Владимир Михановский

Горячие точки на сердце

Пролог

…Ближе к предгорью Эльбруса дорога начала петлять и змеиться, огибая скалы, которые начали появляться на ее пути. Генерал-полковник Матейченков за несколько дней пребывания здесь уже успел узнать, что местное население называет их кто «чертовыми пальцами», кто «зубами шайтана».

То слева, то справа от дороги начали появляться глубокие изломанные овраги, созданные неуемными потоками, которые каждую весну, во время паводка, устремляются с гор, полные ярости растаявшего снега.

Дорога приметно шла в гору, должно было похолодать, но цепкая жара никак не хотела покидать газик, казалось, цепляясь за него липкими пальцами.

Начало лета этого года выдалось в Карачаево-Черкессии на редкость жарким, хотя и богатым на грозы.

Жара особенно донимала маленький экипаж на равнинной дороге. Но вот она наконец начала сменяться бодрящей прохладой, и Матейченков с облегчением вытер чистым носовым платком разгоряченное лицо. С каждой минутой все более ощущалось мощное дыхание безмятежного Эльбруса, чья белоснежная вершина виднелась в обманчивой близости, окутанная постоянными облаками.

Иван Матейченков направлялся в лагерь особого назначения, расположенный на одном из предгорий Эльбруса, подальше от мирской суеты, как выразился его помощник Сергей Завитушный, сидевший на заднем сиденье. Там, в заброшенных помещениях бывшего монастыря, доселе пустовавшего, по инициативе Матейченкова была за короткое время создана школа снайперов. Туда отобрали лучших, наиболее перспективных стрелков из ОМОНА, прибывших в Черкесск из разных регионов России — от Смоленска до Хабаровска.

Теперь, когда выдалось немного свободного времени, он решил посмотреть, как идут дела у ребят, да и пострелять вместе с ними… О том, куда направляется полномочный представитель президента России по Карачаево-Черкесии, не знал, разумеется, никто, кроме ближайшего окружения.

Газик трудолюбиво пыхтел, преодолевая километр за километром. Дочерна загорелый шофер из местных с непроницаемым лицом не отрывал глаз от трудной дороги, объезжая колдобины.

Однообразие убаюкивало. Матейченкова сморил короткий сон — следствие постоянной усталости. Спать приходилось — хорошо, если несколько часов в сутки. Спасибо, помогал будильник, который положила в чемодан жена, когда улетал из Москвы.

Дремал он, казалось, совсем недолго, но когда открыл глаза, пейзаж за стеклами газика разительно изменился. По одну сторону дороги шла горная стена, близкая к вертикальной, по другую — виднелась пропасть, окаймленная редкими кустиками. Изредка на обочине попадались сосны, мелкорослые и словно изломанные.

— Отчего деревья такие? — спросил Матейченков, полуобернувшись к Завитушному.

— Здесь постоянные ветры, товарищ генерал.

— Сильные?

— Особенно осенью и зимой. Не дают расти прямо.

Недавно прошел очередной ливень, и на дороге было полно луж.

Машину немилосердно затрясло — на дороге начали попадаться камни, скатившиеся с горы.

— Спасибо аллаху, что лавина не сползла с гор, — покачал головой водитель.

Матейченков откликнулся:

— Запущенная дорога. А, Сергеич?

— Дай срок, все приведем в порядок, — сказал Завитушный.

Единственным удобством было то, что полотно дороги оставалось достаточно широким.

— Еще солдаты Еримолова строили, в прошлом веке, — заметил шофер.

— Ермолова, — поправил Завитушный. Немного помолчав, он наклонился к Матейченкову:

— Иван Иванович, давай поменяемся местами.

— А что случилось?

— Не нравится мне дорога.

— Дорога неплохая.

— Уже минут десять — ни одной встречной машины.

— Наверно, время такое, мертвое. Французы называют его порой между волком и собакой.

— Этот участок всегда оживленный.

Внезапно водитель замедлил ход — Матейченков едва не ударился лбом о ветровое стекло. За очередным поворотом поперек дороги лежало сваленное дерево.

На ходу оперативно посовещались.

— Засада, — сказал Завитушный.

— Может, гроза свалила? — предположил генерал. — Вон, с корнями вырвано.

— Гроза ни при чем, — покачал головой Завитушный. — Несколько человек вполне могут вырвать с корнями такое дерево. Почва здесь каменистая, корни проникают не глубоко.

— Я выйду и сброшу дерево в пропасть, — предложил молодой водитель, разглядывая препятствие.

— И тебя шлепнут как куропатку.

— Да и нас заодно.

Дело решали секунды.

Оба смотрели на генерала — от него зависело окончательное решение. Развернуться здесь негде. Пятиться назад — дохлое дело: ехать придется на малой скорости, и если это действительно засада — а в этом уже не было сомнений — их запросто пошлепают. Он расстегнул кобуру, достал револьвер и поставил его на боевой взвод. Остальные молча последовали его примеру.

Из-за дерева несколько раз выстрелили, почему-то в воздух. Их вспышки были заметны в быстро сгущающихся сумерках.

— Эй, шайтаны, выходи из машины! — послышались гортанные выкрики из-за засады.

— Руки на затылок.

— Морда на машину.

— Не будете сопротивляться — жизнь подарим.

Матейченков внимательно всмотрелся в завал, до которого оставалось метров тридцать. Он усмотрел, что между верхушкой дерева и пропастью оставался зазор метра в полтора-два. Решение пришло мгновенно.

— Нужна ювелирная работа, — сказал он шоферу и ободряюще улыбнулся. — Справишься?

Тот все еще ничего не понимал.

Генерал коротко объяснил ему боевую задачу:

— Разгонишь машину и на полной скорости проскочишь зазор. А мы с Сергеем тебя огнем прикроем.

— Попробую.

— Но смотри. Чуть левее — в пропасть сверзимся. Правее — в ветках запутаемся.

— Значит, на полной скорости?

— На полной.

Водитель начал тихонько сдавать машину назад, чтобы выбрать отрезок, необходимый для разгона.

— Эй, герои, стойте.

— Далеко не уедете.

— Айда к нам, на шашлык.

И тут машина прыгнула вперед и понеслась прямо на лежащее поперек дороги дерево. Матейченков и Завитушный, выставив руки в приоткрытые дверцы, открыли беглый огонь по теням, шмыгающим за деревом.

Ответный огонь оказался нестройным и беспорядочным: бандиты явно не ожидали подобного маневра.

Левые колеса газика, бешено скрежеща, в какой-то миг зависли над пропастью, но водитель сумел выровнять машину, и в следующий миг они покатили по дороге, оставив завал позади.

— Шайтан-урус! — послышались сзади возгласы.

— В другой раз не уйдешь.

Короткая перестрелка оборвалась так же внезапно, как началась. За очередным поворотом шофер сбросил скорость, и они перевели дух.

По счастью, бандитские пули их миновали — те надеялись захватить богатую добычу, за которую был обещан приличный гонорар, живьем, и потому стрелять начали слишком поздно Главное же, конечно, — сработал фактор неожиданности.

До места добрались без происшествий.

Вид с высоты открывался фантастический. Полная луна освещала провал, покрытый сиреневой дымкой, и вдали — альпийские луга.

— Сколько тут езжу, а к красотище этой никак не привыкну, — заметил Завитушный..

— А дорога вьется, как змея, — внес свою лепту водитель.

— Бандитов бы поменьше.

— Бандитов выведем, — уверенно произнес Матейченков. — Это сыпь на больном теле, а у нас лекарства хорошие.

Иван Иванович посмотрел на альпийские луга, покрытые вечерним туманом, и вполголоса прочел:

Анакондой в горах извивалась дорога,

Навивалась на пики, ныряла в провалы.

Ненасытная, стой! Погоди хоть немного.

А вокруг беспокойные плавают скалы.

— Красивые стихи, — заметил Завитушный.

— Я бы переписал, — застенчиво сказал шофер.

Пути-перепутья Карачаево-Черкесии

КАРАЧАЕВО-ЧЕРКЕССКАЯ АВТОНОМНАЯ ОБЛАСТЬ, в Ставропольском крае. Образована 12 января 1922. 26 апреля 1926 разделилась на Карачаевскую АО и Черкесский нац. округ. С ЗО апреля 1926 Черкесская АО. В октябре 1943 Карачаевская АО была упразднена. 9 января 1957 создана Карачаево-Черкесская АО. 14,1 тыс. кв. км. Население — 400 тыс. Гор — 42 %. 4 города. Основное население: карачаевцы, черкесы, русские. Столица — Черкесск. Расположена на северном склоне Большого Кавказа. Высшая точка — Эльбрус, 5642 м., по границе с Кабардино-Балкарской АССР. Гл. река — Кубань. Курорт Теберда.

МАЛАЯ СОВЕТСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ, 1989.

* * *

Время приближается к рассвету.

Сказано: пора, мой друг, пора.

Ведь открыл же целую планету

Леверрье на кончике пера.

Весна в этом году в Москве явно запаздывала, как это с ней случалось частенько. Впрочем, у нее еще оставалось время для разгона — стояло только начало весеннего месяца.

Генерал-лейтенант Иван Иванович Матейченков сидел у себя дома за письменным столом, за которым громоздились документы: оперативные сводки, донесения, многочисленные вырезки из газет. Все это относилось к далекой республике Карачаево-Черкесия.

Да и весь его привычный статус, собственно говоря, остался во вчерашнем дне. Указом Президента РФ от 15 апреля сего, 1999 года за № 479 генерал-полковник Иван Иванович Матейченков закреплен за Северо-Кавказским регионом.

Отныне он является и. о. Полномочного представителя Президента РФ по Карачаево-Черкесии и одновременно руководителем оперативного штаба сил и средств силовых ведомств России, привлекаемых к обеспечению правопорядка и общественной безопасности в Северо-Кавказском регионе России.

Вылет завтра, точнее — уже сегодня.

За несколько напряженных предотъездных дней Матейченков успел предварительно ознакомиться с положением дел в далекой беспокойной республике.

Линии силового поля, говоря языком физиков, там не только угрожающе напряглись, но и перепутались — сам черт ногу сломит. Поглубже вникать и разбираться придется уже там, как говорится, на ходу.

Опытный генерал отлично понимал: волею судьбы ему предстоит большая, а возможно, и решающая роль в том, чтобы вывести ситуацию из кризиса, в который ее вогнали местные заправилы, направляемые мафиозными структурами всех и всяческих мастей.

Должен был ему помочь и помощник из тамошних жителей, с которым Матейченков познакомился здесь, в Москве.

Было далеко за полночь, а груда документов на столе практически не уменьшалась. К некоторым приходилось возвращаться дважды, трижды и более раз, сопоставлять, анализировать, искать скрытый смысл, удалять противоречия.

Пока фамилии многих людей, чьи подписи красовались под документами, звучали для него абстракцией, хотя об иных был наслышан, с некоторыми — знаком, пусть шапочно.

Завтра все эти люди станут для него реальностью, облекутся плотью и кровью.

Кроме того, будучи человеком основательным, генерал немало времени уделял сравнительно новой для себя религии — исламу, а также различным ее ответвлениям. Здесь он открыл для себя много интересного и неожиданного.

* * *

Журналисты, политики, экономисты, социологи часто сравнивают Кавказ, его многочисленные республики, большие и малые, с паровым котлом под высоким давлением, который в любой момент готов рвануть взрывом.

Причины?

Их десятки, если не сотни. Здесь и борьба за власть, и за экономику, и за политическое влияние, и за полезные ископаемые, и, наконец, за территорию, могущую иметь стратегическое значение, независимо от ее размеров.

И все это круто замешано на стремлении к независимости, на патриотизме, который, кстати сказать, каждый из борцов понимает по-своему.

К этому необходимо еще добавить интриги, проводимые извне, враждебными странами. Не сбросишь со счетов и провокационные действия представителей экстремистских течений ислама — ваххабитов, для которых российский Кавказ и Закавказье — весьма лакомый кусок. Короче, узел — тот еще.

К тому же на Кавказе — множество народностей, иногда весьма малочисленных, составляющих всего один или несколько аулов. И у каждой — свой язык, свои обычаи и законы, которые складывались в течение многих столетий.

При советской власти, не в столь уж отдаленные времена, все межнациональные и межэтнические конфликты, которые возникали — их не могло не быть! — пребывали в «замороженном состоянии». В те времена не могло быть и речи о народных движениях, свободном волеизъявлении. Все подавлялось железным кулаком диктатуры и тоталитаризма.

Ситуация была подобна той, которую столь колоритно живописал великий украинский Кобзарь — Тарас Шевченко:

От молдаванина до финна,

На всех наречьях, все молчит –

И благоденствует…

Наступили, однако, иные времена, именуемые эпохой демократии и гласности. Эти времена всем нам, современникам, увы, слишком хорошо известны и потому в обширных комментариях не нуждаются.

Небезызвестная фраза первого президента России, обращенная к субъектам Федерации — «берите себе столько суверенитета, сколько сумеете унести» — безусловно, в основном сыграла не очень-то хорошую роль, оказавшись бикфордовым шнуром, протянутым к пороховой бочке, каковой предстала вдруг вся Россия, но в особой степени — Кавказ и Закавказье.

Результаты опрометчивой и непродуманной политики не замедлили сказаться.

«Размораживание» производило подчас совершенно неожиданный эффект, иногда прямо противоположный тому, которого ожидали. Когда рвутся цепи, связывавшие части в единое целое, первые частенько идут в болтанку. Здесь уместно вспомнить слова другого великого поэта, Николая Алексеевича Некрасова, которого особенно любил Матейченков. Слова, сказанные, правда, по несколько другому поводу — по случаю отмены крепостного права на Руси:

Порвалась цепь великая,

Порвалась — и ударила:

Одним концом по барину,

Другим — по мужику.

И кто тут мужик, кто барин — поди разбери! Всем плохо, и всюду «страсти роковые»: разлад, раззор, стычки, противостояние, от которого пол шага до гражданской войны…

Под знаком Эльбруса

В небольшой по величине Карачаево-Черкесии назревали грозные события.

Точкой отсчета их послужили выборы местного президента. Президентов у нас теперь выбирают везде и всюду, так что этим нынче никого не удивишь — даже глава иной захудалой фирмы гордо именует себя президентом.

В Карачаево-Черкесии, однако, обстановка, как понял генерал Матейченков, сложилась особая. Она резко отличалась от ситуации в других российских регионах. Причина этого была во Владимире Хубиеве — одной из главных тамошних политических фигур в не столь давние времена.

Достаточно сказать, что Владимир Хубиев слишком долго — в течение двадцати лет! — единолично возглавлял регион: сначала — автономную область, потом — республику.

Статус менялся, власть — нет.

В 1998 году Хубиев стал и. о. главы администрации Карачаево-Черкесии, и с тех пор он всеми мыслимыми и немыслимыми способами старался оттянуть выборы.

Матейченкову припомнился один мимолетный разговор с одним важным чиновником. Разговорились о КЧР.

— Как полагаешь, в чем главная причина, корень тамошних раздоров? — спросил Матейченков.

— А нет корня.

— Как это?

Собеседник улыбнулся:

— Нет — и все.

— Но должна же быть логика событий.

— Не ищи логику там, где ее нет.

— Не согласен: нет следствия без причины.

— Вот и езжай, разбирайся. И убедишься, что я прав.

Отбирая для поездки нужные документы, Матейченков припомнил этот мимолетный разговор.

«Разберемся, во всем разберемся», — подумал он. Да, времена нелегкие. Как сказал тот же Некрасов,

Бывали хуже времена,

Но не было подлей.

Но и то сказать, какие времена бывали легкими? И потом, известно ведь, что «времена не выбирают — в них живут и умирают».

Главный болезненный нерв нынешней ситуации в КЧР он, казалось, нащупал — это слишком запоздалые выборы, когда они наконец-то состоялись, несмотря на отчаянное противодействие Владимира Хубиева. Они-то и привели республику в состояние котла с перегретым паром. Конфликт необходимо погасить, уничтожить в самом зародыше.

То, что случилось в Карачаево-Черкесии, произошло впервые на Кавказе. Впервые — но, увы, далеко не в последний раз.

Глядя в темные окна, за которыми клубилась майская сырость, генерал припомнил внешнюю канву событий, которые привели к этой напряженности.

Выборы президента КЧР пришлось проводить в два тура. 16 марта и 26 апреля. Именно они и вызвали всеобщий раздрай.

Да, слишком долго сидел Владимир Хубиев на троне! Видимо, полагал, опираясь на свои многочисленные и могущественные связи в верхах, что трон скорее под ним прогнется, чем он оставит его.

Цеплялся Хубиев отчаянно, а когда ушел — не мог не уйти! — в республике образовался… вакуум. Природа же, как известно, боится пустоты — это закон физики. «Природа боится пустот и стремится заполнить их — всем, чем попало».

Так в республике возник межэтнический конфликт: каждая народность, естественно, хотела «своего» президента.

И еще генералу стало ясно: конфликт был спровоцирован отнюдь не простыми людьми, а национальными элитами, которые имеются в любой республике. Независимо от ее величины, этой республики. То еще словечко — элиты — вошедшее в наш обиход сравнительно недавно.

Эти отъевшиеся элиты отлично осознавали, что влияние любой из них может проистекать только из поддержки народа. Потому-то, как только были объявлены выборы, и вспыхнула в республике самая бешеная, разнузданная агитация, по старому, но вечно живому принципу — каждый кулик свое болото хвалит.

Нужен свой кандидат в президенты!

Каждая сторона пыталась приручить, подкармливая, в первую очередь средства массовой информации. При это в ход, по известным образцам, пускался весь джентльменский набор — от подкупа и угрозы убийств, иногда осуществляемых, до заведомой лжи и клеветы, носивших, само собой, взаимный характер.

Основных соискателей высокого поста осталось два — черкес Станислав Дерев и генерал армии, в прошлом главком сухопутных сил российской армии карачаевец Владимир Семенов.

Вот, к примеру, агитационная мина, обнаруженная генералом Матейченковым и направленная против Станислава Дерева: мол, мэр столицы задумал создать «Великую Черкесию», куда должны войти: Кабардино-Балкария, собственно Карачаево-Черкесия, Адыгея, земля шапсугов в Краснодарском крае, а также… Абхазия!

Ну, а как же добиться, чтобы в этом конгломерате народностей доминировали черкесы и адыгейцы? Оказывается, очень просто. Согласно авторам многоступенчатой «мины», Станислав Дерев замыслил провести массовую реэмиграцию людей необходимой ему для осуществления «великодержавных планов» национальности. Откуда? Прежде всего, из Турции, а также из многочисленных стран Ближнего Востока.

Более того, заказные статьи в местных газетах уверяли, что Станислав Дерев всем этим давно уже занимается, отворив нужным ему людям некие мифические «тайные тропы» в республику. Результат же всего этого сложного словесного построения прост: образуется «Великая Черкесия», она становится самостоятельным государством и выходит из-под эгиды России.

Доказательства?

Ими авторы подобных статей себя не утверждали. «Мы знаем» — вот и все. Изволь принять на веру.

В лучшем случае ссылались на некие не называемые таинственные источники, которые не подлежат рассекречиванию.

Матейченков усмехнулся, припомнив остроумное замечание одного ученого, который заметил: все книги по математике начинаются словами — мы знаем… Так вот и авторы пафосно обличительных статей, направленных против какого-либо из кандидатов: мы знаем — и все тут!

Как тут не вспомнить к месту старый еврейский анекдот.

Раввину сообщили, что его дочь, невинная девушка, сидит на бульваре и кормит грудью младенца. «Но у меня вообще нет никакой дочери!» — изумился раввин. «Мое дело сообщить, а вы уже разбирайтесь», — ответил доброжелатель.

Примерно так обстояло дело и с предвыборной полемикой в местных газетах.

Соперника Станислава Дерева — генерала армии Владимира Семенова — Иван Матейченков заочно знал давно, хотя встречаться не доводилось. Что касается Семенова, соперники по выборам подвели под него другую «мину»: карачаевцы, дескать, которых возглавляет Семенов, желают «явочным порядком»… распространиться по всей республике, вытесняя из «жизненного пространства» все прочие народности, выдавливая с командных постов национальные меньшинства, всячески перекрывая им кислород. С тем, чтобы в перспективе… уничтожить их физически, ни больше ни меньше.

Матейченков только головой покачал, перечитав последний красочный пассаж — статья, правда, была без подписи, то есть как бы редакционная.

Поистине, все в духе присной памяти доктора Иозефа Геббельса, подумал Иван Иванович: ложь, провозглашал гитлеровский министр информации, должна быть чудовищной, только тогда она становится эффективной. Другими словами — ври побольше, авось, что-нибудь и останется.

…Что же касается демократических условий, в которых должны будут проходить выборы — речь шла о времени, предшествующем выборам в КЧР — то и здесь, по утверждению недругов Владимира Семенова, таилось коварство. Ведь карачаевцев-то — большинство, какая же тут может быть соблюдена демократия? Да они просто своей массой остальных задавят, оттеснят нацменьшинства от любого участия в общественной жизни.

Выход?

На баррикады, на конфронтацию! Этот призыв — в явной или неявной форме — содержала каждая третья газетная статья. При этом каждая сторона, не брезгая никакими посулами, изо всех сил вербовала себе сторонников.

* * *

Генерал Матейченков часто вспоминал свой первый день в далекой республике. Самые мельчайшие подробности врезались ему в память. По аэродрому гулял сильный ветер, гоняя мелкий мусор и обрывки старых газет.

— Хороший у нас пилот, знает свое дело! — похвалил Завитушный, спустившись вслед за генералом по выброшенной лесенке. — А то выбросил бы нас куда-нибудь в черту на кулички, и добирайся тогда до Черкесска как знаешь, на перекладных.

Они стояли, озирая поле, на котором стояло несколько самолетов различного калибра и разных компаний.

Однако не только их пилот из Москвы оказался не робкого десятка.

Через минуту-другую послышалось нарастающее басовитое гудение, и на соседнюю дорожку приземлился небольшой самолетик неизвестной генералу Матейченкову авиакомпании.

— Гость из Пешавара, — скользнул по нему опытным взглядом Завитушный.

— Из Афганистана?

— Ну да.

— Что же его никто не досматривает? Где пограничники?

— Эта служба уже почитай год, как бездействует. Разве что начальник аэропорта поинтересуется, не ли у гостя чего недозволенного! — сплюнул Завитушный. — А так — вход свободный: прилетай кто хочешь!

— Непорядок, — покачал головой генерал и, вытащив записную книжку, что-то в нее записал. — Этак любой наркотик можно притаранить…

— Само собой.

Между тем, несколько человек в папахах, вышедших из приземлившегося самолета, принялись осторожно спускать по трапу тускло блестящий на солнце металлический контейнер.

— Груз двести?

— Он самый, — вздохнул Завитушный.

— Но почему из-за границы?

— Очень просто, — пояснил Сергей. — Многие из черкесов и карачаевцев ищут счастья и заработков за границей — в республике при безработице и вообще при полном бедламе прокормиться трудно. А там и солдатом можно приспособиться, и вооруженным охранником в частной компании, или еще где-нибудь…

Между тем люди в папахах, в чем-то неуловимо похожие друг на друга, взвалили печальный груз на плечи и осторожно двинулись в сторону ждущей их поодаль автомашине.

— Это обычай предков, — пояснил Сергей Завитушный, глядя вслед удаляющейся процессии. — Черкес или карачаевец может сложить голову где угодно, но хоронить его следует только на родовом кладбище.

…Вскоре новые впечатления нахлынули дружно, но эпизод на аэродроме — груз двести и осторожно несущие его на плечах люди в папахах — не забывался.

Генералу Матейченкову и в дурном сне не могло привидеться, что этот в сущности малозначащий эпизод — окажет влияние не только на его карьеру, но и на самую его жизнь…

* * *

Много повидали афганские просторы. Многие захватчики пытались прибрать их к рукам. Но чужеземцы приходили и уходили, словно волны, набегающие на песок, а поля и горы оставались непокоренными, и след чужих сапог заносили пески, словно залечивая раны.

Много их было, захватчиков, но помнить всех может только история.

Прежде здесь, в самом труднодоступном месте предгорий Гиндукуша, располагался тайный схрон повстанцев — склад оружия и боеприпасов. Затем его расширяли и углубляли, приспосабливая для жилья. Труд нескольких поколений совершенно преобразил некогда скромный тайный схрон.

Перестройка его длилась несколько десятилетий. Кроме того, денег сюда было вбухано без меры, с учетом того, для кого он предназначался. Восемнадцать просторных горизонтальных плоскостей, на которых размещались необходимые помещения, горизонтальные уровни пронизывались капсулами бесшумных скоростных лифтов. Весь гигантский комплекс был энергетически независим и не нуждался в стороннем источнике энергии, поскольку получал ее в достаточном количестве, поскольку питался от небольшой атомной станции, расположенной неподалеку в одном из недоступных каньонов. Ее строила шарага, состоявшая из захваченных в плен физиков и прочих технарей, которых, когда объект был готов. Отправили без пересадки к Аллаху. Да и то сказать, разве можно щадить неверных, особенно когда существует малейшая опвсность того, что они когда-нибудь могут распустить свои длинные и грязные языки?..

Здесь должна была располагаться главная резиденция Верховного шейха — духовного предводителя всего исламского мира.

Верховный, в известной степени не лишенный чувства юмора, однажды заметил, что на территории его новой резиденции не ступала нога ни одного неверного. В известной степени он был прав: после окончания работ весь ставший ненужным человеческий материал был также отправлен к праотцам самой короткой дорожкой.

Охрану резиденции Верховного шейха осуществляла личная охрана шейха — одна из лучших контрразведок мира, как по величине, так и фанатичной преданности Верховному шейху.

К ее несомненным достоинствам имам относил и то, что охрана всегда действовала скрытно и тайно. Кадры ее черпались из самых фанатичных и преданных ваххабитов. По секретному статусу, принятому этой службой, каждый сотрудник имел во рту, в дупле, выпиленном дантистом, маленькую капсулу с сильным ядом мгновенного действия. Если сотрудник попадал в ситуацию, из которой не было выхода, он раздавливал капсулу и мгновенно переносился в мусульманский рай, полный праведников и прекрасных, а главное, безотказных гурий.

Прежде тайный схрон снабжал оружием тех, кто в летучих отрядах сражался за свободу и независимость Афганистана. Кто здесь только не был! И урусы, и американосы, а еще раньше — самоуверенные британцы и их наемная сволочь. Много их было, тех, кто положил глаз на земли и богатые недра Афгана.

Армия моджахедов не рассыпалась под ударами, какими бы тяжелыми и коварными они не были. В случае необходимости летучие отряды рассыпались и словно бы растворялись в воздухе, превращаясь в мирных скотоводов и землепашцев. И удар вражеских войск, как бы сильны они не были, превращался в буквальном смысле ударом по воздуху. Кроме того, значительным вкладом в неуязвимость афганцев вносила гибкая и разветвленная цепь квалифицированных разведчиков, щупальца которой действоли во всех странах и регионах. Никакая государственная граница, как бы жестко она ни охранялась, не была препятствием для этих настырных щупалец. Служба разведки была теснейшим образом связана с сетью беспощадного террора. Можно сказать, что это были две стороны одной медали.

Но вернемся к схрону.

Прежний тайный склад оружия для повстанцев был, таким образом, переделан в обиталище того, чье имя наводило трепет на самые могущественные государства неверных.

Сам шейх ввел неукоснительное правило, которое действовало еще в позапрошлом столетии: любой гость, кто бы он ни был, доставлялся сюда — на всякий пожарный случай — только с завязанными глазами. И Верховный представлялся посторонним неким громовержцем, который время от времени, изготовившись, пускал неотразимые стрелы, которые ударяли то в оживленную станцию метро в каком-нибудь мегаполисе, то в торговый центр, то в башни-небоскребы могущественной Америки, каждый раз принося сотни и тысячи жертв и сея панику среди неверных.

Каждый такой акт готовился долго и тщательно и обходился в умопомрачительные суммы; но разве можно считаться с деньгами, когда речь шла о том, чтобы нанести ущерб неверным и посеять панику в их рядах?! Да и денег хватало, поскольку казна Верховного питалась от хорошо налаженной сети распространения наркотиков.

Обнаружить «осиное гнездо» снаружи было невозможно. Сверху простирались только скалы и пропасти сурового Гиндукуша. Вход в резиденцию был замаскирован столь искусно, что распознать его, даже стоя рядом, было невозможно. Недаром мощнейшие разведки мира обломали зубы, пытаясь обнаружить местопребывание неуловимого имама…

* * *

Поначалу в выборных гонках, за которыми наблюдал новый полпред, вырвались вперед черкесы и абазины, у которых с самого начала был только один кандидат — мэр столицы Станислав Дерев.

Что касается карачаевцев, то они пришли к единому кандидату — Владимиру Семенову — несколько позже, после первого тура выборов, после чего, правда, начали быстро набирать обороты.

Вообще выборы в Карачаево-Черкесии носили, мягко говоря, несколько своеобразный характер.

Так, генерал Иван Матейченков с удивлением узнал, что голосование в республике, причем в широких масштабах, производилось ДОСРОЧНО. На некоторых участках таким образом проголосовали до 8О% избирателей. Много позже этот метод будет практиковаться не одним диктатором…

Матейченков только головой покачивал, рассматривая соответствующие цифры. Он не слышал, чтобы где-либо в России происходило нечто подобное. Не полагаясь на память, он затребовал статистические данные о последних выборах по России — они подтвердили его мнение.

Поначалу он недоумевал: а что, собственно, могут дать претенденту досрочные выборы?

…Потом, уже на месте переговорил с людьми, разбирающимися в предвыборных технологиях и выяснил, в чем тут дело. Ларчик, оказывается открывался просто. Каждая из сторон старалась заранее «застолбить» выгодные ей результаты на подконтрольных территориях. Тем самым освобождались активисты-агитаторы для решительных действий непосредственно накануне выборов уже в других районах. Речь конкретно шла о районах, где непосредственно проживали русские по преимуществу.

Что же касается русских, проживающих в КЧР, то они в условиях начавшейся предвыборной вакханалии придерживались пока что — в силу многих причин — традиционного нейтралитета.

Такова была нынешняя расстановка сил в КЧР. При этом не оставались в стороне и органы местной власти — милиция, служба безопасности, даже избирательные комиссии и так далее.

У каждого из двух кандидатов были свои козыри, которыми тот пользовался во всю силу.

Скажем, Станислав Дерев, будучи столичным мэром, разного рода посулами и подачками, благо возможностей для этого у бизнесмена хватало, сумел склонить на свою сторону избирателей Черкесска.

Что касается Владимира Семенова, то он делал ставку, и не без оснований, на провинцию.

А что же Владимир Хубиев? Нет, прежний безраздельный хозяин республики никак не желал смириться с поражением. Это также подливало масла в огонь политической борьбы.

Хубиев даже баллотировался в первом туре, но потерпел сокрушительное поражение. Нетрудно было вычислить, что это оказалось на руку Семенову: его электорат пополнился многочисленным словно саранча чиновничьим сословием, что не могло не повысить — и довольно резко — его шансы во втором туре.

* * *

История демократии в различных странах, если рассматривать ее в аспекте общих выборов, показывает, что, как правило, побеждает тот кандидат, которому удается в последний момент привлечь на свою сторону так называемое «болото», то есть колеблющихся, тех избирателей, которые до крайней минуты не определились, «в каком идти, в каком сражаться стане», и более того, которые еще не решили. пойдут ли они на выборы вообще.

Генерал Иван Матейченков особо не удивился, когда выяснил, что в Карачаево-Черкесии роль такого «болота» играет русская община, которой, в общем-то, были чужды национальные интересы какой-либо из местных элит.

А русских жило в республике, между прочим, около сотни тысяч — весьма лакомая добавка к любому электорату.

Итоговый расклад: именно русские решали своими голосами, какая именно из национальных элит придет к власти.

* * *

Генерал оторвал усталые глаза от документов. И при помнил последнюю ночь в Москве, перед выездом на аэродром.

Скоро прибудет машина, которая доставит его на аэродром. Об этом ему сообщили по мобильной связи. Часть материалов, с которыми так и не успел ознакомиться, придется взять с собой.

С полчаса назад жена принесла ему стакан чаю. Она тоже не ложилась спать. Они с Татьяной Федоровной давно уже научились без слов понимать друг друга.

— Чайку горячего.

— Спасибо, поставь.

— С лимоном, как ты любишь.

— Угу.

— Может, приляжешь?

— Не получится, мать.

— Живешь на износ.

— Ничего, я двужильный, — посмотрел на нее, — улыбнувшись, генерал. — В самолете вздремну.

— Знаю, как ты вздремнешь. Бумаги свои читать будешь.

— Там разберемся.

Татьяна Федоровна вышла, чтобы не отнимать время.

…Закончив изучать очередной, весьма заковыристый документ, Матейченков расправил пышные, тронутые сединой усы, потянулся к стакану и весьма удивился, что он пустой. Только на донышке сиротливо лежал тонкий кружочек лимона. Иван Иванович усмехнулся, припомнив давнюю байку, где-то слышанную.

…Сэр Исаак Ньютон сидел за лабораторным столом, погруженный в сложнейшие математические расчеты. В полдень слуга, как заведено, подал обед, на который ученый не обратил ни малейшего внимания, и удалился. Попозже пришел приятель Ньютона, но и ему не удалось обратить на себя внимание естествоиспытателя. Тогда раздосадованный гость съел обед, стоявший на столе, и удалился.

Закончив к вечеру расчеты, Ньютон оторвался от бумаг, испещренных интегралами, и воскликнул:

— Клянусь богом, если бы не эти пустые тарелки передо мной, я бы подумал, что сегодня не обедал!

«Аналогичный случай, — подумал Матейченков. — Только, спасибо, хоть интегралов в документах нет, зато цифр — сам черт ногу сломит!..»

Когда генерал перекладывал и сортировал бумаги, ему припомнились не столь уж далекие времена советской власти. Тогда властная система в регионах строилась по единообразному принципу: первые посты в республиках и автономных областях занимали представители коренных народов, зато на вторых и третьих, — самых, как говорится, «рабочих», — находились русские — «старший брат» не дремал.

Что касается конкретно Карачаево-Черкесии, то, как убедился Матейченков, русские там для положенных им вторых и третьих мест вербовались как из местных, которые себя соответственно зарекомендовали, так и из «центра», роль которого играл в основном Ставрополь, и гораздо реже — Москва.

В итоге русские обладали в республике реальной властью, решая насущные для региона вопросы.

В 1990 году в жизни КЧР произошло важное событие: из автономной области в составе Ставропольского края, о чем повествовали энциклопедии и административные справочники советских времен, она получила статус республики в составе Российской Федерации.

Это немедленно повлекло за собой определенные изменения в правящей номенклатуре КЧР. Начальники, присланные из Ставрополя «княжить и володеть», возвратились в родной город, тем самым русское население республики автоматически потеряло своих представителей в органах власти и управления.

Психология этнических русских при этом, однако, не изменилась: они, как и прежде, полагали, что родное государство, родная власть их в случае необходимости защитят, что бы там наверху ни происходило…

Оказалось далеко не так.

Из реальных сил в республике существовало еще казачество, в силу известных исторических и социальных причин стоявшее несколько особняком.

Казаки, однако, были раздроблены и больше занимались внутренними разборками, чем жизненно важными вопросами собственной консолидации.

К тому же у них, как понял генерал, не нашлось ярко выраженного лидера, сильной личности, способной сплотить тяготеющих к вольнице и анархии казаков и повести их в нужном направлении — на защиту собственных кровных интересов.

Был, правда, один кандидат на подобную роль — некто А. Стригин, личность в республике известная, депутат Народного собрания КЧР. Но… уже более двух лет, как он пропал без вести. Местная пресса сообщала об этом глухо.

«Попробую разобраться на месте, куда подевался этот Стригин», — подумал генерал Матейченков и сделал еще одну пометку в толстом блокноте, на обложке которого красовалась надпись «КАРАЧАЕВО-ЧЕРКЕССКАЯ РЕСПУБЛИКА».

— Слишком часто в нынешней России стали случаться подобные исчезновения, — проговорил он вслух, бросив мимолетный взгляд на часы. — Криминала выше крыши. Помимо всего прочего, необходимо активнее сотрудничать с Интерполом.

Генерал с сожалением посмотрел на пустой стакан с кружком лимона на дне, встал, прошелся по комнате.

За окнами было черно.

Он только что прочел статью в солидной центральной газете, в числе прочих присланную ему отделом информации. Автор статьи, известный политолог, сравнивал Владимира Семенова с другими генералами, которые ушли в политику, и довольно удачно, победив на выборах, — речь шла конкретно об А.Руцком и А.Лебеде.

— Неправильный в корне подход, — вслух проговорил Матейченков, споря с автором статьи. У него была такая манера. — Почему? А очень просто. И Руцкой, и Лебедь — политики всероссийского масштаба. У каждого — обширная группа поддержки, свой штаб. Свои финансы, свои спонсоры, наконец. А Семенов — пока только генерал в отставке «в чистом виде», у него нет опыта политической борьбы. Есть в активе, конечно, личный авторитет — и это не мало.

Матейченков прочитал несколько предвыборных речей Владимира Семенова, и ему стало ясно: Семенову пока не по силам выработать стратегический план своих предвыборных действий.

Он принимает решения, видимо, под влиянием повседневных событий, плывет в их русле, словно ветка в бурном ручье. Припомнилось, как некий стихотворец обращался к великому собрату:

Тебе хорошо — ты гений,

Ты видишь на век вперед,

Тебе страстей и стремлений

Понятен водоворот.

А мы-то — что щепки в пене:

Плывем, куда понесет.

Ишь ты, куда хватил — на век вперед! Тут и на месяц вперед не угадаешь. Да что там на месяц — на день один.

Мысли генерала снова и снова обращались к русским, живущим в далекой КЧР. С распадом Союза им, как и прочим этническим русским, проживающим в бывших союзных республиках, нежданно-негаданно ставших независимыми государствами, пришлось, мягко говоря, не сладко.

Маятник качнулся обратно.

Люди нищали, лишенные работы, всячески ущемляемые местным начальством. Повсюду, куда ни глянь, одна и та же картина — от Прибалтики до Средней Азии.

Учитывая все это, купить их голоса в предвыборную кампанию можно было задешево. Что, безусловно, и происходило, судя по оперативным данным.

В ход шло все — и водка, и дешевые подарки, и, с другой стороны, недвусмысленные угрозы расправы, ежели голосование окажется неугодным. Извечная политика кнута и пряника всегда была эффективной, особенно по отношению к обездоленным массам.

Так громогласно провозглашенная демократия оборачивалась своей теневой стороной.

* * *

Время от времени, примерно раз в три — четыре месяца, Верховный шейх устраивал в своей резиденции совещания своего боевого штаба. В резиденцию стекались могущественные имамы из различных уголков планеты. Но правило действовало для любого из них без исключений: глаза завязывались каждому из них; точно с такими же предосторожностями они и покидали резиденцию.

Можно было, разумеется, устраивать и заочные заседания, выведя по Интернету каждого из них в зал заседаний по видеосвязи. Но всесильный шеф мусульман всего мира опасался, и по видимому, не без оснований, что видеосвязь может помочь запеленговать координаты его резиденции.

