Татьяна Дашкова

Мода — политика — гигиена: формы взаимодействия

(на материале советских женских журналов и журналов мод 1920–1930-х годов)

Переход от 1920-х к 1930-м годам можно считать периодом становления советской идеологии: именно в это время она складывается в цельную всеобъемлющую систему, охватывая собой различные уровни жизни, а областями ее экспансии становятся как сфера публичных репрезентаций, так и приватное пространство. Сразу подчеркну, что под идеологией (в нашем случае, «советской идеологией») я буду понимать определенные установки (как явно осознаваемые, так и интуитивные), которые «пронизывают» различные социальные слои общества, выполняя функцию дисциплинирования и нормирования и обусловливая создаваемые вербальные и/или невербальные тексты. Я также буду придерживаться следующих аспектов понимания политики: как структуры норм и ценностей, характерных для анализируемого периода (т. е. фактически как синонима идеологии), и как способа трансляции идеологических установок в различные жизненные области.

Для анализа специфики советской политики особый исследовательский интерес представляет сфера приватного: в отличие от публичной сферы, где идеология намеренно эксплицируется, политические техники здесь зачастую носят неявный, имплицитный характер, происходит некое «инобытие» политического. В предлагаемом исследовании я буду рассматривать то, как в 1920–193 о-е годы происходило внедрение идеологии в дискурсы о моде и гигиене, т. е. как на языковом уровне осуществлялась политизация этих культурных парадигм. Уточню, что меня будет интересовать не столько «объективная реальность» бытования институтов моды и гигиены в ситуации экспансии советской идеологии (эти сведения помогут мне выстроить контекст), сколько формы журнальной репрезентации моды[1] и гигиены, опосредованные идеологическим ферментом. Таким образом, я буду работать с различными аспектами понимания моды и гигиены: я рассмотрю их и как социальные институты эпохи модерности, и как подвижные системы смыслов, данные нам в (журнальном) дискурсе[2].

Журналы как пространство обсуждения моды и гигиены выбраны мной не случайно: в 1920–1930-е годы именно женские журналы и журналы мод можно рассматривать как область, где происходило вырабатывание «идеологического языка». Высокая периодичность и большие тиражи женских журналов позволяют проследить непрямые пути формирования идеологии: идеологию в журналах этого времени можно представить не (только) как сложившуюся и считываемую систему взглядов, но как поле, где понятия только складываются, где можно зафиксировать процессы наделения значениями и уловить мутации смыслов. Журнальная установка на популяризацию и трансляцию идей позволяет увидеть, как культурные формы (в нашем случае, мода и гигиена), попадая в пространство журнала, претерпевают семантические трансформации, становясь аргументами в политическом высказывании.

Политическое опосредование моды и гигиены в 1920–1930-е годы продуктивно рассмотреть сквозь призму понятия «культурности». Так, социолог В. В. Волков предлагает проследить «изменение практик, стоящих за этим понятием и логику их взаимоотношений» [Волков 1996: 201], обращаясь прежде всего к таким аспектам «культурности», как внешний вид и личная гигиена. По мнению исследователя, в эти годы «быть индивидуально цивилизованным» [Волков 1996:197] означало овладеть определенными «культурными» навыками, от поведения в общественных местах — до мытья головы и чистоты нижнего белья[3]. Как писал в то время наркомпрос А. В. Луначарский (в программной статье журнала «Искусство одеваться»): «…наша цель — поднимать культурный уровень пролетариата и крестьянства; а в эту культуру входит, конечно, чистая, опрятная, приличная одежда. Если пролетарий или пролетарка, комсомолец или комсомолка, вместо того чтобы пропить деньги в пивной или проиграть их в карты, покупают приличную одежду, то это, конечно, положительный факт» [Искусство одеваться 1928 № 13][4]. Мода и гигиена были одним из пространств для освоения навыков культурности (наряду со всеобщим образованием, приобщением к искусству, приличным поведением в общественных местах и повседневной жизни и пр.) — через дискурс о моде и гигиене осуществлялось «мягкое дисциплинирование» советских людей и особенно новых горожан — недавних выходцев из села[5].

Более сложную и проблематичную модель «культуры» описывает Ш. Фицпатрик в своей книге о повседневности сталинизма. Она выделяет «несколько уровней культуры, которые предстояло освоить людям в СССР». Так, на первый уровень ею помещается «культура личной гигиены — привычка мыться с мылом, чистить зубы и не плевать на пол — и элементарная грамотность»; на втором — «правила поведения за столом, в общественных местах, обращение с женщиной и основы коммунистической идеологии»; на третьем — культура этикета — «хорошие манеры, правильная речь, опрятная, соответствующая случаю одежда… способность разбираться в таких… предметах, как литература, музыка и балет» [Фицпатрик 2001: 99]. Предложенная модель не только подчеркивает динамический характер процесса «окультуривания», но и акцентирует социальную неоднородность его участников. Она латентно содержит указание на одновременное сосуществование в культуре конца 1920-х — начала 1930-х годов по крайней мере двух социокультурных типов: «объектов окультуривания» (крестьян и городских жителей в первом поколении), а также носителей и трансляторов существовавших ранее «модерных» культурных норм («старая» интеллигенция, «бывшие», политическая элита и пр.). Позднее, на что также указывает исследовательница, элементы «буржуазной», «мещанской» культуры, оставшиеся «в наследство» с дореволюционных времен, составят основу «культуры правящего класса, представителей новой советской элиты» [Фицпатрик 2001: 99].

Процесс прививания навыков «культурности» можно достаточно подробно отследить по женским и модным журналам конца 1920-х годов (примерно, с 1926 по 1930 год), поскольку именно в этот период началось политическое «присваивание» моды и гигиены. Политизация дискурса о моде и гигиене состояла в попытке соединить и примирить два взаимоисключающих понимания моды, сложившиеся в советской культуре этого периода. Ниже я рассмотрю, как они репрезентированы в журнальном пространстве.

