Борис Генрихович Володин

Возьми мои сутки, Савичев!

I. ДВА ЭТАЖА ОБХОДА

Заведующая первым отделением Баштанова явилась в роддом вся в насморке и не успела открыть дверь в раздевалку, как чихнула. Женщина она была блеклая, крупная, рыхлая, а резонанс в подвальном коридоре, где гардеробная, душевые и кастелянская, — великолепный.

Савичев оказался очевидцем всего происшедшего: он как раз спустился из родового к кастелянше поменять халат и замызганные за ночь кровью белые миткалевые штаны на резинке.

Там, у бельевой, стояла старшая операционная сестра — там всегда перед сменой стояла сестра или акушерка из старших и по карантинному гриппозному ритуалу осматривала горло всем шедшим на смену сестричкам и акушерочкам и следила заодно, чтоб они не увиливали от обязательного предсменного душа. Чуть позади ее поста, у двух столов с утюгами, как раз подсобралась очередь из сестричек, уже осмотренных и намеревавшихся подгладить полученные в кастелянском окошке стираные халаты и косынки.

Врачей она не осматривала: стыдно было бы, если б их осматривать, сами должны знать, что инфекция для роддома — пожар. Но Баштанова — характер такой — с самого появления в роддоме, хоть и зав, а была на подозрении в легкомыслии. И, услышав фанфарный ее чих, старшая ткнула в чьи-то руки банку с деревянными шпателями, которые совала во рты, метнулась к лестнице, ведшей в роддомовское нутро, вернулась через минуту-другую, а еще чуть спустя — будто за другим делом, будто и вправду ему в его кабинете колпак припасли маловатый — явил под низкий подвальный потолок свои баскетбольные метр девяносто пять сам Главный.

Вера-кастелянша как раз догладила Савичеву чистый халат — врачам-мужчинам она гладила всем сама, врачам-женщинам — если успеет, девочки — на самообслуживании, — и тут Баштанова, заслонившись несвежей вчерашней маской, вышла из «чистого» хода раздевалки прямо пред очи Главного, который на этот раз с поразительной, несвойственной ему медлительностью прилаживал и приглаживал новый колпак. И он тотчас очень медленно и интимно повел Баштанову от «чистого» выхода из раздевалки за поворот вдоль наружной стены гардеробного пропускника, ко входу, предназначенному для явившихся с улицы, которым надо облачиться в чистое, и для идущих переодеваться в уличное. И, задержавшись под самым ярким в этом отсеке фонарем — а сейчас, в пересмену, они горели все, коридор и черные таблички на дверях душевых и подсобок просто сияли, — Главный заботливо пророкотал:

— У вас, Руфина Николаевна, здравствуйте, глаза слезятся…

После этого он отпустил баштановский локоток и принялся завязывать у себя на затылке марлевые тесемки маски — белейшей.

— Насморк, здравствуйте, будь ему пусто, — покорно ответила Руфина Николаевна и, чтоб тотчас не чихнуть, потерла переносицу.

— Ну что ж… Домой, — сказал Главный, ласково прожигая нескладную собеседницу своими очами, черными и чуть навыкате. — До свидания.

— Я б не пришла, да ведь Плесова дежурит, обход делать некому, а еще, грешным делом, у меня сегодня две группы практикума из училища, — героически сказала Баштанова.

— Я надеюсь, вы не хотите меня под суд? — негромко, но внятно осведомился Главный и вроде бы при этом слегка улыбнулся под маской. — Как Пархоменко из пятидесятого?

При последних словах Савичев навострил уши, ибо о таком исходе событий в пятидесятом роддоме он еще не слышал.

— Да я, что ли, его сажала? — обиделась Баштанова. — Я ж его в глаза не видела никогда!

— Тем более, — ласково сказал Главный. — Там у вас алиби, а здесь его не будет. И потому не надо таких самопожертвований в родильном доме. Всего хорошего, аспирин три раза, водку с перцем, молоко с боржомом и чай с малиной.

Кивнул. И ушел.

Баштанова опять зачесала переносицу — очень уж хотелось чихнуть. Она чесала ее, пока Савичев, отправившийся в раздевалку переодеть свои миткалевые штаны, не поравнялся с нею.

— Вот идол, а, Серега? — сказала Баштанова с восхищением. — И Маша хороша наша, сразу настучала. Ты с суток?

— Ага, — сказал Савичев.

— Кто у тебя первым дежурил?

— Бабушка.

— Спать не дала?.. С ней ведь не как со мной, наверно?

— С вечера было полтора часа тихих, а потом повезли… Двадцать седьмой еще не открыли, а уже седьмой вчера закрылся на обработку. Аж с Арбата везли, только поворачивайся.

— Патологии много было?

— Двое щипцов и одно атоническое…

— Справились?

— Справились. Крови литр перелили и ампулу полиглюкина.

Савичев шел первым. И в дверь гардероба он вошел первым, а Баштанова уныло плелась сзади, как жена на Востоке.

— Щипцы высокие?

— Одни высокие. Такие высокие, что Главного вызывали. Но это в час было. А дальше до утра была сама Бабушка. Ты ж знаешь: если уж что-то случилось, она начинает трястись и трясется, пока дежурство не сдаст. И вообще всегда всю ночь бегает, а раз она бегает, так и ты бегаешь. По мне так под утро еще часок запросто можно было поспать.

— А у меня две группы из училища сегодня, — вздохнула Баштанова, заходя вслед за Савичевым в дальний, врачебный отсек раздевалки, чтоб повесить халат да забрать манатки. — Да ты переодевайся, не стой! Не смотрю я на твои мужские прелести.

— А по мне хоть смотри, — ответил тотчас Савичев, но все-таки подождал, пока Баштанова зашла по другую сторону двойного ряда раздевалочных шкафиков. Ее шкафик был на той стороне.

— Две группы по четыре часа, — объясняла она через шкафики. — И тема-то «Нормальный послеродовой период», пока обходишь, все покажешь. И зачет у них на носу, и меня-то по приказу о совместителях ссадили со ставки на почасовые… Слышь, Сергей! Провел бы ты их за меня сегодня, а?.. А то вдруг часы пропадут? Я те деньги-то отдам, они те тоже нужны, ты вон лысеть уже начал от забот.

— У меня язык не ворочается, — сказал Савичев. — А когда по расписанию начало?

— С десяти и с двух. А ты скажи им, мол, что без перерыва, и тогда одну группу в час кончишь, другую — в пять. И ее, вторую-то группу, и пораньше можно отпустить, там девчонки толковые, все с десятилеткой, — которые в институт не попали.

— Нет, не получится, — сказал Савичев, поколебавшись. — Обход-то у меня ведь во втором отделении, а Бабка тоже после дежурства. Значит, первую группу надо вести к нам. У нас хоть нормальных и много, но все равно обычную организацию отделения они не увидят, а от наших дел каша в головах получится. А тут еще договариваться с Бабкой, мол, что, мол, как, да и вообще вы не преподаете, да сначала сделайте дело — знаешь ведь, как она. И опять же — мне аборты у Бороды… В другой раз стал бы, а тут — одно к одному.

— А, фиг с ним! На такси только зря потратилась! — Баштанова даже хлопнула дверцей, и сумка, которую она, вынув, поставила на шкаф, свалилась. — Пойду в училище, — кряхтела она, собирая рассыпавшуюся мелочь. — Может, договорюсь, чтоб вместо практических я им сегодня бы лекцию отчитала или в классе повторение на фантоме… Лучше всего бы сейчас на такси и в постель.

Ну где Савичеву было угадать, что после конференции Главный оставит его и сначала скажет, чтобы зря не обижался за то, как его разобрали на конференции по косточкам. В принципе он все провел хорошо, только надо быть последовательнее. Если по состоянию пациентки решил начинать артериальное нагнетание и даже обнажил сосуд, так нечего останавливаться на полдороге. Хорошо, улучшение было настоящим, а могло быть и обманчивым. И тогда упустили бы время. Вот так вот.

— …Ну ладно, бог, говорят, милостив, Сергей Андреевич, — кончил первую часть Главный и сказал Савичеву, чтоб он сейчас в свое нечистое второе отделение не заглядывал, Бабушка сама управится, как может; и пусть Савичев сегодня не ходит в отделение к Бороде, аборты вместо него сделает Людмила (Савичеву за них четверть ставки писали, а до полутора он уже дежурствами добирал).

— Давайте, — сказал Главный, — в послеродовое. Грипп. Баштанова в гриппе, в консультации двое в гриппе — оттуда тоже не снимешь врача. Надо выкручиваться. Плесова, как освободится в родблоке, придет помочь. А до того — сколько успеется. Успеется — этаж, успеется — полтора, не придет Плесова — два…

Последние полгода по роддомовскому циклу Савичев был ординатором второго отделения — небольшого, на тридцать коек. Оно помещалось в первом этаже и было на всех связующих звеньях отделено от прочего роддома особыми тамбурами, ибо существовало не для обычных рожениц и родильниц, а для тех, что с инфекционными осложнениями — со всякими: будь то прыщик на спине, или грудница, или еще что-нибудь, — быть может, похуже. И поэтому на тридцать коек второго отделения полагалось тоже два врача, как работало и на ста койках первого. Правда, по сложной бухгалтерии в первом числилось пять ставок, но три из них расходились на всех — на оплату переработки по дежурствам, тем паче что на одну ставку не очень разживешься.

Второе было государством в государстве. У второго — за тамбурами — и своя приемная, и своя ванная, своя родовая, операционная, детская, и белье из подвала вносят в него особым ходом и особым — сразу на улицу — выходом выносят грязное, отправляя в прачечную, и не смешивают с остальным. И даже мамаш с младенцами (и без младенцев — так тоже бывает) выписывают, выпускают домой не из общей, а из своей — из выписной комнаты второго отделения.

Выйдет женщина на белый свет — и она уже просто женщина, как и те, что из чистой части роддома. А пока не вышла — она пациентка только второго отделения. Попади она даже по случайности в приемную второго — никуда больше ходу ей нет: сам воздух изолятора уже считается нечистым, и человек, в нем побывавший, считается потенциальной спичкой для этого дома, полного пороха, для дома ослабевших от новой своей ипостаси женщин, а особенно — новорожденных малышей, не приспособившихся к миру, в который они только что пришли. К большому и — как его ни благоустраивай — нестерильному миру со сквозняками и мириадами живых существ, видимых и особенно невидимых — и полезных, и безразличных, и опасных. Врачи туда идут, так второй халат надевают, а при выходе оставляют его на гвоздике у двери.

За тамбурами, во втором, пациенток у Савичева было в три раза меньше, чем у ординатора в нормальном отделении. Но дела было не меньше: тамошние пациентки чаще-то не с прыщиками.

В нормальном ординатор прошел по палатам, посчитал пульсы, пощупал животы, спросил про то да про се, и если все нормально, то и назначение одно — «стол 15», то есть все, что угодно душе и приготовлено на кухне.

Если ординатор нормального видит у своей пациентки непорядок, у него обязательно сначала мелькнет: «Не отправить ли во второе?»

Чаще он не напишет тотчас в истории про перевод, а напишет, чем родильницу колоть и какими таблетками и каплями потчевать. Но он обязательно подумает, что перевести и ее, и малыша за тот кордон, даже когда это не совсем обязательно и даже когда это просто зазря, — меньшие неприятности и меньший грех, чем если это не сделано, когда действительно надо. И, быть может, он вспомнит при этом, что случилось в пятидесятом роддоме, — лучше не вспоминать.

А из второго уже никуда не переведешь.

И Савичеву, и его заведующей, которую в роддоме все звали «Бабушкой Завережской», потому что ни у кого больше из врачей внуков не было, — оттуда, из второго отделения, все виделось по-другому. И когда кому-то из них на дежурстве приходилось осматривать затемпературивших или вот, как Савичев сейчас, — всех, оба они решения взвешивали поосторожней, чем другие коллеги. Ведь для женщины перевод в неведомое ей второе — страх, а если ты койку во втором займешь зазря, койка потом понадобится всерьез. И еще потому, что хотя в отделении считалось и два врача, но практически добрых две недели в месяц в нем работал один.

То Савичев, то Бабушка дежурили — раз по пять-шесть каждый. И уж один раз в месяц у каждого дежурство выпадало на воскресенье, а за него — отгул. А дежурный по родблоку приходит во второе, даже когда там нету врача, только по вызову, — например, если там роды.

И еще Савичева не чересчур часто, но все-таки отбирали на денек у Бабушки Завережской, если в другом отделении, как сегодня, получался прорыв. И Савичев знал, что когда придет назавтра к себе, окажется, что Бабушка — тем более она тоже после дежурства — нашла предлог отложить что-то из операций-манипуляций, предназначавшихся на долю Савичева, а выпавших ей.

Предлоги он никогда с ней не обсуждал, зная истинный за ними стоявший предлог, который Бабушка — умерла бы лучше, но нипочем бы не подтвердила.

Обойдя третий этаж, Савичев, прежде чем сесть за писанину, спустился на второй, к родблоку, и сунул нос в дверь. Прямо против лестничной двери в родблоковском коридоре была дверь автоклавной, и из нее ему навстречу с двумя большими биксами под мышками — с круглыми никелированными коробками для стерильных простыней и халатов — выскочила старшая операционная сестра и стала сердито сталкивать пяткой непослушную, впившуюся в кафель, видимо, перед тем второпях слишком сильно распахнутую дверь.

— Что-нибудь намечается? — спросил Савичев.

— Намечается, — сердито ответила операционная, когда дверь наконец сдвинулась. — Вы под утро весь материал извели? А на что?.. На мелочи?.. Томка ваша разлюбезная, с которой вы так дежурить любите, даже не все биксы толком зарядила, а те, что зарядила, простерилизовать оставила мне?.. Я один раз материал сняла, вторую партию поставила стерилизовать, автоклавы под давлением, а самой идти мыться. А автоклавы — на санитарку, а инструкцию вы сами знаете, разве это дело!..

Дверь все-таки плохо прикрылась, и сестра придавила ее спиной, да так и стояла.

— А что будет-то? — словно не замечая ее запала, спросил Савичев: он знал, что лучше не замечать.

— Ой, до чего вы человек спокойный, Сергей Андреич! От толщины, что ли?.. На меня бы кто так, как я на вас, дак я бы уже укусила, наверное, — сказала сестра мирнее. — Кесарево будет. Лобное предлежание. Как там ваша статистика?

— Лобное — один случай на пять тысяч родов. У нас второй на семь, — ответил Савичев; его всегда сестры спрашивали про статистику, и он всегда отвечал не обижаясь. Мало ли что и кому кажется подходящим или неподходящим для врача-мужчины, который оперирует к тому же.

— С вашего дежурства, видно, опять полоса началась. Несчастливая у вас рука, Сергей Андреич. Неделю ничего не попадало, а потом опять пошло — ваши сутки, а теперь наши. Не успели начать — преэклампсию привезли. И вот — кесарево. Пошла полоса. Говорят, и седьмой закрыли?

— Закрыли. «Скорая» с Арбата возит. А кто мыться будет? — спросил Савичев, выведывая про свое, про обход. — Главный?

— Он только сказал, чтоб делали, и уезжать собрался. Вызвали куда-то. Дора Матвеевна будет, Мишину — на наркоз, Плесову — крючки держать. Раз третьего дежурного ассистентом при Доре Матвеевне, — значит, обучение, объяснение, полчаса лишних. А мне материал написать на свои сутки да на следующие. Да ну вас! Я опять сердиться начинаю. Пойдем лучше кто куда, Сергей Андреич… — И ушла в недра, пришаркивая по кафелю сползшей тапочкой-«чешкой».

И все означало, что и четвертый этаж Савичеву предстояло целиком обходить самому. Обходить не страшно, да восемьдесят дневников — вот что тошно. Хорошо, на третьем две палаты были пока пусты — приготовлены тем, кто родит сегодня. Зато на четвертом не меньше двух палат надо было выписать — и время подошло, и поступление ожидалось большое. А выписка — это еще эпикризы и форменные справки. И все это бумагомарание надо было закончить к двум, даже раньше двух, чтобы палатные акушерки успели переписать назначения, а сами истории родов отнести в справочную.

К двум, когда операция, наверное, уже кончится, либо Мишина, либо Плесова, либо успев пообедать, либо без обеда, засядет за окошечком отвечать мужьям, матерям, свекровям: «Все с вашей мамашей нормально, как и полагается на этот день после родов. И температура нормальная, и малыш в порядке».

Но пока он не запишет все дневники, дежурный не сможет отвечать родственникам. И вообще, не переделав всю эту работу, он просто не сможет уйти домой отсыпаться после дежурства в родовом блоке.

Историй была целая гора. А собственная голова казалась Савичеву пустой и гулкой — мысли по ней плавали медленно и неподатливо, как в невесомости, в кино. И все, что творилось кругом, ему мешало.

Сначала в ординаторской педиатры, старшая сестра детского, старшая акушерка третьего этажа затеяли треп о югославских синтетических кофточках и еще, конечно, о том, кто, да что, да с кем.

Савичев не вытерпел и переселился в холл. Стол в холле был низенький, в него упирались савичевские колени. Сквозь окна слепило мартовское солнце. А главное, в холле тоже покоя не было.

То этажные санитарки снимали матерчатым шаром на трехметровой палке невидимую пыль с углов потолка, — попиши-ка спокойно, когда рядом размахивают таким дрыном. То они принялись таскать на крайний к буфетной стол — грох! грох! — стопку тарелок и ложки, хотя до обеда мамашам было не меньше часу.

Мелькали мимо детские сестрички, несли из палат сытые спящие свертки — по штуке на каждой сестричкиной руке.

Ходячие мамаши, откормив, начали выползать на променад по коридору и холлу и все шмыгали подле Савичева к окнам — из окон холла был виден подъезд справочной; а Савичев на обходе целым трем палатам разрешил ходить — в них всем исполнилось двое и даже трое суток. Впрочем, более бойкие, когда внизу стояли мужья и прочие родичи, давно уже вскакивали к окнам — в одних рубашках, конечно. А теперь их всех одолело ощущение свободы, и только оттого, что стало можно легально высматривать из огромных окон холла, ладошкой-козырьком заслонившись от мартовской голубизны, не подходит ли по талому снегу к подъезду справочного кто из своих, чтобы собственными глазами видеть, чьи руки доставляют приношения.

А такой обход и такая писанина полагались двоим, но выпали одному и после суток в родблоке, и здешние пациентки были почти все незнакомы Савичеву. Правда, девять десятых из них совсем здоровые женщины, просто приходившие в себя после серьезного события. Они лишь приобрели теперь удивительную способность плакать по любому поводу и без, а потом совсем легко переходить от слез к смеху. А в остальном оставались самими собой до мелочей: знали, что идут на муку, трусили и при этом невесть какими хитростями заботливо протаскивали сквозь кордоны сюда, в святая святых, помаду и зеркальца, запрещенные ради полноты великого здешнего порядка. И чуть только приходили в себя, как уже принимались для ощущения внутреннего комфорта придавать побледневшим губам и щекам иные оттенки…

Однако здесь меж девятью десятыми, здоровыми, были и те — последняя, десятая доля, — которым нужен зоркий глаз и давно отработанная помощь. И не было еще спеца, который мог бы предсказать наверняка, что кто-то полностью застрахован от причисления к этой десятой.

И пока в холле не ко времени хлопотали с посудой санитарки и шныряли к окнам мамаши, состояние у которых было удовлетворительное, сон и аппетит хорошие и все остальное, на что акушеру полагается обращать внимание при осмотре родильниц, соответствовало числу дней, прошедших от родов, — Савичев сидел за низеньким столом, в который упирались его колени, ждал, пока ординаторская освободится от дамской болтовни, и делал самую бездумную, нудную и большую часть работы: он писал дневники на пациенток, у которых все было благополучно.

В стороне у него была отложена особая стопочка историй. На них белел тетрадный листок со сделанными на обходе заметками, в какой палате, на какой кровати — все кровати в роддомах под номерами, — у какой женщины Савичев заметил неблагополучия. В эти истории записи надо было делать уже думаючи — все ли приметил, так ли решил?

А об остальных пациентках он и заметок не делал на обходе. Он только проверял по вчерашним дневникам, какой сегодня день после родов, и сейчас просто писал все так, как в этот третий, пятый или седьмой день должно все быть по учебнику.

Он только обязательно по-разному в каждом дневнике писал число ударов пульса: в одном — 80 в минуту, в другом — 68, в третьем — 74. Писать просто «Ps. — N.» — «пульс нормальный» — не стоило, потому что проверяющий здравотдела мог сказать, что пульс не считали. А он пульс на обходе считал всегда и тщательно — не меньше чем полминуты, — но записывал число в листок, лишь если пульс был слишком частый или слишком редкий. Так могло быть на этаже у пяти мамаш, ну — у семи. Остальные же пульсы он не записывал и не запоминал — еще чего, сорок пульсов или восемьдесят, да нормальных!.. Он лишь попеременно ставил в историю числа от 68 до 82, но обязательно четные. Никто бы не поверил, увидев запись «пульс 73», что всем пациенткам он считал пульс по целой минуте. Все считают полминуты, а те, что поленивее, — четверть. И раз считают не целую минуту, то при умножении число должно получиться четное, а пульс 73 — липа.