Высокопоставленные разведчики и тайные террористы, приглашенные для отчета или другой надобности Бен Даленом, попадали прямиком в зал заседаний — высокое и просторное помещение, украшенное подлинниками таких шедевров первоклассных художников, от которых сошел бы с ума любой коллекционер. Нужно ли говорить, что вход последнему был сюда заказан?..

Зал чем-то напоминал молельный зал в большой мечети: именно так построил его знаменный архитектор, считаясь с волей высокого заказчика. Но этим залом помещения в афганском гнезде, разумеется, не исчерпывались. Здесь было все, необходимое для роскошной жизни, и можно было прожить тут, при желании, всю жизнь, не выходя, как говорится, в свет. В числе комнат, или, как именовал отсеками, на манер подводной лодки, сам хозяин, были: библиотека, которой могла бы позавидовать даже библиотека Конгресса Соединенных штатов; тренажерный зал, где были собраны для многосторонних тренировок, снаряды на любой вкус6 бегущие дорожки, шведские стенки с изменяющимся шагом, станки для упражнений по гребле, и прочее в таком духе. Пятидесятиметровый бассейн, в котором можно было менять наполнение водой — от высокогорной, образующейся при таянии чистейших снегов Гиндукуша, и до морской; пари этом море можно было менять по вкусу — от Черного и до Северного. Ходили даже слухи, что бассейн можно было заполнять хоть молоком, хоть шампанским, по требованию девушек, которые вход или в штат шейха. Последнего, впрочем не видел никто, так что приходилось пробавляться слухами.

Располагался в комплексе, далее, громадный кухонный комплекс с буфетом и просторной двухцветной — ноу хау архитектора — столовой. Имелось даже помещение, в котором была сымитирована пещера, в которой была сымитирована в натуральную величину пещера, в которой, по преданию пророк Мухаммед повстречал, по преданию, святой дух, который надиктовал ему все суры Корана… Здесь же лежали аккуратно сложенные стопки драгоценные, сотканные из ангорской шерсти, коврики — если кто-нибудь в урочный час захочет помолиться. Надо сказать, что хозяин комплекса пользовался ими довольно часто, учитывая, что мусульманская религия требует от правоверного молиться пять раз в день.

Надо ли говорить, что Верховный шейх фанатически верил в Аллаха? Он даже спонсировал в далекой России одного ученого мусульманина, который перевел на русский каноническое издание Корана. Здесь же упомянем, что шейх самолично сумел оценить огромный, почти неподъемный труд переводчика, поскольку сам был широко образованным человеком: у него были дипломы Кембриджа и Сорбонны. Он, кстати, и сам занимался переводом некоторых священных текстов на язык пушту, полагая, что делает это во благо афганцев, чья добрая земля дала ему приют. Особенно нравились шейху фрагменты, в которых рассказывалось о сказочно коне Эль Бораке, который во мгновение ока переносил бедного пастуха Мухаммеда на седьмое небо, в царство самого Аллаха.

Один кусок, который он перевел стихами, был даже помещен в школьную хрестоматию, которая вышла на пушту. Правда, стихотворение поместили, по настоянию шейха, без указания имени переводчика:

Не говори, что это конь, —

Скажи, что это сын,

Мой сын, мой порох, мой огонь

И свет моих седин.

Быстрее бури он летит,

Опережая взгляд,

И прах летит из-под копыт,

И в каждом — гром победный скрыт

И молнии горят.

Гуляет смерчем по песку,

Как смерч нетерпелив,

Но чашу влаги на скаку

Ты выпьешь, не пролив.

Афганские педагоги заставляли ребят учить это стихотворение наизусть, восхищаясь сочностью и богатством метафор.

Однако не следует думать, что Верховный шейх проводил все свое свободное время только за переводами священных текстов или, допустим, в биллиардной, сражаясь с метким роботом. Нет, он был ко всему прочему еще и сластолюбив, для чего тайно содержал богатый гарем, где были красавицы из разных стран, с разных концов света.

Шейх не жалел для невольниц самых дорогих подарков, и режим у девушек был довольно свободным. Они имели доступ в немалое количество помещений, а форму должны были носить, как у женской прислуги, обслуживающей гигантский комплекс. Сластолюбивый шей полагал, и небезосновательно, что дорогие ювелирные изделия могут сильно скрасить пребывание молодых женщин в его гнездышке.

Попадали сюда девушки, как и все без исключения, гости, с крепко завязанными глазами, и потому были уверены, что проживают в каком-то богатом замке, хозяин которого держит их взаперти, не выпуская на улицу. И они между собой рассудили, что это не самое страшное. Больше всего они любили разглядывать, разглядывать без конца подарки шейха, которым могла бы позавидовать и английская королева.

Такой деликатной задачей, как пополнение гарема, занимался начальник его личной охраны.

* * *

Хорошо сказал один из казачьих атаманов в местной газете — генерал не запомнил его фамилии:

«Черкесы придумали, как первые выборы выиграть, однако карачаевцы оказались способными учениками и во втором туре превзошли своих учителей».

Надо ли говорить, что русское население восприняло сложившуюся ситуацию в республике болезненно? Они разом оказались вытесненными на обочину общественно-политической жизни. Из традиционно складывавшегося в течение долгих десятилетий образа солидного и авторитетного «старшего брата» они немедленно превратились в бедного родственника. Даром что они столетия жили на этой земле — теперь это никого не интересовало.

Надо ли удивляться, что в небольшой республике возникла угроза очередного кризиса, когда один из многочисленных казачьих лидеров обратился к Терскому войску:

— Братцы, пришла пора действовать!

— А что делать?

— Не сидеть сложа руки. Защитим своих единоверцев. Не дадим инородцам изгаляться над нами!

Клич был услышан.

В Черкесск немедленно прибыло несколько сотен вооруженных казаков. И тут произошло, пожалуй, самое опасное и неожиданное: к ним присоединились… ставропольские баркашовцы.

Генерал поежился: это грозило крупными неприятностями. Власти, руководство внутренними войсками проявили себя наилучшим образом. Власти, действуя жестко и согласованно, быстро разрядили накалившуюся обстановку, оправив непрошеных и опасных гостей во-свояси.

Когда наступил назначенный срок второго тура выборов президента, выяснилось, что более 20 % избирателей проголосовало за Владимира Семенова, он сумел привлечь на свою сторону основную часть русского электората, что в конечном счете и предопределило его победу.

Станислав Дерев тут же предпринял контрдействия. Для этого у него в принципе имелось два пути: либо добиться того, чтобы общая явка избирателей на второй тур была ниже 50 % — тогда по местному избирательному законы выборы признавались недействительными. Либо — каким угодно способом — блокировать, закрыть часть избирательных участков, что приводило к тому же результату.

Генерал Семенов отреагировал по-военному сразу: оставаясь в рамках законности, он, не мешкая, обратился с жалобой в городской суд, который своей властью и открыл в Черкесске большинство из закрытых было под различными надуманными предлогами избирательных участков…

И вот — итог второго раунда: Владимир Семенов одержал убедительную победу.

Казалось бы, все, «победа борьбой решена», как поется в старой песне. Но вскоре выяснилось, что основная борьба впереди. Началось с того, что председатель республиканского центризбиркома предложил считать выборы недействительными. Причина? Многочисленные нарушения избирательного законодательства в ходе второго тура. Победу Владимира Семенова спасли члены избиркома — его сторонники, сделав это довольно остроумным способом: они покинули заседание, тем самым лишив избирком кворума.

* * *

Верховный шейх задумал небольшие преобразования в своем гареме, которые решил провести до того, как собирать в своем гнезде очередное итоговое совещание с отчетом подчиненных.

* * *

Напряжение в республике шло по нарастающей.

Ничего не добившись через центризбирком, сторонники Станислава Дерева начали на центральной площади города Черкесска и прилегающих к площади улицах бессрочный митинг.

Площадь бушевала днем и ночью, превратившись в какой-то бивуак. Жгли костры. Взобравшись на огромную бочку из-под мазута, откуда-то притащенную, произносили пламенные речи. Кое-где, бывало, вспыхивали и рукопашные схватки — хорошо, до оружия пока не доходило.

Наконец, наиболее воинственная часть сторонников Станислава Дерева захватила редакцию краевой газеты, ворвалась на студию местного телевидения…

Генерал Матейченков слишком хорошо знал: именно так начинались кровавые сценарии во многих «горячих точках» постсоветского пространства.

Пока он отметил про себя, что в сложившихся обстоятельствах Владимир Семенов проявил себя достойно. Он сделал в данной ситуации главное — сумел удержать своих сторонников от выхода на улицы.

Что же касается сторонников Станислава Дерева, то они вели себя шумно и разнузданно, чтобы не сказать — провокационно. Их шаги фиксировались местной и центральной прессой и телевидением, благо никакой цензуры не существовало.

Правда, само по себе поведение толпы еще ни о чем не говорило: часто ее поведение никак не было связано с ментальностью ее вдохновителей и организаторов.

Полпред Президента не собирался, тем паче заочно, отдавать предпочтение кому бы то ни было из республиканских лидеров. Его задача была — прочертить некую «среднюю линию», оставаясь, как говорится, «над схваткой». А говоря проще — сберечь мир в республике любой ценой, не выходя, разумеется, за рамки закона. Мир, такой хрупкий и призрачный…

Кровавый инцидент на площади все же произошел, после чего Станислав Дерев увел с площади своих сторонников — подальше от греха. Наступило зловещее затишье.

Дело о стычке с кровавыми последствиями было передано в республиканский Верховный суд, и обе стороны с нетерпением ожидали его решения.

Между тем суд, куда была подана жалоба на избирательную комиссию, отменившую результаты второго тура, признал-таки победы Владимира Семенова, тем самым плеснув бензина в погасший было костер. Впрочем, трагикомизм ситуации состоял в том, что таким же результатом завершилось бы любое его решение.

Шахматисты называют такое положение патовым.

Снова митинг, снова буйные речи, снова взаимные обвинения противоборствующих сторон.

Между тем, дело о выборах в Карачаево-Черкесии было передано в более высокую инстанцию — Верховный Суд Российской Федерации.

Во время коротких и тревожных снов он снова и снова вспоминал последнюю ночь перед вылетом из Москвы.

…Дверь скрипнула, в комнату снова вошла жена.

— Ваня, пора.

Он глянул на часы:

— Машина будет через 20 минут.

— Может, кофе выпьешь?

— Мне еще надо…

— Я все тебе сложила, — перебила Татьяна Федоровна. — Только бумаги свои сам собери.

— Само собой.

Она подошла к столу:

— А зачем тебе старая энциклопедия? — поинтересовалась она. — О, 1979 год!..

— Хотел узнать, какой прежде была КЧР.

— Зачем?

— Сравнить, что было и что стало. Ты что, совсем не ложилась?

Она махнула рукой:

— Кажется, ничего не забыла положить.

— Лишнего там нет?

— Лишнего не будет. Кто знает, сколько там тебе придется быть. Смотри, в пекло не лезь. Кавказцы, сам знаешь, народ отчаянный, Ваня.

— Оставим это.

Татьяна Федоровна как в воду глядела: служебная командировка оказалась долгой…

* * *

Машина резво мчалась по полусонным, еще не успевшим толком проснуться московским улицам. В столь ранний час город казался необычным, каким-то потусторонним. Темные глазницы окон, безлюдье на тротуарах навевали тревожное чувство.

Водитель знал свое дело, да и маршрут был ему хорошо знаком. Он вел машину залихватски, на грани фола. Генерал его не одергивал, он любил такую езду.

Вскоре дома пошли поменьше, пореже, промелькнула огромная огороженная ажурной сеткой ярмарка автодеталей, тоже еще не продравшая спросонья глаза, и тут же скрылась за поворотом.

Мелькнуло дрожащее неоновое «М» над входом в конечную станцию метро, расположенную чуть ли не в открытом поле. И такой жалкой, такой беззащитной показалась эта станция метро генералу Ивану Матейченкову…

За кольцевой линией дорогу обступили деревья. Они застыли в сладком майском полусне, предчувствуя окончательное пробуждение от зимней спячки. Они то подходили к самому полотну дороги, то делали шаг назад. Каждое дерево было врезано четким силуэтом в серое предутреннее небо.

— Можно еще скорость подбавить?

— Жарь, — кивнул генерал.

— Вышли на оперативный простор.

— Гляди, штрафанут нас за превышение.

— Я анекдот вспомнил, — ухмыльнулся водитель, который возил Матейченкова не один год. — Можно рассказать?

— Валяй.

— ГИБЭДЭДЭШНИК будит напарника: «Вставай, уже пол седьмого». «Да куда в такую рань?». «Ты что? Они уже полчаса бесплатно ездят».

— Трогательная история.

Помолчали. Голова генерала была полна мыслями о предстоящей работе.

Он до отказа опустил ветровое стекло, и чуть горьковатый запах распускающейся зелени, насытивший Подмосковье, сырой и чистый, шибанул покрепче спирта, так что у генерала на миг перехватило дыхание.

Через некоторое время они подъехали к воротам военного аэродрома, огороженного глухой высокой стеной.

По команде дежурного офицера ворота открылись, он подошел к машине, дал указания водителю, и машина подкатила прямо к взлетной полосе, на которой стоял самолет, во-всю прогревая моторы.

Матейченков вышел из машины, огляделся. Он ожидал, что на аэродроме его встретит, как договорились, новый помощник, но Завитушного не было видно. «Видно, не успел выполнить все, что наметили, прилетит попозже», — подумал генерал. Он хотел спросить у дежурного офицера о помощнике, однако передумал. Лишние вопросы ни к чему.

По крутой металлической лесенке из головной кабины к ним спустился старший пилот, заслуженный летчик-испытатель.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — отрапортовал он, и давние знакомцы крепко пожали друг другу руки.

— К старту готовы?

— Все на месте. Только вас ждем.

— Тогда с богом.

Матейченков махнул рукой, шофер понимающе кивнул и машина отъехала, разминувшись с огромным бензовозом.

Узкие перила трапа были мокрыми от утренней росы и приятно холодили руку.

Генерал снял фуражку, постоял несколько мгновений, подставляя голову порывистому ветру и как бы прощаясь с Подмосковьем. Невольно всплыли в памяти полузабытые строки, которые врезались в память в далеком детстве, на Владимирщине:

Захлебнешься в картавом хлещущем громе.

От концлагеря что-то в аэродроме.

Это чья же выдумка и потреба?

Путь отсюда один — в хмурое небо.

И впрямь, путь отсюда один — только в небо, — подумал он, оглядывая дальнюю линию глухой ограды.

В салоне было полутемно — он освещался только скудными отсветами аэродромных фонарей. Но внутреннее расположение было Матейченкову хорошо знакомо. Он выбрал себе место близ иллюминатора, устроился поудобнее, тщательно пристегнул ремни.

В тот же миг турбины взревели, и вот уже земля косо провалилась вниз, перед тем вздыбившись почти вертикально. Иллюминатор тут же плотно завалила седая вата облаков.

В салоне потемнело.

Генерал включил над головой дежурный свет и, открыв дипломат, с которым никогда не расставался, углубился в отобранные документы, которые не успел просмотреть дома.

Несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось — сказывалось нервное напряжение. В то же время во всем теле чувствовалась легкость, пружинистость. Он достал термос с крепчайшим кофе, заботливо уложенный женой, поставил рядом на свободное сиденье.

* * *

В судьбе каждого человека выпадает минута, когда жизнь, и доселе не очень-то спокойная и безмятежная, вдруг стремительно меняет русло, словно взбесившаяся река, и вот уже человек «из мира прозы брошен в невероятность». Словом, как заметил классик, и сам летишь, и все летит…

Появляется новая точка отсчета, а с нею — и новые линии координат.

В жизни Ивана Матейченкова таких точек было немало.

И одной из них, быть может, наиболее важных, послужил Указ Президента РФ от 15 апреля 1999 года о назначении генерал-полковника Ивана Ивановича Матейченкова главнокомандующим воинскими частями, дислоцированными в Северо-Кавказском регионе.

И Ивану Матейченкову — в который раз! — приходилось осваивать новый пласт жизни, вникать в сложное переплетение жизненных интересов, наводить порядок и общественное спокойствие в горячей, даже м ожно сказать, перегретой точке.

* * *

В день назначения И. Матейченкова, 15 апреля, и. о. премьер-министра правительства России Сергей Степашин провел встречу с кандидатами на пост президента Карачаево-Черкесии — Владимиром Семеновым и Станиславом Деревым, которых для этого специально пригласили в Москву.

Встреча проходила в кремлевском кабинете Сергея Вадимовича. Оба претендента прибыли строго в назначенное время, появились вместе, хотя особо нежных чувств друг к другу не питали.

Секретарь пригласил обоих.

Степашин вышел им навстречу из-за стола, дружески пожал руки и пригласил за круглый столик в углу, на чашку кофе.

— Может, на рюмку кофе, Сергей Вадимович? — произнес Станислав Дерев. Мэр Черкесска старался держаться уверенно, хотя в его поведении чувствовалась некоторая нервозность.

Степашин улыбнулся:

— Можно и рюмку.

— Важна не форма, а содержание, — поддержал разговор бывший главком сухопутных войск России Владимир Семенов.

Они сели втроем за столик, по просьбе хозяина кабинета быстро и ловко накрытый секретарем.

— Как долетели? — поинтересовался Степашин, протирая очки кусочком замши.

— Тяжело, Сергей Вадимович, — пробасил Семенов, придвигая поближе чашку дымящегося кофе.

— А что?

— С транспортом у нас худо. Из Черкесска самолеты сто лет, почитай, не летают…

— До Минвод добрались спокойно, машиной, — продолжил рассказ своего конкурента Станислав Дерев. — А дальше начались чудеса. Один рейс на Москву отменили, другой отложили…

— На неопределенное время, — вставил Семенов.

— Ну да. Народу в аэропорту накопилась тьма-тьмущая. Детишки пищат, взрослые чертыхаются, горючего для самолетов не хватает. И всюду, куда надо лететь, погода дерьмовая, как по заказу.

— Да, у нас был стойкий туман, — подтвердил Степашин.

— Мы и над Москвой долго кружились, пока нам разрешили посадку, — сказал Семенов и отхлебнул кофе.

— Так вы сюда прямо из гостиницы?

— Ну да, только вещи успели забросить.

Степашин пригласил секретаря и попросил принести из буфета побольше бутербродов, заметив:

— У нас, русских, говорят: соловья баснями не кормят.

Дерев заметил:

— У черкесов тоже есть похожая поговорка.

После этого разговор перешел в главную стадию, для которой, собственно, и были приглашены гости.

Премьер-министр расспросил их подробно о положении в республике и о возможных путях выхода из затянувшегося кризиса. Несмотря на взаимную неприязнь, гости держались по отношению друг к другу подчеркнуто корректно, и Степашин полюбовался их выдержкой. Истинные кавказцы, — подумал он.

— Как лично вы оцениваете положение в КЧР? — спросил он.

— Положение ненормальное, — сказал Семенов.

— Согласен, — кивнул Дерев.

— Вы — лидеры. Вот и давайте вместе подумаем, что необходимо предпринять.

— Народ уже выразил в предварительном порядке свою волю на выборах, — сказал Семенов.

— А вы выразите свою.

— Мне добавить нечего.

— Но не могут же вечно продолжаться митинги, парализующие жизнь. Нельзя идти на поводу у ситуации, — жестко произнес Сергей Степашин.

— Люди выражают свою волю, — заметил мрачно Дерев. — Не давить же их за это танками?

— Господа, вас двое, а президентское кресло в республике одно, — решил Степашин взять быка за рога. — Любое решение не приведет к умиротворению, в любом случае останутся недовольные… Разве не так?

— Так, — подумав, согласился Семенов.

— Я полагаю, вы оба должны подписать между собою соглашение.

— О чем?

— Текст мы согласуем.

— Это невозможно, — почти одновременно воскликнули Дерев и Семенов.

— Другого пути я не вижу.

— Извините, Сергей Вадимович, но мы политические противники, — нарушил тягостную паузу Владимир Семенов. — Если я подпишу, то получится, что я предал своих избирателей, предал людей, которые мне поверили. Предал свой народ.

— Наше соглашение будет выглядеть противоестественным, словно жареный лед, — добавил Станислав Дерев, любивший ввернуть цветистые кавказские выражения.

— Вы оба так считаете?

— Да.

— Вот вам и первый пункт соглашения, — неожиданно улыбнулся премьер-министр. — Я прекрасно понимаю ситуацию и не прошу у вас невозможного.

— Что же вы предлагаете?

— Всего-навсего констатацию того факта, что в республике сложилось чрезвычайно сложное и напряженное социально-экономическое положение. И сейчас главная задача в КЧР — сохранение мира и спокойствия. С этим, надеюсь, вы оба согласны?

Собеседники кивнули.

— О таком меморандуме и идет речь.

— Но что он даст? — спросил Станислав Дерев, пытаясь сообразить, с какой стороны ждать подвоха.

— Надеюсь, кое-что даст, — проговорил Степашин. — и прежде всего — внесет успокоение в мятущиеся умы, даст людям спокойствие. Разве этого мало?

— Ну, вы дипломат, Сергей Вадимович, — покачал головой Владимир Семенов.

— Есть маленько, — не стал возражать Степашин. — Ну, как, господа, договорились?

— Пожалуй, такой документ я готов подписать, — сказал без колебаний Семенов.

Оба посмотрели на Станислава Дерева. Тот мучительно соображал: как быть? Жаль, из штаба никого нет, чтобы посоветоваться. Отказаться? Но тогда получится, что он, в отличие от своего соперника, против мира и спокойствия в родной республике. Разве можно отдавать такой козырь в руки противника?..

— Я тоже подпишу такую бумагу, пусть она послужит делу мира в КЧР, — произнес торжественно Дерев.

— Другого решения я от вас и не ждал, — сказал Сергей Степашин. — Сейчас вместе составим и текст и передадим его в средства массовой информации.

Это был важный шаг в умиротворении ситуации в Карачаево-Черкесской республике, хотя основные проблемы там оставались не решенными.

* * *

Некую деликатную и интимную проблему, которая время от времени у него возникала, Верховный шейх про себя привык называть проблемой «отработанного пара»: речь каждый раз шла о том, чтобы либо пополнить набор разномастных красавиц какой-либо новенькой красавицей, либо избавиться от надоевшей (это и был «отработанный пар»).

…Начальник охраны, услышав экстренный вызов своего начальника, бросил все дела, чтобы явиться пред его светлые очи.

— Садись, Сулейман, — сказал босс. — Речь у нас пойдет о красавице Ядвиге… Не забыл ее?

— Конечно, помню.

Начальник охраны побледнел. Эта самая польская красотка служила ему постоянным укором: при доставке ее вертолетом в «орлиное гнездо» он заболтался с ней — девушка знала язык дари, изучая его когда-то в Варшавском институте иностранных языков, — и забыть надеть ей на лицо повязку. Тог7да, к счастью, шеф не узнал о его небольшой промашке… Неужто теперь каким-то образом докопался? Может, стукнул кто-то? Неужели пилот?

— Ядвигу надо убрать.

— Слушаю, хозяин.

— В постели она ничего, но мне не нравятся ее разговоры. Зная один из афганских языков, она постоянно заводит со мной разговоры, который мне не нравятся… Ты понимаешь меня?

— Да, босс.

— Вот и славно. — Хозяин закрыл глаза, о чем-то размышляя. Начальник охраны замер, стараясь не шевельнуться, чтобы не потревожить его высокие мысли. Внезапно он улыбнулся, открыл глаза и спросил:

— Ты любишь футбол?

— Футбол?.. — удивился начальник охраны. За ходом мысли Верховного он не всегда поспевал.

— Ну да. Превосходную игру в кожаный мяч, которую изобрели англичане, — пояснил Бен Дален.

— Не знаю… Как прикажете…

— Так вот, время игры футбольный комментатор провозглашает: вместо выбывшего из игры такого-то вступает такой-то. И у тебя, Сулейман, аналогичная задача: вместо выбывшей из игры Ядвиги ты должен ввести в игру нового игрока. Полагаюсь на твой вкус.

— Слушаю.

— Смотри только, чтобы новая кандидатура не была слишком худой… Чтобы кости не гремели.

Начальник охраны сложил руки в знак понимания:

— А Ядвигу можно… того?

Бен Дален вскинул брови.

— Ну… убрать. Отправить в рай, где срочно требуются гурии, решился пояснить свою мысль Сулейман.

От затрещины, которую ему отвесил босс, начальник охраны едва устоял на ногах, схватившись за спинку стула.

— Что за средневековье! — загремел Бен Дален. — Это когда же у меня уничтожали сотрудниц или сотрудников?!

— Виноват, босс, — Опустил смиренно голову Сулейман. Подумать только о человеческой доброте говорит тот, по одному слову которого рушатся дома, уничтожаются целые города, уходят в небытие сотни и тысячи людей…

— Ядвига знает местные наречия, она не пропадет, — продолжал босс, немного успокоившись. — Высадишь ее, допустим, в Пешаваре… Только при выходе не забудь глаза ей завязать…

— Само собой.

— Думаю, сможет устроиться где-нибудь библиотекарем… Нянькой…

— Или на кухню, помощником повара, — решился вставить начальник охраны.

— Вот-вот, в таком разрезе. Давай, только не затягивай! Жду тебя к концу недели, — закончил босс.

Оставшись один, Верховный шейх побродил по кабинету, погладил любимую фигуру из мрамора «Молящийся дервиш», подаренную ему имамом Ливии, немного успокоился.

Увы, будущее скрыто даже от всесильных мира сего, и Бен Далену не дано было знать, что строптивая Ядвига, вырвавшись на волю, доставит ему некоторые неприятности, и чтобы убрать зловредную нечестивицу, придется затратить не один миллион баксов.

Но это уже другая история.

«Этот Сулейман туп, даже не как пробка, а как целый пробковый дуб, — размышлял он, просматривая электронную почту, поступившую по Интернету. — Зато он исполнителен, и умеет держать язык за зубами, как могила».

Разобравшись с почтой, шейх включил экран внешнего обзора. Перед ним пробежали горные отроги, покрытые первой, робкой еще зеленью ранней афганской весны.

Солнце радостно сияло с вершины голубого неба, и казалось, от экрана повеяло знаменитым афганским сухим зноем, хотя это, конечно, была всего лишь иллюзия.

Шейх почувствовал большое облегчение от того, что больше не увидит строптивую полячку.

С глаз долой — из сердца вон.

…Интересно, чем, вернее кем порадует его Сулейман? Он знал, что у начальника охраны имеется агентурная сеть не в одной стране, и дамы имеются на подбор — только выбирай!

* * *

Генерал Матейченков, откинувшись на жесткую спинку самолетного кресла, размышлял о положении в КЧР.

Он знал, что из двух кандидатов в президенты высшее руководство России предпочитает Владимира Семенова, однако опасается впрямую поддержать его, опасаясь, что в результате вспыхнут волнения, которые легко могут перерасти в нечто долговременное и злокачественное, на манер той же Чечни.

Размышляя о предстоящих действиях, генерал принял решение — не следовать ничьим подсказкам и рекомендациям, от каких бы влиятельных лиц они ни исходили, и принимать решения самостоятельно, сообразуясь только с местной обстановкой.

А там — будь что будет.

Накануне вылета на Северный Кавказ премьер-министр Сергей Степашин ознакомил его с проектом меморандума, который, как предполагалось, должны были подписать оба кандидата в президенты КЧР — Владимир Семенов и Станислав Дерев.

Перечитывая документ, Матейченков особое внимание обратил на фразы: «Отдавая дань уважения волеизъявления народа Карачаево-Черкесии…». И дальше: «Формирование всех органов государственной власти и местного самоуправления необходимо осуществлять на основе сложившейся демографической ситуации».

Ядро проблемы: ведущими в численном отношении этническими группами в КЧР являс. ются русская и карачаевская, тогда как черкесская, которую представляет Станислав Дерев, находится в меньшинстве.

Меньшинство, однако, ни в какую не желает смириться с поражением. По оперативным данным, именно черкесы в данный момент и «мутят воду»: сначала вообще путем бойкота пытались сорвать выборы, а сейчас громко и назойливо выражают на постоянно действующем митинге недовольство их результатами.

Самолет пробил гряду облаков, да и рассвет начал понемногу вступать в свои права, и в салоне самолета немного посветлело.

Приглядевшись, Матейченков с удивлением обнаружил впереди, у кабины пилота, человеческую фигуру, которую он поначалу принял за какой-то багаж.

Когда в иллюминатор брызнули первые солнечные лучи, фигура показалась ему явно знакомой.

— Сергей Сергеич, это ты? — Крикнул генерал, стараясь перекрыть шум турбин.

— Он самый, — откликнулся Завитушный.

Это был его новый помощник, уроженец Карачаево-Черкесии.

— Подгребай сюда, чудак.

— Есть.

Завитушный опустился рядом, они обменялись крепким рукопожатием. Хватка у Сергеича была железной.

Их накануне познакомил Сергей Степашин. Представил Завитушного, сказал, что он прекрасно знает местную обстановку и людей.

— Единственное, чего не знаю — это его национальности, — с мягкой улыбкой заметил премьер.

— А я и сам этого не знаю, — развел руками великан Завитушный.

— Не морочь голову.

— Честно.

— Ни в мать ни в отца, что ли? В проезжего молодца, так надо понимать?

— Видите ли, господа, я коктейль, только не тот, который тянут через соломинку. Во мне намешано всего понемногу. Есть и польская кровь, и болгарская, и русская — само собой.

— А подробнее?

— Подробнее — нам времени до вечера не хватит.

…Обменявшись с Завитушным приветствиями, Матейченков спросил:

— Ты что, не видел, как я сел?

— Как не видеть.

— А темно было?

— Я и в темноте вижу, как рысь, не зря охотой в горах, почитай, двадцать лет занимаюсь.

— Что же не окликнул?

— Вижу, начальник занят. Свет включил, работает. Негоже руководству мешать. — произнес новый помощник.

— Горяченького хочешь?

— Не откажусь.

Они выпили кофе из термоса.

— Как поцелуй женщины, — похвалил Сергеич, возвращая Матейченкову пустой стаканчик.

— Это как?

— Крепкий, сладкий и горячий.

— Так ты охотник?

— Белке с дальней дистанции в глаз попадаю, — похвастался Завитушный.

— Тогда пиши «Записки охотника».

— А что, может вместе и напишем. Утрем нос твоему тезке.

— Какому еще тезке?

— А Ивану Тургеневу.

…Когда гигант плюхнулся на сиденье рядом, Матейченкову показалось, что самолет покачнулся. «Такому богатырю подковы гнуть», — подумал он, оглядывая мощную фигуру.

Завитушный деликатно полуотвернулся от бумаги, которая лежала перед генералом на откидном столике.

Матейченков объяснил помощнику, что это за документ, и протянул его помощнику:

— Почитай и выскажи свое мнение.

Сергеич углубился в меморандум.

— Ну, что скажешь? — Спросил генерал после некоторой паузы, когда Завитушный оторвал глаза от бумаги.

— Не такая простая штучка, как кажется на первый взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вот, например, любопытная фразочка: «В случае принятия решения оспаривать в той или иной мере результаты выборов Карачаево-Черкесской республики необходимо делать это строго в соответствии с законодательством…».

— Так, так.

— Воля твоя, звучит как предупреждение.

— Молодец, в яблочко.

— А я следую мудрому правилу: зри в корень.

Матейченков почувствовал невольное доверие к этому человеку, не зря же они сразу перешли на ты. В таких случаях интуиция редко обманывала генерала.

— Слушай, а ты давно из Карачаево-Черкесии?

— Неделю.

— Всего ничего. Расскажи, как лично ты оцениваешь ситуацию, — попросил Матейченков.

— На всех уровнях?

— Да.

— Честно?

— А иначе не разговор.

— Понимаешь, Иван Иванович, у меня такое ощущение, что Москва, несмотря на всякие заверения и меморандумы, вот вроде этого, — кивнул он на листок, лежащий на откидном столике перед Матейченковым, — постарается как можно дольше затягивать объявление итогов официальных выборов в КЧР.

— А смысл?

Завитушный пожал плечами:

— Очень простой — не буди лихо, пока спит тихо.

— Хорошенькое дело — спит тихо! — возразил генерал. — А ежедневные конфликты и разборки, а постоянный митинг, который вот-вот может перерасти в мордобой? А вооруженные бандиты, которые все смелее поднимают голову?

— Вижу, ты неплохо изучил нашу ситуацию.

— Старался.

— Что касается твоего вопроса, Москва, по-моему, смотрит на дело так: на всякий конфликт есть суд, и только он вправе судить, кто прав, кто виноват.

— Пока суд да дело…

— Вот и хорошо, рассуждает Москва. Пока время идет, все, глядишь и уладится само собой.

— Не лучшая тактика.

Сергеич вздохнул:

— В том и беда.

— Пускать события на самотек — значит, загонять болезнь внутрь, — сказал генерал. — А ее лечить надо. И если необходимо — сильнодействующими средствами.

— Старался я это в Черкесске кое-кому объяснить.

— И что?

— Да там разговаривать не с кем.

— Слушай, расскажи мне подробней про ваших главарей. Ты ведь со всеми там знаком.

— С кого начать?

— С кого хочешь.

— Вот, скажем, Станислав Дерев, наш мэр. Хитер как лиса, коварен как тигр. И все время лицедействует — в нем, честное слово, неплохой актер пропадает. Я общался с ним недавно, как раз перед вызовом в Москву.

— Официально?

— Зачем? Так он мужик ничего, простой, я бы сказал — демократичный. И выпить не дурак. Больше всего на свете обожает популярность, чтобы народ его любил.

— А в чем его хитрость?

— Ну, вот он мне заявил как-то, когда мы по стаканчику-другому сухого раздавили. «Я, говорит, Серега, что бы ни делал, как бы ни действовал — а всегда выйду сухим из воды.» — «Это почему?» — «А очень просто. Я, говорит, всегда действую, как частное лицо. Ну, кроме служебных дел, связанных с мэрством. На митинге том же выступить, бумагу серьезную политическую подписать — пожалуйста, но только как частное лицо. И потому, мол, руки у меня всегда развязаны».

— Хитер.

— Сам убедишься.

— Да уж придется.

— Такому палец в рот не клади: оттяпает вместе с рукой, — заключил Сергей Сергеевич.

— А на митинге бываешь?

— Часто.

— Кто там главный закоперщик?

— В основном мутит воду все тот же Станислав Дерев. Как говорится, битому неймется.

— А в вооруженный конфликт митинг может перейти?

— В любой момент.

— С Деревым ясно. А что второй кандидат?

— Точнее сказать — первый. Не забывай, он победил на выборах, и достаточно убедительно. Владимир Семенов — тот поумереннее. Взвешеннее, что ли.

— Ситуацией владеет?

— Думаю, да.

— Кровопролития не допустит?

— Серьезный вопрос. — Завитушный на несколько мгновений задумался и твердо произнес: — Думаю, не допустит, если только Москва его не спровоцирует на это.

— Каким образом?

— Своими действиями. А точнее, бездействием. Уж больно много у нас в республике народностей, товарищ генерал. И каждая в меру сил норовить потянуть одеяло на себя. Представь себе, что ты хороший конькобежец, и вот выходишь на каток. Если тебя со всех сторон толкают и дергают, можешь не удержаться и запросто шлепнешься на лед…

— Вон в Дагестане народностей на порядок больше, а живут между собой дружно.

— Представь себе, я то же самое говорил Владимиру Семенову.

— И что он?

Сергеич наклонился и произнес:

— Генерал Семенов твердо убежден, что ситуация у нас в республике нагнетается искусственно.

— Кем?

— Если бы я знал.

— Твое мнение?

— Очевидно, теми, кому это выгодно.

— Фамилии можешь назвать?

— Хотел бы я знать эти фамилии.

Генерал Матейченков задумался. Припомнил недавние слова Сергея Степашина. Премьер-министр выразил уверенность, что как только две враждующие стороны подпишут соглашение, ситуация в КЧР улучшится, и болезненный конфликт сам собой рассосется.

«Как же, рассосется, держи карман, — подумал Матейченков. — Здесь необходимо не выжидание, а решительные действия. Но, черт возьми, очень и очень осторожные…».

— Послушай, Сергеич, у вас в республике кого больше всего?

— Русских.

— А почему?

— Так исторически сложилось.

— Я, знаешь, изучал разные справочники по Северному Кавказу. Сравнивал их и убеждался, что статистика врет, как сивый мерин. То в угоду конъюнктуре, то политике, то еще черт знает чему. Ты можешь сообщить мне более или менее точные данные, сколько кого проживает на сегодняшний день в КЧР? Если, конечно, знаешь.

— Представь себе, знаю. Я в нашем статуправлении — свой человек, девочек шоколадками подкармливаю.

— Ну-ну, доложись.

— Про девочек?

— Про статистику.

— В республике в настоящее время проживает 171 тысяча русских.

— Это какой процент населения?

— 40.

— Солидно.

— Я и говорю.

— Дальше кто идет?

— Карачаевцы. Их на круг полтораста тысяч, это тридцать пять процентов.

— Сильно расходится со справочниками, — заметил генерал Матейченков. — Давай остальных.

— Дальше идут абазины — 27 тысяч, это шесть процентов, ногайцы — 19 тысяч, это около четырех процентов.

— Есть и другие национальности?

— Как не быть. Остальных — 20 тысяч, это, считай, четыре с половиной процента. Тут уж всякой твари по паре, как на Ноевом ковчеге, — заключил Завитушный.

— Сергеич, ты чистый компьютер.

— Ходячий.

— Столько цифр, такая мешанина! Сам сэр Исаак Ньютон ногу сломит, — покачал головой Матейченков.

— Какой еще Исаак? — удивился Сергей Сергеевич. — Не знаю такого.

— Не может быть.

— Новый помощник Бориса Березовского, что ли?

— Нет, это другой.

— Нам Борис Абрамович златые горы сулил, а на деле пока только пшик получается…

— О Березовском в другой раз. Расскажи мне, Сергеич, о вашем высшем эшелоне власти.

— Что именно?

— То, чего в газетах не прочтешь.

— Компромат?

— Упаси бог, — махнул рукой генерал. — Этого добра в прессе как раз полным полно, каждый друг дружку поливает, и в результате — все по уши в помоях… Нет, меня не интересуют их банно-прачечные развлечения. Мне хотелось бы узнать совсем другое. Понимаешь меня?

— Кажется, понимаю. Ну, тут надо начать с Владимира Хубиева.

— Знаешь его?

— Как облупленного. Что о нем сказать? Хитрый и лукавый царедворец. Большой любитель половить рыбку в мутной воде.

— И много наловил?

— Порядком. Люди называют самые фантастические цифры. А я не знаю, в ногах не стоял. Интриган первой гильдии, даром что сейчас не у власти. Главарь хорошо сколоченной карачаевской группировки, мудр как змий. Но его время ушло, хотя он и топорщится изо всех силенок. Есть у него одна гнусная привычка…

— Довольно о Хубиеве, — перебил генерал. — Это отыгранная карта. Давай о других, иначе мы до самых Минеральных Вод с ними не разберемся. Знаешь, Сергеич, раз уж у вас там в КЧР такая куча национальностей, не можешь ты меня просветить, кто есть кто?

— С точки зрения национальности?

— Да.

— Ну, Владимир Семенов — сам знаешь. Отец — карачаевец, мать — русская. А кто он — решай сам. В прошлом — высокий чин занимал.

— Знаю.

— У нас это знают все, даже дети грудные. В быту прост. Скажу так: чистоплотен. Понятно говорю?