Первая тенденция (разумеется, речь идет об исследовательском конструкте) может быть рассмотрена как следствие модернизаторского понимания моды. Для такого рода текстов характерно представление о моде как особом культурном институте, имеющем свои особенности организации и функционирования. При этом подходе актуальны такие ценностные характеристики моды, как современность, универсальность, неутилитарность, демонстративность и игровой принцип [Гофман 2000:16,20–33]. В рассматриваемый нами период существовал круг людей, унаследовавших от дореволюционного времени понимание культурного института моды и разделявших задаваемые им ценностные характеристики. Это могли быть как «бывшие» дворяне и горожане различных сословий, так и «нувориши» периода нэпа — вплоть до криминальных элементов [Лебина 1999: 204–228 (гл. III, п. 2: «Одежда»)].

Такое «модернизаторское» понимание моды можно реконструировать прежде всего по журналам мод («Моды сезона», «Модный журнал», «Домашняя портниха», «Журнал для женщин», «Моды», «Новости моды», «Последние моды»). Как правило, модные журналы были изданиями большого формата с цветными вклейками, печатавшие рисованные изображения моделей одежды, выкройки и подписи к ним. Идеологическая составляющая практически полностью отсутствовала: это были «обыкновенные» журналы мод, аналогичные более поздним советским изданиям 1960–1970-х годов. Они культивировали определенный тип женской телесности, который я в другой своей работе назвала артистическим типом [Дашкова 1999:131–155]. Это особый способ репрезентации женщины, позаимствованный модой, прежде всего, из немого кино[6]. Для него характерно изображение худенькой, изломанной барышни[7] с «плоской грудью, гладкой короткой стрижкой и томным взглядом актрисы-„вамп“, одетой в укороченные одежды прямоугольного силуэта».

Аналогичная, «модернизаторская», тенденция латентно присутствует и в культурно-просветительском «Женском журнале», и в «нехарактерном» журнале мод «Искусство одеваться»: оба издания пытались лавировать между желанием участвовать в процессе функционирования моды — и необходимостью встраиваться в политическую конъюнктуру, т. е. в них делались попытки политически опосредовать разговор о моде. По ним особенно заметно, как игровой, неутилитарный характер моды, постоянная жажда демонстративности и инноваций шли вразрез со складывающейся в СССР идеологией. По текстам этих журналов можно наблюдать, как на дискурсивном уровне происходили идеологические «нестыковки». Так, например, несмотря на активную пропаганду всего советского (от образа жизни до тканей с серпами и молотами), отечественные журналы 1920-х годов достаточно открыто ориентировались на западные образцы, которые постулировались как общезначимые. О ценности западных образцов моды может свидетельствовать следующий пассаж из журнального обсуждении вопроса о том, «своевременно ли рабочему и работнице подумать об искусстве одеваться?». Сургучева, работница кондитерской фабрики, рассказывая о собственноручно сшитой «фуфайке», замечает: «Всем девушкам очень понравилось (даже думали, что заграничная)…» [Искусство одеваться 1928 № 1: 6].

Вторую тенденцию можно обозначить как традиционную или крестьянскую, т. е. описывающую такие социальные группы, как крестьяне и рабочие в первом поколении (недавние крестьяне). Для этой тенденции характерно непонимание моды как института и, следовательно, невосприятие (неприятие) ее основных ценностных характеристик. В ситуации активного оттока населения из сельской местности в города происходила ассимиляция и «окультуривание» бывших крестьян: они не только усваивали нормы новой для них городской жизни, но и привносили в нее свои, традиционные, ценностные ориентиры. В рамках этой крестьянской парадигмы, с ее опорой на традицию, а значит, на устойчивость и постоянство, были неприемлемы, точнее, непонятны такие характерные для данного института идеи, как инновация, неутилитарность, демонстративность. Судя по всему, слово «мода» (которое, безусловно, было на слуху) не ассоциировалось у этих групп населения с вышеперечисленными свойствами. Скорее всего, с «модой» связывалось представление о «приличной», т. е. чистой, долговечной, практичной и удобной одежде (иногда к этому комплексу добавлялась еще и дешевизна, но как ценность эта характеристика рассматривалась не всеми). На дискурсивном уровне можно заметить характерное смешение и/или подмену понятий: при говорении о «моде» большинство журнальных авторов и респондентов приписывают новому понятию, обладающему для них облигаторной ценностью, чуждый ему смысл. Такое смешение значений можно наблюдать в ответах на вопросы журнала об отношение к моде Л. И. Союзовой, работницы текстильной фабрики: «Стараешься выбрать юбку, блузку — помоднее. Главное — чтоб прочно» [Искусство одеваться 1928 № 1: 6]. Другие респонденты придерживаются аналогичного понимания, точнее, непонимания свойств модной одежды: «Хочу быть скромно, изящно и удобно одетой», «Мне, работнице… не претит изящно и скромно одеться», «…будут одеваться скромно, удобно и чисто…» [Там же].

На эту «крестьянскую» точку зрения накладывается еще и революционный пафос бессеребренничества (возможно, также имеющий крестьянские корни), в рамках которого хорошая и чистая одежда маркировалась как один из признаков классового врага[8]. Об актуальности и долговечности этих убеждений свидетельствует высказывание из статьи Луначарского, который в 1928 году все еще считает необходимым повторить, что «мы уже переросли то время, когда оборванная одежда служила своего рода мундиром для пролетария» [Искусство одеваться 1928 № 1: 3].

