закричал: «Пожар!» — и, когда все эти болваны ринулись наверх по лестнице, я сорвал плащ с моего воскового двойника, надел его, спрятал фигуру под пьедесталом и стал на его место. Смею вас заверить, что мне пришлось провести очень утомительный вечер. Мне редко удавалось, когда на меня никто не смотрел, сделать глубокий вздох или переменить неудобную позу. Один маленький мальчик закричал, что я двигаюсь. Наверное, мать его хорошенько выпорет дома. Потом я имел нескромность выслушать аттестацию, данную мне директором, в общем, справедливую, но не совсем точную. Как видите, я не умер, но меня вполне устраивает, что весь мир думает иначе. Он правильно, хотя и не очень талантливо описал это маленькое развлечение, которое я позволял себе долгие годы (к сожалению, в последнее время слишком редко).

Он снова остановился и стал пристально рассматривать шею Хьюсона с интересом и явным неодобрением.

— Счастливый случай свел нас сегодня ночью, и с моей стороны было бы неблагодарностью не воспользоваться им. Из соображений личной безопасности мне пришлось сократить до минимума мою деятельность за последнее время, и я душевно рад, что благодаря вам смогу удовлетворить свою невинную прихоть. Но, простите меня за фамильярность, мосье, у вас очень худая шея. Я бы никогда не остановился на вас, если бы мог выбирать. Я любил мужчин с толстой шеей, с толстой красной шеей.

Он пошарил во внутреннем кармане и вытащил какой- то предмет, послюнявил указательный палец, провел по нему и затем продолжал водить по нему взад и вперед ладонью левой руки.

— Это маленькая французская бритва,— сказал он с нежностью в голосе.— Ими редко пользуются в Англии, но, может быть, вам приходилось видеть их? Лезвие, как изволите видеть, очень узкое, режут они не очень, но все же достаточно глубоко. Сейчас вы в этом убедитесь на собственном опыте. Я даже не стану вам задавать тривиальный вопрос, который задают всюду вежливые парикмахеры: «Вас бритва не беспокоит, мосье?» Будьте любезны, поднимите немного голову. Благодарю вас, мосье, еще немного, еще совсем немного... Мерси, мосье, о, мерси, мерси...

Когда первые лучи наступающего дня проникли сквозь матовые стекла фонаря в потолке в комнату убийц, то, сливаясь с мертвенным светом электрических ламп, они озарили страшную картину. В проходе, между рядами восковых фигур, терпеливо ожидавших на своих местах прихода посетителей, сидел Хьюсон, откинувшись назад и высоко подняв подбородок, как в кресле парикмахера. И хотя на его шее не было ни царапины, он был мертв и уже похолодел.

Да, его бывшие шефы ошибались, отказывая ему в воображении.

С высоты своего пьедестала доктор Бурдетт равнодушно смотрел на мертвого журналиста. Он не шевелился, да и не мог пошевельнуться. Ведь это была всего-навсего восковая фигура.

Создано программой AVS Document Converter

www.avs4you.com

Content

Бэрредж Э. Восковая фигура