Борис Генрихович Володин

Я встану справа

Памяти Елены Борисовны Успенской

Сто километров до Белоусовки автобус проходил за пять с половиной часов. Он отправлялся в полночь.

По этому тракту ходили еще довоенные машины — «ЗИС-8», «ЗИС-16». Старый кузов автобуса дребезжал, кряхтели сиденья, обтянутые липким дерматином, поскрипывали окна. Автобус трясся по булыжнику, мягко переваливался на грунтовых объездах, вздрагивал на щебенке. В кабине стоял металлический на вкус бензинный перегар.

Была глубокая осенняя ночь с мелкими четкими звездами, слоистым туманом в лощинах и черными зазубринами леса. Под светом фар расплывчатые силуэты становились на миг обычными деревьями и кустами. Но это казалось маскировкой, потому что весь лес оставался темным и загадочным. Еще казалось: если бесшумно и незаметно проберешься в самую дальнюю чащобину и осветишь ее — там увидится что-то необычайное и немного жуткое, то, что лес искони прятал от людского глаза.

В желтом пятне, скользившем по дороге перед машиной, появились серые щербатые бревнышки над темной водой ручья и спутанные лошади, щиплющие траву. Бревнышки роптали под колесами. Деревенские дома, отделенные от дороги канавой, дремали. Черные стекла жмурились от бьющего в них света фар. За деревней оказалось поле, и здесь ничего не виделось, кроме дороги и колючей полоски стерни.

В каком-то перелеске шофер остановил машину, погасил фары, выключил мотор. Свет в кабине потускнел, но все равно был виден пар, веселой струйкой бьющий из радиатора. Пассажиры выбирались поразмяться, и автобус слегка вздыхал, когда еще один человек спрыгивал с подножки на придорожный песок.

Надя впервые видела такую ночь, и она никогда еще не слышала такой тишины, что даже звездочка, сорвавшаяся откуда-то сверху, будто шипит, падая. Воздух был прохладный и влажный. Звезды слегка колыхались в черной бездне над головой. Нельзя было различить, где плывет тонкое перистое облако и где Млечный Путь. Деревья пошевеливали наполовину оголенными ветвями. Шофер носил к машине воду из придорожной канавы. В бульканье и плеске воды, в посвистывании самого шофера тоже была какая-то значительность.

Шарифов сказал:

— Хорошо.

Надя поежилась от холодка и ответила:

— Очень.

Владимир Платонович обрадовался. Когда он вышел из кабинета заведующего облздравом и сказал, что Надино назначение сейчас оформят, ему почудилось, что она уже пожалела о решении ехать в Белоусовку. Он подумал тогда, что Наде, наверное, стало очень одиноко, и пригласил ее зайти в свой домик на тихой улочке, неподалеку от центра города.

— Мамаша еще не собрала яблоки в саду. Знаете, как вкусно — антоновку прямо с ветки.

Но Надя сказала, что ей нужно в гостиницу, чтоб собраться в дорогу. Шарифов вспомнил про свою хромоту, и в автобусе они первые два часа молчали или разговаривали о ничего не значащем.

А шофер все носил и носил к машине воду: ведро у него было с дыркой, половина по пути выливалась. Потом он зажег маленькую переносную лампочку, и издали было видно, как шофер копается в моторе. Пахло прелой травой и землею. Глаза привыкли к темноте, и Шарифов сказал:

— Смотрите, теперь можно даже различить деревья. Это береза, это осина. Это… — он пощупал лист, — это ольха.

Надя провела по руке Шарифова пушистой веткой и сказала вкрадчиво:

— Не хвастайтесь. Я тоже так умею. Это — елка.

Дальше они уже говорили всю дорогу — о себе, о своих друзьях, обо всем.

Машина снова шла лесом и полем, по булыжному шоссе, деревянным мосткам и проселочным объездам, мимо деревень, где не виднелось ни огонька, кроме разве одинокого фонаря над дверью кооператива. И только какая-нибудь взбалмошная собачонка не спала одна во всем селе, она-то и встречала ночной автобус.

Начало светать, а они все еще разговаривали вполголоса, придвинувшись близко, чтобы их истории все-таки не стали достоянием других пассажиров. Наконец Шарифов решил рассказать свою главную историю. Но в эту минуту Надя задремала.

Вот так все и началось у них.

Глава первая

ТЕЛЕГРАММА

Слушали «Вертера».

Надя от спектакля не ждала ничего хорошего. Его ставил гастролировавший в Москве областной театр.

Она пошла потому, что давно уж нигде не была. Перед родами, как приехала, получив декретный, ходить в театр стеснялась — в кино и то бывала только на дневных сеансах. А появился Витька и поглотил ее полностью: то кормить, то гулять, то пить чай с молоком, то у крохи живот пучит, то Наде показалось, что он слишком тихо дышит, проплакала целый час как последняя дура.

И кроме всего, лето в пятьдесят четвертом в Москве было с первых дней очень душным и пыльным.

— Ну нет, милый доктор! Так жить нельзя! Совсем забуреете, — сказал Алексей Алексеевич, их сосед по квартире. — Идемте со мной в оперу. Надеюсь, ваш Володя ко мне ревновать не станет.

Надя нацедила бутылочку грудного молока, чтобы мама покормила Витьку в девять часов, и пошла.

Алексей Алексеевич служил в речном ведомстве. До войны он плавал капитаном от Москвы до Астрахани. До войны у него была жена, высокая, статная, с косой вокруг головы. А теперь Алексей Алексеевич жил один. Делал по утрам гимнастику — через стенку доносилось. Он был крепкий, подвижный: никто не верил, что ему под шестьдесят. Носил белоснежные рубашки. Напевая, сам жарил яичницы и бифштексы на завтрак и ужин. Напевал он — в зависимости от настроения — либо «Бородино», либо довоенное танго «В этот вечер в танце карнавала…».

В театр поехали на служебной «Победе» Алексея Алексеевича. Машина была той же гнедой масти, что и старательный меринок Ландыш в белоусовской больнице. Из-за этой «Победы» Надина мама выходила на работу раньше на полчаса. Алексей Алексеевич довозил ее до центра, а потом ехал к девяти в Химки. Зато мама ездила на работу машиной.

Несмотря на духоту в зале, спектакль неожиданно понравился. Приличные голоса. А художник просто талантлив. Сцена была взята в большую раму, выкрашенную под красное дерево, в позолоченных завитушках. В овале рамы двигались персонажи сентиментальных олеографий: чинная, нежная Шарлотта и немного обрюзгший благородный Альберт в пудреном парике.

Но до конца Надя досидеть не смогла. Волновалась: как там Витька — плачет, наверное?

Алексей Алексеевич успокаивал: мама прекрасно с ним управится. Не секрет, что пеленать малыша Надя училась у нее и сейчас еще не очень хорошо это умеет.

И все-таки с последней картины ушли. Сели на второй троллейбус. Ветерок в окне пахнул горячим асфальтом и ранним липовым цветом. Троллейбус очень быстро катил по пустынной Манежной и по Арбату. Но Надя все равно волновалась, совсем не хотела «мишек», недоеденных в антракте, и жалела, что отказалась ехать в такси, как предлагал сначала Алексей Алексеевич.

Дома мама спала на диване. И Витька спал, насосавшись из бутылочки. На губках блаженные пузыри. Рыжеватые жидкие волосики аккуратно причесаны мамой на пробор. Зря торопилась.

В комнате соседа пили чай. Надя — с молоком. Алексей Алексеевич добавил в стакан коньяку.

— Володя приедет дня через два, — говорила Надя. — Девятое завтра? У него с девятого отпуск. Значит, завтра и выедет.

— А когда обратно? — спросил Алексей Алексеевич. — Нет, не он. Вы когда обратно поедете?

«Странно! — усмехнулась про себя Надя. — Алексей Алексеевич всегда называл ее на „вы“. Даже когда была совсем девчонкой. И от этого, говоря с ним, всегда чувствовала себя очень взрослой».

— Не знаю, — сказала она. — Очень трудно решить. Там ведь очень трудно с малышом. Здесь под рукой и вода горячая, и мама, и магазины… Мне хочется на год остаться здесь. Пусть Витька подрастет.

Алексей Алексеевич усмехнулся:

— Вы так насовсем здесь застрянете.

— Нет, — сказала Надя, — я не смогу. Хочется, конечно, но он не поедет. А я должна быть где он. С ним я человек.

Алексей Алексеевич поднял бровь.

— Угу! — сказала Надя. — Без него я как слепой кутенок. Дрожу, ищу, где тепло, где бы только клубочком свернуться. А с ним я человек.

В квартире ниже этажом перезванивали по радио куранты.

За раскрытым окном слышался стук каблуков и говор прохожих. Он казался слишком громким и бестактным. Словно люди шли по спящей квартире. Потом сорвался с места самосвал. Видно, переключили на зеленый огонь светофор. Какая-то железка билась о кузов, бренчала, и в квартире, словно в ответ, раздался тихий звук.

Надя сказала: «Это Витька». И побежала к себе. Алексей Алексеевич взял стаканы и понес на кухню — мыть под краном.

Звук раздался снова. Но это не Витька плакал, а хрипел звонок. Алексей Алексеевич нарочно немного открутил чашечку, чтоб не будили малыша, если позвонят. Он поставил стаканы в прихожей на пол и открыл дверь.

— Телеграмма. Саниной. — Разносчица протянула тупой карандаш.

Надя высунулась из-за двери.

— Витька спит, — шепотом сказала она.

— Это вам телеграмма. От Владимира Платоновича, с которым вы — человек.

— Поставьте ноль часов пять минут, — сказала почтальонша.

— «В двенадцать часов по ночам из гроба встает Император…» — прошептал сосед и понес стаканы в кухню.

Надя пришла следом.

— У вас нет рубля? Я утром отдам.

— С процентами… — Алексей Алексеевич рылся в карманах.

Надя развернула телеграмму и стала читать. Он сам отнес почтальонше рубль и квиток. Когда вернулся, Надя все стояла в кухне и читала телеграмму. Он стал мыть стакан под краном. Хотел сказать: «Наглядеться не можете на депешу?» — но осекся.

Она все продолжала читать.

Было совсем тихо.

За кухонным окном внизу, во дворе, потащили по земле что-то шуршащее, длинное. Тащили, тащили — бросили.

— Что-то случилось? — спросил Алексей Алексеевич.

Надя кивнула.

— Что?

— Не знаю.

В телеграмме было: «Выехать не могу дней через десять все выяснится тогда получишь письмо». Не было ни «целую», ни «Володя».

— Наверное, что-нибудь на работе, — сказал Алексей Алексеевич. — Кто-то заболел, некем заменить.

— Он ведь еще ни разу не видел Витьку, — сказала Надя. — Случилось что-то страшное.

— Бросьте фантазировать. Просто ваш супруг не умеет составлять телеграммы. Так написано, что можно невесть о чем думать. Написал бы: «Задерживаюсь подробности письмом».

— Правда, не умеет, — сказала Надя. — У него всегда телеграммы длинные. Нужно немедленно звонить. Я на Киевский вокзал пойду. Там переговорная.

— Лучше утром. Утро вечера мудренее.

— Нет, сейчас, — сказала Надя. — Только Витьку покормлю и пойду.

Внизу, во дворе, полилась вода, зашуршали листья.

— Дождь? — спросила Надя.

Сосед выглянул в окно.

— Нет. Цветы поливают из шланга… Не обязательно на вокзал. У Бурвича в двадцать четвертой квартире телефон. От него и поговорите.

— Неудобно. И вообще неудобно. И сейчас ночь.

— Он не спит. Он поздно ложится.

— Нет, нет, — сказала Надя. — Неудобно. Не хочу.

— Ерунда. Я пойду разведаю. — Алексей Алексеевич надел форменную фуражку речного ведомства и вышел.

Витька никак не хотел проснуться. Надя трепала его щечки, подбородок. Через два-три глотка Витька снова задремывал. Надя снова его теребила.

Мама поднялась с дивана. Постелила себе постель.

— Понравился «Вертер»? — сонно спросила она.

Надя кивнула.

— Я слушала его в тридцать третьем с Максаковой. Тебе было четыре годика. Кстати, сегодня Витьке месяц. Ты забыла, и Володя забыл. Мог бы поздравить. Ты здоровая. Когда тебе был месяц, я еще никуда не могла ходить. И даже если бы смогла, мне бы и в голову не пришло. — И мама укрылась с головой.

Надя не сказала про телеграмму. Вдруг и не произошло ничего страшного, а у мамы привычка все переживать громко.

На всякий случай она оставила записку: «Я пошла позвонить Володе».

Высокий Бурвич извинялся тихим басом, что он в пижаме. Потом усмехнулся:

— Это Алексей предупредил. А вообще-то я все время в трусах. Жарко. И в мастерской так. Я один в мастерской. — И стал угощать огромными абрикосами. — Из Алма-Аты прислали. Я уже написал эту вазу. Можно есть.

Надя попросила попить. Она сидела у телефонного столика, ждала, когда дадут разговор, и не могла есть даже абрикосы. Бурвич поставил перед ней сразу две запотевшие бутылки с нарзаном из холодильника.

Бурвич показывал этюды. Он только что проплыл матросом на сейнере от Калининграда до Владивостока через Средиземное море, Суэц, Индийский океан. Он привез из путешествия эту роскошную пижаму, настоящее сари для жены, два тюбика «индийской желтой» — «говорят, Надя, ее делают, извините, из ослиной мочи» — и вот эту стопу акварелей: Гибралтар, Джибути, Сингапур…

На рисунках все было жарким — яркие буквы рекламных щитов: «Oil», «SAS», «Camel». Пробковые шлемы полицейских. Черные мускулы докеров из Джибути. Пикетчики. Плакат «Strike».

— Небо очень бледное, — сказала Надя.

— Разве?.. По-моему, оно такое и было.

— Я не знаю, — растерялась Надя.

— Нет, оно такое и было, — сказал Бурвич. — Вам Сарьян нравится?

— Я не понимаю его, — сказала Надя. — Очень резкий какой-то. Цвета густые. Броские.

— Я тоже так думал. Думал, что он их придумывает. — Бурвич поставил к спинке стула новую акварель и отошел в сторону. — А побывал в Армении и понял, что он просто здорово точно видит эти горы, и неощутимый совершенно воздух, и дикие, густые цвета… — Он ткнул длинным пальцем в сторону акварели: — Не удалось дописать. И пасмурно. Лучше бы это маслом… Не рассчитал, и помешали. Видите там кораблик?.. Эсминец чанкайшистов. Сначала он послал нам два снаряда. Потом самолет над нами крутился… Так сказать, «попали в международное положение». И не дописал… Боевую тревогу объявили на сейнерах.

— У меня на тральщике ты во время тревоги писал, — сказал Алексей Алексеевич.

— Так то у тебя. А здесь сразу: «Товарищ художник, спуститесь в кубрик».

— Берегли?

Надя позвонила в справочную.

— Ваша очередь третья… Третья очередь… — ответила телефонистка.

Заговорили о «Вертере».

— Мне понравилось, — сказала Надя. — Мило.

— Мило, а удрали, — усмехнулся Алексей Алексеевич.

— Ребенок же…

— Нет, по-моему, просто не захватило вас. Если б захватило, не ушли бы. Мило и прохладно. Над «Вертером» целые поколения слезы лили. Теперь не льют. Очерствели, что ли?

— Когда мне было пятнадцать, я лила слезы, — сказала Надя. — Честное слово.

Бурвич усмехнулся.

— Просто сейчас по-другому оценивают. Для Гёте несчастная любовь была мировой проблемой. А сейчас по-другому как-то. Черт его знает — несчастная любовь есть, но вот проблема ли она?.. Дел, что ли, больше у людей? Чем-то другим живут. Вернее, многим сразу. Работой, например. И мало кому, наверное, удается так на несчастной любви сосредоточиться… Ваш муж хирург? Я дважды хирургов писал, — сказал Бурвич. — Портреты хвалили. Купили в госфонд. А по-моему — плохо. Лица вроде похожие, халаты там, перчатки всякие, и ничего по сути. Надень вместо белого колпака кепку с синими очками — безболезненно получится несгибаемый сталевар.

— У художников лучше всего получаются портреты жен, — зевнул Алексей Алексеевич.

— Правильно. Мы их очень хорошо знаем, а если еще и любим, то чувствуем их настроения. Вот и получается. А пишешь незнакомого человека за несколько сеансов, порой никак его не знаешь и не чувствуешь… Давайте я к вам поеду, туда… в вашу больницу. Сживусь и тогда напишу хирургов. Не просто портрет, а главное… Нужно понять небо, как Сарьян. Когда стояли в Джибути, вдруг решил: в следующий раз сяду в поезд, ну хоть на Казань, и неожиданно для себя сойду на какой-то станции и стану жить, смотреть и писать. Только так напишется по-настоящему.

Надрывно зазвонил телефон.

— Заказывали Белоусовку?.. Ждите…

Бурвич и сосед вышли из комнаты.

— Говорите с Белоусовкой!..

Незнакомый мужской голос:

— Кто спрашивает Шарифова? Кто? Жена?.. А!.. — И ничего больше не слышно.

Телефонистка стучала по рычагу, там, на станции.

— Подождите, — сказала она. — Выясним.

Мысли завертелись бешено.

«Володи нет… Значит, беда…»

Через пять минут, когда Бурвич и Алексей Алексеевич уже вернулись в комнату, снова звонок — и сразу его голос:

— Надюша! Это я!.. Ты не волнуйся, но я… мне нельзя выезжать из Белоусовки… Да, неприятности! Но ты не волнуйся… Ну, экзитировала больная на столе…

— Экзитировала?

— Да… Идет следствие. Я напишу подробно, когда все прояснится… Ты знаешь, я не мастер писать. А волноваться ни к чему… Ты же знаешь, что я неуклюжий в письмах. Конечно, телеграмма дурацкая… Я еще больше люблю тебя, потому что, может, увижу не скоро… Я напишу… Ты пока лучше не говори своей мамаше. Знаешь ведь ее… Как там Витька?..

— Заканчивайте, — влез тягучий голос.

Стало тихо. Только в нарзанной бутылке шипело. Бурвич налил Наде нарзану и плохо прихлопнул рубчатую крышечку на бутылке. Газ выходил, и казалось, это муха бьется в бутылке.

— Что значит экзитировала? — спросил Бурвич.

— Умерла, — сказала Надя. — Умерла на столе.

И снова услышала, как жужжит в бутылке газ.

Алексей Алексеевич тряс ее за плечи:

— Ну! Мамаша! Берите себя в руки! Берите себя в руки!..

Надя открыла глаза и увидела, что у Алексея Алексеевича очень много морщин.

— Я беру себя… — сказала Надя. — Только все очень плохо… Он ведь еще не видел Витьку… Это я виновата. Все так получилось оттого, что я уехала сюда рожать. Если бы я не уехала, ничего бы не случилось.

— Не говорите глупостей, — сказал Алексей Алексеевич. — Ну что вы выдумываете!..

— Я не выдумываю. Ведь как мы поженились, мы никогда не расставались. Целых два года. Ведь мы с ним за всю жизнь всего один раз серьезно поссорились.