«Традиционная» точка зрения может быть реконструирована по большинству женских общественно-политических журналов: «Работница», «Крестьянка», «Работница и крестьянка», «Делегатка» и др. Как правило, это многотиражные журналы с большой периодичностью выхода («Работница» — в некоторые годы — до 60 номеров в год при тиражах в 250 тыс. экземпляров; «Крестьянка» — до 36 номеров, до 100 тыс. экземпляров; «Делегатка» — до 48 номеров, до 80 тыс. экземпляров[9]), что свидетельствуют о том, насколько серьезная роль возлагалась на эти издания. Предполагалось, что через чтение женских журналов будет подготовлен постепенный переход «женского населения» «от совета врача, беседы о детях, практических советов» к «задачам производства, коллективизации, общим политическим задачам партии и советов»[10]. В описываемые годы эти журналы были черно-белыми (иногда с цветными обложками или одно-двухцветным тонированием), имели средний формат и печатались на плохой бумаге.

В этих изданиях можно зафиксировать абсолютно иной тип женской телесности, который я назвала «рабоче-крестьянским» [Дашкова 1999: 131–155]. Это, как правило, изображения мужеподобных, немолодых, непривлекательных, часто неопрятных женщин[11], с немытыми волосами, широкими растрепанными бровями, обветренными губами, в мешковатой темной одежде. Создается впечатление, что изображаемых застали врасплох: иногда это фотографии в неудачных позах, со спины, с явными недочетами в одежде. Так, например, на фотографии с обложки (!) журнала «Делегатка» (№ 19 за 1928 г.) изображена женщина, у которой сползла бретелька от бюстгальтера. Очевидно, что эти изображения находятся вне модного пространства.

Поскольку вышеуказанные издания имели политико-воспитательную направленность, интересующие нас проблемы оттеснены в них на периферию. «Мода», как правило, была представлена лишь выкройкой и описанием одной (!) вещи (например, в журнале «Работница»). В некоторых журналах, например в «Крестьянке», о моде нет даже речи (что вполне закономерно, учитывая его прагматическую ориентацию)[12]. Гигиеническая же проблематика до начала 1930-х годов присутствовала в журналах регулярно. Например, в рубрике «Беседы врача» в журнале «Делегатка» печатались заметки следующей тематики: «Переходные годы девушки», «Триппер и брак», «Что должен каждый знать о сифилисе», «Вши и как с ними бороться», «Роковые встречи и их последствия», «О противозачаточных средствах»[13] и пр. Иногда гигиеническая проблематика увязывалась с вопросом о «здоровой» одежде. Вот весьма характерный пассаж из заметки «Переходные годы девушки»: для девушек «крайне вредны разного рода корсеты, тугие пояса и т. д., препятствующие правильному развитию тела. Не менее вредны высокие каблуки, узкая обувь и круглые подвязки, стягивающие ногу» [Делегатка 1929 № 8:17].

Политика в отношении моды и гигиены начинает меняться в начале 1930-х годов. Если придерживаться моей терминологии, то можно сказать, что происходит слияние первой и второй тенденций. На смену лозунгам 1920-х годов «хорошо одетый человек — не враг» и «хорошо одеваться не стыдно», приходит тенденция 30-х, которая очень точно сформулирована в журнальном письме работницы ситценабивной фабрики В. И. Акимовой: «…наша жизнь начинает входить в норму, пора отрешиться от рваной юбки» [Искусство одеваться 1928 № 1:6].Раннесоветский пафос мировой революции и бессребреничества сменяет концепция мирного строительства, общественного благосостояния и налаженной приватной жизни[14]. Формулировка задач нового этапа развития Советского государства присутствует в программной речи И. В. Сталина 1935 года: «…некоторые думают, что социализм можно укрепить путем некоторого материального поравнения людей на базе бедняцкой жизни. Это не верно… На самом деле социализм может победить только на базе высокой производительности труда… на базе изобилия продуктов и всякого рода предметов потребления, на базе зажиточной и культурной жизни всех членов общества» [Работница 1935 № 20: 3–4]. Кроме того, «культурное строительство», активно прививаемое в 1920-е годы, к середине 1930-х объявляется практически завершенным. Следствием этих процессов — как правило, инспирированных «сверху» — можно считать возрастание и поощрение интереса к моде (в частности, открытие магазинов мод и модных ателье) и убывание упоминаний о гигиене в публичной сфере, в том числе со страниц журналов.

В 1930-е годы появляется несколько «неполитических» журналов мод («Моды сезона», «Модели сезона», «Моды»), носящих абсолютно прагматический характер[15]: эти издания, являясь аналогами журналов 1920-х годов, печатают лишь изображения моделей одежды с описанием[16] и приложением выкроек. О популярности такого рода изданий свидетельствует тот факт, что в 1937 году был выпущен удешевленный «карманный вариант» журнала «Моды» с крошечными черно-белыми контурными моделями и краткими описаниями в конце.

В 1936-м начинает выходить журнал «Общественница», ориентированный на неработающих женщин — жен руководящих работников, инженеров и техников — и призванный включить эту социальную группу в общественно-полезную деятельность. Для него характерна новая стратегия построения общественно-политического издания для женщин: на смену образовывающим и поучающим тенденциям приходит убеждение через положительные примеры [Дашкова 2001:191–192]. С этим связано и складывание нового способа вербальной и визуальной репрезентации женщины, вобравшего в себя оба взаимоисключающих типа женской телесности — «артистический» и «рабоче-крестьянский». Это тип интеллигентной и элегантно одетой «простой» советской женщины[17]. Как правило, она изображается в «деловом» костюме (пиджак и юбка чуть ниже колена), чулки и туфли на невысоком каблуке; у большинства — короткие волосы, кокетливо уложенные «волнами», и подкрашенные губы. Что же касается журнального дискурса[18], то в нем присутствует поощрение эстетических тенденций как в «общекультурном» плане, так и в области моды: знакомство с произведениями живописи и литературы (печатание репродукций картин и рассказов или отрывков классической прозы) начинает сочетаться с прививанием и поощрением навыков в подборе одежды и умением ее носить. С журнальных страниц исчезает проблематика, связанная с чистотой одежды и тела, а с 1936 года (после закона о запрещении абортов) — с абортами и контрацепцией[19]. Начинают ставиться вопросы, касающиеся элегантности и правильного подбора одежды, а также умения ухаживать за своим лицом и телом, т. е. осуществлять косметические, а не только гигиенические процедуры. В понятие «здоровье» начинает включаться не только внутреннее состояние организма (отсутствие болезней и их симптомов, вроде прыщей, сальных волос, излишней худобы/полноты), но и акцентирование внешних проявлений хорошего самочувствия (цвет лица, чистота кожи, блеск волос).