Генерал кивнул.

— А человек он какой?

— Хороший, — не задумываясь, ответил Завитушный. — порядочный. Я во многом с ним не согласен. Но знаю одно: нож в спину не всадит, подлости не сделает.

— Это немало.

— Особенно у нас, на Кавказе, где те еще экземпляры попадаются. У нас ведь не то, что у вас в Москве. Нравы, обычаи — все другое. Сам убедишься… Вот с Семеновым я бы пошел в разведку.

— А в контрразведку?

— Тем более!

— Дальше.

— Станислав Дерев — черкес, это ты уже знаешь. Упрям как ишак, но дело свое знает. Черкесск привел в божеский вид.

— Популярен?

— В своей среде.

— Партий много?

— Как собак нерезаных.

— Или необрезанных?

— Можно и так.

— Какая самая большая?

— Коммунистическая.

— Кто возглавляет?

— Михаил Якуш.

— Кто он по национальности?

— Угадай.

После нескольких неудачных попыток Матейченков поднял руки:

— Сдаюсь.

— Белорус.

— Да, брат, винегрет у вас тот еще.

— Между прочим, он депутат Государственной думы.

— Местной?

— России.

— Что можешь о нем сказать?

— Трудности у него в последнее время.

— Из-за национальности?

— Нет.

— Кому же он не ко двору пришелся?

— Видишь ли, Иван Иванович, у нас ведь как? Чуть человек головку поднял над поверхностью — сразу партию свою норовит сколотить. От горшка два вершка — а глядишь, у него уже своя группа единомышленников.

— Точнее, группа поддержки.

— Вот именно, — кивнул Сергеич. — Каждый стремится подражать нашим лидерам. Как говорится, куда конь с копытом, туда и рак с клешней, — так у нас казаки говорят.

— И у нас тоже.

— Ну, вот. Сколотил раб божий свою партию, а что дальше с нею делать, не знает. Политическая партия — это же тебе не хухры-мухры. Тут тебе и тактика нужна, и стратегия единая, общность цели… Да что я тебе буду лекции читать? Для партии нужны в самом деле единомышленники.

— И лидер толковый.

— Вот-вот, а главное — авторитетный. А у нашего деятеля по всем пунктам слабина оказалась. Зарегистрировал свою партию, как положено, а что дальше с ней делать — не знает. Ну, ясное дело, среди его партии грызня сразу началась. Как в детской игре: Я главный! Нет, я! А я еще главней! Фракции, поверишь, образовались.

— Да ну?

— Ага. Грызутся, козни друг другу строят, все как у больших. Потеха, да и только.

— Учтем этот нюанс. Ну, а еще какие у вас там партии?

— Еще у нас имеет некоторый вес судья Конституционного суда…

— Местного?

— Бери выше — России. Некто Борис Эбзеев.

— Черкес?

— Карачаевец.

— Он за кого?

— За себя.

— Самостийный, значит?

— Самостийный. Ну, и тоже свою группку сколотил, как большой. Мужик неглупый. Пока предпочитает держаться в тени, но при некоторых раскладах с ним, полагаю, придется считаться. Некоторые к нему склоняются.

— Сулит много?

— Больше краснобайствует. Но красноречив — не приведи господь! Народ его специально слушать приходит, как народного артиста, какого-нибудь Кобзона.

— Это все ваши главные политические силы?

Сергеич задумался:

— Еще, пожалуй, президента нужно назвать.

— Владимира Семенова? — переспросил Иван Матейченков. — Но ведь мы о нем уже говорили.

— Нет, не Семенова, — усмехнулся Завитушный. — Я имею в виду не президента республики, а всего лишь президента концерна «Камос». Этот хитрюга-карачаевец контролирует в республике многое, очень многое.

— Что у него в руках?

— Экономические рычаги.

— Это важно.

— Вот этого поимей в виду, Иваныч. Будет время — расскажу о нем подробно.

Помолчали.

Ровный однообразный гул турбин навевал дремоту. Уже совсем развиднелось. Судя по времени, полет подходил к концу.

— Пеструю картину ты мне нарисовал, Сергеич, — сказал Матейченков. — Но теперь мне многое стало понятней.

— А куда от пестроты денешься? Вся республика — как одеяло лоскутное, — пожал плечами Завитушный.

— Теперь давай попробуем немножко проанализировать ситуацию. Есть ли, например, хоть какие-то шансы у Владимира Хубиева.

— У Хубиева? — удивился Сергеич.

— Да.

— Никаких, — покачал головой Завитушный.

— Почему так считаешь?

— Видишь ли, этот человек слишком долго олицетворял собой всю власть в республике. И теперь вся негативность, которая накапливалась в КЧР долгие годы, оказалась вдруг навешенной на него.

— Справедливо?

— Это другой вопрос. Так или иначе, на него вешают всех собак. Хубиев оказался во всем виноват. Тут тебе и высокий уровень преступности, и убийства, и грабежи, и похищения людей, а в последние годы — и организованные банды. Добавь к этому дикую безработицу… У нас в республике вообще положение аховое. Основные предприятия, которые государственные, сам понимаешь, стоят. Сырья нет, заказов нет, того-сего, пятое-десятое… Хозяина настоящего нет, так я бы сказал.

— А частные предприятия?

— Этого добра навалом. Но опять же: проблему безработицы они не решают.

— Их недостаточно?

— Не в том дело, Иваныч. Во-первых, они маломощные. Я бы сказал, карликовые. Иногда хозяин сам и ишачит, иногда наймет пару-тройку работников…

— Горе луковое.

— Но дело даже не в этом. Просто каждый хозяин норовит нанимать только своих.

— Соплеменников?

— Или из своего клана. Возвращаясь к Хубиеву: именно при нем клановость расцвела особенно пышным цветом. А вообще-то он надоел у нас всем хуже горькой редьки.

— Неужто другие лучше?

— Хрен редьки не слаще.

— Есть такая хохма, — сказал генерал. — Возьмите хрен, натрите на терке и посыпьте сахаром. Тогда он будет слаще редьки.

— Только и остается, — усмехнулся Завитушный. — Все остальное уже испробовали.

— Много всякого-разного я слышал и читал о Хубиеве. Одни его хвалят, другие грязью поливают.

— Я-то много о нем порасскажу, чего ты не слышал и не читал. Главная черта Хубиева — честолюбие. Этим определяется все его поведение, все действия. Когда кончались его полномочия, он изо всех сил пытался хотя бы на год продлить свои полномочия. Не вышло, зарубили.

— Кто?

— Народное собрание, которое, казалось, было у него в кармане. Народное собрание — это наш парламент, — пояснил Завитушный, перехватив взгляд Матейченкова.

— Знаю, знаю. Так что Хубиев, смирился?

— Держи карман! Такого только деревянный бушлат смирит, как говорят зеки.

— Что же он сделал?

— Умылся с горя да в Москву подался, защиты искать. Ведь он столько лет верой и правдой служил центру.

— Имеет там связи?

— Немалые. Представь себе, Иваныч, умудрился даже влезть в недавно организованный блок «Голос России», хотя ему этот блок как корове седло.

— С Владимиром Хубиевым все ясно, — произнес генерал. — Продолжим разбор позиции на шахматной доске. Теперь давай возьмем такую фигуру, как Станислав Дерев.

— У него тоже есть свои заморочки.

— Например?

— Главный образец в жизни для него — мэр Москвы.

— Юрий Лужков?

— Ну да. И мэр Черкесска во всем желает подражать ему.

— Получается?

— Это другой вопрос. Но мечта у него благородная и для многих привлекательная: добиться, чтобы Черкесск процветал так же, как Москва.

— Замысел неплохой.

— Осуществить бы его!

— Хитер.

— На одном из митингов Станислав Дерев заявил — я слышал собственными ушами: если выберете меня в президенты, у меня вся республика будет процветать, как Москва. Не может одного понять, бедняга. Пусть даже наизнанку вывернется — не станут карачаевцы голосовать за черкеса.

— Чем вообще он занимается?

— В основном — бизнесом.

— А именно?

— Водкой.

— Доходное дело.

— Да, мы уже говорили. Но и на старуху бывает проруха. Выявилась у него одна язва, которая сильно подкосила его акции.

— Слушаю.

— Есть на белом свете некий политик Игорь Пунченко.

— Слышал. — кивнул Матейченков. — Он, по-моему, входит в миротворческую группу генерала Лебедя.

— Точно. И вот этот самый Пунченко — ярый враг Станислава Дерева. Уж не знаю, где их дорожки пересеклись. Так вот этот самый Пунченко распустил в печати слух, что Станислав Дерев ненавидит и презирает русских, за людей их не считает, а уж если за людей — то низшего сорта. Мол, все русские — продажные, любого можно купить за бутылку водки, ну и прочее в том же духе.

— Сильный удар.

— Конечно. Это настраивает русский электорат против Станислава Дерева.

— Возьмем самую сильную шахматную фигуру.

— Семенова?

— Да.

— У него и впрямь много сильных козырей. Прежде всего — смешанное происхождение. Для Карачаево-Черкесии это особенно важно. И карачаевцы, и русские думают, что генерал Семенов, став президентом, будет защищать их интересы. Далее, Семенов имел мудрость и смелость заявить публично, что никогда не станет делить население республики по национальному признаку.

— Думаю, этим он тоже привлек многих.

— И еще один фактор в его пользу. Понимаешь, Иван Иванович. У многих людей понятие «генерал» ассоциируется с понятием «сильная рука».

— Хотя каждый вкладывает в это понятие свое понимание.

— Владимир Семенов не преминул подтвердить это мнение избирателей, заявив, что, как только станет президентом республики, он твердой рукой наведет в ней порядок. А душа россиянина истосковалась по порядку, и не только в КЧР. Что еще могу добавить о генерале Семенове? Человек культурный, образованный, широких взглядов. Верующий, в Евангелии разбирается, в праздниках церковных, Библию знает… И даже ислам.

— Интересно.

— Недавно Семенов участвовал в работе Конфедерации народов Кавказа.

— Да, читал об этом, — кивнул Иван Матейченков. — Это собрание, которое прошло в конце прошлого года?

— Да, в декабре 1998 года, во Владикавказе. Владимир Семенов там выступил с очень интересной идеей: он предложил объединить под эгидой России устремления всех без исключения народов Кавказа.

— С какой целью?

— С тем, чтобы это объединение стало единым посредником в отношениях между Востоком и Западом.

— Сильно.

— Но и тут не обошлось без клеветников. Они объявили, что генерал Семенов камуфлирует свои истинные устремления, а на самом деле он желает… объединиться с Чечней, чтобы совместными усилиями оторваться от России, и в конечном счете превратить Карачаево-Черкесию в самостоятельное государство.

— Чушь?

— Как сказать… Люди думают по-разному. — ответил уклончиво Завитушный.

— Темна вода во облацех, — заметил Матейченков, кивнув в иллюминатор. Там действительно закружились тени. Закурчавились облака — видимо, самолет пошел на снижение.

Вскоре машина пробила слой облаков, показалось низкое солнце, ослепительное, по-южному яркое.

Глубоко внизу показались приземистые аэродромные постройки.

Сергеич объявил:

— Минводы.

* * *

Верховный шейх выпил свой привычный утренний кофе по-турецки, прошелся по кабинету. Блик от люминесцентной лампы упал на мраморную фигурку, и показалось, что дервиш улыбнулся ему навстречу.

Шейх подсел к главному компьютеру, решив пробежаться по клавишам.

Сначала включил внешний обзор.

Снаружи бессонно и безмолвно бушевало раскаленное афганское лето. Зелень, еще недавно покрывавшая горные склоны Гиндукушских гор, выгорела и пропала. От нее остались только бурые и рыжие пятна. А от алых маков, прежде заполонивших горные долины, не осталось и следы.

Верховный пробежался с помощью клавиш по нескольким комнатам и залам своего жилища.

Его женщины, совершенно разоблачившись, резвились в бассейне. Они поднимали тучи брызг, так что в свете люминесцентного светила высоко над водой возникла семицветная радуга, опирающаяся на края бассейна.

В некоторых комнатах прислуга с помощью бытовых роботов — подарок Мусульманского института Технического развития — производили утреннюю уборку.

В конференц-зале понемногу прибавлялся народ. Это собирались главные имамы различных стран и регионов, приглашенные Верховным на ежеквартальный отчет.

В ожидании Бен Далена они рассаживались по местам, о чем-то беседовали, обмениваясь важной для них информацией. Некоторые собирались в кучки, другие бродили по залу, разглядывая новые картины, которые появились на стенах за время их отсутствия.

Все ожидали появления Бен Далена.

Когда зал был полон, Верховный появился, как всегда неожиданно. Он мог воспользоваться любым входом — их было несколько, но вошел одним из потайных. Фигура «Дервиш в экстазе» отъехала в сторону, и он появился в образовавшейся раме.

Заседание было долгим, оно прерывалось на обед и ужин.

Верховный слушал внимательно, резким голосом задавал нелицеприятные вопросы, а некоторых и вовсе обрывал. Возражать почти никто не смел.

Затем перешли к обсуждению важного вопроса. Группа технических экспертов внесла предложение, которое сразу показалось сногсшибательным. Захватить несколько самолетов, пользуясь тем, что охрана их довольно расхлябана и беспечна, и с грузом взрывчатки направить их на пару — тройку небоскребов, расположенных в Нью-Йорке, этой цитадели и вместилище христианских, католических и православных пороков.

ВУладыка всего исламского мира сидел на возвышении, в кипенно белой чалме, а в его бороде, прежде черной как смоль, явственно проглядывали белые волоски ранней седины.

* * *

Аэропорт в Минводах был практически пуст. В былые времена здесь, помнил Матейченков, было оживленно, причем в любое время года: знаменитые окрестные курорты работали круглогодично.

Сейчас здесь царила, можно сказать, мерзость запустения. Редкие стайки пассажиров только подчеркивали пустынность огромных гулких помещений.

— Служащих больше, чем пассажиров, — отметил Завитушный.

— Лечение многим не по карману.

— Некоторые просто боятся сюда ехать, — вздохнул Сергей Сергеевич. — Опасный регион.

Завитушный быстро отыскал ожидавший их потрепанный газик с видавшим виды брезентовым верхом. Молодой водитель с непроницаемым лицом, сидевший за рулем, ответил на их приветствие, не переставая жевать жвачку.

Много, ох, много придется поездить генералу Матейченкову по беспокойным карачаево-черкесским дорогам!..

— Членовоз подан, товарищ генерал, — проговорил Завитушный, гостеприимно отворяя дверцу.

— Порядок в танковых частях, — откликнулся Матейченков.

Все время накрапывал дождь, холодный, противный. Капли тупо барабанили в брезентовую крышу.

— Дуй в Черкесск, в Управление, — коротко распорядился Сергей Сергеевич.

— Давно дождь у вас? — поинтересовался Матейченков, когда машина выбралась на трассу и лихо понеслась по ней, разбрызгивая лужи. Дворники работали без устали, отжимая толстые жгуты потоков, которые тут же набегали снова.

— За несколько минут до вашего прилета солнце было, — откликнулся водитель и пронзительно просигналил какому-то промокшему безумцу, вознамерившемуся перебежать дорогу перед носом газика. — Вдруг — туча, и сразу хлынуло, как из худого мешка.

— Ничего. Майский дождик — это хорошо для урожая, — улыбнулся Завитушный. — У карачаевцев даже пословица есть на этот счет.

— Я против дождя ничего не имею, — усмехнулся генерал. Пузырящиеся лужи на дороге напомнили ему босоногое владимирское детство, когда он гонял по ним с мальчишками.

Черкесск встретил их не дождем, а проливным ливнем. По гористым улицам бежали бурые потоки.

Полномочного представителя Президента уже ждали. В Доме правительства, в небольшом зальчике собралось все высшее руководство республики.

— Может, желаете отдохнуть с дороги, товарищ генерал? — спросил один из руководителей — Матейченков еще плохо различал их. — Разместим вас в гостинице, вздремнете часок.

— Потом, потом, — отмахнулся Матейченков. — у меня на сегодня обширная программа, дай бог до ночи успеть.

— Как прикажете.

— Товарищи, давайте начнем с оперативной обстановки.

— В городе?

— И по всей республике. Высказывайтесь по очереди, по возможности кратко и по существу. И представляйтесь.

Он сел за стол, положив перед собой толстый блокнот, довольно потрепанный, и ручку. Диктофон Матейченков не любил. Во-первых, эта японская штучка многих смущала, и они комкали невольно свою речь. Во-вторых, и это главное, требовалось время, более длительное, чем само совещание, чтобы прослушать материал. Ну, а кроме того, глупая машинка записывала все подряд, в том числе и чепуху, не заслуживающую никакого внимания.

То ли дело блокнот!

Совещание прояснило для генерала, как говорится, из первых рук, ситуацию в республике.

Картина вырисовалась достаточно серьезная.

Второй, решающий тур выборов президента был окончательно назначен на 16 мая. Тут же народ взволновался, «пошла потеха», как выразился один из лермонтовских героев.

По столице и республике прокатилась волна террористических актов — взрывы, поджоги, покушения.

— Сколько всего в последние дни произошло терактов?

— 11.

— Многовато, — покачал головой генерал Матейченков и что-то черкнул в своем блокноте.

— Все началось с того, что в здании городской школы… — начал начальник столичной милиции.

— Подробности потом, — жестом остановил его Матейченков. — сначала уясним общую картину.

Готовясь к совещанию, для полпреда из центра приготовили стопку документов, рисующих ситуацию в различных районах республики. Их он решил как следует изучить ночью, когда будет свободное время.

— Какой характер носят теракты? — спросил генерал. — Я имею в виду — они направлены против какой-либо определенной группировки?

— Да.

— Какой же?

— Станислава Дерева.

— В основном, — уточнил начальник Управления внутренних дел республики.

— Кто проводил теракты?

В помещении поднялся шум: каждый выкрикивал свою версию, стараясь перекричать остальных. Причем одна версия в корне противоречила другой.

Генерал поднял руку:

— Товарищи, попрошу высказываться по одному. И по возможности, не перебивать друг друга.

В помещении было накурено — хоть топор вешай. Каждый джигит считал своим долгом дымить как паровоз. Причем сигарет было мало: в основном пользовались крепчайшим самосадом, от которого у непривычного к такому амбре Матейченкова першило в горле и чуть ли не наворачивались слезы.

— Я опросил членов штаба Станислава Дерева, — первым начал руководитель МВД республики, картинно отставив в сторону толстую самокрутку. — Они в один голос утверждают, что теракты производили люди Владимира Семенова.

— Доказательства?

— Есть и доказательства.

— Какие?

— Донесения моих агентов, которые внедрены в избирательный штаб Владимира Семенова.

— Вышли на подозреваемых?

— Да.

— Задержали?

— Так точно.

— Их уже допрашивали?

— Конечно.

— Кто именно?

— Лично я, товарищ генерал.

— Очень хорошо. А где протоколы допросов?

— Перед вами, товарищ генерал, в документах.

— Ох, не утонуть бы мне в ваших бумагах, хотя плаваю я неплохо, — улыбнулся генерал.

Немудреная шутка разрядила атмосферу, все заулыбались и задымили еще отчаяннее.

— Скажите, задержанные признали свою вину?

Главный милиционер помрачнел:

— Никак нет, товарищ генерал, пока не признали, хотя я проводил неоднократные допросы. Клянутся, что теракты — провокация, к которой они не имеют ни малейшего отношения. Говорят — ха-ха — что их совершили сами люди Семенова, чтобы дестабилизировать обстановку. В общем, валят с больной головы на здоровую.

— Нам остается, товарищи, совсем немного, — заметил генерал Матейченков. — Выяснить, какая голова больная, а какая — здоровая.

Совещание проходило на русском языке — русским, и довольно прилично, владели все.

— В связи с терактами мы тоже кое-кого арестовали и допросили, товарищ полномочный представитель. — вступил в разговор начальник республиканской службы безопасности. Лицо его портил — или украшал? — огромный багровый шрам, пересекавший всю левую щеку наискосок, что придавало его лицу свирепое выражение.

— И что говорят задержанные?

— Что во всем виноваты люди Владимира Хубиева.

— Вот так загогулина, — удивился Иван Матейченков. — Даже Хубиев появился на свет божий… Разве он еще играет еще у вас какую-то роль?

— Разрешите пояснить, товарищ генерал-полковник, — вступил в общий разговор Завитушный, который до этого, сидя в сторонке, помалкивал и внимательно слушал выступающих.

— Да, Сергей Сергеевич.

— Тут, видите ли, сложная механика. Дело в том, что пока, как ни крути, Владимир Хубиев формально остается руководителем республики… Остаться таковым если не навеки, то хотя бы на год — его голубая, она же розовая мечта.

— Мне это известно.

— Ради этой цели, как я понимаю, Хубиев готов на любые действия…

— Включая теракты?

— Да.

— Так кто же, в конце-то концов, дестабилизирует обстановку? — поставил Матейченков вопрос ребром.

— Пока неясно, господин генерал, — подытожил кто-то в дальнем конце стола, еле различимый в наплывах махорочного дыма.

«Ну и обстановочка, — подумал Матейченков. — Сам черт ногу сломит. Уж не говоря о сэре Исааке Ньютоне… Вот еще привязался на мою голову этот сэр, прости господи!..».

Первое совещание длилось долго — три с половиной часа. Матейченков въедливо вникал в каждую деталь, добиваясь истины. От этого разговора он ждал немало, но и от него ждали многого.

Что касается полпреда президента, то именно теперь он должен был выработать правильную стратегию и тактику своих действий в республике. Получив огромные полномочия, он должен, он обязан был употребить их во благо.

Только так!

И первой заповедью оставалось правило, которому он старался действовать в течение всей своей жизни: не навреди!

* * *

Проект, предложенный Мусульманским советом технических экспертов, вызвал среди имамов необычайное оживление. Его яркая новизна и огромная эффектность будили фантазию.

Судили-рядили так и эдак, кто-то защищал, кто-то нападал. В итоге мнения разделились, но большинство склонилось к тому, что проект, безусловно, интересен, но технически вряд ли осуществим.

Дав всем высказаться, слово взял Верховный шейх.

— Проблема состоит из нескольких частей, — начал он. — Первая — это чисто человеческий фактор. Кто будет теми, кто сумеет осуществить эту идею? Они заранее должны знать, что идут на мученическую смерть ради высоких идеалов исламской революции.

— Я готов!

— И я!

— И я!

— И я!..

Послышалось из разных уголков огромного зала. Имамы повскали со своих мест, зашумели, перебивая друг друга.

— Я в вас никогда не сомневался, господа, — скупо улыбнулся Верховный. — Могу добавить, что я сам с восторгом вошел в группу отважных… Что может быть прекрасней, чем погибнуть за наше правое дело? Тем более, что принявший мученическую смерть наверняка по священной воле Аллаха попадет в рай. Но не забывайте, что эти герои должны уметь водить современный самолет. Более того, вести его точно, как по струнке, чтобы врезаться в заранее намеченное здание…

Однако надежная взрывчатка для этого великого дела только еще разрабатывается в наших лабораториях. А без нее, как вы понимаете, говорить об осуществлении данного теракта не приходится.

С учетом всего, сказанного выше, полагаю, что говорить об осуществлении проекта раньше конца этого столетия или начала следующего, не приходится. Срок, думаю, вполне разумный, если учесть, что наше столетие на исходе…

* * *

Дневная кратковременная гроза давным давно отполыхала. В наглухо задраенные окна во всю заглядывало жаркое южное солнце, настойчиво напоминая, что лето все более вступает в свои права, что именно здесь, рядом, рукой подать, находятся знаменитые в прошлом курорты Домбай и Теберда, на которых так любила отдыхать высшая и средняя советская элита: как же, российская Швейцария! Эльбрус, целебный воздух, сказочные трассы для слаломистов.

Шикарные дачи, намертво засекреченные, обнесенные глухими стенами и вооруженной охраной. А внутри — азиатская роскошь, вышколенная прислуга, как мужская, так и женская. Роскошные штучные сауны, со всем, что полагается к ним. (Как любил шутить один тогдашний высокопоставленный чиновник — сауна и флора).

И все это, само собой, для пользователей — совершенно бесплатно, вернее, на народные денежки…

Интересно, пустуют ли эти дачи и коттеджи сейчас? И если нет, то кто владеет ими? Недвижимость, которой нет цены. Кто ее приватизировал? Или — прихватизировал?.. Кто-то из местных жучков? А может, и сюда дотянулись мохнатые лапы вездесущих российских олигархов?

Темна вода во облацех…

А может, наложил руку на высокогорные коттеджи кто-то из этих, собравшихся в насквозь прокуренном зальчике джигитов без страха и упрека, которые с такой преданностью смотрят сейчас на него, полномочного представителя президента России?

Возможно, это и выяснится, но не это сейчас главное, как понимал Иван Матейченков.

Главное в другом.

К концу разговора генералу показалось, что ему-таки удалось нащупать основную болевую точку ситуации в республике. Нынешний конфликт в КЧР носит пока, несмотря на теракты, сугубо политический характер. И никак нельзя допустить, чтобы он перерос в конфликт межэтнический. На том и должно стоять до конца, не поддаваясь ни на какие провокации и соблазны.

Дело, правда, осложняется тем, что спор между мэром-хозяйственником и бывшим генералом армии уже превратился в противостояние между черкесом и карачаевцем.

Есть и другие тревожные обстоятельства.

Так, руководителем избирательного штаба Владимира Семенова является один из лидеров крайне радикального крыла карачаевского движения Борис Батчаев, который в прошлом возглавлял Общенациональный совет Карачая, а ныне является вице-президентом межрегиональной карачаевской организации «Алан».

Что же касается мэра Черкесска, то в его избирательный штаб входит множество русских, в том числе казаков, а также наиболее авторитетные в сфере бизнеса и политики черкесы.

Все это генерал Матейченков выяснил уже в первые дни своего пребывания в беспокойной республике.

* * *

Эти первые дни были заполнены еще многим.

Запомнился митинг на центральной площади, где Матейченков выступил с импровизированной трибуны, представляющей собой огромную то ли бочку, то ли цистерну из-под мазута, снабженную для удобства выступающих лесенкой, сколоченной на живую нитку.

Выступление генерала Матейченкова было встречено достаточно доброжелательно, хотя полпред президента говорил горькие и малоприятные вещи.

Генерала слушали, навострив уши: русский язык здесь знали все.

Яростное солнце, какого никогда не бывает в Москве, нежная зелень тянущихся на целые кварталы садов, яркие цветы на ухоженной городской клумбе перед зданием бывшего обкома партии, чисто подметенные улицы…

Когда бы ни проходил или проезжал Матейченков мимо клумбы — на ней всегда возилось несколько девушек в синих рабочих халатах.

Улицы жили своей, степенной и неторопливой жизнью. Некоторые прохожие были в высоких казачьих либо горских папахах, иные в национальных, непривычных глазу одеждах. Слышался разноязыкий говор, но люди — странное дело! — отлично понимали друг друга.

На газике, отказавшись от всякой охраны, генерал Матейченков вместе с несколькими местными силовиками объехал ряд важных засекреченных объектов, где проверил боеготовность личного состава, а также наличие и состояние оружия. Средств для нейтрализации враждебной или воинственно настроенной толпы, которая могла бы нарушить общественный порядок.

Матейченкова повсюду сопровождал только его помощник — Сергей Завитушный. Охрана сопровождала его только в исключительных случаях. «Когда улягутся все страсти и наступит прочный мир, хорошо бы приехать сюда со всем семейством, отдохнуть немного, по горам и альпийским лугам побродить, снежным воздухом Эльбруса подышать… Золотые места!» — подумал однажды Матейченков.

Возможно, эти мысли полпреда были навеяны чистым горным воздухом, который вливался в приспущенные стекла газика, который успел уже взобраться на порядочную высоту.

Завитушный, устроившись в уголке, просматривал какие-то бумаги, умудрялся даже делать пометки, хотя машину немилосердно трясло. Помощник Матейченкова, казалось, гне ведал, что такое усталость. Прочие человеческие слабости также были ему чужды, а его знания по истории, культуре и персоналиям Карачаево-Черкесии были поистине неисчерпаемы.

— Сергеич, ты прямо ходячая энциклопедия, — в очередной раз заметил Матейченков, получив исчерпывающее разъяснение на весьма заковыристый вопрос.

— Слава аллаху, что пока не лежачая, — откликнулся Завитушный, который за словом в карман не лез.

Молчаливый шофер, который привез их из Минеральных Вод, гнал машину по горному серпантину.

— Газик на вид неказистый, а тянет — дай бог, — заметил Иван Матейченков, подскакивая на выбоинах.

— Наши умельцы поколдовали с ним, — пояснил Завитушный, не отрываясь от бумаг.

— Теперь в моторе сидит тысяча шайтанов, — неожиданно добавил шофер и блеснул белозубой улыбкой.

Поездка выдалась хлопотной, нервной. Не все ладилось на объекте. Матейченков сделал разгоняй начальнику, велел провести общую финансовую ревизию.

…Пока добрались поздно вечером до жилья, отведенного Матейченкову, неугомонный Завитушный успел поведать начальнику еще кое-что из межнациональной жизни республики.

— Знаешь, Иван Иванович, я в жизни КЧР заметил одну постоянную тенденцию: карачаевцы начинают играть все большую роль в жизни республики.

— Давно это началось?

— С конца 80-х годов.

— Любопытно.

— Весьма.

— А в каких областях?

— Во всех: от власти до культуры.

— Не ошибаешься?

— Могу подтвердить статистикой. Причем действуют они тихой сапой. По куску, по шажочку.

— Не мытьем, так катаньем?

— Вот именно. А этому процессу еще одна существенная вещь помогла, — продолжал Сергей Сергеевич. — Чисто административная.

— Ты что имеешь в виду?

— Видишь ли, прежде КЧР входила в Ставропольский край.

— Знаю.

— А в ноябре 1990 года республика приобрела некоторую самостоятельность — мы вышли из Ставропольского края. Этот переходной период оказался довольно длительным — бюрократия, волокита и так далее. И карачаевцы сумели использовать его на полную катушку.

— Каким образом?

— Очень просто. Их главари сумели заранее узнать о предстоящем отделении, и подготовились к нему. Буквально создали нечто вроде группы захвата, мирного, разумеется. И как только последовал указ об отделении, они в один день, единым рывком, сумели захватить в республике все руководящие посты.

— Все?

— Все.

— А как же мэр столицы? Ведь Станислав Дерев не карачаевец, а черкес, — возразил Матейченков.

— Это исключение, которое только подтверждает правило, — стоял на своем Завитушный.

— А что было дальше?

— Пик карачаевского национального движения, или, если угодно, возрождения, пришелся уже на следующий — 1991 год.

— А как же остальные народности? — спросил Иван Матейченков, с интересом слушавший своего помощника. — Молча смотрели на этот процесс и молчали?

— Вот-вот, Иван Иваныч, ты нащупал главный нерв. У всех остальных наших этносов — русских, черкесов, абазин и всех остальных — это вызвало сильнейшее беспокойство.

— Надеюсь, обошлось без крови.

— Без крови, да. Но произошло другое событие, которое можно назвать фантастическим. Оно оказалось возможным только в наше сумасшедшее время: на территории Карачаево-Черкесии были провозглашены сразу несколько независимых республик!

— Сколько?

— Пять.

— Ничего себе!

— Не слабо?

— Какие же это республики?

— Считай: Карачай, Черкесия, Абаза и еще две казачьих, с длинными названиями, — перечисляя, Завитушный загибал пальцы. — Ровно пять, как видишь.

— Я этот факт пропустил.

— Об этом очень мало тогда писали… Да, совсем забыл: к этим пяти новорожденным республикам нужно еще добавить независимый Ногайский национальный район.

— И куда же все эти независимые республики подевались? Ведь теперь-то, я знаю, их нет.

— Так и жили бы мы в раздробленном состоянии, но помогло одно обстоятельство: наши правители — не без помощи Москвы — спохватились и 28 марта 1992 года провели общереспубликанский референдум.

— Хоть на это ума хватило.

— Референдум помог нашему сплочению. 79 процентов участников высказались за сохранение единой республики Карачаево-Черкесия, — сказал Сергеич.

— Что ни говори, народ на мякине не проведешь. Что ж, тем дело и кончилось?

— Ты о чем?

— Марионеточные республики исчезли?

— Ишь ты какой быстрый, товарищ генерал-полковник, — грубовато ответил Завитушный. Видно, тема эта была для него достаточно больной. — Референдум — это была только первая серия из сериала, конца которого не предвиделось.

— Погоди-ка. После референдума единство КЧР было восстановлено или нет?

— Было, — кивнул Сергей Сергеевич. — Но уже в феврале 1995 года началась следующая серия…

— Чистый детектив!

— А то. Я так понимаю, что иначе и быть не могло. Ведь карачаевцы и после воссоединения продолжали занимать в республике командные и номенклатурные посты, и это являлось постоянным раздражителем для всех других национальностей. Они ведь выступили за Черкесскую автономную область с составе Ставропольского края, надеясь, что это изменит ситуацию

— Вторая серия почище первой. Что же случилось дальше?

— Как водится, обратились к Москве.

— Барин нас рассудит.

К этому времени, миновав плато, машина въехала, не сбавляя скорости, в предместье Черкесска.

— Москва, увы, и здесь осталась верна себе, — продолжал Завитушный. — Чем проводить опасные, по ее мнению, эксперименты, она предпочла вернуться к прежнему статус-кво.

— То есть?

— То есть сохранить Карачаево-Черкесскую республику во главе все с тем же управляемым и послушным Владимиром Хубиевым… — заключил помощник.

— И ничего не изменилось?

Завитушный покачал головой:

— Ничего.

* * *

Время течет быстро.

Казалось, совсем недавно проходил памятный форум у Верховного, где обсуждался фантастический проект с самолетами, которые должны протаранить небоскребы, а прошел уже год.

Снова зал, где возбужденные имамы собрались, чтобы услышать живительное слово Верховного шейха.

Верховный разгладил бороду и сообщил, что работа над проектом близится к концу. Добровольцы уже, разумеется, имеются, их число значительно превосходит необходимое.

— На нашем учебном полигоне мы проведем необходимые летные испытания, а потом отберем наиболее достойных. Со взрывчаткой дело обстоит посложней, но и здесь мы найдем решение в обозримом будущем.

Но все дело в том, что этот проект можно осуществить только один раз. Мы должны смотреть вперед и подумать, какие удары можно наносить неверным, когда они придут в себя после первого нашего несокрушимого удара.

Здесь главное слово Верховный шейх предоставил мусульманским технарям, которые по призыву шейха съехались из разных уголков планеты. Дебаты тянулись очень долго. Наконец в «сухом остатке» выкристаллизовалась следующая идея: поскольку после первого удара взрывчатку на борт воздушного лайнера проносить будет нельзя, потому что досмотр пассажиров на судно неминуемо станет очень жестким, проносить нужно отдельные компоненты взрывчатки. Каждая из компонент будет представлять совершенно обычную жидкость, которая не может быть подозрительной; но соединяясь с другими жидкостями, она образует взрывчатое вещество огромной разрушительной силы.

— Работа над такими жидкостями уже проводится в наших ведущих лабораториях, — объявил Верховный. Его слова были покрыты бурными аплодисментами и возгласами «Аллах Акбар!»

* * *

В эту ночь генерал Матейченков долго не мог уснуть, хотя устал сверх всякой меры, да и время было позднее. Тяжело ворочался на узкой железной койке, панцирная сетка каждый раз отвечала глухим стоном.

Он думал о последнем разговоре с Завитушным. Вон где следует искать корни нынешней ситуации — они были заложены еще с десяток лет назад, во время поспешных и непродуманных административных преобразований.

На завтра намечено столько дел — не проспать бы.

Генерал достал из тумбочки прихваченный из Москвы будильник — спасибо Татьяне Федоровне! — поставил его на пять тридцать, не забыв учесть местное время.

«Чтобы уснуть, нужно считать до трех, — припомнил он чей-то дурашливый совет. — А не получится — тогда до половины четвертого…». Снотворных Матейченков не принимал принципиально. И даже с собой сюда не прихватил, чтобы не было соблазна. Так и сказал жене, когда она предложила на всякий случай взять упаковку феназепама.

Из окна, которое он распахнул первым делом, едва войдя в свою скромную гостиничную комнату, тянуло, как из погреба, сыростью и совсем не майским холодом.

«Здесь резко континентальный климат», — подумал генерал Матейченков, уже засыпая.

* * *

Нельзя сказать, что высшее политическое руководство России бросило генерала Матейченкова — пусть и с сильной командой — на произвол судьбы. Нет!..

И кремлевская администрация, и правительство, и руководители центральных силовых ведомств не оставляли мысли о ситуации в Карачаево-Черкесии, хотя в стране и других проблем хватало.

Получив очередную информацию от полномочного представителя Президента по КЧР, и. о. премьер-министра правительства Сергей Степашин счел ее особенно тревожной и встретился по этим мотивам с главой администрации Кремля Александром Волошиным.

— Что случилось-приключилось, Сергей Вадимович? — спросил Волошин, когда они уединились в одном из кремлевских кабинетов.

— В КЧР неспокойно.

— Там всегда неспокойно, — махнул рукой Александр Стальевич. — Кавказские люди, что же ты хочешь.

— Матейченков докладывает, что ситуация накаляется.

— Матейченков крепкий мужик, справится.

— Народ раскололся на две части. Сам понимаешь, чем это чревато, — сказал Степашин.

— Пусть Матейченков послужит голубем мира.

— Не до шуток, Александр Стальевич.

— Ну, говори, чего ему надо? ОМОН? СОБРОВЦЕВ? Или, может, снайперов подбросить? Для хорошего человека ничего не жалко, — погладил Волошин свою лысину.

— Все это добро у него есть.

— В достаточном количестве?

— Да.

— Чего же ты хочешь?

— Знаешь, Александр Стальевич, тушить костер бензином — не лучшая метода.

— Матейченков — мужик осторожный и умный, зря не станет плескать бензин в огонь.

— Согласен.

— И дальше? Давай, премьер, не тяни, выкладывай, что там у тебя за пазухой. Надеюсь, не то, что у твоей секретарши?

Все знали: глава администрации любил солоноватую шутку и крепкое словцо.

— Ситуация в КЧР в любой момент может выйти из-под контроля. Хватимся — поздно будет. Как в Чечне.

Упоминание Чечни произвело впечатление.

— Что же ты предлагаешь?

— Давай слетаем в Черкесск.

— Когда?

— Немедленно.

— В каком составе?

— Вдвоем.

— Интересная мысль.

— Соберем там всех местных руководителей и переговорим с ними напрямую. Матейченков сообщает, что они постоянно грызутся, а это до добра не доведет.

— Нагрянуть внезапно?

— Да.

— Не получится, к сожалению, — покачал головой Волошин. — Так или иначе, информация о нашей поездке просочится через наши прекрасные СМИ. Знаешь ведь, как они гоняются за любой сенсацией. Их хлебом не корми, а дай разжиться интересной новостью.

— А мы поедем тайно, чтобы не узнал ни один корреспондент, ни одна газета.

— Во, брат, да ты конспиратор.

— Иногда прямые методы — самые лучшие.

— Без посредников?

— Вот именно.

— Что же, Сергей Вадимович, в твоем плане что-то есть. А что, слетаем. Где наша не пропадала!

— Только прессе — ни-ни.