Глава вторая

СТРОИЛИ ДОМ

Та — самая крупная в их жизни — ссора началась с того, что Шарифов разбил позолоченные часы, тещин подарок к свадьбе.

Случилось так. Строили новый дом для врачей, бревенчатый, одноэтажный, на шесть квартир. До этого белоусовские врачи жили в дряхлом доме, где когда-то была еще земская амбулатория. На двери комнаты, где сначала Шарифов жил один, а потом — когда они поженились — вместе с Надей, цепко держалась табличка с надписью «Канцеляpiя» через «i».

Еще когда заложили первые венцы нового дома, Шарифов выбрал, где будет его квартира, — в правом крыле, чтобы окна одной комнаты выходили к реке, окна другой — к операционной.

Владимир Платонович думал: «Буду оперировать ночью, Надя из нашего окна увидит: вспыхнула лампа над столом, значит, работа началась… Свет в операционной убавится, Надя подойдет к детской кроватке и шепнет: „Спи, малыш. Сейчас вернется папа, нам с ним надо побыть чуточку вдвоем. Спи. Не плачь“». Он очень ясно представлял себе это. Он был немного сентиментален. Кроватки тогда еще не было, и Надя все говорила, что с малышом лучше пока обождать.

Когда начали крыть крышу, Шарифов стал лазить на крышу, помогать. Особенно он любил работать на правом крыле дома. Терапевт Кумашенская, которая должна была поселиться в левом, ворчала, что на другой половине наверняка все будет сделано по-особому. Владимир Платонович отвечал сварливо, в тон ей: «Возьмите в белы руки топорик, и ваша половина к вашим услугам».

Было все это в прошлом сентябре. К ночи спускался туман, утром трава оказывалась седой от изморози, но днем снова разгоралось неожиданно жаркое солнце. Оно лилось густое, медвяное и словно оставалось на земле в багрянце осин, в золотых крупных заплатах листьев, падавших под клены, в каплях смолы, плавящейся на бревнах.

В тот день Шарифов вышел из операционной с кружащейся от эфира и духоты головой. Но на улице ему не стало прохладней. Солнце висело низко, грело, как большая лампа над хирургическим столом. Только на улице, в обычной жизни, можно вытереть пот ладонью, платком или рукавом гимнастерки, а а операционной стоишь стерильный, двигаешься осторожно, чтоб не задеть что-нибудь, кого-нибудь, будто ты — хрустальная ваза. И каждые пять минут просишь промокнуть тебе марлей капли на лбу.

У дома Владимир Платонович сжал в кулаке пучок стружек. Светлые, еще плакавшие клейкими слезами, они пахли лесной порубкой, где под пеньками стоят в жухлой листве подберезовики.

Обычно, идя на стройку, Шарифов снимал с руки и клал часы в карман и надевал старые свои — еще с армейских времен оставшиеся — трехпалые варежки, чтобы не поранить кожу. А тут — то ли от усталости и неожиданной жары, то ли от лесного запаха стружек и крепкого плотничьего самосада — думать забыл о часах, перчатках и многом прочем.

Сизая луговая трава, зеленоватая от водорослей вода Подкаменки сверху, с конька, сливались в глазах от зноя. И покуда не проведешь по глазам рукой, не разделишь того, что внизу, на луг, реку, лес и тучу, идущую с горизонта.

Плотники дымили самокрутками и шутили, что Владимир Платонович в их деле слабоват, это тебе не в человеке копаться. И посмеивались, что доктора, видно, заела их подначка: весь вымазался в смоле и опилках и внимания не обращает на жену, сердито глядящую снизу.

Надя подходила несколько раз, минут двадцать ждала, а потом крикнула, что ей надоело ждать и обед остыл. Шарифов сказал: «Сейчас иду», — и стал отрывать от стропил криво прибитый лист железа. Гвоздодер, которым он орудовал, сорвался и ударил по руке.

Когда Владимир Платонович спустился с неба наземь, Надя заметила кровь.

— Так и должно было получиться. — Она боялась, когда он лазил на крышу, и говорила: «Сердце замирает, ты вот-вот оступишься из-за своей ноги. Хоть и четыре метра, а чтобы шею сломать, хватит». Сейчас она добавила: — Жаль, нет фотоаппарата. Хирург сосет ободранный палец. Стоит увековечить.

Повернулась и пошла.

Шарифов за ее спиной снова пососал палец и заметил, что на часах треснуло стекло. Он поднес часы к уху. Они молчали. Наверное, внутри что-то отскочило.

Он сразу понял, что Наде будет неприятно узнать про часы. Он снял их, собираясь мыть руки, и положил на тумбочку, ничего не сказав: пусть Надя поостынет.

Но после супа ей вдруг понадобилось проверить свои часы: «Всегда отстают!»

Владимир Платонович сказал:

— Мои остановились.

— Когда? — спросила Надя.

— Сегодня.

Она подскочила к тумбочке, взяла часы в руки.

— Это на крыше?

Владимир Платонович кивнул.

Надя бухнулась на постель, лицом в подушку, и неожиданно разрыдалась.

— Подарок моей мамы! Взять и разбить!

Он виновато присел на край кровати рядом. Надя причитала в подушку:

— Я жду. Обед готовлю. «Бедный! Трудная операция! Устал, верно, как собака». А он заколачивает гвозди!

— Тебе их жалко? — усмехнулся Владимир Платонович. — Бедные кривые гвозди! Я принесу их домой, ты их полечишь.

Надя села. Она стала неожиданно спокойной и серьезной, такой, что Шарифову сделалось не по себе. Вытерла лицо полотенцем, аккуратно его сложила.

— Ты старше на восемь лет. А мне временами кажется — ты не муж, а ребенок… Носишься с домом, как с новой игрушкой, и готов все бросить, и разбить, и разломать, и растерять…

Она вдруг побледнела, закрыла лицо ладонями и сидела так секунд пять, а может, и десять, а может, минуту. Шарифова ее бледность встревожила. Но сильнее была другая мысль. Он уже не раз про это думал: раньше считал, что Надя все понимает. Поженились. Прожили год, а Надя, оказывается, то об одном, то о другом — по-своему.

В окно было видно: от родильного к главному корпусу бежала санитарка и кричала на бегу что-то, чего нельзя было разобрать, так она запыхалась. «Часы-то можно починить, — подумал Шарифов. — А вот очень плохо, если кричишь что-то, а тебя не понимают».

Надя отняла руки от лица:

— Мы не понимаем друг друга.

Шарифов испугался: она повторила его собственные мысли.

— Ты хочешь ребенка, а как мы можем обзаводиться им?.. — сказала Надя. — Я все время думаю: как можно обзаводиться им при такой нашей неустроенности? И потом — ты все время увлечен работой, еще чем-нибудь. А я остаюсь одна. С тобой — и одна…

— Я об этом как раз все время думаю, — сказал Владимир Платонович. — И потому строю дом.

— А каким я его хочу видеть, наш дом? — спросила Надя. — Это ты знаешь?.. Садись и доедай. Все остыло.

Шарифов взял ложку. Суп был пресный.

— Недосолила… — Ему хотелось уйти от этого разговора. Какой в нем прок? А до обеда были всякие деловые думы. Их нужно было додумать. Он улыбнулся. — Недосолила. Теперь ты меня уже не любишь.

— Ты не любишь, — сказала Надя. — И ни в чем не уступаешь мне. Ты можешь жить только по-своему. Я — жена. Я должна жить по-твоему. Но так, как до сих пор, жить можно, если нас только двое — я и ты. Сейчас все по-другому: я беременна.

Он услышал это и очень обрадовался. Подумал: «Сейчас расцелую ее всю — от ног до макушки». Но Надя словно сделалась выше и говорила так, будто повторяла что-то, до нее одной доносившееся издали.

— Если жить по-прежнему, — говорила Надя, — тогда только я и ты. И больше никого.

— А ребенок? Ты же сказала…

— Его не будет. Я не могу с ним здесь. Одна. Ведь получится, что я буду одна. Я не выдержу. Если хочешь его, нужно уехать отсюда, к маме, чтобы я не увязла в пеленках и стирках.

Шарифов обиделся. Надя не должна была говорить так. Он сказал как можно короче, чтоб поняла:

— Здесь у всех дети. И живут.

— А я не смогу. Моей маме трудно было, она же не работала сначала, даже в войну не работала — у нас был аттестат от папы. Только потом, с сорок четвертого, ей пришлось начать. Я уже большая была. Она ото всего отказалась. Я так не хочу, и я работать хочу… А малыш как?..

Она рассуждала, а Шарифов вдруг заметил, что веснушки выступили у нее на лице очень ярко. Наверное, из-за бледности.

А Надя все рассуждала, очень обстоятельно и подробно, словно прожила на свете очень много лет и имела уже много детей.

— …Ясли здесь плохие, — говорила Надя. — Когда я Лену замещала, пришла как-то в ясли, воспитательницы заняты — умывают малышей к обеду. А в другой комнате трехлетние на горшках сидят и катают крышки, играют ими… С ума сойти!

Шарифов подумал: «Ее все пугает. Сколько еще месяцев, пока родится и попадет в ясли!.. Сто раз все переменится! Почему она сейчас об этом, о крышках?.. — И решил: — Просто никогда всерьез не было трудно, вот и боится».

Надя сказала снова:

— Я не могу. Ты будешь уходить. Я с ним одна. Пусть сейчас его не будет… Не будет, — повторила она.

А Шарифову тогда почудилось, что они говорят по телефону и плохо слышно.

Оба они смотрели в окно. Плотники на правом крыле дома прибивали к кровле листы железа, споро и точно. У Нади все лицо сделалось в пятнах. А Шарифов думал: «Она хочет, чтобы я всем пожертвовал и ей легче было жить…» Он увидел: санитарка побежала теперь от главного корпуса к его крыльцу. Значит, за ним.

…Вот так он живет — ложится спать, не зная, доспит ли до утра, а в гости идет или в кино — всегда должен говорить, где будет, чтобы могли вызвать. Лишнюю рюмку не может себе позволить. И Надя знает, что он сам выбрал себе такую жизнь и другой не хочет. И еще он подумал, что если был бы ребенок — вот уж действительно счастье, — был бы маленький твой человечек, он — и так никуда почти не ходит — сиднем сидел бы все свои свободные минуты рядом с ней и малышом; он верил, что всегда будет с ними в эти минуты, — как она смеет лишать его этого!..

Санитарка уже подбежала к самому крыльцу, ее даже не было теперь видно в окне. Нужно было кончить разговор, пока она не откроет дверь. Наружная дверь завизжала, упала скамейка в коридоре, загремели пустые ведра, громко, словно рушился потолок.

Он подумал: «Бью, чтоб опомнилась», — и сказал:

— Сделаешь аборт — разойдемся. Уйду.

Надя ничего не ответила.

А санитарка крикнула, что Кавелиной опять плохо. Она у себя, в родильном отделении. Шарифов выскочил вон из комнаты.

Надя не плакала. Она сидела у стола, ничего не слыша. Все люди больше не существовали. Была только она одна. Вот здесь.

Все сделалось противным от запаха ненужного супа, стывшего на столе.

Надя умела видеть себя со стороны. Она видела, как выглядит в новом платье, с новой сумочкой и в кабинете, когда быстро и ловко наводит световой зайчик в зрачок больного, рассматривая глазное дно. Она знала, как выглядит рядом с Шарифовым. И хотела знать, как все будет выглядеть дальше в их жизни.

А раз Шарифов вот так крикнул, то теперь ее не могло быть, этой жизни. Шарифов не объяснил, не успокоил.

Он швырнул ее в сторону. Чтобы идти дальше вместе, нужно догонять, брать за рукав, чтобы обернулся. А он сказал страшное слово: «Уйду». «Уйду» — значит «брошу». Как вещь. Теперь у него чужие глаза. Весь чужой.

Надя сидела долго. Пришел Шарифов. У него были сиюминутные мысли: что приступ у Кавелиной прошел только после атропина с морфием и есть срочный вызов. Надя стала убирать со стола, как после обычного обеда. Составила тарелки — чистые отдельно, грязные отдельно. Смела крошки, сказала:

— Я уеду.

А Шарифов подумал: «Никакой слабости. Иначе всегда придется уступать».

— Я уеду, — сказала Надя. — Завтра. Думаю, что уложиться успею.

А его вызывали в Капцево — за пятнадцать километров. У больного-легочника было тяжелое кровохарканье. Шарифов собирался минут сорок. Куда-то запропастились ключи. Потом упаковывал в вату ампулу с кровью для переливания, приторачивал чемоданчик к седлу. Злился, что их ссору с Надей, наверное, слышала сквозь стенку терапевт Кумашенская… Всегда противно, если чужие слышат, а Кумашенскую он еще и не любил.

У ворот стоял Михаил Ильич, рентгенолог. Очень маленький лохматый мужчина. Таким до старости говорят «молодой человек». Шарифов подумал: «Ему бы сказать, пусть задержит…» Рентгенолог уставился на него влюбленными глазами. Шарифов спросил «для разбега»:

— Кончили работу?

— Угу. Наслаждаюсь светом, а то все время в черноте кромешной смотрю желудки изнутри. Впечатление — будто самого проглотили. А вы опять едете?

— Еду.

— Стою и завидую: едете верхом, как буденовец. Я мечтал работать в санитарной авиации. Узнаешь, где больше всего нужен, и летишь. А без стажа не берут…

— Сколько тебе лет, Миша?

— Двадцать четыре — вы же мою анкету читали. Давно, правда. Вот и полетать бы, пока песок не сыплется.

В детстве Шарифов сам мечтал быть летчиком. Он знал наизусть книгу Ассена Джорданова и колебания погоды на трассах знаменитых перелетов. Он декламировал: «Требуется хорошая голова, чтобы привести самолет прямо к месту его назначения, но надо обладать еще лучшей головой, чтобы привести его туда после того, как собьешься с пути». Он мечтал летать на Севере и читал о Севере все, что можно было найти в городской библиотеке и у товарищей. И однажды наткнулся на рассказ молодого в ту пору писателя, на рассказ о старом враче, который по радио консультировал своего неопытного коллегу, принимавшего трудные роды на далекой северной земле с нелепым названием «Огуречная». Старый врач натужно откашливался перед ящичком микрофона, а где-то далеко были две жизни.

Никаких других представлений о медицине у него не было, когда он пошел в институт. Просто чудо, что потом не пожалел о выборе.

Миша молчал, прислонившись к забору. И лошадь под Шарифовым стояла как вкопанная; наверное, чувствовала — если станет переминаться с ноги на ногу, то седок заставит бежать куда-то далеко от дома. А Шарифов думал о том, что у них случилось с Надей. И злился от ощущения беспомощности. Так у него уже было однажды — в костеле под Сандомиром. Они развернули в костеле операционную; деревянненькие католические святые неприязненно отворачивались при виде крови. Там его ранило. Грохотом заложило уши. Гигантские, тяжеленные двери распахнулись, как фанерные. Рамы, куски стекла втянуло внутрь. Задребезжала на полу лампа-«гусь» на длинной ноге, столик с инструментами. И сестра, падая навзничь, инстинктивно подняла, чтоб не запачкать, свои стерильные руки в резиновых перчатках.

Он сразу лег на раненого, закрывая его собой. Впереди, за другим столом, видел сутулую спину ведущего хирурга Брегмана. Неделю назад, после года ожиданий, Брегман забрал его наконец из госпитального взвода в операционный. Выбыло сразу трое хирургов, и он взял его, зауряд-врача, и поставил с собой в пару, чтобы учить.

По шее Брегмана поползла алая полоска, и тотчас сделался алым край халата и верхние завязки. Несколько секунд спустя Шарифов понял: когда все полетело, его самого тоже стегнуло по ноге.

Потом стало очень больно и нога словно провалилась в топь. Он накрыл рану оперируемого стерильным полотенцем и сел на пол.

Ведущий прижал к своей шее стерильную салфетку.

— По-моему, ерунда, — сказал Брегман. — Так и есть, ерунда. Наверное, стеклом по шее. На шее всегда много крови. Володька, возьми себя в руки и встань! Наступить на ногу можешь?

— Могу, — сказал Шарифов. — Только мне жарко.

— Это легкий шок.

— Наверное, перонеус задело. — Шарифову казалось, что пьянеет. — Стопа не слушается и тяжелая. — Он вдруг зло крикнул — отдалось на хорах костела: — А если шок, где же фаза возбуждения?!

Он точно поставил себе диагноз: «перонеус» — нерв был перебит, и стопа у него будет отвисать до конца. Он потом приспособился к тому, что нога плохо слушается. Так приспособился, что не всякий заметит. Так ведь не сразу!.. И разве сразу сообразишь, как приспособиться?..

Сегодня поссорились — тоже стегнуло по ногам.

Владимир Платонович дернул поводья. Лошадь пошла. Он говорил сам с собой вслух, потихоньку, у него была такая привычка — говорить с собой вслух. Она появилась за то время, которое он прожил один в той своей комнате в бывшей амбулатории.

— Надо, чтобы кто-то успокоил ее. Объяснил… Мишу нельзя просить. Может быть, кого-нибудь из женщин. Они по-бабьи поговорят. Позвоню оттуда, из Капцева. Кому только? Кавелина лежит. Вот что плохо… А зачем я зажег свет в кабинете, когда искал ключи?..

Глава третья

О ЧЕМ ПОДУМАЛ ПОПУТЧИК

Он не рассчитывал, что пробудет в Капцеве так долго. А Надя к двум часам ночи кончила собирать вещи. Правда, потом до самого утра она еще возилась с разными мелочами, перевертывая их и перекладывая, чтобы как-то занять руки, глаза и мысли. Она не хотела ни с кем видеться. Когда к ней стучали, говорила: «Нельзя. Я занята». Только тетю Глашу пустила, сказав, чтобы не говорила с ней ни о чем.

Несколько раз Надя выходила во двор — в кабинете главврача горел огонь, Надя ждала, что Шарифов вдруг тоже выйдет и они встретятся. Что было бы тогда? Она то хотела обдать Владимира холодом: пусть почувствует — могу без него! То думалось: «Выйдет — брошусь на шею и тогда придумаем что-то, что будет приемлемым для нас обоих».

Что бы это могло быть, она не знала.

Шарифов не встретился. И на рассвете Надя послала санитарку за лошадью. Тетя Глаша вернулась ни с чем: Ландыш охромел, а на второй лошади Владимир Платонович еще не приехал из Капцева. Звонил, что будет к началу приема.

Сначала Надя заколебалась. Потом решила, что Шарифов специально задержался, чтобы она понервничала подольше и сдалась. Потом она решила все-таки еще подождать.

Автобус уходил в восемь. Он останавливался в трех километрах от Белоусовки: чинили мост.

Тетя Глаша теперь то выходила куда-то, то возвращалась к ней в комнату, и охала, и, нарушив данное слово, говорила, чтоб она не ехала — нельзя так. И еще говорила, что больше за лошадью не пойдет.

В четверть восьмого Надя ждать перестала. Сказала, что отправится с вещами пешком, но санитарка, оказалось, выпросила лошадь у бригадира — на случай, если ей не удастся Надю уговорить. Когда вещи клали на телегу, подошла Лида, операционная сестра.

— Едете?