Произошедшие в этот период изменения можно зафиксировать и на уровне «производителя дискурса»: на смену «окультуривающему» дискурсу гигиенистов, научающему основным бытовым навыкам, приходит «эстетический» дискурс специалистов. На это изменение, столь показательное для культурной ситуации 1930-х годов, обращает особое внимание и О. Гурова. Она отмечает, что, «говорящими в текстах становятся эксперты в области эстетики быта, вещей, тела — „специалистка косметического кабинета“, „директор института красоты“, „директор треста ТЭЖЭ“, „художник“, а не физиологи и гигиенисты, как это было раньше». Одежда обсуждается «в контексте темы телесной эстетики, взамен контекста телесной гигиены»[20]. Все это позволяет говорить о наступлении нового этапа как в истории советской культурной политики, так и в способах репрезентации моды.

Выше я обозначила журнальное пространство, внутри которого существовали и взаимодействовали различные понимания моды и женской телесности. Далее я рассмотрю формы взаимодействия трех дискурсивных практик — моды, политики, гигиены в женских и модных журналах конца 1920-х — начала 1930-х годов. Этот период представляется мне наиболее показательным прежде всего потому, что это время дискуссий о понятиях, разброда мнений и складывания идеологических представлений (которые к середине 1930-х годов уже отольются в нормативные идеологические клише). В мою задачу входит анализ форм и способов политизации модного дискурса. Я буду отталкиваться от следующих положений: если моду можно определить как сферу досуга, инновативности и демонстративности, то гигиена репрезентируется через идею полезности, закрепленную авторитетом науки. Политика в этой «связке» осуществляет функцию контроля и идеологического переформулирования положений моды, в том числе и посредством ее тестирования на гигиеничность.

Необходимо отметить, что проблематика моды и гигиены представлена в отмеченной периодике неравномерно: это касается как самих журналов, так и временных периодов. Так, наибольший интерес для меня представляют журналы конца 1920-х годов «Искусство одеваться» и «Женский журнал»[21]. Причем в первом доминируют сюжеты, связанные с модными тенденциями и отношением к ним (о чем свидетельствует само название): новости из мировых столиц моды, новинки отечественной моды и дизайна, история моды, модели одежды, выкройки, полезные советы. Во втором — больше внимания уделяется проблемам гигиены. Этот журнал претендовал на освещение значительно широкого спектра женских проблем (которые очень часто были опосредованы гигиенической проблематикой): «женские» аспекты политики, права женщин, вопросы любви, брака, детей, проблемы абортов и контрацепции, вопросы семьи и быта, модные тенденции, кулинарные рецепты, полезные советы. Важно отметить, что оба этих журнала перестали выходить к 1930 году. В этот период было закрыто большинство журналов мод. В других женских журналах — «уцелевших» («Работница», «Крестьянка», «Работница и крестьянка») и возникших во второй половине 1930-х годов («Общественница», «Моды», «Модели сезона») — интересующие нас сюжеты претерпели ряд изменений. Прежде всего, сошла на нет гигиеническая проблематика[22]: исчезли материалы, посвященные личной гигиене, абортам, контрацепции и вообще всей «телесной» проблематике, а также обсуждение модных тенденций, в том числе и в плане гигиены. В 1930-е годы вопросы моды и гигиены были вытеснены в отдельные («профессиональные») локусы: о моде стали информировать несколько журналов мод («Моды», «Модели сезона»). В этих изданиях были представлены лишь модели одежды, выкройки и их нейтральные (деполитизированные) описания, а гигиенические нормы стали предметом рассмотрения исключительно специальной медицинской литературы.

Кроме того, женские журналы и журналы мод 1920–1930-х годов являются не только собранием интересных сведений о моде и/или гигиене, но и уникальным примером для исследования взаимодействий внутри комплекса «мода-политика-гигиена». Мы можем наблюдать, как осуществлялось идеологическое переформулирование вопросов моды и гигиены. Причем мы имеем дело с некой «геральдической конструкцией», где в «сильной позиции» зачастую выступает не политика, а гигиена. Так, гигиена популяризировалась посредством политики («здоровые граждане полезны для государства»), т. е. присваивала себе политический образ. В этом можно видеть отличие профессионального гигиенического дискурса, представленного в научных журналах и сборниках, от популярного, складывавшегося в журналах и общедоступных брошюрах: первые практически полностью лишены политической составляющей, тогда как во вторых она доминирует. В то же время происходил и процесс инкорпорирования гигиены в область идеологии посредством наделения гигиенических норм символическими значениями. В текстах рассматриваемого периода можно выделить такие оппозиции, как «чистота тела/чистота души», «здоровье физическое/здоровье духовное» («в здоровом теле здоровый дух»), «красота тела/красота души». В журнальном дискурсе достаточно часто встречается операция по переформулированию гигиенических характеристик в характеристики морально-этические. Например, весьма распространены следующие смысловые смещения: «скверно… когда грязный парень направо и налево отправляет свои „научно-физиологические“ (sic!) потребности с грязными девушками, которых он нисколько не любит…»; «…чистейший в мире человек — Ленин» [Искусство одеваться 1928 № 1:3].