…Как раз, едва он прикончил эти спокойные дневники, педиатры и старшая акушерка этажа вышли из ординаторской, исчерпав свою дискуссию про кофточки и про прочее.

Он отдал палатной сестре отработанные истории, взял отложенную стопочку и свой листок, пошел в комнату, сел на диван, придвинул к нему поближе стол и уже медленно стал писать о родильницах, у которых в порядке было не все.

Тут и назначения надо было проверять, и о переводе решать. Не переведешь, когда надо, — просто плохо, а переведешь зря во второе — самому зря возиться придется.

И еще: почти каждый перевод — обязательно объяснения с родственниками, а объяснений и так хватает.

Вот стоит сегодня дежурному ординатору задержаться на операции, сколько ни объясняй про операцию, — найдутся в холле справочной такие, что подымут шум: мол, время идет, а они с работы, а если не с работы, то тоже дела, а в роддоме беспорядок; если справки не начинают давать, как по объявлению, — с двух, пусть объявление снимут…

А если после этого бесполезного, всех издергивающего занудства и ожидания, прочитав про себя сегодняшнюю обходную запись, ординатор скажет кому-то вместо «все нормально, как и полагается на этот день»: «Знаете, у вашей жены (или дочки) температура поднялась, и ее переводят в другое отделение. Не волнуйтесь, ничего страшного, просто такой порядок», — это прозвучит уже как гром.

Слова «ничего нет страшного, такой порядок» не объяснят ничего и ничуть не утешат. Савичев почти привык к тому, что фразы, предназначенные у врачей, чтобы успокоить, наоборот, взбудораживают. И все же ему приходилось всякий раз подавлять в себе чувство досады. Ведь он абсолютно разумен, тот неукоснительный порядок, который у них заведен, порядок, который благочестиво, как церковный обряд, исполняется всей акушерской службой… Он почти абсолютно разумен: все, чему Савичев учился за десять лет — за шесть лет института и за четыре года работы, — утверждало в этом убеждении. Ну, были в том порядке излишние строгости, которые при известном опыте имело смысл пропускать, но это касалось лишь чего-то частного и могло быть понято только теми, кто такой опыт имеет.

Но стоит только сказать пациентке и ее родичам о переводе с четвертого этажа на первый, всякий раз у нее — слезы, а с ними — разговоры: более долгие, менее долгие, более обидные или менее обидные — это уж от личных качеств.

И тут тверди без толку что угодно: что второе — это отделение как отделение, такая же священная чистота, больше персонала, присмотр попристальней и палаты поменьше — на четырех, на троих, на двух. И даже больше вольности: можно повидаться через окна и прямо из палаты поговорить почти обычным голосом, а ведь с четвертого или третьего приходится кричать, и это не разрешено, и вообще оттуда и человек-то виден измененный высотой!.. «Нет, не хотим, не хотим! И почему же, хоть мы не хотим, вы все-таки ее переводите!..»

А чтобы растолковать всю сложную мудрость акушерского порядка, охраняющего благо сразу всех — и взрослых, и только на свет появившихся роддомовских подопечных, — надо излагать долгими часами каждому по отдельности разные специальные проблемы физиологии, иммунологии, микробной популяционистики и еще черт-те какие мудрости, которые, кстати, и он, Савичев, и Мишина, и Баштанова, и Бабушка сейчас уже сами толком не помнят — только выводы. Они знают, как принимать роды, оперировать, лечить осложнения — это уже и занимает всю голову, — остальное осталось в самом деловом минимуме. Ведь то, что не нужно для дела, вытесняется, — прямо по академику Павлову.

Тонкости обоснований знает в деталях Главный, и не потому, что это ему всегда практически нужно, и не потому, что кандидат наук, а потому, что он — дока. И профессор знает, Нина Сергеевна, заместитель Главного по лечебной работе… И даже если бы восстановить в своей ординаторской голове все те конкретные подробности — все, из чего складываются физиологические бури, делающие родильниц столь податливыми к каждому дуновенью, даже если отбросить дела, усталость, раздражение и приняться втолковывать, почему осложнение все-таки стало возможным в роддоме — с его великим порядком, почему оно могло не поддаться первым лечебным мерам и почему надо изолировать, и прочее, прочее, прочее, — все равно и больных, и родственников, даже проникшихся научными основаниями, будет давить и волновать то, что этот здешний великий, добрый и мудрый порядок действует помимо их воли. А когда они пытаются противиться, то — вопреки им.

В жизни — там, за роддомом, — привычно самим решать за себя и за жену. За нее и за детей. За всех них вместе.

Решать единолично или вместе с нею и с ними — куда пойти, где лечь, когда встать, как поступить.

И хотя там, вне роддома, все решения диктуются обстоятельствами, — там вроде бы есть выбор между решением правильным, не совсем правильным и вовсе неправильным. И каким бы оно ни было — оно свое! А здесь решают за тебя. Решают за твоего близкого — но без тебя. Не дают тебе высказать твои соображения, которые кажутся тебе такими важными, такими вескими и стройными!.. И кто доказал, что решают без тебя безошибочно?.. Кто дал полную, стопроцентную гарантию, что безошибочно решено про то, от чего зависит жизнь?..

И все это непримиримо.

И потому сиди, Савичев, думай, взвешивай, хоть и голова дурная, и тут еще старшая детская что-то перебирает в шкафу. Все ушли, а она не ушла и рылась, рылась, рылась и, видимо локтем, все время толкала открытую дверцу, и та скрипела.

И еще Людмила вдруг раскрыла дверь, заглянула, что-то хотела сказать ему, но увидела, наверное, под шкафной дверцей ноги старшей, ничего не сказала и исчезла, а потом снова заглянула и снова закрыла дверь.

Все это мешало расшифровывать то, что крылось в загогулинах, на ходу поставленных в тетрадочном листке. А больше всего мешало, конечно, что он спал всего полтора часа да изрядно нанервничался — и когда были те щипцы, и когда кровотечение, и оттого, что Бабушка Завережская вносила со страху во все события изрядную долю суматошности, и оттого, что на конференции ему досталось слегка.

Голова была пустой и гулкой. Мысли плавали в ней медленно и неподатливо, как в невесомости. Старшая детская кончила, слава аллаху, шебаршиться и ушла. Но только она ушла, в ординаторскую влетела Людмила. Влетела, зажмурилась — после коридорной тени очень резко ударил ей бивший в окно солнечный свет, — бухнулась рядом на горбатый диван в застиранном чехле с четкими печатями «р. д. 37» на самых видных местах. Больничные диваны быстро начинают горбатиться, — этому было два года, как и роддому, просто очень уж на него все бухались.

Людмила скинула колпачок, сдернула с шеи маску с лиловым помадным пятном и сказала отчаянно:

— Сав-в-вичев, милый, в-возьми мои сутки. Ф-фся жизнь разламывается.

— Когда? — тупо спросил Савичев.

— Завтра!

— Так я же сегодня с суток. Разве можно через сутки — сутки…

— Ф-фсе равно возьми — больше некому. Ф-фсех просила — никто не берет. Да и кого п-просить, когда фсе в гриппе чертовом!

— А если и я завтра свалюсь?

— Не свалишьсся… Ты с-сам хвастал, что обтираешься снегом. С-спаси, Саввушка! Тебе ж деньги нужны, а мне — личная жизнь.

— Вот еще что! — Савичев хотел добавить, что даже отказался сегодня от двух баштановских групп из медучилища, а деньги почти те же. Знал бы, что пошлют на обход в послеродовое, так отлично провел бы занятия и еще раздал бы девчонкам по паре историй на нос, чтоб записали под диктовку злосчастные дневники, — все легче…

Но он увидел, что глаза у Людмилы со слезами и совсем шальные, будто в них накапали атропину, и дальше не сказал ничего, а Людмила чмокнула помадой в небритую щеку и затараторила, даже почти не заикаясь:

— Будь, Саввушка, спасителем, ноги стану тебе мыть, с них воду пить, за тебя дневники писать, бутылку коньяку п-поставлю, п-пачку сигарет «Краснопресненские»; спаси, Саввушка, не в первый раз, не в последний. К-когда бабе тридцать, и она заика, и уже раз обожглась, она ф-фсего боится — и того, что будет, и того, что не будет. И ф-фдруг если завтра буду дежурить, вдруг не будет у меня уже ничего!..

— Ой, Людмила, — сказал Савичев, щурясь от солнца, бившего в щеку, и зевнул. — Не зря, видно, бывший твой Витенька тебе однажды глаз подбил. И зачем ты только меня обнимаешь, я же после дежурства, а акушер после дежурства — это не совсем мужчина. И вообще твои темпераменты предназначены не мне.

— Это т-точно, — сказала Людмила. — Был бы ты холостой или хотя бы неверный, можно было бы п-поду-мать, т-тебе или не тебе. А у тебя, Сережа, твоя Лилька, и ты, Сережа, еще анекдотически верный муж. И, значит, темпераменты не т-тебе, а т-тебе — дежурство.

— Хрен с тобой, — сказал Савичев. — Обойди четвертый этаж и приходи сюда с историями. Тогда обсудим, возьму ли я твои сутки и какой коньяк ты выставишь. А я пока подремлю и допишу эти дневники. В голове черт-те что делается.

Он потянулся, как только мог потянуться, зажатый диваном, столом и Людмилой, потом откинулся на диванную спинку и закрыл глаза на минуту.

…Лишние сутки — лишняя десятка.

Савичеву — десятка, Людмиле — новая личная жизнь.

Новая личная жизнь Людмиле очень нужна. Раньше у нее был муж, а теперь у нее мужа нет. Тот ее муж был инженер. Бил он Людмилу, дурак: говорил — от ревности. Врал. Савичев с ней друг у друга как на ладошке, даром что в два часа рабочий день кончается и ни он у нее, ни она у Савичева дома не бывали. Савичев ведь слышал, с кем Людмила тогда разговаривала по телефону: с тетей Симой, у которой росла, с двумя подругами — с одной кончала институт, с другой работала в сорок третьей больнице — и еще с ним, с бывшим своим Витенькой.

Просила, молила прокуренным голосом:

— В-витенька, милый, придешь, в-возьми обед в холодильнике, у меня операция… Да операция же, говорят тебе!!!

Когда Людмила перешла в этот роддом, ее на первые полгода сунули ординатором в нормальное послеродовое, а она болела одной хирургией — одной оперативной гинекологией, так точнее. В послеродовом никаких операций — одни обходы, и Людмила выплакала для себя то, что Савичев сам собирался выпросить: если «скорая» привозит кого-то в отделение Бороды для экстренной операции под конец дня, значит, — в ее руки. А ее руки — савичевским не чета.

И не угадаешь, откуда что берется. В нем — метр восемьдесят, Людмила — дай бог полтора. У него ладонь хоть и не такая, как у Главного, но все-таки настоящая ладонь и пальцы длинные. А у нее руки маленькие, коротковатые и ноги коротковатые: когда Людмила оперирует, санитаркам приходится подставлять ей самую большую скамейку.

И она, при чужих неразговорчивая — заикается и стыдится этого, — на операции от возбуждения тарахтит без умолку. О том, как за грибами ездила. Как Витенька ей глаз подсадил. Как в Меласе отдыхали и она дальше всех заплывала. Как над «Консуэло» ревела. О чем угодно тарахтит.

А глаза — в ране, а руки только мелькают.

Когда Савичев оперирует — он ничего оперирует, но все-таки молчит, кряхтит, присматривается, делает, переделывает. А Людмила будто и не примеривается, и все ложится у нее на место с лету, все сразу делается. То, что он — за час, Людмила — за половину. Ее рукам — савичевские не чета.

Кончит операцию и протокола не запишет ни в журнал, ни в историю. Только отмерит в истории место для протокола, чтоб завтра все записать. Поставит внизу: оперировала такая-то, ассистировал такой-то, операционная сестра Панова. И напишет назначения.

У ее бывшего Витеньки на работе день кончался тоже рано. И она неслась домой опрометью: только подскочит к зеркалу, не примериваясь карандашиком по бровям и векам, щеточкой по ресницам, помадой по губам, и — в дверь, и — в такси.

Не выдержала Витенькиных фортелей. Все-таки ушла. Снова у своей тети Симы поселилась.

На следующие полгода ее перевели к Бороде в гинекологию и потом оставили там еще на полгода, и хотя у Бороды тоже всего два ординаторских места и о том, чтобы пооперировать полгода как следует, мечтал не один Савичев, ничьего ворчания не было слышно.

Вот так. А теперь: «С-спаси, Саввушка!»

Пойдет она к Доре и к Бороде. Дора чертыхнется и исправит расписание, а Борода даст Людмиле отгул. Отгулов сейчас у всех накопилось немыслимое число, не отгуляешься.

Из роддома Людмила отправится на Кузнецкий, к парикмахеру Саше, которого знает пол-Москвы. Накрутит вороные сардельки из волос, сделает маникюр, полтора дня с лакированными ногтями будет устраивать жизнь. Послезавтра перед работой сотрет ацетоном с ногтей лак. Акушерам и хирургам лакированные ногти на работе запрещены их великим порядком, и Людмила сотрет лак независимо от того, устроит свою личную жизнь или нет. Но это — только если Савичев возьмет ее сутки.

«Ох, черт! Через сутки — сутки. А Лилька что скажет?..»

Савичеву десятка, то есть сотня по-прошлогоднему, а Людмиле — личная жизнь.

«С-спаси, Саввушка!»

II. ГЛАВНЫЙ

Когда Савичев шел с Людмилой — они вместе вышли — от роддомовских ворот к автобусной остановке, им навстречу из-за угла вывернул на своем собственном сереньком «Москвиче» Главный. Вид у Главного был официальный — то ли оттого, что щурился на ярком дне, то ли был ему в горздраве, откуда он ехал, за что-то от начальства разнос.

За рулем Главный обычно делался каким-то неглавным, неофициальным, даже слегка потусторонним.

Своего «Москвича» Главный купил в пятьдесят четвертом — семь лет назад, еще когда работал на Урале и не был Главным.

Он купил его уже подержанным, а нужную сумму сколотил, преподавая на почасовых, дежуря сверх всяких норм по экстренной помощи и еще — на вылетах в санитарной авиации. Но тогда, семь лет назад, ему все же пришлось объяснять, что деньги на машину он сколотил именно таким образом, не иначе — не на абортах, которые в те годы были запрещены, но, конечно, делались, подпольно и за большие деньги.

К нему тогда, семь лет назад, прикрыв свою форму черным, почти что форменным драповым пальто, зашел домой очень рыжий и ражий милицейский капитан со знакомым лицом и прямо его спросил обо всем, и прямо ему сказал, что если бы он был терапевтом, а не акушером-гинекологом, никому бы в голову не пришло задаваться таким вопросом. А раз акушер-гинеколог, то, извините, пришлось, тем более работа, извините, такая. У каждой работы свои неприятные стороны: и у работы капитана, и у работы доктора (то есть Главного, который Главным тогда еще не был). Капитана, например, уже в неофициальном порядке, давно и крайне занимал еще один вопрос из докторовой, то есть Главного, работы: вот когда мужчина-гинеколог все время имеет дело с женщинами — ну, так, конечно, как доктор, — то влияет ли это на него, как на, извините, мужчину, в прямом смысле или в обратном, или не влияет, — вопрос этот, конечно, неудобный, но у них в отделе даже спор был в некотором роде по этому поводу. Доктор на этот вопрос может никак не отвечать, поскольку вопрос деликатный и неслужебный. А вот что касается служебного вопроса, то доктор в принципе волноваться не должен, так как все в порядке, только сигнал такой был, а капитан предполагал, что все в порядке, пришел больше, чтобы доктор все-таки имел в виду, какие сигналы иногда поступают, — ведь кругом люди всякие… Но это, конечно, строго между ними: если дойдет до кого следует, что за разговор у них был сейчас, — что капитану будет, доктор, наверное, понимает, не маленький. А сам капитан от доктора ничего, кроме хорошего, не видал. Доктор не помнит, наверное, — у него пациенток много было, — а вообще-то он капитанову жену оперировал и спас, а у капитана с женой — доктор не помнит, наверное, — двое, и оба мальчики. И еще — если о машине об этой, капитан насчет машин кое-что соображает, в армии-то он был техник-лейтенант в автобате… Так вот, если бы доктор купил бы новый мотор, так этот мотор можно было бы поставить на машину на автобазе, где капитанова жена диспетчером работает. Там еще можно договориться расточить цилиндры и поменять поршни, чтобы увеличить степень сжатия. Это ни во что, можно сказать, обойдется — это в любезность сделают: работу оформят официально, по твердой цене, — ну, разве доктор от себя поблагодарит немного тамошних слесарей, дак и необязательно это…

Степень сжатия увеличилась действительно, и вот уже семь лет «москвичонок» Главного бегал на удивление резво, и самым особенным было, что он благодаря этому брал с места резвее, чем «Победы» и даже — теперь — чем «Волги», а он был самой первой модели — «четыреста первой».

Главный регулярно сам вылизывал «москвичонка» с колес и до крыши — он очень много с ним играл, приделывал к кузову разные дополнительные фонарики и хромированные полосочки. Он очень много с ним играл, хотя рукоделия, при которых можно поранить руки, оперирующим врачам крайне не рекомендуются.

И хотя при росте Главного кабина «москвичонка» ему не совсем подходила — еще бы чуть-чуть, и колени просто зажимали бы руль, — он прижился, приспособился к этой кабине и чувствовал себя там дома, будто и не на колесах.

И хотя Главный понимал, что его «москвичонку», как ни хитри дальше, ходить осталось ну — два, ну от силы — три года, ему иногда мечталось, чтобы рядом, здесь, в кабине, сидел на низеньком, со складывающейся спинкой сиденье сын. Чтоб сидел он и, вытягивая к ветровому стеклу тонкую шею, радовался, что их «москвичонок» сразу с места обставляет большие машины.

Однако сына у Главного не было. Вернее, был, но всего два дня, и нового сына не предвиделось: натерпевшись один раз всякого и разного, жена Главного от второго эксперимента отказывалась наотрез. А если бы вдруг сейчас она и согласилась, «москвичонок» точно вышел бы из строя, прежде чем детишка сумел бы порадоваться его резвости из-за увеличенной степени сжатия.

Главный поставил «Москвича» у подъезда, протер старой варежкой забрызганное ветровое стекло — оно сразу аж засияло, прошел к своему кабинету и, распахнув дверь, тотчас машинально спустил защелку английского замка, — он всегда запирался, придя в кабинет с улицы, надо было сразу переменить шерстяные уличные брюки на синие бумажные, прошпаренные кастеляншиным утюгом.

Прежде чем захлопнул дверь, он сказал Асе, что его надо считать отсутствующим еще минут пятнадцать. Эти минут пятнадцать были нужны, чтобы натянуть на себя, как униформу, внешнее спокойствие. У него действительно был неприятный разговор с его непосредственным начальством — главным специалистом города. Правда, если бы разговор был единственной причиной, которая портила настроение Главного, он натянул бы на себя спокойствие, еще когда ехал в своем «Москвиче» по улице Горького. Он старался сделать это еще в «Москвиче» и специально ехал почти всю дорогу тихо и, чтобы ехать спокойнее, даже пристроился позади неспешного и тоже, как его «четыреста первый», серенького рижского микроавтобуса с кокетливыми батистовыми занавесочками. Не лавировал. Не обгонял, а катил позади в нескольких метрах, лишь следя за предупредительным подмаргиванием красных его стоп-сигналов. Но спокойствие за дорогу от горздрава не восстановилось, потому что причин для неспокойствия было много и разговор с непосредственным начальником был неприятной, но не главной, а просто последней причиной.

Он еще прыгал на одной ноге, натягивая на другую скользкую бумажную брючину, как на столе длинно, очень длинно зазвонил внутренний телефон. Такими, отличавшимися от других звонками он научил телефонистку роддомовского коммутатора звонить, когда соединить с ним просили из родблока. Если в кабинете шел какой-то важный разговор, он не всегда сразу брал трубку, иногда мог и совсем ее не взять, а если звонили из родблока, брать трубку надо было сразу.

— Вы вернулись? — спросила Зубова.

— По-видимому, да, — сказал Главный.

— Как там у вас?

— Это я должен спросить: «Как там у вас?» — Он прижал трубку щекой к плечу, потому что надо было засучивать рукава рубашки.

— Кесарево кончили только что. Все спокойно.

— А преэклампсия?

— Мишина пошла смотреть. Мы только что кончили. А у вас как там?