— Да, Лидочка. Всего доброго, — коротко ответила Надя. Ей всегда трудно было говорить с операционной сестрой. Уж очень ревниво смотрела Лида на Шарифова, а Надю приняла в штыки сразу, как она приехала и Шарифов стал показывать ей операционную.

Операционная была маленькая, уютная, чистая. Стоял в ней приобретенный с невероятной борьбой аппарат для газового наркоза, висела новая бестеневая лампа. Но, конечно, на операционные клиники, где Надя только перед этим училась, она походила мало.

Владимир Платонович питал страсть ко всяким приспособлениям. Он тогда расхвастался:

— Смотрите, холодильник новенький, «Газоаппарат», это для крови… А этот бачок — мое изобретение: в водопроводе вода только холодная, а мы руки моем горячей. Видите, от бачка идет в стенку трубка. Там горячая вода смешивается с холодной и через кран льется на руки. Можно регулировать — потеплее, похолоднее. А в бачок наливают воду из кипятильника, ведрами… А вот для электроножа мы сделали под полом проводку от аппарата прямо к операционному столу…

Надя улыбнулась.

— Вы как помещик хвастаетесь.

— Вам хорошо смеяться, — неожиданно рявкнула на нее Лида. — Приехали на готовенькое!

Лида была тогда вся как кумач.

Так и дальше пошло.

Специализацию по глазным болезням на шестом курсе Надя проходила у знаменитой Плетневой. Она почему-то приглянулась профессору, и Плетнева разрешала ей много больше, чем другим субординаторам, часто ставила на свой операции и хотела зачислить в ординатуру в своей клинике, — комиссия по распределению заупрямилась. Пока очередь дошла до Надиной группы, получилось, что в Москве остается слишком много выпускников, а Надя к тому же была тогда незамужней.

В Белоусовке глазных операций было мало, но общей хирургии много — Шарифов просто задыхался. А у Нади после клиники руки уже чесались, как у всех молодых врачей, постоявших немного у операционного стола, — у них появляется какая-то детская гордость не только за каждую сделанную, но даже за увиденную операцию. И она много говорила о разных операциях, хотя у стола чувствовала себя еще неуверенно, конечно.

В институте вместе с Надей всегда оперировал педагог, он попросту диктовал, что нужно делать. В сельской больнице хирург, как правило, работал без ассистента, только с операционной сестрой. Шарифов, сколько был в Белоусовке, оперировал с Лидой. Лида знала каждое его движение и ощущала себя почти равным партнером. А тут он стал ставить ассистентом Надю, и все прежнее разрушилось. Потом уже Шарифов стал ассистировать Наде. Правда, если на операции случалось что-нибудь трудное, они менялись местами. На обычных хирургических операциях ассистент стоит чаще слева от больного, хирург — справа. Кто справа, тот и отвечает за операцию. И если у Нади получалась заминка, он говорил: «Переходи на мое место. Я встану справа». Глазную хирургию он тоже немного знал, да и вообще-то был опытнее. Он учил Надю всему, что умел, — правда, чаще ненужному для окулиста. Даже верхом обучал ездить. И в операционной местами они менялись все реже и реже. А потом она уже стала оперировать без него, с Лидой. Но она оперировала очень медленно. И Лида всегда ворчала, даже не было понятно, что заставляет ее ворчать:

— Не за свое дело беретесь. Вы глазник и знайте лечите глаза. Толку-то от вас — аппендицит за час с четвертью! У меня рабочий день до полчетвертого. Все брошу и уйду. Здесь не училище.

А еще Надя на операциях слишком много говорила, чтобы подбодрить себя, и вспоминала институтские клиники. И Лида взрывалась из-за этого:

— Москва!.. В Москве!.. Этак с разговорчиками оставите инструмент в полости… У вас левая перчатка прохудилась. Смените.

Шарифов, когда она оперировала, вместо того чтобы заниматься другими делами, то и дело заглядывал в операционную. Сначала объяснял, что нужно проверить, как работает автоклав, стоявший у дверей снаружи, или выяснить, когда был простерилизован шелк. Потом — уже без предлогов — сидел в углу на табурете, поглядывал издали да временами подсказывал. В больнице все говорили, что Владимир Платонович очень утомился за последнее время и стал непроизводительно расходовать рабочие часы.

Через год, когда они поженились, разговоры умолкли. Ведь одно дело, если главный симпатизирует молодой девице-врачу, и другое дело, если он печется о делах своей жены.

Только Лида по-прежнему оставалась резкой. Правда, немного менее резкой. Просто она старалась ничего Наде не говорить. И здоровалась хмуро.

И Наде было особенно неприятно, что именно сейчас, когда вещи уже лежали на телеге и любому ясно — все у них с Шарифовым рушится, именно Лида очутилась почему-то на больничном дворе спозаранку.

— Едете?

— Да, Лидочка, всего доброго.

А дальше произошло странное.

Лида, наверное, не понимала, что говорит.

— Ума лишилась! — чуть не крикнула она. — Куда ты? От счастья ехать!

У нее язык заплетался, как у пьяной. На «ты» она никогда не была с врачами. Наде стало страшно. Она с трудом удержалась, чтобы не закричать: «Вам что за дело!»

— Не судите, Лидочка, — сказала она. — Все слишком сложно.

Лида что-то бормотала. Надя сказала с надсадой:

— Не понимаю, не слышу. Ну что?..

— …Владимир Платонович просил передать, чтоб его дождались… Меня просил. По телефону. «Она, — сказал, — уехать может… в отпуск…» А мне: «Поговорите, — сказал. — Вы в операционной первый друг. Вот и помогите». Все знают, что не в отпуск…

Надя засуетилась и села на телегу.

На этой телеге накануне возили кирпич. В автобусе — потом — укачало. Близ станции Надя, стараясь прийти в себя, долго и тщательно отряхивала с плаща и портпледа въедливую рыжую пудру.

На этой станции, оказывается, не продавали плацкартные билеты. Московский поезд вечером. День тянулся медленно.

Рядом с Надей на деревянном жестком диване с вензелем «МПС» сидел и ждал поезда пожилой офицер в зеленой брезентовой накидке. Надя боялась, что он будет разговаривать с ней, и очень внимательно разглядывала вензеля на диванах впереди, справа и слева. Но он молчал. Потом предложил леденец: «Я курить бросаю». Надя из вежливости взяла конфету. Есть не смогла и сунула в карман.

Через полчаса офицер сказал:

— У вас настроение плохое, попутчица. Разговаривать вы не хотите.

— Да, — сказала Надя.

— Я тоже, — сказал офицер. — Я мать хоронить ездил… Пойду все-таки покурю. Посмотрите за моим чемоданом. Вернусь — вы погуляете.

Навалилась усталость. Надя дремала, примостив голову и руки на чемодане, поставленном на скамью. Она видела каменистый обрыв, сверкающую на солнце реку и белые домики больницы. Старый лохматый меринок Ландыш хитро заглядывал ей в глаза и тоненько ржал, встряхивая рыжей гривой. Шарифов хлопнул по седлу, сложил руки в «замок», подставил их: «Прыгай!» Надя оказалась в седле. Ландыш дернулся. Надя потеряла равновесие и с грохотом упала… Мимо станционных окон мелькали товарные вагоны. Болела рука. На предплечье краснел отпечаток ручки чемодана.

Офицер сосал леденец. Сказал с угрюмой улыбкой:

— Плохой вы сторож. Идите погуляйте.

Надя послала телеграмму подруге. Пусть она встретит. Мама с утра на работе. А подруга всегда сумеет отпроситься.

Она вышла на платформу. Солнце село. Ветер слабый. В небе еле движутся на закат облака — фиолетовые, малиновые, золотистые. За станцией виден овражек, пересеченный насыпью. Сверху, на насыпи, — длинные холодные рельсы.

В овражке, на дне, — туман. Его протыкают голые ветви кустарника. Через булыжную дорогу перекинут шлагбаум. В той стороне ползает по стрелкам паровоз. Вскрикивает временами, словно прищемил что-то.

Она представляла себе, как утром будет в Москве. Подруга вытаращит большие, навыкате, телячьи глаза. Ее зовут, как корову санитарки тети Глаши, — Милкой.

Она скажет: «Наконец дома, наконец начнешь жить по-настоящему».

…Ремни носильщиков щелкают, как пастушьи кнуты. Носильщики кричат: «Поберегись!» — и толкают приехавших и встречающих. На вокзальной площади троллейбусы высекают искры из проводов. Шоферы голосят: «Кому на Киевский?»

Милка скажет шоферу: «Поезжайте через Лялин переулок». И шепнет: «А то начнет колесить — денег не наберешься… Устраивайся к нам, в железнодорожную. Раз в год бесплатный билет в любой конец и обратно. Ты все еще мелко завиваешься? Теперь так не носят». А потом скажет о Шарифове: «Этого нужно было ожидать… Ничего! Свет не сошелся клином».

Потом Надя стала думать, какой Шарифов.

Он считает настоящей эту жизнь в Белоусовке потому, что лучшего просто не представляет. Он некрасив с первого взгляда: чуть сплюснутый нос, щетинистые волосы. А когда работает или рассказывает, в карих глазах — блики невидимой свечи. И когда вырывается из потока дел, тогда он — Надин. Но об этом нечего. Он не любит Надю. Должен был сразу уступить или все бросить и вместо идиотского звонка Лиде прилететь, прискакать сам, чтобы встретиться на больничном дворе прошедшей ночью.

Из станционной двери выглянул офицер:

— Попутчица! Все на свете прогуляете. Скоро наш поезд. Идите вещи караулить. А я билеты возьму. Давайте деньги.

Потом он вынес вещи из вокзальчика.

— Девятый вагон. В самом конце состава! А? Остановится не у платформы…

И Надя попрощалась с этой станцией, с голыми деревьями, с овражком, где лежал туман, и с булыжным шоссе, по которому сейчас подъехал к станционному зданию грузовик, и двое мужчин — в сумерках еле различались силуэты, Надя заметила только, что один из них был в шляпе, — спрыгнули через борт. Видимо, торопились к поезду.

Там, где должен был остановиться девятый вагон, столпилось человек восемь молочниц, ехавших в соседний район, — там завтра базарный день. Офицер сказал:

— Вы постойте. Я сяду налегке, места займу. Потом погрузимся.

Подошел поезд. Офицер вспрыгнул на подножку. Потом с шумом, подбадривая друг дружку, молочницы стали втаскивать бидоны, кастрюли, узелки.

— Вот народ, — сказала проводница, зажигая свечу в жестяном фонаре, — столько суматохи, а ведь целых четыре минуты стоим.

Совсем стемнело. Засветились потные стекла вагонов. Над дверью вокзальчика зажгли две электрические лампы без колпаков.

Шарифов подошел сзади. Он запыхался, и шинель была чем-то замазана. Он сказал:

— Ты знаешь, что это нельзя. Я приехал в больницу только в четыре, а тебя нет… Будет нас двое или трое, но тебе нужно остаться. Решай сама, но я тебя силой оставлю.

— А не поздно, Володя? — Надя наклонила голову набок и подняла плечи. — Больно очень. И я, наверное, никогда не забуду твоего обещания бросить меня. Я не вещь…

Она заметила под фонарем знакомую фигуру в шляпе и зло зашептала:

— Мишу взял с собой? «Общественное мнение»?

— Нет. Грузчик. Лошади нет. От моста вещи придется нести.

Молочницы погрузились. Из вагона вышел хмурый офицер, он был без фуражки и без своей накидки.

— Ну что же вы стоите? — Офицер взял чемоданы, свой и Надин.

— Она, наверное, не поедет, — сказал Шарифов.

— Наверное? — Офицер устало потер бровь кулаком. — Решайте. У поезда расписание.

— До свидания, — сказала Надя и подняла портплед.

— Она останется, она должна остаться. Она ведь знает, что я от нее никогда бы не уехал. Спасибо. — Шарифов взял чемодан у офицера, уже ставшего на подножку. Тот вдруг ухмыльнулся и вошел в вагон.

Надя закрыла глаза ладонью.

— Что он теперь подумает?

— Кто?

— Попутчик…

— Неважно. Совсем неважно. Главное, чтобы ты осталась здесь и не жалела об этом.

Проводница крикнула:

— Ну что же вы? — Огонек ее жестяного фонаря метнулся вверх и остановился в дверной прорези.

Поезд тронулся.

Надя сказала:

— У тебя всегда все не по-человечески! — Она села на чемодан и заплакала.

Она уже видела, как все идут от моста: Шарифов — с ее чемоданом, а Миша — с неудобным портпледом на плече — все время роняет с головы шляпу. Все это будет хорошо видно. Через три часа должна подняться яркая, дочиста отмытая осенними туманами луна.

Надо было послать Милке новую телеграмму, чтобы та не встречала Надю, и самым страшным казалось, как она встретится теперь с операционной сестрой. И глупо было, что все началось из-за часов. И ничего страшного не было, когда она приехала обратно. И боль прошла от тех шарифовских слов, что, мол, он бросит ее, если Надя поступит по-своему.

Да ведь она по-своему и не сделала. Витька-то родился!..

Глава четвертая

КАК ПРОИСХОДЯТ НЕСЧАСТЬЯ

В то утро Шарифов сдавал дела терапевту Кумашенской. Он уходил в отпуск сразу за два года. Кумашенская заведовала и терапевтическим отделением, и поликлиникой, она считалась поэтому заместителем Шарифова, но если была бы здорова Раиса Давыдовна, он передал бы дела ей. А Кавелина совсем сдала.

По привычке, как все акушеры, Раиса Давыдовна ходила быстро, почти бегом, потом долго не могла отдышаться. И чуть поволнуется — на неделю сляжет с болями в сердце. Но на пенсию уходить не хотела.

— Если уйду, умру сразу. — В глазах появлялся страх, как во время приступа. — Не могу. Сразу разболеюсь и умру. Я же третье поколение в жизнь выпускаю. Внуков!

А Кумашенской дела сдавать ему не хотелось. Шарифов попытался даже оставить за себя маленького рентгенолога. Но облздрав отказался утвердить его исполняющим обязанности главврача. Там посмеялись, когда Шарифов сказал, что у Миши административный опыт — он, мол, целый год руководил курсами Красного Креста.

Владимир Платонович Кумашенскую не любил. Всегда недовольна. Вечно разговоры: и комнату ей не ту дали, и почему инфекционист получает полторы ставки, и — «накладывайте взыскание!» — Миша опоздал на прием… Конечно, прием нельзя срывать, но ведь опоздал потому, что Владимир Платонович занял его на операции! У него было теперь много таких операций, когда без ассистента трудно, просто рук не хватает. Надя вышла из строя, и ему приходилось эксплуатировать рентгенолога. А Кумашенская последнее время все больше и больше влезала в административные дела и все указывала Шарифову то на одну, то на другую ошибку в них. Кумашенская была очень пунктуальна, а Шарифов — не очень. Он всегда говаривал: «Только бы больные у нас выздоравливали, а небольшие передержки в смете простятся…» Прежде чем принять на время его отпуска дела, она взяла домой смету, квартальные отчеты и просидела над ними полночи. Тут-то и шевельнулось у Шарифова недоброе воспоминание: не успел он начать в Белоусовке работу, как приехал по анонимной жалобе ревизор. Шарифова обвиняли, что он присвоил деньги за ремонт больницы. Устроил воскресник, а деньги, мол, взял себе. Вряд ли такую чушь написала Кумашенская. Но все-таки именно это ему и вспомнилось.

…Шарифов любил вспоминать про свой приезд сюда в сорок девятом — после ординатуры. Шоссе от города было отремонтировано тогда только до половины пути. Автобусы в распутицу не проходили. Он вылез у крыльца старенькой амбулатории из кузова попутного грузовика, насквозь пробитый осенним ливнем.

И только он соскочил, как в двери высунулся грузный, отечный человек в грязных кирзовых сапогах и гуцульском, с вышивкой, овчинном жилетике, напяленном поверх халата, и неожиданно тоненьким голосом спросил:

— Вы к нам работать?

— К вам, — сказал Шарифов, — работать.

— Новый главный врач?.. Здравствуйте, коллега. Значит, вы и есть мой преемник?.. Представляюсь — Анфимский…

— Шарифов Владимир Платонович…

— Фамилия у вас не вполне русская…

— У меня отец из башкир.

— Значит, «киргиз-кайсацкия орды»… — понимающе кивнул Анфимский. — Значит, здешняя жизнь — для вас. Будете джигитовать… А водку вы пьете? Если вы по мусульманскому обычаю трезвенник, то здесь придется вам изменить исламу.

В комнате с эмалевой табличкой «Канцелярия» на оголенной кровати лежали вещички Анфимского — два чемодана, пачка книг. А на окне была бутылка и какая-то еда.

Снятый главврач знал, что Шарифов приедет именно сегодня, и натюрморт на подоконнике показался Владимиру Платоновичу приготовленным специально к его встрече. Но в городе про Анфимского говорили много плохого, и пить с ним Шарифову никак не хотелось, а согреться было просто необходимо — он промок и продрог и побаивался простуды.

Он разложил свой чемодан и, попросив Анфимского выйти, быстро переоделся. Тот хихикнул, — мол, Шарифов, как красная девица, боится при мужчине, — но вышел. А когда вернулся, Шарифов был уже в легком сухом пальтеце, которое было в чемодане, и сказал, что сейчас забежит представиться по начальству в райисполком. Пусть Анфимский подождет полчасика, через полчаса они осмотрят больницу и примутся за передачу дел.

Он так продрог, что заскочил в чайную прежде, чем в исполком, съел там чего-то, выпил перцовки и только потом сообразил — в исполкоме учуют запах и скажут: «Поменяли в больнице шило на швайку». Но там, на счастье, никого не оказалось, а Анфимский, когда он вернулся, чужого запаха учуять уже не мог.

Крыша в больнице протекала. В палатах стоял холод, и Анфимский не снимал овчинного жилетика, даже когда они осматривали операционную.

По больнице шныряли кошки, жирные и самоуверенные. Кошек было шестнадцать. Их хозяйка, фельдшерица Богданова, работала в этой больнице двадцать восемь лет. Она была худая, подслеповатая, болтливая и одинокая. Потом он узнал, что Богданова целые дни пила совершенно черный чай без сахара, а на дежурствах штопала больничные простыни и кальсоны и обсуждала семейные дела врачей и санитарок. Кошки укладывались толстыми клубками у ее ног, они напоминали коротеньких удавов.

Богданова, первая в больнице, прямо при Анфимском получила разнос. Она со слезами доказывала Шарифову, что кошки чистые, она их каждый вечер купает в мыльной воде, чтобы кошки не занесли инфекции… Кошек не было видно только в родильном — там царил жесткий акушерский порядок, кошки обходили владения Кавелиной за версту.

Анфимского, пока он передавал дела — процедура оказалась короткой, — развезло, и он принялся жаловаться на Кавелину и Кумашенскую. Это они добились его увольнения.

И в тот день Кумашенская — единственная — унюхала, что от Шарифова слегка разит водкой, и потом — сама рассказывала — тоже все принюхивалась. Чуть ли не с месяц.