— Само собой, Вадимыч. Я ведь тоже старый подпольщик. Если не сумеем сохранить поездку в тайне — грош нам цена в базарный день. Сейчас и займусь. Будь готов и жди моего сигнала.

Сказано — сделано.

Волошин был неплохим организатором, а уж подпольщиком — тем более. Об этом хорошо знали его сотрудники.

Вылет произошел 24 мая.

Оба высоких чиновника утречком забрались в спецсамолет, расположенный на военном аэродроме. В Минеральных Водах их уже дожидалась машина, прямиком доставившая драгоценный груз в Карачаево-Черкесию. И уже в одиннадцать утра начались запланированные встречи.

Накануне вылета премьер-министр и глава администрации составили список лиц, с которыми необходимо встретиться и побеседовать.

И первым в этом списке стоял… Владимир Хубиев. Вот она, косность и традиционность мышления в действии! Оба высоких чиновника основывались на былом авторитете Хубиева, который давно уже растаял, подобно льдинке в весенней воде.

Этот разговор первым и состоялся. Подробности его не попали в печать. Впрочем, и так нетрудно догадаться, о чем там говорилось. Всегда верный и преданный Хубиев из беседы со свалившимся — в прямом смысле — с неба начальством сразу уяснил, что речь может идти о восстановлении его былого могущества и власти, и возрадовался сверх всякой меры.

Разве не это было пределом его мечтаний?

Имелось, правда, одно пикантное обстоятельство, которое никак нельзя было сбросить со счетов: к этому моменту Владимир Хубиев уже безнадежно проиграл в первом туре президентских выборов. Ну и что, мелькнула у него безумная мысль. А вдруг все еще впереди? Вся жизнь впереди, надейся и жди. А ждать, чего доброго, он умел. «Ты умеешь ждать, как никто другой», — вполне мог бы сказать о нем Константин Симонов.

Ведь его, шутка ли, по своей инициативе желает поддержать рука Москвы, пусть и весьма ослабевшая. О, Москва многое еще может, если только захочет. А уж он, Хубиев, не подведет, будет соответствовать в лучшем виде, не единожды проверено.

Закончив стремительные переговоры с Хубиевым, начальство из центра встретилось с Владимиром Семеновым и Станиславом Деревом, затем еще кое с кем.

После этого, уже в 12 часов, последовало глобальное мероприятие — встреча с лидерами всех общественно-политических движений, а также со старейшинами общин. Именно на эту встречу Волошин и Степашин возлагали особые надежды.

* * *

Отчет за прошедший год готовился особо тщательно. Не без тайного трепета съезжались на него главные имамы стран и отдельных регионов.

Все знали, что нынешний Верховный тяжел на руку и скор на расправу, и для него не существует никаких авторитетов. Обнаружив лукавство или стремление кого-либо из шейхов скрыть от него какое-нибудь обстоятельство или важную деталь, Верховный свирепел и часто вообще терял человеческий облик: он мог запросто оттягать за бороду cамого почтенного имама, причем часть бороды оставалась в его руках в качестве трофея. И это было еще самое легкое наказание. Если же провинность была покруче, например доказанная попытка запустить руку в общественные доходы, из которых формировался Всемусульманский фонд, который снабжал средствами организацию террористических актов по всей планете, — то в этом случае виновный мог поплатиться и головой. При этом все предыдущие заслуги никак не принимались во внимание.

Поначалу каждый отчитался о доходах, которые принесла торговля наркотиками. Верховный шейх придирался к каждой цифре и, можно сказать, высвечивал ее на белый свет. Непонятно, как все это ему удавалось держать в голове. Не один имам дрожал как в лихорадке, ожидая, что вот-вот рукотворный гром упадет на его бедную голову…

Собрав все цифры и просуммировав их на калькуляторе, Верховный изобразил на лице подобие улыбки, и зал перевел дух и вздохнул с облегчением.

Выждав многозначительную паузу, Верховный поднял руку и со значением произнес в зал:

— У меня есть сообщение, которое, надеюсь, всех заинтересует. Наши мусульмане-ученые, работающие в центральной лаборатории, с помощью всемогущего Аллаха установили, что самые главные наркотики можно получать искусственным путем, то-есть из химически чистых при родных элементов. Прежде всего, это удешевит в несколько раз их получение. Далее, их можно будет получать столько, сколько потребуется для потребителя. Другими словами, торговая сеть будет всегда максимально насыщена. А самое главное, мы совершенно не будем зависеть от нынешнего сырья: от маков, маковой соломки и всего такого прочего!

После обеденного перерыва речь пошла о ситуации в различных регионах.

Дождавшись своей очереди, слово получил моджахед, курирующий по воле Верховного Северный Кавказ.

— Теракты у нас проводятся исправно, по графику. Отстреливаем милиционеров и прочих врагов мусульманского населения, — густым, словно пропитым басом сообщил он. Это был хмурый мужчина с бородой веником и заячьей губой — следствие давнего ранения полученного в давние студенческие годы в Париже, во время дуэли на рапирах. Делать пластическую операцию он упорно отказывался, справедливо полагая, что подобные шрамы только украшают мужчину.

Чечня…

Дагестан…

Заячья губа непринужденно сыпал цифрами и фактами, чем вызвал благосклонную улыбку Верховного, который терпеть не мог, когда отчитывающийся мямлит или, того хуже, заглядывает каждую минуту в шпаргалку. Откуда было ему знать, что Заячья губа добрых две недели заучивал эти проклятые цифры, выписав их на отдельных бумажках, которые он развесил у себя дом а во всех комнатах, на кухне, и даже, миль пардон, в сортире…

— Готовимся убрать в Дагестане министра внутренних дел, — вскинул он голову и обвел всех взглядом.

Верховный одобрительно кивнул.

— Вообще из всех республик Северного Кавказа лучше всего в настоящее время обстоит дело в Дагестане.

— Почему так? — спросил кто-то.

— На это есть несколько причин, — посмотрел на него Заячья губа. Во-первых, там сосредоточилось много ваххабитов, как местных, так и тех, просочился снаружи через границу. Далее, там образовался вакуум власти.

— Это как?

— Очень просто. В Дагестане милиция, образно говоря, поджала хвост. Они буквально боятся на улицу нос высунуть, такого шороху им задали. В результате — не милиция гоняется за боевиками, а боевики за милицией. Такая ситуация, повторяю, объясняется очень просто. Если отсутствует власть от правительства, то свободное пространство заполняется властью другой. Как я слышал на лекции по физике в колледже, природа боится пустоты.

— Этот же закон сформулировал еще в древности один персидский поэт-сатирик, современник Омара Хайяма, — неожиданно произнес Верховный шейх и, закрыв глаза, процитировал:

Природа боится

Пустот, и стремится

Заполнить их всем, чем попало.

— В целом ситуацией на Северном Кавказе я доволен, — подвел итоги Заячья губа. — Торговля наркотиками постоянно расширяется, соответственно возрастают и наши отчисления в общую казну… Нащупываем пути покупки у российских чиновников новейших разработок российского оружия, которое еще в серию не попало. В общем, шаг за шагом завоевываем власть.

Верховный спросил:

— Кого еще из официальных властей региона хотите убрать?

— Святейший отец! — воскликнул Заячья губа. — Ты нащупал у нас больную мозоль. Похоже московские правители спохватились и взялись за ум. Границы пытаются укреплять, и теперь просочиться через них иногда бывает не так-то просто. Проводят чистку от коррупции среди высшего чиновничества, многие прикормленные нами люди лишатся своих постов. Ну, а самое главное, — мне только позавчера сообщил мой московский источник: на Северный Кавказ будет назначен новый полномочный представитель… — Он сообщил его имя, фамилию и воинское звание, и Верховный все это записал на листке бумаги, лежащей перед ним.

Заячья губа сообщил еого служебную характеристику, которая была гораздо полнее той, которая лежала в личном деле генерала Матейченкова.

— Эту птаху необходимо срочно отстреливать, — тяжело, как будто накладывал резолюцию, произнес Верховный шейх. — Есть там у тебя хорошие снайперы?

— Снайперы-то найдутся, замялся Заячья губа, но тут есть одна закавыка.

— Что еще? — тяжело посмотрел на него Верховный.

— Снайперы, а точнее, снайперши, входят в отряды местных боевиков. Последние платят им деньги, так что получается единый клубок. А мне нужен снайпер, совершенно не зависящий от местных сил, который подчинялся бы только мне, и получал деньги только от меня.

Верховный подумал несколько длинных мгновений.

— Я помогу тебе, — сказал он. — Мы на афганском полигоне подготовили стрелка — чудо меткости! Берешься через границу ее переправить?

— Еще дней десять назад я сказал бы — запросто. Но теперь — не поручусь. Знаете, как говорится, новая метла чисто метет. Новый полпред, как мне передавали местнгые источники, намерен усилить сухопутные государственные границы, отделяющие Северный Кавказ от внешнего мира.

— Нет, рисковать таким ценным материалом нельзя. А как там у тебя с воздушными границами?

— Начальник аэропморта в городе Минеральные Воды — мой лучший друг. Я ему скормил немало баксов…

— Решено, — хлопнул шейх ладонью по столу. — Пошлем тебе барышню под видом груза двести, в запаянном контейнере. И дырочки провертим, чтобы, не приведи Аллах, не задохнулась раньше времени.

После собрания Заячья губа подошел к Верховному, и тот прошептал на ухо еле слышно, оглянувшись:

— Снайпера зовут Елена Рукайтис. Обеспечишь, чтобы груз двести приняли в Минводах без осложнений. Все необходимые документы сделаем здесь.

— А как с оружием для нее? — спросчил Заячья губа, когда они, выйдя из зала, двигались по широкому коридору, провожаемые завистливыми взглядами имамов.

— Хороший вопрос, — похвалил Верховный. Мы снабдим ее новейшей снайперской винтовкой. Пойдем в кабинет, объясню, о чем идет речь.

Заячья губа затаил дыхание. В кабинете Верховного он ни разу не был, хотя слухов о нем наслушался предостаточно.

* * *

Приезд в Черкесск двух высокопоставленных чиновников из Центра был и в самом деле вызван серьезными обстоятельствами.

Дело в том, что после недавно прошедшего первого тура выборов, на котором победил генерал Семенов, если взять в расчет его большой отрыв от Станислава Дерева, накалил страсти до предела. Результаты выборов, как положено по местной конституции, были переданы в республиканский центризбирком, на предмет рассмотрения и утверждения. Тут-то и возникло, пользуясь языком шахматистов, патовое положение. Дело в том, что центризбирком, как только началось обсуждение, немедленно разделился строго пополам, исключительно по национальному признаку. Поэтому принять какое-нибудь решение — признать либо не признать выборы действительными — оказалось в принципе невозможным.

Обе половинки республиканской избирательной комиссии посылали друг на друга, а точнее сказать — враг на врага, — отчаянные жалобы в Москву, обвиняя один другого во всех смертных грехах, и всякая работа комиссии сама собой прекратилась.

На все мероприятия, которые проводили в Черкесске высокие гости из Москвы, был приглашен и генерал Матейченков. За короткий срок пребывания в республике полномочный представитель президента успел сделать немало. Его работа была подобна действиям умелого врача, который лечит застарелую болезнь, не давая ей перерасти в кризис.

В частности, генерал пригласил на прямой разговор Станислава Дерева, который, пытаясь ухватить за хвост ускользающую жар-птицу власти, начал вести себя чересчур опасно и воинственно. Разумными доводами Матейченков сумел добиться, казалось бы, невозможного: Станислав Дерев, человек решительный, тут же вышел на центральную площадь, где постоянно бушевал митинг, в основном состоявший из его сторонников, и тут же призвал всех… мирно разойтись по домам.

Матейченкову запомнилось его выступление.

Дерев легко взобрался на ставшую привычной трибуну и на несколько мгновений замер, внимательно оглядывая огромную толпу, словно высматривая в ней знакомые лица. Люди приветствовали его криками, возгласами, взмахами рук. Все напряженно ожидали — что скажет столичный мэр.

Матейченков чувствовал всей кожей, что наступил тот момент, когда сказанное с этой трибуны слово может обратить митингующих в ту или другую сторону. Воистину, «слово — полководец человечьей силы», как сказал кто-то из великих.

Станислав Дерев воздел руки и развел их в стороны, как бы собираясь обнять, сплотить всех присутствующих.

Шум мгновенно утих.

— Друзья, земляки, — начал Дерев негромко, но его слова были слышны в самой отдаленной части площади — такая тишина наступила. — Знайте, что я недавно вернулся из Москвы.

Кто-то выкрикнул:

— Что ты забыл там, Станислав?

— Законный вопрос, — кивнул Дерев. — Отвечаю. Я был приглашен нашим российским руководством для беседы. Приглашен был не один, а вместе с Владимиром Семеновым.

По толпе прокатился ропот, то ли одобрения, то ли возмущения, а вернее — того и другого вместе: здесь были сторонники и того, и другого претендента.

— Как тебя там встретили, Станислав? — снова выкрикнул кто-то.

— Хорошо встретили, — ответил Дерев. Он умел разговаривать с толпой, как еще раньше отметил генерал Матейченков, в каком-то особом, доверительном тоне. — Но мы о гостеприимстве поговорим в другой раз.

Речь шла о важных вещах — в частности, о том, чтобы ввести в Карачаево-Черкесии прямое президентское правление.

— А что это за зверь, Станислав?

— С чем его едят, президентское правление?

— А вы верите мне, земляки? — неожиданно спросил Станислав Дерев.

Ответом ему послужил гул одобрительных возгласов.

— Тогда знайте, что прямое президентское правление — лучший выход для нашей республики. Наша жизнь будет направляться прямыми указами президента России, это позволит нам избежать хаоса и анархии.

Матейченков, стоявший неподалеку от трибуны, облегченно вздохнул: мэр сумел взять нужный тон и не стал раздувать костер, хотя мог бы запросто это сделать.

Станислав Дерев говорил еще долго, основательно, не спеша, как бы на ходу размышляя. На каждую реплику из толпы отвечал уважительно, независимо от того, кому она принадлежала.

Когда Дерев закончил свое выступление и рукоплескания стихли, в толпе митингующих начали явственно обозначаться прогалы, проплешины, напряжение спало, и люди, вняв разумным доводам лидера, расходились. Вскоре площадь опустела.

Это была явная победа генерала Матейченкова, который предварительно провел со Станиславом Деревом основательную беседу, выдержанную в доверительном тоне.

* * *

Дальнейшие события, однако, отошли от краткосрочного сценария, заранее разработанного в тиши кремлевских кабинетов.

Поразмыслив и поглубже ознакомившись с ситуацией в Карачаево-Черкесии, премьер-министр российского правительства Сергей Степашин решил, что немедленно вводить прямое президентское правление в республике рискованно.

На ходу, на переправе нехорошо менять не только лошадей, но и тактику, это генерал Матейченков знал твердо.

— Значит, Сергей Вадимович, не будем вводить прямое президентское правление? — спросил он, когда они вдвоем, воспользовавшись кратковременной передышкой в суматошливом дне, пили вдвоем чай в гостиничном буфете.

— Пока нет.

— Но мы же в Москве договорились.

— Мне кажется, сейчас вводить в КЧР прямое президентское опасно, — вздохнул Степашин.

Матейченков согласился:

— Положение здесь неспокойное.

— Мало сказать — неспокойное, — подхватил Степашин. — Здесь сильное брожение, разброд и шатание, и любое радикальное решение, любое резкое движение может спровоцировать гражданскую войну.

— Республика на распутье…

Степашин неожиданно усмехнулся.

— Я сказал что-то смешное? — осведомился Матейченков.

— Упаси бог, Иван Иванович! Я просто вспомнил, как один наш начинающий дипломат перевел для англичан название известной картины «Витязь на распутье».

— Как же?

— «Распутный витязь».

— Действительно, очень смешно, — без тени улыбки согласился генерал Матейченков. — Но мы должны принять решение.

Степашин протер очки:

— Я полагаю, самое разумное сейчас — создать в республике некий временный орган власти.

— Это и точка зрения Волошина?

— Думаю, и Александр Стальевич нас поддержит, Мы предварительно обсуждали этот вариант.

— Что же это будет? Совет?

— Вот-вот, — подхватил Степашин, — совет.

— Кого хотите туда ввести?

— Самых влиятельных и уважаемых людей республики.

— Звучит недурно.

— Вы согласны?

— Весь вопрос в том, кого считать влиятельными и уважаемыми людьми.

— Вот это я и хотел бы обсудить с вами, товарищ Матейченков, как с полномочным представителем президента.

— Давайте обсудим, время не ждет.

Степашин достал полевой блокнот и авторучку:

— Владимир Семенов…

— Нет вопросов.

— Следующим номером — Станислав Дерев, претендент номер два, — продолжал премьер.

— Без возражений.

— Третий — Владимир Хубиев.

— Хубиев?

— Он может быть нам очень полезен.

— Хубиев — это вчерашний день.

— Он пользуется в народе авторитетом.

— Народ высказал свое отношение к нему во время выборов, — не смог сдержать улыбки Матейченков.

— Это еще ничего не значит. Видите ли, он очень может быть нам полезен, — слово «нам» Степашин многозначительно подчеркнул.

— Не знаю.

— Иван Иванович, прошу вас, не возражайте, — горячо заговорил Степашин. — Я перед отъездом сюда разговаривал с высшим руководством о положении в КЧР, кандидатура Хубиева согласована…

— Не станем ссориться по такому поводу, — махнул рукой Матейченков. — авось, этот старый конь борозды не испортит.

— Конечно, не испортит, — закивал обрадованно Степашин, делая запись в блокноте.

«Воистину непотопляемый Хубиев, — подумал генерал. — Чем он так околдовал наше руководство?..».

Далее по списку шли — Иванов, нынешний глава республиканского парламента, и целый ряд других влиятельных лиц республиканского масштаба.

— Это все? — спросил Матейченков, когда премьер-министр сделал паузу.

— Нет.

— А кто еще?

— В совет должны войти представители всех национальных общин республики.

Матейченков покачал головой:

— Ноев ковчег.

— Ваше слово, Иван Иванович.

— У нас есть классический печальный пример.

— Какой?

— Лебедь, рак и щука.

— А если серьезно?

— Если серьезно, то все это шито белыми нитками. А народ не дурак, быстро разберется.

— Мы не собираемся никого обманывать.

— Все бы ничего, кроме одной малюсенькой детали. Владимир Семенов победил фактически уже в первом туре голосования президентских выборов.

— Не спорю.

— Получится, что мы самим фактом создания совета перечеркнем результаты выборов.

— Мы думали об этом, — озабоченно произнес Степашин. — Вот тут необходимо произвести маленькую хирургическую операцию.

— Маленькую?

— Маленькую, но решительную! Вы знаете лучше меня, что местные выборы проходили с многочисленными нарушениями закона. У нас есть многочисленные документы, присланные местным центризбиркомом. Там есть и фальшивые бюллетени, и подложные протоколы, и еще много всего разного-всякого. Учитывая все это, мы отменим результаты первого тура, вот и весь сказ! — заключил премьер-министр и хлопнул ладонью по столу.

Вечером, после долгого дня, руководство собралось в номере ведомственной гостиницы. Здесь, кроме Степашина и Матейченкова, присутствовал еще Волошин, а также несколько человек из местного начальства.

Волошин, будучи в скверном настроении, сел немного осторонь и поначалу отмалчивался, угрюмо опустив подбородок на ладонь. Помалкивали и местные деятели, стараясь не высовываться и терпеливо ожидая дальнейших событий.

Волошин, непрерывно протирая запотевающие очки — в номере было невыносимо душно — ознакомил высокое собрание с идеей правящего совета республики.

Когда он закончил читать список и закрыл записную книжку, в помещении воцарилась тягостная пауза.

— Смелее, товарищи. Высказывайте свое мнение, — подбодрил Степашин. — Может, будут какие-то изменения…

— Или дополнения, — вставил Волошин.

— Мне кажется, такой совет будет недееспособен, — первым нарушил молчание кто-то из местных.

— Почему? — удивился Степашин.

— Слишком много членов.

— Урежем, — сказал Волошин.

— Это ничего не даст.

— Это не по закону.

— Должен быть один руководитель, — загомонили все сразу, именно такой реакции ожидал Матейченков.

— Вы отвергаете принцип единоначалия, — веско произнес представитель местного казачества.

— Мы назначим председателя совета, Вернее, совет сам выберет его, — поправился Сергей Вадимович и обвел взглядом присутствующих. — Это и будет временный глава республики.

— Почему временный?

— Потому что совет временный.

— И еще: не глава, а исполняющий обязанности главы республики, — внес уточнение Александр Волошин.

Предчувствуя, что страсти могут разгореться, а это нежелательно, полпред примирительно произнес:

— Давайте сначала обсудим, кто бы мог временно возглавить республику, а потом будем двигаться дальше.

— А что тут думать? Владимир Семенов у нас первый, — произнес кто-то из местных.

— Какой еще может быть расклад? — поддержал его рядом сидящий карачаевец.

— Поспешный вывод, товарищи, — строго блеснул очками Степашин.

— Это почему?

— Результаты выборов еще не рассмотрены избирательной комиссией. А вдруг она их не утвердит?

Волошин добавил:

— Тогда мы все окажемся в смешном положении.

— Имейте в виду, у нас тревожные материалы по выборам, — продолжал Степашин. — Нарушений масса, вплоть до самых серьезных. Мы обязаны исходить из реальной ситуации.

— Что же вы предлагаете, Сергей Вадимович? Не выдержал черкес. Несмотря на духотищу, он сидел в плотной бурке, расшитой серебром.

Степашин выпрямился:

— Давайте исходить из законной власти, которая, слава богу, есть пока еще в Карачаево-Черкесии. У вас есть собственный парламент. Есть его председатель, Игорь Иванов, законно избранный. Это энергичный человек, который пользуется в республике, я знаю, заслуженным авторитетом. Вот его мы и предлагаем избрать председателем нового совета.

Это был ловкий ход, припрятанный, как козырь в рукаве.

Местные деятели переглянулись. Предложение Степашина свалилось на них, как снег на голову.

— Может, он сам еще откажется, — заметил кто-то.

— Мы с ним уже переговорили, — пояснил Волошин, — и обо всем договорились. Игорь Иванов произвел на нас с Сергеем Вадимовичем самое выгодное впечатление.

— Это называется — без меня меня женили, — впервые подал голос Завитушный.

— Никакого самоуправства не будет, — заверил Степашин. — Все будет делаться только с вашего согласия.

Кто-то брякнул:

— Значит, Иванова царем поставим?

— Ну, так уж и царем, — протянул Степашин. — Этот термин здесь совершенно неуместен, уверяю вас. Иванов будет ограничен во всех своих действиях советом. Более того, мы наметили ему двух заместителей…

— Кого же это?

Степашин посмотрел в записную книжку:

— Заместителями Иванова предлагаются Аслан Баташев и этот… как его… У меня записан здесь…

— Валерий Охтов, — выручил Волошин.

— Он самый, — подтвердил Сергей Вадимович.

— Интересное кино получается, — сказал начальник местного МВД. — И сколько же этот совет будет нами править?

— Товарищи, я хочу прояснить для вас ситуацию в республике, — строго произнес Степашин. — Хотя царей у нас нет, но у вас сейчас — период, можно сказать, междуцарствия. Дело в том, что результаты выборов все еще не утверждены, это может сделать только центризбирком России, а если понадобится — и Верховный суд.

— Другими словами — ждать до морковкина заговенья, — громко припечатал казачий атаман.

— Начнутся волнения.

— Может пролиться кровь…

— Этого мы не допустим, — твердо произнес Иван Матейченков. — Для этого есть достаточно сил. Но тот, кто попытается подвести народ к опасной черте — преступник, и с ним мы будем поступать, как с преступником… Вот так.

Владимир Семенов и Станислав Дерев пока отмалчивались, ограничиваясь короткими репликами.

Матейченков чувствовал, что атмосфера в комнате становится все более наэлектризованной.

— Давайте предоставим слово тем, кого мы предлагаем в новый совет, — предложил он. — Послушаем, что они скажут.

До сих пор эта простая мысль никому не пришла в голову. Завитушный подхватил:

— Может быть, первым попросим высказаться Владимира Семенова? Думаю, это будет справедливо.

Семенов поднялся:

— Я против такого совета, — уверенно, по-военному рубанул он.

— Не надо торопиться, чтобы потом не пожалеть, — произнес Александр Волошин.

— Почему, товарищ Семенов? — спросил Степашин.

— Мне затея с советом не по душе.

— Посмотрите на ваших соседей, дагестанцев, — сказал Степашин. — Они создали именно такой орган, госсовет. И, знаете, у них неплохо получилось.

Волошин подтвердил:

— Да, это ценный опыт, вам бы его неплохо позаимствовать. Особенно если учесть, что Дагестан, как и вы, республика многонациональная.

— Их опыт для нас мало приемлем, — сказал Станислав Дерев.

— Почему? — удивился Волошин.

— Менталитеты разные.

— Дело не в менталитете, — снова вмешался Владимир Семенов. — Просто у нас конституции разные, понимаете?

— И что? — воззрился на него глава кремлевской администрации. — Разве создание госсовета противоречит конституции?

— Внимательно прочитайте нашу конституцию, — посоветовал Владимир Семенов. — Нигде там подобной структуры вы не найдете.

— Дело здесь даже не в конституции, — немедленно возразил своему сопернику Станислав Дерев и поморщился, словно хлебнул прокисшего вина. — Было нам обещано центральным руководством прямое президентское правление? — Он обвел взглядом присутствующих и ответил сам себе: — было. Вот его пусть и вводят. Что изменилось за несколько часов? Зачем понадобилось изобретать велосипед, то есть этот самый совет? — Он хотел ввернуть крепкое словечко, но сдержался.

— Обещанного три года ждут, — заметил одутловатый коммерсант в папахе, сидевший в конце стола.

Машина власти явно начала давать сбой. Волошин и Степашин, сидевшие рядом во главе стола, о чем-то пошептались. Иван Матейченков, сидевший чуть поодаль, отнюдь не старался прислушиваться, но чуткий слух уловил слова «Владимир Хубиев». Он понял, что представители центральной власти на ходу хотят поменять пластинку и предложить на должность председателя новорожденного совета Владимира Хубиева, надеясь, что эта компромиссная фигура сгладит вспыхнувшие противоречия.

Сам Владимир Хубиев по неизвестной причине на совещании отсутствовал.

Присутствующие почтительно ожидали, пока приезжее начальство обговорит между собой какие-то свои, возникшие на ходу проблемы.

— Уверяю тебя, у него еще остались рычаги власти в республике, — шептал Степашин.

— Какие к черту рычаги? — возражал Волошин. — Посмотри, все морщатся при его упоминании. И на выборах прокатили.

— Это и хорошо, Александр Стальевич.

— Как тебя понимать?

— Очень просто. То, что прокатили, что морщатся, означает только одно: теперь он здесь никому не по вкусу.

— Спасибо, объяснил.

— Дослушай, чудак. Каждый будет рад выбрать именно его в председатели совета, только чтобы насолить противнику. Ну, теперь сечешь?

— Хитро придумано метро. Мне бы такое и в голову не пришло, — признался Волошин.

Степашин пожал плечами:

— Обыкновенная дипломатия.

— Скорее политика «разделяй и властвуй».

— Это как тебе будет угодно.

— Может, ты и прав.

— Главное же в том, что Хубиев — наш человек, — заключил Сергей Вадимович. — Многократно проверено. Он всегда будет прислушиваться к федеральному руководству.

— Таких здесь навалом, — возражал Волошин. — И возьмут недорого. Дешевле твоего Хубиева.

Присутствующие начали проявлять признаки нетерпения.

— Товарищи, давайте сделаем небольшой перерыв, — находчиво предложил Степашин.. — помещение проветрим — дышать нечем, честное слово. Разве можно столько курить?

— Можно, — весело ответил за всех Завитушный.

Семенов добавил:

— Конституция не запрещает.

Степашин и Волошин, пригласив с собой Матейченкова, направились в дальнюю комнату, где находился телефон, по которому Иван Иванович каждую ночь звонил в Москву, домой.

* * *

Коридор, по которому шли Верховный шейх и Заячья губа, казался последнему бесконечным.

Овальные двери-люки, ровной шеренгой идущие по обе стороны коридора, все как одна были заперты, и отпереть их мог только всевластный хозяин помещения. Из-за одной из них отдаленно доносились, едва пробиваясь сквозь слой звукоизоляции, пронзительные женские взвизгивания и взрывы смеха. Верховный шейх неодобрительно покачал головой, а Заячья губа сделал вид, что не обратил внимания, хотя ему смертельно было любопытно, что происходит там, за дверью.

За поворотом перед дверью, похожей на вытянутый эллипс, Верховный остановился и нажал пальцем на только ему одному известную точку, и дверь гостеприимно отворилась. Когда двое вошли в кабинет, дверь сама за ними бесшумно захлопнулась.

Заячья губа шагнул за порог и остановился потрясенный.

Кабинет Верховного шейха поразил его, прежде всего, своими размерами.

Это был никакой не кабинет, а скорее зал. Все пространство его было заполнено какой-то аппаратурой непонятного назначения. Никелированные плоскости приборов перемежались с экранами разного калибра и различных форм — от круглой и эллипсоидальной до квадратной и прямоугольной.

Некоторые экраны были выключены, на других змеились и пересекались разноцветные кривые, струилась вязь арабского шрифта, возникали и исчезали какие-то непонятные надписи.

— Что смотришь? — нарушил Верховный паузу, которая показалась Заячьей губе бесконечной.

— О Аллах, здесь столько различных приборов… — прошептал гость.

— Пожалуй, ты прав, — кивнул Верховный, отвечая каким-то своим мыслям. — Я и сам полагал, что здесь слишком тесно, скоро приборы окончательно выселят меня из кабинета. На будущей неделе приглашу из Испании архитектора. Посмотрим, за счет чего можно расширить кабинет.

Они прошли несколько шагов. На гостя Верховного напала внезапная робость. Он непрерывно вертел головой, рискуя свернуть шею, задавать вопросы не решался. Спасибо, шейх сам время от времени давал краткие пояснения.

— Вот на эту группу экранов приходят известия со всех континентов, из разных регионов… Сейчас, когда мы будем с тобой заняты, я их отключил. Но если случится что-то экстраординарное, мое внимание привлечет короткий сигнал тревоги — удар гонга. Аллах сделал так, что короткие волны распространяются прямолинейно. Поэтому для ретрансляции их используется система искусственных спутников земли. Ты слышал, наверное?

Заячья губа ограничился судорожным кивком, хотя о том, что говорил Верховный, имел весьма смутное представление.

— А на этом экране суммируются показатели со всех бирж планеты. Слава Аллаху, доллар опять падает.

— Ну, что это такое, ты наверно и сам понимаешь, — кивнул он на аппарат кофейного цвета, из дешифратора которого медленно, словно змея, выползала широкая бесконечная перфолента.

— Понимаю, понимаю… — пробормотал гость. Шейх внимательно посмотрел на него и прекратил пояснения.

— Ладно, займемся оружием, которое я собирался показать, — сказал он.

Однако Заячья губа, как ни оглядывался, никакого оружия не видел.

— Уголок оружия далеко, на противоположном конце кабинета, — произнес шейх. — Поэтому мы туда подъедем.

— Подъедем? — повторил гость: ему показалось, что он ослышался.

— Ну да. Туда ведет вот эта лента. Становись за мной.

Только тут Заячья губа обратил внимание, что по узкому проходу между ап — паратами струится несколько подвижных лент одинакового цвета. На одну из них ступил Верховный, следом за ним пристроился гость. Каким-то образом, непонятным Губе, шейх резко увеличил скорость, и встречный ветерок зашумел в ушах гостя. Через пару минут они были на месте.

— Вот моя гордость, — произнес шейх и отдернул шторку. У гостя зарябило в глазах: такой огромной коллекции разнообразного стрелкового оружия он не видел ни в одном музее мира.

Заячья губа, приоткрыв от изумления рот, безмолвно стоял, разглядывая образцы. Здесь было огнестрельное оружие, начиная с времен средневековья, когда монах Шварц изобрел в Европе порох. Сначала шли кремневые ружья и мортиры, затем несущие смерть образцы совершенствовались вплоть до самых совершенных.

— Здесь нет ни одного проходного, заурядного образца! С гордостью произнес Верховный. — Каждый является в своем роде совершенством, я бы сказал, рекордсменом. И о каждом образце, — широко провел он рукой, — я мог бы написать целую книгу.

— Так напиши, во имя Аллаха! — с восторгом произнес гость.

— Кое-какие наметки у меня уже есть… — задумчиво произнес хозяин кабинета. Но время… Где его взять? Отовсюду поступают тревожные вести. Ревнители нашей веры гибнут, некоторые правители их притесняют. Что происходит здесь, в Афганистане, видишь сам. А ведь необходимо не только бороться за нашу веру, но и нести праведный ислам всем народам. И железной метлой устранять тех, кто становится у нас на пути…

Гость впитывал его слова, как сухая губка живительную влагу. Казалось, Верховный сбросил панцирь величественности и недоступности и открылся рядовому шейху с какой-то новой, неожиданной стороны, тем самым став с ним на одну ступеньку.

Хозяин посмотрел на часы.

— Ну где тут найдешь время? — вздохнул он. — Вот взять хоть твой регион. — До недавнего време6ни обстановка на Северном Кавказе складывалась для нас благоприятно. А теперь, похоже, Москва спохватилась. Вот видишь, прислала серьезного представителя Президента.

— Если его сейчас не убрать, он может стать костью в горле.

— И я о том же. И даже исполнителя теракта должен тебе предоставить. Ладно, перейдем к нашим баранам.

Он открыл сейф и достал из него две снайперских винтовки с оптическим прицелом.

— Вот две жемчужины моей коллекции! — произнес он с гордостью. — Не буду теперь говорить, сколько я заплатил за них, а то сон потеряешь. Скажу только, что они обошлись мне на вес золота, а гораздо дороже.

Верховный крутил то один образчик, то другой так и этак, любовно гладил их и разве что не целовал.

— На сегодня это оружие — высшее достижение военной мысли в снайперском деле. — заговорил он. — Мне доставили его мои братья-ваххабиты из канадской фирмы. Одним из них я снабжу Елену Рукайтис, которую ты встретишь на аэродроме в Минводах как груз двести.

— А какое оружие лучше?

— Хороший вопрос, — кивнул Верховный. — Я много часов провел на полигоне, где мы поочередно стреляли по мишеням с Еленой. Могу сказать, что оба образчика равноценны. Даже боеприпасы, то есть патроны к ним одинаковы. Вот это — автомат «Вал», а это — снайперская винтовка «Винторез». Я еще посоветуюсь с Еленой, но думаю, мы остановимся на автомате «Вал». Вот основные его характеристики. Вес — два с половиной килограмма.

— Без патронов?

— Без. Нет, не записывай, запоминай. А то еще попадешь в лапы этого самого нового полпреда… Дальше. Длина с откинутым прикладом — 878 миллиметров, длина со сложенным прикладом — 615 миллиметров. Длина ствола — в точности двести миллиметров. Ну, что еще? Дальность боя с открытым прицелом — 400 метров.

— А если придется стрелять ночью?

— В ночное время — 300 метров.

— А дальность прямого выстрела?

— Молодец, хвалю за дотошность, — улыбнулся Верховный. — дальность прямого выстрела — 185 метров. Дам тебе пару магазинов, в каждом по 20 патронов… Можно производить одиночный выстрел, можно стрелять очередью. Ну, что еще? Скорость пули при вылете из ствола — 295 метров в секунду. Приклад, запомни, металлический, складывающийся.

— Что собой представляет снайпер?

— Это особый разговор, — Верховный поправил чалму. — Давай присядем.

Они опустились на узкий диван, и шейх продолжал:

— Эта женщина — самородок. Много я перевидал метких стрелков, ни один не идет с ней в сравнение. Образно говоря, она может мухе в глаз попасть… Что еще? Русских она ненавидит лютой ненавистью.

— Почему?

— Это отдельная история… — Верховный сказал в пространство «Два черных кофе» и через несколько минут робот-тележка прикатил на своей платформе две миниатюрных чашечки с кофе, поверхность которых не шелохнулась.

— Но чашу влаги на скаку ты выпьешь, не против… — Закрыв глаза, процировал Верховный шейх.

— Что? — удивленно переспросил гость.

— Ничего, ничего, это я так… Ну, так вот, об этой самой Элен.

* * *

Владимир Хубиев сидел дома у телефонного аппарата, боясь хоть на минутку отлучиться. После утреннего разговора с внезапно прилетевшим из Москвы начальством он ожидал звонка, словно манны небесной.

Три федеральных начальника, идя по бесконечному гостиничному коридору, обсуждали дальнейшую линию поведения.

— Хубиев на посту председателя временного совета всех бы устроил, — произнес Волошин. — давайте позвоним ему и быстренько пригласим сюда.

— Я категорически против, — покачал головой Волошин.

— Почему, Иван Иванович?

— Владимир Хубиев — отработанный пар, отыгранная карта.

— Это компромиссная фигура…

— Не компромиссная, а слабая. Он не только никого не сплотит, но вызовет еще больший разлад и хаос. Как в том анекдоте…

— Каком анекдоте? — живо переспросил Волошин, великий знаток и любитель этого жанра устного народного творчества.

— Вызвали председателя колхоза в райком, и накрутили там ему хвоста — всыпали по первое число. Приезжает он домой, созывает общее собрание и говорит с трибуны: «Правильно сказал мне секретарь райкома: свинство у вас в колхозе, бардак полный, мать-перемать… — ну, всю матерную часть я опускаю, каждый из вас может ее домыслить. А в конце секретарь мне сказал… Бабы, выйдите! — Бабы вышли. — ХАОС у вас там, — сказал мне председатель».

Волошин расхохотался так, что прошедшая им навстречу уборщица с веником и пустым ведром, оглянулась. Степашин ограничился иронической усмешкой.

В комнате с телефоном дискуссия разгорелась с новой силой. Генерал Матейченков стоял как скала и мнения своего о Владимире Хубиеве не менял и менять не собирался.

— Что ж, давайте тогда изменим немного диспозицию, — предложил Волошин. — предложим в председатели временного совета Игоря Иванова. Эта фигура посильнее.

— Да и достаточно нейтральная, — поддержал Волошин.

— Что скажете, Иван Иванович? — спросил Степашин.

— Ну, если и в самом деле нет другого выхода… — поморщился генерал. — Но тогда я ставлю одно непременное условие.

— Говорите.

— Пусть Игорь Иванов будет единоличным председателем этого самого совета.

— В каком смысле?

— В смысле — у него не должно быть никаких помощников и заместителей! Все решать он должен сам, всю ответственность брать на себя. А то пойдут эти помы, замы. — один начнет спихивать дело на другого, ни одного вопроса не удастся решить. Я эти дела знаю. И людей. Вы уедете, а мне с ними работать. Получится, как у того председателя колхоза, — ХАОС.

Волошин фыркнул:

— Убедительно.

— Да и я в принципе не против, товарищ Матейченков, — согласился Степашин. — но как нам быть с Хубиевым?

— А что?

— Мы ему не далее, как сегодня утром, кое-что обещали.

Полпред пожал плечами:

— Это ваши проблемы.

— Иван Иванович прав, — махнул рукой Волошин. — Невелика цаца этот Хубиев, чтобы из-за него разводить антимонии. Сейчас ему позвоним и все расставим на свои места.