Мой опыт работы с журналами показал, что другая, «негигиеническая» политизация моды носила нерегулярный, «точечный» характер и выглядела скорее как эксцесс и/или эксперимент, чем как последовательная тенденция. Так, наиболее удачными попытками мягкой идеологизации моды можно считать разработку моделей прозодежды (костюмы для хирургов, пожарных, пилотов, продавцов и др.) известными художниками-конструктивистами А. Родченко, В. Степановой, Л. Поповой[23]; развитие традиций народного костюма Н. Ламановой[24]; поиски новых форм в спортивной и профессиональной одежде художниками В. Мухиной, А. Экстер, Е. Прибыльской, Н. Макаровой[25]. Более экзотические варианты — «идеологическая» роспись тканей (например, серпами и молотами[26]) и использование фабричных работниц в качестве «моделей» для демонстрации одежды (см., например, фотографию и подпись к ней: «Работница-галошница резиновой мануфактуры „Треугольник“ в платье, специально сделанном по рис. худ. Правосудович. Платье сделано из дешевого вельвета и отделано дешевой пестрой парчой» [Искусство одеваться 1928 № 1:1]).

Повторю, что в рассматриваемый период более характерным явлением было утверждение моды через констатацию ее гигиеничности. Внутри журналов можно обозначить сферы, внутри которых формировался единое поле говорения о моде и гигиене. Прежде всего, это тексты, связанные с одеждой: перечни гигиенических требований к одежде, обсуждение связи внешнего вида вещей и их гигиеничности, способы сохранения и чистки одежды и пр. В отдельную тему можно выделить журнальные статьи по проблемам здоровья: рассказы о том, какая одежда полезна/вредна для здоровья, обучение гигиеническим навыкам и нормам, знакомство со средствами гигиены, гигиенические требования к прическе, косметике и пр. Интересующая нас проблематика присутствует и в материалах о спорте и «культурном отдыхе» — одежда для спорта и гигиенические требования к ней. Аналогичную проблематику можно отследить и в статьях о беременности и детях — гигиенические требования к одежде для беременных и детей. Значительно более экзотично эта проблематика рассматривается в отношении вопросов любви и брака: в частности, обсуждается такая тема, как влияние чистоты и внешнего вида одежды на становление любовных/семейных отношений и на здоровье потомства. Отдельного внимания заслуживает реклама: гигиеническая составляющая может присутствовать в рекламе одежды, косметических средств, средств контрацепции и пр. За рамками исследования я оставляю лишь модный (описание моделей одежды) и гигиенический дискурсы (гигиенические советы по уходу за телом).

Неоднозначность анализируемой дискурсивной ситуации состояла в легитимации модных тенденций путем их гигиенического обоснования, но при этом выхолащивался сам смысл моды как культурной практики: насаждая идею полезности, гигиенический дискурс сводил на нет возможность неутилитарного подхода к одежде и внешности. Гигиенисты видели свою задачу в поддержании/возвращении телу и лицу изначального здоровья, а не в улучшении внешнего вида путем правильного подбора вещей и косметики. Весьма показательным является следующий журнальный пассаж: «Говоря о косметике, надо различать… средства, которые стремятся украсить природную внешность женщины, от того, что имеет целью скрыть искусственным путем какие-либо физические недостатки или следы разрушения, оставленные временем» [Искусство одеваться 1928 № у]. Иначе говоря, гигиенисты работали с «природой», а мода — с «эстетикой». Отсюда попытки дополнительного (неутилитарного) улучшения внешности/одежды трактовались как «буржуазное» излишество: «…цепляние за молодость с помощью искусственных ухищрений, скрывающих морщины или двойной подбородок — занятие легкомысленное и не стоящее (sic!); оно к лицу только праздным и изнеженным „барыням“, а не женщинам нашей эпохи. Ей не до того, да и нет у нее ни времени, ни шальных денег на покупки всякого рода дорогих пудр, красок для губ и пр.» [Искусство одеваться 1928 № 7].

Взаимодействие трех составляющих — моды, политики и гигиены — создавало сложно организованное смысловое поле. Анализ журналов показал, что для внедрения гигиенически опосредованной идеологии в сферу моды были выбраны определенные локусы. Среди них доминировало обсуждение длины юбок (длинные/выше колена) и длины волос (косы/короткая стрижка). Как писал журнал «Искусство одеваться»: «…двух основ современного женского облика: короткого платья и короткой стрижки волос…» [Искусство одеваться 1928 № 7]. Весьма характерно следующее гигиеническое обоснование пользы коротких волос: «…от стрижки женские волосы… только выиграют в крепости: кожа головы и корни волос будут лучше омываться воздухом… и получать лучшее питание, чем при тяжелых, свернутых узлом… волосах наших матерей»; «…длинные волосы — удобная почва для размножения бактерий» [Искусство одеваться 1928 № 6; № 7].

Другими, менее значимыми «зонами» можно считать обсуждение обуви (низкий/высокий каблук, «тупой»/«острый» носок), чулок (хлопчатобумажные/шелковые), белья (хлопчатобумажное/шелковое, короткое/длинное), косметики (краситься/не краситься). Гигиенический вердикт высоким каблукам и узким носкам звучит следующим образом: «…современная модная обувь достигает своей „эстетической“ цели слишком дорогой ценой: появляются мозоли, искривление пальцев стопы, плоскостопие, неправильная походка и т. д.» [Искусство одеваться 1928 № 4:16]. Аналогичную ситуацию можно отследить и в связи с появлением короткого модного белья: «Для… холодного времени года… сочетание короткой юбки с т. н. „комбинацией“, носимыми без сорочки, даже прямо опасно для здоровья… тем более что и ажурно-тонкие чулки ни в какой мере не защищают от холода» [Искусство одеваться 1928 № 7][27]. Таким образом, в исследуемый период гигиенические требования были формой политической экспансии, контролирующей и нормирующей моду.