Но Шарифов ничем больше себя не компрометировал. Сразу по приезде затеял ремонт: его начали на третий день своими силами — иначе жить было нельзя. Шарифов перевел хирургических больных в ее палаты и, надев старые трехпалые варежки, вместе с конюхом обмазывал стены в палатах и латал крышу. Кумашенская ходила за ним хвостиком, принюхивалась и теплела.

— Ну к чему вы это сами, доктор? — приговаривала она заботливо. — Хирургу нужно беречь руки от грязи и ссадин. На фронте я сама была хирургом…

Она была статная женщина. Моложавая. Ни за что не дашь сорока трех лет.

Шарифов в ответ ей только усмехался, а когда ему казалось, что она этого не видит, даже поглядывал на ее красивые русые косы, тугим узлом уложенные на затылке. Но стоило глянуть, и он обязательно встречал при этом глаза Кумашенской, очень светлые серые глаза, смотревшие с каким-то властным любопытством. Всегда так получалось. Она все замечала и обо всем судила с неожиданной, непонятной недружелюбностью.

Надя появилась в больнице через два года. Вход в ее комнату был с того же крыльца, что и к Кумашенской. И Шарифов старался заходить к Наде, когда ее соседки не было дома, хоть он чист был своими делами и помыслами.

Увидел Надю в первый раз, и ему захотелось, чтобы она стала его женой. А жениться серьезный человек с ходу не может — так он считал.

Он целый год не мог сказать Наде, что любит ее и хочет на ней жениться. Трудно это было очень. У него вообще на такие слова язык туго поворачивался, и все помнилось, что он хромой, и рыжий, и старше Нади, и еще рядом с Надей вертелся рентгенолог Михаил Ильич. Двое молодых врачей — рентгенолог и педиатр Елена Васильевна — приехали вслед за ней, через месяц. Они втроем составили шумную такую компанию и говорили, казалось, на каком-то своем языке. И Шарифову было от этого трудно. Но он все-таки приходил к Наде вечерами, когда был свободен. Сидел, молчал… Нет, иногда говорил все-таки.

И всякий раз, когда шел к Наде, боялся встретить Кумашенскую, ее спокойный светло-серый взгляд, который, казалось, всегда говорил что-то вроде: «Ага! Значит, вот так!..»

Сегодня ему надо было скорее закончить с Кумашенской, и еще идти на операцию, и крутиться со всякой разностью весь день, и собраться в дорогу, чтобы на утреннем автобусе тронуться в путь, в Москву. Кумашенская знала все это, но не торопилась. Как ни в чем не бывало вела обстоятельный до занудства разговор:

— По хирургическому отделению у вас перерасход на медикаменты… Операционная сестра Евстигнеева все время получает полставки палатной, а не дежурит. Я буду вынуждена это исправить. И вообще уезжаете не вовремя. Через неделю отчет о финансовой деятельности больницы на райисполкоме.

Его бесило, что Кумашенская хочет все переиначить по-своему, и он еле удерживался, отвечая:

— А вы объясните, что у меня два месяца лежал старик Волобуев. Он остался жить, но на лекарства уходило пятьдесят рублей в день. Так и получился перерасход.

— Вам больше всех было нужно. Областная больница отказалась, а вы экспериментировали. Неизвестно, сколько он протянет. А перерасход накопили в три тысячи. Не знаю, как на это посмотрят, — твердила Кумашенская.

— Это зависит от того, как вы будете объяснять, — говорил Шарифов. — Вы не на Луне были все это время.

— Как смогу, — усмехалась Кумашенская.

Нужно было оформить Наде дополнительный отпуск за свой счет. Он собирался попросить, чтобы приказ отдала Кумашенская, но понял, она скажет: «Оформляйте сами, вы еще не уехали». Сам написал заявление за Надю, сам написал резолюцию: «В приказ», сам отнес бухгалтеру.

В нем все кипело: «Намучаются с ней за эти два месяца…»

Как назло, была назначена операция. Ох, до чего же не хотелось оперировать в последний день перед отпуском! Да еще все было не так, как нужно. И разговор этот утренний. И за операционную сестру — неповоротливая Клава, только плясать скора: Лида порезала палец о консервную банку… И ассистирует незнакомый хирург, ординатор областной больницы, присланный на два месяца — пока отпуск — заменять Владимира Платоновича. И курсистки с Мишиных сестринских курсов присутствуют: практические занятия. А случай неясный. У женщины гнойник в малом тазу, и женщина нервная. Видно сразу: чуть почувствует боль, начнет стонать, и ничего не получится. Наркозный аппарат стоит без дела. Когда Волобуева оперировали, Надя давала наркоз — уже почти перед уходом в декретный это было. Закружилась голова от запаха, и грохнула на пол эфирницу — толстенный стакан, куда наливают наркотик. За два месяца новую эфирницу так и не достали — не было на базе, дефицит!.. Шарифов долго прикидывал, какое выбрать обезболивание. Вот и решил попробовать эпидуральную анестезию — выключение нервных корешков, отходящих от спинного мозга. Ее в эту пору многие стали применять. В областной анестезируют дикаином… Ни разу не оперировал с эпидуральной анестезией. Видел, а сам не оперировал. Но спинномозговую пункцию делал не раз. Здесь, собственно говоря, та же методика: делаешь прокол межпозвоночного хряща, связок, но как только игла пройдет связки — стоп! Мозговую оболочку не прокалывай. Вводи дикаин…

— Почему больная в коридоре? Да еще у окна. Перед операцией нужно лежать.

Женщина похлопала длинными ресницами, белесыми, с остатками краски. На щеках ямочки. Волосы как медь. Под окном стоял ее муж — парень в майке, испачканной мазутом, тракторист, наверное. На руках трехлетняя девчушка: тоже синие глаза, белесые ресницы, ямочки, волосы как медь.

— В палату, немедленно в палату!.. Через несколько минут операция!

Злила даже щетка, дравшая кожу, когда мыл руки… Курсантки шушукались, поправляли друг другу косынки. Операционная полна, душно. А ассистент до последней минуты торчал в палатах, знакомился с больными, не мог сделать этого в другое время. За ручку их, что ли, водят в этой областной больнице? Не знает, когда и чем заниматься…

Лида — с перевязанной рукой — бранила Клаву: «Разложи инструменты по порядку…» Корнцангом она подкладывала марлевые салфетки на столик.

— Дикаин готов?

— Сию секунду, Владимир Платонович, — Лида выбежала куда-то.

Больную усадили на столе.

Шарифов взял шприц.

— Дикаин! — резко повернулся к одной из курсанток. — Вот он, на наркозном столике.

Вошла Кумашенская.

— На вашем месте я бы все-таки отложила отъезд до заседания райисполкома.

— Идите к черту!.. Скажите лучше новому доктору, чтобы шел мыться!..

Ушла.

Мельком глянул на этикетку. Увидел: «Раствор дикаина», цифра «3».

— Наливайте!

Игла туго прошла через препятствие. Надавил на поршень. Жидкость в шприце убывала. Услышал шепот:

— Владимир Платоныч! — Краем глаза увидел Лиду с бутылочкой в руке. Она была очень бледна. — Вы какой взяли?.. Вот же для эпидуральной!..

Больная вдруг повалилась на бок. Глаза закрылись, лицо стало бледным, как у Лиды. И все.

…Он сразу стал делать самое радикальное: ввел адреналин прямо в сердце, ввел кордиамин в вену. Начал артериальное нагнетание крови — то, что делают при «клинической смерти», чтобы заставить биться сердце. Сердце билось. Но он видел, что это ничего не стоит.

Прибежал хирург, который должен был ассистировать. Помогал он неплохо. Если бы оказался сразу, может, и не произошло бы ничего.

— Курсанток вон, чтоб не путались под ногами!

…Лобелин. Кислород. Углекислота. Искусственное дыхание. Все это хорошо в других случаях.

Сунулась Кумашенская:

— Что ж это, Владимир Платонович!

— Посторонних вон!

— Я же…

— Посторонних вон!

…Все это хорошо в других случаях. Пульс прощупывается. Дыхания нет и не будет. Поражен дыхательный центр. Отравление дикаином. Можно не смотреть на бутылочки. Лида принесла ту, что нужно: «Дикаин 0,3 %». А эта наверняка с трехпроцентным, для поверхностной анестезии, для закапывания в глаз. Наверное, старый, с Надиных времен. И стоял-то не в шкафике, на столике. Как это Лида оставила! Распустилась со своим замужеством… Кто-то говорил, что нельзя оперировать в последний день перед отпуском. Утрачивается собранность… А теперь что делать?..

Он сказал:

— Все уходите…

Клава пошла от столика как была — вся в стерильном, в перчатках. Лида застыла у двери. Хирург из областной, временный, смотрел сочувственно.

— Все уходите. Все.

Он пробыл в операционной один не больше трех минут. Накрыл труп простыней. Вышел.

Сказал Лиде: «Запри».

Заперла.

Он пошел к своему кабинету, уставившись в дальнюю стену, чтоб не увидеть под окном во дворе парня в майке, испачканной мазутом, с медноволосой девчушкой на руках, ожидавших, когда операция кончится.

Следователь Евстигнеев, Лидин муж, приехал быстро. Хорошо, что не задавал вопросов, когда Шарифов звонил ему. Он понял, что Евстигнеев приехал, по тарахтению прокуратурского «Москвича», но не пошел никуда, сидел в кабинете. Только сказал сунувшейся Лиде, чтобы дала халат и проводила следователя «туда». На секунду представился Евстигнеев — рукава халата, наверное, окажутся коротки, чуть ниже локтей… Плотно прихлопнул форточку. Стояла духота, но хотелось закупориться, отгородиться от всего.

Потом в кабинет втиснулся его преемник, хирург из областной больницы, стал гладить по плечу:

— Полно, коллега. Такая работа… Вознесенский Николай Федотыч, знаете?… Оперировал своего племянника — и вдруг тоже экзитус. Страшное дело… Но все обойдется.

Шарифов молчал.

— А может, у нее было что-нибудь предрасполагающее, — говорил хирург, — и вы совсем ни при чем. Подождите печалиться… До вскрытия… У меня было: ввели внутривенно глюкозу… Понимаете? Глю-ко-зу!.. Сразу коллапс — и… все! Скандал! Думали, что эмболия, напустили в вену воздух, а на вскрытии — нет эмболии! Опухоль надпочечников! Никакой сосудистой приспособляемости. Она обречена была. Инъекция толчок только… А то умирала бы месяца два. Мучилась бы…

Шарифов высвободил плечо из-под руки. Он подумал, что если б хирург был постарше да поопытнее, то догадался бы помолчать. Хирург вздохнул:

— Конечно, это все как охотничьи рассказы. Но погодите, а? Выяснится же… Вам бы сейчас стопочку. В себя придете.

Он не ответил.

После хирурга — Миша. Просто сел на диван и стал молчать.

— Идите, Михаил Ильич. У вас прием.

— Какое там! Пациентам сегодня не до болезней.

Значит, все уже знают…

Только с Евстигнеевым сначала показалось, что можно говорить, не ощущая злости. Это — по делу.

Следователь развернул планшетку. Снял с авторучки колпачок. Устроился не на столе, а на стуле, положив планшет на колени. Как бы подчеркнул этим свою экстерриториальность.

Вынул бланк протокола. Голос тихий. Евстигнеев еще все время откашливался:

— …Фамилия?.. Национальность?.. Место рождения?.. Поясните, как все произошло.

— Не знаю… — сказал Шарифов. У него вдруг все перевернулось: «Это же допрос… Идиот! Зачем устроил такое?.. Зачем?.. Ты понимаешь, что теперь начинается?» — Я еще не верю… — сказал он. — Внутриартериальное нагнетание сделал, а она не ожила… Я еще не верю, что это из-за меня.

— Видели, из какой бутылочки вам подали этот… — Евстигнеев заглянул в блокнот, — дикаин?

— Нет… Я обязан был вслух прочитать надпись на этикетке. Такой порядок. Но я… — Он не знал, как сказать: «торопился» — не то, «разозлился…» — это действительно, но сказать так для протокола нельзя. — Я был очень взбудоражен одним разговором…

— Я запишу: «Находился в состоянии душевного волнения», — сказал Евстигнеев. Он встряхнул авторучку. Буквочки, которые следователь выводил, были длинненькими, четкими, каждая отдельно, с наклоном влево. — «И не прочитал надпись… — он повторил вслух все, что писал, — над-пись… на этикетке… После в-веде-ни-я…» — Евстигнеев поднял голову от протокола. — Сколько ввели?

— Полшприца…

— Шприц пустой лежит.

— Наверное, вылилось… Или сестры вылили.

Лицо у Евстигнеева стало пасмурным.

— Это очень плохо. Нельзя было ни выливать, ни убирать в операционной до моего прихода. Получается заметание следов преступления, Владимир Платонович. — Он замолчал, кашлянул, сказал мягче: — Я не хочу обвинять, конечно, в умысле. Очень всех уважаю и знаю лично, но это сделали зря… Осложняет расследование… — Он встряхнул авторучку. — Давайте закончим: сколько лекарства было в шприце?

— Пятнадцать кубиков.

— Значит, так… — Следователь склонился над протоколом. — «После введения… около семи миллилитров… дикаина… неизвестной мне концентрации…»

— Почему неизвестной?

— Вы же сказали, что не прочитали этикетку…

— Да. Не прочитал. — Он подумал: «Только глянул. Это был трехпроцентный».

Евстигнеев поднял голову.

— Как писать: «…больная Вдовина потеряла сознание»?

— Нет, — сказал Шарифов, — она просто умерла.

Приоткрылась дверь. В ней показалась Лида. Увидела обоих. Видно было, она не знала, к кому обратиться. Сказала мужу:

— Кира! Кирилл! На минутку…

— Я занят, — сказал Евстигнеев.

— На минутку, говорю.

— Я занят. Закрой дверь… Я сказал — закрой дверь.

Она закрыла.

— Так как же писать? Так сразу и умерла?

— Пишите: «Произошла остановка дыхания». Ясно, что был паралич дыхательного центра. Дикаин в таких случаях всегда угнетает дыхательный центр.

— Подпишите, — сказал Евстигнеев. — Только разборчиво. У докторов всегда неразборчивые подписи. Вот здесь: «Все записано с моих слов правильно». И еще внизу каждой страницы… Нет, вы прочитайте сначала…

Потом он внимательно оглядел листы с обеих сторон, задерживая взгляд на подписях, будто читал их по складам. Сложил протокол. Спрятал в планшет, но не ушел сразу, а снова сел и принялся пристально разглядывать половицы.

Вошла Кумашенская. Она уже позвонила в облздрав.

— Судебно-медицинский эксперт приедет сегодня же.

— Хорошо, — сказал Евстигнеев. — Владимир Платонович, дайте распоряжение, чтобы перенесли труп туда, где вскрывать будут.

— Я уже распорядилась, — сказала Кумашенская и открыла средний ящик стола, за которым сидел Владимир Платонович. Ей был нужен чистый лист бумаги. Шарифова она не попросила подвинуться.

Евстигнеев посмотрел на нее удивленно. Похлопал по колену большой ладонью. Шарифов пояснил:

— С сегодняшнего дня доктор Кумашенская исполняет обязанности главврача. Я уже почти в отпуске… Я собирался завтра ехать к жене и сыну.

— Вы простите, — сказал Евстигнеев Кумашенской, — мы беседуем.

— Я мешаю?

— Следователи беседуют без посторонних… — И когда дверь закрылась, произнес с нескрываемой жесткостью: — Вам придется… не уезжать. Начальство в облцентре. Приедет ночью. Доложу — изберем меру пресечения. Расследование долго не протянется. Так я думаю. Но пока придется не уезжать.

Евстигнеев встал.

— Ну, и что же будет? — Шарифов смотрел прямо перед собой, но краем глаза видел Евстигнеева. Тот тщательно надевал свою темно-зеленую фуражку.

— Все может быть, Владимир Платонович… Конечно, когда получим протокол вскрытия, ясней станет. Ничего не могу сказать. Постараюсь только дело закончить быстрее. От нас и требуют-то оперативности.

Солнце ударило в окно — с него сползло облачко. Засияло стекло на письменном столе, заблестели пуговицы и погоны, и потертые рукава старенького кителя — ореол вокруг возник. Еще раз поправил фуражку строгий, отгороженный. Еще раз кашлянул в кулак и вышел.

Шарифов пошел вслед за ним. Нужно было отправить Наде телеграмму, что он не выедет. У выхода на улицу остановился: вдруг там муж Вдовиной с ребенком… Но двор был пуст. А за воротами увидел идущих по шоссе следователя и Лиду. Лицо у Евстигнеева было мрачное и растерянное, и шаги не такие широкие, как обычно. Шарифов обогнал их тропкой, идя по другую сторону кювета.

Возвращаясь с почты, снова увидел Евстигнеева. Тот сидел на лавочке у старого клуба. Дом этот теперь пустовал, а лавочка была замечательная, ее очень любила здешняя молодежь: через забор перегибались старые раскидистые кусты сирени. Правда, сирень была беспородная — цветы мелкие и гроздья не пышные, зато ветки нависали над лавочкой шатром. И если усесться на ней с девчонкой, не заметит вечерний прохожий, что там, в тени, — парочка.

Однако по виду Евстигнеева непохоже было, чтобы он наслаждался уединением. Он как-то весь высовывался из-под сиреневого шатра, сторонясь веток и гроздьев, ронявших на него маленькие блеклые цветки. Фуражка была сдвинута на затылок. И еще он курил, держал папиросу в горсти и время от времени дул на огонек. Что-то в нем было необычное.

Потом Шарифову припомнилось, что следователь-то зимой курить бросил.

Глава пятая

ЛИДИН МУЖ — ЕВСТИГНЕЕВ

Когда этой зимой Лида вышла замуж, Кавелина все говорила: «Я очень рада за нее. Я очень рада…» И почему-то при этом пристально смотрела в глаза Владимиру Платоновичу.

Евстигнеев, высокий, немного нескладный парень, такой же скуластый, как и Лида, был родом из-под Тулы — Лидин земляк. На этом-то у них и началось знакомство, кажется.

Месяца три следователь приходил к больнице и терпеливо сидел на крылечке хирургического, ожидая, пока Лида выйдет. Распахивалась дверь. Лида проходила мимо твердой, быстрой походкой, не оборачивалась, не здоровалась. Евстигнеев бросал папиросу, секунды две глядел Лиде вслед, а потом шел за нею. Шаги у него были неторопливые, но широкие и какие-то очень упрямые.

И хотя Лида почти бежала, Евстигнеев так вот, идя широко и спокойно, быстро догонял и шел рядом. Он что-то говорил, а Лида смотрела в сторону. На один его шаг приходилось три Лидиных.

В Доме культуры Лида танцевала с подругами. Земляк ее либо курил в сторонке, либо болтал с кем-нибудь, либо изредка приглашал на танец какую-нибудь девушку. А когда расходились, выискивал Лиду и шел рядом.

Следователь покупал два билета в кино. Лида покупала себе один отдельный билет. Но Евстигнеев всегда вежливо и настойчиво пересаживал в другой ряд Лидиных соседей и оказывался на нужном ему месте.

В Белоусовке над ним дружелюбно посмеивались. А фельдшерица Богданова считала, что Лида себя очень правильно ведет.