— Но тут одна тонкость, — произнес Волошин. — Мы только что назвали на собрании определенные фамилии в качестве председателя совета и его заместителей…

— Велика важность! Мы назвали, мы и отзовем, то бишь переиграем, — сказал Волошин. — Давай, звони Хубиеву, — обратился он к Сергею Вадимовичу.

…Хубиев поднял трубку после первого же сигнала:

— Слушаю.

— Товарищ Хубиев?

— Да.

— Это Сергей Вадимович.

— Слушаю вас внимательно, товарищ премьер-министр! — выпалив эти слова, Хубиев непроизвольно поднялся со стула и стал навытяжку, почтительно держа трубку подле уха.

— Ну, что вам сказать, товарищ Хубиев? В общем, могу вас поздравить, — вкрадчивым голосом произнес Степашин.

— Да?!

— Поначалу ситуация складывалась не в вашу пользу. У вас, знаете ли, много политических противников.

— Знаю…

— Но нам ситуацию удалось переломить. И вы остаетесь, так сказать, в резерве главного командования.

— А что это значит, Сергей Вадимович?

Волошин молча подмигнул Матейченкову.

— Это значит, что при первой же возможности мы выдвинем вас в число руководителей нового совета, о котором мы говорили. Но для этого необходимо немного потерпеть.

— Понимаю.

— Вы тоже должны нам помочь.

— Я готов.

— Председателем совета мы выдвигаем Иванова.

— Игоря?

— Да.

— Хорошее решение.

— Спасибо. А вот его заместителем мы назвали Валерия Охтова и Анатолия Озова.

— Это тоже прекрасное…

— Погодите, товарищ Хубиев, — перебил его Степашин. — Эти фамилии уже прозвучали на общем собрании, а теперь мы хотим от них отказаться.

— Почему?

— Иванову не нужны помощники и заместители. Иначе, мы тут решили, хаос получится. Вы знаете этих людей?

— Охтова и Озова?

— Да.

— Хорошо знаете?

— Конечно.

— Могли бы вы с ними переговорить, объяснить им, что ситуация немного изменилась, пусть добровольно уйдут в тень и не возникают…

— Мог бы, разумеется.

— Вы же понимаете, что это в вашу пользу.

— Конечно, понимаю.

— Ну и славно.

Степашин тепло попрощался с абонентом, и они вышли из комнаты, возвращаясь на совещание.

— У нас это называется — чужими руками жар загребать, — произнес генерал Матейченков.

— А у нас — искусство дипломатии, — невозмутимо парировал Сергей Вадимович.

— Ну, а у нас это все именуется хаос, — произнес глава кремлевской администрации и улыбнулся.

Собрание закончилось ближе к вечеру. Жара и не думала спадать. Чувствовалось, что собирается гроза.

Все решения, хотя и со скрипом, собрание утвердило. Главную роль при этом, пожалуй, сыграло то, что полпред президента не возражал против кандидатуры Игоря Иванова на пост председателя временного совета республики.

— Дело сделано, товарищи, — торжественным тоном произнес Сергей Степашин. — Теперь в жизни вашей республики начнется новая эра — эра спокойствия и усиления законности.

— Духотища у вас тут несусветная, — заметил Волошин. Он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, давая понять, что официальная часть совещания закончена.

— Дождик ожидаем, Александр Стальевич, — тут же ответил один из местных деятелей, который все время старался держаться на виду у приезжего высокого начальства.

— А что, обещали?

— Кто?

— Синоптики, конечно.

— Да вроде обещали…

— Обещанного три года ждут, — назидательно произнес Волошин, и рядом стоящие угодливо заулыбались.

— Подождем, товарищ Волошин.

— Нам не на пожар…

— А вот я взмок весь, — Волошин вытер платком лысину. — Температура, небось, градусов сорок.

Кто-то рискнул пошутить:

— Сорок градусов — это водка.

— Вижу, народ у вас грамотный, — приняв шутку, благосклонно улыбнулся начальник.

— Водка, селедка, молодка.

— О, это уже высшее образование, — еще шире улыбнулся Волошин. — А есть тут у вас, где выкупаться?

— Есть, Александр Стальевич, — взял инициативу в свои руки Станислав Дерев.

— Точно?

— Это я вам как мэр говорю. Заповедное местечко, как говорится. Такого и в Подмосковье нет.

— Вы уверены?

— Ручаюсь.

— Что ж, надо проверить.

— Сейчас?

— А чего тянуть кота за хвост.

— Моя машина к вашим услугам. Я жду вас у подъезда, договорились? — сказал Станислав Дерев и поспешно вышел, чтобы успеть отдать необходимые распоряжения.

Некоторые с плохо скрытой завистью посмотрели вслед расторопному и решительному мэру.

Волошин взял под руку Степашина:

— А вы, Сергей Вадимович?

Тот покачал головой.

— Что так?

— В Москву полечу.

— Москва не убежит.

— Работы много.

— И работа не уйдет.

Степашин вздохнул:

— Не получится.

— А то присоединяйтесь, Сергей Вадимович, — ласково попросил помощник мэра, осанистый мужичина двухметрового роста. — Акватория у нас просторная, места всем хватит. Получите незабываемое удовольствие.

«Как зазывала из публичного дома», — подумал Иван Матейченков, наблюдавший эту сценку.

— В следующий раз, ребятки, — произнес Волошин. Он решил было покровительственно похлопать помощника мэра по плечу, но побоялся, что не дотянется.

Владимир Семенов угрюмо молчал, не участвуя в общей толчее. Поначалу он хотел встать и объявить во всеуслышание, что своими действиями Москва — совершенно очевидно — хочет украсть, замотать его победу на выборах. Но потом сдержал себя. Нет, боевой генерал ничего не боялся. Просто рассудил — не время. Ну, учинится местный скандал, который — в лучшем для него случае — не будет иметь никаких последствий.

Не время.

И не место.

Что толку выпускать пар в свисток? Нужно ждать, решил Семенов. Время работает на него.

— Дымом все тут пропитано, — закашлялся Степашин.

Завитушный откликнулся:

— Нет дыма без огня.

— И нет джигита без папиросы, добавил черкесский коммерсант. — Помните папиросы «Казбек?» Джигит с папиросой скачет на фоне горы Казбек.

— Хорошие были папиросы, — поддакнул кто-то.

— У вас Эльбрус, — сказал Волошин.

— А кто сказал, что Эльбрус хуже Казбека? — заметил Степашин, и все заулыбались.

Народ начал расходиться.

Совещание закончилось, но его решения, как это бывает в подобных случаях, увы, остались нереализованными.

* * *

В какой-то момент, сидя рядом с Верховным шейхом в его кабинете, куда он был приглашен самим Верховным на зависть всех остальных имамов, присутствовавших в зале, Заячья губа задумался: не сон ли все это?! Он здесь, в священном месте, вроде как в Медине, и запросто беседует с наместником Аллаха на земле. И шейх нисходит до того, что разъясняет ему назначение мудреной аппаратуры, расположенной в его кабинете, а теперь вот сидит с ним рядышком с чашкой кофе в руках готовится рассказать о своей снайперше Елене Рукайтис.

Заячья губа чувствовал себя так, словно идет по тонкому льду и может вот-вот провалиться. Он тоже взял чашечку кофе, но держал ее в руке, стесняясь сделать глоток, хотя у него пересохло в горле.

— Пей! — дружески улыбнулся ему Верховный, — уверяю тебя, что это если не напиток богов, то уж по крайней мере, полубогов, как сказал бы какой-нибудь закоренелый варвар…

— Благодарю… — пробормотал Губа, хотя совсем не понял юмор Верховного шейха, а переспросить постеснялся.

Он сделал глоток, и по жилам его пробежал огонь, словно это был не кофе, а разве что волшебный напиток, которым сам Аллах угощал своего пророка Мухаммеда, когда сказочный конь Эль Борак поднял его на седьмое небо.

Трудно было передать ощущение от этого напитка.

— Нравится? — спросил Верховный шейх. Он держал свою чашку двумя руками, словно драгоценность, и смотрел на гостя.

— Не то слово! — воскликнул Заячья губа и сделал еще один глоток, не выпуская чашку из рук.

— Мой секрет приготовления! — с гордостью произнес шейх. — Собственно говоря, никакого секрета нет, — продолжал он. — Во-первых, для этого напитка годится только единственный сорт зерен, которые произрастают в Аравии. Далее, мне их доставляют сырыми, и я их обжариваю сам. Это во-вторых. В-третьих, мелю зерна сам, и только на ручной кофемолке, творя все время молитву Аллаху Всемогуществе, — набожно возвел он глаза к небу. Ну, и последнее — завариваю кофе только по своему ритуалу, от которого нельзя ни на йоту отклониться.

Заячья губа набрался храбрости и спросил:

— Но ведь это кофе принес робот?

— Все правильно, — кивнул Верховный шейх. — Во всем доме только я умею заваривать кофе, и еще научил вот этого робота, он самый смышленый. Больше никому из прислуги готовить напиток я не разрешаю.

— А как же… молитва?

— Да, это была проблема, — Верховный сделал еще один глоток. — Робот не обладает бессмертной душой, как правоверный мусульманин, и потому не может возносить молитву Высшему существу. Тут я нашел выход: получая из Аравии новую партию зерен, я самолично освящал всю ее, читая над ней молитву Аллаху. После молол зерна на ручной мельнице, и робот спокойно мог готовить кофе.

Губа поставил пустую чашку на стол.

— Еще? — спросил хозяин кабинета.

— Благодарю! — гость помотал головой. Он почувствовал себя гораздо уверенней, мысли прояснились. То ли напиток подействовал, то ли он просто немного освоился на новом месте.

Шейх произнес какое-то непонятное слово, и перед ними вновь появился робот-тележка, словно возник ниоткуда, как показалось Заячьей губе — просто материализовался из воздуха, хотя это было, разумеется, совсем не так.

Робот замер перед хозяином, ожидая приказания.

— Спасибо, дружок. Забери посуду, — велел Верховный, робот издал сигнал понимания, забрал пустые чашки и величественно удалился, слегка покачивая своей платформой.

Собственно говоря, роботы в подземной дворце ничуть не удивили Заячью губу — он насмотрелся на них на всемирной кибернетической выставке в Милане.

Гораздо большее впечатление на него произвели нежные, какие-то интимные, что ли, отношения хозяина и тележки, которая понимала своего повелителя с полуслова.

— О снайперском оружии я тебе рассказал, — произнес Верховный шейх после продолжительной паузы. — Винтовка, которую я показал тебе, бьет исключительно точно. Однако, сам понимаешь, она сама не стреляет6 ее должен наводить человек. И я берусь утверждать, что в подлунном мире лучше Элен это не сделает никто.

Он встал и прошелся.

— Я был с ней много раз на полигоне. Мы с ней состязались в меткости. Между прочим, я не из последних стрелков, но она всегда опережала меня в меткости. Это задело меня за живое, и я выписал самых метких мусульманских стрелков из разных стран.

— Интересно.

— Еще бы! — воскликнул Верховный. — И, представь себе, не нашлось ни одного, кто бы хоть немного приблизился к ней в меткости.

— Откуда же у нее такая точность в стрельбе? — заинтересовался гость. Рассказ о таинственной Элен все больше занимал его.

— Для этого я должен тебе рассказать, как она вообще появилась у меня в резиденции…

Заячья губа положил оба локтя на столик, приготовившись слушать. Теперь Верховный шейх казался ему не неприступной вершиной Гиндукушского хребта, а простым и милым собеседником, с которым он знаком, как говорится, тысячу лет.

— Был как-то у меня с отчетом имам — руководитель Прибалтийского региона, — начал свой рассказ Верховный, продолжая неспешно прогуливаться перед Заячьей губой. — Рассказал, как там у него обстоят дела, чего добились мусульмане, живущие там. Я наметил ему несколько направлений, по которым ему следовало работать. А потом он и говорит, что мог бы мне представить некий феномен. Выяснилось, что речь идет о девчонке, которая по меткости стрельбы может заткнуть за пояс кого угодно, даже самого меткого стрелка.

Слово за слово, и он мне рассказал историю этой девицы.

— Она мусульманка?

— Погоди, не забегай вперед, — одернул его Верховный, и Заячья губа почувствовал, будто его обдал порыв ледяного ветра.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

— Ничего, вопрос законный. Так вот, о мусульманстве она тогда не имела никакого понятия. Но где-то, когда-то, случайно услышала, зайдя на лекцию, которую читал лектор из общества «Знание», о различных вероисповеданиях. Здесь необходимо сказать, что у девчушки не было родителей, она воспитывалась в детдоме…

— А откуда она родом?

— Есть такая маленькая страна — Эстония. Она жила там в городе Таллин. Там-то она и услышала лекцию, которая перевернула всю ее жизнь. Она, понимаешь, увлеклась мусульманской религией. Всем своим маленьким трепетным сердцем почувствовала ее мощь и огромную притягательную силу. Она выискивала какие-то брошюрки о мусульманстве и по ночам проглатывала их. Поскольку читать в комнате после отбоя было нельзя, она пряталась и запиралась в туалете. Потом поделилась своим увлечением с несколькими воспитанниками, которым больше других доверяла, — тоже эстонцами, как и она.

— Такой кружок.

— Ну да, вроде того. Но заметь, в этом кружке и не пахло политикой. Они устраивали коллективные читки, спорили о прочитанном. До Корана они, конечно, не доросли, но статьи и книжки, где речь шла о пророчествах Мухаммеда и величии Аллаха, проглатывали на раз. Шло время, и детдомовские воспитатели начали коситься на группу, куда входили лица местной национальности, или чучмеки, как их называли. Директор детдома несколько раз делал ей предупреждение, но это не возымело никакого действия. Потом случилось то, что должно было случиться. Нашелся провокатор или доносчик, который заложил всю эту группу молодых людей в местное отделение КГБ. Знаешь, что такое КГБ?

— Еще бы! Они мне на Кавказе много крови попортили.

— Ну, вот. Доносчик сообщил, что ребята создали тайный кружок, который ставит себе целью свержение русского ига и создание из Эстонии независимой республики. Шли как раз последние годы советской власти. Так ближайшей ночью искоренители крамолы так и заарканили всех птенчиков в подвале, где они собирались. Суда не было — они были несовершеннолетними.

— Их отпустили?

— Держи карман шире! Их направили в Сибирь, в концентрационный лагерь для подростков, или там поселение, — я в этих тонкостях не разбираюсь.

Здесь Верховный шейх выдержал томительную паузу и продолжал каким-то изменившимся голосом:

— Все, что я тебе до сих пор рассказывал об Элен Рукайтис, было присказкой. А теперь начинается сказка!.. Репрессированные дети жили, само собой, в скотских условиях. Ты, наверно читал сочинения русского диссидента господина Александра Солженицына? — спросил Верховный.

— Конечно. У меня даже дома она есть, в переводе на фарси.

— Значит, представляешь, о чем идет речь. Но начальник лагеря оказался сущим извергом, который превратил жизнь Элен и остальных эстонцев в сущий ад. Он был начальником какого-то снайперского соединения, потом чем-то проштрафился и был брошен в Сибирь, командовать поселением для несовершеннолетних. Не буду говорить об сексуальном насилии. Это уж, как водится…

Начальник поселения любил пострелять в цель. Как он говорил — чтобы не потерять квалификацию.

— О Верховный, откуда ты узнал такие подробности?

— Мне сама Рукайтис об этом рассказала… Однажды начальник прихватил на стрельбище, расположенное в долине между двух гор, Элен. Использовал ее как собачонку, которая подносила патроны, чистила ветошкой ствол и приклад винтовки, и прочее в том же духе. Затем ему стукнула в голову блажь — испытать, как девчонка стреляет. Бросил ее в снег, дал винтовку и научил наводить оружие на цель.

Елена оказалась необычайно способной ученицей. На первом же уроке она превзошла своего учителя, что привело его в ярость, и он избил ее. Избил, но в следующий раз снова взял на стрельбище. Элен, кладящая пули точно в десятку, стала обладать для него какой-то необычайной притягательной силой. Он усложнял задачу, отодвигал подальше мишень, уменьшал ее масштаб. Меткость Элен не уменьшалась. Впрочем, с некоторых пор кучность ее выстрелов увеличилась: бедная девчонка полагала, что если она будет больше мазать, то комендант престанет избивать ее после каждого стрельбища. Увы, она просчиталась. Разгадав ее наивную хитрость, комендат пришел в ярость и избил девочку до полусмерти.

И тогда же объявил ей, что за каждый промах будет посылать одного из ее приятелей-эстонцев на лесоразработки в тайгу, каторжное дело, где долго не выдерживал никто. Так он понемногу убрал всех ее приятелей, и Елена осталась одна…

На этом, однако, мытарства эстонки не окончились. Наоборот, издевательства коменданта становились все более утонченными. Нет мерзости, которую бы он не испытал на ней. Психика ее совершенно расшаталась. Она стала мужененавистницей, Любые ухаживания лиц противоположного пола приводили ее в ярость. Плюс ко всему комендант сделал ее алкоголичкой, спаивая ей спирт и паленую водку, которую производили местные жители.

Потом лагерь после известных тебе событий распустили, и она вернулась в Таллин: а куда еще было ей деваться? Здесь она попала в поле зрения нашего шейха, в ведении которого находилась Прибалтика. Он рассказал мне о Елене, я заинтересовался ею и разрешил привезти сюда. Рукайтис узнала, что шейх вербует добровольцев-снайперов, и одной из первых записалась у него.

— Проверили, как она стреляет?

— Конечно, в первый же день. Действительно, стреляла она бесподобно. Всех стрелков-снайперов превосходила в меткости. Я так думаю, это было у нее от Аллаха всемилостивейшего, никак не иначе. Но психика у нее была страшно смещена. И алкоголизм давал о себе знать: сорвавшись по любому меткому поводу, а то и без всякого повода, она забивалась в какой-нибудь закоулок и напивалась так, что совершенно теряла человеческий облик.

— Где же она водку доставала?

— Знаешь, голь на выдумки хитра. Или, как я переиначил эту поговорку, Де Голль на выдумки хитра.

— Но при чем здесь французский…

— Не перебивай! — прикрикнул Верховный шейх, и Заячья губа стушевался. — Так на чем я остановился?

— Де Голль…

— Ах, да. Итак, Рукайтис напивалась до того, что ее состояние становилось похоже на смерть. Она превращалась в кусок дрожащего мяса. И вывести епе из этого состояния каждый раз становилось все труднее. И знаешь, брат мой по вере, мне становилось так жаль ее, как… Как родную сестренку!..

Заячья губа, в который раз за время сегодняшней аудиенции, потрясся, услышав, что голос Верховного, тот голос, который всегда был полон м еталла, вдруг предательски задрожал.

— А Елена все время рвалась в бой¸— продолжал Верховный шейх. И не куда-нибудь, а именно туда, где правоверные сражаются с русскими, чтобы отомстить этим последним за все, что с ней приключилось.

Слушая рассказ Верховного, Заячья губа проникся сочувствием к этой молодой женщине, на долю которой выпало столько тяжких испытаний. Он чувствовал, что шейх чего-то явно не договариваетИ ему еще больше хотелось с ней познакомиться, услышать ее голос.

— Она во дворце? — спросил он.

— Да.

— Познакомишь меня с ней?

— Нет, нельзя. Она не в том сейчас состоянии, чтобы знакомиться с кем бы то ни было. Елена прошла курс лечения алкоголизма. Форма была очень запущенная, и врач применял к ней варварские методы. Например, инсулиновый шок… Представляешь, что это такое?

Заячья губа кивнул наугад, хотя об инсулиновом шоке имел весьма приблизительное представление.

— Теперь она большую часть суток спит. Набирается силенок перед главной своей командировкой… Так что познакомишься с ней уже там, на Северном Кавказе. Но я об одном прошу тебя, брат мой по вере. Перед лицом Аллаха дай клятву, что будешь оборонять ее.

— Клянусь всевышним! — воскликнул губа. — Она будет защищена лучшими нашими силами…

— Речь не только об этом, — с досадой перебил его Верховный шейх. — Я уверен, она выполнит свой долг, и потом она не робкого десятка. Но ты смотри там, чтобы она в рот не брала ни капли вина. Иначе она допьется до положения риз, и это будет полный конец всему. Доктор сказал, что ее из этой трясины больше не вытащить… Смотри, не подведи. Ну ладно. Готовься к полету. Когда будет вылетать Элен, я тебе сообщу.

Они одновременно поднялись, и вдруг Верховный шейх крепко, по-братски обнял его, и это было последнее по счету удивление, которое Заячья губа испытал за сегодняшний день.

* * *

Когда москвичи остались в помещении втроем, и. о. премьер-министра обратился к генералу Матейченкову:

— Больше всего я боялся, что ты станешь возражать против назначения Иванова председателем временного совета.

— Разве может Иван Иванович выступить против Иванова? — скупо улыбнулся полпред президента.

— А если серьезно?

— Если серьезно — тут не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — развел руками генерал. — я рассудил, что, может быть, вариант с Игорем Ивановым — это лучший выход из создавшейся ситуации, пока в республике то самое междуцарствие. Умы успокоятся, положение стабилизируется.

Степашин налил из графина воды в стакан, сделал глоток и, поставив стакан на стол, поморщился:

— Теплая.

— Небось, со дня первого тура выборов не меняли, — сказал Волошин, расширяя ворот расстегнутой рубашки.

— Вас ждет на улице мэр, — напомнил Матейченков.

— Не дождется.

— Но вы же договорились, — сказал Степашин.

— Боюсь я этого восточного гостеприимства.

— Северокавказского, — уточнил генерал.

— Тем более. Еще утопят, а потом скажут, что так и было. В Москве выкупаюсь. Полетим вместе, Сергей Вадимович.

«Не Александр Волошин, а семь пятниц на неделе», — подумал мельком генерал Матейченков.

* * *

Московское начальство улетело и, странная вещь, Матейченков почувствовал облегчение. Он успел настолько вжиться в обстановку и сблизиться с людьми, что ощущал себя частью целого, частью этого огромного, день и ночь кипящего котла, частью этого непрерывного митинга, всегда недовольного и готового подхватить и поддержать любой неожиданный призыв.

Каждый день, как бы он ни был занят и замотан повседневной текучкой, генерал урывал время, чтобы хоть немного побыть на митинге. Он понимал, что это, быть может, самая болевая точка республики, обнаженный нерв, лихорадочно бьющийся пульс, прикоснувшись к которому, можно определить сиюминутное состояние маленькой неспокойной республики.

Матейченков не просто здесь присутствовал — иногда он брал слово, и с трибуны убеждал, разоблачал, разъяснял, уговаривал, наконец. Только никогда не угрожал, какой бы тяжелой не казалась ему возникшая ситуация.

И частенько бывало, что темная, стихийная, бунтующая сила, непредсказуемая в своих действиях, стихала и отступала перед железной логикой его слов.

* * *

Жаркое карачаево-черкесское лето было в полном разгаре. Повышался и градус общего недовольства царящей неопределенностью.

Наконец-то пришло столь долго ожидаемое решение Верховного суда Российской Федерации. Насколько помнил Матейченков, в новейшей истории страны такое решение было принято Верховным судом впервые: результаты выборов в субъекте Федерации он признал незаконными и отменил их.

Шаг, как понимал генерал Матейченков, спорный, но во всяком случае решительный. И, главное, не способствующий урегулированию обстановки в КЧР.

Решение Верховного суда вызвало в республике бурю возмущения, еще круче забурлил митинг на центральной площади Черкесска.

Решение Верховного суда имело далеко идущие последствия. Дело в том, что оно, это решение, невольно поддержало требования черкесской и абазинской общин, тем самым еще глубже расколов общество и, более того, создав опасный прецедент для всех прочих субъектов Федерации, где могла сложиться аналогичная ситуация.

— Что скажешь? — спросил Матейченков помощника.

— А что сказать? — откликнулся Завитушный. — Недальновидное решение.

— А как же нарушения в ходе выборов?

— Я еще не слышал, чтобы где-нибудь выборы прошли без нарушений. Такого не бывало. Даже если серьезных нарушений нет, их всегда можно сочинить.

Матейченков покачал головой:

— Заварили кашу.

— Как ее теперь расхлебывать?

— Главное, Сергеич, вот какая штука получается: победил-то на выборах Владимир Семенов, а победа как бы присуждена его противнику, Станиславу Дереву.

— Моральная.

— От этого не легче.

— Почему некоторые люди не видят дальше собственного носа? — высказал безадресную сентенцию Сергей Сергеевич.

— Теперь смотри, Серега, что дальше получается, — сказал генерал. — Допустим, пройдут выборы в любом другом регионе России. проигравшая сторона, недовольная результатом, подает в Верховный суд. Последний отменяет результаты выборов. Представляешь, какая цепочка потянется?

— Как аукнется, так и откликнется.

— Такой цепочкой, Серега, и удавиться недолго, — мрачно заключил генерал Матейченков.

Сторонники Владимира Семенова почувствовали себя обманутыми. Москва отбирала у них победу, которая, казалось, уже была в их руках, победу ясную и очевидную.

— Москва узаконила несправедливость! — кричали на всех углах семеновцы.

— Наплевала на выбор народа!

— Втоптала в грязь наши права.

Теперь генерал Матейченков жил в постоянном напряжении: он каждую минуту ожидал взрыва, стычек и кровопролития.

Зато другая сторона — сторонники Станислава Дерева — удовлетворенно улыбались: ветер победы снова задул в их паруса.

Трещина раскола в обществе усугублялась, и это было самое неприятное и тревожное.

Генерал на всякий случай проехался по воинским частям, дислоцированным в данном регионе, повстречался и переговорил с командирами.

Результатом остался доволен.

* * *

В эту ночь перед вылетом обратно, в Минеральные Воды, Заячья губа долго не мог уснуть, хотя тишина в комнате, расположенной в подземном царстве, на глубине многих десятков метров, была идеальной.

Он тяжело ворочался на постели, вставал, пил воду из графина, попытался сделать несколько звонков по мобильному телефону, хотя и знал, что такие звонки из резиденции Верховного шейха запрещены, в чем гость и убедился.

Ему казалось, что на него давит многотонный слой земли, хотя это и было полной иллюзией: в углу нашептывал мощный кондиционер, и прохладный воздух в комнате был напоен запахом лаванды, в соответствии с кнопкой, которую имам выбрал, вернувшись с аудиенции.

Самым большим потрясением дня, конечно, для него явилась эта самая сегодняшняя аудиенция. Верховный шейх предстал перед ним не суровым рыцарем духа, закованным в несокрушимую броню, не человеком с железными нервами, а обычным человеком, наделенным привлекательными и неожиданными свойствами.

Он вспоминал новейшую оргтехнику, в которой шейх так хорошо разбирался, коллекцией огнестрельного оружия, двумя новейшими снайперскими винтовками, одну из которых тут же выбрал для своей посланницы. Трогательной для обычно угрюмого Верховного показалась забота о ней и какая-то братская привязанность.

Когда они уже прощались, Верховный стоя в дверях своего кабинета, сказал негромко, наклонившись к посетителю:

— Я бы ни за что не отпустил Елену ни с тобой, ни с кем-либо из других имамов. Но она бредит о мести русским. Поверишь, она мне голову прогрызла… Но ты береги ее. Помни, она должна вернуться с Северного Кавказа в целости и сохранности. Что касается боевой задачи, то я ни секунды не сомневаюсь, что она ее блестяще выполнит. Но если с ее головы упадет хоть волос… Он помолчал с минуту и прошипел как змея:

— По стенке размажу!..

Сон никак не шел.

Зачья губа вспомнил, как днем, во время перерыва, имам из Центральной Африки, огромный негр с ожерельем из акульих плавников, собрав вокруг себя несколько человек, рассказывал, как быть, когда сон никак не идет.

— Когда мне не спится, господа, — говорил он, сияя белозубой улыбкой, — я мысленно считаю овец, прыгающих через перегородку.

— И сколько их надо считать? — спросил кто-то.

— До трех.

— Всего-то?

— Всего-навсего.

— А если не подействует?

Африканец выждал эффектную паузу, вполне в духе Станиславского, и сокрушенно произнес:

— Что ж, тогда придется считать до половины четвертого! — и сам первый захототал громовым басом, донельзя довольный своей немудрящей шуткой.

В какой-то момент сознание имама затуманилось, и он провалился в сон, словно в глубокую шахту.

Ему приснилась Элен, Елена Рукайтис, какой она рисовалась его воображению из рассказа Верховного шейха. Она пригрезилась ему тоненькая, белокурая, с копной пышных волос. Он переживал всю ее невеселую Одиссею.

Кто знает, что может произойти, когда их дороги пересекутся?.. Известно: пути Аллаха неисповедимы.

Проснувшись, он долго вспоминал тяжелый сон, пытался сложить фрагменты в единое целое, но женский образ не давался, расплывался, ускользал сквозь пальцы.

…И он не знал и не мог знать, что феноменальная снайперша, кстати, в чем-то похожая на образ, который нарисовало воображение шейха Северного Кавказа, спала сном младенца рядом с ним, в соседней комнате. Но это был не простой сон, а лечебный, и вызван он был большой дозой аминазина, который прописал ей личный лекарь Верховного шейха.

* * *

А что же приснопамятный «план Степашина — Волошина»?» Ему, увы, так и не суждено было воплотиться в жизнь. Москва долго раздумывала над созданием временного совета республики, но так и не решилась создать его в КЧР, тем более — поставить во главе его «местного человека» Игоря Иванова.

Временно исполняющим обязанности президента КЧР был назначен присланный из Москвы Валентин Власов, опытный администратор, к тому же хорошо знавший Северный Кавказ. Ему даже довелось некоторое время побывать заложником в мятежной Чечне, откуда его вызволили с немалыми усилиями. Впрочем, о Чечне у нас еще будет впереди особый разговор…

Был назначен и новый министр внутренних дел республики КЧР — Александр Волкодав, которого в КЧР хорошо знали, притом не с худшей стороны. Он сразу принялся наводить порядок, исправляя упущения предшественника.

Сторонники Станислава Дерева спокойно восприняли перемены, полагая, что все это — вода на их мельницу. Зато совершенно другой, как нетрудно догадаться, была реакция семеновцев. Теперь уже они составляли большинство на продолжающем клокотать митинге. Снова митинг, захлестнув центральную площадь, выплеснулся на прилегающие улицы.

Хрупкое, призрачное равновесие вновь — в который раз! — оказалось нарушенным.

Хотя генерал Матейченков все время находился в гуще событий, ежеминутно подвергаясь опасности, он так и не взял себе личную охрану. Все силовые объекты предпочитал проверять самолично, проверяя их боевую готовность и полагаясь только на собственные глаза и уши. В своем деле он терпеть не мог порученцев и посредников.

На здешнем кавказском солнце, находясь все время на свежем воздухе, он успел дочерна загореть, а густые казацкие усы придавали ему сходство с местным жителем — то ли с карачаевцем, то ли с черкесом, то ли с абазином. А вернее всего — с кряжистым казаком-станичником…

Об этом и сообщил Матейченкову Завитушный, когда они в очередной раз вдвоем, безо всякого прикрытия, отправились на митинг.

— Скоро, Иван Иванович, совсем станешь местным, — заключил Завитушный.

— Все может быть, — отмахнулся генерал, поглядывая на лица встречных. — Даже то, чего быть не может.

— А что? — воодушевился Завитушный, продолжая развивать свою мысль. — Переедешь в Черкесск, купишь себе домик… Сейчас приличную избенку задешево можно приобрести. Ну, а ежели захочешь, мы тебе колхозом дом построим.

— А с работой как? — поинтересовался генерал. — Аппарат президента сюда, что ли, перетащим?..

— Зачем? В Москву летать будешь.

— Каждый день?

— Ага.

— Сначала аэродром в Черкесске в порядок приведите, чтобы большие самолеты могли садиться. А покамест только для стрекоз он и годится. Стыд и позор!..

— Сделаем, отец.

— Улита едет, когда-то будет. А пока сделаете, как прикажешь мне быть, дорогой Сергеич?

— А через Минводы, Иван Иванович, через Минводы. Самое верное дело.

— Разве что через Минводы, — весело согласился генерал.

— Бабоньку тебе отыщем — красотулю, пальчики оближешь, — продолжал Завитушный.

— Жена у меня есть, одна и на всю жизнь, — отрезал Матейченков. — И не болтай лишнего.

— Прости, если что не так, Иваныч. Ляпнул чего не надо. Язык у меня больно длинный.

— Это заметно.

Приближение митинга, его взволнованное дыхание они почувствовали еще издали.

Проталкиваясь сквозь народ, они подошли поближе к трибуне.

Генерал негромко заметил:

— Послухаем, чего сегодня гутарят.

Стоя на перевернутой бочке-цистерне, от которой вкусно пахло мазутом, надрывался очередной оратор:

— Москва нас топчет сапогами. Она думает, что ей все на свете дозволено. Империя зла…

— Полюбишь и козла, — выкрикнул кто-то в рифму, и по толпе прошел хохоток, вызванный импровизированной шуткой.

— Хорошо, что шуткуют, народ не обозленный, — шепотом заметил Сергей Сергеевич.

Матейченков кивнул.

— Но те времена прошли, — продолжал оратор. — Империя распалась, а Россия нам не указ. Сейчас для всех граждан России — слобода! (Он так и сказал — слобода).

— Свобода! Свобода! Свобода! — троекратным эхом подхватила вся огромная площадь.

Оратор, видимо, был поднаторевшим в публичных выступлениях, хотя Матейченков и Завитушный видели его впервые. Он избегал общих слов, давно успевших набить оскомину, и старался бить фактами. Толпа начала прислушиваться внимательнее и теперь уже жадно ловила каждое его слово.

— Земляки-единомышленники, — веско продолжал оратор. — для тех, кто не знает, хочу сказать, что у нас с Москвой заключен специальный договор, где прямо сказано, что может делать центр, а что ему не положено. Но Москва грубо нарушает договор, сами видите, вмешивается все время в наши внутренние дела, которые должны решать мы, и только мы, и никто, кроме нас! Верно я говорю?

— Верно.

— Любо!

— Говори, — послышались выкрики со всех сторон.

— Скажите, братья! Разве мы не джигиты? Разве мы недоделки какие? Разве мы не в силах распорядиться сами собственной судьбой? Разве мы не имеем права выбрать себе такого президента, которого хотим? Почему мы должны подчиняться произволу?

Толпа ответила одобрительным гулом:

— Долой Москву!

— Долой захребетников!

— Сами с усами.

— Мы не колония.

— Нам Россия не указ.

Дождавшись, пока стихнут аплодисменты, оратор приветственно помахал рукой и спустился по лесенке с трибуны.

— Будешь выступать? — шепотом спросил Завитушный.

— Может быть.

— Погодишь?

— Посмотрю, как дальше дело пойдет.

Следующий оратор, в отличие от своего предшественника, оказался мямлей, и вдобавок говорил так, словно у него полон рот горячей каши, которую он не может выплюнуть.

Главное же — вместо того, чтобы говорить на единственную волнующую народ тему — о том, кто должен нынче стоять у руля государственной власти в Карачаево-Черкесии, — оратор начал с охаивания порядков в нынешней России, где он, по его словам, недавно побывал.

— Про нас говори, мужик, Россия далеко, — попытались его из толпы образумить, но оратор не внял голосу разума.

Россия теперь — это сплошное болото, заселенное лягушками, — витийствовал он. — И власти настоящей там нет. Всем командуют коррумпированные чиновники…

— Эй, погоди, милый человек, — неожиданно перебил оратора старик, стоявший рядом с трибуной. Опершись на суковатую палку, он внимательно слушал выступающего.

Папаха старика выцвела от времени, морщинистая кожа на лице от старости обвисла, но глаза-буравчики смотрели живо и весьма хитро.

Оратор поперхнулся на полуслове. На Кавказе принято оказывать старшим внимание.

Он наклонился вниз:

— Чего тебе, отец?

— Если начал гутарить по-русски, — он назидательно поднял палку, — то и продолжай по-русски.

— А я как говорю?

— А кто тебя знает, как. Говоришь ты непонятно. Вроде не по нашему. Может, из Израиля приехал?

Толпа развеселилась.

— Что тебе непонятно? — спросил оратор, скрывая досаду.

— Ты объясни мне, милый человек, что такое кора… кора…

Выступающий растерялся:

— Какая кора, отец? Не говорил я ни про какую кору.

— Ну, как же. Я не глухой, слава богу. Своими ушами слышал, как ты только что говорил: все, мол, чиновники в России кора… кора…

— Коррумпированные, — догадался выступивший и вытер вспотевший мгновенно лоб.

— Во-во, — закивал старик. — кора эта самая. Что она обозначает?

— Коррумпированность означает продажность. Я сказал, отец, что в России все чиновники продажные. За денежки они готовы продать все что угодно — и родину, и мать с отцом, и правду-истину.

— Так и говори — мол, продажные чиновники. А то — кора да кора. Какая кора? На дубе, что ли?

Старика поддержал общий хохот.

— А ты откель так хорошо Россию-то знаешь? — продолжал наступать ободренный старик.

— Я там долго жил.

— Долго жил, ума не нажил. А я почему обязан тебе верить? Может, тебя эти самые… с корой… тебя подослали сюда?

— Да зачем?

— А чтобы вбить клин между нами и Россией. А то гляди, — старик потряс палкой в воздухе, — враз с тебя всю кору-то сдерем, голым побежишь…

— Думай, что говоришь.

Толпа откровенно потешалась над внезапно возникшей перепалкой, ее воинственное настроение улетучилось.

— Я-то думаю, сопляк, — продолжал старик, — а вот ты совсем не думаешь. Хочешь вбить клин между нами и Россией. А того не понимаешь, дурья твоя башка, что мы и есть Россия, мы ее часть. Это понятно тебе?

Опозоренный оратор слез с трибуны бочком и быстренько затерялся в толпе.

— Молодец, батяня, — прошептал Иван Матейченков.

— По-нашенски врезал сосунку, — согласился Завитушный.

Между тем на цистерну успел взобраться следующий оратор. Начал он не без опаски, учитывая не слишком успешный опыт своего предшественника.

— Скажите, братья, зачем нам варяги? — начал он, потрясая кулаками и пытаясь сразу взять быка за рога.

— Ворюги? — переспросил старик.

— Пришельцы со стороны нам не нужны, — с ожесточением повторил выступающий, игнорируя ехидную реплику вредного старикана. — Прислали княжить и володеть Валентина Власова. Не спорю, может, он и достойный человек. Но разве мало у нас своих достойных джигитов?.

Матейченков и Завитушный тревожно переглянулись.

— Одна надежда на старика, — прошептал — генерал.

— В смысле?

— Если он этого не укоротит, придется мне выступить с разъяснением нашей политики.

— …Ты ври, да не завирайся, — строго произнес старик, словно услышав подсказку генерала Матейченкова. — Власов — герой, он чеченский плен прошел.

— Герой! Плен прошел! Да его русские просто выкупили у наших братьев-чеченцев, трех миллионов долларов не пожалели.

— Трех миллионов?

— Ну да.

— Точно знаешь?

— Верные люди говорили.

— Значит, так и есть. Выходит, он человек стоющий, этот Власов, — поцокал старик языком. — Я бы, например, за такое трепло, как ты, и рубля рваного не дал, даже в базарный день.

— А Волкодава зачем нам в начальники из Москвы прислали? — надрывался оратор, отчаянно пытаясь ухватить ускользающую нить и вернуть внимание слушателей.