— Все обычно, — сказал Главный. Он уже засучил рукава и взял трубку как следует. — Все обычно. Все, что мы ждали. Сказали, что слишком много кесаревых, нам поставлена двойка за словесное обезболивание и отечески разъяснено, куда нас могут завести преступные эксперименты на человеке с новомодными наркозами. Все, что мы ждали.

— И насчет принятия Пархоменко к нам на работу?

— И на этот счет. Вызов начальству: идем на «вы»… А вы, Дора Матвеевна, твердо намерены все выяснять только по телефону? — Он снял со спинки кресла свой халат.

— Могу и не по телефону, но Ася сказала, что вы на четверть часа отрезали себя от мира. Я ей позвонила, и она вас предала.

— Четверть часа, я понимаю, огромный срок, и терпенья подождать, пока я надену другие штаны и немного приду в себя, у вас не хватило.

А Зубова сказала:

— Да. Не хватило. Ну и что?

— Идите-ка посмотрите больную сами, Дора Матвеевна, — ответил Главный.

— Хорошо. А вы?..

— Ладно, — сказал Главный. — И я приду. — Положил трубку, надел халат, нацепил снятый костюм на плечики и повесил в шкаф.

Он предвидел этот разговор. Предвидел, что Зубова, когда он вернется из горздрава, не утерпит и начнет выспрашивать по телефону, что там было. И разговор с начальством он предвидел. И Зубова, и Нина Сергеевна, его заместитель, тоже. Нина Сергеевна настолько была уверена в том, что все будет так, как они говорили меж собой, когда заполняли графы форменной, похожей на плохо отстиранную ворсистую простыню ведомости годового отчета, — даже не стала ждать, пока он вернется. Она отправилась в патоморфологическую лабораторию клиники, где работала раньше. Ей надо было там пустить в обработку несколько своих препаратов; ей там их обрабатывали по старой памяти, и препараты ее интересовали больше, чем реакция городского акушера на отчет, которую она предвидела. Главный довез ее на своем «Москвиче» до клиники, когда ехал в горздрав, и обещал позвонить вечером. А городской акушер обвел цифры отчета синими и красными кружками — знаками своего одобрения и возмущения — именно так, как они предполагали, и произнес все те слова, которых от него ждали. Именно так все и было как предполагал Главный, и начальство было в неизменно темно-синей шелковой рубашке с белым вязаным галстуком, какие были модны вместе с широченными наваченными плечами длинных пиджаков, с бутылочно-зелеными велюровыми шляпами, габардиновыми макинтошами и диссертациями о применении для обезболивания родов метода психопрофилактики.

И рубашка была та, которую ожидали, и галстук, и речь о вреде наркоза в родах и на операциях, а еще — о преимуществе целительного воздействия на кору головного мозга сверхмощного раздражителя — слова, которое способно пуще любых медикаментов задавить в подкорковых центрах сознательных современных женщин болевые ощущения.

Ничего не удивило, и было тошно вести неприятный и бессмысленный разговор, от которого ничего не изменилось и никто не изменился — ни начальник, ни Главный. Схлестнулись — и разошлись.

…Он сел в кресло и стал засучивать рукава у халата. Он просто неудобно себя чувствовал, когда рукава не засучены, как у терапевтов, которым это ни к чему. Руки привыкли, чтобы их до локтей ничего не закрывало. Даже когда было прохладно, это не раздражало. Просто все время — ощущение готовности.

Ему все-таки хотелось посидеть еще немного одному здесь за столом, просто подумать, собраться с мыслями насчет разных вещей. Но тут телефон снова звякнул. Правда, на этот раз коротко. Главный пристально посмотрел на черную эбонитовую глыбу без диска, махнул — для себя самого — рукой и все-таки поднял трубку. Звонила бухгалтерша:

— С вами ревизор хочет встретиться.

— А она что, уже все кончила?

— Почти все.

— Пусть все кончит.

— Она хочет сегодня с вами поговорить.

— Придется ждать.

— Долго? Ей надо сегодня пораньше уехать к себе в КРУ, у них там сегодня местком.

— Не знаю. Я ухожу в родблок, — сказал Главный. — Меня вызвали. Вы подхватили меня уже на ходу.

Ему сегодня не хватало еще только разговора с представительницей КРУ — контрольно-ревизионного управления. Тем более что он заранее знал, о чем разговор будет. С этой ревизоршей он познакомился почти сразу, как стал Главным, как принял этот роддом. Он еще не успел толком начать работу, как она появилась, и с ее помощью он получил выговор от КРУ. Он и потом получил еще выговор или два от КРУ, но потом он не обращал на те выговоры внимания, а из-за первого просто взбеленился.

Он взбеленился потому, что тогда был новенький.

Все тогда было новеньким: роддом, он сам как Главный, почти все люди в роддоме.

Роддом лишь два месяца как приняли от строителей. Строители даже еще ходили по зданию, ликвидируя разные свои грехи. Грехи были ожиданные — плохо закрепленные раковины, неаккуратно положенная плитка, двери из сырого теса. Были и неожиданные: его кабинет рядом со смотровыми, и — как в смотровых, где это действительно полагалось, — в кабинете тоже был смонтирован унитаз, в котором еще ко всему текла горячая вода. Он с трудом заставил строителей убрать его и убрать трубы и замуровать пол как следует. Ему очень долго пришлось скандалить и, как это ни было противно, пришлось все-таки одолжить в роддоме у Пархоменко некое количество спирта, чтобы как-то разделаться со всей волынкой.

Штаты уже были утверждены, и был открыт счет в банке, и они с Ниной Сергеевной и Зубовой подобрали уже многих людей, но на работу предложили выйти только тем, кого считали необходимыми в те дни, для того чтоб все в роддоме устроить как следует и по-своему.

Они предложили расстаться с прежней работой и выйти на работу в их роддом всем заведующим отделениями, старшим сестрам и старшим акушеркам, потому что они должны были сделать в своих отделениях все так, как нужно, как сподручно. Они предложили выйти на работу санитаркам, электрикам, столяру, завхозу, кастеляншам, чтоб затаскивали, собирали, расставляли кровати, шкафики и прочее, убирали, мыли, приводили в порядок. А из врачей стационара они предложили тогда выйти на работу только Савичеву, потому что Савичев был мужчина, и молодой, и мог помогать таскать, и собирал вместе с Бородой операционные столы и наркозные аппараты, распаковывал бестеневые лампы и автоклавы.

Еще они предложили выйти на работу всем акушеркам родового блока, но совсем не для того, чтобы оборудовать и прибирать свой родовой блок или отделения, а чтобы набивали руку.

Акушерки родового блока, кроме двух, были совсем новенькие, — в роддоме почти все акушерки и сестры были только из училища, только со школьной скамьи. И они отправили всех акушерок родблока в другие роддома, чтобы принимали там роды вместе со старыми акушерками, набивали себе руку. И, конечно, всем им начисляли зарплату. Главным врачам других роддомов не было никакого смысла начислять зарплату сверхштатным акушеркам. Ни резонов, ни фондов у них не было, а девочки ведь работали. И работали с пользой не только для себя и для человечества вообще, но и для их — тридцать седьмого — роддома, который еще не открылся.

Вот он и получил тогда первый выговор от КРУ. Ревизорша внятно и твердо объясняла ему тогда, что эта ранняя ревизия — для его же пользы, ведь он начинающий руководитель, и еще не умеет беречь копейку, и еще не проникся тем, чем следует проникнуться. Ему кажется, что он все делает для пользы, а финансовая дисциплина — всегда дисциплина, и главное — это ее соблюдать. Он пошел тогда спорить прямо в КРУ, но это было бесполезно. И речь, которую он произнес там, тоже была бесполезной, он только разозлил всех, с кем говорил в КРУ, и ему сказали, что он не просто несознателен, а не хочет ничего осознавать. Акушерки ведь училище кончили? Кончили. Дипломы получили? Получили. Значит, он не доверяет государственной системе подготовки кадров. Стыдно это ему.

Он распалился и поехал на такси в горздрав требовать официального протеста и встретил у горздравского подъезда Пархоменко. Тот аккуратно вынул изо рта трубку с широким кольцом на мундштуке, выпустил клуб дыма и радостно осклабил стальные зубы: «Плюнь, пойдем лучше на Неглинную, в „Арарат“, примем по чебуреку с чем-нибудь за твое крещение. И протестовать никто не будет, и про выговоры КРУ никто не вспомнит, пока не случится настоящая беда. Ты на своей таратайке? Нет? Ну и отлично. Пошли на Неглинную».

Он не поверил и поднялся все-таки наверх, а Пархоменко подождал у подъезда, и они пошли есть чебуреки.

А эта ревизорша регулярно появлялась, нацепляла положенные для порядка халат и косынку, окапывалась в бухгалтерии и, закончив свое дело, приносила ему в кабинет черновик очередного акта. Листы были исписаны аккуратным, круглым почерком, очень четким, очень упорядоченным. Хотя ревизорша была уже в возрасте, но в почерке сохранилось что-то школьническое: такой бывает у самых старательных, но далеко не самых способных учениц. И сама ревизорша была просто вся воплощение бережливости. Даже тоненькая стальная оправа очков, по виду не новая, казалось, была начищена зубным порошком. Серая толстая кофта была, видимо, свойской вязки и всегда такая, словно только из химчистки, но халат на ней сидел как-то криво, и косынка почему-то топорщилась, и волосы всегда были неважно расчесаны и оттого торчали из-под косынки. И хотя ревизорша никуда, кроме раздевалки, бухгалтерии и его кабинета, не ходила, ей с удовольствием делали замечания — все кому не лень, — насчет волос, которые в роддоме должны быть убраны все до последнего. Он один удерживался от этих замечаний — только от них. Ревизорша раскладывала у него на столе свои листы и объясняла, что у них не так и не по той статье израсходовано и что она запишет в выводах. И всякий раз он не удерживался и начинал говорить, ради чего он делал такие-то платежи, и объяснял ей, что такое роддом, и говорил, что она как женщина должна понимать, а ревизорша отвечала, что одно дело — это когда она женщина, а совсем другое — действующий для нее порядок, от которого она не может ни на шаг отклониться.

И он всегда знал, что ему хочет сказать ревизор сейчас и что он сам будет отвечать ревизору. Ревизор скажет, что сестры и санитарки — такие-то, такие-то, такие-то — нарабатывают свыше полутора ставок, даже до двух и даже больше. А свыше полутора надо специальное разрешение — от райздрава или еще выше — на совместительство. А такие разрешения на совместительство просят и дают разве только для больших специалистов, но уж никак не для санитарок. А он скажет ревизорше, что если бы здесь, в роддоме, сейчас лежала бы ее дочь и ей, ревизорше, пришлось бы самой решать, то что бы она выбрала из двух: стала бы платить санитаркам и сестрам за сверхурочные дежурства или же оставила отделения без санитарок и без сестер?.. А?.. Грипп ведь! Второй месяц грипп. Вот так вот… Ему ведь каждое утро приходится приглашать акушерок и санитарок, закончивших полную суточную смену, и упрашивать их выйти на дежурство снова через двенадцать часов, потому что и так персонала не хватает, а тут еще и грипп. А у них мужья, дети, обеды, стирки. Или женихи, билеты в театр и вечерний институт. Или просто неохота, потому что нет желания и разрешенные полторы ставки уже давно переработаны, а что сверх полутора, то ведь это, может, и не сразу заплатят.

— Не могу, — сказал Главный в трубку. — Пусть едет в свое КРУ или пусть ждет, пока я освобожусь в родблоке.

Он не мог тратить сейчас время. Надо было и с Зубовой переговорить, и посмотреть лежащую в специальной темной палате родблока женщину с преэклампсией, и Федорову в отделении патологии, и Вихейму посмотреть во втором отделении, и там же еще женщину, которой прошлой ночью накладывали высокие щипцы. И еще решить кучу разных других дел.

После того как он закончил разговор с бухгалтером, внутренний телефон звонил еще несколько раз, но трубку он не снимал, потому что звонки были короткие.

Он сидел в кресле и приходил в себя. В дверь постучала Ася и сказала, что ему по городскому телефону звонит жена. Он снял трубку и спросил:

— Ты где?

— У мамы.

— Долго там будешь?

— А ты скоро поедешь домой?

— Не знаю, — сказал он. — Я могу тебе позвонить.

— Ты, может быть, заедешь за мной?

— Хорошо, — сказал он, — я позвоню и заеду.

Она еще что-то хотела сказать, и он понимал, что она хочет поговорить с ним подольше. С вечера у них был опять тот разговор о детишке — жена была беременна и опять хотела делать аборт. Он понимал, что разговор бесполезный, но не завести его не мог.

Этот разговор дважды прерывался. Первый раз он сам его прервал, потому что наступило одиннадцать часов — время, когда Главный звонил в роддом. В роддоме было пять телефонов — в консультации, в справочной, потом у него в кабинете и у Бороды, потому что Бороде нужно было иметь прямую связь со «Скорой помощью». «Скорая» иногда предупреждала, что вот, мол, к вам везут женщину в тяжелом состоянии, без пульса. Пятый телефон был в смотровой. Если надо поговорить с дежурным врачом, акушерка вызывала врача из родблока вниз. А в доме, где он жил, телефоны не были еще поставлены, дом был совсем новый. Надо было искать двухкопеечные монеты, спускаться к автомату и ждать очереди. Акушерка смотровой сказала ему, что в роддоме вроде бы пока спокойно, только очень большое поступление, а Завережскую или Савичева позвать нельзя — они во втором отделении накладывают щипцы. Он вернулся и попросил жену, потому что сам он устал, а жена лучше его знала английский, перевести вслух статью из «Торакс сарджери» про устойчивую к антибиотикам расу стафилококка, который очень распространился во всех странах. В этой статье не оказалось ничего такого, чего бы Главный не знал уже из других журналов и из своей ежедневной работы, потому что стафилококк отравлял жизнь у него в роддоме тоже, а у Пархоменко просто была катастрофа, из-за которой его сняли и грозились отдать под суд. Но автора этой статьи почему-то очень тянуло на пышные слова, и он предлагал назвать воспаление легких, которое стафилококк вызывал у младенцев, ни много ни мало как «стафилококковой чумой». Дочитав до этого места, жена сказала: мол, вот на что он, Главный, хочет ее обречь, и весь разговор пошел по второму кругу. Но минут через двадцать раздался звонок и в двери показалась черная форменная шинель фельдшера «Скорой помощи» — это за ним прислала машину Завережская.

— Кесарево сечение, говорят, у вас будет, — сказал фельдшер, и Главный кивнул в ответ, хотя совершенно не был в этом уверен. Когда надо было быстро привезти в роддом еще одного врача, диспетчерам центропункта всегда говорили про кесарево сечение — им это было понятней; скажи про что-то другое, они могли бы и не поторопиться с машиной. Оказалось же тогда совсем не кесарево, а высокие щипцы, которые сначала не получились у Савичева, а потом не получились и у Завережской. Такой случай достался — кесарево в сто раз лучше, чем это. От ощущения наползавшей катастрофы оба они просто с ума сошли — иначе бы не додумались накладывать такие высокие щипцы. Кустарщина!..

Когда он осматривал женщину, то сказал про себя, что за такие щипцы надо отрывать руки и ноги. Про такие высокие щипцы в руководствах пишут, что идти на них имеет моральное право только очень опытный акушер. Правда, у Завережской уже внук женится и в акушерстве она почти сорок лет. Но она сама не отважилась бы на это. Наверняка на это ее подбил Савичев. Такие высокие щипцы — почти хулиганство.

— Как вас зовут? — спросил Главный женщину.

— Люба, — сказала она. — Люба Точкина.

И это врезалось.

Она лежала на «рахмановской кровати» — на родовом столе. Она лежала очень спокойно: схваток не было совсем, и еще Савичев очень хорошо сделал анестезию. Она просто почти ничего не чувствовала, когда с ней что-то делали. И никакой опасности не чувствовала.

— У вас муж есть?

— Нет, — сказала Люба.

— И вы очень хотите этого ребенка?

— Нет, — сказала Люба. — Я его совсем не хочу. Если он живой родится, я его не возьму. Некуда. Вы его — в дом младенца.

Она была маленькая и инфантильно сложенная. И глупенькая. И ей было все равно, что делают. И еще она верила в бога — на шее была цепочка с медным крестиком, и аборта она не сделала потому, что не разрешил бог, — сама так сказала, — а в роддом явилась только на пятые сутки родов.

Она лежала вся красная. Губы были запекшимися. Жаром от нее просто несло: тридцать девять и шесть — эндометрит в родах. Все оттого, что явилась на пятые сутки. Эти роды надо было кончать, а кесарево делать было нельзя — при такой инфекции оно кончится перитонитом. Завережская и Савичев взялись за эту Любу сразу, как она поступила, но все было без толку. И время тянуть больше было нельзя, но щипцы в таком случае — сумасшествие.

В роддом она явилась только на пятые сутки потому, что все пять суток схватки были слабые, и вообще она не торопилась. Если бы не температура, она бы еще полежала у себя в кровати в строительном общежитии, где жила. Ребенок ей был совсем не нужен, и она хотела дождаться сначала, чтобы он в ней перестал шевелиться, а только после пойти в роддом. И из-за этой дикости неизвестно было, чем все кончится для нее, — тут уж не до ребенка, тут уж ее одну бы вытянуть.

И, как всегда, здесь оказался целый букет осложнений. У нее был узкий таз, потому-то роды и не продвигались никак, а ребенок был жив и сейчас: просто великолепное сердцебиение.

Вот сколько раз было: приходит женщина, которой ребенок нужен до зарезу, может, всю жизнь мечтала о ребенке или муж так мечтал о ребенке, что готов был даже уйти от очень любимой, только бы иметь сына или дочь. И вот ребенок нужен до зарезу, а его долго нет или рожать нельзя, а женщина отважилась, вопреки всем неудачам и врачебным советам. Приходит. Все движется вроде бы терпимо. И вдруг у ребенка начинает барахлить сердцебиение…

Обычные роды ты не помнишь. Даже многих операций — там, где все хорошо было, — не помнишь. А тех, кому не помог, помнишь — даже если с женщиной в итоге никаких бед, а только ребенка не получила живого, ради которого она пришла и ждала, что ты поможешь.

… А у этого ребенка просто великолепное сердцебиение. Все часы, что слушали его Завережская и Савичев, великолепное. Из-за этого сердцебиения Савичев и подбил Завережскую попытаться наложить щипцы, когда головка еще черт-те где; сам написал на вкладыше к истории родов, что показана перфорация головки, но рука не поднялась, вот и подбил Бабушку на щипцы. Правда, когда почувствовал, что головка ни с места, тут же остановился. И Завережская, которая тоже попыталась, тоже остановилась, и тогда вызвали его, Главного, будто он маг.

— Операционную сестру, набор для перфорации и ведро с водой, — сказал тогда Главный, надел клеенчатый фартук и начал мыть руки. И рано. Потом ждал, пока будет готова сестра.

Потом он сел перед рахмановской кроватью, на которой была Люба Точкина, и ногой поправил ведро так, чтобы оно стояло строго где надо. У кого-то когда-то младенец, которого извлекли после перфорации, сделал все-таки рефлекторный вздох, и послышался вскрик, вот и заведено правило: извлек — и в воду.

Он уже намазал пальцы йодом и посмотрел на Савичева, который с каким-то идиотическим упрямством все слушал стетоскопом сердцебиение нежеланного младенца.

Он посмотрел на Савичева и вдруг сказал:

— А ну-ка, дайте мне.

Он зашел сбоку и, отведя мытые свои руки вверх и в сторону, послушал сердцебиение сквозь широкогорлую деревянную трубку, которую ему услужливо подставил Савичев. Он уже третий раз слышал это сердцебиение: ровное-ровное, четкое-четкое. Наверное, если бы этой Любе ребенок нужен был позарез, все шло бы совсем по-другому, все было бы наоборот — они бы стремились его получить живым, а сердцебиение было бы дрянь дрянью.

— К чертовой матери! — сказал он. — Не поднимается рука. Давайте щипцы.

И оттого, что у него тоже не поднялась рука, все вздохнули — Завережская, Савичев, акушерка и Тома, молоденькая операционная сестра, вызванная из родблока сюда, в маленькую родовую второго отделения.

И он наложил щипцы, — он не раз в своей жизни накладывал такие щипцы и каждый раз говорил, что тем, кто их накладывает, надо отрывать руки и ноги, потому что они очень опасны для матери и для младенца и очень трудны. Он наложил щипцы, снял, наложил по-другому, снял снова, снова наложил, всякий раз четко ощущая, как и что получается. Савичев сказал потом: «Это был пилотаж». Чертовой матери нужен был такой пилотаж, — он так подумал сразу, как только кончил операцию. По ребенку сразу было видно, во что обошлись эти щипцы, — не кричал, пищал тоненько, и глаза расходились в стороны. Нистагм. Симптом черепной травмы.