— Девушке нужно себя соблюдать, — говаривала фельдшерица. — У мужчины теперь нет бережности к барышням, — и вспоминала обходительного своего жениха Павла Николаевича, убитого в шестнадцатом году под Карсом. Богданова после Павла Николаевича замуж ни за кого уже не пошла.

Евстигнеев приходил к больнице почти каждый день. И у крылечка оставалось все больше и больше окурков, сначала — в жухлой траве, потом — в дождевых лужицах, потом — в первом нежном снежку. Санитарка тетя Глаша, убиравшая около крыльца, ни разу не сделала ему замечания. А однажды сказала Богдановой:

— Этот-то, Лидушкин прокурор, курить бросил. Уж неделю не мусорит.

Богданова охнула:

— Теперь поженятся, я точно знаю!

Свадьба была почти под самый Новый год. Евстигнеев приходил приглашать врачей, сестер и тетю Глашу. К Шарифову он пришел домой и просил, чтобы Владимир Платонович, как товарищ и руководитель, был с женой обязательно.

— Случай-то какой! Добился! — сказал он. — Законный брак! Не каждый год такое. — И попросил больничный грузовик, чтобы привезти из города шкаф.

Богданова и Paиca Давыдовна вышивали скатерти: «Нашей девушке приданое». И собирали деньги на посуду и на свадьбу: «Ну какие у них обоих заработки. Если сами будут все устраивать, в долги залезут…»

На свадьбе Лида сидела спокойная, немногословная, будто в больнице. А Евстигнеев сиял и все говорил, как им будет хорошо: оба устроены, довольны работой, и вот какую комнату дал им райисполком.

На свадьбу Шарифов приехал поздно, в одиннадцатом часу. И все из-за рентгенолога. Владимир Платонович очень на него сердился. На районных курсах медсестер Красного Креста, которыми Миша заведовал, Шарифов преподавал анатомию и хирургию. Шестнадцать часов в неделю Миша был начальником над главным врачом. В эти часы у Миши делался такой вид, будто бы в его приемной полным-полно секретарей и курьеров.

Но приемной не было. За дополнительные четыреста рублей рентгенолог сам «подбирал штаты», то есть уговаривал врачей вести уроки на курсах, сам составлял расписание, отчитывал курсанток за пропуски, проводил политинформации, писал ведомости на зарплату и хранил дома, под кроватью, наглядные пособия — схемы, муляжи и скелет.

Курсы занимались по вечерам в совхозной школе механизаторов. Школьному начальству скелет пришелся не по душе. Поэтому каждый раз его привозили из Белоусовки, за семь километров, в совхоз в старенькой санитарной карете совхозного здравпункта, ставили возле распиленного пополам тракторного мотора, а ночью волокли обратно. Санитарную карету рентгенолог называл своей «персоналкой».

Должность возбудила в Мише гипертрофированное чувство ответственности, и даже в день Лидиной свадьбы Миша не отменил последнего урока, хотя и он, и Шарифов, и трое курсанток должны были быть на этой свадьбе.

Санитарный газик подвез Шарифова, Мишу и девчат к дому, где теперь поселились Евстигнеевы.

Шарифову очень хотелось как-то по-особому отметить Лидино счастье. Он ждал, что придет на свадьбу и скажет что-то такое, от чего всем, а особенно Лиде, станет очень радостно и тепло. Он относился к операционной сестре как к однополчанину.

В комнате было полно, шумно и дымно, и уже все говорили между собой. Шарифова усадили. Потом он поднялся и сказал: «Поздравляю. Очень рад».

Больше ничего не получилось, но на это никто не обратил внимания. Чокались, шумели, а Лидина подружка, толстая, чуть косенькая Клава, выскочила из-за стола и, отбив дробь, пропела:

Ой, подружка дорогая,

Нынче замуж выхожу,

А зачем я выхожу,

Да я ума не приложу…

Евстигнеев улыбался, счастливый, а Лида усмехнулась. Шарифову усмешка показалась недоброй. Лида сказала:

— Ничего, Клань! Я тебе тоже когда-нибудь подпою.

А Клаве было все равно, что ни петь, только бы петь. Отбив новую порцию дроби, она прокричала другую частушку.

Что-то на свадьбе было не так. Но Шарифов не хотел в это вдумываться. Он выпил вторую рюмку, мысленно сказав себе речь, которая у него не получилась вслух.

Наискосок сидела Кумашенская. Все время, непонятно для чего, легонько притрагиваясь рукой к красивым своим волосам, она вроде бы очень оживленно и даже кокетливо говорила с соседями по столу то о своих детях, то о работе. Шарифов неожиданно для себя заметил, что сегодня в глазах у терапевта светится не ее обычное неприятное любопытство, а какая-то даже грусть. И только после этого понял, что соседи-то Кумашенской, с которыми она так кокетливо разговаривает, это старичок учитель, у которого прежде квартировал следователь, да две женщины хоть и моложе Кумашенской, но некрасивее. И говорит она в общем-то о вещах будничных, и если кокетничает, то уже не женской статью, а должностью, на которую ее недавно назначили, — заместитель главного врача по поликлинике.

И тут Шарифову вспомнилась история Кумашенской, наверное с десяток раз заботливо, в разных вариантах рассказанная добрыми людьми: будто Кумашенская — у нее уже дети были тогда — полюбила главного врача, что работал здесь еще до Анфимского, и была близка с ним. Будто бы из-за этого от нее ушел муж, а у того главного врача было персональное дело, ему пришлось уехать из Белоусовки, и со своей семьей он не расстался. Кумашенская, как это говорили, после случившегося «ушла в себя». (Замкнутости, правда, Шарифов в ней не замечал.)

«Вот ей бы любовь да семью, — подумал Владимир Платонович и даже озорно пошарил взглядом вокруг себя. — Возьму и сосватаю!» Но никого на примете не оказалось. Уж конечно не годились ни старичок учитель, ни грубоватый уполномоченный районного угрозыска. Миша того гляди женится без посторонней помощи, да и молод. А сидевший рядом с Шарифовым холостяк прокурор, с которым в это время жарко спорил рентгенолог, хоть, наверное, и подходил по возрасту, но был слишком невзрачен для такой женщины. Евстигнеевский начальник был маленький, лысоватый, чуть суетливый, под проволочной оправой очков грустные глаза.

Миша кричал:

— Вы из принципа так говорите! Сами не верите!

А прокурор повторял: «Говорю, что думаю. Говорю, как думаю», — и при этом, низко наклоняясь над тарелкой, ел очень быстро и целеустремленно.

Шарифов спросил Надю шепотом:

— Он про что?

— Говорит, что здесь заедает текучка, а настоящего дела нет.

Прокурор услышал, что сказала Надя, поманил ее. Шарифова и Мишу и, когда они склонились к нему, заговорил тихо, чтоб не услыхали остальные:

— Вот Евстигнеев рад всему — женитьбе, шкафу и что квартира около Дома культуры. Как же — центр поселка! — Он поперхнулся, быстро дожевал колбасу. — Закончил следствие о драке в чайной — требовал показательного процесса! Я говорю: «Ты спятил! Масштаба не чувствуешь!» Конечно, работник очень старательный. Но проводит беседы насчет борьбы с хулиганством и думает, что это — главное. Ну в чем он себя проявил? — Прокурор отпихнул тарелку. — Все это обычное. Маленькое. Одинаковое. А если бы подыскалось более крупное дело? Судите по себе. У вас и сегодня, и завтра одно и то же — аппендицит.

Шарифову показалось, что Миша сейчас стукнет прокурора по лысине. Конфиденциальность разговора нарушилась.

— Вы не с того конца думаете! — кричал рентгенолог. — Не аппендициты, а люди же! Вам бандитов нужно, чтобы проявиться, а по мне не было б их вовсе!

— Ну, зачем вы это… — грустно и смущенно сказал прокурор. — Все можно так до абсурда довести… — Он слегка запинался, когда говорил. — Давайте выпьем красного вина, — предложил маленький прокурор Мише и Шарифову. — Водку я не могу больше. Вы-то должны меня понять, Владимир Платонович. Михаил Ильич еще не сможет понять, для него все еще свеженькое. Не приелось. — Он пригубил рюмку и тотчас отставил ее. — Я в район из областной прокуратуры просился. Там был в гражданском отделе помощником, здесь — самостоятельный. Думал, произойдет что-то — и сразу вырасту в глазах у всех, у себя… Понимаете, проявлюсь!.. А ничего не происходит.

Он вдруг поднялся и сказал:

— Мне пора, — и стал прощаться и на прощание снова поздравлять молодых.

Дорогу домой — тогда, после свадьбы, — Шарифовы выдумали подлиннее. Они пошли сначала в противоположную сторону, потом по соседнему проулку. Увязли в сугробе и вернулись как раз сюда, на главную улицу Белоусовки, по которой брел сейчас в одиночку Владимир Платонович.

Они ходили одни, никем не тревожимые; только утонувший в своем тулупе однорукий сторож у раймага дважды окликал Шарифова, просил прикурить.

Надя шла тогда медленно, бережно. Она очень боялась оступиться, споткнуться. Не шла, а будто несла себя. И все себя оглядывала: не слишком ли изменилась ее фигура? Накануне она снова переставляла пуговицы на пальто.

Тропка вдоль домов была узкая. Владимир Платонович то шел сзади, то по сугробам, припадая на ногу, обгонял жену и, отбежав, смотрел, как идет она к нему тяжело и осторожно. Он словно все время прислушивался к тому, что внутри нее.

Они же не знали, кто родится. Не знали даже, кого им хотеть. Будущего ребенка называли «Кроха». «Кроха» — это мог быть мальчик и могла быть девочка.

Шарифов лепил снежки и метал их высоко, в луну. Тугие шарики сшибали иней с тополиных верхушек. Иней подхватывало ветром, несло на Надю, на Владимира Платоновича. Надя вся серебрилась — от валенок до кудряшек из-под шапочки.

Шарифов сказал:

— Все к черту! Хочу необыкновенного. Ты в инее — как из сказки. Одно необыкновенное есть. Ты родишь мне девчонку. Кудрявую. Толстую. Четыре шестьсот… Она будет белобрысой. Неизвестно в кого, но хочу белобрысую. Она будет самой красивой, как ты сегодня. И я тоже что-то сделаю…

Надя засмеялась:

— Тебя прокурор довел.

Шарифов посерьезнел:

— А я-то вправду. Все будет по-другому. И обо всем нужно думать сейчас. Кроха должна знать, что отец у нее не просто серая медицинская пехтура. — И он швырнул новый снежок в луну.

Кажется, они стояли вот на этом месте.

…А родился у них Витька.

И жизнь вдруг пошла под откос.

Шарифов остановился поодаль следователя. Ему было очень тревожно. Только Евстигнеев знал, что может быть дальше. Знал и мог сказать. Но спросить его об этом Шарифов не мог. А следователь курил, и думал о чем-то, и не видел Шарифова. Или делал вид, что не видит.

В больницу Евстигнеев пришел к шести — к началу вскрытия. В морге он стоял и морщился. Ему, видно, редко доводилось бывать на вскрытиях. Шарифов иногда поглядывал на него. Лицо у следователя было хмурое, сосредоточенное и вроде бы даже злое.

Когда пришли из морга в кабинет, судебный медик сказал:

— Подобный случай был полгода назад. Кажется, в Ярославле. По-видимому, доза значительно выше смертельной. Окончательно химики скажут.

Хирург из областной больницы погладил эксперта по плечу:

— Но у нее же не атрофирована вилочковая железа — статус тимико-лимфатикус. Характерна повышенная восприимчивость к токсическим веществам. Обычно, коллега, в таких случаях врач всегда считался невиновным.

— Это не вам определять! — резко сказал Евстигнеев.

Эксперт глянул на следователя удивленно и ласково:

— Не волнуйтесь, я буду вполне объективным и укажу в акте судебно-медицинского исследования и состояние вилочковой железы, и данные химиков о концентрации дикаина в тканях… Статус тимико-лимфатикус учитывается, коллега, при смерти от наркоза. Это — не тот случай.

Он стал укладывать в чемоданчик записи и банки с притертыми крышками, где плавали в бесцветной жидкости кусочки тканей, взятых на исследование.

— Мы сейчас же двинемся? — спросил он инспектора облздрава, приехавшего вместе с ним.

Шарифов понял, что судебный медик не хочет вести лишних разговоров. Инспектор кивнул растерянно: «Да, да, сейчас…» — и сказал с виноватой улыбкой не то эксперту, не то Евстигнееву:

— Доктор Шарифов талантливый организатор и прекрасный хирург. Да. Очень. Мне самому привелось у него оперироваться.

Это на самом деле было. Инспектор приехал и все восхищался, какой порядок Шарифов навел за полгода, хотя всех-то дел — ремонт, да кошек выгнали, да чистоту завели. А потом у инспектора закровоточила язва, да как! Шарифов собрался вызвать самолет, профессора. Больной сказал неожиданно:

— Вы сами будете оперировать? Я вам верю, коллега.

Раньше, в городе, в ординатуре, Шарифов сделал всего три резекции желудка — и все с сильным ассистентом. Когда надел перчатки, ощущение было такое, словно он прыгает с железнодорожного моста «солдатиком» в реку, как в детстве. А получилось хорошо, хоть он и не был так опытен, как сейчас, когда все наоборот получилось — хуже нельзя.

Евстигнеев снова резко сказал — уже инспектору:

— Каким он был, вы напишите в характеристике, и суд учтет. — Он понял, что сказал слишком резко. Замялся. — Товарищ Кумашенская! Я должен сегодня допросить кое-кого. Удобнее здесь, в больнице. Где можно расположиться?

— Можно в ординаторской, можно здесь, в кабинете. Пожалуй, здесь удобнее: телефон есть. — Кумашенская была очень предупредительна.

Эксперт взял свой чемоданчик, и Евстигнеев тотчас стал раскладывать на столе бумаги из планшета. Он говорил, листая блокнот:

— Значит, сначала вас… Так, Кумашенская… Затем медсестру Бурмистрову Клавдию… санитарку Агееву… и еще раз… гражданина Шарифова.

Владимир Платонович вздохнул, когда Евстигнеев так назвал его.

— Может быть, я выскажу кое-какие соображения, — сказал хирург из областной больницы.

Следователь отрезал:

— Соображения нас не интересуют. А на операции вас не было, опоздали. — Весь его вид говорил, что всем пора уже уходить из кабинета и не мешать ему, Евстигнееву, заниматься своей крайне неприятной работой.

Все вышли. Кумашенская послала за Клавой и тетей Глашей и вернулась в кабинет.

Инспектор бережно поддерживал Шарифова под руку, словно родственника на похоронах. Он говорил очень обычные вещи, что, может быть, все обойдется, хотя следователь, кажется, из ретивых. А Владимир Платонович подумал, что у Евстигнеева появилось в тоне что-то такое, чего не замечал он ни раньше, ни даже на дневном допросе, и, конечно, дело дойдет до суда. Евстигнеев помянул про суд не случайно.

У машины инспектор замялся и сказал, что его просили передать, чтобы Шарифов, пока все это не кончится, не работал в стационаре и ни в коем случае не оперировал. Отпуск, конечно, откладывается. Хирург временно есть, а административные дела у Кумашенской.

Ему это было действительно очень неприятно говорить. Шарифов усмехнулся и сказал инспектору успокаивающе:

— Ну, бросьте… Я ж понимаю…

Он сидел потом на крылечке. Кумашенская вышла в сумерках. Спросила:

— Ждете?

— Жду.

— Ну, ждите, — сказала Кумашенская. Постояла и пошла.

Появились звезды. Небо совсем почернело. Звезд было много. Ярких. Далеких. Шарифову вдруг почудилось, что и он висит в пустоте, потеряв земное притяжение.

Он думал, что кто-нибудь расскажет ему, о чем говорил следователь, допрашивая. Но Кумашенская ничего не сказала, будто он посторонний, а Клава вышла с другого крыльца.

Шло время. Много прошло. Он думал, что вот, собственно говоря, из-за него умерла больная. Бывало, что больные умирали. Такая профессия. Каждый раз, когда умирали, было очень горько, и тогда судорожно перебирал в памяти все, что сделал, чего не сделал, и искал, как можно было бы помочь. И коль вдруг приходило в голову, что, мол, если сделал бы так-то и так, и, может, жил бы человек, становилось тяжко. А сейчас — еще хуже, сейчас совсем другое.

А раз другое, — значит, тюрьма. Вот столько работал и столько сделал. Больницу поднял. Люди ходят вылеченные. А теперь — тюрьма. Сначала возьмут подписку о невыезде, потом отведут с двумя милиционерами. Он видел, как водили арестованных из милиции в Белоусовский суд. Их остригали наголо и, когда вели, приказывали держать руки сложенными за спиной. Вот так поведут. Много людей встретится, будут смотреть с любопытством: «Доктора ведут». Кумашенская взглянет как на постороннего. Она будет главным врачом, ей незачем якшаться с арестантами. Встретится Семеныч. Волобуев. Скажет: «Возьми моего табачку», а милиционеры не разрешат взять. Он Семеныча спас. И еще многих спас: парня с почкой, лопнувшей от удара бампером сбившей его автомашины; инспектора; женщин, которым кесарево делал; на фронте спасал; здесь — полторы тысячи операций… и он еще не видел Витьку. Если посадят, все равно ничего не воротишь. Вдовина мертва. А почему должны обязательно посадить? И он вдруг понял то, что раньше как-то подсознательно ощущал: следователь не нашел пузырька с трехпроцентным, он куда-то делся. А куда?

Он вздрогнул: тетя Глаша, операционная санитарка, тронула его за плечо, поманила в сторону, оборачивалась ей окна, на открытую дверь крыльца, торопливо шептала:

— Вы не говорите про пузырек. Лидушка его выбросила. За что сидеть-то вам? Женщину эту не воскресят, если вам сидеть. Он подождать вас просил, Лидушкин-то прокурор. «Бумаги, — говорит, — все перечитаю и в город позвоню». Мне не велел с вами разговаривать.

Ушла. Шарифов не стал вновь садиться. Все мышцы занемели. Долго и нетвердо прохаживался по траве. Поглядывал на окно кабинета. Евстигнеев сначала говорил по телефону, а потом просто сидел и все не звал.

Шарифов разглядел циферблат часов — было уже больше двенадцати. Он хотел сказать следователю, что хватит морить ожиданием. Но все продолжал ходить по траве.

Еще много времени прошло. Следователь вдруг распахнул оконную раму и позвал к телефону:

— Вас. Москва.

Пока Шарифов говорил с Надей, он укладывал в планшет бланки протоколов. Он оставил на столе только один, очень маленький — в четвертушку — бланк.

Когда Владимир Платонович положил трубку, Евстигнеев протянул этот бланк:

— Прочитайте и подпишите. Это об аресте. Приказало начальство.

Шарифов подписал.

— Я вас сам препровожу, но допрашивать больше сам не буду. Я вынужден отстраниться от ведения дела. В нем замешана моя законная супруга. — Евстигнеев говорил все это с трудом, глаза у него были будто после долгой бессонницы. — Послезавтра приедет Куликов из областной, он примет дело к своему производству.