— Ну совсем опупел, — взмахнул руками старик. — Да разве можно собаку назначить на человеческую должность?

— Какую собаку?

— Сам сказал: Москва поставила начальником волкодава. Это что же: он на людей наших будет охотиться, как на волков?

— Волкодав — это фамилия такая, — пояснил оратор, стараясь сдержать дрожь в руках. — А ты, отец, если чачи перебрал, шел бы домой, подальше от греха.

— Перебрал или не перебрал — это мое дело. К твоему сведению, я с утра не принимаю, в отличие от тебя. А если и приму, то три капли, в самую плепорцию, — с достоинством ответил старик, обнаруживая незаурядное знание тонкостей великого и могучего русского языка. Докладчика, впрочем, он больше не прерывал. Тот сам вскоре сбился и с позором покинул трибуну.

Солнце, поднимаясь, пригревало все сильнее, но люди не расходились — наоборот, они продолжали прибывать.

Вскоре на площади яблоку негде было упасть. Матейченкова и Завитушного толкали со всех сторон. Генерала не узнавали — во-первых, он был в штатском, во-вторых, надел картуз с широким козырьком, который большую часть лица оставлял в тени.

— …Мы слишком долго ждали, братья, пора действовать, — начал очередной оратор.

— Это кто? — спросил Матейченков.

— Из штаба Семенова.

— Знаешь его?

— Как облупленного.

— Хорошо, потом расскажешь, что это за фрукт, — оборвал его генерал.

— Мы слишком много говорим и мало делаем, — между тем продолжал выступающий. — У нас есть свой глава республики — Владимир Семенов, всенародно избранный. Больше нам никто не нужен, и баста. Пусть немедленно вступает в должность президента, и делу конец.

— Верно.

— Правильно.

— Семенова на трон, — поддержала, хотя и не стройно, толпа последнего оратора.

— И никакие другие выборы нам не нужны, начхать нам на них! Ни в Государственную Думу, ни в президенты России. Хватит! Накушались! Всем остальным выборам предлагаю объявить бойкот. — произнеся последнее слово, оратор покосился на старика, но тот не перебил его, пребывая в глубокой задумчивости.

— Хватит.

— Накушались, — снова поддержала его толпа.

— У нас своих дел хватает, — с торжеством продолжал оратор. — На чужие выборы нам начхать.

— Так чего нам делать-то? — спросил кто-то из толпы. — Так и прочихаться недолго.

— Чихохбили получаются, — подержали его.

— Вношу конкретное предложение, — напрягся оратор. — С завтрашнего числа, то есть с 26 июля, я предлагаю объявить властям наше гражданское неповиновение.

Старик с палкой зашевелился, выйдя из задумчивой созерцательности, и оратор, не дожидаясь каверзных вопросов, поспешно пояснил:

— Это значит, что с завтрашнего числа никто, ни один человек не должен выходить на работу.

— Никто?

— Ни один человек.

— И до каких пор?

— Пока генерал армии Владимир Семенов, законно избранный нами президент, не вступит в свою должность.

На этот раз поддержка оратора не была такой единодушной. Толпа поддержала его довольно вяло. Это, в частности, объяснялось тем, что здесь немало было сторонников Станислава Дерева.

Но особенно единодушными в своем недовольстве оказались женщины, которых много пришло на митинг.

Посыпались реплики:

— А как быть безработным?

— Богатым хорошо, а нам так и сяк худо.

— Вы, мужики, только одно и умеете — не работать!

— Опять нам, бабам на своем горбу все семейство тащить! — пронзительно закричала симпатичная молодайка с младенцем на руках. — А ребенка моего кто будет кормить? Ты, что ли, толстомордый? — адресовалась она к оратору. — Так для того титьки у тебя ишо не отросли. Или уже отросли?..

— Женщина, — строго произнес оратор, — помни свое место. Не надо превращать общественное мероприятие в балаган.

— Все вы, мужики, на одну колодку, — не унималась молодайка. — Вам лишь бы не работать, а причина всегда найдется.

— Умолкни, женщина.

Неожиданно для всех молодица с ребенком ловко взбежала по хлипкой лесенке на трибуну, подскочила к оратору и свободной рукой ухватила его за ворот рубашки:

— Давай!

— Чего тебе? — растерялся оратор.

— Расстегивай, говорю!

Выступающий машинально выполнил экстравагантное требование, еще не догадываясь, с чем оно связано.

— А теперь доставай! — потребовала она.

— Чего доставать-то?

— Грудь свою доставай, баламут! Будешь дите мое кормить. У меня молоко от всех ваших дел пропало, — строго пояснила молодая женщина под общий хохот.

Время между тем неприметно подошло к обеду, и толпа на площади стала заметно редеть.

— Честно говоря, я ожидал сегодня худшего, — произнес генерал.

— Я тоже, — признался Завитушный.

— Только бы они не уцепились за этот самый акт гражданского неповиновения.

— По моему, они пропустили предложение мимо ушей.

Матейченков покачал головой:

— Дай-то бог.

— Иваныч, у меня живот подвело.

— Да и я проголодался.

— Пойдем перекусим.

— Приглашаю в гостиничный буфет, хотя от их пищи можно вполне свои ноги протянуть.

— У меня есть лучшее предложение.

— Например?

— У нас ведь во всю частная инициатива развивается, — улыбнулся Завитушный. — спасибо вашим российским экономистам. Научили. Каждый норовит обзавестись своим делом, пусть микроскопическим.

— Не пойму, куда клонишь.

— К тому, что неподалеку есть чудный маленький духанчик, частный сектор. Там недурно готовят, и недорого берут.

— И хозяина знаешь?

— Немного.

— Скажи, Серега, а есть в Черкесске человек, которого бы ты не знал? — спросил Матейченков.

— На такие вопросы я на голодный желудок не отвечаю.

Они не спеша шли по теневой стороне улицы, где было не так жарко, обсуждая ближайшие дела.

— А народ у вас с юмором, — заметил Матейченков, полный впечатлений от утреннего митинга.

Завитушный согласился:

— Этого добра хватает. А без юмора, Иван Иваныч, в наше время выжить невозможно.

— Крепко выступил мужик из штаба Семенова.

— Да, он умница. Владимир Семенов с ним всегда советуется.

— Что-что, а кадры Семенов подбирать умеет.

— Армейская закалка, — кивнул Завитушный.

— А старика знаешь?

— Который всем ораторам укорот делал?

— Ну да.

— Не знаю.

— Эге, вот ты какой всезнайка!

— Он не местный, — пояснил Завитушный, как бы оправдываясь. — не в Черкесске живет.

— А где?

— В горах. Думаю, в Приэльбрусье.

— Откуда знаешь?

— По выговору. Там у горцев свой акцент.

— Нет у него акцента.

— Ты не уловил, Иваныч.

— Он пьян был?

— Трезв как стеклышко.

— Что ж он ораторам мешал?

— Наверно, развлечься хотел.

— Мог нарваться.

— Запросто. Его счастье, что никто крови не жаждал. А то бы накостыляли по первое число, даром что у нас старик — лицо уважаемое.

— Далеко твой духанчик?

— За углом.

Матейченков вздохнул:

— Женщину с ребенком жалко.

— Да, бабам во время передряг достается больше всего, — согласился Завитушный. — Такова особенность Востока.

— Как, впрочем, и Запада. А также всех прочих частей света, — добавил генерал.

Вскоре они остановились перед подвальчиком, из гостеприимно открытых дверей которого тянуло прохладой.

— Проше пана, — Завитушный посторонился, пропуская вперед своего начальника.

В помещении народу было немного — видно, цены все-таки кусались, подумал Матейченков. Приятно пахло молодым терпким вином, жареным на вертеле барашком.

Они сели в дальнем углу, за обшарпанный столик, старательно обклеенный голубым пластиком. Предстояло кое-что обсудить, и генерал не хотел, чтобы их разговор достиг до чужих ушей. Из головы не выходило предложение, озвученное представителем штаба Владимира Семенова. И ежу понятно, что он говорил отнюдь не от собственного имени и не во власти внезапного озарения…

Начинался новый этап в жизни республики, новая телесерия, как выразился бы Завитушный.

— Слышал я тревожные вести, товарищ генерал, — понизив голос, произнес Завитушный, когда они уселись за приземистый столик.

— Что такое?

— Отдельных наших ребят, которых карачаевцы да чеченцы захватывают в плен, они заставляют принять ислам.

Генерал побарабанил пальцами по столу.

— Дело скверное. Хорошо, что сказал, Сергеич. Займусь этим делом, поговорю с командирами. — И после продолжительной паузы добавил: — Слушай, может просто это военная хитрость?

— Как так?

— Ну, для того, чтобы выжить, приняли мусульманство, а вернутся домой — откажутся от него.

Помощник покачал головой:

— Не так все просто, товарищ генерал. — Чеченцы не так просты.

— Силком заставляют?

— Кровью замазывают. Чтобы приняли в новую веру, солдат должен собственноручно убить товарища и отрезать ему голову. И все это снимают на видео…

Генерал нахмурился:

— Первый раз о таком слышу.

— А это ваххабиты недавно придумали. Это они называют — верность на крови.

* * *

Весть о том, что из Пешавара под видом груза 200 прибыла снайперша, мигом облетела отряды моджахедов.

Старший шейх Магомет-Расул, отличительным признаком которого была заячья губа, разместил ее в своем доме, добротном, двухэтажном.

Выбирая разные поводы, те, кто был свободен, заглядывали в дом, чтобы хотя бы одним глазком посмотреть на гостью, посланную сюда самим Верховным шейхом.

Девушка сидела за столом и ела большой ломоть белого хлеба, запивая его мацони. На любопытных она не обращала никакого внимания. Только что она побывала в бане, и щеки ее еще пылали жаром.

Время от времени она обменивалась короткими фразами с Магометом-Расулом: язык она немного выучила в Афганистане. Снайперскую винтовку-автомат, привезенную в цинке, она положила рядом с собой на стул, и время от времени поглаживала ствол, будто это была голова разлегшейся собаки.

Честно говоря, шейх был разочарован, встретив Елену.

Перед ним из открывшегося цинкового контейнера предстала женщина хоть довольно юного возраста, но с измученным лицом, на котором пережитые невзгоды оставили свой нерадостный след.

Совсем не такой виделась она в мыслях, возникших после беседы с Верховным шейхом. Что делать? Так происходит довольно часто, когда хрупкая мечта сталкивается с суровой действительностью.

Елена дичилась людей, была мало разговорчива и большую часть проводила на стрельбище, стреляя из привезенного снайперского оружия. Цели она выбирала различные — и неподвижные, и движущиеся. Стреляла она превосходно, и Магомет-Расул, несколько раз наблюдавший ее стрельбу, остался доволен. Правда, делал он это тайком, спрятавшись за скалой, поскольку девушка была резка на язык и за словом в карман не лезла.

И все-таки он был доволен ее приездом: с местными моджахедами у него сложились несколько напряженные отношения, произошедшие из-за того, что приходилось постоянно делить материальную помощь, поступающую из-за границы. А помощь эта стала в последнее время достаточно скудной, и полковник, руководивший военными операциями моджахедов, за каждое выполнение требований духовного руководителя требовал себе определенную мзду как в долларах, так и в излишней самостоятельности, и это выливалось в мало приятные конфликты.

Рукайтис же была в полном распоряжении шейха, который взял целиком на себя проведение важной и деликатной миссии по устранению нового полпреда президента, прибывшего в Карачаево-Черкесию.

И невдомек было Магомету-Расулу, полагавшему себя человеком весьма проницательным, что черты, которыми отличалась приезжая снайперша, были наносными, ей вовсе не присущими. Это было чем-то вроде мимикрии, защитной оболочкой, которой женщина защищалась от любых внешних попыток вторгнуться в ее в ее внутренний мир.

Необходимо сказать, что такая оболочка была не прихотью, а суровой необходимостью, диктовалась жизненными обстоятельствами. Первое из было — повышенная чувственность, которая явилась следствием омерзительного поведения начальника поселка ссыльных, которого ссыльное население именовало комендантом концлагеря. Вторым же обстоятельством была ее неудержимая тяга к спиртному, тяга, от которой сумел ее исцелить личный лекарь Бен Далена.

Когда она закончила курс лечения, мусульманский доктор сказал ей очень памятные слова:

— Запомни, дочка, ты не излечена от алкоголизма. Тяга к спиртному — в любых его формах — только дремлет в твоих клетках. Она подобна хищному зверю, который дремлет в своей берлоге. Точнее — мириадам зверей, которые затаились каждый в своей клетке. Эти звери только слегка одурманены — в результате курса лечения, который ты успешно прошла…

Ты видела когда-нибудь водоем, покрытый льдом? — спросил неожиданно убеленный лекарь.

— Ну, видела, с недоумением ответила молодая женщина. — Сначала — в

Эстонии. А потом, — в ссылке, в Сибири… Там очень долгая и суровая зима…

— Так вот, запомни, дочка: ты как бы идешь по жизни как по такому водоему, покрытому тонкой корочкой льда. Если будешь вести тихий, размеренный образ жизни — беда тебя минует. Тебе понятно?

— Какая, доктор, может быть размеренная, тихая жизнь у снайпера, который постоянно имеет дело с оружием, пулями и смертями?

Старик взял ее руку и сказал:

— Может, дочка. И прежде всего потому, что ты сама выбрала путь справедливой мести неверным, которые измывались над тобой. Это понятно?

Элен кивнула.

— Ощущение верности иэбранному пути должно дать тебе, новообращенной мусульманке, твердость и незыблемость духа. Только молись в трудные минуты Аллаху, и он поможет тебе. И помни, помни каждую минуту, дочка, что лед под тобой тонок и грозит обломаться.

Так закончил лекарь свое напутствие.

…Выгрузка цинка вч аэропорту прошла без сучка и задоринки. Время от времени, не так уж и редко, на посадочную полосы приземлялись самолеты с печальным грузом, так что и этот не вызвал у должностных лиц никаких подозрений, тес более что все сопроводительные документ ы были вы полоном порядке.

Встречающие бородачи взяли груз на плечи и размеренным шагом понесли его к видавшей виды «Газели», стоявшей поодаль.

Машина чихнула скверным бензином и помчалась в горы, которые начинались сразу за аэропортом. «Газель» остановилась в высокогорном ауле, возле прочно поставленного двухэтажного дома, и те же почтенные бородачи, в чем-то неуловимо похожие друг на друга, отнесли аккуратный металлический параллелепипед в дом и поставили его пред непроницаемые очи шейха…

Когда подняли крышку контейнера, гостья легко выпорхнула из него и стала на пол, — словно с кушетки соскочила.

Она сразу узнала главного и сделала шаг к нему. Магомет-Расул раскрыл ей навстречу объятия, но женщина, как бы не замечая их, протянула ему руку.

— Елена Рукайтис, снайпер, — четко представилась одна. — прибыла сюда для выполнения особого задания.

— Вижу, вижу! Добро пожаловать. — Шейх состроил самую доброжелательную из своих улыбок и снова захотел было приобнять приезжую, но наткнулся на выражение ее бесстрастных серых глаз и ограничился тем, что немного задержал в своей руке ее холодную как ледышка ладонь.

— А у вас здесь прохладно, — заметила Елена, оглядываясь. — когда я грузилась в Пешаваре, там было за сорок.

Она прошлась по комнате.

— И дышится у вас легко, кислорода много. Как на Балтийском берегу, — добавила гостья.

Магомет-Расул начал что-то говорить, она, извинившись, вежливо перебила его:

— О делах завтра поговорим, хорошо? Немножко устала в дороге. И потом… говорят, горцы умеют устраивать хорошую баню. Я бы попарилась… Это возможно?

Перед тем, как накинуть в наскоро растопленной баньке дверь на крючок, она спросила:

— Мой объект на месте?

— Да.

— Ну и ладушки, — заключила она, захлопывая дверь.

Поздно вечером, когда все улеглись спать, Элен послала эсэмэску Бен Далену. Это был единственный человек на земле, в которого молодая женщина была влюблена без памяти. Нет, не чувственной любовью, упаси Аллах! Она влюбилась в него чистой дочерней любовью, свежей и абсолютно нетребовательной. Этот человек вытащил ее, можно сказать, из пропасти, когда весь остальной мир от нее отвернулся. Он долго и терпеливо следил, как его личный лекарь лечил ее вконец изломанную психику. Далее он обратил ее в истинную вера, объяснив раз и на всю жизнь, что нет бога кроме бога, и Мухаммед — пророк его. И он поддержал ее страстное желание — отправиться на войну с неверными наказать этих русских, которые были одного поля ягодой с извергом-комендантом.

…Правда, в последние дни пребывания в подземном дворце Бен Далена ей в душу закралось ужасное подозрение, что Верховного шейха тяготит чрезмерная, по его мнению, слепая и дикая привязанность снайперши к своей высокой особе. И потому отбытие юной эстонки на войну с неверными почитал за благо. Она подсмотрела высокомерное и брезгливое выражение его лица, когда Верховный думал, что Элен не глядит на него. Она хотела тут же выразить нахлынувшие на нее чувства, но усилием воли сдержала себя, за что впоследствии мысленно себя благословляла, и не раз. Хорошо, что она тогда же не закатила истерику, ибо их отношения были бы навсегда испорченными.

Пусть все, думала она, остается так как есть; внешность соблюдена, а все остальное не имеет значения.

В послании по мобильному телефону, она сообщала, как долетела, как ее встретили и препроводили в высокогорный аул, поместили в лучшем доме, который занимал шейх, которого Верховный называл не именем, а придуманным им самим прозвищем Заячья губа. Дом большой, двухэтажный, беленый известью, совсем как на Украине, где она была однажды.

В конце она писала, что Заячья губа в местном отделении милиции выправил ей необходимые документы, и теперь она именуется Екатерина Ивановна Дрожжина. Документы хорошие, у любых проверяющих не должны вызвать подозрения: Магомет-Расул шепнул, что паспорт принадлежал русской женщине, которая вышла замуж за черкеса была убита хулиганствующими левацкими элементами, провозгласившими лозунг «Черкесия — для черкесов!». Так что оставалось только переклеить фотографию.

С утра мещанка Дрожжина взялась за дело, по которому, собственно, и приехала. Все тот же расхлябанный газик отвез ее в город. Он со включенным мотором ждал ее за углом, а а снайперша присоединилась к митингу, который непрерывно шумел на центральной площади столицы.

Сам шейх подробно описал ей внешность полпреда, которого Елена сразу узнала, будто знакома была с ним много лет. Рядом, не отставая ни на шаг, его сопровождал по виду местный человек, с которым они все время оживленно переговаривались.

Она приезжала несколько дней подряд, и досконально изучила, когда приходит сюда полпред Матейченков и где любит стоять.

К делу она привыкла относиться серьезно.

* * *

Назавтра полпред президента, не на шутку встревоженный утренним митингом, решил созвать общее совещание местных силовиков. Он сказал им, что ситуация в республике снова начала обостряться. И потому необходимо обсудить общие меры по ее стабилизации.

Силовики не сразу прониклись серьезностью момента.

— Зря беспокоитесь, товарищ Матейченков, — объявил министр внутренних дел республики. — Я за свой участок работы ручаюсь. Вернее, всегда ручался, — поправился он. — Посмотрим, как мой преемник будет справляться…

Все присутствующие знали, что сегодня он последний день на работе: с завтрашнего дня его сменяет новый министр внутренних дел, назначенный Москвой, с угрожающей фамилией Волкодав.

— Я был вчера на митинге, — перебил Матейченков, — он меня встревожил. Проанализировал выступления, они стали жестче, некоторые ораторы призывают к противозаконным акциям…

— Пустые разговоры.

— Сколько времени они длятся…

— Любят поговорить наши люди.

Генерал подождал, пока обмен репликами стихнет, и немного повысил голос:

— Кстати, всем вам настоятельно советую почаще бывать на митингах. Там вы услышите голос народа.

— Глас народа — глас божий, — вставил Завитушный, когда Матейченков сделал короткую паузу.

— Не зарывайтесь в бумаги, — продолжал генерал. — иначе и впрямь проспите царство божие.

— Зря беспокоитесь, товарищ Матейченков, — продолжал министр внутренних дел. — Я наших людей знаю, поверьте, не хуже, чем вы. А может, и лучше, — добавил он с вызовом, видимо, решив, что терять уже нечего. — Они поговорят и разойдутся. Митингуют, говорите? Тем лучше. Больше пара уйдет в трубу.

— В свисток, — поправил Матейченков.

— Тем более!

— Повторяю для всех: такие митинги могут обернуться кровопролитием, — повысил голос Матейченков.

— Наш народ хлебом не корми, а дай покричать, — примирительно произнес начальник Управления госбезопасности.

— Раньше такой возможности не было, теперь появилась, — поддержал его сосед. — Вот и дерут глотку с утра до вечера.

— Это для них вроде бесплатного театра.

— Но приструнить надо — это точно, — согласился начальник таможни. — товарищ представитель президента прав — а то совсем на голову сядут, дело нехитрое.

— Слишком много свободы дали.

— Я вас ознакомил с некоторыми оперативными данными, — продолжал Матейченков. — Вы сами убедились, что данные тревожные. У населения на руках слишком много оружия. Подчеркиваю, незарегистрированного. Необходимо, чтобы те, кто его незаконно хранит, отвечали по всей строгости закона.

— Вот пусть ваш Волкодав и отвечает за это, — огрызнулся обиженный министр.

Последняя реплика потонула в возмущенном хоре голосов — оказывается, генерал Матейченков затронул слишком больную тему.

— Оружие у горца — это традиция.

— Так повелось испокон веков.

— Шашка и пистолет — украшение джигита.

— Как охотиться без оружия?

— А от диких зверей защищаться?

— От человека лихого.

— Да разве кинжал на боку — это оружие, товарищ Матейченков? — вкрадчивым тоном произнес кто-то.

— А что же это?

— Просто атрибут одежды.

— Таким атрибутом можно глотку перерезать.

— А мы на что? Не допустим! — загомонили силовики, жестикулируя так, что для Матейченкова оставалось загадкой — как они при этом не задевают друг друга.

Неожиданно шеф местной госбезопасности поднялся, стал в картинную позу и произнес:

— Один ваш великий земляк, товарищ генерал-полковник, сто лет назад сказал:

Черкес оружием увешан,

Он им гордится, им утешен.

— Стихи хорошие, и я их тоже знаю, — улыбнулся Матейченков, — но бездействовать мы не можем.

Он встал, прошелся по комнате:

— Все оружие, находящееся у населения, немедленно выявить и зарегистрировать для тех, кому оно положенное. Незаконное — изъять.

— Возможны эксцессы.

— На то вы и силовики, чтобы пресекать их. А не хватит возможностей — я помогу своими резервами.

— Но митинги разрешены!

— Они мирные.

— Сегодня да, завтра — нет.

— Можно задать вопрос, товарищ полномочный представитель? — спросил полковник — любитель стихов.

— Слушаю.

— Вот к нам на воеводство прислали Валентина Власова. Как вы лично полагаете, хорошо это для республики или не очень?

— Уверен, это толковое решение.

— А можно поподробнее, Иван Иванович? — попросил сидящий в первом ряду казачий атаман.

— За последние полтора месяца в республике накопилась масса нерешенных социально-экономических проблем, — сказал Матейченков. — Напомню вам коротко, о чем идет речь. Давно перестали выплачиваться пенсии, пособия по инвалидности, задерживается зарплата бюджетникам и так далее.

Собравшиеся кивали — они знали все это слишком хорошо, частенько и по собственному опыту.

— Этими вопросами не желают заниматься даже те, кому это положено по службе, — продолжал полпред. — Все предпочитают проводить время на митингах, благо они санкционированы.

Кто-то напомнил:

— А при чем тут Власов?

— Власов — человек, которому разрешить эту ситуацию по плечу.

— Вы уверены?

— Я его давно и хорошо знаю. Слушали утром его обращение в народу?

— Толковое выступление, — произнес казачий атаман.

— Слова у Власова с делами не расходятся, — кивнул генерал. — И еще одна штука, — генерал улыбнулся в усы. — У него налажены хорошие связи с высшими московскими чиновниками. А без этого в наше время все благие намерения уйдут в песок, — развел Матейченков руками, продолжая улыбаться.

Против этого никто не стал возражать.

— Я с Валентином Власовым долго вчера вечером разговаривал, — произнес Матейченков. — Собственно, мы почти всю ночь проговорили. Между прочим, он сообщил мне приятную для всех нас новость. Пока это секрет, но вам, коллеги, могу сказать. Он приехал не с пустыми руками — выбил из правительства для Карачаево-Черкесии 28 миллионов рублей.

— Неплохо на зубок.

— А это реально?

— Где эти деньги?

— Улита едет, когда-то будет.

Матейченков сказал:

— Деньги уже переведены, и я сам прослежу, чтобы они пришли в срок, не задержались в пути.

Люди оживились:

— Силен мужик.

— Народу сразу полегчает.

— Главные прорехи заткнуть…

— Но этими миллионами дело не ограничивается, — продолжал генерал, когда шумок утих. — Власов разработал для республики целую экономическую программу, и твердо намерен проводить ее в жизнь. Он подробно рассказывал мне о ней.

— С Власовым, глядишь, и разрубим гордиев санузел, — брякнул Завитушный, однако его шутка осталась незамеченной.

— Большая программа-то?

— Трудная. Но вполне осуществимая, если все возьмемся дружно.

— С Власовым ясно, — сказал уходящий министр внутренних дел. — Но зачем нам подсунули Волкодава?

— Так решила Москва.

— Неправильно решила! — загорячился главный милиционер республики. — Я говорю так не потому, что он придет на мое место, хотя по-человечески это обидно.

— Так в чем же дело?

— Вам, наверно, неизвестно, товарищ Матейченков, что Волкодав уже побывал на этой должности.

— Я это знаю.

— Но не знаете того, что его ненавидела вся Карачаево-Черкесия.

— За что?

— Было за что, — веско произнес казачий атаман. — Будет желание — расскажу вам подробно.

— И в центре это известно, не сомневаюсь, — произнес начальник госбезопасности. — Жалобы населения туда буквально рекой текли Почта не справлялась.

— Что же это получается, люди добрые?

— Левая рука Москвы не ведает, что творит правая.

— Как всегда.

— Приказы не обсуждаются, — пресек дискуссию генерал Матейченков. — Сейчас выработаем и примем распоряжение о регистрации и хранении огнестрельного и холодного оружия на территории республики. У меня готовы основные тезисы..

— А когда оно вступит в силу?

— С момента принятия.

* * *

… Но все это будет завтра, а сейчас они вдвоем — Матейченков и Завитушный — сидят за угловым столиком в уютном полуподвальчике, где и в полдень прохладно, и где пахнет терпким молодым вином. Они едят тушеную баранину с чесноком и ведут неспешный разговор.

— Здесь подают хорошее вино, из виноградников Приэльбрусья, — сказал Завитушный. — Возьмем кувшинчик?

— Не надо. Будем толковать на трезвую голову.

— Вино сухое, — убеждал Сергеич. — Можно сказать, безалкогольное…

— Если уж пить, то не безалкогольное вино, а безалкогольную водку, — пошутил Матейченков.

Завитушный пожал плечами. Ограничились зеленым чаем.

Меню заменяла бумажка, исписанная от руки корявыми буквами.

— Это что за вода минеральная?

— Наверно, из гор привезли, — произнес Завитушный. — У нас там много целебных источников.

Хозяин заведения, который сам вызвался обслуживать уважаемых гостей, торжественно объяснил, что это карачаевская минеральная вода — лучшая в мире.

— Чем же она лучшая? — поинтересовался Матейченков.

Хозяин прижал руки к груди:

— Она не только излечивает все болезни, но и предупреждает их появление.

— Ее исследовали?

— Зачем исследовали? Ее сотни лет пили карачаевцы и другие народности, и все, кто пил, были здоровы, никогда не болели.

— Аргумент железный, — решил Матейченков. — Возьмем, пожалуй, пару бутылочек на пробу.

Минеральная вода, поспешно принесенная хозяином, честно сказать, разочаровала Матейченкова. Бутылки были не запечатаны, без этикеток, а сама водица была несколько мутноватой и при этом сильно горчила.

Хозяин разлил им в стаканы. Когда он отошел, оба сделали по глотку и переглянулись.

— Ну, как тебе наша минералка? — спросил Завитушный.

— По-моему, ее набрали в ближайшем арыке.

— Иван, ты не прав, — покачал головой Сергей Сергеевич. — Хозяин — человек добросовестный.

— Может быть.

— К твоему сведению, в наших горах есть несколько первоклассных минеральных источников, но они находятся в первобытном состоянии.

— Можно создать курорт?

— И получать огромный доход.

— А что мешает?

— Безалаберность наша. Ну, а сейчас сам видишь, что в республике творится.

— Да уж вижу.

— Может быть, когда-нибудь… — Не договорив, Завитушный махнул рукой.

— Ничего, зато мы с тобой теперь гарантированы от всех болезней, — заметил генерал, допивая свой стакан. — Правда, если хозяин брал воду из источника, а не в ближайшей канаве.

Завитушный пожал плечами:

— Пути частного предпринимательства неисповедимы. Хотя, судя по цене, вода все же из источника.

— Блажен, кто верует.

— Вода не утоляет жажды:

Я, помню, пил ее однажды, —

с чувством процитировал Завитушный.

Матейченков отодвинул пустую тарелку, откинулся на стуле. С обедом, состоявшим из одного блюда, было быстро покончено. Только целебная, хотя и подозрительная минеральная вода осталась недопитой в обеих бутылках.

— Послушай, Иван Иванович, — неожиданно произнес Завитушный. — Я давно хотел спросить тебя…

— Спрашивай.

— Что думаешь о положении в Карачаево-Черкесии?

— В какой сфере?

— В целом.

— Ничего себе вопросик… — покачал головой Матейченков. — Как говорится, на засыпку.

— И все-таки.

— Положение хреновое, сам понимаешь, — вздохнул генерал. — перечислять не буду.

— Но могло быть хуже?

— Во сто крат.

— Тогда второй вопрос: кто, по-твоему, виноват?

— Я думал, это чисто русский вопрос. А оказывается, он же и карачаевский, и черкесский, и абазинский…

— И чеченский, и ингушский, и дагестанский, и еще бог знает какой, — подхватил Завитушный. — И все-таки…

— Скажу тебе прямо, — сказал генерал. — Думаю, главная вина лежит на Москве и ее неуклюжих, неумелых действиях.

— Расшифруй.

— Видишь ли, ваша республика с самого начала не была против того, чтобы Кремль назначил ее руководителя.

— Вот и надо было воспользоваться моментом.

— Точно. Вместо этого затеяли проводить выборы, и тем самым раскололи народ на два непримиримых лагеря.

— Разве выборы — это плохо?

— Нет, конечно. Но у вас вмешались дополнительные факторы, которые дестабилизировали обстановку. И есть еще одно важное обстоятельство, которое у вас часто сбрасывают со счетов, — произнес Матейченков.

— Какое?

— Русское население, которого у вас так много.

— Они ведь не влияют на политику, — возразил Завитушный.

— Пока не влияют, ты прав, — согласился Матейченков. — Но, знаешь, я заметил любопытное явление: среди населения республики усиливаются прорусские настроения.

— Казалось бы, должно быть наоборот.

— Вот именно.

— А какое у тебя мнение о Владимире Семенове?

— Самое положительное. Помнишь, я говорил тебе, что Валентин Власов привез подробный план экономического и социального развития КЧР?

— Конечно.

— Он обещал меня в ближайшее время познакомить с ним… Между прочим, до этого, я знаю, планом развития КЧР серьезно занимался Сергей Вадимович Степашин, премьер-министр федерального правительства. А знаешь, кто стоял у истоков этого плана? Кто заложил, так сказать, его основы?

— Нет.

— Угадай.

— Понятия не имею.

— Владимир Семенов, — торжественным тоном произнес генерал Матейченков.

— Быть не может.

— Точно.

— Откуда у него такие знания?

— Перед этим Семенов объехал все северокавказские республики, ознакомился с их положением, чтобы было с чем сравнивать.

— Ишь, какой скрытный. А я и не знал.

— Не все тебе докладывают, дорогой Сергей Сергеевич, — заметил генерал Матейченков.

Они возвращались на главную городскую площадь, на митинг, который не прекращался ни на минуту.

— У нас положение хуже, чем у всех соседей, — убежденно произнес Завитушный.

— В каком-то смысле ты прав. Но далеко не во всем. Вспомни хотя бы Чечню.

— Дай бог, чтобы нас миновала чаша сия.

— Аминь.

— А знаешь, Иваныч, мы сегодня, наверно, крепко удивили хозяина духана, в котором обедали.

— Чем?

— Мы, наверно, были за год первые посетители, которые заказали минеральную воду.

— А что тут такого?

— Скажи, нормальный джигит закажет воду, если есть хорошее вино?

— Ты прав, мой друг, — улыбнулся Иван Иванович. — Вода не утоляет жажды.

* * *

…И в этот день, приехав из горного аула на ставшем привычным «газике», Рукайтис, убедившись, что нужный ей «объект» на месте, решила подобрать подходящую огневую позицию. Еще со времен Прибалтики она все привыкла делать сама, ни на кого не полагаясь.

Даже если такую позицию подберет для тебя твой лучший друг, как минимум он один, кроме тебя, будет знать эту позицию. А тайна, которую знают двое — уже не тайна. И второму вовсе не обязательно выдавать ее. Он может невольно выдать местоположение позиции своим поведением, да что там! — даже взглядом, если на то пошло.

В первый же день, присутствуя в Черкесске, снайперша положила глаз на жилой дом, выходивший фасадом на центральную площадь и развернутый на митинг. Это был единственный четырнадцатиэтажный дом в столице, он был возведен в последний год советской власти.

Побыв немного на митинге, она решила заняться объектом. Она подергала дверь за ручку — вход в парадное оказался заблокированным. Это явление — запирать парадное на замок, подчиняющийся только шифру, тогда только входило в моду в российских городах; это было связанным с доселе невиданным разгулом криминала.

Можно было. Конечно, дождаться какого-нибудь жильца и вместе с ним проникнуть в дом, но Елена предпочитала в таких случаях лишний раз не светиться. Она внимательно осмотрела место возле запора и через несколько секунд обнаружила то, что искала: кто-то гвоздем старательно нацарапал, видимо, для собственной памяти, нужную комбинацию цифр.

Медленный скрипучий лифт не спеша вознес ее на последний этаж. Марш привел ее на чердак. Дверь, ведущая на него была заперта пудовым амбарным замком, который успел заржаветь от неупотребления: видимо, желающих посетить чердак не находилось. Елена мысленно поблагодарила водителя, который дал ей с собой на всякий случай маленький ломик.

Она бережно прислонила свою ношу к стенке и легко, одним усилием, сковырнула замок.

На чердаке было душно, застоявшийся воздух пах мышами и какой-то мало приятной мерзостью запустения. Она не ошиблась: из слухового окошка митинг был как на ладони. Речей на площади отсюда, конечно, не было слышно, доноситлся только нестройный гул и отдельные выкрики.

Елена, став на колени перед слуховым окошком, осторожно распаковала завернутую в тряпицу снайперскую винтовку, примерилась в открытое слуховое окно.

…Накануне Магомет-Расул составил для нее нечто вроде фоторобота полпреда Матейченкова, которого он успел видеть несколько раз. И теперь, прохаживаясь на митинге, она без труда различала генерала — больше, конечно, по усам. Рядом находился всегда сопровождающий его тип.

Оптический прицел действовал безукоризненно.

Все!

Завтра можно будет поставить точку в ее недолгой миссии на кавказскую землю.

Когда назавтра трудолюбивый «газик» привез ее в столицу, постоянный митинг на площади уже начался. Генерала Матейченкова на месте не было, но его постоянный помощник топтался на пятачке. Элен решила послушать, о чеи «шумят народные витии», и речи златоустов из народа постепенно увлекли ее.

Крики и возгласы, прежде со стороны казавшиеся совершенно бессмысленными, вдруг как по мановению волшебного жезла обрели смысл, собственную плоть и кровь. Здесь, на центральной городской площади, под веселым горским солнцем, медленно плывущим в зенит, сталкивались в свободном состязании сотни и сотни желаний и воль, дабы выработать из них некую равнодействующую.

Шло время — объект не появлялся. Элен не встревожилась — она знала: нет сегодня — придет завтра. Она знала: первая заповедь разведчика и киллера — терпение и еще раз терпение. Иные «кукушки» в годы второй мировой войны могли целыми сутками, а то и неделями, сидеть на дереве в потайном «гнезде», выжидая, пока добыча попадется на мушку.

Женщина дождалась конца митинга. Настроение было приподнятым — завтра они уничтожит этого русского и сможет вернуться домой, в подземный дворец, ставший ей родным, под крыло загадочного Бен Далена. Постреливать в цель и ждать, пока появится очередное задание…

К концу митинга она почувствовала голод. Это ее обрадовало — обычно Рукайтис страдала отсутствием аппетита. Что ж, можно позволить себе немного расслабиться. Оружие осталось на чердаке высокого дома, тщательно замаскированное каким-то подручным хламом, замок на чердаке она, когда покидала чердак, снова навесила на место, позиция готова, возмездие переносится на завтра.

Елена полюбила местные шашлыки, поэтому ее неспешный путь пролег по тенистым улицам Черкесска, до первой шашлычной. Проходя мимо поджидавшей ее машины, Элен сделала незаметный знак сидящему за рулем шоферу, и тот понимающе кивнул головой и откинулся, чтобы задремать.

Конец ее недолгому путешествию по столичным улицам наступил за углом. Здесь в подвале располагалась одна из многочисленных шашлычных. Из окон полуподвала тянуло жареным мясом и кисловатым запахом молодого вина.

Рукайтис остановилась на пороге, огляделась. Небольшая приземистая комната была полна. Видимо, сюда набились те, кто расходился с закончившегося митинга. В этот момент трое поднялись с углового столика и направились к выходу. За столиком остался один человек.

Она подошла, положила руку на спинку стула:

— Разрешите?

— Здесь свободно, — буркнул мужчина, не поднимая взгляда.

Это был Сергей Завитушный. На душе было мерзко. Сегодня утром он поссорился с Матейченковым. Сергей настаивал, требовал, умолял, чтобы полпред взял себе наконец приличную охрану. В городе неспокойно, резко возросло количество бандитских нападений, а главное — среди групп боевиков появилось заметное оживление. Завитушный был уверен — это связано с приездом в Карачаево-Черкесию нового полпреда президента России.

Иван Иванович по обыкновению отшучивался, говорил, что он заговорен от пуль, что он верит в расторопность своего помощника Завитушного. И что в конце концов ему нечего бояться на своей собственной российской земле.

— Пропадешь ни за понюшку табаку! — с сердцем произнес под конец Сергей Сергеевич. — Что я потом скажу супруге твоей, садовая ты голова!..

Матейченков отправился в дом правительства, где у него накопилось несколько важных дел, а Завитушный отправился на митинг.

И вот он сидел в дымной забегаловке, один, и на душе кошки скребли. По этому случаю он заказал бутылку вина, справедливо рассудив, что местное вино в любом случае лучше местной «минеральной воды», почерпнутой черт знает из какого мутного источника.

Он сосредоточенно размышлял, как теперь строить отношения, как теперь общаться с шефом, и тут к его досаде, нарушив размышления, за его столик подсела какая-то бабенка. Судя по тому, что подошла сама и была одна, гражданка совершенно определенного пошиба.