Интересно, что «гигиеническая экспертиза» касалась не только современности, но и опрокидывалась в прошлое. Как правило, на констатацию гигиеничности/негигиеничности той или иной модной тенденции накладывалась еще одна аксиологически окрашенная оппозиция, которую можно обозначить как «новое/старое». «Новое» (стрижки, загар, укороченные юбки, одежда для спорта и пр.) чаще всего маркировалось как гигиеничное, удобное, практичное — и только как следствие — как отвечающее духу времени, прогрессивное, «социально-близкое»[28]. «Старое» (сложные прически, длинные волосы, макияж, корсеты, шлейфы, высокие каблуки и пр.) соответственно определяется как негигиеничное и неудобное. Обычно появление новых веяний во внешнем облике объясняется «духом времени» и ускорившимся ритмом жизни: «Мы живем в атмосфере быстро движущейся жизни, наш темп быстрый, мы торопимся, спешим…»; «…наши работницы… не имеют времени, устраивать на своих головах сложные прически, и для них, живущих деловой жизнью, по часам, короткие волосы являются прямо необходимой прической» [Искусство одеваться 1928 № 1:16], [Журнал для женщин 1926 № 2: 20]. Гигиенический дискурс журнальных статей о моде пропагандирует «тело, освободившееся от корсета, от длинных юбок, идиотски волочащихся по земле, подметавших полы и забиравших всю пыль, все миазмы, все микробы… от копны волос на голове, от громадных уродливых шляп…» [Искусство одеваться 1928 № i: 16]. К этому добавляется констатация несовместимости (комичности) предшествующей «антигигиеничной» моды с изменившимися социальными условиями и контекстами: «…для наших женщин были бы обузой и тяжелым стеснением перетянутая в корсет талия, тяжелая, поднимающая за собой пыль юбка, в которой не пролезешь в переполненный пассажирами трамвай или автобус. При современных жилищных условиях больших городов женщина в кринолине едва могла бы уместиться на полагающейся ей жилой площади; для этого ей пришлось бы не только стеснить, но даже вытеснить своих домочадцев» [Искусство одеваться 1928 № 9:17].

Кроме того, на страницах журналов осуществляется попытка идеологического переформулирования не только недавней (дореволюционной), но и всей предшествующей моды. История моды подвергается проверке на политическую благонадежность, при этом «гигиенические несоответствия» преподносятся как следствие классового неравенства[29]. У журнальных экспертов есть «идеологически близкие» и «идеологически чуждые» периоды в «истории костюма». Так, безоговорочное приятие вызывают одежды Древней Греции (освобождение тела от гнета одежды) и Французской революции (свободный крой и отмена корсета, короткие волосы), т. е. модные тенденции описывались через идеологически окрашенные метафоры. Например: «Короткая прическа стала модной опять во времена Революции… Подстриженные волосы снова подверглись гонению во времена Реставрации. Напрасно старались позже… восстановить легкую прическу революции» [Журнал для женщин 1926 № 2: 20]. Положительно оценивался также и (древне)русский национальный наряд (косоворотка) — за гигиеничность и удобство. Высмеиванию подвергались наряды XVII и XVIII веков — за роскошь и излишества. Но основным камнем преткновения была, безусловно «недавняя» мода конца XIX — начала XX века, точнее, ее знаковые атрибуты: корсеты, кринолины, шлейфы, шляпы, сложные прически.

Также важно отметить, что на описанные выше оппозиции накладывается еще и противопоставление «Запад!мы», которое далеко не всегда сводится к сравнению «чужого» и «своего». Отношение к западным модным тенденциям[30] в описываемый период носило амбивалентный характер. Прежде всего, в журналах публиковались и обсуждались сведения о модных тенденциях из-за рубежа, чаще всего из Парижа, изредка — из Нью-Йорка, Лондона, Берлина (постоянная рубрика «Парижские письма» в журнале «Искусство одеваться»; статьи за подписью «Парижанка» в «Женском журнале», «Искусстве одеваться», «Модах сезона» и др.). Тон этих заметок и система аргументации авторов достаточно часто демонстрировали приятие, а иногда и пиетет перед западной (парижской) модой.

Прежде всего она отвечала представлениям советских гигиенистов о полезности для здоровья, удобстве, рациональности. Кроме того, она репрезентировала такие положительно оцениваемые тенденции, как пропаганда здорового образа жизни и занятия спортом[31]. Так, в рубрике «Парижские письма» мы читаем: «Спорт радикально видоизменяет женский силуэт. Бюст ее (современной француженки. — Т.Д.) как бы уменьшился, ноги сделались более стройными и упругими, а руки — более мускулистыми и цепкими… Короткая юбка обеспечивает легкость движений…»; «…приветствуя с т. 3. гигиены и спорта короткую юбку наряду с уничтожением корсета…» [Искусство одеваться 1929 № 3:15; 1928 № 7].

И наконец, в дискурсе западной моды латентно присутствовала идея женской эмансипации, безусловно разделяемая журнальными авторами и отвечающая духу 1920-х годов. Идея женского освобождения, в том числе и благодаря свободной одежде, противопоставлялась пониманию одежды как одного из атрибутов закабаления женщины. Как писала В. Инбер (фельетон «На волоске от истины»), «Женщина, притянутая за свои длинные волосы к семейному очагу…» [Женский журнал 1926 № 2:17].