Главный в родовой не выматерился. Сказал только: «Руки и ноги надо обламывать за такие щипцы». И утром, на конференции, разбирая случай, он ни слова упрека не сказал ни Савичеву, ни Завережской. Он сказал, что в такой ситуации очень трудно было взвесить все «за» и «против» с достаточной трезвостью. Все происшедшее следует считать тактической ошибкой, хотя ребенок и жив. Савичеву за это не досталось. Ему досталось за другое и совсем немного. Ему обязательно доставалось понемногу при каждом разборе тактики во время его суток, потому что он, в общем-то, принимал верные решения, но если вдруг попадался повод отказаться от операции или пособия, то отказывался. А Главный и Зубова давно уже Савичева готовили в первые дежурные, и потому ему всегда доставалось при разборе. Они добивались, чтоб Савичев стал последовательнее, строже, надежнее. Ему и в этот раз досталось: сначала решил, что необходимо внутриартериальное переливание, и даже обнажил артерию на руке, но остановился: давление у женщины стало подниматься. А порядок такой — если начал, так делай до конца то, что начал… Но только за это досталось, а щипцы Главный взял на себя. Учить других быть последовательным куда легче, чем самому быть всегда таким.

Он после щипцов сам швы накладывал с акушеркой второго. Операционную сестру он отправил в душ, да поскорее. А потом сам все записал в историю. Он писал в ординаторской второго и молчал, а хотелось не молчать, а материться.

Если бы не было Бабушки, он при Савичеве мог бы отвести душу, а тут не мог. И отвел, только когда приехало вызванное такси.

Вышел из подъезда, отвел душу и сел в машину.

Дома он был в три. Жена спала. И встал он раньше ее. Она поднялась, когда он уже вскипятил ведро воды, чтобы разогреть радиатор «Москвича». И она снова заговорила о давешнем, а он сказал ей: «Поступай как знаешь, поступай как знаешь; ты же все знаешь, что я об этом думаю, а говорить я больше не могу». Но когда он спустился к «москвичонку», то подумал, что разговор и для себя-то он тоже на самом деле не кончил. Просто в ту минуту не мог ничего другого сказать жене. Он уже знал, что заведет его сам. А когда сейчас жена говорила ему по телефону о чем-то нейтральном, было понятно, что на самом-то деле это она тянет давешний их разговор и сама она ни в чем не уверена. Но сейчас он об этом не мог говорить, и вообще о таком по телефону не стоит говорить, и он сказал ей:

— Ты прости, у меня тут люди. Я тебе позвоню и заеду за тобой. Идет? — и повесил трубку, не дожидаясь ответа.

Ему стало неприятно, что он сказал: «У меня тут люди». Надо было сказать: «Мне надо в родблок». Он терпеть не мог врать, даже в таком. Просто случайно сорвались не те слова.

Главный понял, что покоя ему здесь не будет. И пошел из кабинета. И когда он вышел и остановился у Асиного стола, сразу зазвонили два телефона — внутренний у него на столе и городской на Асином. Он положил руку на трубку Асиного телефона, чтобы Ася не могла снять ее, пока не услышит от него все, что нужно.

— Я в родблоке. Ни для кого меня не вызывайте. Пусть звонят через час.

— Он в родблоке, — сказала Ася в трубку.

Но он не сразу дошел до места. У лестницы его ждали бухгалтерша и ревизор — в своей неизменной серой кофте свойской вязки. Только сейчас кофта не выглядела как из чистки.

— Вы уж нас простите, Мирон Семенович, — сказала бухгалтерша. — У нее совсем не служебное дело. Она сама все стесняется говорить, так это я за нее. Ее дочка в нашей консультации на учете. Она на пятом месяце. А у них сегодня квартиры на месткоме распределяют. Так нельзя ли справку, что дочка здесь и… это самое?

— Только если это положено, — сказала ревизорша и покраснела. — Только если положено. В консультации не дали. Говорят, рано — вдруг не родит еще.

— Это полагается, — сказал Главный. — Скажите, что я распорядился такую справку дать. Это полагается.

III. ЗУБОВА

Услышав от Главного, что он скоро поднимется в родблок, Дора Матвеевна подошла к зеркалу, висевшему в ординаторской родблока — как и во всех ординаторских — над умывальником. Она быстро себя осмотрела, сняла миткалевую шапочку, поправила уложенную венком пепельную косу, которая немного отличалась от прочих волос тем, что в ней не проблескивало ни единой сединки, еще поправила завитки на висках и, подобрав под шапочку волосы, закрепила ее шпильками и заколками-невидимками. Одна из заколок, правда, упала в раковину, да так неудачно, что сразу угодила в трубу, но у Доры Матвеевны в кармане халата был нацеплен на картоночке целый их запас, так что никаких последствий это происшествие не имело, все сделалось быстро и «lege artis» — «по законам искусства». Дора Матвеевна осталась собою довольна: ни одного волосяного конца не торчало, а она сама всегда сурово выговаривала санитаркам и даже врачам, если из-под шапочки или косынки выбивались у них лохмы — возможный источник заразы.

Зубову по этой части особенно побаивались. Приходя в ее владения, чтобы получить в автоклавной биксы со стерильным материалом, сестрички и акушерочки из других отделений перед родблоковской дверью не крестились, конечно. Но взамен, как по обряду, они натягивали свои колпаки и косынки аж до бровей и на уши, — лучше быть пять минут уродиной, чем нарываться на краткие и жесткие Доры Матвеевнины выговоры.

И Зубова, естественно, очень следила, чтобы и ее собственная голова выглядела по уставу. Волосы у нее из-под шапочки лишь чуть совсем виднелись спереди и самую малость на висках — даже меньше, чем они видны из-под колпаков врачей-мужчин. И, конечно, не концы торчали, а только слегка выглядывали завитки. И тут важно было еще одно: само правило всегда было ею соблюдено, в общем, безукоризненно, но всякому, кто глаза имеет, должно было стать как день ясно, что под белой казенной шапочкой благодаря природе и искусству находится нечто достойное полного внимания. Таких противоположных эффектов одновременно может добиваться только истая женщина, а Зубова была именно истой и мастерство это освоила уже довольно давно — ей сейчас было сорок. На всю работу плюс еще на припудривание лба, носа, щек, изрядно заблестевших за операцию, которую она недавно кончила, потребовалось минуты три — не больше.

Оглядев себя набело, Зубова решила, что достигла наивозможнейшего. Некоторую сутулость, усиливавшуюся у нее последнее время из-за небольшого, но постоянного радикулита, она убрать, например, не могла и не пыталась даже. Поэтому только одернула и разгладила халат, — проверила, не съехали ли у нее набок швы на чулках. Тем и кончила. А далее подошла к письменному столу, вытащила из-под толстого, уже треснувшего надвое канцелярского стекла расписание врачебных дежурств, зачеркнула в завтрашнем дне фамилию Людмилы, написала поверх нее другую фамилию — «Савичев», посмотрела в листок и тихо свистнула.

Первым — ответственным — дежурным завтра должна была быть Баштанова, отправленная Главным из-за гриппа домой. Не будь операции, Зубова сама бы, если нужно, взялась уговаривать Савичева подменить Людмилу — больше подменить было некому. Очень уж она ратовала за Людмилины дела. Даже не обругала, когда Людмила сунулась в неподходящий момент в операционную сообщить о том, что договорилась. Только сказала, вскинув лицо в белой маске: «Иди! Иди уж! Не забуду. Не до тебя!» Но оказалось, что согласием Савичева проблема завтрашнего дежурства исчерпана не была.

Подумав немного, Зубова вытащила из стола очки и, воровато прислушиваясь, не хлопнет ли дверь, ведущая с лестницы в родблок, стала высматривать в узкой и длинной записной книжке с алфавитом телефоны врачей, прирабатывавших дежурствами в их роддоме. Два телефона записала быстрыми крупными цифрами на линованном обрывке от вкладыша к истории родов и, записав, быстро спрятала очки в стол, а бумажку в карман халата и пошла в коридор.

Дело складывалось совсем не хорошо, потому что врачи, дежурившие первыми, в роддоме были наперечет: сама Зубова, Борода, Завережская, Баштанова, Гайк и Коптева. И все они уже имели по пять дежурств. Зубова дежурила сегодня, Бороде предстояло дежурить послезавтра, а уговорить Гайк или Коптеву выйти лишний раз было почти невозможно. Гайк, например, только на тридцать пятом году ухитрилась выйти замуж, быстро родила деточку — ее дочке исполнился всего год. И к тому же она была просто переполнена семейной жизнью, — да как не быть, если у нее при столь массивном, извините, крупе и таком изобилии веснушек вдруг приключилось нежнейшее личное счастье!.. У Коптевой же все было наизнанку, однако именно поэтому она тоже никогда на уговоры не поддавалась.

И оставалась одна Бабушка Завережская.

Бабушка-то как раз могла согласиться на лишние сутки, хоть она и только отдежурила, и получала больше всех в роддоме — даже больше Главного и Нины Сергеевны с их должностными окладами Главного и зама и надбавками за ученые степени (если не в клинике и не в вузе, то эти надбавки не бог весть какие). Врачебные ставки устроены так, что за стаж — за пять, за десять, за двадцать лет — прибавляется понемногу, а когда проработал тридцать — сразу скачок. И кроме надбавки еще пенсия за выслугу лет. Правда, иным из достигших тридцатилетнего стажа тянуть настоящую акушерскую работу уже трудно, но Бабушка старалась тянуть изо всех сил. Она боялась, что если перестанет тянуть, то сразу обмякнет, как пустой мешок, и тут все. А она все свои тридцать лет работы обязательно дежурила каждую пятницу — так завела когда-то. И, придя в роддом, Бабушка сказала Зубовой, чтобы для простоты дела она начинала бы составление расписания на месяц с пятниц: ставила бы на все пятницы ее. А на той неделе после своей пятницы она еще и воскресенье дежурила. И скажи Зубова ей сейчас: «Возьмите дежурство во вторник», она бы и его взяла, и не потому, что все надбавки и выплаты за выслугу уходили на щегольские костюмчики ее великовозрастных уже внуков, а потому, что, взяв еще одно дежурство, она бы почувствовала: мол, тяну еще, вовсю тяну!..

Дело свое Бабушка знала. Правда, больших операций стала избегать — у нее как раз перед переходом в тридцать седьмой несчастье случилось на большой операции. Вот и избегала теперь делать такие сама. Но по остальной работе она почти никогда ничего не упускала, потому что она все время боялась что-нибудь забыть, и все писала себе разные памятки, и все ворошила истории родов, проверяя и перепроверяя — так ли записано, так ли сделано.

Одно только было заметно: она совершенно не могла запомнить имен акушерок и сестер, которые дежурили в родблоке, и иногда забывала даже, кто сегодня дежурит у нее во втором отделении, и никогда не запоминала имен пациенток — их же за сутки через родблок проходит по десять, по двадцать, а то и по тридцать. Когда ей надо было позвать акушерку, она просто выходила в коридор и звала: «А-ку-шор-ка! А-ку-шор-ка!» А к пациенткам обращалась «гражданка» — на манер двадцатых годов. Все звали — кто «девочка», кто «женщина», кто «милая», Борода мог сказать: «Ну-ка, тетенька», но чаще все-таки старались запомнить фамилию, имя, даже имя-отчество или в историю заглядывали, прежде чем обращаться к пациентке. А Бабушка не мудрствовала: «гражданка» — и все. И ничего страшного. Правда, некоторые пациентки от такого обращения морщились. Но акушерки не обижались. Они привыкли. И Бабушке это было с руки. Ей казалось, что это выглядит как манера и никто не замечает, что ей просто уже трудно так вот во всем тянуться и чувствовать себя при своем деле в полной форме.

И она-то, наверное, согласилась бы. Но дело в том, что в позапрошлую субботу, после своего законного пятничного дежурства, копошась в своем втором отделении, она вышла за каким-то делом из кабинета, — видимо, хотела дать какое-то поручение палатной акушерке. Вышла. Конечно, забыла, кто дежурная сегодня. Позвала по привычке: «А-ку-шор-ка!» И вслед за тем в коридоре раздался странный мягкий и тяжелый стук, на который выскочили из палат и акушерка с компрессной бумагой в руках, и Савичев с пачкой историй — он обход делал.

Побросав все, что было в руках, они принялись поднимать Завережскую с кафельного коридорного пола, и уже санитарка, быстро сообразив, что к чему, подкатила каталку. Но Бабушка открыла глаза и почти сразу стала ворчать на них, что кто-то на этом месте разлил воду и вот она поскользнулась.

И не хотела лежать на диване.

И не давала мерить себе давление.

И отказалась от лекарств, хотя Савичев говорил потом, что, судя по пульсу, давление у нее было не меньше двухсот.

Только Нина Сергеевна с трудом смогла уговорить ее поехать домой на попутной «скорой помощи». Но в понедельник Бабушка появилась уже на работе, словно ничего и не было, — даже губки подкрасила и подрумянила щеки. И Главный после конференции сказал в сторонке, что только так и жить-то стоит, чтобы до последней минуты — на настоящем, а не на холостом ходу.

Однако именно из-за всего этого Бабушке никак нельзя было даже намекать насчет еще одного дежурства. И, значит, надо было звать на завтра кого-то со стороны. Кого-то, как говорил Главный, «из варягов».

А к сторонним совместителям и Зубова, и Главный, и профессор Нина Сергеевна относились настороженно. Потому что в каждом роддоме был хоть и схожий в общих чертах, но сугубо свой порядок, — ведь одни и те же щи из одинаковых магазинных капусты и мяса у разных хозяек имеют все-таки свой вкус: одна капусту накрошит помельче, другая картошки положит больше — вот и другой вкус.

А у их порядка был свой вкус, и это было с самого начала задумано.

Еще когда роддома этого не было, Нина Сергеевна, Главный и Зубова поперезнакомились на заседаниях акушерского общества, в спорах по теоретическим докладам и в спорах о разбиравшихся там акушерских удачах и несчастьях.

Люди они были разные и по характерам, и по эрудиции, и по прицелам своим, дальним и ближним.

Нина Сергеевна работала вторым профессором в гинекологической клинике, и ей было уже тесно на второй роли: она очень расходилась со своим шефом во взглядах, а в таких случаях всегда получается тесно. И тому, кто на второй роли. И тому, кто на первой. Тому, кто на второй, работать приходится не по-своему, а по-чужому, ну хоть наполовину, а по-чужому. А тому, кто на первой, — терпеть, что по его работают всего наполовину.

У Главного, хоть он был больше практик и на старой работе числился лишь ординатором, все-таки была написана уже кандидатская: у него были свои мысли насчет акушерской тактики и создания специальных роддомов для женщин с болезнями сердца, чтобы в таких роддомах все специально было приспособлено и нацелено. Он и теперь говорил, что как только они путем окрепнут, то превратят свой тридцать седьмой в такой вот специальный роддом.

Зубова, конечно, и в сравнение с ними себя не ставила: у нее не было ни диссертаций, ни печатных статей, хотя она была по должности точно такой же, как и Главный, просто ординатор. Но все-таки такой «просто ординатор», который давно уже дежурит в смене первым, ответственным. И не только дежурит, но и на дому поддежуривает: сидит после работы в определенные дни у себя в квартире, не отлучается. Случись что в роддоме — по телефону вызовут, а то и «скорую» пришлют. И на консилиумы ее всегда звали, если надо помозговать сообща. Считались, ценили, а все-таки ей было тоже тесно. Она была решительней других коллег, и ей часто говорили, что она уж слишком много на себя берет. Она резковата была, и ей не прощали этого и часто напоминали, что она, Дора Зубова, здесь была еще несмышленышем, когда коллеги уже были первыми врачами. Все-таки она еще просто ординатор.

…А их много — таких просто ординаторов, без званий и степеней, до седых волос доживших на этой самой первой во врачебной иерархии должности.

Когда Зубова училась, у них на пятом курсе занятия по оперативной гинекологии вел такой вот просто ординатор. Старый, — во всяком случае, ей тогда он казался уж очень старым, а ему было только под шестьдесят. Астма у него была, кажется: он всегда тяжело дышал, сопел, Петр Илларионович, большой, совершенно лысый, красноносый. У него была еще экзема от вечного свирепого хирургического мытья рук. Из-за экземы он надевал на мытые руки сначала нитяные перчатки — их для него специально всегда стерилизовали. А резиновые он надевал уже поверх нитяных.

Он даже не был постоянным кафедральным ассистентом — просто вел иногда студенческие группы то ли на почасовых, то ли на полставки ассистентских.

Оперировал он как бог, а после операций спрашивал:

— Что?.. Понравилось?.. Дураки, потому и понравилось. Оперировать и кандидатские писать хоть кто сможет. Вот лечить — эт-т другое дело. Ду-у-умать надо. Чу-у-увствовать. А хирургия — ремесло. Как слесарное. Чего обижаться! Я иному слесарю в подметки не гожусь.

И все твердил, как присказку:

— Вокруг хирургии шаманства много. Журналисты, писатели ахают: ах, борцы со смертью! ах, семь ночей не отходил он от постели! ах, пальцы хирурга, как пальцы скрипача и пианиста! ах, то-се, пятое-десятое! Эт-этот особенно дамочкам нравится, которые при хирургии. А ведь все просто: знай, когда делать и когда не делать. Этот главное. А потом, если уж делаешь, знай, где делаешь и что делаешь, и не психуй. Узлы вяжешь — вяжи споро, крепко, и не дергай, и сам не дергайся… Вот кто из вас до пятого курса еще ни разу, а?.. Да говорите, я ж не выдам, что у вас в дневниках по практике вранье насчет операций, которые вы будто понаделали! А?.. Вот ты ведь ни разу, да?.. — И ткнул однажды толстым, как сарделька, и, казалось, негнущимся пальцем в Зубову и попал в точку. — Откуда я знаю?.. Ха!.. Этот ты ж с операций всегда уходишь тихонечко, на кровь смотреть боишься!

А она боялась тогда. Зубрила все прилежно, а боялась. Не крови, конечно, — она перевязок сделала без счету да на практике ассистировала при аппендиците раза два. И раза два раны сама зашивала. Но все-таки, как только хирург брался при ней за скальпель, ей вдруг приходило в голову, что вот разрежут сейчас — и вдруг неожиданно случится непоправимое. Потому и уходила.

Он повел ее за плечо в операционную, как прежде водил других из их же группы — как ту же Верочку Мясницкую, Верочку-сластену, по сей день ближнюю подругу Зубовой, и как очкастого застенчивого Стасика, первого Верочкина мужа. Привел, мылся вместе с нею, приговаривая: «Три щеткой крепче, три, не бойся. Будет экзема, как у меня, — так экзема хирургу вроде ордена! Мучительно, но заслуженно…» Надел одни и другие перчатки и заставил ее не помогать, не ассистировать, а оперировать самой. Одной рукой держал крючки, другой — длинный корнцанг, все время им указывал: «Делай так», «Делай так», «Пережми», «Перевяжи», «Смотри, где делаешь», «Делай так», «Спокойно», «Все у тебя отлично, видишь?», «Видишь, что это ерунда? И дурак может, а тебе бог велел мочь…»

В той клинике была доцентом дамочка — грубая, наглая, третировавшая Петра Илларионовича. Однажды она стала демонстрировать сразу трем группам студентов операцию Вертгейма, самую тяжелую в гинекологии, радикальную до свирепости, — такие только при самых опасных опухолях. Не рассчитала, что случай был слишком уж сложным — не для показа техники. Занервничала, запуталась, не могла уже и разобрать, где у нее в ране большая артерия, которую надо перевязать: именно ее перевязать, именно ее. Рана была прямо набита тампонами, зажимами, лигатурами, — когда путаница, все получается вот так. Завкафедрой стоял у нее за спиной, шипел тихонечко, подсказывал. Доцентку эту завкафедрой боялся почему-то (в клинике сплетничали, что он жил с ней). Он шипел ей тихонечко в ухо, а она все равно не могла распутаться, потому что все кругом видели, что она запуталась, когда хотела показать класс. Завкафедрой фыркнул и пошел за дверь мыть руки. Он был бледен, зол и, наверное, сам уже не знал, распутается ли он в этих спайках, зажимах и взаимоотношениях. И его долго не было. А доцентка все еще копошилась осторожно: может, надеялась, что вдруг сама чудом разберется. Но она, видно, не очень надеялась, потому что копошилась больше для виду: мол, операция идет как шла. И косилась, не поднимая головы, чтоб незаметно было, на дверь.