Мельком бросив на нее взгляд, Завитушный припомнил украинскую поговорку: «К нашему берегу ничего доброго не пристанет, — либо гивно, либо щепка». Тот самый случай, подумал он, усмехнувшись.

Впрочем, подсевшая «щепка» не проявила к нему особого интереса. Та сделала подошедшему хозяину заказ и принялась внимательно изучать потолок.

Невнимание гостьи к его особе несколько укололо самолюбие Сергея. И добро бы барышня была ничего, а то так себе, кошка драная.

— Напрасно вы взяли «минеральную воду», — нарушил он молчание. — Она в лучшем случае из водопровода, — нарушил он молчание. — Могу предложить вам местного вина, — кивнул он на бутылку.

— Спасибо, я не пью, — отрезала девушка, и это была святая правда.

Сергей раздумал пока пить, более внимательно посмотрел на свою визави. Внешность была не ахти, во всяком случае, не в его вкусе. Ввалившиеся щеки, какой-то чахоточный румянец на щеках… Но что-то привлекало внимание. Быть может, какой-то негасимый огонек в глазах, который она все время старалась как бы пригасить.

Вроде знакомое лицо… Ну конечно, он мельком видел это лицо на центральной площади, на митинге. Что бы там ни было, нельзя не согласиться, что это странное место для проститутки.

Однако и Завитушному не могло прийти в голову, что случайно присевшая к его столу девушка узнала его, того самого подтянутого мужчину, который всегда на митинге ее «клиента», как она мысленно называла генерала Матейченкова. И она решила узнать какие-нибудь подробности о том, когда завтра собиралась уничтожить. Нет, лично ее эти детали мало интересовали, и она хотела сделать это на случай, если Бен Дален станет расспрашивать ее об этом.

Между тем хозяин, нацепивший на себя белый передник, принес женщине заказ, и она принялась за еду. Завитушный, налив себе вина и галантно произнес, обращаясь к соседке по столу:

— Ваше здоровье.

Она ответила:

— Один мудрец сказал: мы пьем за здоровье других и гробим собственное.

— Дурак он был, этот ваш мудрец, — ответил Сергей и хлопнул стакан.

— Знаете, а я вас видела на митинге, — решила признаться молодая женщина.

— Неужели? — деланно удивился Завитушный.

— Да, и вы были все время с каким-то усатым дяденькой.

— Был, был, не отрицаю! — сказал Сергей и подлил себе в стакан. — Мы с ним сотрудники, вместе работаем, — пояснил он. Как у вас, русских, говорят: куда конь с копытом, туда и рак с клешней.

— Я не русская, — произнесла она. — Да и вы, насколько я понимаю, тоже.

— А вы наблюдательны.

— Вот скажите: вам, черкесу, не обидно, что русские угнетают ваш народ? — понизив голос, произнесла она, хотя из-за шума, царящего в духане, ее и так, кроме Сергея, никто не слышал, да и тому прищлось напрягаться. — Вот вы дружите с русским, а ваш народ вам этого не простит.

— Не, знаю, может русские принесли вам обиду, нельзя обо всех судить одинаково… Русские разные, как и любой другой народ.

— Разные… Вы только посмотрите, как эти разные всегда разевали рот на чужие земли. То Крым зацапали, то кусок Польши, то Сибирь, то среднюю Азию…то вас, кавказцев… Житья от них нет! — заключила она.

— Не знаю, моей республике они принесли только добро, — произнес Сергей, несколько удивленный горячностью своей собеседницы.

Неприметно наступили сумерки, хозяин зажег на каждом столике свечу. В городе не было электричества, говорили, что это боевики бесчинствуют.

Женщина говорила по-русски с акцентом, только он нег определить, с каким. Он спросил у нее, кто она по национальности, но та ответила, что это к делу никак не относится.

Кто она может быть? — размышлял Завитушный. — Явно не из «легкой кавалерии». И храбрая на язык… Может, к боевикам принадлежит каким-то боком, связная либо террористка? Очень может быть, те постоянно вербуют своих сторонников среди местного населения. На язык не сдержана? Ну, во-первых все бабы таковы. Во-вторых, возможно, кто-то из русских ее сильно обидел.

Женщина доела свой шашлык, расплатилась и ушла, не попрощавшись.

Повинуясь внезапному импульсу, Завитушный немного выждал и, оставив недопитое вино, вышел вслед за ней в глухую звездную ночь. Нет, никоим образом он не собирался преследовать ее. Может, просто посмотреть, где она живет, эта весьма экстравагантная особа.

Женщина шла быстро, не оглядываясь. Видимо, она хорошо знала если не город, то по крайней мере эту его часть. Каблучки звонко цокали по брусчатке, которой была выложена центральная улица.

Задумавшись, Сергей едва не пропустил момент, когда она свернула в боковой переулок. Он замедлил шаг и выглянул за угол дома. Он во время спрятался за него: девушка быстро оглянулась, но преследователя не заметила. Затем она по-хозяйски подошла к единственной машине, стоявшей на улице, села на переднее сиденье и захлопнула дверцу. Машина взревела и с места в карьер понеслась, оставивши после себя облачко бензиновой гари, белесое в лучах полной луны.

* * *

Разговор с Завитушным, пока они шли на площадь, настроил генерала на серьезные размышления. Припомнилась история. Россия, едва только с огромным трудом освоила Кавказ, как тут же сделала его местом ссылки. Не зря же Кавказ именовали тогда «южной Сибирью». Сюда гнали и проштрафившихся поляков, чье восстание было безжалостно подавлено Суворовым, и непокорных прибалтов, да и собственных гениев, составивших впоследствии славу и гордость страны. Ссылались сюда и по религиозным мотивам, были здесь разного рода сектанты, и даже этнические немцы, со времен Екатерины проживавшие в России, но чем-то не угодившие русскому правительству.

Короче, в течение долгих десятилетий Кавказ служил чем-то вроде сточной канавы для отбросов, преступных элементов общества. По сути же, сюда ссылались лучшие, самые достойные люди страны.

Мудрено ли, что коренное население, пусть и жившее по собственным клановым законам, легко находило с пришельцами общий язык?

Эту ситуацию, по большому счету, не изменил, пожалуй, и 1917 год. Русские, как мощный этнический слой, на всем Большом Кавказе продолжали доминировать, и только к концу ХХ столетия положение начало изменяться.

Русских начали все больше отчуждать от власти, бизнеса, участия в политике и общественной жизни.

Маятник качнулся в обратную сторону.

И как глобальное следствие — ставший постоянным отток с Кавказа русского населения. Отток, увы, не всегда мирный и добровольный, иногда насильственный, чуть ли под дулом пистолета, яркий пример чему — та же Чечня.

Но не все русские — в силу различных причин — имели возможность покинуть Кавказ, ставший таким негостеприимным. Такие старались поддерживать на выборах тех местных общественных деятелей, которые обещали помогать русскому населению.

Нужно ли говорить, что это создавало широкое поле для разного рода политических спекуляций…

В применении к Карачаево-Черкесии — и это отлично понимал генерал Матейченков — в борьбе за президентское кресло окончательно победит тот претендент, на чьей стороне выступят местные русские.

Размышляя о местном русском электорате, который начал склоняться на сторону Владимира Семенова, Матейченков припомнил, когда случай привел познакомиться с первым претендентом.

* * *

С первого дня своего прибытия в республику отношения полпреда президента РФ с Владимиром Семеновым складывались так, что их можно было назвать дружески-официальными. Лично они знакомы не были, но один отзывался о другом всегда приязненно и уважительно.

Матейченков испытывал необходимость сойтись поближе с этим красивым, уверенным в себе человеком. Но никто не торопился сделать первый шаг.

Когда в Черкесск прилетели высокие гости — премьер-министр правительства РФ Сергей Степашин и глава кремлевской администрации Александр Волошин, Сергей Вадимович предложил Матейченкову познакомить его с Семеновым.

— Погожу, — отказался генерал.

— Почему?

— Боюсь, это будет выглядеть неестественным.

— Чудак, это же чисто служебное дело.

— Подожду, не горит.

— Вольному воля.

В первые дни пребывания в Черкесске, вникая в местную обстановку, Матейченков думал было пригласить к себе Владимира Семенова и потолковать с ним по душам, но потом отказался от этой мысли: вдруг Семенов усмотрит в этом ущемление своего достоинства?

Этого Матейченкову хотелось меньше всего.

В конце концов он решил положиться на случай, и случай вскоре не преминул представиться.

* * *

Ехал как-то Матейченков с помощником на неизменном газике в дальний пригород Черкесска. Там строился новый склад вооружения для объединенных отрядов ОМОНА, и генерал, верный своим правилам, хотел самолично убедиться, как продвигается дело.

Они уже миновали город и выехали на проселочную дорогу, круто идущую в гору, когда Матейченков обратил внимание на стоявшую впереди у обочины машину.

Шофер и не думал тормозить. Лицо человека, топтавшегося у машины, показалось Матейченкову знакомым.

— Чья машина? — спросил он.

Завитушный вгляделся:

— Владимира Семенова.

— Притормози, — велел генерал шоферу и, не дожидаясь полной остановки, открыл дверцу и выпрыгнул на дорогу.

Несколько человек, приподняв капот, возились с мотором. Владимир Семенов, сложив руки за спину, крупными шагами прохаживался рядом, всем своим видом выражая нетерпение.

Матейченков подошел к нему, они поздоровались, как старые знакомые.

— Поломка?

— Она самая.

— Что-то серьезное?

— Боюсь, что да, — с досадой произнес Владимир Семенов и пнул сапогом шину щеголеватой «Ауди». — Так некстати.

— Поломка всегда некстати. Срочное дело?

— Ага. В Черкесске горские старейшины ждут, договорились о встрече, опаздывать негоже, сам понимаешь.

— А давай, я подброшу?

— Но ты же из города?

Они сразу стали на «ты», словно сотню лет были знакомы.

Матейченков улыбнулся:

— Для кума и семь верст не крюк.

— Ну, давай, коли так, — решил Семенов.

Он отдал распоряжения своим людям, после чего, не чинясь, сел в газик, машина по команде Матейченкова круто развернулась и помчалась в Черкесск, вздымая дорожную пыль.

Завитушный пересел вперед, рядом с водителем, а Матейченков пристроился рядом с потенциальным президентом республики. Семенов первым нарушил молчание:

— Ну, как тебе у нас, товарищ генерал-полковник?

— Нормально.

— Не скучаешь?

— Скучать некогда.

— Это верно, скучать у нас тут никому не приходится, — согласился Владимир Семенов.

Шофер, не оборачиваясь, спросил:

— Куда ехать?

Семенов, наклонившись к нему, сказал адрес.

Последние дни, как знал Матейченков, в республике произошли важные события. Только что Верховный суд Карачаево-Черкесии признал Владимира Семенова главой республики. Однако согласия Москвы на это решение до сих пор не было получено. Сказка про белого бычка продолжалась, и ей не было видно конца.

Не далее как вчера генерал Матейченков получил по прямой правительственной связи шифрованное сообщение, что в республику должна прибыть очередная комиссия — сколько их уже здесь перебывало! Но эта была особенно важной. В нее должны были войти представители всех федеральных силовых ведомств, а возглавлял ее заместитель министра внутренних дел Александр Колесников.

Опять разговоры, бесконечные словопрения, проверки и перепроверки, и — полная нерешительность.

— Знаешь, мне иногда кажется, что я нахожусь в театре абсурда, — вырвалось у Матейченкова.

— Не одному тебе это кажется, — улыбка у Владимира Семенова получилась грустной.

Контакт у двух генералов получился сразу, и до самого места они увлеченно беседовали.

И вот мчатся они по каменистой окраинной улице города Черкесска, сведенные вместе непостижимой российской судьбой, один — бывший главнокомандующий сухопутных войск российской армии, другой — полномочный представитель президента РФ, под чьим началом находилась огромная сила.

— Послушай, Иван Иванович, хочу тебя спросить кое о чем.

— Спрашивай.

— Не знаю, удобно ли?

— Неудобно только на потолке спать.

— Ты с Сергеем Степашиным в добрых отношениях?

— Добрых. А что?

— Он ведь откровенен с тобой?

— Надеюсь.

— Меня интересует, что они намерены предпринять в отношении нашей республики?

— Могу просветить. Тут тайн никаких нет. Тем более, и мнения определенного у них пока нет.

— Увы…

— Первый вопрос — кому возглавить КЧР.

— Ладно, с этим я сам разберусь, — отмахнулся Владимир Семенов. — А еще что?

— Мы обсуждали, как правоохранительные органы должны взаимодействовать с общественными организациями, чтобы не накалять страсти.

— Вот это важно.

— Да, нам удалось выработать общую платформу.

— Понимаешь, полпред, тут Москва постоянно впадает в ошибку, наступает на одни и те же грабли, — горячо проговорил Владимир Семенов.

— Недооценивает местные кадры?

— Я не о том. Центр рассуждает так: ежели республика маленькая, то с ней и церемониться особенно нечего. А это в корне неверно.

— Согласен.

— Обстановка у нас влияет на всю ситуацию на Северном Кавказе, — сказал Семенов.

Матейченков кивнул:

— Все мы связаны одной цепью.

— Более того, мы звенья одной цепи.

— Послушай, главком…

— Бывший.

— Солдат всегда солдат. Меня тоже кое-что интересует.

— Отвечу, если смогу.

— Я хочу знать твое личное мнение. Как говорится, не для протокола.

— Спрашивай.

— Нужно привлечь в республику дополнительные силы из МВД? Никак не могу решить этот вопрос, и обсудить его не с кем.

Семенов задумался:

— Серьезный вопрос.

— А ты не спеши, подумай.

Они уже миновали центр Черкесска, оставив в стороне вечно бурлящий митинг.

— Скажу тебе так, полпред, — произнес Семенов. — На сегодня, положа руку на сердце, такой необходимости я не вижу.

— А митинг?

— Пустое дело. Люди устали от митингов.

— Говорят, кое-кто призывает к гражданскому неповиновению?

— Да, мы думали над таким решением, — кивнул Владимир Семенов. — И я не делаю из этого тайны. Но мероприятие это, если и состоится, будет носить сугубо мирный характер.

— Сторонники Дерева изо всех сил стараются замутить воду, особенно после второго тура выборов. Я это каждый день наблюдаю.

— На митинге?

— И там тоже.

— Я и сам это вижу, — вздохнул Семенов. — Не слепой. Но что я могу поделать? Не развязывать же гражданскую войну в республике, в самом деле?

— Упаси бог.

— То-то и оно. Неужели ты думаешь, полпред, что я меньше твоего заинтересован, чтобы в республике был порядок?

— Мне кажется, сторонники Станислава Дерева теперь, после второго тура, сменили тактику.

— Любопытно.

— Они изо всех сил стараются напугать Москву. Смотрите, мол, что творится в КЧР: весь народ поднимается против сфальсифицированных выборов.

— Он пугает, а мне не страшно.

— Тебе не страшно, а иной из федерального начальства, глядишь, всерьез испугается. Мол, как сказал товарищ Горький, пусть сильнее грянет буря.

— Мое дело — разъяснять, что на самом деле происходит в КЧР, — произнес Матейченков.

— Ты полагаешь, что со стороны Дерева — это покушение с негодными средствами?

— Уверен.

— Тогда позволь интимный вопрос. Но, как говорят адвокаты, если нельзя, можешь на него не отвечать.

— Валяй.

— Слушай, зачем Степашин комиссию силовиков сюда направляет? — спросил Семенов.

Матейченков посмотрел на собеседника, несколько ошеломленный такой осведомленностью.

— Не удивляйся, Иван Иванович, — еле заметная улыбка тронула губы Владимира Семенова. — У меня свои источники информации. И не только здесь.

— Вижу. А что касается твоего вопроса… Думаю, это делается больше для перестраховки.

— А причина?

— Причина тут простая. Поступили сведения, что к народному движению — в первую очередь это относится к Станиславу Дереву — начинает примазываться уголовный элемент.

Шофер сбросил скорость, разыскивая нужный адрес, который ему дал Семенов.

— Да, мафия действует не только в Москве, — согласился Семенов.

— Я в этом убедился.

— Этого добра теперь везде хватает. И, к сожалению, мы оказались способные ученики.

— Учитесь у старшего брата.

— Со страшной силой.

Помолчали.

Газик теперь еле-еле полз, переваливаясь с боку на бок, словно жук. Водитель выискивал нужный номер среди домиков, утопающих в пышных садах.

— Вот ваш дом, — сказал шофер и притормозил.

— Молодец, быстро довез, — похвалил Семенов. — у меня еще десяток минут в запасе остался. Потолкуем?

— Конечно, — ответил Матейченков.

— Больно интересный разговор у нас получается.

— Слушай, а тебя не беспокоит, что черкесы требуют выхода из республики?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это противоречит Конституции, грозит целостности России.

— И что?

— И поэтому будет пресекаться самым жестким и решительным образом, — сказал Семенов.

— Наши мысли совпадают. Разваливать Россию мы никому не позволим, — твердо произнес генерал Матейченков.

— Ну, а что ты скажешь о самой идее черкесов — отделиться и жить самостоятельным государством?

— Это другой разговор. Сама по себе такая идея, взятая, так сказать, в чистом виде, очень опасна. Понимаешь, она как гриппозный вирус, против которого еще не нашли вакцины.

— Нет прививки — может вспыхнуть эпидемия.

— Самое страшное.

Семенов посмотрел на часы — он медлил прощаться. Такое же чувство испытывал и Матейченков.

— Знаешь, мня мучает одна загадка, с первого дня, когда я сюда приехал, — сказал Матейченков.

— Может, я помогу.

— Откуда у ваших людей такая ожесточенность? В борьбе за власть, за президентское место они готовы, кажется, перегрызть друг другу глотки. Или я не прав?

Все так.

К счастью, пока эта грызня только на словах. А ну, как дело дойдет до ножей и автоматов? А то и с танками, не дай бог? Оружия-то по России намусорено — немеряно. Регулярная часть уходит, военная база ликвидируется — оружие остается.

— Мне это слишком знакомо, — подхватил Владимир Семенов. — И я каждый раз задавал себе вопрос: что это? Простая халатность, Небрежность? Служебное упущение? Или за всем этим стоит чей-то злой умысел?

— И если так, то чей?

— Гляди: Дудаева вооружили собственными руками. Та же картина и в Абхазии, и в Грузии, где мы ликвидировали наши военные базы, и еще в дюжине бывших союзных республик. — Не договорив, Семенов махнул рукой.

— И я много думал об этом, — признался Матейченков. — А может, дело проще, и кто-то очень сильно нагрел на этом лапки? Темна вода во облацех…

— И это не исключено. Деньжищи-то несусветные.

— Смутные времена, брат.

— Но вернемся к нашей республике, — напомнил Владимир Семенов. — Ты что-то спросить хотел.

— Вот я и говорю. КЧР — республика маленькая, бедная. Так откуда такая ожесточенность в борьбе за власть — между тобой и Станиславом Деревом? Что, место президента медом намазано?

— Вопрос непростой.

— Я ведь каждый день получаю полные оперативные сводки, — продолжал Матейченков. — Вижу, какие огромные деньги тратятся на эти самые митинги, избирательные штабы, персонал…

— Добавь еще наглядную агитацию.

— Много чего надо еще добавить. И на все это берутся же откуда-то деньги. Так кто платит? Кто заказывает музыку? И не вылетит ли в результате заказчик в трубу?

— Хочешь спросить, стоит ли овчинка выделки?

— Именно.

— Начнем с посторонних денежных источников. Что касается меня, то могу сказать как на духу: у меня их не имеется. Хочешь верь, хочешь — нет. Нет и лично у меня таких сбережений, а то я давно бросил бы их в общий котел. Вся моя избирательная кампания проводилась и проводится на добровольные пожертвования. Причем учти, большинство моих сторонников — бедные слои населения. Упакованных бизнесменов среди них немного, во всяком случае, меньше, чем хотелось бы.

Не подумай только, Иван Иваныч, что я жалуюсь, упаси бог. Я вообще считаю, что политику нужно делать чистыми руками. Это, если угодно, мое кредо.

— А Станислав Дерев?

— Это другой коленкор. За ним стоит совсем другой электорат.

— Это мне известно.

— Вообще Станислава Дерева поддерживают огромные силы.

— Не такие уж огромные…

— Огромные, — подчеркнул Семенов.

— Что-то не замечал.

— Они пока держатся в тени, действуют тайно, пока стараются не высовываться.

Матейченков нахмурился:

— Какова их цель?

— Она формулируется просто: черкесы всего мира, соединяйтесь.

— Карл Маркс в приложении к Кавказу?

— Можно и так.

— Я знаю о существовании международной черкесской ассоциации, — произнес Матейченков, — но не думал, что она имеет такой вес в КЧР.

— Она-то в основном и мутит воду.

— Каковы ее методы?

— В основном стараются чужими руками жар загребать. Покупают подголосков, чтобы вопили на митингах, благо организация богатая. Организуют диверсии, провокации, даже теракты.

Матейченков кивнул.

— Главная их цель, — продолжал Владимир Семенов, — привести мэра Черкесска к власти в республике, к президентскому креслу.

— Вот где собака зарыта.

— Конечно! Как только Дерев, их марионетка, станет президентом КЧР, можно будет весь великий черкесский народ, рассеянный по планете, особенно в мусульманских странах, объявить изгнанником и начать собирать его сюда, чтобы сколотить самостийное государство. А для начала — добиться для черкесов, проживающих за границей, двойного гражданства, ну и прочего в том же духе.

— Очень мило.

— Представляешь, Иван Иванович, какой это будет здоровенный клин, вогнанный в тело Российской Федерации!

— И при всем при том побеждаешь ты.

— Потому что за меня народ, — просто ответил Семенов. — Ну, а что касается меда, которым намазано президентское место… Видишь ли, я к власти не рвусь. Но люди мне доверяют, и я не могу обмануть их доверие. Единственное, о чем бога молю — пусть хватит сил справиться с поставленной задачей. Ношу-то я взвалил непомерную, только теперь понял.

— Справишься, ты двужильный.

— Надеюсь.

Машина стояла возле неприметной мазанки, утопающей в глубине огромного сада, где фрукты наливались первой сладостной тяжестью и соком.

Семенов еще раз вытащил из кармана за серебряную цепочку старинные часы с боем:

— От деда достались, — похвастался он.

— Точные?

— Как в аптеке. Ну, последняя минутка истекла. Мои старики, небось, все собрались, серьезное толковище у нас будет.

Они тепло попрощались.

— Спасибо, браток, крепко меня выручил.

— Какой разговор.

— А хороший у нас, Матейченков, разговор с тобой получился — честный.

— Я только хочу, чтобы ты, Матейченков, правильно меня понял, — проговорил Владимир Семенов. — я не враг черкесскому народу. И никакому народу не враг. Скажу тебе больше: я готов признать, что с черкесами история обошлась несправедливо.

— Так может, ее можно исправить?

Семенов покачал головой:

— Невозможно.

— Почему?

— Это грозит слишком большими потрясениями.

— Что мы все черкесы да черкесы, — хитро улыбнулся генерал Матейченков. — Твои карачаевцы тоже большие любители помитинговать. Может, и еще чего любят — правда, таких сведений у меня нет.

— И быть не может.

Оба вышли из машины и остановились у калитки, за которой заливался пес, гремя цепью.

— Я никого не виню и никого не оправдываю, — произнес Семенов. — Но если черкесы во всю ругают и поносят карачаевцев, разве последние могут это стерпеть? Сам, небось, слышал, ходишь ведь на митинг?

— Хожу.

— Значит, сам все видишь и слышишь.

— К сожаление, Москва многое не понимает.

Семенов вздохнул:

— Мне от этого не легче.

— Да и мне.

Прощаясь, Семенов сказал:

— Послушай, товарищ полпред, у меня к тебе просьба к тебе будет одна…

Обещай, что выполнишь.

— Если в моих силах…

— Забудь адрес, по которому ты меня привез.

Матейченков улыбнулся:

— Уже забыл.

— А твои ребята? Те, что в машине.

— Могила, — заверил полпред.

* * *

Машина, в которую селе таинственная незнакомка, через минуту-другую скрылась из вида, а Завитушный долго стоял на месте, размышляя. Да, эта дамочка — не простая штучка, если ее сопровождает шофер с машиной. Может, не шофер, а кто-то другой? Например, муж. Если муж — то он бы не остался один, а пошел с ней в духан. Ничего непонятно…

И он решил завтра на митинге, где она постоянно начала бывать, понаблюдать за ней. Хотя бы просто так, из чисто спортивного интереса. Да и потом, русских она уж больно страстно ненавидит, просто пышет на них злобой, разве что яд с языка не капает…

Ждать пришлось недолго, молодая женщина, как штык, появилась на митигне на следующий день.

* * *

…Пообедав в духане, Матейченков и Завитушный возвратились на митинг. Зной, кажется, еще больше усилился.

— К грозе, видать, парит, — заметил Сергеич и поправил неизменную кожаную кепку.

— В воздухе пахнет грозой, — подтвердил генерал.

— Особенно на митинге.

Едва выйдя из подвальчика, в котором располагался духан, Матейченков натянул пониже картуз с широким козырьком, отбрасывавшим тень на лицо.

Митинг был слышен еще за квартал, он ровно гудел, напоминая шум прибоя, и изредка взрывался криками — то ли неприятия, то ли одобрения и согласия.

— Народу прибыло, — заметил Матейченков, когда они подошли к беспорядочной толпе.

— Люди силенок после обеда поднабрались, — пояснил Завитушный.

— А жара?

— Мы к ней привычные.

Помогая себе локтями, они начали вдвоем продвигаться к своему излюбленному месту — близ поставленной на-попа пустой цистерны, служившей трибуной для всех, желающих выступить.

С ними беззлобно переругивались, но дорогу уступали. Матейченкова, похоже, никто не узнавал. Впрочем, внимание каждого было приковано к очередному оратору.

— Я вчера с ребятами нашими из охраны общался, — шепнул Завитушный. — Слышу от них: Керенский да Керенский. «Какой-такой, — говорю, — Керенский?» — А это они, оказывается, так Иванова прозвали.

— Какого Иванова? — не врубился полпред.

— Ну, Игоря Иванова.

— Новоиспеченного руководителя КЧР?

— Его.

— Метко, ничего не скажешь, — улыбнулся Матейченков. Значит, временный правитель?

— Вроде того.

— Народ как прилепит кликуху — мало не покажется.

— Не такой он простой, этот Игорь Иванов, — покачал головой Завитушный, не спеша продолжая прокладывать себе дорогу.

— А что?

— Вроде ребята слышали, как он в узком кругу, сразу после своего назначения, заявил: заберу, мол, в свои руки все бразды правления, дробить власть не позволю.

— Так все временные наполеончики говорят.

— Он говорит не только это.

— А что еще?

— Порядок в республике, говорит, наведу железной рукой. Неважно, сколько для этого понадобится крови пустить. А всех, мол, чужаков, дай только срок, вымету из республики железной метлой.

— Это каких чужаков?

— В этом весь вопрос.

Матейченков замедлил ход:

— Это уж не наполеончик, а целый Наполеон получается. Только не торт с сахарной пудрой.

— Как бы он и впрямь дров не наломал.

— Не дадим, — твердо произнес генерал Матейченков.

— Может, он по пьянке трепался?

— У трезвого на уме, у пьяного на языке.

Наконец они нашли свободный пятачок и остановились. С трибуны очередной оратор нес несусветную чушь. Это был явно приблудный мужичонка, не принадлежавший ни к одной из партий. Решил. видно, попробовать силенки в речевом жанре. Впрочем, толпа, которой обрыдли стандартные взаимные обвинения и постоянные призывы к активности, внимала новичку благосклонно. Кое-где слышались смешки и подначивающие реплики.

— Кстати о наполеончиках. Ты с Хубиевым знаком? — поинтересовался Матейченков.

— Непременно. Это наше все.

— В прошлом.

— А может, и в будущем. Это как повернется.

— Ты это серьезно?

— Вполне.

— Откуда он вообще взялся, Владимир Хубиев?

— Это сюжет, достойный пера Шекспира. Начинал он, правда, как заурядный чиновник.

— А потом правил республикой целых двадцать лет, — добавил Матейченков.

— Так растут советские люди.

— Как он выдвинулся?

— Очень просто, Всю свою сознательную жизнь Владимир Хубиев отличался популизаторством.

— Популяризаторством? — удивился Матейченков.

— Я сказал то, что хотел сказать.

— А, понятно. Но ведь он не одинок в этом пристрастии?

— Вся суть в масштабах, Иван Иванович. Если приезжал любой чиновник из Москвы, пусть даже самый мелкий, Хубиев перед ним ковром расстилался, змеей извивался. Ничего для ублажения дорогого гостя не жалел.

— Талант.

— Чемоданы с вокзала сам таскал, чуть ли не в зубах Сам до копейки выкладывался — времена тогда были строгие в смысле казенных денег…

— Не в пример нынешним.

— Ну да. Хубиев наизнанку выворачивался, но обеспечивал гостям из центра роскошный отдых на Домбае и в Теберде, горные лыжи, экскурсии, сауну с женским персоналом и все прочие сорок удовольствий.

— Так и выдвинулся?

— Верный способ, — сказал Завитушный. — Да разве он один, Хубиев? Это многих славный путь. И из нынешних наших вождей… Но не будем отвлекаться.

— И что Хубиев?

— Такое рвение не могло остаться незамеченным. Но конкуренция среди подхалимов, как известно, велика. Наверно, по тыще человек на место. Так бы и прозябал Хубиев до старости, ежели бы не случай.

— Выходит, он вельможа в случае?

— Вроде того.

— Это и есть шекспировская история?

— Ну да.

— Расскажи, Сергей.

Они разговаривали тихо, но к ним никто не прислушивался. Все были поглощены смешной речью все того же разбитного мужичонки, который всерьез уверовал — быть может, с чьей-то подачи — что, если сагитировать митинг в свою пользу, можно запросто добиться своего избрания в главари республики.

Выступающий распинался во всю ивановскую, сулил дорогим слушателям, которые покатывались от смеха, все мирские блага, все-все бесплатное, от продуктов до транспорта.

— Бардаки для народа открою, — гремел он.

— Да у нас и так бардак! — крикнул кто-то из толпы под общее одобрение.

— Я про другой бардак, — махнул рукой выступающий.

— Какой?

— Который с бабами.

— Голыми?

— Само собой.

— А красивые будут?

— Одна краше другой, — пообещал оратор.

— И тоже бесплатные?

Публика откровенно потешалась.

— Обязательно. Еще приплачивать посетителям будут. По указу президента.

— Где же ты, дядя, столько красивых баб возьмешь? У нас в горах их нету.

— А из России выпишу. Там бабы красавицы, закачаешься.

— Откуда знаешь?

— Я был в России. Батрачил.

— Не пойму, дурака он валяет, что ли? — сказал Матейченков.

— Да нет. Просто мужик с придурью, — присмотрелся к нему Завитушный.

— Головкой хромает?

— Ага.

— Вернемся к Хубиеву.

— Ну, долго ли, коротко ли, приехал в республику с ревизией один важный чинуша, и Хубиев ему особенно угодил. Расстарался, одним словом. Тот еще несколько раз наезжал, пообещал отблагодарить расторопного туземца.

— И отблагодарил?

— По-царски. Вызывает однажды Хубиева в Москву и говорит: думаю, лучше тебя не может быть руководителя Карачаево-Черкесии. Я, говорит, так и доложил на самый верх. Самому.

— Это кому?

— В то время царствовал незабвенный Леонид Ильич, царство ему небесное, — неожиданно перекрестился Завитушный. Ну, Хубиев стоит ни жив, ни мертв, слушая такое дело. Не знает, то ли лезгинку плясать, то ли пасть в ноги и лизать благодетелю ботинки. А благодетель продолжает:

— Леонид Ильич принял предложение, только хочет побеседовать с тобой, как с будущим руководителем Карачаево-Черкесии.

— Когда?

— Завтра. Будь готов, я за тобой заеду.

— Дальше.

— Приезжают за рабом божьим, везут его в приемный покой… пардон, в приемную ЦК КПСС, на Старую площадь. Берут под белы рученьки, ведут к самому вождю. Не стану утруждать тебя, Иван Иванович, описание роскошных апартаментов, тем более, что сам там сроду не был.

— Я был.

— Так мы пройдем?

— Нет, Леонид Ильич хочет побеседовать с новым руководителем с глазу на глаз, — отвечает лощеный секретарь.

У Хубиева — душа в пятках. Секретарь запускает его в кабинет и закрывает за ним дверь.

Стоит наш будущий вождь ни жив ни мертв, затем робко пересекает безбрежный кабинет…

— Я видел его, — вставил Матейченков.

— Поздоровался шепотом наш представитель — ответа не последовало. Тогда он робко, мелкими шажками ступая по ковру, подходит поближе, и что же он видит?

— Не томи.

— А видит он такую картину. Сидит наш Генеральный секретарь за столом, опустил головку на столешницу и дремлет. Устал маленько. Либо с похмелья, не знаю, врать не стану. Только похрапывает сладко. Стоит наш гость, ждет, дыхнуть боится.

— Разбудил он Брежнева?

— Плохо ты нашего Владимира Хубиева знаешь! Он больше всего на свете боялся нечаянно чихнуть либо еще как-то обозначить свое присутствие у трона. Проходит минута, две, три…

— Да ты и впрямь Шекспир!

— Короче, наш Хубиев совершил самый разумный поступок в своей долгой и неправедной жизни. Постоял он тихо-тихо минут пятнадцать, а заем повернулся и цыпочках вышел из кабинета под раскатистый храп.

— Упустил удачу.

— Наоборот, поймал за хвост жар-птицу! Когда Хубиев вышел из кабинета Брежнева, его никто, конечно, не расспрашивал. Секретарь только сказал:

— Подождите, пожалуйста, в соседнем кабинете.

— Оба?

— Оба. Я скажу, когда вы можете быть свободными.

Ну, сидят они, ждут. Чиновника, который привел Хубиева, любопытство разбирает, он и так, и сяк старается вызнать, о чем Брежнев беседовал с его подшефным. Но Хубиев держится молодцом, дело понимает туго.

— Как отнесся к тебе Леонид Ильич?

— Хорошо.

— Много вопросов задавал?

— Много.

— И международного положения коснулся?

— Само собой.

— А обо мне спрашивал?

— Естественно.

— И что ты? — спросил чиновник, едва дыша.

— Я замолвил за тебя словечко, — молвил Хубиев и покровительственно похлопал своего рекомендателя по плечу.

— Спасибо, друг. Век не забуду.

— Надеюсь.

Сидят они, сидят, никто к ним в комнату не заходит. Что делать? И ждать больше невтерпеж, и выйти боязно.

Наконец в комнату входит сияющий секретарь и чуть не в объятия бросается к нашему посланцу:

— Товарищ Хубиев, поздравляю! Леонид Ильич подписал ваше назначение, отныне вы руководитель нашей цветущей Карачаево-Черкесии! Товарищ Леонид Ильич Брежнев выразил надежду, что вы справитесь на новом посту и поведете республику к новым высотам. И еще Генеральный секретарь нашей партии просил передать на словах, что вы очень чуткий и деликатный человек и разбираетесь в любой ситуации, какой бы сложной, — он посмотрел в бумажку, — какой бы сложной и напряженной она ни была. — С этими словами секретарь вручил Владимиру Хубиеву документ, подписанный Брежневым или уж не знаю кем, и они вышли на старую площадь.

— Товарищ Хубиев, разрешите подвезти вас? — Попросил чиновник, ибо новый глава республики еще не успел обзавестись служебной машиной.

— Подвези, дружок.

— В гостиницу?

— В аэропорт. Я должен обрадовать мой народ.

— …Ну, здоров ты врать, Сергей Сергеевич, — заметил генерал, выслушав помощника.

— Это подлинная история, — запротестовал Завитушный. — Ее знают все в республике, спроси кого хочешь. Я только позволил себе снабдить ее некоторыми подробностями.

— Я и говорю — Вильям Джонович.

— Какой еще Вильям?

— Шекспир.

— Почему Джонович?

— Потому что его папу звали Джон, — пояснил Матейченков.

— А что, история вполне вероятная.

— Из грязи в князи.

— Вот так и царствовал у нас после этого Хубиев двадцать лет. Говорят сам Брежнев не брезговал Тебердой и Домбаем, приезжал сюда отведать клубнички. Впрочем, к тому времени наш генсек уже рассыпался на ходу.

— Ну, а если объективно. Хубиев как руководитель чего-то стоил?

— Безусловно, — ответил Завитушный. — Предоставлю слово цифрам и фактам. За время его правления Карачаево-Черкесия среди прочих регионов России заняла прочное и почетное последнее место…

— Последнее?

— Да.

— По каким показателям?

— Экономическим. Посмотри данные ЦСУ за те годы.

— А в других областях?

— Там успехи еще более впечатляющие. Так, по распространенности сифилиса и туберкулеза мы выбились на первое место.

— Да ты еще и Нестор, летописец родного края. Только вот не в монастыре живешь.

— Нет подходящего.

— Ладно, историю родного края ты мне, худо-бедно, осветил. А что нынче представляет собой Хубиев?

— В каком смысле?

— Имеет он какой-то политический вес?

— Честно тебе сказать, товарищ генерал, сомневаюсь.

— Доказательства.

— Изволь. Дело было совсем недавно, года полтора назад. У нас проходили выборы мэра города Черкесска. У нас же все теперь через выборы делается, прости господи.

— Хубиев ведь тогда еще возглавлял республику.

— Ну да. И он ужасно хотел посадить на теплое местечко своего человечка. Извини, Иваныч, я даже рифмами заговорил.

— Ничего. С летописцами это случается. И что же, добился Владимир Хубиев своего?

— Черта лысого! Уж так он старался, из кожи вон лез, а получил полный облом.

— И кого выбрали?

— Одного из первых наших предпринимателей, и черкеса, между прочим. Да ты же его знаешь, елки-палки! Это Станислав Дерев, он мэр столицы и по сей день.

— Какой бизнес у Станислава Дерева?

— Он возглавляет фирму «Меркурий».

— Это я знаю. А что они выпускают?

— Напитки.

— Какие?

— Минеральную воду и водку.

— Интересное сочетание. Кстати сказать, не его ли минералки мы отведали сегодня в обед?

— Не исключено. А если серьезно, продукция «Меркурия» известна не только в республике, но и далеко за ее пределами.

— И в Москве?

— И в Москве. Знай наших! Вот и видно, Иваныч, что ты дома по магазинам не ходишь.

— Теперь присмотрюсь.

— А знаешь, как называется водка, которую он выпускает?

— На кой мне?

— Для общего развития, — сказал Завитушный и начал перечислять: «Батько Махно», «Ха-ха», «На троих». Рекомендую, особенно последнюю марку, товарищ полпред, — сделал он широкий жест, задев рядом стоящую молодую женщину.

Последняя давно присматривалась к двум видным мужикам и жест Завитушного восприняла как заигрывание. Взгляд женщины был настолько красноречив, что Завитушный невольно сделал шаг назад и замахал руками:

— Простите, не хотел вас задеть.

Она улыбнулась:

— Можно еще.

— Я в шутку.

— Все бы вам шуткувать…

Матейченков заметил:

— Не шути с женщинами: такие шутки глупы и неприличны.