Однако, как и в обсуждении отечественной моды, в дискурсах, касающихся западных модных тенденций, зачастую присутствовала критика — того же, что страницей раньше безоговорочно поддерживалось (это вообще весьма характерное явление для женских журналов конца 1920-х — начала 1930-х гг.). Так, периодически появляется осуждение мини-юбок и тотальной стрижки волос. Неприятие коротких нарядов (а также косметики, высоких каблуков, шелковых чулок, «утягивающего» белья), как правило, получает гигиеническое обоснование — они вредны для здоровья. Реплики же в защиту кос обычно носят «эстетический» характер — длинные волосы жалко, это красиво и женственно. Например, появляются сообщения о выставках женщин, имеющих длинные волосы, победительницы которых получали большие денежные призы. (См. журнальную фотографию и подпись к ней: «Выставка устроена с целью протеста против стрижки волос…» [Искусство одеваться 1928 № 4:17].)

Однако в ряде текстов о западных модных тенденциях, носящих, как правило, ознакомительный характер и достаточно нейтральных по тону, появляются комментарии не только гигиенического (вроде следующего: «...длинные ногти на производстве очень облегчают отравление при работе с промышленными ядами» [Искусство одеваться 1928 № ю]), но и откровенно политического характера: «…маленькая нога, идеал разнеженной и праздной буржуазки», «Новый фасон костюма, придуманный бездельничающими модницами Лондона» [Искусство одеваться 1928 № 5:16; 1929 № 2:14]). Авторы статей о «Парижских салонах» начинают задаваться идеологическим вопросом: «…на кого, собственно говоря, рассчитаны эти наряды…» [Искусство одеваться 1928 № 9, внутр. стор. обл.]. Возникают образы капиталистов, получающих «баснословные барыши» от модной индустрии и несчастных «колесиков и винтиков» этого механизма: «угнетаемых» мастериц, кружевниц, вышивальщиц, портних, манекенщиц. Последние вызывали особую жалость специальных корреспондентов из Парижа: «…девушка-манекен с наигранной, заученной грацией покорно выступает напоказ», «Покупатель смотрит только на платье. Манекен, как бы прекрасен он не был, для него не существует. Человека тут нет: есть лишь платье и его номер» [Искусство одеваться 1928 № 3: внутр. стор. обл.]. Или аналогичный пассаж о продавщицах, названный «Принудительная физкультура» (подпись к журнальным фотографиям с изображением молоденьких девушек в мини, лежащих с высоко поднятыми ножками): «Ежедневные гимнастические упражнения установлены для продавщиц обувного отделения берлинского универсального магазина. Фирма заботится не о здоровье своих служащих, а о красоте и гибкости ножек „на показ“» [Женский журнал 1926 № 3: 4].

Судя по всему, создатели модных журналов отличались значительно большей толерантностью по отношению к Западу, чем читатели (читательницы), воспитанные на иной, антизападной мифологии. Подобная идеологическая установка не нуждалась в про- или анти-западной «гигиенической» (или любой другой) аргументации: для читателей журналов Запад представлял нерасчленимый конгломерат, некое тотальное «чужое» и «чуждое» (а позднее и враждебное). (Такое понимание предельно лаконично сформулировал поэт А. Жаров: «Мы облик красоты чужой / не называем / красотою» [Женский журнал 1926 № 7: 6]). Париж (Нью-Йорк, Лондон, Берлин) продолжал ассоциироваться с модой как таковой («модное значит из Парижа»), но модой чуждой, не отвечающей требованиям нарождающейся городской культуры в первом поколении. Как написала в своем письме в редакцию укладчица В. Михайлова, «декольте тоже надо применять, но не по парижским модам» [Искусство одеваться 1928 № 1: 6].

В заключение хочется добавить, что проделанный мною обзор женских периодических изданий показал, что, при отсутствии в советской культуре конца 1920 — начала 1930-х годов реально функционирующего института моды институционализирующую роль выполняли журналы. Они формировали на дискурсивном уровне некое виртуальное модное пространство, которое именно в силу своей неподкрепленности (слабой подкрепленности) реальной практикой становилось местом активной идеологической («языковой») экспансии. Причем если в 1920-е годы обсуждение моды и гигиены было способом культурной самоидентификации и, следовательно, объектом политического присваивания, то к середине 1930-х журнальная ситуация изменилась и вопросы моды и гигиены уже не рассматривались как пространство для дискуссий. Женские журналы этого времени перестали быть «идеологическим горнилом»: на смену разнообразию мнений пришло говорение с позиции анонимного авторитета, начисто исключившее возможность для обсуждения и самоидентификации. Закончилось время становления идеологии и началась эпоха ее господства.

Литература

Барт 2003 / Барт Р. Система моды: Статьи по семиотике культуры. М., 2003.

Волков 1996 / Волков В. В. Концепция культурности, 1935–1938 гг.: Советская цивилизация и повседневность сталинского времени // Социологический журнал. 1996. № 1–2.

Гофман 2000 / Гофман А. Б. Мода и люди: Новая теория моды и модного поведения. М., 2000.

Дашкова 1999 / Дашкова Т. Визуальная репрезентация женского тела в советской массовой культуре 1930-х годов // Логос. 1999. № 11–12 (21).

Дашкова 2001 / Дашкова Т. «„Работницу“ — в массы!»: Политика социального моделирования в советских женских журналах 1920–1930-х гг. // Новое литературное обозрение. № 50 (2001).

Жирицкая 2003 / Жирицкая Е. Легкое дыхание: Запах в культурная репрессия в российском обществе 1917–1930-х гг. // Ароматы и запахи в культуре. М., 2003. Кн. 2.

Кирсанова 2002 / Кирсанова P. M. Вместо заключения // Кирсанова P. M. Русский костюм и быт XVIII–XIX веков. М., 2002.

Лебина 1999 / Левина Н. Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии, 1920–1930-е годы. СПб., 1999.