А оттуда пришел не завкафедрой, а Петр Илларионович. С локтей капли падали. Вытер руки. Влез в стерильный халат и в свои вечные перчатки — в одни, в другие — и взял у сестры длинный корнцанг. Доцентка сжалась затравленно и двинулась было со своего места, а он сказал: «Стой, где стоишь», — и взглядом сдвинул ассистировавшего врача. Присмотрелся. Тронул корнцангом выбранный в куче зажим, сказал, как студентке: «Сними». Брызнула кровь. «Стоп». Он быстро наложил сам новый зажим. Снова присмотрелся. Тронул другой зажим. Сказал: «Сними». Дама побагровела. Сняла. «Теперь этот». Она сняла. «Этот». «И этот». «Перевяжи здесь». «Убери салфетку». «Зажми здесь». «Убери эту салфетку, положи здесь новую». «Так делай». «Так». «Перевяжи». «Срежь концы». «И здесь…» «Так». «Теперь так». «А теперь кончай сама».

И ушел.

И оставался просто ординатором до самой смерти. И группы студенческие вел очень редко — то ли на почасовых, взамен болевших преподавателей, то ли время от времени зачисляли его на половину ассистентской ставки. А распутывать гордиевы узлы его вызывали днем и ночью. И умер он около операционной. Он, очень усталый, вышел из нее и хотел подняться с третьего этажа на пятый, в маленькую ординаторскую, где отдыхал обычно. Она пуста была обычно. Тамошняя публика собиралась в основном в ординаторских третьего и четвертого этажей.

Он очень устал и шагнул в открытый лифт, не заметив таблички: «Лифт не работает. Ремонт». И как шагнул, кабина дернулась и поползла вниз. Он упал, и его придавило крышей спустившейся кабины к углу лифтной шахты. Прямо против операционной.

На похоронах и приметили друг друга Зубова, Главный, Нина Сергеевна. Так получилось, что в разные годы все они попадали в те группы, которые иногда вел Петр Илларионович.

Они и раньше видели друг друга на конференциях в акушерском обществе. Но там они много кого видели. Примелькавшиеся лица безразличны. А тут уж приметили. А потом уж и снюхались на заседаниях общества — в спорах насчет того, нужна ли доброй старой гинекологии эта премудрость сложных современных наркозов, облюбованных сердечной хирургией, или она и без них проживет, а главное — так ли уж хорош добрый, старый, «разумный акушерский консерватизм», прибегающий к операции только в самую распоследнюю минуту… Да и про разные прочие специальные вещи.

Всем им было уже тесновато на своих вторых ролях — и профессорских, и ординаторских, потому что, когда ты себе не полный хозяин, ты не можешь сделать все так, как тебе хочется. И когда стали открывать новый — тридцать седьмой по номеру — нынешний роддом и Главному предложили стать главным его врачом, в придачу пообещав за тяжелое это ярмо новенькую отдельную квартиру, конечно же на первом заседании общества он поделился происходящим со всегдашними своими соседями по скамье еретиков — подрыватели устоев во всех парламентах садятся рядом. И родились у них не произнесенные вслух ни разу мысли насчет создания такого заведения, которое каждому из них по-своему снилось в профессиональных грезах.

А тут у Нины Сергеевны мужа произвели в генерал-майоры, и ее дочка сняла кинокартину, получившую в прессе резонанс и первую категорию оплаты с немалыми потиражными. И сочла она возможным поэтому пойти на вдвое меньший, чем был у нее в клинике, оклад, но зато стать своему делу полной хозяйкой, да еще с прицелом обосновать, быть может, и свою школу, обучая молодых врачей на свой лад, привлекая их для начала к обобщению собственного опыта и писанию статеек в специальные журналы.

Были, конечно, у Нины Сергеевны и более дальние мысли — сделать роддом, если все пойдет хорошо, со временем базой или филиалом исследовательского института или кафедры.

И все эти ее прицелы Главному тоже были по душе. Потому что за ее профессорской спиной ему проще было приняться за осуществление тех своих идей насчет более современной, более радикальной и специализированной акушерской тактики.

И Доре Матвеевне это было по душе, хотя она ни о какой научной деятельности не мечтала, просто пора ей было шагнуть на следующую ступень своей профессии да вырваться из неладов, в которые она попадала иногда со старшими коллегами в старом своем роддоме. Ведь коллеги никак не могли забыть, что она пришла к ним пятнадцать лет назад совсем без опыта, а теперь, смотрите, много на себя берет.

…И они стали заводить здесь свой порядок, схожий в общем с порядком во всей акушерской службе и при этом все-таки свой — со всякими «модернизмами», как весьма недружелюбно об этом говорило городское акушерское начальство, неизменно носившее синюю шелковую рубашку и белый галстук.

Начальство с удовольствием давно уже поприжало бы Главного и Зубову «за необоснованную оперативную активность», за наркозы, перенятые у сердечных хирургов, да за пренебрежение «классическими методиками, разработанными отечественной медициной», — все слова были заготовлены, они уже не раз были даже произнесены и кое-кем из акушеров города одобрены. Но мешала широкая спина Нины Сергеевны — ее докторская степень и профессорский титул; перед титулами начальство пасовало, и оставалось ему лишь разрисовывать отчеты красными и синими кружками.

И еще, если бы, набирая в роддом врачей, они брали бы в первую очередь не молодых, а старых, опытных, от жизни чуточку уже уставших, с устоявшимися взглядами и привычками, никакие их «модернизмы» нипочем бы не привились. Молодых, которых они набирали, приходилось, правда, обучать вещам, иногда до смешного простым. Зато все эти новшества, настораживавшие более опытных, были для них уже чем-то завершенным, столь же почти сами собою разумеющимися, как и старые, десятилетиями апробированные истины.

Но молодые не имели еще хорошего стажа, не имели еще категорий. А без категорий даже умелого врача первым дежурным лучше не ставить. Мало ли что случиться может: от катастрофы — как ни редки они — ни один самый архиопытный врач не застрахован. И одно дело, если катастрофа произошла у аттестованного врача, а другое — если у неаттестованного. Тут уж — будь он семи пядей во лбу и сделай он все возможное и невозможное — примутся разбирать, так обязательно увязнут в том, что первым врачом дежурил неаттестованный, не имеющий категории акушер. В селе или в маленьком городе он, может, был сам себе голова, но одно дело — там, а другое — здесь, где есть аттестованные врачи. Да ведь там никогда не бывает сразу столько работы, что у самого разаттестованного и сверхопытного голова может кругом пойти.

И из-за всего этого вторых врачей в роддоме хватало, а первых не хватало. Варяги-то и были нужны, чтоб дежурить первыми, а они совсем не все чувствовали себя здесь как дома. Одним не нравились здешние нововведения, иногда самые малые. У них были и гонор, и опыт, и недоверчивость. Другие только смотрели, сколько еще осталось до конца смены, — отзвонить бы поскорее и с колокольни долой. И в узкой длинной книжке с алфавитом Зубова в итоге повычеркала многие телефоны, а по некоторым, хоть их и не вычеркнула, звонила редко. А раз звонила редко, то уж и без толку: если кто хочет совместительствовать, так не от случая к случаю, а более или менее постоянно. На своей бумажке Зубова записала два телефона — Никитиной и Гуревича, — они здесь были вроде бы как свои. Главный не раз заговаривал, чтобы они сюда перешли совсем, но они не переходили. Никитиной от дома сюда далековато: одно дело — раз-два в месяц, а другое — каждый день за семь верст киселя хлебать. И Гуревич не согласился — просто не хотел уходить со старого места. Еще один — третий — телефон Зубовой и записывать было не надо. Он с довоенных времен сидел в памяти. Он, как ни странно, не поменялся, хоть в войну его снимали, — тогда в Москве почти все личные телефоны поснимали, а после войны ставили опять. И этот поставили опять, и тот же самый номер дали. Верочкин телефон. Веры-лапушки, Веры-сластены, Веры Леонтьевны Квасницкой.

Раньше Зубова именно ей и позвонила бы сразу, еще не выписывая ни телефона Никитиной, ни телефона Гуревича, и наверняка все решилось бы в минуту. Верочка только в одном случае отказалась бы — если бы она именно в тот день дежурила у себя. А если бы получалось, что она два дня подряд будет дежурить, она бы не отказалась. После того как она с мужем разошлась, эти дежурства ей были нужны очень-преочень. Правда, приходя сюда, она каждый раз говорила, что пришла только ради Тусеньки — среди своих Дору Матвеевну Тусей звали, — мол, кто-кто, а она, Верочка, на все пойдет, если надо Тусю выручить. Она так говорила всегда, а если по делу судить, не будь Зубова ее подругой да не пекись так о Верочкиных делах, то все-таки предпочла бы, наверное, ей Никитину или Гуревича. Верочка, конечно, была аттестована и у себя дежурила первой, но первый-то первому рознь, вот в чем было дело.

…Тормоша в кармане бумажку с крупными цифрами, Зубова спустилась в смотровую и согнала с телефона тамошнюю санитарку. Если Главный сказал, что придет через четверть часа, значит, придет именно через пятнадцать минут, а не через десять или двенадцать. Она успеет Никитиной и Гуревичу позвонить и даже зайдет до прихода Главного в специальную темную палату в дальнем конце родблока, где лежит та женщина с преэклампсией. Неудобно будет, если она придет туда позднее Главного.

Со звонками она очень быстро управилась — пять минут ушло на оба разговора, не больше. Только ничего хорошего: Никитина оказалась больна, а Гуревич не мог завтра дежурить из-за каких-то домашних дел. Оставалось звонить Верочке, но ей звонить Дора Матвеевна сейчас не могла: так получилось, что, прежде чем ее теперь приглашать, надо сначала специально договариваться с Главным, тем более что из-за Людмилиных дел завтра дежурил Савичев, а именно с Савичевым у Верочки в прошлом месяце произошел на дежурстве конфликт. И Савичев сказал после этого, что, если его еще раз поставят дежурить с Квасницкой, он тотчас подаст заявление об уходе. А Главный сказал Доре Матвеевне, чтобы она — без всяких дополнительных объяснений — с этим требованием Савичева считалась.

Пока Зубова шла от телефона в родблок на второй этаж, она просто даже закипела: вот всегда так получается, если хочешь кому-то удружить, потом сама первая оказываешься в дураках — так сейчас с этой перестановкой Людмилиной, так и раньше с Верочкиными дежурствами… На Верочкины пассажи, что это она своей Тусе одолжение делает, Зубова внимания не обращала. Есть такая дружба — знаешь человеку цену, знаешь, когда он тебе врет, а все равно с ним дружишь, потому что жизнь вместе прожита и человек этот просто уже часть тебя самой. И что Верочка могла сдуру и нахамить Савичеву, Дора Матвеевна понимала самым отличным образом, но вот только одного она не могла понять: почему Савичев так уж категорически завелся, а Главный так категорически его поддержал? Ведь Верочка, хоть в ней и восемьдесят восемь килограммов теперь, и она теперь немного распустеха, как-никак она все-таки женщина, и несчастная, — это все знали. И кроме того, она в смене была первой, должны же были у Савичева проявиться и галантность какая-то, и сострадание, и просто субординация. И уж для Главного субординация должна что-то значить: совсем не обязательно было Савичеву потакать.

Все это для Доры Матвеевны было особенно огорчительно еще и потому, что Главного и Савичева она считала настоящими мужчинами, а это качество она почитала теперь редкостью. Про мужа своего, например, она просто говорила, что он — баба. Муж все боялся болезней — у него как началась небольшая гипертония, так он с перепугу третий год жил, будто его на поруки отпустили, будто не так шагнет — каюк. Заставлял Дору Матвеевну дважды в день обязательно ему давление мерить и с диеты не слезал все три года.

Зубова вообще говорила, что в двадцатом веке все мужики стали бабами, а бабам приходится быть мужиками. А Главный и Савичев ей казались настоящими мужчинами, и хотя первый был моложе ее на четыре года, а второй — на все десять, она при них всегда старалась быть в полном порядке — без всяких особенных мыслей, конечно. А если особенные мысли приходили к ней иногда, то все равно это были только мысли, дела никакого по всей ситуации быть не могло…

Эта история с Верочкой была совершенно дурацкая: Зубова всегда старалась ставить к ней в пару на дежурства именно Савичева или Людмилу — самых активных и почти уже дозревших до самостоятельности врачей. И еще всегда намекала им осторожно: мол, если не будет особых хлопот и происшествий, дал бы он (или она) по доброте душевной выспаться ответственному дежурному, потому что доктор Квасницкая очень замотана.

Вера-лапушка приносила с собою пару коробок мармелада и за дежурство меж работой и дремотой постепенно его приканчивала. Ее любовь к сладкому была анекдотом еще в институте. В войну, весной сорок четвертого, когда они сдавали патологическую и топографическую анатомии, тоненькая тогда, как тростинка, Верочка заявила родителям, что ей нипочем этих экзаменов не сдать, если родители не снабдят ее мозги вдосталь сахаром, который по науке просто жизненно необходим нервным клеткам.

Верин отец, горбатый бухгалтер, отнес на барахолку только полученную в премию по ордеру драгоценность — кирзовые сапоги, и — то ли обменял их там сразу, то ли продал, а купил уж потом — принес он, в общем, Вере-лапушке добрых шесть месячных рабочих пайков: два кило сахара и два кило какавеллы — липучей, тяжелой сласти из сои с патокой. Какавеллу тогда выдавали по карточкам за сахар в двойном размере.

Готовились к экзаменам еще со школы всегда вместе, и Веру, как всегда еще со школы, все время клонило в сон. И Зубова, как обычно, все время ее тормошила, заставляла голову мочить под краном и сахар сосать для блага нервных клеток. Самой Зубовой тоже очень хотелось сладенького, но, хотя Вера ей и предлагала, и в доме она была как вторая дочка, лопать тот сахар с Верой на равных было совестно, и она брала за день разве кусочек-другой, да и те разламывала на четвертинки, чтобы растянуть удовольствие.

Патологическую анатомию Вера все-таки на тройку вытянула, а топографическую провалила. Сахар кончился, на топографическую анатомию осталась одна какавелла, к тому же надо было заниматься не только по учебнику, но и на трупе в анатомичке… Заниматься в анатомичке мало кто любит. Но Зубова там готовилась все-таки три дня из пяти, а Верочка пошла с ней туда лишь один раз и сказала, что у нее сейчас такое состояние, что без сладкого она не соображает ничего, а нести туда с собой какавеллу в те дни было не совсем удобно. И когда Вера провалилась, Зубова, приведя захлюпанную лапушку к ее родителям, просто не знала, куда глаза девать, — ей казалось, что это она виновата, и вся сладкая история стала ей прямо поперек горла, но Верин отец вздохнул только: «Ты, Туся, не расстраивайся. Ты же знаешь, Туся, какая она у нас… — Он подумал и сказал: — Какая она у нас слабенькая».

Зубова кивнула, хотя ей сделалось еще стыднее, она ведь знала, такая ли Вера-сластена на самом деле слабенькая, как это считалось в доме. Она ведь не родители: для нее в Вериной жизни никаких секретов не было, как и для Веры в ее жизни. И ведь они вдвоем тогда бегали в госпиталь, где лежали нынешний зубовский муж и Верин Славочка (то, что они медички, очень поспособствовало роману: Славочку как раз после третьего курса призвали в сорок первом военфельдшером). Но у Зубовой хватало воли уходить из госпиталя вовремя или не приходить туда три дня, чтобы не прогореть от любви, а у Верочки не хватало, а когда она уходила все-таки, так ее клонило в сон, и какавеллу в анатомичку брать было совсем неудобно.

Однако ложь, которая не прощается недругам и родителям, довольно легко прощается друзьям и себе. А в их дружбе еще со школы получилось, что Туся была тягловой силой и чувствовала почему-то какую-то ответственность за все лапушкины дела, и если судила ее, то всегда в итоге судом милосердным.

Так всю жизнь было, со всеми делами. И в акушерство перетянула Верочку тоже она — первые два года лапушка по распределению терапевтом отработала. И сама натаскивала ее в акушерстве, как саму Зубову натаскивали «просто ординаторы» из старших. И Вера Леонтьевна не хуже многих освоила все ремесло и дошла до категории, до того, что стала дежурить в смене ответственным врачом.

А последнее время Дора Матвеевна сызнова ощущала себя перед Верочкой вроде бы виноватой: упустила ее из виду, как раз как перешла в этот роддом. Зубова первые месяцы просто пропадала здесь, пока все наладилось. Даже к телефону подойти толком было некогда, а Верочка возьми да и закрути какой-то странный роман — это при своих восьмидесяти восьми килограммах; хоть бы фигуру сберегла — какая у нее была фигурка точеная!.. Зубова никогда не фарисействовала, хоть сама на романы легка не была — и не оттого, что по сей час любила своего мужа: он надоел ей со своей мнительностью, и не оттого, что холодна или мужчинам не нравилась, — просто не была легка, и все… Ну, бог с ним, был бы просто роман, так нет, Верочка взяла да и разошлась с мужем, которого очень любило все зубовское семейство, да разменяла комнаты, да и осталась на бобах: тут разрушила и там не построила и села на мель — одна, со своими двумя непокорными, недовольными ею сыновьями. Правда, с тех пор все говорила, что всем она довольна, в жизни надо быть решительной и жить откровенно для самой себя. Ну, а что ей, простите, оставалось еще говорить!

Зубовой казалось, не упусти она подругу из виду, могла бы ухватить вовремя ее за подол да урезонить, образумить, а она вот отдалилась, и Вера наломала дров. Дора Матвеевна утешала ее, как могла, и огорчалась, что ото всех бед у Веры Леонтьевны стал портиться характер. Вместо милых шуточек сейчас появилась у нее резкость. Здесь, в роддоме, как она появилась, и акушерки, и даже роженицы жаловались, что доктор Квасницкая бывает очень груба.

Жалобы сначала доходили только до Зубовой, и она старалась всех успокоить и задобрить, а потом что-то дошло до Главного, и он попросил Дору Матвеевну по-свойски приструнить свою приятельницу, и надо же было, чтобы тут же, на следующем дежурстве, разразился уже форменный скандал, о котором дня два, наверное, шли пересуды меж врачей, акушерок и санитарок, конечно.

Сам Савичев ничего о скандале рассказывать не хотел, и Вера Леонтьевна тоже рассказывала о нем в самых общих выражениях. Подробности ее, видимо, устраивали не вполне. Зато о них рассказывали акушерки и операционная сестра — рыжеватая, с чуть монгольскими глазами Тома. Очень спокойный и основательный человек.

Злополучное то дежурство у Савичева с Верой Леонтьевной было, казалось, куда каким легким — всего пять родов за сутки. Дора Матвеевна в тот день — будто предчувствовала — с утра раза три в роддом звонила, справлялась, что да как. И как раз, только перестала звонить, все и случилось.

Началось, конечно, с мелочей. Скандалы всегда начинаются с мелочей. Дежурство было в воскресенье, а по воскресеньям второму дежурному выпадало с утра обходить все послеродовое отделение. В родблоке — если, конечно, не было ничего серьезного — оставался только один первый врач, да и тот, если там все тихо, ходил обычно на обход, чтобы разгрузить коллегу. А Вера Леонтьевна взяла да и не пошла и устроилась в пустой тогда затемненной палате на отдых, примостив на тумбочку близ головы обычный свой мармелад.

Увидев это, дежурные акушерочки и операционная Тома будто случайно приоткрыли дверь затемненной палаты и неподалеку от нее в гулком коридоре пообсуждали разные роддомовские дела — в том числе и ранний отдых Веры Леонтьевны, отчетливо посетовав, что в роддоме, где доктор Квасницкая работает, порядки, видимо, другие.

Вере Леонтьевне надо было хотя бы не приметить разговора, но вместо этого она весьма определенно попросила акушерок громко в коридоре не разговаривать и дверь в палату попусту не открывать.

Не прошло и четверти часа, как у акушерок стали появляться один за другим сугубо деловые вопросы к ответственному дежурному, не терпевшие никаких отлагательств. Им все мерещилось, что то у одной, то у другой женщины из лежавших в предродовой делается глуховатым или слишком частым сердцебиение младенца, и они просили Веру Леонтьевну подниматься, слушать, делать назначения.

Поднявшись с постели два раза, Вера Леонтьевна на третий сказала, что по таким пустякам беспокоить ответственного дежурного не обязательно, пусть зовут с обхода второго врача. И атмосфера в родблоке после этого не стала лучше.

Закончив обход, Савичев спустился в родовой блок и обнаружил, что за его отсутствие в историях родов не было сделано ни одной записи, хотя полагающееся для них время уже прошло. Он принялся было за писанину, наверное крайне этим недовольный, у него уже рука онемела, пока строчил после обхода дневники. В это время одна из рожениц приблизилась к благополучному финалу, ее отвезли в родовую, и Савичев тотчас с удовольствием дневники отложил.

Услышав, что в родблоке происходят события, Вера Леонтьевна тотчас поднялась, конечно, и объявилась в родовой. Савичев же сказал ей тихонько: мол, роды он сам проведет, а не будет ли Вера Леонтьевна любезна записать пока дневники и еще оформить полностью историю женщины, поступившей, пока он был на обходе.