Он отвел Шарифова в раймилицию и препоручил дежурному по отделению, отдав ту небольшую бумажку, которую Шарифов перед этим подписывал. Когда следователь ушел, дежурный прочитал ее несколько раз.

— И как это вы, Владимир Платонович, такую статью заработали?

— Какую?

— Да сто тридцать девятую… Убийство по неосторожности или при превышении пределов необходимой обороны.

Он сказал, что обыскивать доктора ему не очень удобно, и попросил, чтобы Владимир Платонович сам вынул все из карманов для осмотра, сдал документы и часы. Повздыхал. Позвонил начальнику. Начальник вначале ругался, что его разбудили, а потом разрешил поместить Шарифова не в камеру, а в какой-то пустой кабинет. Там Шарифов пробыл всю ночь, а утром в отделение пришел маленький прокурор и спросил, почему арестованный на особом положении. Однако в камеру Шарифова так и на перевели и через сутки отпустили, заставив подписаться под другой бумажкой, на бланке уже не районной, а областной прокуратуры, с заголовком «Об изменении меры пресечения».

За эти сорок часов ареста Шарифов не спал совершенно и все время пытался определить, сколько же времени прошло. Мысли от бессонницы путались, в голове все настолько смешалось и мельтешило, что он позднее не мог припомнить, о чем думал эти сорок часов. Только одно всплыло — вертелась у него там какое-то время мысль: не разбей Надя эфирницу, когда оперировали Волобуева, не было бы всего этого…

Глава шестая

БОЛЬНОЙ ВОЛОБУЕВ

Когда Шарифов согласился оперировать Семеныча, ему пришлось изрядно поломать голову над тем, кого поставить ассистентом. Без ассистента за такую резекцию приниматься не стоило. Кавелина снова хворала, а Надя уже не могла простоять трех-четырехчасовую операцию у стола, и он решился — поставил ассистентом Мишу.

Он прежде изредка брал его в помощники, если требовались лишние руки, но на третью роль только. Здесь все было серьезней, и ждать нельзя было. Все дни, что были перед этой операцией, — старика надо было поддержать все-таки, кровь перелить хоть два раза, — Шарифов не давал рентгенологу покоя. Что бы ни случилось — аппендицит или пустяковая рана, на которую нужно наложить три шва, — Владимир Платонович вызывал Мишу с приема или поднимал ночью с постели. Он заставлял его обрабатывать раны или помогать на операции, которую в другом случае сделал бы с сестрой. Раза два, когда операция был несложной, Шарифов даже менялся с Мишей местами и ставил его справа, как настоящего хирурга.

Закончив оперировать, Шарифов совал рентгенологу длинную мокрую шелковину и требовал, чтобы он учился быстро завязывать узлы, которыми перетягивают кровоточащие сосуды. В ординаторской Миша перебрасывал скользкую нить через дверную ручку и вязал узлы в мокрых резиновых перчатках, как это приходится делать на операции. У него теперь всегда были в кармане нитки, и Миша остервенело вязал узлы и за обедом, и в Доме культуры, ожидая киносеанса.

Семеныча переложили с каталки на операционный стол, и Миша начал протирать бензином кожу на его животе. Шарифов взял у Лиды стерильное полотенце, чтобы вытереть вымытые руки, а Надя стала наливать эфир в толстостенный стакан-эфирницу от наркозного аппарата.

Сладкий, приторный запах ударил в нос. Голова закружилась. Эфирница глухо треснула о кафельный пол.

В операционной сделалось душно, как под наркозной маской.

Лида охнула. Больше никто ничего не сказал. Говорить было нечего: новой эфирницы тогда нельзя было достать даже в Москве. Санитарка подбежала с тряпкой, быстро затерла лужу и понесла осколки прочь.

Шарифов спросил:

— Сможешь дать наркоз обычной маской?

— Нет, — ответила Надя. Она сидела на табурете, бледная. — Только наливать его стала — и дурно сделалось… Когда обычной маской, я и здоровая еле терплю запах. А сейчас совсем не могу.

— Придется отменить операцию. — Шарифов сказал это тихо. Сказал и, неизвестно уже для чего, машинально продолжал вытирать стерильным полотенцем руки: сначала пальцы, потом кисти, затем запястья и предплечья.

Семеныч приподнялся на столе.

— Нельзя отменять… операцию-то… — Голос был сиплый, а лицо у старика, и, так серое от болезни, стало совсем землистым. — Никак нельзя, Платоныч. Последняя надежда, Платоныч… Сколько ждал-то…

— Наркоз дать некому. Надежда Сергеевна не может. Трудно ей сейчас… Не в форме она.

Шарифов бросил полотенце в таз и протянул руку. Лида стояла и смотрела в одну точку, на инструментальный столик. Он сказал:

— Лида!..

Сестра непонимающе взглянула на руку, потом засуетилась и наконец подала салфетку, смоченную в спирте.

Протирая руки спиртом, Шарифов подошел в Семенычу.

— Давай до завтра отложим. Сейчас все заняты. А завтра кто-нибудь даст наркоз обычной маской.

Старик упрямо замотал головой:

— Нет, Платоныч. Как хочешь, нет! Хоть под местным, хоть живьем режь. Я и часа не прожду. Не уйду я со стола, Платоныч. Хоть силом, не уйду.

Шарифов кашлянул. Запах эфира все стоял в операционной.

— Смотри, дед, трудно придется.

— Один конец. Только не уйду я.

Владимир Платонович сказал, чтобы подали новокаин.

С этим пациентом Шарифова связывали особые отношения. Начинать в Белоусовке было очень трудно. Пациенты — кто чувствовал силы одолеть дорогу — требовали, чтоб их отправляли в город, за сто километров. Раисе Давыдовне доверяли. Кумашенской доверяли. Анфимскому — нет. А Шарифова не знали и относились к нему с опаской, и Семеныч был первым настоящим его пациентом.

Он появился дней через десять после того, как закончили ремонт в корпусе. Потолкался в амбулатории, на прием не пошел, долго бродил по двору. Под вечер остановил во дворе Шарифова, покряхтел, оглядел его гимнастерку, спросил:

— Вы военный?

— Да, был военный.

— Ладно… При Анфимском я боялся грыжу резать, а у вас попробую…

На операционном столе Семеныч повертелся, улегся поудобнее, расправил усы и сказал степенно:

— Ну, доктор, с почином вас…

Две деревни ходили справляться о нем. Случись какая-нибудь мелочь — чуть-чуть нагноился бы после операции шов, — и все прахом…

Семеныч после той — первой в Белоусовке — операции, гордый собственной храбростью, все хвалил Шарифова и даже показывал кой-кому из мужиков идеально заживший шов, для чего ему приходилось, конечно, расстегивать штаны.

И Шарифов чувствовал нежность к говорливому деду. А Семеныч все беседы на сельсоветском крылечке в Ахтырке — он работал там сторожем — обязательно переводил на больничные дела, хвалил порядки, заведенные теперешним главным врачом, а потом хвалил новое здание и глазную докторшу, жену Шарифова. Если старик оказывался в Белоусовке, то обязательно заходил в больницу: Богданова сообщала ему здешние новости. Он не прочь был перекинуться словечком и с Владимиром Платоновичем, но совестился отрывать его от дела.

Когда у Семеныча начались нелады с желудком, он обратился к терапевту — к Кумашенской. После рентгена Кумашенская — она была очень осторожна и осмотрительна — тотчас отправила его на консультацию. В городе Семеныча сразу положили в стационар, делали анализы, опять просвечивали рентгеном. Перевели из терапевтического отделения в хирургическое, снова делали анализы. А когда старику стало хуже, палатный врач назначил уколы морфия.

Про операцию палатный врач ничего не говорил и вообще толком не объяснил насчет болезни.

Семеныч нервничал. И наконец упросил санитарку, душевную женщину, у нее еще брат женился на ахтырской жительнице, узнать, чем же он все-таки болен. Пусть это будет самое страшное, только бы знать. Если ему умирать, он лучше поедет домой и умрет дома и хоть успеет перед этим кое-что сделать для своей старухи.

Санитарка пошепталась с дежурной сестрой и сказала ему что-то невнятное, но Семеныч понял: домой ехать нужно.

Через неделю Владимир Платонович получил от областного онколога извещение о неоперабельном больном Волобуеве И. С., семидесяти двух лет, из села Ахтырка, за которым нужно установить диспансерное наблюдение и при нарастании явлений непроводимости пищевода произвести ему операцию — гастростомию, то есть подшить к брюшной стенке желудок и сделать отверстие для кормления через зонд.

Волобуевых в Ахтырке было полдеревни. Вечером Шарифов встретил ахтырского сторожа в больничном дворе. Шарифов очень спешил — собирался поехать по делам в город. Он сказал:

— Слушай, Семеныч, у вас там один Волобуев, недавно из областной больницы выписался. Пусть зайдет ко мне через пару деньков. Он сам-то ходит?

— Ходит, — сказал Семеныч. — Еще ходит. Видишь?

Он сказал это надсадно, и Шарифов чуть было совсем не забыл об ожидающем его прокуроре. Прокурор тоже собирался в город на маленьком прокуратурском «Москвиче» и обещал подвезти Владимира Платоновича. Шарифов потащил старика к себе домой и, с тоской глядя на его растрепанные усы, слушал Семеныча. А тот с какой-то уже привычной, чуть безразличной горечью рассказывал, что кормится теперь только чаем да сахаром. Другая пища не проходит, а чай проходит; и сахар, когда растает во рту, проглотить можно.

— А что это за пища, — рассуждал Семеныч. — Никудышная пища. Старуха говорит: «Ты б к попу пошел либо к бабке авдонинской». Чего идти-то! Углей этих бабкиных у меня и в своей печи хватит… Может, вырежешь, Платоныч… — старик замялся, — его…

Шарифов вспомнил, как старухи в освобожденных деревнях не называли противника ни «немец», ни «фриц», а говорили «он…», «его...», «его не пустите обратно?».

— Удачи не будет, — зашептал Семеныч, — так я любую расписку тебе дам… А удача будет — пан! И ты пан, и я пан!.. Хоть и за семьдесят, жить-то хочется…

— Полноте, — вмешалась тогда Надя. Голос у нее был профессионально успокаивающим, лживым. — Полноте. Может, у вас совсем другое…

Семеныч глянул на нее и вдруг усмехнулся так мудро и страшно, что Надя больше ничего не говорила.

…Лида приготовила уже шприцы. Санитарка показала этикетку на бутыли и налила новокаин в подставленную стерильную банку. А Шарифов все еще прикидывал: наркоза нет, для спинномозговой анестезии ничего не готово… Только местная. Больше ничего не остается. Лучше отменить… Но Семеныч смотрел на него, и взгляд этот завораживал, приказывал, и Шарифов начал ту операцию, прекрасно понимая, что исход ее, выражаясь языком консультантов, «неясен».

Он вскрыл брюшную полость, стал обкладывать рану полотенцами и вдруг задрожал легонько от радости: метастазов не было. Опухоль ощущалась высоко, почти под самой диафрагмой. Большая, бугристая, плотная. Он подумал: «Наверное, аденокарцинома. Она долго не дает метастазов».

Миша прилежно подхватывал нити, быстро завязывал узлы, он хорошо помогал. Но Семеныч уже начал стонать.

Такую резекцию под обычной новокаиновой анестезией делать трудно, невозможно! Операция нетипичная. Почти весь желудок — прочь.

Вначале он боялся браться здесь за большие операции. Первую в Белоусовке сделал инспектору облздравотдела.

Но у него все было абсолютно типичным… Шарифов оперировал под новокаином. Наркозный аппарат появился потом. Его помог получить инспектор.

По неопытности он долго тогда примеривался, как подшивать кишку к желудку. Больной заметил заминку, решил, что было что-то очень сложно, и называл Шарифова после этого «кудесником». Что бы он сказал, увидев, что кишку приходится подшивать почти к самому пищеводу?..

Семеныч стонал все громче, а потом тише и тише. Шарифов крикнул:

— Переливайте кровь!

Все. Осталось зашить брюшную полость. И тут стали прорезаться нитки: ткани дряблые, старик истощен, и все-таки семьдесят лет.

Он закричал на Мишу, когда у того в руках лопнула шелковая лигатура:

— У тебя руки как у палача! Не дергай! — Поднял голову. Из ампулы, вставленной в штатив, кровь капала в вену. — Какой пульс?

— Сто десять, — ответила Надя.

— Да скорее же!

Семеныч совсем затих. Серое лицо. Капельки липкого пота. Вот оно — шок. Этого тоже боялись в областной, когда не хотели оперировать.

— Грелки. Сердечные… Спирт в вену! Десять граммов спирта, двадцать глюкозы…

…Когда попал в медсанбат, назначили в госпитальное отделение. Он запросился в операционную.

Брегман, суховатый, маленький, спросил:

— Хочешь хирургом стать? Твердо?

— Твердо.

— Если через год останешься в живых, будешь хирургом, — сказал Брегман и перевел из госпитального, но не в операционную, а в приемно-сортировочное, в ПСО, быстро осматривать поступающих раненых и решать: «в операционную», «в перевязочную», «в шоковую», «в первую очередь», «во вторую», «в третью».

Через полгода Брегман спросил:

— Жив? Начал понимать что к чему?

— Начал, — сказал Шарифов.

Подумал: наконец-то. А ведущий перевел его в шоковую палату — выхаживать самых тяжелых. Переливать кровь, спирт, физиологический раствор. Считать пульсы — нитевидные, частые… Многим не удавалось помочь. У них были такие же серые лица, как сейчас у Семеныча. А после шоковой ведущий все же продержал его месяца три в госпитальном.

…Спирт ввели. Старик шевельнул веками. Плохо дышит. И пульс скверный.

— Головной конец опустите!

Опустили.

Сбросил перчатки.

— Спирт… Скальпель… Приготовьте левую руку. Миша, приладь тонометр к ампуле с кровью.

Когда кровь стали накачивать под давлением в плечевую артерию, Семеныч открыл глаза. Губы порозовели. Он прошептал что-то…

— Что? — спросил Шарифов.

— Нельзя ему говорить, — сказала Надя.

Но Семеныч заговорил. Он спросил Шарифова:

— Посмотрел да зашил… или отрезал рак-то?

— Отрезал, — сказал Шарифов. — Вон в тазу лежит. Молчи!

— Молчу, — прошептал старик. — Слышишь? Молчу!

…Семеныч поправился. Только шов зарастал скверно. Старика пришлось перевести в гнойную палату. Он даже ворчал, что лежит уже второй месяц. Пора бы и домой.

Когда наконец выписался и стал, прощаясь, благодарить, Шарифов вдруг сказал ему:

— Благодари Брегмана. Был такой хирург.

Семеныч важно кивнул.

Надя добавила веско:

— Это учитель Владимира Платоновича. Замечательный был человек, хотя многие недолюбливали.

— Он сердитый был? — спросил Семеныч.

— Сердитый.

— Это хорошо… А вы ребеночка скоро ждете?

Надя покраснела.

— Скоро… Я в Москву на днях уезжаю. Чтобы первое время побыть там. Там удобнее, и там мама.

— Это правильно, — сказал Семеныч. — С ребеночком хлопотное дело-то. Счастливо вам. А мне — одно только: чтоб этот рак меня не заел.

…Еще одно, более давнее, воспоминание было у Шарифова связано с Семенычем. Странно иногда получается: вокруг какого-то человека, который тебе ни родня, ни друг закадычный — просто добрый человек, — начинает накручиваться целый клубок твоих событий.

Они виделись со стариком в тот вечер, когда Шарифов наконец решился сказать Наде все: мол, либо так, либо так.

Днем его вызвали в дальний сельский роддом за Ахтыркой. Переправляясь на обратном пути через речушку, он ввалился с конем в омут. Конь, естественно, вел себя мудрее, чем седок. Он чуял, что Шарифов гонит его не туда, куда надо. Он артачился, храпел, бил задом. А крупные капли дождя стекали с кепки за ворот шинели, и Шарифов зло хлестал мерина по крупу, по голове гибким ивовым прутом. Прут сломался, но в эту минуту конь замотал головой, заржал и шагнул в воду. Огни деревни на другом берегу вдруг подпрыгнули. Перед лицом взметнулась и запенилась вода. Шарифов окунулся по грудь. Стремена он потерял и крепко сжал лошадиные бока ногами, готовясь спрыгнуть и поплыть, если Ландыш выдохнется. Противоположный берег казался далеким, а потом сразу взмахнул ветвями у самого лица. Конь споткнулся о корягу, и поверхность реки начала опускаться. С лошадиного брюха и отяжелевшей шинели звонко потекла обратно в реку вода.

На берегу Шарифов соскочил с седла и испугался — ему показалось, что Ландыш охромел, и сразу подумал: раз они у Ахтырки, нужно к Семенычу, тот разберется — и пошел к сельсовету и с трудом растолкал Семеныча, уже совершенно одуревшего от сна. Уж очень уютно было ему на тулупе, разостланном в сельсоветских сенях.

— Кто?.. Зачем?.. — бормотал он сначала, хлопая себя по карманам. — Носит ночью!

Потом нашел спички, посветил, узнал, заохал. Шарифов объяснял сбивчиво, как не нашел впотьмах брода, как Ландыш упрямился:

— …Вот и въехал. Обидно. Речку эту куры вброд переходят.

— Не говори: мелкая-то мелкая, а летось милиционер чуть не утоп. Тоже верхами, — ответил старик. — Не шел, значит, Ландыш? Умной мерин у тебя. Конь известный, он раньше-то исполкомовского рысака обгонял.

Он все знал. Про всех. Даже про всех лошадей.

Домой к нему Шарифов не пошел, хотя Семеныч заманивал его скляночкой, содержимое которой было настояно на зверобое собственноручно. До Белоусовки рысью не более получаса, а со скляночкой они бы засиделись долго. С ногой у Ландыша, по словам Семеныча, ничего страшного не было — ушиб, наверно, о корягу (передохнув, мерин и хромать перестал). Пока Шарифов в сельсовете выжимал шинель, гимнастерку, брюки, старик принес ему пару своего чистого полотняного белья. И пока Владимир Платонович переодевался, только спрашивал коротко:

— В Мятлеве был?

— Да.

— Живот резал?

— Живот.

— Женить тебя надо… Тебе тридцать пять есть?

— Тридцать третий, — ответил Шарифов.

— Вот видишь. В самый раз. И осядешь сразу на одном месте. Ночью надо при жене состоять.

— Не думаю, что удастся мне осесть, — сказал Шарифов. — Дело такое. Все-таки придется и в больнице ночью… и ездить. И потому, наверное, мне жениться не следует.

— Ты со мной не криви, — сказал Семеныч. — Все кругом говорят, что у тебя глазная докторша есть. Аккуратная такая чернявая девица. Видел я ее. Очки подбирала. Она, говорят, вначале все домой хотела. А теперь обвыкла. Да и ты на пути. Мужики-то, они сейчас дорого ценятся. А ты человек самостоятельный.

Ко всему, что произошло у них с Надей через два часа, этот разговор прямого отношения никак не имел. Но потом Шарифов не раз вспоминал сельсоветскую комнату в Ахтырке, освещенную лампой-«молнией», и сторожа, и запах крепкого его самосада, и лужи на полу, и незатейливые Семенычевы рассуждения.