Мерненко 1999 / Мерненко И. Конструирование понятия аборта: Дискуссия от разрешения к запрету (СССР, 1920–1936 годы) // Гендерные исследования. 1999. № 3.

Плаггенборг 2000 / Плаггенборг Ш. Революция и культура: Культурные ориентиры в период между Октябрьской революцией и эпохой сталинизма. СПб., 2000.

Стриженова 1972 / Стриженова Т. К. Из истории советского костюма. М., 1972.

Фицпатрик 2001 / Фицпатрик Ш. Повседневный сталинизм: Социальная история Советской России в 30-е годы: Город. М., 2001.

Примечания

1

В терминологии Р. Барта, меня будет больше интересовать не «реальная Мода», а «Мода-описание». См.: [Барт 2003:32–33].

2

См. рассуждение Р. Барта о задачах социологии и семиологии Моды: [Барт 2003:43].

3

Близкий мне подход к проблематике «телесности» через идею «культурности» содержится в диссертации О. Гуровой «Советское нижнее белье как система вещей: социокультурный анализ», рукопись которой была передана мне автором. Работа интересна как своим теоретическим построением, так и анализом уникального материала.

4

Здесь и далее в цитатах курсив мой.

5

Об историческом контексте культурности см.: [Волков 1996:197–200].

6

Примером могут служить героини из к/ф В. Пабста «Ящик Пандоры» и Я. Протазанова «Аэлита». Проблема влияния немого кино на моду 1920-х годов интересно решается в книге Ал. Васильева «Красота в изгнании» и в созданном им цикле телепередач «Дуновение века» (телеканал «Культура», 2002; повтор — 2003).

7

Опыт работы с журналами показывает, что «мода» репрезентируется в них почти исключительно как «женская мода»: дети (и девочки и мальчики) изображаются по «женскому образцу», только ниже ростом. Мужская мода носит и вовсе периферийный характер — одна страничка на два-три номера «вневременных» и безликих «английских» костюмов.

8

О связи чистоты одежды и классовой дифференциации см.: [Жирицкая 2003: 167–269].

9

Для сравнения, модные журналы: «Журнал для женщин» — 12 номеров, 12 тыс. экземпляров; «Домашняя портниха» — 12 номеров, 14 тыс. экземпляров; «Моды сезона» — 12 номеров, 25 тыс. экземпляров.

10

См.: [Коммунистка 1930 № 2:12]. Подробнее об этом см. мою статью: [Дашкова 2001:184–192].

11

В женских журналах присутствуют по преимуществу изображения женщин — фотографии и рисунки.

12

Вообще «телесное» представлено в этом журнале исключительно как проблема детей: в основном это варианты решения вопроса о яслях.

13

См.: [Делегатка 1929 № 8,12,13,14,28, 29].

14

Об этих процессах см.: [Фицпатрик 2001: 110–140 (гл. 4)].

15

«Непрямую» политику можно уловить на визуальном уровне: так, изображения моделей даются на фоне зданий «сталинского ампира» (наблюдение К. Богданова), а лисьи шкурки на плечах у моделей, очень популярные в эти годы и часто изображаемые в модных журналах, постепенно «редуцируются» до полного неузнавания.

16

То, что Р. Барт называет «одежда-образ» и «одежда-описание». См.: [Барт 2003: 36–37].

17

Примером такого типа женской телесности могут служить героини Л. Орловой из фильмов Г. Александрова: интеллигентная ткачиха-стахановка из финала к/ф «Светлый путь» и профессор Никитина из к/ф «Весна».

18

Речь идет об общественно-политических изданиях, а не о журналах мод.

19

Анализ культурно-просветительского дискурса об абортах см.: [Мерненко 1999: 151–165].

20

Рукопись диссертации Гуровой «Советское нижнее белье как система вещей: социокультурный анализ» (гл. 2).

21

Кроме нашего специального интереса, они важны еще и как достаточно репрезентативные журналы: «Женский журнал» — до 12 номеров в год, тираж — до 50 тыс. экземпляров; «Искусство одеваться» — 12 номеров, до 100 тыс. экземпляров.

22

Подробнее историю вопроса см.: [Плаггенборг 2000:75–124 (гл. 2: «Тело»)].

23

Источники по прозодежде см.: [Искусство одеваться 1928 № 9:13; 1928 № и: 15; 1928 № 12:13] и др.

24

Источниками по «народным мотивам» в костюме могут служить, например: [Женский журнал 1926 № 1:16; 1926 № 2: 18]; [Искусство одеваться 1928 № 1:9; 1928 № 2:1,7, 8(a); № 4: 8(6); № 5: 8(6)] и др.

25

Подробнее об этих тенденциях см.: [Стриженова 1972: 22; 84; 97], [Кирсанова 2002: 215–218].

26

См.: [Искусство одеваться 1928 № 1:11].

27

О фасонах и идеологии советского белья см. диссертацию Гуровой.

28

Хотя встречаются периодические сетования на тотальную стрижку волос и осуждение коротких юбок. См., например, обзор «альтернативных» мнений в статье «Мода и… масоны» [Искусство одеваться 1928 № 4].

29

Как и болезни — в этот период их трактовали не как внутренние нарушения в организме, а как следствие социальных условий.

30

Обсуждение оппозиции «Восток/мы» не представляет особого дискурсивного интереса, поскольку в этой паре «мы» трактовалось в необсуждаемой «сильной позиции»: у «нас» прогресс и здоровый образ жизни, у «них» — шариат и паранджа. См., например: [Женский журнал 1926 № 6:3].

31

Об идеологии физической культуры в СССР 1920-х годов см: [Плаггенборг 2000:75–124 (гл. 2: «Тело»)].

Content

Татьяна Дашкова
Мода — политика — гигиена: формы взаимодействия
(на материале советских женских журналов и журналов мод 1920–1930-х годов)

Литература

Примечания