— Вы собираетесь мной командовать? — внятно спросила Верочка в ответ.

Пересказывая события того дежурства, акушерки и операционная Тома крайне напирали на деликатность Савичева: он сказал только, что командовать не думает, просто подошла работа, ее надо поделить.

— Ничего, кончите роды, тогда сами все и запишете, — сказала Вера Леонтьевна и ушла.

А спустя час или полтора Савичева вызвали на третий этаж посмотреть пациентку, у которой поднялась температура. В это время в родовую перевели еще одну роженицу, и Савичев попросил акушерок поднять Веру Леонтьевну — пусть эти роды ведет она. Вернулся он минут через сорок. Роды к этому времени еще не кончились, Вера Леонтьевна была в родовом зале и весьма резко стала Савичева отчитывать за отлучку. Савичев промолчал, отчего Вера Леонтьевна несколько смягчилась и сказала, что здесь стоит сделать небольшой разрез, но не такой, как делают обычно, а такой, как принят у них в роддоме, — там, где и Дора Матвеевна прежде работала.

Когда Верочка примерилась, Савичев пробормотал ей в ухо, что она может пересечь довольно крупный сосуд. Вера Леонтьевна ответила, чтобы не каркал под руку, и сделала по-своему. Ребенок родился. Савичев сказал, что у пациентки кровоточит пересеченный сосуд, а Вера Леонтьевна сказала, что надо вручную отделять послед, и приказала Савичеву дать женщине наркоз, и стала мыть руки. А Савичев ответил, что у них принято для любого вмешательства переводить пациенток в малую операционную — такой порядок: там, кстати, легче будет все увидеть. Но Вера Леонтьевна сказала, что она приказывает немедленно дать наркоз прямо здесь. Приказывает — и все.

И Савичеву пришлось подчиниться. А закончив намеченное и не снимая наркоза, Вера Леонтьевна сразу же зашила разрез, и был ли там виноват сосуд или не был, теперь никто сказать не мог. Тома, которая подавала ей инструменты и кетгутовые и шелковые нити, говорила, что, кажется, сосуд был повинен.

Но после этого женщину все-таки в малую операционную перевезли, чтобы перелить кровь: она потеряла больше полулитра. Здесь и произошла самая последняя стычка. Кровь из ампулы почему-то не пошла, — видимо, на фильтре скопились, слежались плотно эритроциты. Вера Леонтьевна приказала Томе выбросить эту ампулу и взять другую. Но Савичев сказал, что жаль выбрасывать кровь, надо взболтать ее в ампуле — и все получится; и Тома стала покачивать ампулу, осторожно смывая налипшие на фильтре эритроциты, а Вера Леонтьевна закричала, почему она не выполняет распоряжений ответственного врача.

— Вы не кричите на меня, пожалуйста, — ответила ей Тома. — Я выполняю распоряжение.

— Это не мое распоряжение. Я приказала выбросить.

— Да, не ваше, — сказала Тома. — Это нашего врача распоряжение. Мы наших врачей знаем. Мы с Сергеем Андреевичем с первых дней здесь. Мы с ним сами операционную эту монтировали и оперировали здесь вместе. Для нас он ответственный врач. Он не спит все дежурство и кровью не бросается. Это человека кровь, и за ампулу сто двадцать рублей старыми платят. А вас я не знаю.

— Это я ответственный врач! — закричала Вера Леонтьевна. — Я докладную напишу, доктор Савичев! На всех вас напишу!

— Я вас уже просила не кричать, — сказала Тома. — У нас здесь ни на кого не кричат, ни на врачей, ни на санитарок. У нас крикнул один врач на операции, так его Нина Сергеевна отстранила от операции и другого заставила мыться. У нас порядок такой — не кричать. А вы еще говорите, что вы ответственный врач. Я таких ответственных врачей не знаю. Я Сергея Андреевича знаю.

— Выбросьте ампулу, Томочка, — хрипло сказал Савичев. — Доктор Квасницкая действительно сегодня первый дежурный. Просто у нее другие взгляды. Не надо больше. Не хватало только, чтобы мы продолжали вот так и перешли на базарный тон. Именно на базарный тон. Нам ведь придется еще, к сожалению, с нею смену дорабатывать. Мы ведь не можем в таком тоне смену дорабатывать. Завтра мы не будем с доктором Квасницкой здороваться, а пока нам придется смену дорабатывать.

Тома говорила, что он был совершенно белый, будто его мукой обсыпали. А происходило это еще часов в пять дня. А когда назавтра Зубова утром пришла в родблок, Савичев встретил ее у дверей — на лестничной клетке. Он стоял и курил там и все еще был совершенно белый от злости. И сказал, еле поздоровавшись, что, если она еще раз поставит его дежурить с доктором Квасницкой, он подаст заявление об уходе.

— Да как вы смеете так разговаривать! — возмутилась Зубова.

— Иногда приходится, — сказал Савичев и пошел вниз по лестнице.

А Дора Матвеевна сказала ему вслед, что он будет дежурить с теми, с кем поставят, — без выбора. Она просто рассвирепела от всего этого.

— Не буду, — ответил Савичев. — Не буду.

Ни Савичев, ни Вера Леонтьевна в подробности конфликта не вдавались. Савичев только буркнул про заявление, а Верочка только твердила, что в этом роддоме распустили всех сопляков и вот, когда приходишь Тусе на выручку, приходится бог знает что выносить. Акушерки и Тома были с Зубовой крайне лаконичны и сухи, потому что Дора Матвеевна с Квасницкой приятельницы. Они сказали, что потребуют разобрать все происшедшее на месткоме. А Главный сказал, что никакого разбора не нужно: просто к помощи Веры Леонтьевны, хоть она и опытный врач, придется прибегать только в самых крайних случаях. И вообще не надо задевать ничьего достоинства, потому что если задевать достоинство при их работе, то работа потеряет всякий смысл. У них, в конце концов, все упирается в то, что они на этой работе чувствуют себя всерьез людьми. Это у них главный доход, который как раз и нельзя отнимать.

И сейчас, после неудачных этих звонков Никитиной и Гуревичу, поднявшись к себе в родовой блок, Дора Матвеевна стояла в коридоре и думала, как бы ей все-таки выкрутиться из дурацкой этой ситуации. Вечно она берется опекать кого-то — то Верочку, то Людмилу. И вечно из-за этого сама попадает в какие-то передряги.

И надумала она наконец договариваться с Бородой, чтобы он вместо послезавтрашних суток дежурил завтрашние, а уж вместо Бороды просить дежурить Верочку. Кстати, может быть, еще и Гуревич согласится.

Только Бороде она решила позвонить не сейчас, а вечером. Сейчас ему звонить рано. А если он и успел дойти до дому — он недалеко живет, — то сейчас на покое он обязательно начнет морочить ей голову. У Бороды сегодня, говорят, был очень хороший день. Он предложил новый вариант одной пластической операции, и днем — там у него в отделении — они вместе с Ниной Сергеевной показывали эту операцию самому Аркадию Михайловичу. Старик не поленился: хоть он и после второго инфаркта, приехал, посмотрел, оценил и после операции говорил всякие очень приятные слова. Нина Сергеевна и Борода были этими словами очень растроганы. Нина Сергеевна даже приходила рассказывать обо всем в родблок — как раз пока женщине, которой делали кесарево сечение, давали наркоз.

У Бороды, конечно, отличное настроение сегодня, а перенести дежурство на день ближе для него ничего не составит, но вот он — это бесспорно — будет минимум полчаса морочить голову. Будет просто твердить: «Не соглашусь, пока не дашь взятку». А взятка у него одна — значки. Он просто как шизофреник с этими значками. Что ни спросишь, что ни попросишь, он одно: «А где значки? Сначала значки…» У него дома ими целый ковер увешан, и он все цыганит их, даже у пациентов, и особенно цыганит их у Зубовой, потому что брат Доры Матвеевны часто ездит за границу и тоже знает толк во всякой такой ерунде.

Из-за коридорного угла выскочила дежурившая в предродовой акушерка со стаканом в руке.

Она собралась шмыгнуть в процедурную — там рядом с гинекологическим креслом обычно сипел на плитке чайник.

— У тебя все спокойно? — спросила Зубова.

— Все спокойно пока, Дора Матвеевна. Раньше чем через два часа никто рожать не соберется. Только за операцию три женщины поступили, и ни одного слова не записано еще — совсем чистые истории. А так пока все спокойно, но в большой предродовой уже ни одного места нет. Если сейчас поступать будут, придется в маленькую класть. А из патологии звонили, что переведут женщину-сердечницу, так что ночи спокойной, наверно, не получится.

— Доктор Мишина где?

— В темной палате. Давление мерит.

— Как там?

— Лучше вроде. Сейчас магнезию вводить надо. Выпью горяченького, а то в предродовой батареи стали еле теплые: кочегар-то, наверное, обедать пошел, и насос выключился. Я быстро выпью горяченького и пойду вводить.

Дора Матвеевна глянула на часы — Главный вот-вот должен был прийти. И она прошла мимо распахнутых дверей предродовой палаты, полной вздохов, стонов и кроватного скрипа. И мимо родовой, где с наполненными льдом резиновыми пузырями поверх простыней, прикрывавших их вдруг постройневшие тела, лежали две женщины, которые родили, пока врачи были на операции. Лежали, переговаривались о чем-то своем и вслушивались в писк из маленькой комнатки, что рядом. Их истории тоже были еще недописаны.

В самом конце коридора была дверь, обитая — чтобы звук не проникал — черным дерматином с табличкой на нем: «Эклампсия». Окно в палате было сейчас завешено плотными черными шторами, будто здесь зал для показа кино или будто за окном могла начаться воздушная тревога. Но уличные лучи все-таки проникали сюда через щелки меж шторами и дырочки в ткани, и в лучах мелькали пылинки. И хотя палату все называли темной, сейчас она была все-таки лишь сумеречной. Доктор Мишина уже кончила мерить давление, но манжетку не сняла, а просто сидела, сцепив на коленях руки, — видно, она ждала Зубову.

— Сколько? — спросила Зубова ее.

— Сами мерить не будете? — спросила Мишина в ответ.

— Сто семьдесят на девяносто, — сказала больная.

— А вы откуда знаете?

— Мне шкалу видно все-таки, и я чувствовала по пульсу. Ошибка может быть на пять миллиметров, не больше, — сказала больная.

— Голова болит? — спросила Дора Матвеевна.

— Болит, но поменьше.

— Магнезию сколько раз вводили?

— Два, — шепотом сказала Мишина. — Сейчас третий раз надо магнезию.

— И еще кровопускание делали, — сказала больная. — Вы не забыли? И аминазин внутримышечно. Я все сплю из-за него.

— Вам наркоз давали, когда вводили лекарство? — спросила Зубова.

— Давали. Не надо больше, — возбужденно сказала пациентка. — Эфир очень противный. Я его всегда плохо переношу.

— А вы раньше с эфиром имели дело? — спросила Дора Матвеевна.

— А я тоже врач, — сказала пациентка. — Анестезиолог. Все время с ним работала. Вы бы триленчиком лучше.

— Нет у нас трилена, — сказала Зубова с досадой. Неудобно было, что нет хорошего препарата и что пациентка — коллега, а она в хлопотах даже не заметила этого: ведь профессии рожениц пишут на самой первой странице истории родов.

— И как же вы себя так запустили, если врач? — спросила Мишина и вздохнула, жалеючи.

— А у нас, врачей, ведь всегда не по-людски, — сказала пациентка. — Я себя хорошо чувствовала. Только отеки были небольшие. Я все боялась, что меня в стационар положат: у меня мама заболела, и за девочкой — у меня девочка еще — смотреть было некому. Из консультации приходили ко мне, а я говорила, что в гриппе и сама все знаю. Я резерпин принимала и медвежье ушко. Должно было пройти, а не прошло. Я сама виновата: я все соленое ела.

— Ну вот, а еще врач, — сказала Зубова. — А наркоз дать придется. Вы же знаете, что в вашем состоянии все манипуляции только под наркозом.

— Знаю, — сказала пациентка и, протянув руку к стоявшему у ее головы наркозному аппарату, сама взяла маску и резиновые ленты, которыми маску прикрепляют к голове усыпляемого.

Вошла акушерка с большим шприцем в металлической крышке от стерилизатора. За нею, пригнувшись под дверной притолокой, — Главный. Он сразу спросил вполголоса:

— Что это у вас женщина так активно действует?

— Она врач-анестезиолог.

— Прекрасно, — сказал Главный. — И если она хороший анестезиолог, то сразу, как закончится все благополучно, мы обяжем ее перейти к нам работать. Анестезиолога у нас как раз не хватает. А сейчас по состоянию своему она от дела освобождена.

Он подошел к наркозному аппарату. Чертыхнулся тихонько, зацепив за что-то в палатных сумерках. Пристегнул пациентке маску и повернул на аппарате рычажок.

— Я даю вам кислород, коллега.

— Угу, — ответила из-под маски больная.

— Повернитесь на бок, к нам спиной… Так… Маска хорошо лежит?

— Угу, — донеслось из-под резины.

— Эфир даю. Спите.

Он подождал немного и сказал Мишиной:

— Дайте свет, пожалуйста. Просто штору отдерните пока. — Заглянул больной в лицо, приподнял веко, всмотрелся в зрачок, сказал: — Хорошо спит. Вводите магнезию… Ну, что делать будем, Дора Матвеевна?

Пациентка была под наркозом, и поэтому было не страшно, что в палате, всегда темной, сейчас настоящий день, даже с солнцем. И было не страшно, что больная побудет под наркозом несколько лишних минут. Для таких пациенток наркоз — благо. Под наркозом не случится припадка эклампсии, уже много часов грозившего незадачливой коллеге. И они переговаривались, листая историю болезни:

— Ну вот, еще одна преэклампсия на счету. Прохлопали. Извещение в горздрав послано?..

— Не наш грех, Мирон Семенович. Она не из нашей консультации.

— При чем тут это! Довести бы ее благополучно.

— По-моему, доведем. А вы разве, как уезжаете из горздрава, перестаете ощущать, что у вас есть начальство?

— Не всегда, к сожалению… Внутривенно аминазин надо было, Дора Матвеевна…

— Вены плохие. Мы после кровопускания хотели ввести, а когда выпустили триста кубиков, вена затромбировалась…

— Это не разговор для нас с вами… Не разговор.

— Нам с ней еще неизвестно сколько возиться придется. Вены беречь надо. Она еще врач ко всему. Неизвестно, какие будут сюрпризы. Сами знаете.

— Врач, а так себя запустила. Если давление не снизится, придется спинномозговую пункцию сделать. Не люблю я этого, а придется. Скажите, чтобы припасли иглу для спинномозговой… Не люблю. У меня на Урале была одна история после пункции… Да ну все это!.. Охотничьи рассказы!.. Скажите, чтобы припасли иглу… Хуже нет, чем это. Это, доктор Мишина, в старину знаете как называли? «Родимчик». Вот так вот.

— Я не знала. Я думала, родимчик — только у детей.

— Ну что вы! Это ведь о женщинах, у которых после эклампсии с инсультом были параличи, говорили: «Родимчик напал, и вот какая она стала».

— …А иглу для спинномозговой придется просить в гинекологии.

— На охоту ехать — собак кормить… Отвыкли от эклампсии.

— И слава богу.

Мишина вставила:

— На дежурстве, если все тихо, спим здесь, в этой палате. Тихо здесь. Всегда она пустая. Почти всегда.

— Лучше бы всегда. Штору закройте, пожалуйста. Кончаю наркоз. Что у вас там еще? Я ж сегодня опять поддежуриваю.

— Пока все спокойно. Ночью, наверное, все будет. Сейчас сердечницу, говорят, переведут из отделения патологии.

— Если Федорову, то мне и уйти не придется. С ней могут быть такие сюрпризы, что лучше не уходить.

— Писанины у нас груда. И операцию еще записывать. Вот Плесова придет из справочной, пообедаем и попишем. Вы мне расскажете, что было в горздраве?

— Расскажу, Дора Матвеевна… Сейчас вот больная-коллега проснется, пойдем отсюда, и расскажу, — сказал Главный.

— Я тогда взгляну на женщину, которую оперировали, — сказала Зубова.

— Хорошо. Я позову вас, когда пойду отсюда, — сказал Главный. — Она проснется сейчас.

Дора Матвеевна вышла в длинный коридор родблока и, прежде чем войти в послеоперационную палату, мучительно потянулась. Ее, кажется, снова собрался донять радикулит. И еще она проверила, не съехали ли набок швы на чулках. Такая у нее была привычка.

IV. САВИЧЕВ

А Савичев опоздал, конечно, на эти Людмилины сутки. Ненамного, на полчаса, но опоздал все-таки.

Не проспал, просто опоздал из-за того, что все реакции были замедленны.

Накануне он лег спать сразу, как пришел; только надел вместо костюмных тренировочные штаны да кинул в бак для грязного белья пропотевшие за сутки, будто их в нефть макнули, носки с пятнами крови сверху.

Швырнул на ковер тахты подушку и одеяло. Лег. Услышал, как соседская Ритка пилит свою скрипку. Успел подумать, что это пиление помешает ему, и все — как провалился.

Он проснулся, когда у него свалилась подушка и коверная шерсть натерла щеку. Еще у него ноги замерзли оттого, что высунулись из-под одеяла. Судя по густой сумеречной синеве, был поздний вечер. Чучело сидел в своем кресле-кровати и делал вид, что готовит уроки. Снопик света из-под торшерного колпака падал на его второклассные книжки и тетрадки, разложенные по обеденному столу все разом, хотя нужны были одновременно всего одна книжка и одна тетрадка.

Чучело просто подражал Савичеву: если тот садился за стол со своей статистикой, то загромождал его и черновыми страницами, и карточками, и журналами, и словарями — без словаря он читать не мог, был слаб в языках.

Но Чучеловы тетради лежали на клеенке сами по себе и ручка тоже сама по себе, а хозяин их в своем кресле был устремлен в какие-то эмпиреи.

Савичев спросил сердито:

— Мечтаешь? Спать опять ляжешь неизвестно когда!

— Здрасьте, — вежливо сказал Чучело, — а я в уме считаю.

Это могло быть и неправдой, и правдой, тем более что по части счета Чучело и впрямь был мастак, и счет в уме часто возникал у него по поводу каких-то им самим изобретенных множеств — поди разбери, заданы или нет.

Савичев не ответил и выполз на кухню.

Там свет сиял вовсю, Лилька сидела у подоконника, съежившись на высоком табурете. На ней — чуть ли не на голову — было накинуто, нахлобучено ворсистое шахматное пальто — она любила все шахматное, а мерзнуть ухитрялась даже здесь, в кухне, где горели конфорки и шипели соседские сковороды.

На подоконнике лежала высокая стопа сочинений — не меньше чем два класса их писали. Лилька быстро водила по строчкам карандашом, черкала там, ставила на полях красные палки и галочки, а добежав до конца страницы, прежде чем перевернуть, всякий раз откусывала немного от полукилограммового куска вареной колбасы, который держала в левой руке. Полукилограммовый кусок колбасы обозначал, что Лилька закатила себе мясной разгрузочный день и с утра по сию пору не ела, — она была помешана на разгрузках.

Савичев хотел Лильку обнять, но она сделала страшные глаза и скосила эти страшные глаза на соседку, обваливавшую в муке котлеты. Он все равно поцеловал Лильку, залпом опорожнил из горлышка литровую бутылку ледяного молока и снова пошел ложиться, но через полчаса Лилька его разбудила, потому что она кончила ставить свои палки и галки и надо было ехать к Лилькиному брату-адвокату на день рождения.

Лилька еле-еле разбудила его, а Чучело смотрел с интересом, как мать расталкивает дядю Сергея, и хитрит, и пускает в ход уже не действующий прием, говоря ему в ухо:

— Сергей Андреевич, вас — в родильное!

А он, оказывается, отвечал во сне:

— Не морочь голову. Я знаю, что это ты говоришь…

Когда Савичев работал на сорок девятом километре — в первые месяцы их с Лилькой жизни, — единственное, что его будило, был стук в окно и санитаркин голос:

— Сергей Андреевич, вас в родильное! (Или — в хирургическое!)

И всякий раз, когда его так будили на сорок девятом, а теперь здесь, на дежурстве в роддоме, Савичев вскакивал мгновенно. Но дома — если не было настоящей тревоги — он лежал как камень, и даже когда однажды ночью Лильке было худо, она его не добудилась.

А вообще умение спать было развито у Савичева до степени искусства, которое он мог являть в любых условиях и положениях, как он сам говорил, — даже находясь под углом в сорок пять градусов к горизонту.