Глава седьмая

КУЛИКОВ ИЗ ОБЛАСТНОЙ

Когда его выпустили из милиции, он вернулся домой и заснул. Он очень был рад, что никого не встретил ни по дороге, ни на больничном дворе и мог сразу лечь и заснуть. Через час — он это понял после долгого разглядывания циферблата часов — его разбудила Кавелина.

— Вы очень крепкий, Володя. — Раиса Давыдовна первый раз за все годы назвала его по имени. — Вы очень крепкий. Смотрите, как вы спали. Год могли проспать.

Она сунула в рот таблетку из жестяного цилиндрика.

— А меня уже вызывал следователь из области. У него пижонские усики, но человек серьезный. Он говорил со всеми, даже с теми, кто ничего про операцию не знает… Володя, говорят, что Лида все ужасно запутала. Она хочет в тюрьму вместо вас. Она говорит, что случайно наклеила на пузырек не ту этикетку и сама подала вам дикаин. А Клава и Глаша, видно, бормочут невнятное, надеются, что с Лидой ничего не случится, раз ее муж следователь. Это она им вбила в головы…

У Куликова из областной прокуратуры действительно были пижонские усики. Он почесал их карандашом и спросил:

— Вы в городе на Троицкой жили? Я фамилию помню.

— На Троицкой.

— Мы с вами дрались в детстве. Вы хорошо дрались. Я Егорка с Нижегородской улицы. Помните?

— Вспомнил, — сказал Шарифов. — У вас голуби были замечательные. Польские.

Куликов кивнул.

— Дрянное у вас дело. Вы не хотели, конечно, а после женщины теперь девчонка — сирота. У вас сын есть. Вы должны понять… Запишем?

— Пишите.

Куликов стал читать ему вслух показания Лиды и тети Глаши. Переписывал их в новый протокол.

Шарифов спросил:

— Судебно-химическое исследование сделали? Акт есть?

Куликов ответил, что еще не получил.

Шарифов подумал: «Вдруг концентрацию дикаина найдут маленькой? И действительно все из-за вилочковой железы?»

— Я ничего сейчас не буду говорить и подписывать. Я не спал двое суток.

Куликов ответил:

— У вас обвинение-то теперь не в убийстве, это здешние накрутили. Теперь по сто одиннадцатой — преступная халатность. Вводили, не зная, что вводите. Вас трясти нужно было, если бы и не случилось ничего.

Шарифов промолчал. Куликов снова почесал свои усики и стал листать папку дела. За два дня и сегодняшнее утро папка стала пухлой. Впрочем, бланки протоколов были на очень толстой бумаге.

— Вас тут любят. Вот райком, например, обычно в такие дела не вмешивается… Конечно, не все любят. Есть люди — плохо о вас говорят. Но это бывает. Главное, человек погиб. Поняли? А почему получилось?

Шарифов не ответил.

— Мне все нужно знать, — сказал Куликов. — Может быть, что-то случилось? Говорят, вы были взволнованы и кричали перед этим.

Шарифов молчал.

— Мне один хирург спас ногу, — сказал Куликов. — Я очень уважаю хирургов. Может быть, знаете: его фамилия Пряхин.

— Михаил?

— Нет. Николай… Кажется, Николай Федорович. Но вот если бы он так… Вы не думайте про Евстигнеева. Про него здесь говорят: «Служака». Но я бы и Пряхина отдал под суд. Молюсь за него десятый год, а отдал бы… Девчоночка-то сирота! Говорите всё.

Шарифов молчал.

— Не поняли?

— Мне еще не все видно. Будет акт экспертизы, скажут, что доза смертельная, тогда — другое. Евстигнеева, конечно, ни при чем. Не знаю, зачем она все запутала.

— Любит вас.

— Бросьте! — зло сказал Шарифов. — Что это вы мне приписать вздумали?

Куликов махнул рукой:

— Ничего вы не поняли. Даже не поняли, каково мне так вот разговаривать. Нам бы про голубей вспоминать за столом, про польских. И хирургов я очень уважаю. У Евстигнеевых из-за вас жизнь разламывается. Мне никто ничего не говорил. Просто вот женщина сидит на этом стуле и требует, чтоб ее вместо вас под суд. Хитрит, юлит и себя оговаривает. А вы человек порядочный. Вы не хотите ее под суд. И сами не хотите. Никто не хочет… Ладно! Акт у меня будет в пятницу. Я вас по телефону вызову в облцентр.

…Шарифов не работал. Старался никому на глаза не попадаться. Из дому уходил, чтобы не приходили и не звали обедать. А то либо Кавелина, либо Миша с Лелей старались проявить о нем заботу. Вот Лиду и Кумашенскую он не видел.

В задней комнате местной чайной, где он столовался, встретился ему маленький прокурор.

Поздоровался первым. Присел, даже предложил пива.

— Это ужасно получилось. Очень жалко. Хорошо, что областное начальство обвинение переквалифицировало как халатность. Но, по-моему, есть все-таки и состав для «убийства по неосторожности». Санкция обеих статей одинаковая — до трех лет, — но дело выглядит более существенным. Вы поймите, такая у нас работа. Я ведь ничего не имею лично против вас. Ведь мы с вами раньше были вполне в нормальных отношениях.

Куликов из областной оказался точным. Он вызвал Шарифова для допроса, как предупреждал, в пятницу.

На автобусной станции в городе Владимира Платоновича встретила мать. К ней специально заходил инспектор облздрава. Он посоветовал взять хорошего адвоката Петюшкина, который выступал в суде, когда инспектор разводился с женой. Мать хотела, чтобы Шарифов пошел к адвокату еще до разговора в прокуратуре.

Петюшкин был лысый черноглазый здоровяк с казацкими усами и круглым добродушным лицом. Он сказал, что к нему обратились рано, так как дело еще не передано в суд.

— Но все же, доктор, — адвокат протянул руку, — о вашем несчастье вообще-то у нас было слышно. И такого клиента защищать приятно. Клиенты ведь у нас разные. — Он не без кокетства ухмыльнулся из-под усов. — Сегодня я выступаю по курьезному делу. Если прокуроры не задержат вас слишком долго, спуститесь в том же здании на второй этаж, в облсуд. Там сегодня процесс. В этом зале вам придется побывать потом, к сожалению, не в качестве зрителя.

Куликова на месте не оказалось, он срочно выехал на происшествие. Шарифов спустился на второй этаж.

Там был полон не только огромный судебный зал, а и коридор, и даже лестничная площадка. Особенно много было старух в теплых платках или вдовьих накидках из черных кружев. Пройти в зал было невозможно, но вдруг кто-то подхватил Шарифова под локоть. Он повернул голову и увидел довольное лицо Петюшкина.

— А! Заинтриговался, доктор!

Милиционеры раздвинули толпящихся, и снизу по лестнице провели арестованных — худенького грустного мужчину и плечистого бородача с длинными волосами.

— Быстро за ними, — сказал адвокат. — Иначе доберемся без единой пуговицы. — Он кивнул на плечистого: — Мой клиент. Иерей Анисим Архангельский. Любите и жалуйте! — Петюшкин хохотнул.

Плохо одетая старушка, высунувшись из-за милиционера, прошипела худенькому арестованному:

— Подвел батюшек-то, анчихрист! Бес ты есть! Бес! Святых людей попутал!

Шарифов ничего не понимал. А Петюшкин увлекал его за собой. Арестованных провели на переднюю в зале скамью с высокой спинкой, громоздкую, как на вокзалах. Там уже сидели четыре тихих на вид старичка, тоже с длинными волосами и бородами. Тотчас кто-то сказал: «Встать!»

Поднялись обвиняемые, зрители, адвокаты, женщина-прокурор. Петюшкин замер в проходе, блестя лысиной. Судьи опустились в кресла с высокими спинками. Люди в зале тоже стали садиться. Петюшкин провел Шарифова к адвокатским местам, и юноша с университетским значком, адвокат-стажер, уступил ему полстула.

Председатель сказал:

— Судебное заседание продолжается.

Судили пятерых попов и инспектора финотдела.

Попы из разных приходов давали грустному инспектору тысячные взятки, а он снижал сумму подоходного налога. Шарифов попытался прикинуть, каковы же были доходы, собираемые с прихожан, если за снижение суммы налога давали такие взятки. Сразу сбился и бросил. Лучше потом спросить у Петюшкина.

В этот день процесс заканчивался. Подсудимым задавали дополнительные вопросы, и все подводные камни их взаимоотношений были оголены.

Шарифов вдруг заметил, что, в отличие от старух в зале, попы относились к бывшему фининспектору очень спокойно. Он не признавался в совершенном, все отрицал и поэтому был для них неопасным. Зато они что было мочи старались свалить вину на плечистого подзащитного Петюшкина. Их злило, что коллега, передавая фининспектору взятки от них, часть денег клал в свой карман. Один из подсудимых просил суд поиметь в виду, что отец Архангельский «личность порочная вообще и во всех отношениях». С запозданием, посреди какой-то другой фразы своего недруга, Архангельский озорно крикнул со скамьи, что, мол, отец Никифор пил с ним вместе и не то чтоб с экономкой, с прихожанками живет.

Но председатель суда тотчас оборвал его:

— Не выкрикивайте, не нарушайте порядка.

Он сказал это тихо, привычным тоном приказа, и снова стал внимательно и строго слушать, что говорит допрашиваемый поп.

И Шарифову стало не по себе, потому что ему-то придется вскорости быть здесь уже не любопытствующим зрителем, а действующим лицом. И все, что будет говорить он сам и что будут говорить о нем, здесь станут сопоставлять и взвешивать. Для председательствующего все это — обычное. Поерзает на стуле с высокой спинкой, чтоб умоститься поудобнее, и скажет: «Судебное заседание начинается».

Публика… Те же — лысый Петюшкин, и прокурор, и юный адвокат-стажер с университетским значком, которому все удивительно интересно, все внове, как Мише, когда его ставят на операцию. А на скамье этой, словно перетащенной сюда с вокзала, будет он, Шарифов. Может, уже сегодня посадят вместе с высоченным попом, с ворами, которых судили позавчера или завтра будут судить… Да, именно его, оперировавшего и выходившего сотни людей, разных, плохих и хороших, под обстрелом и черт-те где, работавшего без сна… И все произошло, как раз когда только принялась как-то налаживаться, начинаться настоящая жизнь и владение ремеслом, своим делом, которому всю жизнь отдал.

Захотелось вскочить, закричать: «Не смейте! Вот они, вот их жизнь, и вот я, и моя жизнь, и мое дело, без которого я жить не смогу. Не здесь мое место! Не здесь!»

Но он не вскочил и не крикнул. В это время Петюшкин поднялся с места, задел его толстой рукой, которую еле выпростал из-под края стола в теснотище, и сказал!

— У меня вопрос к подсудимому Лаврентьеву.

И Шарифов стал смотреть и слушать.

Самый дряхлый, седенький попик, когда назвали его фамилию, поднялся и стал отвешивать поясные поклоны по очереди — суду, прокурору, адвокатам, конвоирам и публике. Откланявшись, он перекрестился на люстру и сложил на отвислом животе холеные ручки.

Женщина-прокурор отвела взгляд.

— Подсудимый! — Прокурор кашляла за своим столом. Произошло замешательство. Попик ел глазами начальство, как фельдфебель полковника. Петюшкин и сам споткнулся на полуслове. — Подсудимый! — Адвокат сердито дернул ус. — В судебном заседании вы показали, что передавали деньги бывшему фининспектору Вялых только через Архангельского. Так? Отвечайте суду.

Попик закивал головой.

— Вы говорили правду? — спросила женщина-прокурор.

— Правду. Видит бог, правду.

Петюшкин хмыкнул и сказал вкрадчиво:

— На предварительном следствии, Лаврентьев, вы показали, что с Вялых сами вступили в сговор, вначале сами передавали ему деньги, всего шесть тысяч, и только один раз через Архангельского тысячу двести рублей. Так? Отвечайте суду.

— Так, — сказал попик. В тусклых глазах, полуприкрытых веками, вдруг мелькнули зеленоватые огоньки. — Так было! — Он вдруг взорвался: — А когда через Архангельского, то он-то, отец Онисим, половину-то себе! И в писании, и в законах государства одно говорится: «Не укради!..»

И Шарифов подумал, что мир для этого старика разделен на два. На большой и чуждый и на свой — малый. В своем — он законник. В чужом — хоть трава не расти.

— И на предварительном следствии вы тоже говорили правду? — цепко спросила женщина-прокурор.

— Видит бог, — ответил Лаврентьев.

— Как же так? На следствии говорили одно, сейчас другое? — снова спросила она.

Старенький поп молчал. Пальчики замерли на подряснике.

— Говорите, Лаврентьев, — сказал председательствующий. — Где же правда?

Старик горестно глянул на женщину-прокурора.

— Так две правды, матушка, — сказал он со вздохом. — Так оно и есть. Две правды-то!

Председательствующий суда зажмурился. Зал на секунду замер, а потом задрожал. Даже конвойные милиционеры тряслись, судорожно вцепившись в спинку скамьи подсудимых.

Председательствующий объявил перерыв.

— В театр ходить не надо! — басил в коридоре Петюшкин. — Оперетта с пением псалмов! Ну, не так, Мария Григорьевна!

Прокурор вытирала слезы.

— Мне, по-моему, придется сокращать речь. А у вас, адвокатов, положение невыгодное.

— Что поделаешь! — усмехнулся Петюшкин.

— Я не понимаю, — сказал Шарифов, — как вы будете его защищать. Что скажете?

— Во-первых, мне удастся показать суду, что Архангельский виновен не больше того же Лаврентьева, ну хотя бы отпадет несколько эпизодов преступных действий. А говорить? — Петюшкин тяжело вздохнул. — Буду говорить о прошлом. Был когда-то Анисим Архангельский крановщиком. Работал в Кинешемском порту. Даже медаль получил за труд. А потом захотелось пожить за чужой счет — и стал тем, что он есть сейчас. Таковы прошлые заслуги моего подзащитного. К тому же теперь он и сана лишился. Профессии. Я прошу у суда снисхождения.

Шарифов инстинктивно потрогал свой орден: «Обо мне и о попе он будет говорить одно и то же. Только тогда в зале будет, наверное, этот парень Вдовин. Оставит кому-нибудь девчушку и приедет…»

Он спросил про попа:

— А может быть, у него появились какие-нибудь настоящие религиозные настроения, вера?

Петюшкин схватился за лысину.

— Что вы, доктор! У Архангельского?! Если б так, его бы здесь не было…

Сквозь гудящую, спорящую толпу пробиралась к выходу плохо одетая старушка, та, что кричала фининспектору: «Бес! Святых людей попутал!»

Услышав конец фразы Петюшкина, она остановилась и тронула его за рукав:

— Вы скажите мне, гражданин адвокат, что ж это за две такие правды? Вот я в бога верую с детства… — Она дернула медную цепочку на морщинистой шее. Она смертельно устала от виденного. — Мы с дочкой живем. Она в артели работает. Я богу деньги несла, от последнего куска отрывала на храм. А они говорят: «Две правды». И эти тыщи считают…

Старуха отошла нетвердой походкой. Петюшкин ахнул:

— Черт меня возьми! Какой адвокат отказался от защиты! По должности это сделать невозможно. Вот как! Вы что, не будете слушать прения сторон?.. А! Ну что ж, собственные дела важнее…

…В пять он остановился перед дверью с табличкой «Старший следователь». Не хотелось открывать эту дверь.

Кабинет был узкий и длинный. Одна стена фанерная. Большую комнату когда-то разгородили.

Куликов сказал:

— Неудачно получилось. Я приехал в три, мне говорят, вы были. Хотел пойти дело послушать. Следствие-то я вел. Да думаю — вот-вот явитесь. Впрочем, там сейчас прения сторон. Это уже конец. А фининспектор этот так и не раскололся. Не признал ничего.

Он вынул из сейфа папку с делом Шарифова.

— Только акт мне еще не прислали. Что-то получилось с реактивами, они снова поставили количественный анализ.

Владимир Платонович полез в нагрудный карман пиджака.

— Это неважно. Я здесь написал все, как было. Только на маленьких листках. Это почтовая бумага. Я на почтамте писал.

Дом матери был в пятнадцати минутах. Но, выйдя из суда около двух, он зашел на почтамт и написал все, как было, и про пузырек с трехпроцентным раствором, который потом выбросили.

Шарифов написал, что сам выбросил этот пузырек.

Он сидел за большим столом на почтамте, заслоняя свои листки плечами и левой ладонью от рассеянных взглядов соседей по столу, поднимавших головы от открыток и телеграфных бланков. Когда все было написано начисто, зашел в будку телефона-автомата и свинтил с лацкана пиджака свой орден, который носил очень редко.

Идя сюда, в прокуратуру, он ни о чем не думал. Просто смотрел на пыльные липы, на тополиный пух, устилавший мостовую. На веселых людей. Он просто думал, что, если ему дадут три года, Витька уже станет совсем огромным парнем. И в Белоусовку он, Шарифов, вернется на вот таком двухцветном безносом автобусе, какие теперь появились в городе. Такие автобусы через три года станут ходить всюду, их будет полным-полно.

Он раньше все передумал — пока шел к почтамту и писал там.

…Он — врач. И люди, идя к нему, верят, что станут здоровыми. Верят так, как старушка верила в бога. Вдовина тоже верила. Она и думать не могла про его отпуск и не знала, что Кумашенская дрянь человек. Раз выбрал себе такое дело для людей, нечего юлить и искать какую-то вторую правду, чтобы ни за что не отвечать.

Куликов прочитал то, что было написано на листках, и сказал, что завтра Шарифову нужно будет снова прийти. Наверное, ему дадут читать все материалы, подпишут протокол об окончании следствия и направят дело в суд. Куликов стал каким-то очень тихим, когда прочитал написанное.

Шарифов спросил:

— Это у вас называется «раскололся»?

Куликов не ответил.

— А в колонии мне дадут работать врачом?

Куликов проговорил с расстановкой:

— Не знаю. Это уже дело тамошнего начальства. Суд решит. Бывает, что… наказание не связано с лишением свободы. Год исправительных работ или условное… Вот главным врачом вам долго не работать. В общем, суд будет взвешивать, что вы за человек.

— Сегодня попа судят, — сказал Шарифов. — Адвокат собирался говорить, какой он был, пока не стал попом.

— А вы не всякую одежду на себя примеряйте, — сказал Куликов. — В общем, завтра вас допросит другой следователь, у меня новое дело. Потом вернетесь в Белоусовку! Обвинительное я пришлю дней через пять. А потом получите судебную повестку.

Глава восьмая

ЕЩЕ ОДНА ОПЕРАЦИЯ

Судебную повестку принесли только накануне вечером, часов в семь. Владимир Платонович решил ехать сразу. Заседание было назначено на одиннадцать часов. Утренним автобусом он не успел бы. А кто знает, что думают судьи, когда подсудимый опаздывает. Он послал в Москву телеграмму, что суд завтра, а когда вернулся с почты, к нему пришла дежурная фельдшерица Богданова.

— Вас к телефону просят, который в ординаторской. — Она подумала и добавила: — Идите, там никого нет. А Кумашенская ушла куда-то совсем с территории.