В годы учебы на каникулы и на праздники он ездил к покойному теперь деду, и конечно же ездил в бесплацкартных вагонах, и приходил на вокзал не к подаче поезда, а к середине посадки. Верхние полки все бывали уже захвачены, да Савичев не видел нужды тратиться на их захват. Третьи — багажные — полки он не любил. Там под вагонным потолком стояла жара и вся поднимавшаяся снизу духотища. А Савичеву достаточно было сидячего места — лишь бы оно было в купе, а не боковое, на ходу. У него быстро выработалось знание оптимального времени, в которое надо приходить к поезду, чтобы были не заняты еще все именно такие сидячие местечки — в купе, а не на ходу. Если не на ходу, он уже был кум королю. И сидячее место имело еще одно достоинство, весьма важное при поездках к деду. В Москве Савичев тщательно наутюживался. Он и наутюживался-то обычно, именно когда ездил к деду. И раз ехал сидя, то почти полностью сохранял все плоды своих стараний. Он усаживался, ставил на попа свой чемодан; когда поезд трогался и вагон угомонялся, клал на чемодан руки, на руки шапку, на шапку голову и просыпался ровно за полчаса до того, как поезд должен был прийти в Шую, — успевал еще ополоснуться в вагонном туалете, чтоб не являться к деду с мятой рожей. Сам дед никогда и не перед кем не являлся в непорядке: даже к Савичеву выходил в непременном галстуке и при тщательно расчесанных усах, — великим знаком интимной вольности могло быть, что он без пиджака, в домашней куртке.

Савичеву хотелось быть таких же строгих правил, как дед, но придерживаться их ему удавалось лишь в те времена и лишь всего четыре раза в году — в добротном шуйском доме из толстенных венцов, лет сто назад срубленных и перевязанных для квартир главных фабричных служащих.

Спать Савичев сумел, даже когда вез хоронить деда в Москву на Введенское кладбище, где у него мать. Вез он его в четырехтонном грузовике, чего-то доставившем из Москвы на фабрику. Для железной дороги полагалось добыть дорогой цинковый гроб, и формальности были сложнее, а так хватило всего одной врачебной справки и оплаты за полные четыре тонны груза на столько-то километров — половину денег дала фабрика, половина была из дедовых. Жена деда и кое-кто из фабричных поехали поездом, а Савичев — в кабине грузовика.

Выехали поздно и ночью одолевали самый тогда плохой участок пути — километров шестьдесят — от Шуи до Боголюбова.

Стояла распутица. За зиму на плохо ухоженной булыжной шоссейке образовался толстый, сбитый почти до бетонной твердости пласт снега со льдом. Выезженные в нем колеи протаивали в первую очередь, и еще в них стекала вся вода. Под водой в колеях были невидимые куски льда, и вывороченные из покрытия камни, и канавки, и ухабы. А четырехтонка шла по колеям как по рельсам, колеса были в них буквально зажаты, и голова спавшего Савичева при каждом из бесчисленных толчков и вздрагиваний грузовика колотилась о спинку сиденья — спал он откинувшись.

Шофер очень удивлялся тому, что Савичев ухитрялся крепко, почти без просыпу, спать на этой дороге, да еще когда в кузове гроб. Шофер боялся покойников и поначалу было ругался, что ему выпало везти такое. Савичев же относился к деду почти как к живому, очень своему, — медицинский профессионализм был тут совсем ни при чем. А то, что он спал в кабине, рядом с дедовым гробом, самому Савичеву ничуть не казалось кощунственным: он сделал для деда все, что мог. Ребята из общежития позвонили ночью в клинику, где Савичев торчал на дежурстве, — он как раз намылся, чтобы ассистировать на удалении желчного пузыря, а ему сказали, чтобы снял стерильный халат и шел к телефону в ординаторскую. Пока Савичева нашли в операционной, да пока он разоблачался, да спускался на первый этаж, трубка пролежала, наверное, минут семь.

Ему прочитали телеграмму, и он вернулся в операционную сказать старшему смены, что произошло. А старший был родом из Суздаля, он сказал, чтоб Савичев взял внизу его записную книжку, а в ней под обложкой «подкожную» сотню тогдашних денег, и чтоб не ждал следующего вечера, когда пойдет с Ярославского вокзала поезд, а ехал «на перекладных» — от Курского до Владимира маршрутным такси, потом на чем придется до Боголюбова. Там у поворота на Суздаль надо «поголосовать» — попутная машина обязательно подвернется, это будет уже в разгар дня.

Савичев все так и сделал и через двенадцать часов был на месте, потом два дня и две ночи бегал в аптеку за кислородом и вот возвращался из Шуи уже совсем в последний раз.

Дедовой жене он был чужой, да и не мог он стать своим этой пожилой женщине, решившейся покоротать свои последние годы с почтенным вдовым инженером. Мужнина внука она узнала уже студентом, — кем мог он ей стать за какие-то двенадцать приездов? Еще она побаивалась, что Савичев или другие родичи начнут претендовать на оставшиеся от деда деньги или вещи, а они и ей самой к месту на старость. Боязнь ее была заметна. Это было неприятно.

…Просыпаясь в кабине грузовика от очень уж сильных толчков, Савичев всякий раз видел радугой переливавшиеся перед фарами четырехтонки водяные усы — они вздымались из колей перед капотом, как перед корабельным форштевнем, — и всякий раз Савичев нащупывал при этом в кармане единственное взятое им наследство — стеклянный, похожий на редкий кристалл многогранник, внутри которого хитрецом стеклодувом были как-то вделаны или выдуты аляповатые розовые и лиловые цветы. Такие штуки были модны в начале девятисотых. Дед придавливал многогранником бумаги на столе, а Савичев любил играть им в детстве и когда-то надколол один уголок и получил встрепку…

Он мог мертвецки спать в любом положении и мог почти не спать. Он ухитрялся освежаться за какой-нибудь несчастный час, даже меньше. Он научился этому в последние институтские дни. Его по распределению назначили в Серебряные пруды, и — так ему сказали — он должен был стать единственным хирургом в районной больнице. Это нагнало на Савичева страху. Ему все мерещилось, что он один на один с пациентом и не умеет делать что-то, чего нельзя отложить. Савичев бросил всякие свои студенческие приработки и стал дежурить в Градской чуть ли не три раза в неделю, лишь подбирая смены таких старших, на которых мог рассчитывать, что позволят ему под их присмотром — да и с их участием, конечно, — ушить, допустим, прободную язву желудка. Он так и начинал дежурить — с того, что уговаривался об этом.

Но однажды часа в три ночи, выйдя из операционной, Савичев почувствовал, что обязательно должен хоть чуточку поспать, иначе он заснет стоя у стола. Он прикинул, что по обстановке может поспать минут сорок. (Когда дежуришь несколько месяцев в большой больнице, где — поочередно с другими такими же больницами — вершат для города скорую помощь, появляется ощущение некоей средней вероятности событий.)

Позвонив в приемный покой и удостоверившись, что в нем вновь прибывших пациентов нет, Савичев лег на диван и открыл глаза ровно через сорок самим себе дозволенных минут. Он открыл глаза, а ординаторская была пуста — все были на операции. Именно в середине этих сорока минут ту среднестатистическую вероятность нарушил пациент с прободной язвой, так оравший от кинжальной боли в животе, что проснулись все пять выложенных из серого силикатного кирпича этажей хирургического корпуса Градской больницы. Один Савичев не проснулся, выключив себя из мира полностью ровно на академический час. И старший смены, который обещал поставить его на такую операцию, сказал, что не в его правилах будить хирурга, неспособного услышать даже столь громких призывов о помощи.

…А потом он не спал двадцать, кажется, ночей из тридцати. Он получил диплом, а в облздраве все переигралось: в Серебряные пруды послали районным хирургом кого-то опытного, и Савичев угодил вместо этого на сорок девятый километр — в красивейшие лиственные места, меньше двух часов автобуром от Москвы. И, конечно, Савичев обрадовался такой перемене, во-первых, потому, что сорок девятые километры от Москвы на дороге, так сказать, не валяются, а во-вторых, он знал эту больницу — их возили туда на занятиях по организации здравоохранения знакомить со структурой сельских лечучреждений, и он знал, что там сильный хирург, у которого есть чему поучиться.

Он даже явился в больницу на десять дней раньше, чем положено. Ему нужно было устроиться с жильем, — получив диплом, он перебрался из общежития к тетке, с которой никогда особенно не ладил, да к тому же денег у него было только три сотни долгу. Одну — старшему из Градской, с которым он дежурил, ту «подкожную» — на поездку в Шую. Одну — из-за выпускного банкета и всего, что около. Третью он взял на ботинки у тетки, с которой не ладил. А на сорок девятом километре оказалось, что облздрав кроме него направил туда же еще и Машку Тартанову — квадратную, малость нескладную, черную, курчавую, как негритянка, деву с их же курса, но с другого потока, и Тартанова явилась в больницу на два дня раньше Савичева и уже оформилась ординатором-хирургом, хотя специально, как Савичев, к этой миссии не готовилась, а умела делать лишь то, что умеет обычный медик-выпускник.

Савичеву все это показалось смертельной несправедливостью, но тем не менее все это строго отвечало порядку: специализацию официально отменили как раз с их курса, и все, что он приобрел и чего не приобрела Тартанова, было их личным делом. Правда, черной Маше тоже хотелось быть хирургом уже довольно давно, но ей как-то не удавалось выкраивать время для бдений в клинике, потому что она года два как вышла замуж за художника, отчаянного домоседа. А получить работу именно на сорок девятом для нее тоже было подарком небес: два часа — и она у своего художника или он у нее, да и чтобы отпустили отсюда в Москву, можно, наверное, допроситься, прежде чем пройдут положенные три года, — сюда-то легче было найти врача, очень уж место удачное. Все получилось как в кинотеатре или в поезде, когда на одно место даны два билета и один из пассажиров или зрителей на том месте уже сидит.

Правда, в больнице с полгода пустовала вакансия ординатора акушера-гинеколога, и, зная про это, Савичев решил про себя, что, в конце концов, можно годик-другой, пока Тартанова переберется в Москву, поработать и акушером. По этой части он за практику да за учебу тоже немного набил руку.

Ему становилось всегда радостно, когда при нем — а то еще и при его пособии — рождались дети, и матери, как бы ни были измучены, почти все были рады тому, что все хорошо окончилось и вот у них тоже по ребенку.

Правда, первое время, когда он попадал в родовой блок, он торчал около рожениц непрерывно — боялся отойти, чтобы чаю выпить. Хоть он и знал назубок все о механизме родов и о времени, какое занимает каждый этап, ему тем не менее постоянно казалось, что все вдруг может пойти не по правилам: он отойдет, а женщина вдруг родит молниеносно и без помощи и может случиться несчастье — все оттого, что он отошел. Эта боязнь закрепилась у него надолго еще оттого, что самые первые роды, которые он принял — еще в клинике, на четвертом курсе, — были очень быстрыми. Женщина рожала, кажется, в третий раз. Все у нее шло спокойно и быстро — потому-то ему и разрешили принять за акушерку эти роды. Так быстро все шло, что он еле успел помыть руки и почти не понял, что и делал-то, хотя акушерка, стоявшая рядом, сказала, что делал он все хорошо.

У него было ощущение, будто все получилось само собой, — в общем-то, в этом была большая доля истины, — и когда он принял мальчишку, тот сразу чихнул, сморщился, закричал и, подтверждая реальность своего прихода в мир, еще пустил Савичеву прямо в лицо сильную светлую струйку, и Савичев, вытерши глаз о плечо, пробормотал что-то вроде «Ух ты, милый!» — и акушерка, и даже мать рассмеялись.

И потом, когда на занятиях и на практике он принимал роды, то каждый раз подумывал, не стать ли ему акушером, но когда попадал в хирургию, хирургия перетягивала; несмотря на это, акушерством он занимался очень серьезно — много серьезней, чем детскими или глазными болезнями.

Он занимался им серьезно еще потому, что собирался ехать на участок, — не рассчитывал, что останется в Москве или что выпадет ему по трамвайному билету сорок девятый километр. А на участке хирург акушерством должен владеть всерьез. И, в конце концов, оперативное акушерство — это ж просто часть хирургии, отделившаяся от нее область. В каждой области хирургии свои особенности, в акушерстве тоже. И если в акушерстве много неинтересной нехирургической работы, так и в самой хирургии ее много.

И еще дело было не в хирургии, и не в акушерстве, и даже не в сорок девятом километре. В те дни ему надо было еще просто почувствовать, что жизнь его наконец определилась и устроилась, и неплохо, и он — очень нужный человек, которому смотрят в руки и в рот.

Ребята с курса, с которыми он дружил, все уже разъехались — кто на отдых, кто на работу. Близких в Москве была только та тетка. Ни жены у него тогда не было, ни невесты. Могло быть совсем по-другому, но не было.

Не было — и все, и неважно, как это получилось. Лилька появилась после.

Потому, когда узнал, что Тартанову уже зачислили, он так быстро и согласился внутренне с тем, что пока поработает акушером.

Но устроилось все не сразу. Лещов — главный врач больницы сорок девятого километра — вдруг взял и не захотел зачислять его на ту вакансию. И это потому, что заведующей отделением и районным акушером была жена самого главврача, и жили они в шести километрах от больницы в собственном доме, который купили на накопленные за девять лет Крайнего Севера деньги. В доме завелось хозяйство, и много чего предстояло еще благоустраивать. Лещову — да и жене его, наверное, хоть она об этом и не говорила сама, — хотелось, чтобы второй врач отделения был опытный: для него в синеньком домике при больнице месяца три как придерживали комнату, — жил бы он там, почти не отлучаясь, и тогда бы Анну Даниловну при всяких акушерских неотложностях не вызывали бы из дому, не привозили бы середь ночи на санитарной машине. И вообще — одно дело, когда за молодого специалиста отвечает хирург Павел Петрович, а другое дело — хлопоты Анне Даниловне.

Не все, конечно, но многое из этого Лещов, почесывая маленькие, как клякса, усики, объяснил Савичеву сам и сразу.

Дня четыре пришлось понервничать да покататься попусту меж Москвой и сорок девятым. В облздраве Савичеву говорили, что Лещов только зря голову морочит себе и людям — порядка ему не переступить. А Лещов, завидев Савичева, садился в больничный «Москвич» и укатывал спорить в облздрав.

У Савичева кончались последние пятирублевки, а деньги были еще старые. На второй или третий день разъездов он уже навострился подсаживаться в мотоколяски к патрульным автоинспекторам, то и дело заглядывавшим в больницу. У инспекторов участок кончался почти у самого города, оттуда билет до центра в автобусе дальнего рейса стоил уже рубль, а не пять. Наконец, осатанев, Савичев взял да и привез на сорок девятый свой чемодан, тюк с постелью, три свои стопки книжек, поставил все в кабинетишке Лещова и сказал, что как бы там ни было, он вот возьмет и станет в этом кабинетишке жить.

Главврач сорок девятого немного покричал патетически и сказал все-таки, чтобы Савичев — бог с ним, коли он как кремень, назавтра вышел работать, а ночевал бы пока в ординаторской одноэтажного хирургического корпуса, там стоит совсем новый раскладывающийся диван-кровать.

Надо, мол, прежде чем заселять комнату, сделать в ней ремонт.

История с тем ремонтом тянулась месяц — день в день. Лещов говорил, что его все обманывают маляры, но до Савичева дошло от кого-то, что Главный ждал возвращения из отпуска одного облздравского человека, с чьей помощью он рассчитывал кого-нибудь из своих новеньких молодых специалистов куда-то перевести, чтобы в той еще не ремонтированной комнате поселился все-таки запланированный им врач с опытом, стажем и акушерской категорией.

А Савичев все жил и жил в ординаторской. Однако на том диване-кровати, ему предоставленном в распоряжение, должны были кроме него располагаться еще и дежурившие врачи. А из всех дежуривших только двое — хирург Павел Петрович и заведующая детским отделением — жили при самой больнице в синеньком домике. Когда была работа, они с больными возились не в ординаторской, а в приемной, или в перевязочной, или в операционной, наконец. А когда работы не было, им и в ординаторской делать было нечего, домой шли. Понадобится — так до синенького домика ненамного дольше, чем в Градской с первого этажа на пятый. Но их было лишь двое, и в том месяце они дежурили дня по четыре. И потому кроме восьми будних суток, да еще трех воскресений, — в четвертое ему самому досталось дежурить по расписанию, — пришлось Савичеву все ночи, чтоб диван был только в его распоряжении, часов с девяти-десяти подменять всех дежурных.

…Потом всякое бывало. Были ночи, когда в больницу никто не приходил, и никого не привозили, и никому из уже лежавших в палатах людей не становилось худо, и спать было можно ночь напролет, и по шоссе близ ворот прогуливаться и даже по лесу — правда, удаляясь лишь так, чтобы услышать зов. А тут — все двадцать из тридцати ночей то одно случалось, то другое.

Не успевал он прилечь, как приходилось подниматься и прописывать норсульфазол дядечке, раньше полуночи не догадавшемуся принести врачу свой грипп. Или из пионерского лагеря привозили сверзившегося на ночь глядя с дерева или крыши мальчишку. Или надо было катить в соседний поселок, на срочный вызов к женщине, у которой после очередной семейной ссоры стало замирать — вот совсем-совсем замирать, доктор! — сердце.

Он устанавливал или научно отрицал «факт употребления алкоголя» шоферами, которых привозили в больницу автоинспекторы. Извлекал из глаз соринки, зашивал раны, переливал кровь пациенткам, обескровленным после абортов, произведенных гастролировавшей в одном из сел подпольной повитухой, а потом бежал в родильное отделение, потому что там тоже что-то происходило. А там все время что-то происходило — почти каждый день, почти каждую ночь. Полоса была такая: то рожала женщина, которой год назад делали кесарево, и он дрожал, что вдруг случится беда. И эклампсию ему привезли, и другого было немало, а он был совсем зеленый акушер, но ему везло, у него все получалось, и еще под его началом были четыре великолепнейшие, опытнейшие акушерки, просто богини, и когда стоило ему подсказать, они подсказывали, и он их слушался, и у него все получалось.

И еще, когда в родильном становилось спокойно, если в хирургическом была операция — неважно, в те ли ночи, когда он подменял дежурного, или в те, когда дежурила заведующая детским или Павел Петрович, — Савичев обязательно отправлялся рукодействовать вместе с Павлом Петровичем, злорадно подумывая, что захватил в свои руки работу, на которую зарилась бы курчавая, как негритянка, однокурсница.

И на исходе этого месяца, так и не дождавшись возвращения своего облздравского человека, с чьей помощью он надеялся все-таки устроить все по-своему, как мыслилось до появления Савичева, усатенький главврач сорок девятого плюнул и разыскал двух маляров. Маляры оклеили блеклыми обоями маленькую комнату в синеньком домике для Савичева и побелили потолок. Правда, надо было еще переложить в той комнате печку, старая вся растрескалась, но печников под рукой не оказалось, а электрик из МТС в радости из-за благополучно рожденной двойни подарил Савичеву самодельную плитку — отрезок асбестовой трубы, в котором была натянута очень толстая спираль.

Когда плитку включали, электросчетчик в коридоре синенького домика принимался попросту выть, плитка была в три киловатта, чайник на ней вскипал за пять минут, а в комнате становилось до одури жарко.

И еще Лещов по собственной инициативе дал Савичеву три дня отгула за те двадцать проработанных ночей из тридцати, прожитых в ординаторской. Савичев, правда, сказал было, что не худо ему заплатить за переработку, но главврач сорок девятого соврал, что не может этого сделать, — не мог ведь он из-за Савичева поступаться всеми своими расчетами, переработки в больнице было много, а ставок мало.

Сам же Савичев спорить тогда не стал. У него было хорошее настроение, которое не хотелось портить. Он получил наконец первую зарплату — здесь платили сразу за месяц — и еще получил пол-оклада подъемных. А за этот месяц он истратил всего полторы тогдашних сотни, одолженные ему женой главного — его заведующей отделением. Так уж получилось: раз он жил в ординаторской, то по утрам и вечерам он снимал на больничной кухне пробу за врачей, которых подменял. А если в какой-то день ему не полагалось снимать пробу, так отделенческие сестры предлагали пообедать или поужинать. Большинству пациентов родичи носили каждый день кучи снеди, а больничная еда, известно, не ресторанная. Многие от нее отказывались, и в ведрах у сестер оставалась минимум треть супов и каш. Правда, в этом была какая-то неловкость, но сестры говорили: «Плюньте вы, Сергей Андреевич, ведь все это добро выбросить придется. В совхоз коровам увезут. А вы мужчина холостой, готовить вам некому — никто слова не скажет».

Из-за того-то он и потратил за месяц всего полторы сотни и теперь мог с зарплаты отдать все свои долги, и еще оставалась большая для него по тем дням сумма. И только одно щемило тогда: старший хирург смены из Градской, которому Савичев собирался отдать долг, обязательно будет расспрашивать, как он устроился, и, узнав, что Савичев стал акушером, наверняка поехидничает насчет измены делу, которому он, старший, его обучал. Можно было, конечно, сказать старшему: мол, все это — на время, но уже тогда, всего через месяц, Савичев совсем не был уверен, что это так. И неуверенность эта происходила оттого, что жизнь, которой он теперь жил, была для него хорошей и могла быть прочной.

…А за теми данными ему Лещовым тремя сутками отгула еще следовало воскресенье. И потому он смог вдосталь отоспаться в новой своей комнате, и еще было два дня, чтобы походить в Москве по приятелям. На те дни все было обусловлено, продумано, подготовлено. И как повидать ему, наконец, своего бывшего пациента из Градской, одного писателя, которому он, Савичев, дал посмотреть свою заветную папку с машинописными листочками… И насчет спектакля, на который не попасть без блата. И насчет поздней компании, где, по верным намекам, мог у него получиться — живой он все-таки человек! — приятный роман без особых обязательств и душевных растрат, относительно которых им дан был себе твердейший зарок. Однако за первой дверью, им открытой в Москве почти по случайности, — он в тот дом не собирался, — оказалась Лилька, которая тоже там была по случайности и тоже по самым серьезным основаниям дала себе твердейшие зароки.

Но он случайно открыл эту дверь, и она оказалась за дверью тоже случайно. И все обрело свою истинную цену.

…Сейчас у Савичева не было двух суток на сон, как выпало перед тем счастливым днем. Сейчас ему досталось дежурство из-за Людмилиных дел, и не откажешь ведь, а через сутки — сутки. И между сутками всего восемнадцать часов, а не двадцать четыре: еще был обход. И прошлые сутки были на пару с Бабушкой — при ней не поспишь, даже если и есть возможность.

И еще надо было ехать с Лилькой к двоюродному брату-адвокату на день рождения. Это надо было обязательно, хотя на деле-то день рождения был не у брата, а у братнина сына, который младше Чучела на год, — если не пойти, обиды не оберешься. Но, поехав на день рождения братнина сына, они Чучело с собой не взяли, потому что он так-таки промечтал о чем-то постороннем и уроков не кончил, и вообще было уже слишком поздно.

Чучело даже не очень просился с ними ехать — то ли у него были какие-то свои замыслы, то ли он удовлетворился обещаниями взять его в гости в воскресенье.

По дороге к брату Савичев в метро дремал, а Лилька волновалась, что его примут за пьяного. Но, приехав в гости, Савичев вполне оживился. И они с братом-адвокатом усидели до донышка все, что было, и еще в двенадцатом часу ездили на такси к уже закрывшемуся ресторану упрашивать ресторанного швейцара, чтоб достал им в буфете без сдачи баночку «Столичной». У ресторанной двери была кучка таких же просителей, и некоторые из них, как сказал Лилькин брат, пошли оттуда, солнцем палимы, а Савичеву швейцар почему-то кивнул, как знакомому, и «Столичную» вынес, и даже сдачу, — наверное, был родственником какой-то пациентки. Потом все тоже шло отлично: Савичева ни капельки не разморило, он только стал необычно смешливым, да и все разбузились — и Лилька тоже, и брат, и братнина жена. И еще им повезло — они сразу нашли такси.

Но после этого приятного сидения была трагедия.

Они вернулись с Лилькой домой уже около двух: они возвращались, стараясь ничего не торопить слишком, но, придя, обнаружили, что Чучело спать не лег, а, по признанию, как кончил уроки, так до их прихода — почти до двух — подкидывал над тахтой розовый ластик со слоником, напечатанным на одной стороне. Он съел, правда, как было сказано, сосиску и горошек — их ему разогрела соседка, — и варенье съел, но чай не пил — дожидался, когда вернутся мама и Савичев, чтобы попить чай вместе с ними, и подкидывал ластик.

Лилька залилась слезами, а Савичев яростью: его взбеленила бездарность Чучелиного занятия, — Чучело упорно открещивался от «Трех мушкетеров», от Жюля Верна, и если читал, то только сказки, одни и те же, и одну-две странички за день; зато он мог часами заниматься именно чем-то подобным — шарик от подшипника катал по столу, например.

Конечно, Савичев нашлепал Чучело, раздел его, вертя в руках, как куклу, и всунул в разложенное кресло-кровать, и не дал Лильке развращать его в два часа ночи чаем, и накрыл одеялом с такой свирепостью, будто собирайся дальше тем одеялом душить. Лилька, наверное, еще добрый час прорыдала в подушку: они совершили преступление — пошли в гости, к тому же еще минут сорок гуляли около дома, чтоб проветриться и хоть сорок минут побыть только вдвоем без людей, даже не глянули на окно, не увидели, что там свет; парень был заброшен, а его, такого глупого, никак нельзя оставлять одного на целый вечер, а они его оставляют, если надо идти к кому-то, и добро бы пошли в театр, уже все смотрели «Голого короля» и «Турандот», они одни не смотрели и пошли в гости; и нет у них бабушки, чтоб могла приглядывать за мальчишкой, и комната всего одна, и работы невпроворот, и если бы Чучело был Савичеву родным, то Савичев был бы с Чучелом мягче…

Но утром Чучело поднялся все-таки веселый и, хоть спал всего пять часов, казался даже на удивление выспавшимся и, как обычно, выскакивал в коридор смотреть, не собралась ли уже Ритка: они почему-то каждый раз старались друг друга обогнать — первым выскочить на лестницу и окатиться вниз. Внизу тот, кто первым сбежал, ждал соперника, и они потом очень чинно шли, философствуя о чем-то своем и поддавая ногами попадавшиеся бумажки и льдышки. А у школьных ворот припускались снова, чтобы скорее ухватиться за ручку двери. Все было спокойно, и Лилька совсем по-обычному сердилась на Чучело за то, что он яичницу — для скорости, чтобы первым выскочить, — запихнул в рот сразу всю и чуть не подавился.

А Савичев хоть и устал вчера немало, но тоже был почти совсем в форме — немного только вялость какая-то. Он отоспал в общей сложности часов одиннадцать, считая те, что отоспал днем, и знал уже, что, только примет душ и выйдет на улицу, будет как огурчик.

По реакции были слегка замедленны, и он все-таки опоздал на эти Людмилины сутки. Тридцать два — не двадцать семь и не двадцать восемь. Он никак не мог привыкнуть, что уже ему тридцать два, сколько ни твердила ему Лилька.

И обидно было, что опоздал. Ведь не проспал — у них такой будильник, что всю квартиру подымает, и Лилька говорила, что если бы всей квартире не надо было подниматься без четверти семь, соседи давно бы Савичевых выселили. Но соседи сердились лишь по воскресеньям, когда Савичеву надо было идти на дежурство и будильник звонил. И особенно они сердились, когда на дежурство ему было не надо, а будильник он машинально заводил на бой, словно перед обычным днем. В воскресенье соседи хотели поспать подольше.

Душ ему нужен был, не только чтоб освежиться; перед дежурством положено смывать с себя всю инфекцию и, как солдату перед Аустерлицем, надеть чистое белье. Если бы Савичев мылся в роддоме, ему одному пришлось бы занять душевую целиком. Мужчин у них, считая Главного и Бороду, всего пятеро, а душевых всего три. Мужчины все дома мылись, а то пока один в душевой, человек двадцать прыгало бы перед дверью на одной ножке.

Он мгновенно обмылся как следует. Он научился мгновенно мыться. И даже если сколько-то позволял себе постоять еще под душем, поглаживая поскрипывавшую кожу, и, чтобы набраться свежести, поворачивал потихоньку краны, делая воду холоднее и холоднее, все равно на все — и на мытье, и чтобы голова стала совсем ясной — обычно минут десять уходило у него, не больше.

Он и рассчитывал время по привычным своим ощущениям — при его постоянном недосыпании голова становилась ясной на десятой минуте, оставалось еще и на завтрак, и на дорогу, и соседям он мешал тогда собираться в самой малой мере. Он шел ведь на дежурство к половине девятого, а не к девяти.

Но сегодня время шло по-своему. Савичев, стоя под душем, медленно думал о странной выходке Чучела с этим ластиком: столько часов убил, чудик, на киданье простой резинки со слоником, да еще в таком самозабвении — позабыв и чай, и сон, и трепку, которая могла достаться. Савичеву всегда потом было стыдно, если Чучелу от него доставалось. Он жалел, что вечно времени нету, чтобы поговорить побольше, чтоб не приказывать, не орать, а объяснять терпеливо. Он считал, что приказывает и наказывает оттого, что некогда убеждать. Его дед говорил, что принуждение — как шаткий мост над ущельем. Им пользуются, когда нет времени пройти дальней дорогой по твердой земле — более надежной, но дальней. Дед говорил много красивых афоризмов: «Не ответить на письмо все равно что не пожать протянутую руку». «Принуждение — шаткий мост…» Но когда Савичев-маленький отбил уголок стеклянного многогранника с розовыми цветами внутри, дед дал ему встрепку. Правда, без крика. Дед только сопел.

А в трепке, заданной ночью Чучелу — Савичев знал это, — была еще одна стыдная вещь: ведь в свирепость он впал еще потому, что Чучело испортил ему их с Лилькой возвращение вдвоем. И когда он освирепел от этого, что мог Чучело — будь он даже тысячу раз родной — доказать ему, бормоча в испуге и виноватости про пятнадцать тысяч раз, которые надо было ему ластик подкинуть!.. Вот так: пятнадцать тысяч, пятнадцать тысяч. И вот оно — Савичев сам рассказал Чучелу про Бюффона, монету, теорию вероятностей, большие числа!.. Два дня назад. И человек решил поставить эксперимент, подтвердить или опровергнуть. Когда Бюффон ставил эксперимент и кидал монету пять тысяч раз, со стороны это тоже выглядело идиотством. И Чучелу, как в средние века, за эксперимент — ауто-да-фе! — по попе, по попе, их комната оказалась Площадью Цветов, кресло-кровать — столбом, одеяло, которым Савичев накрыл, нашлепавши, Чучело, — балахоном, разрисованным чертями. Самым тяжким был даже не Лилькин несправедливый попрек, а то, что в савичевском детстве все было так же — он делал что-то, казавшееся взрослым и важным, а это разрушали. Еще и его к тому же наказывали. Вот — не кровный, а узнаешь в нем себя!.. Но только потом — уже на спокойную голову, уже — когда поздно.

Голова еще не стала ясной, и не улеглись еще покаянные мысли, а в дверь твердой рукой застучал сосед-подполковник, которому нужно было хотя бы заполучить зубную щетку. Савичев снова был виноватый, он застрял под душем, а соседу в его военное заведение — с тремя пересадками аж на другой конец города.

Нотация была краткой — по недостатку времени. Притом же к соседову ворчанию Савичев притерпелся. Сосед был чистюля, сверхъестественный аккуратист, не выносил и запаха спиртного. А Савичев с Лилькой жили в спешке, разбрасывали по прихожей галоши, оставляли на кухне посуду немытую, забывали про какую-нибудь кастрюлю, пока она не начинала испускать ароматы. На его работе нельзя было быть вареным да и статистика, которую подсунула ему Нина Сергеевна, тоже требовала полной четкости. Месяц-другой, и он станет дежурить первым, и оперировать сначала — больше, потом — лучше. Но все, что будет он делать, расписано другими по параграфам великого акушерского порядка. А чтобы делать что-то по-своему, надо найти, где этот порядок не срабатывает. Найти, всмотреться, понять, придумать, как надо. Проверить. Хотелось приостановить весь круговорот, в котором он жил, и разглядеть, что и как его вертит. Машинописные листки, которые он и теперь носил бывшему своему пациенту, и карточки со статистикой были для этого — только из разных частей круговорота. Ну, а степень и прочее тоже не лишнее… Прицел с этими карточками был стоящим того, чтоб себя ограничивать. И если он иногда позволял себе расслабиться, то ничего не случалось — приходил, ложился спать. Но стоило подполковнику узнать про это, и на другой день он всенепременно Савичеву говорил с укоризной, что до войны — в его молодости — столько не пили и вообще в его время все было правильнее. Эта мысль была у соседа главной: все было лучше, хоть и жилось много труднее. Дисциплины было больше. А теперь и уважения к старшим нет такого. И вообще все враспояску — даже офицерская форма и та без ремней, а брюки навыпуск, и кашне разрешены, и даже галоши.

— Так вам же теплей и удобней, — хватался Савичев за брошенную ниточку. — Вы мужчина тощий, без жировой шубы; вас ишиас мучает.

— А главное — порядок, — сердился сосед. — Главное — чтоб все подтягивалось по струнке.

И разговор заезжал, бывало, в такие дебри и высоты, что разводить приходилось женам — Лильке и Елене Ивановне. Толку все равно не было: каждый твердил только свое.

Впрочем, ворчанием все и исчерпывалось, хотя в комнате Лилька говорила, что если бы Савичев попал к подполковнику в роту, сосед показал бы ему небо с овчинку.

Ротой подполковник не командовал ни прежде, ни тем более сейчас. Он был инженер, всю жизнь прокорпевший над кульманом, и любитель тихого всевозможного рукоделия — то транзистор мастерил для дочек, то со вкусом склеивал развалившуюся табуретку, то из той же любви к искусству ставил набойки на туфли всем своим и даже Лильке, никогда не попадавшей вовремя в мастерскую, — весь сапожный инструмент был у него. И ворчал-то он, только если его действительно что-то задевало. И когда, например, Савичеву звонили среди ночи из роддома, если нужны были лишние руки, сосед и слова не обронял. А ведь надрывавшийся телефон первым будил не Савичева, а его, хотя стоял телефон у самой савичевской двери, а сосед спал в дальней из двух своих комнат.

И после сердитейшего «Слушаю! Кто?», узнав, откуда звонят, он терпеливо стучался в дверь Савичевых. И если сказал что-то разок по этому поводу, то лишь про то, какая у Савичева хлопотная работа. Трудно было представить, что он мог бы показать небо с овчинку.

…Савичев побежал наконец на эту свою хлопотную работу, сглотнув на ходу стакан кефира и два сырых яйца. Он не мог позволить себе прийти на работу голодным — не в форме. А двух яиц как раз хватит, чтоб дотянуть до времени, когда он пойдет снимать пробу на кухне. Или хотя бы до одиннадцати, когда в подвале роддома откроют буфет.

Голова была уже почти совсем ясной. Если бы еще он смог сегодня обтереться снежком, все было бы просто великолепно. Но Лилька всегда бунтовала, когда он открывал дверь на балкон, чтобы набрать там снегу, — в комнате становилось холодно, а Лилька всегда мерзла. Она спокойно относилась к тому, что он и себя и Чучело натирал снегом. Сначала боялась за мальчишку, а потом перестала — у Чучела прекратились ангины. Но когда он открывал балконную дверь, бунтовала и требовала, чтобы снег — если уж мало им холодного душа — Савичев приносил со двора в тазу. А снег был там теперь уже черный, осевший, жесткий, да и на балконе стал теперь такой, и мало eго там было — корка одна. И времени не было ни вниз бегать, ни с Лилькой спорить. И после давешнего спорить не стоило. И прохладного душа чуточку не хватало, но Савичев рассчитал, что, пока пробежит до остановки и потом от остановки, голова прояснится совсем.

Сначала он опаздывал только к приему дежурства, полагавшемуся за полчаса до начала общего рабочего дня. Он опаздывал на десять минут, и это было, в общем, не так уж страшно.

Но на автобусной остановке, к которой он бежал, шлепая по талому снегу, стоял длинный хвост. У Савичева был прием на такой случай: он становился в стороночке, будто ему не к спеху, и, когда открывалась передняя дверь, быстро ее прихватывал, чтобы втиснуться сразу, как выйдет последний из выходящих. Если шофер попадался не вредный и не начинал требовать в микрофон, чтоб нарушитель вышел и в следующий раз садился только в заднюю дверь, Савичеву удавалось выгадать пару-другую минут. Водители на линии работали почти все одни и те же: вредных Савичев знал уже в лицо.

Только не он один додумался до такого приема. И вообще люди любой опыт быстро перенимают. Сегодня автобусов было отчего-то меньше. Прием не удался. И было много, как он, нацеливавшихся на переднюю дверь хитрецов. К тому же две или три машины подряд переполненные: в каждой двери зажаты хвосты пальто — проскочили мимо остановки и высадили пассажиров в стороне от нее.

Приметив это, Савичев прошел вперед от остановки метров пятнадцать, и как раз близ него шофер еще одного автобуса выпустил пассажиров и оказался не вредный, и Савичев втиснулся в переднюю дверь.

Он выскочил на маленькой площади. Он не смотрел на свои часы — смысла все равно не было. Отсюда до роддома было с полкилометра. Можно пробежать по слякоти, можно проехать на другом автобусе. На той стороне площади вдоль чугунной решетки сада соседней больницы шли торопливо три врачихи роддомовской консультации, и Савичев решил ехать автобусом: когда опаздываешь, пусть лучше видит тебя меньшее число глаз. Но он потерял еще пять минут. И еле втиснулся. И выскочил из дверцы все равно перед самыми врачихами, а переодеваться ему надо было капитально, в миткалевые штаны, предназначенные для операций, — не как им, только в халат.

Он бежал к воротам и перед ним — среди сосен — роддом был как пятипалубный корабль среди парусников в порту. Савичеву всегда роддом виделся как корабль. Особенно когда он ночью выходил проветриться на минуту, если на дежурстве было все тихо, или когда бежал сюда ночью, если вызывали.

Особенно похожим на корабль роддом казался, конечно, не ночами, а вечерами, когда был весь в электричестве. Впрочем, ночью и на кораблях тоже света меньше. И здесь тоже между половиной первого и шестью, после того как детские сестры унесут малышню от мамаш с последнего по расписанию кормления, в окнах холлов первого, третьего, четвертого этажей, выходящих на фасадную часть, горит только малый свет, а самая верхняя, пятая палуба — там кухня — темна. И ни искорки внизу, в носовой части, где консультация, амбулаторный прием и так же темно в корме, где справочная и прием передач от счастливых отцов, и не от счастливых, и не от отцов.

И только всегда яркий свет на втором этаже, в центральной части. Там, где родовой блок, где самое важное происходит.

И под ним — где приемное…

И когда Савичев влетел, запыхавшись, в родблок, то услышал, что дела сейчас делаются в малой операционной. И не малые, текущие дела, а большие, всегда тревожные. Там, в операционной, были голоса дежурившей ночью Доры Матвеевны и Нины Сергеевны, их профессора, — а в это время, если все спокойно, им бы надо было быть на конференции. И слышался голос рыженькой Томы, операционной сестры, с которой он любил дежурить, — опять их смены совпали. И санитарка гремела тазом.

Он вошел в операционную, и оказалось, что савичевское время все еще шло медленнее общего. Он думал, что сейчас без пяти девять, а часы над умывальниками показывали 9.05.

Дора Матвеевна мыла руки щеткой под краном. Санитарка покачивала в руках полыхающий синим спиртовым пламенем таз, чтобы обжечь равномерно всю его эмалированную внутренность.

И сипел тихо наркозный аппарат. Женщина, лежавшая на столе, еще не совсем спала: что-то бормотала из-под маски.

— Где шляешься? — Зубова свирепо сверкнула над маской глазами, но вопрос ответа не требовал. — Я же сразу сказала тебе, чтоб никуда не уходил из родблока!.. Мойся!

Савичев напялил марлевую маску и сунул руки под кран. Зубова при начальстве никогда не ругала за опоздания. Она ругала потом, наедине, и только если это было ей нужно.

— Что будем делать? — спросил он вполголоса.

— Щипцы. Это — та женщина с преэклампсией, — сказала Дора Матвеевна и закрыла локтем свой кран.

Она спросила, не опуская мокрых рук — не вытерев, все их держат так, будто сдаются, чтобы капли не стекали с предплечий к ладоням — ведь ладони после мытья стерильны, нельзя, чтоб на них стекало с менее чистой кожи, — она спросила:

— Нина Сергеевна, может, вы с Сергеем Андреевичем вдвоем управитесь? Я боюсь, как там без меня девочки доложат вчерашнее кесарево.

— Конечно, Дора Матвеевна, какие могут быть разговоры!.. Сергей Андреевич, ты что там купанье разводишь? Тут еще и сердцебиение у плода дрянь. Спирт на руки — и давай!..

…Вот оно — полмесяца было тихо, а теперь полоса такая пошла: на тех савичевских сутках тридцать родов, двое щипцов и кровотечение. На предыдущих — не успели начать — привезли эту женщину с Арбата с преэклампсией, и было кесарево, и невесть еще что было.

И теперь — то же: не успел войти — давай!

Полоса пошла.

1967

Content

Борис Генрихович Володин
Возьми мои сутки, Савичев!

I. ДВА ЭТАЖА ОБХОДА

II. ГЛАВНЫЙ

III. ЗУБОВА

IV. САВИЧЕВ