Звонил маленький прокурор. Он тоже собирался в город, чтобы побывать на суде. Звонок был неуместным. Прокурор мял слова, как мнут кепку, когда некуда девать руки.

— Может, вместе поедем? — предложил он наконец. — У нас ведь в данном процессе отношения неофициальные. Вы автобусом хотите? Может, на нашей машине? Я выеду в шесть утра. Я заеду за вами.

Владимир Платонович собрался положить трубку на рычаг, но в ней снова что-то проверещали.

— Что? — спросил Шарифов.

— Вы сегодня Евстигнееву не видели?

— Нет, — сказал Владимир Платонович, — Евстигнеева я не видел.

— Да нет, не его — ее… Она на работе не была сегодня?

— Не знаю. Вам видней.

Шарифов положил трубку и только тогда сообразил, что прокурор спрашивал не про следователя, а про Лиду. Он не видел ее сегодня, а может быть, не заметил просто. Он просидел в ординаторской дотемна, а потом пошел по двору. Никого не было. Только пахло липовым цветом. Здесь липа поздно цветет.

Тронул тополь, росший перед бывшей амбулаторией. Ему захотелось хоть тополю сказать про все. Можно было говорить с ним — двор пуст. Он щелкнул по стволу и сказал:

— Такие вот дела. Ясно? — и прошел во флигель, в комнату с табличкой, на которой сохранилась буква «i». Комната пустовала, после того как отстроили новый дом. В других комнатах жили, а в этой никто так и не поселился.

В темноте он разглядел Лиду, почему-то сидевшую здесь у окна. Шарифов не понял вначале, на чем она сидит. Потом вспомнил: здесь оставались две табуретки, у одной ножка еле держится.

Лида сказала:

— Я здесь давно. Она пустая. Я теперь тут буду. Кровать поставлю завтра, вещи принесу и тут буду. Если не уеду.

Шарифов промолчал, но Лиде, видно, и не нужны были его ответы. Она покачивалась на табурете, обхватив руками колено, и говорила вполголоса.

— Жаль Евстигнеева, — говорила она. — Я виновата. Нельзя было выходить, если не любишь. Это все Клавка. «Не дури, — говорила. — Вековать одной захотелось!» А все равно нельзя было, даже если б и вековать. Я ему прямо сказала, как есть. Он плакал. Не думала, что будет… Такой спокойный. Тогда он Куликова-то и вызвал. И мне ничего не говорил все дни. Не думал, что я уйду. Надеялся… Все-таки лучше бы мне под суд.

— Нет, — сказал Шарифов, — не лучше.

— Надежда Сергеевна приедет?

— Ответа не получил еще.

Помолчали.

— Приедет, — хрипло сказала Лида. — Я знаю.

Он уже различал ее лицо. Глаза у Лиды блестели, как стеклянные. Он сперва не понял почему.

— Иногда хочется, чтобы не приехала, — совсем тихо сказала она. — Захочу и тут же понимаю, что хотеть ни к чему.

Шарифов не ответил. Тогда она спросила:

— Вы на суд поедете завтра?

— Завтра.

— Знаю… Все знают. Не будь я в этой комнате, и не попрощались бы. Вы искать не станете.

Потом оба снова молчали. Долго. Минут двадцать. Пока санитарка не забарабанила в стекло:

— Лидушка! Лида! Хирург зовет. Аппендицит оперировать.

— Вы здесь подождете или не увидимся? — спросила Лида.

Шарифов подумал: «А зачем видеться?» — но сказал: — Увидишь. Ночь светлая.

— Ладно. — Лида стала надевать халат, висевший на гвоздике у двери. — Только много ждать придется. Он… новый-то хирург… медленно оперирует.

Полтора года назад — нет, почти два — он с Лидой тоже так вот неожиданно встретился. Как раз в ту самую первую, заветную ночь, когда он вышел от Нади.

Они тогда решили, что оставаться ему до утра еще неудобно. А заставить себя пойти в пустую комнату с табличкой «Канцелярiя» на двери он никак не мог. Ночь была холодной, а он бродил бесцельно по темному мокрому двору все время поглядывая на окно бывшей амбулатории, где все еще горел зеленоватый огонь. Он ходил счастливый и думал, что Надя тоже не спит.

Дверь больницы открылась в ту минуту, когда Шарифов стоял напротив крыльца. Лида вышла и удивленно уставилась на него:

— Владимир Платонович? Что это вы?

— Я?.. Так… — Он молчал, и, ему казалось, молчал слишком долго. — Больного хочу посмотреть… которого оперировали. (Это Надя оперировала парня с аппендицитом, пока Шарифов купался в одежде вместе с конем.)

— Да что смотреть… Я ему в двенадцать промедол дала, Надежда Сергеевна назначила. Спит, наверное.

— Разве вы сегодня дежурите?

— Клава. У нее голова разболелась. Я ее подменила. Все равно торчала бы здесь из-за стерилизации. Посидеть хочу на воздухе… Чего мне не подменить? Бессемейная. И кавалеры меня не ждут. Так и будешь вековухой… — Лида постелила на ступеньках газету. — Спать идите. Что вы все беспокоитесь? Уж надо бы доктору Саниной беспокоиться — ее больной… — сказала она с неприязнью, взглянула на освещенное Надино окно, а потом с удивлением в лицо Шарифова.

Ему стало неловко: «По-дурацки все это выглядит! Как неудобно!»

— Я все-таки пойду посмотрю его, — сказал он.

Лида попыталась встать.

— Не надо, Лидочка, я сам… Я один пойду.

Она что-то невнятно пробормотала.

— Что вы? — спросил Шарифов.

— Как хотите, говорю. — Лида отвернулась.

«Хорошо еще, что встретилась только Лида, — думал он тогда, поднимаясь на второй этаж в хирургическое. — Хорошо, что еще не встретилась Кумашенская…»

Оперированный парень морщился во сне, тихонько охал. Когда его взяли за руку, чтобы пощупать пульс, открыл глаза.

— Больно?

— Вроде бы…

— Пройдет к утру… Спится?

— Дали мне чего-то… Дремлю…

Шарифов посмотрел историю болезни. Надя не переписала в нее ход операции…

Он все не знал, куда ему деть себя, и спустился вниз. В окно кабинета падал свет с крыльца. Не зажигая лампы, Шарифов подошел и бесшумно открыл раму. Ветер тут же смахнул на пол с подоконника бумажку. Шарифов услышал тихие звуки, словно кто-то плакал… Нет, это не плакали. Лида сидела на ступеньках и пела вполголоса. Свет из полуоткрытой двери падал на ссутуленные плечи.

По до-о-олинке я-a гуля-ала,

Мил коле-ечко по-о-одарил…

— Ох, — вздохнула она и протянула снова: — «Подарил…»

Подарил милый колечко,

Не веле-ел его терять.

Лида замолчала. Шарифов решил, что песня уже кончилась. Но Лида вдруг тихо повторила: «Да терять…» — и запела дальше. Шарифов осторожно сел на подоконник и старался не шуметь, чтобы расслышать все слова.

…Где ж девалось то колечко,

Что сияло на руке?

Где ж девался тот дружочек,

Что словами улещал?

«Улестил…» — с горечью не пропела, а как-то сказала она, сохранив мелодию, и снова затянула:

Улестил милый словами,

Сам уехал далеко…

«А зачем ему уезжать? — вдруг подумал тогда Шарифов и тут же рассердился на себя: — Песню портишь, дурень! Слушай!» И думал: «Глупо! Никак не могу собрать мысли! А вот Лида поет. У нее мысли собраны. У нее что-то на душе».

Но вообще-то ему совсем неважно было тогда, что у Лиды на душе.

…Когда к морю подходила,

Сердце билося волной.

Лида замолчала. Шарифов подождал, не запоет ли она еще, но Лида внимательно рассматривала прорвавшуюся тапочку. Тогда он спросил:

— Что за песня, Лидочка?

Она вздрогнула, поднялась и вошла в здание. Через минуту заскрипела дверь кабинета и послышался удивленный шепот.

— Вы в темноте сидите? — Лида повернула выключатель. — Мне показалось, что у вас свет… Я тихонько пела. Больные не услышат… Это вы — над самой головой…

— Я ничего и не говорю… Что это за песня?

Лида остановилась у стола и, вглядываясь в тетрадь истории болезни, сказала:

— А… Это у нас в деревне, в Тульской области, поют. Говорят, одну женщину… давно еще… из Жукова, из соседнего села… Ее любовник бросил. Она с ума сошла и все это и пела… А может, и не так было. Она тоскливая, песня-то.

— А вы с чего затосковали?

— Я?.. — Лида скривила губы. — Я не тоскую… Чего мне? Ни хлопот… ничего…

В ее тоне Шарифову послышалась вдруг какая-то обида. И ему стало неловко, словно он был в чем-то виноват. Чтоб рассеяться, прошелся по кабинету.

— За Надежду Сергеевну писать собираетесь? — Лида перевернула страницу. — Хотя у вас все едино теперь. Что это среди ночи вы писать задумали?

— Завтра операции. Писанины хватит. А так — время сэкономлю. — Шарифову было стыдно, что он оправдывается и так неумело.

— Не здесь вам надо быть. Идите домой, нечего зря в кабинете сидеть. Ждут вас.

— Кто? — неловко и зло выдавил Шарифов.

— У Надежды Сергеевны свет все горит. Она по комнате ходит… — с какой-то неожиданной кротостью сказала Лида.

— Не надо говорить, Лидочка. Все очень хорошо. И вы… — Шарифов не нашел слова и сказал наконец: — И вы, и вы очень хорошая!

— Владимир Платонович! С чего бы это вдруг сейчас?.. — пробормотала она. Усмехнулась криво и вышла.

Шарифов очень смутился. Он сел за стол и даже положил перед собой историю болезни, чтоб сосредоточиться, но смог подумать только одно: «Завтра, вернее уже сегодня утром, когда соберутся на „летучку“, на утреннюю конференцию врачи, скажу: „Еще один… неплановый вопрос… Прошу всех к нам в воскресенье. Мы с Надеждой Сергеевной женимся“».

Он тогда ни черта не понял. Ни прежде, ни тогда, ни потом.

В этой бывшей его комнате теперь ничего не было, кроме двух старых табуреток. И делать ему здесь было нечего.

Лида вышла. Он постоял бездумно, и тоже вышел и сразу снова столкнулся с ней: она бежала, видно, от самой больницы, потому что запыхалась.

— Я вот что, — сказала она. — Вот что: не уходите. Слово дайте, что не уйдете. Всем святым прошу. Ведь не увидимся. Знаю же… Вы здесь будете, так мне здесь не быть. Это если вернетесь… Не уходите. А я приду. Чтоб у меня такая память была. Вам не нужно, я знаю. Это мне нужно. Для меня. Слово дайте…

…В это время в Москве, в комнате на Можайском шоссе, Надина мама плакала, а Надя старалась сдерживаться. Они только что получили сразу и телеграмму, и его подробное письмо. Мама плакала и не знала, что делать. Она сказала про Куликова из области:

— Все сначала так говорят, а потом засудят в колонию, а у тебя пропадет молоко.

Когда мама сказала про молоко, Надя поняла, что проходит время кормления, и пошла мыть руки, но не в ванную, а в кухню. Ей нужно было увидеть Алексея Алексеевича.

Мама причитала над Витькой на всю квартиру. Она сулила ему вырасти сиротой, ни разу в жизни не увидев отца. А на кухне шипело масло, сосед жарил яичницу на ужин. Он не спросил, как обычно: «Что нового?» — не напевал сегодня и ковырялся в сковородке с крайней сосредоточенностью.

Надя мыла руки долго. Катились слезы. Поэтому она и лицо тоже споласкивала под краном. Ей не хотелось идти к Витьке и маме. Она знала, что стоит ей слово сказать — у мамы появятся боли в сердце.

Алексей Алексеевич снял сковородку с газа. Поставил на столик. Потом стал медленно оправлять засученные рукава своей белоснежной рубашки. Он наконец понял, что Надя хочет сказать ему что-то, и спросил:

— Уже все известно?

— Нет, — сказала Надя. — Это будет завтра.

Сосед ничего не ответил. Он взял сковороду за длинную ручку и стал рассматривать яичницу. Надя вытерла лицо и руки. Кран она не закрыла, и вода продолжала звенеть в раковине. Алексей Алексеевич вопросительно посмотрел на кран. Надя кивнула в сторону комнаты, где мама уже утихла.

Он сказал:

— Может быть, потом поговорим?

— Нет, — ответила Надя. — Я должна сегодня как-то ко всему подготовиться, обдумать и обговорить все, что можно. Завтра я буду плохо соображать, пока не сообщат. Вдруг и сообщат не сразу.

Она сказала «сообщат» и почувствовала, что это самое страшное: может получиться так, что сообщать будет кто-то другой, а не сам Шарифов.

— Если кончится более или менее благополучно, — сказал Алексей Алексеевич, — можно будет устроить его на работу здесь. Хотя бы в нашей поликлинике водников.

— Он не поедет, — сказала Надя. — Я знаю, что не поедет. Он будет считать это бегством оттуда, где так случилось… У вас выходной в воскресенье?

— В воскресенье дежурю. В понедельник.

— Это хуже. Я думала за воскресенье добраться туда в вашей машине. Может быть, меня не укачает. В поезде с Витькой я боюсь инфекции. Очень много людей в вагоне.

— Туда восемьсот?

— Семьсот девяносто, кажется.

— На служебной не выйдет. Сейчас с этим очень строго. У Бурвича машина. Если свободен, сам отвезет. Или мне даст машину. А бензин купим. У него иномарка. «Шкода». Очень плавно ходит. Может, и вытерпите дорогу.

— Надя! — позвала мама. — Надя!

Она вошла в комнату и стала кормить Витьку. В комнате было душно. Мама закупоривала окна, боясь сквозняков. Стекла жужжали, когда машины внизу, на Можайке, срывались с места на зеленый свет.

Надя ничего не сказала маме, но мама накапала в рюмку из аптечного пузырька, налила в стакан воды и поставила рядом с рюмкой на стол. Села и стала ждать, пока Витька насосется и они начнут разговаривать.

…От легкого ветерка познабливало. Звезды становились крупнее, бледнее, расплывчатее. Дорога, вдоль которой Шарифов бродил по сыреющей траве, была теперь видна почти до самого моста через Подкаменку — белесая петляющая лента.

Поднимется солнце. Подкатит к больнице маленький автомобиль, и Шарифов поедет отсюда. За мостом шоферу придется отчаянно сигналить: к этому времени стадо еще не свернет с шоссе. Маленький прокурор будет, наверное, говорить без умолку. Надо сделать вид, что дремлешь, хотя по такой дороге да в стареньком тряском «Москвиче» не задремлется. Шарифов пожалел, что не уехал вечерним автобусом. Интересно, когда он вернется в Белоусовку, болтливый прокурор еще будет здесь работать? Что он станет говорить тогда?

Санитарка окликнула Шарифова, когда он был метрах в двухстах от больницы. Уже совсем хорошо было видно. Он сначала не мог понять, чего от него хотят. Потом понял. Побежал. Подумал: «А что я могу? Я же не имею права…» Пошел к больнице шагом. Потом снова побежал.

После предутренней полутьмы — яркий свет лампы, белый цвет стен операционной. Даже затуманилось в глазах. Зажмурился. Потом все стало четким.

— Нарвался, — сипло сказал заменявший его хирург. — Идиотский случай… Мне Вознесенский Николай Федотыч о таком рассказывал. Он говорил: «Как войти в брюшную полость, всегда знаешь. А как выбраться оттуда — совсем не всегда». И всего-навсего аппендицит. Спайки. Инфильтрат. Запущено. Она пять дней дома лежала, да еще с грелкой. Все замуровано, а дотронешься — кровоточит.

Шарифов сначала осторожно позондировал рану длинным пинцетом. Он думал, что, может быть, удастся просто подсказать, как закончить операцию. Но разобраться было трудно. Он бросил пинцет в таз.

— Ладно. Я помоюсь. Поассистирую. А вы молчите потом, что я здесь был.

Хирург растерянно улыбнулся:

— Это, может быть, как раз в вашу пользу.

— Если вы сейчас помощь самолетом из города вызовете, вам ничего не скажут. А за меня — по шее. И вам. И мне. А мне одного суда вот так хватит. Мне запрещено. Приказ. Знаете!

— Она уже два часа на столе, — сказал хирург, — и слабая такая больная. Она сердечница. Пока прилетят — совсем отяжелеет.

Шарифов мыл руки, издали поглядывал на больную.

— Кровь переливать нужно. И наркоз… Раису Давыдовну позовите. Она не проболтается, что я участвовал в операции.

Потом было так. Кавелина — на наркозе. Ей помогала толстая Клава, она дежурила в эту ночь. Лида подавала инструменты. Все теперь шло быстрее. Лида привыкла работать с Шарифовым, без просьб знала, что будет нужно. Но он стоял слева от больной, на месте ассистента, помощника. Справа стоял заменявший его хирург.

Потом все стало понятным. Хирург растерялся с самого начала. Когда натыкаются на такой инфильтрат, на большую воспалительную опухоль, отросток в ней не отыскивают. Вводят тампон, вводят резиновую трубку, чтобы через нее вливать антибиотики прямо в брюшную полость, и рану зашивают. Хирург не разобрался сразу, да и трудно сразу разобраться, и еще, верно, не хватило духу, испугался: мол, скажут, что неумелый, не удалил аппендикса. И стал копаться в инфильтрате. Ткани травмированы. Сочится гной. Теперь тампоном не отделаться.

Он заглянул за простыню, отгораживающую от них лицо больной, но ничего не увидел. На лице была наркозная маска.

Раиса Давыдовна сказала:

— Пульс частый. Быстрей заканчивайте…

Коллега покачал головой:

— Может, теперь тампон… и зашить? Тактика-то допустимая.

Шарифов подумал: «Допустимая. Только кончится плохо наверняка…»

Он не поднимал головы, даже не видел лица хирурга, стоявшего напротив. Видел рану, свои руки с тупыми крючками-расширителями, которыми растягивал ее, видел руки того хирурга: они держали два пинцета, так и застыли над раной. В стороне, на инструментальном столике, Лидины руки: они подадут что нужно.

Шарифов спросил:

— Ну как, Раиса Давыдовна?

Кавелина сказала Клаве, чтоб ввела больной камфару и кордиамин и потом дала ей самой таблетку валидола.

Шарифов подумал: «Покурить бы…»

Вынул расширители из раны и сказал хирургу:

— Переходи на мое место. Я встану справа.

1960–1968

Content

Борис Генрихович Володин
Я встану справа

Глава первая ТЕЛЕГРАММА

Глава вторая СТРОИЛИ ДОМ

Глава третья О ЧЕМ ПОДУМАЛ ПОПУТЧИК

Глава четвертая КАК ПРОИСХОДЯТ НЕСЧАСТЬЯ

Глава пятая ЛИДИН МУЖ — ЕВСТИГНЕЕВ

Глава шестая БОЛЬНОЙ ВОЛОБУЕВ

Глава седьмая КУЛИКОВ ИЗ ОБЛАСТНОЙ

Глава восьмая ЕЩЕ ОДНА ОПЕРАЦИЯ