Молодица ничего не поняла, но почтительно захихикала.

— Это сказал не я, это сказал Козьма Прутков, — пояснил генерал, обращаясь к Завитушному. — И, между прочим, правильно сказал.

— Не только с женщинами нельзя шутить, — подхватил Сергей Сергеич, — но и со Станиславом Деревым!

— Это почему?

— Потому что он приносит в местную казну четверть всех поступлений, — пояснил помощник.

— Не может быть!

— Точно говорю. Можешь потребовать справку у наших экономистов, они подтвердят.

Матейченков немного лукавил, стараясь поддеть Завитушного: он знал, конечно, необходимые цифры. Знал он и то, что с момента выборов мэра Черкесска именно Станислав Дерев возглавил оппозицию хозяину республики Хубиеву, оппозицию, которая и привела к его окончательному падению.

Можно сказать, что Дерев и поднялся, собственно, на антихубиевской волне, поскольку сам Хубиев надоел народу хуже горькой редьки. Так, во всяком случае, полагали местные социологи, и у них были все основания для этого.

— С Хубиевым и Деревым все ясно, А как Владимир Семенов попал в большую политику? — спросил генерал, морщась от диких криков очередного оратора — его предшественник, разбитной мужичонка без клепки в голове, предлагавший всем своим будущим избирателям бесплатные публичные дома, в конце концов надоел, и его криками прогнали с трибуны, да еще вдогонку и немного накостыляли в шею. Такое на митинге случалось, и каждый оратор, вылезая на трибуну, знал, что подвергает себя определенной опасности.

— Владимир Семенов — особая статья, — покачал головой помощник. — Он ведь прежде был большим человеком в российской армии. Говорят, всеми сухопутными войсками командовал.

— И что?

— А то, что лучше моего должен знать, почему там прервалась его карьера.

— Тебе это интересно?

— Очень.

— Тогда слушай. Владимир Семенов был одним из лучших генералов российской армии.

— Это твое мнение?

— Не только мое. Ну, а в таких случаях, как водится, пошли интриги, склоки, элементарная зависть, в конце концов. Почему он, а не я? Почему ему, а не мне?

— Понятное дело.

— Министром обороны был тогда Игорь Родионов.

— Слышал.

— Вот он-то и решил, что обрел опасного соперника в лице Владимира Семенова. Мол, тот собирается его спихнуть и самому стать министром обороны.

— У Родионова были для этого основания?

— Никаких.

— Так откуда что берется?

— Напел кто-то, или донос написал. Не знаешь, что ли, как это делается? А Родионов был человек мнительный, верил всяким слухам и сплетням.

— Такой шеф — последнее дело.

— А тут еще возник список возможных кандидатов на пост министра обороны, и в этом списке, естественно, оказался генерал армии Владимир Семенов. Этого оказалось достаточным, чтобы Игорь Родионов начал его преследовать. А возможностей для этого у министра обороны, сам понимаешь, оказалось немало.

— Что же, Родионов уволил его?

— Нет, министр действовал более тонко. Он подключил к преследованию Семенова подчиненные ему спецслужбы…

— И те слежку установили?

— Да еще какую! Но все оказалось напрасно — никакого компромата на генерала армии им раздобыть не удалось.

— Родионов отступился?

— Как бы не так. Он вызвал к себе подчиненных службистов и велел любой ценой подготовить на Владимира Семенова компрометирующие материалы.

— Им оболгать любого — не проблема.

— Вот они и подготовили документы, что Семенов, видите ли, занимается преступной деятельностью, несовместимой с пребыванием в Вооруженных Силах.

— А что ему, интересно, приписали?

— Уволь меня от деталей, — резко произнес генерал-полковник. — Не хочу повторять глупости. Так или иначе, акция проходила успешно. Родионов подготовил представление на увольнение Игоря Семенова и обратился непосредственно к президенту.

— Ельцину?

— Ну да, тогда был еще Ельцин.

— Грязная история.

— Да уж куда грязнее.

— А что было в представлении? — поинтересовался Завитушный. — Там ведь должны быть факты.

— В том-то и дело, что никакой конкретики не было.

— Дым без огня?

— Он самый. Из каждой мусорной кучи, как помои, собрали слухи, порочащие честь и достоинство генерала армии Семенова.

— А потом?

— Потом, опять-таки по указке Игоря Родионова, пресс-служба министерства Обороны, пользуясь терминологией зоны, пустила парашу, то бишь слух, что российская военная контрразведка перехватила некий телефонный разговор Семенова с собственной женой.

— Да, это их метода.

— Вроде бы Семенов, ни много ни мало, договаривался с женой о том, чтобы продать Чечне… партию новейших российских вертолетов, которые только что сошли с конвейера. Не могу понять, при чем здесь жена? — пожал плечами Матейченков.

Завитушный оживился:

— Вот здесь я внесу ясность. Вся соль в том, что жена у Владимира Семенова — чеченка.

Матейченков присвистнул:

— Так вот откуда ветер дует!

— Да, тонкая механика.

— Ну, а дальше дело пошло разрастаться, как снежный ком, — продолжал генерал. — Клеветническая кампания направлялась, конечно, спецслужбами, а у них возможности, сам понимаешь, немалые. Потом поползли слухи, что главком передавал чеченскому руководству планы проведения акций наших войск в Чечне.

— Теперь-то я вспомнил, читал об этом статейку в какой-то желтой газетенке — их развелось теперь, как собак нерезаных. Или необрезанных, как сказал бы правоверный мусульманин. Помнится, автор статейки утверждал, что источники этой информации находятся в МВД.

— Никогда такой информации не было, — отрезал Матейченков. — За это я ручаюсь.

— Черт бы побрал наши порядки.

— Но ведь и то, что я тебе рассказал, еще не все, дорогой ты мой Сергеич. Я обрисовал тебе только верхнюю часть айсберга.

— А что еще?

— Контрразведчики слили нужную информацию на Запад — они давно насобачились это делать.

— Из истории знаю.

— И вот с Запада накатил обратный вал. Мутная волна клеветы, облеченная, как водится, в пристойную, объективную форму. Английская газета «Санди таймс», вполне респектабельная и уважаемая во всем мире, разразилась сообщением, что главком сухопутных войск российской армии Владимир Семенов продал чеченцам семнадцать комплексов залпового огня «Град».

— А на что сослались?

— На собственные источники в Кремле.

— Чувствуется опытная рука, которая все это организовала, — покачал головой Сергей Сергеевич.

— Куда уж опытней.

— Но ведь пресса, да к тому же западная, еще не основание для того, чтобы…

— Конечно, не основание, — не дослушав, перебил Матейченков… И Родионов не такой глупец, чтобы ставить себя под удар. Как принято в таких случаях, он быстренько создал специальную комиссию, чтобы расследовать возникшее из ничего дело Семенова. Время идет, Семенов находится в подвешенном состоянии, между небом и землей. И тут взрывается бомба для господина министра обороны.

Главная военная прокуратура и министерство Обороны официально сообщают, что в результате расследования слухи, порочащие генерала армии Семенова, не подтверждаются.

— Слава тебе, господи! — мелко перекрестился Завитушный. — Значит, Семенов все-таки отмылся от грязи?

— Ему это помогло, как мертвому припарки. Это была всего лишь моральная победа Семенова. Родионов додавил-таки его, не мытьем так катаньем.

— Уволил?

— Вышибли раба божьего из армии за милую душу, вот и весь сказ, — закончил Матейченков.

— И тогда он возвратился в Карачаево-Черкесию?

— Нет.

— А что еще?

— Московские приключения Владимира Семенова продолжались. Помнишь, была такая полоса в новейшей российской истории, когда высшие должностные лица в государстве, в том числе и министры, менялись с калейдоскопической быстротой? — спросил генерал.

— Отлично помню.

— Бывало так: утром назначат — вечером в шею.

— В общем, как захочет левая нога одного ну о-очень большого начальника.

— Вот тогда-то и появился на свет божий у нас новый министр обороны генерал армии Игорь Сергеев.

— Одного звания с нашим Семеновым.

— Ну да. Впоследствии Сергеев, тезка предыдущего министра, получил звание маршала.

— Новая метла…

— Казалось бы, чисто метет, правда? — подхватил Матейченков. — Мне рассказывали ребята из Минобороны, что пострадавший главком к нему обратился. И Сергеев пообещал бывшему главнокомандующему, который пострадал при невыясненных обстоятельствах, место главного военного советника министерства Обороны.

— Тоже не плохо.

— И я полагаю.

— Назначили?

— Плохо ты, Сергунь, знаешь наших интриганов! — воскликнул Матейченков.

— А что приключилось?

— Родионов и его команда не дремали. В это самое время, как по команде, в разных газетах появляются сообщения о том, что бывший главком за время службы в армии сумел нажить бешеные деньги. Никому, правда, его счетов ни в одном банке обнаружить не удалось…

— Небось, в чулке прятал.

— Не иначе. И теперь вот, говорят, жена Семенова купила в самом элитном мебельном магазине Москвы итальянский мебельный гарнитур за… сто двадцать тысяч долларов ноль-ноль копеек. Снова скандал.

— Поди докажи, что ты не верблюд.

— При этом газетчики не приводили никаких доказательств, никаких документов, — продолжал Матейченков. — Только слухи.

— Ну, а новый министр?

— На него, новоиспеченного, услужливо преподнесенные вырезки из нужных газет произвели сильное впечатление, весьма невыгодное для Семенова. Он решил, что такой чрезмерно богатый советник ему ни к чему…

— А что Семенов?

— Он держался молодцом. Сражался как лев за свое честное имя, но стену лбом не прошибешь. Я говорил с его друзьями в Минобороны — с самим Владимиром Семеновым тогда я, к сожалению, не был знаком. Только тут, в республике, познакомились…НУ, вот, мне ребята в один голос говорили, что вся кампания против главкома — клевета и чистой воды провокация.

— Странная история.

— Видишь ли, Сергей, все эти газетные статейки — только антураж. Нечто вроде гарнира к основному блюду.

— Не понял.

— Теперь я могу тебе рассказать.

— Расскажи.

— Отставка Владимира Семенова была вызвана совсем другими причинами.

— Не говори загадками, Иваныч.

— Никаких загадок. Семенова уволили потому, что он мешал развалу армии. Была и еще одна причина: он был категорически против войны в Чечне, которая очень многим нашим ура-патриотам была на руку.

Завитушный кивнул:

— Кому война, а кому мать родна.

— Тогда-то Семенов и вернулся в родные пенаты, — закончил свой рассказ генерал Матейченков.

— И здесь ему ничего не оставалось, как погрузиться в политику, — подхватил Сергей Сергеевич. — Он сразу стал знаменем карачаевцев. Ты спрашиваешь, как он пришел в политику. А никак! Земляки его сами туда на руках внесли.

— Им гордятся.

— Дело не только в этом. Видишь ли, хотя Владимир Семенов провел много лет вне своей малой родины, связи с ней он никогда не терял. И приезжал часто, и помогал чем мог. Когда представлялась возможность, навещал родных и друзей. А друзей у него много…

— Думаю, вся республика.

* * *

Между тем молодая женщина, которую случайно задел Завитушный, продолжала бросать на мужиков все более заинтересованные взгляды. Странный они разговор ведут. Вроде слова русские, а о чем балакают — ни черта не разберешь. Ну, да это — дело десятое, ей такие разговоры никак не интересны. Не разговоры дурацкие слушать пришла она сюда.

Здесь, на митинге, народ праздный, не занятый, и легче всего найти нужного человечка.

Тех балбесов, которые влезают на бочку, эти двое слушают вполуха, больше заняты своим разговором. Ну, интересы мужиков — особая статья, их понять трудно, а то и невозможно. Да оно ей и ни к чему. Лишь бы денежки у них были, да еще к ним кой-чего, что полагается.

Женщина старалась обратить на себя их внимание разными способами, это ей не удавалось. Но она не смущалась — это чувство вообще ей было чуждо.

Не смотрят на нее? И правильно. Стоющие мужики должны всегда для начала, для форсу, поломаться. Мол, мы не такие, мы из другого теста, нам красивая и принаряженная баба ни к чему.

Ломайтесь, ломайтесь, милые, она девушка не гордая. Все равно никуда вы не денетесь.

Уж навидалась она и таких, и прочих на своем веку, навалом их было, прости господи!.. Ну, пусть покуражатся, ежели им так хочется. Все равно никуда не денутся. Все они на одну колодку.

Она им и подыграть им готова, ежели на то пошло. Чем бы дитя не тешилось…

Шажок за шажком она незаметно приближалась к ним, пока не очутилась совсем рядом. Ну и разговорчики, господи помилуй! Без пол-литра не разберешься. Положим, пол-литра-то у нее найдется, да и закуска кой-какая под водочку. И зелень молодая, и сальце, картошечку в мундирах можно быстро спроворить.

И охота им нудоту эту слушать, да речи непонятные промеж собой вести?..

Она не торопила событий, выжидала. Из своего недолгого, но богатого опыта знала, что разный клиент требует разного подхода. Как рыба в Тереке, когда ее ловишь на удочку. Одну надо сразу подсекать и вытаскивать на берег, а другую поводить как следует за наживкой, пусть привыкнет к червячку, обнюхает его со всех сторон, через какое-то время заглотнет — тогда ее, стерву, и подсекай. Был у нее рыбачок знакомый, он преподал ей много премудростей.

Выговор у них вроде не местный, особливо у энтого, пышноусого, что стоял к ней поближе. А сам ничего, ладный. Да и второй ничего. Гости, значит, соображала она. В последние месяцы в Черкесск много народу понаехало.

Девки рассказывали, милиции из России пригнали, ментов этих самых — видимо-невидимо. Да только никто их толком не видел — живут, говорят, в лагерях особых, за забором. Зачем понаехали — никто толком не знает. Кто говорит — митинги разгонять, за порядком в городе наблюдать, чтобы драк, мол, не было. А что эти митинги разгонять — потреплются-потреплются, да сами и разойдутся.

Девки смеются:

— Нас ублажать менты приехали!

«Одно у них, у курв, на уме», — подумала молодая женщина, поправляя кружевной воротничок кофточки. При этом собственной особы она почему-то не коснулась…

А что энти двое — приезжие, так оно даже лучше. Местные мужики осточертели, многие ее знают, многих знает она. Да и славу дурную пустить, для них — раз плюнуть либо два пальца обмочить.

Да, приезжие получше будут, соображала она, искоса поглядывая на двоих мужиков, увлеченных беседой. Во-первых, они потароватее местных: наверно, денег у них побольше. А во-вторых, встретились — и разошлись, как в море корабли. Вот и вся любовь. Уж не говоря о том, что приезжий, он сегодня здесь — а завтра там.

Так и не дождавшись, пока на нее обратят благосклонное внимание, женщина решила взять инициативу в свои руки.

— Здрасьте, господа-товарищи, — пропела она, широко осклабясь.

Завитушный посмотрел на нее:

— Здравствуй, коли не шутишь.

Лицо ее показалось знакомым, но где он ее видел — Сергей Сергеич вспомнить не смог, хотя на память не жаловался. Никак не мог вспомнить, хоть убей, да и голова не тем была занята.

— Дозвольте спросить? — еще шире улыбнулась она.

— Спрашивай, — поощрил Матейченков.

— Про что они говорят?

— Кто? — не понял Сергеич.

— Да эти, с бочки.

— Вот те на, — удивился генерал. — Ты что, русский язык не понимаешь? А сама на русском говоришь…

— Язык-то понимаю, а смысл никак не поймаю, — продолжала она кокетливо улыбаться.

— Первый раз здесь, что ли?

— Не первый. Почти каждый день на митинг этот хожу, — на всякий случай соврала она, — но понять толком не могу. Языки у них хорошо подвешены, вот и мелют, что ни попадя. А чего орут-то?… Чего им надо?

Плотный мужик с усами, на котором была кепка с широченным козырьком, внимательно, так что она на мгновение оробела, посмотрел на нее и произнес:

— Неужто ничего не поняла?

— Ничегошеньки.

Второй покачал головой:

— Темный народ.

Первый, с козырьком, на которого она успела положить глаз, улыбнулся и произнес:

— Быть того не может.

— Вот те крест, — снова она поправила кофтенку, верхняя пуговица которой ненароком расстегнулась.

— А вот мы сейчас разберемся.

— Разбирайтесь.

— Ты давно тут стоишь?

— Раньше вашего.

— Ну-ка, о чем говорил мужик?

— Который?

— С бороденкой жидкой, тощенький такой, вертлявый…

— Который сказал, что долго в России батрачил, — подсказал второй и неожиданно подмигнул.

— Ну… — Она на несколько мгновений задумалась. — Это который говорил, что в России женщины красивые?

— Он самый.

Она стыдливо пустила глаза:

— Глупости молол.

— Ну, а все-таки.

— … Обещал он в Черкесске дома открыть.

— Какие?

— Ну, энти… Дома для публики.

Завитушный поправил:

— Публичные дома.

— Ну, вот видишь, ты все поняла, а прикидываешься дурочкой, — сказал пышноусый.

— Да он же чушь собачью молол, глупости плохие! — горячо заговорила она.

— Так уж глупости.

— Конечно, глупости! Девушек, говорит, из России выпишу красивых самых…

Разве это плохо?

— А что, у нас в Черкесске разве нет красивых девушек, своих! — горячо проговорила она и даже ногой притопнула от избытка негодования и волнения.

— Местный патриотизм, Сергеич. — Непонятно произнес пышноусый, в кепке с козырьком. — Это неплохо.

Тот молча пожал плечами, продолжая в нее вглядываться, так что она даже немного смутилась.

— Ну, вот видишь, все ты понимаешь, только прикидыаешься, — укорил ее пышноусый.

— Да что тут понимать. Глупость, она и есть глупость.

— Чем же тебе оратор не угодил? Ну, привезет он сюда еще девушек, красивых, как ты. Разве от тебя убудет?

— Не в том дело.

— А в чем?

Разговор задел ее за живое. Она, рассердившись, произнесла:

— Сами не понимаете?

— Нет.

— А на вид вроде умные мужики. Он же что сказал, оратор ваш? Что девушки, мол, в домах энтих будут бесплатно.

— Ну да.

— Да разве это справедливо!?

— Вот оно что, — протянул пышноусый. — Идея справедливости, это неплохо. — Всякий труд должен быть оплачен. Согласен с этим тезисом, Сергеич?

— Труд в СССР — дело чести.

— А также славы, доблести и геройства.

— Ты из казачек будешь? — спросил Завитушный. Он решил вести свою игру, чтобы определить наконец, где он мог видеть эту разбитную бабенку.

— А как вы узнали?

— Глаз — алмаз.

— Тебе, девушка, какая платформа больше нравится? — спросил первый.

…Неужели туфли на платформе сходу хочет подарить? Круто!

— Сейчас больше высокие носят… — она застенчиво затеребила бахрому платочка. — Но можно и на низкой, такие сейчас в универмаг выбросили…

— Ты не поняла. Чья позиция тебе больше по душе — Владимира Семенова или Станислава Дерева?

— Кто из них двоих тебе больше нравится?

Она опустила глаза и, ковыряя носком туфли землю, честно ответила:

— Оба.

— Надо выбрать.

— А если нравится и тот, и другой?

Матейченков понял, что и она ведет с ними хитрую игру, и решил ее немного продолжить:

— Так не бывает.

— Бывает, господа-товарищи, — убежденно произнесла молодая женщина. — еще как бывает!

Не выдержав серьезного тона, она расхохоталась. На них начали оглядываться стоявшие рядом.

— Попробуем с другой стороны, — подмигнул генерал. — Ты за кого голосовала в первом туре? За Дерева или за Семенова?

— Да не голосила я! — Она стыдливо прикрыла платком рот. — Голосить ужасть как не люблю. Уж так, бывало, достанется, а я ни-ни — голоса не подаю.

— Терпишь, значит?

— Терплю.

— Бог терпел, и нам велел.

— Вот что, красавица, — серьезно сказал Матейченков. — Будешь валять дурака — пошлем тебя куда подальше.

— Поняла, — быстро произнесла она, слишком хорошо зная, что происходит, когда мужик выходит из терпения.

— То-то.

— Ребята, а вы приезжие? — спросила женщина, переходя на серьезный тон.

— Допустим.

— А я сразу догадалася, — затараторила молодка.

— Как?

— И по одежке, и по говору. Акаете вы по-московски, — пояснила она, осмелев.

— И что дальше?

— Может, вам остановиться негде?

— Во время остановиться — всегда проблема.

— Гостинице нынче такие дорогие — ужасть.

— Справедливо.

— Ты что, в гостинице жила?

— Не, в гостях была… — Поняв, что сболтнула лишнего, она быстро перевела разговор: — А то могу к себе пригласить.

— Обоих?

— Место найдется.

— Одна живешь?

— Одна.

— А что за жилье?

— Домик у меня свой… Только хозяйство не держу, некогда. И садочек свой, все путем. Айда, что ли, ко мне? — для убедительности она приложила обе руки к полной груди.

— Прямо сейчас?

— А что эту галиматью слушать? — пренебрежительно махнула она рукой. — Все равно ничего путного не скажут.

— Вот он, глас народа.

Завитушный строго спросил:

— Дом-то большой?

— Места всем хватит.

— А если тесно будет?

— Ежели что — у меня и сарай большой, — блеснула она глазами. — Так что разберемся, мужики.

— А что возьмешь за постой? — поинтересовался Матейченков.

— Ничего.

— Это как?

— Ни копейки.

— Нам повезло, Сергей Сергеевич! — с пафосом произнес генерал. — В наш век чистогана встретить такой альтруизм — величайшее счастье. Ты не находишь?

— Нахожу.

— Ладно вам, мужики. Айдате.

— Так не годится, — покачал головой Матейченков. — мы не можем обижать женщину, тем более одинокую.

— Так чего вам надо?

— Уточнить диспозицию. Что входит в наши функции?

Она деловито произнесла:

— Ну, по мужицкому делу немного пособите.

— Это как?

Она стрельнула бойкими глазенками:

— А то сами не знаете!

— Представь — не знаю, — сказал Завитушный.

— Ну, там дровишек на зиму напилить да нарубить, ишо плетень подправить, покосился, как дед старый.

— Все?

— Ну, и прочее по хозяйству.

Матейченков уточнил:

— Что входит в понятие «прочее»?

Она промолчала, только слегка покраснела.

— Вот что, девушка, — строго произнес Завитушный. — Почесали язык — и хватит. Ступай отсюда подальше, чтоб тебя не было видно.

— Я вам мешаю?

— Мешаешь.

— Я вам ничего плохого не сделала…

— Еще чего не хватало. Если бы сделала — был бы другой с тобой разговор.

— Я от чистого сердца…

— Иди своей дорогой.

— Свободная площадь…

— И не оглядывайся. И запомни: мы с товарищем а-бо-ни-ро-ва-ны, понятно?

Разобиженная в своих лучших чувствах молодая женщина отодвинулась от них бочком и вскоре затерялась в толпе.

…Она пробиралась прочь, возмущенная, не обращая внимания на расталкиваемых и их обидные реплики. Даже рот забыла закрыть от возмущения.

Почему они так с ней обошлись? Что плохого она сделала? Она к ним со всей душой, а они… Все мужики — свиньи, правильно девки говорят. А может, они…

Она даже приостановилась от внезапной мысли. Какое там слово сказал ей мужик на прощанье? Мы, говорит, або… або… А может, это слово означает, что они оба… Тьфу, и подумать противно!..

Женщина ускорила шаг и вскоре оставила толпу митингующих далеко позади, но негодование продолжало клокотать.

— Зачем ты ее так шуганул? — спросил Матейченков, когда женщина скрылась из вида.

Завитушный лаконично ответил:

— Заслужила.

— Баба как баба. Политикой, видишь, интересуется, хотя в мозгах каша.

— С чего ты взял, что политикой интересуется?

— На митинг ходит.

— Не за политикой она ходит.

— А зачем?

— За клиентами.

— С чего ты взял?

— Иван Иванович, дорогой, эта дамочка как раз по нашей с тобой части, — сказал Завитушный.

— По какой-такой части?

— По военной.

— Не понял.

— Да я припомнил, где я ее, заразу, видел! — воскликнул Сергеич. — ее фотка у нас перед горотделом милиции висит. Но не на доске почета, а в рубрике «Они позорят наш город». Шалава, каких свет не видел, — добавил он.

— А на вид не скажешь.

— Мимикрия. Так, кажется по-ученому это называется. А еще я припомнил, с полгода назад был в городе скандал, с ней связанный. Ворота ей дегтем мазали. Думаю, за примерное поведение и отличные успехи.

— Так вот в какой домик она нас приглашала.

* * *

Как это ни смешно, но едва они с генералом, как обычно, пришли на постоянный митинг и заняли привычное место, Завитушный первым делом посмотрел, где его вчерашняя знакомая. И увидев ее стоящую поодаль в какой-то напряженной позе, почему-то успокоился. «Второй акт. Все действующие лица на месте», — подумал он, усмехнувшись.

— Чему радуешься? — спросил Матейченков.

— Своим мыслям, с твоего позволения, — произнес Сергей Сергеевич. — Как ты, разрешаешь?

Генерал пожал плечами.

Сергеич нет-нет, да и поглядывал на вчерашнюю дамочку — он даже не спросил, как ее зовут.

Острым и каким-то змеиным, немигающим взглядом она поглядывала на стоящего рядом с ним генералом, затем отвела взгляд куда-то в сторону и вверх. Странно, она глядела в небо, как будто совсем не интересовалась тем, что происходит на митинге, на который сама же пришла. А точнее сказать, приехала, вспомнил он вчерашний вечер и то, как эта особа по-хозяйски нырнула в явно ожидавшую ее машину.

Через какое-то время он снова глянул на женщину — она не поменяла взгляд, по прежнему смотрела куда-то вверх.

Ворон она, что ли, считает? — с неприязнью подумал Завитушный и проследил за ее взглядом: нет, она смотрела не в небо, а на крышу четырнадцатиэтажного дома, который фасадом выходил на площадь. Большая часть окон была распахнута, жители, находясь в домашних условиях, могли слушать выступающих на митинге. А часть окон была задраена, этим надоел бесконечный шум, и они всякими способами старались от него избавиться.

Но что же там, на крыше-то, интересного? Слуховое окно? Но в нем никого нет. Сергей на небольшое время отвлекся, слушая чье-то выступление, а когда посмотрел на интересующую его женщину, то убедился: она не поменяла направления взгляда.

И не тревога, а какая-то тень тревоги коснулась сердца и уже не покидала его. Припомнилось громкое убийство, которое потрясло всю Москву. Это случилось три — четыре месяца назад, когда он был там в командировке. Видный уголовный авторитет был убит в самом центре Москвы, возле Краснопресненских бань. Это были, по всей вероятности, разборки между различными бандами. Убийство было тщательно спланировано. Авторитет был убит выстрелом снайпера, который был произведен из слухового окошка на чердаке. Авторитет с кучей охранников вышел из бань и направлялся к своему «Мерседесу»… «Вот, кстати сказать, чего стоят телохранители…» — подумал тогда Сергей.

Увлекшись разговором с шефом, Сергей Сергеевич не заметил, как молодая дамочка, ненавидящая русских, исчезла с его глаз. Растворилась, словно кубик сахара в кипятке. Только что вот там, наискосок, стояла — и нет ее. Через несколько мгновений он заметил ее — она, энергично работая локтями, выбиралась из толпы. Завитушный решил за ней проследовать и проследить. Неясное чувство тревоги успело трансформироваться в ощущение грозящей опасности.

— Ты куда? — спросил генерал.

— Тут недалеко, дельце одно есть… — туманно пояснил Завитушный. — А ты потом расскажешь, о чем здесь гутарили. Лады?

…Женщина выбралась из толпы, что-то пробормотала себе под нос и направилась к четырнадцатиэтажному дому, развернутому фасадом к центральной площади.

Сергей, крадучись, пошел за ней.

Женщина уверенно набрала нужный шифр и вошла в парадное.

«Неужели она живет здесь? — подумал Завитушный. — куда же она ночью уехала на машине с личным шофером?»

Дверь в парадное захлопнулась, а шифра кодового замка Сергей не знал. Подергал дверь — она не поддалась. Не ломать же ее, в самом деле? Он набрал наугад какую-то комбинацию из цифр.

— Что надо? — спросил старческий голос.

— Откройте, телеграмма, — официальным тоном произнес Завитушный.

— Телеграмма, телеграмма… Ни днем, ни ночью покоя нет, аспиды, — продребезжал сварливый голос, но через минуту замок щелкнул, он отворил дверь и вошел в парадное.

Женщины здесь, разумеется, не было. Да он и не надеялся ее тут увидеть. Он подбежал к лифту, вошел в кабину и нажал четырнадцатый этаж. Лифт полз медленно, словно раздумывал: нужно ли ему переться на такую верхотуру, или это ни к чему?..

Но вот и последний этаж. Сергей вышел на лестничную площадку, тщательно и осторожно, а главное бесшумно прикрыв за собой дверь. Здесь его ждало величайшее разочарование. На двери, ведущей на чердак, висел огромный амбарный замок.

Сергей Сергеевич вздохнул, и в этом вздохе было большое разочарование. Рушилась на глазах только что выстроенная гипотеза… Хорошо хоть, Ивану Ивановичу ничего не сказал; то-то, генерал поиздевался бы над своим неудачливым «спасителем»! И о регулярной охране полпреда теперь заикаться нечего…

Между тем, надо было действовать, время шло. На чердак, видимо, идти бессмысленно, женщины с немигающим взглядом там нет. Немного поразмыслив, Завитушный решил, что для очистки совести чердачное помещение все-таки стоит осмотреть, благо это идеальная позиция для снайпера, выискивающего внизу свою жертву.

Но как попасть туда? Попросить ключ у домоуправа, или в ЖЭК обратиться? А что он скажет, зачем ему ключ? Найти то, не знаю что? Документ свой показать? Но это вызовет только еще большее подозрение. Еще милиционера позовут, чего доброго. Да и вообще эта идея с домоуправом или ЖЭКом потребует прорву времени…

Черт возьми, да он сам вырвет с корнем этот проклятый замок!..

* * *

Бывший генерал армии Владимир Семенов ничего не любил пускать на самотек.

Он и к собственным выборам готовился по всем канонам военного искусства, которое постиг в армии. Сюда входит многое: и глубокая, стратегическая разведка в тылу противника, и внедрение агентуры в расположение неприятеля, и сбор необходимой информации о тайных намерениях оппонента. А для начала — рекогносцировка на местности.

Мало того. Прежде чем приступить к активным предвыборным действиям, Владимир Семенов счел не лишним убедиться, что его, кроме собственного, поддерживают и народы соседних кавказских республик — Ичкерии и Дагестана.

Об авторитете Владимира Семенова во всем северокавказском регионе красноречиво говорит хотя бы следующий факт. Несколько лет назад был создан постоянно действующий Конгресс кавказских народов. В числе прочих, на одном из специальных заседаний этого Конгресса была выдвинута идея — создать собственные межкавказские вооруженные силы, которые помогали бы улаживать могущие возникнуть межнациональные конфликты.

Когда возник вопрос — на кого возложить командование этими силами, все делегаты единогласно решили, что самая достойная кандидатура — это генерал армии Владимир Семенов.

Имелись в распоряжении Ивана Матейченкова и более интересные сведения, подтвердить либо опровергнуть которые, правда, не удалось. Конгресс, внешне довольно непритязательный, обладал, оказывается, немалыми возможностями и пользовался поддержкой народов закавказских республик. Мало того, его поддерживала, и не только морально, заграница, вынашивая далеко идущие планы, которым, правда, не суждено было пока сбыться.

Вот этот самый конгресс, по непроверенным сведениям, и финансировал в значительной части предвыборную кампанию Владимира Семенова, потому что значительных денег у него, как у другого кандидата — того же промышленника Станислава Дерева, не было.

Самое парадоксальное, однако, состояло в другом: Семенов в роли президента КЧР больше всех остальных кандидатов устраивал Москву. Матейченков подолгу — и не один раз — обсуждал этот вопрос с Сергеем Степашиным и Александром Волошиным, участвовали в таких обсуждениях и другие крупные правительственные чиновники.

Общий вывод был таков: приход к власти на выборах черкеса Станислава Дерева может привести к обострению межнациональных отношений в республике, и даже к ее расколу.

Между прочим, свою лепту в это мнение внес и сам Станислав Дерев, который неоднократно, и не только в узком кругу друзей, но и публично, на митингах, высказывался за создание Великой Черкесии.

Нужно ли говорить, что на этом фоне кандидат в президенты Владимир Семенов смотрелся весьма выгодно: он пользовался полной поддержкой русских, живущих в республике, не говоря уж о карачаевцах, но главное — в отличие от другого претендента — был предсказуем в своих действиях и лоялен по отношению к Москве.

В данном случае Москва вела себя последовательно.

В ходе предвыборной кампании она с самого начала оказывала бывшему главкому постоянную и серьезную поддержку.

Генерал Матейченков ясно себе представлял существо этой помощи: это были не деньги, не прямая и поэтому малоэффективная «лобовая» агитация, а нечто гораздо более эффективное — так называемые предвыборные технологии, которые хранились пуще военной тайны.

Будучи умело использованы, такие технологии зачастую имеют неотразимый эффект.

Все, казалось бы, шло как нужно Москве, но после первого тура, где генерал Семенов получил неоспоримый перевес, избирательная машина дала неожиданный и непредсказуемый сбой: сторонники Станислава Дерева — а их в республике было тоже немало — принялись оспаривать результаты выборов, ссылаясь на многочисленные нарушения в их ходе…Сразу возникли осложнения.

Чтобы попытаться как-то стабилизировать обстановку и охладить разгоревшиеся страсти, в республику, как мы помним, приехали на короткий срок и. о. премьера федерального правительства Сергей Степашин и глава кремлевской администрации Александр Волошин. По их инициативе, поддержанной полномочным представителем президента России в республике Иваном Матейченковым, на период «межвластия» было создано временное правительство, которое возглавил председатель Народного собрания Игорь Иванов. (Между прочим, прозвище «Керенский» так и прилипло к нему).

Но, увы, временное правительство, как и предполагал Иван Матейченков, оказалось анемичным и мертворожденным. И вся тяжесть по поддержанию стабильности в кипящей как котел республике легла на плечи опять-таки полпреда РФ.

* * *

Завитушный осмотрел ненавистный замок, висящий на чердачной двери, зачем-то даже понюхал его, затем изо всех сил крутанул… и замок остался в его руке! Оказывается, он уже был скручен каким-то его предшественником, и тот затем повесил его камуфляжным образом на железных дужках. Кто это мог быть? Да кто угодно. Например, парочка, срочно жаждущая любовного уединения…

Сергей открыл дверь и, стараясь на всякий случай ступать бесшумно, вошел на чердак.

Воздух здесь ты душный и затхлый, явно застоявшийся. Остро пахло мышами и какой-то кислятиной.

Глаза постепенно привыкли к темноте, которую едва разбавлял свет из далекого слухового окошка.

Через несколько шагов он уперся в кучу какого-то тряпья и остатков мебели. Вспомнилось — совсем некстати — как министр внутренних дел республики — между прочим, большой хохмач — говоря о том, что милицейские рапорты часто составляются с ненужными канцеляризмами и суконным языком — процитировал такой пример из протокола: «Когда мы вошли к нему в комнату, он сидел на остатках своей мебели, и увидя нас, нецензурно удивился». Зал рассмеялся, а Завитушный подумал, что наверно министр сам придумал такой сногсшибательный пример.

Боже мой, какая же чепуха лезет в голову в самый неподходящий момент!

Подле слухового окошка он различил какой-то предмет, похожий на силуэт лежащего человека.

В куче барахла Сергей, нагнувшись, нащупал какой-то тяжелый предмет, выброшенный одни м из жильцов за ненадобностью. Это была массивная, тронутая ржавчиной гантель. С этим холодным оружием он почувствовал себя значительно уверенней.

* * *

Действовать!

Это слово звучало в Кремле и правительстве всякий раз, когда заходила речь о ситуации в КЧР, а речь эта заходила часто.

Но как действовать? Не нажить бы новой беды, не попасть из огня да в полымя.

Перед внутренним взором московской администрации все время витал образ мятежного чеченского генерала Дудаева, тоже бывшего генерала российской армии, который в результате крайне неумелых и непродуманных действий Центра из лояльного советского военачальника превратился в отъявленного сепаратиста, который сумел сделать из Чечни филиал ада для всей остальной России…

Почему, кстати, чеченцы зовут свою землю Ичкерией? Генерал спаросил об этом Завитушного, но всезнающий помощник не сумел на этот вопрос ответить. Его заедала текущая напряженная работа, но вопрос оставался в памяти.

* * *

У генерал-полковника Матейченкова за время пребывания в КЧР было несколько событий, которые особенно глубоко врезались в память.

К числу таких памятных дат относился и тревожный день 21 мая 1999 года.

Шел третий день его пребывания в Черкесске.

Из гостиницы, где его разместили — обычной провинциальной ведомственной гостиницы без особых удобств — он направлялся на заседание Народного собрания КЧР — так именовался местный парламент. Там должно было произойти торжественное событие — оглашение окончательных результатов выборов первого президента республики.

Воздух был по-весеннему чист и свеж, промытый недавним ливнем — местный май оказался щедрым на ливни, по-южному буйные и сопровождаемые обильными громами.

Дома в центре Черкесска, в отличие от весьма разбросанных окраин, смотрелись вполне по-современному, улицы были чисто подметены — город изо всех сил старался выглядеть столицей, и это ему удавалось, во многом — благодаря стараниям мэра города Станислава Дерева.

В здании парламента было душно.

О кондиционерах здесь имели отдаленное представление, окна и форточки открывали почему-то мало и неохотно, к тому же джигиты дымили как паровозы, да при этом не покупными сигаретами, а необычайно едким местным самосадом.

А день был уже вполне летним, и жара на улице стояла приличная, несмотря на недавний ливень.

Войдя в помещение, Матейченков сразу взмок. Вытирая лицо платком, он прошел в президиум, сел и внимательно осмотрел зал. Мебель была старая, чиненая, к тому же небогатая. Видимо, не менялась со времен застоя, подумал он.

Он нарочно пришел пораньше.

Зал постепенно заполнялся. Некоторых он уже знал, других узнавал как старых знакомых, хотя до этого видел только на фотографиях в газетах — не зря же он перед вылетом в республике немало дней просиживал до глубокой ночи, штудируя материалы, связанные с КЧР, в том числе и местную периодическую прессу.

Завитушного пока не было — он по неизвестным причинам опаздывал, хотя накануне они договорились встретиться в зале минут за двадцать до начала заседания.

Депутаты, шумно переговариваясь, рассаживались по своим местам, такие разные, такие непохожие друг на друга, что казалось — они прилетели с разных планет.

«Какая смесь одежд и лиц», — подумал полпред. И сколько различных национальностей — столько разных, подчас прямо противоположных страстей, интересов, воль.

Как привести их к общему знаменателю?

Чем-то собрание депутатов напомнило Матейченкову митинг на центральной городской площади, на котором он уже не один раз побывал. Такой же пестрый и разноязыкий говор, такое же кучкование по интересам.

Президиум, как и зал, постепенно наполнился. Время вышло. Председатель позвонил несколько раз в колокольчик. Призывал собрание к спокойствию.

Заседание началось.

В этот момент Матейченков увидел Завитушного. Он вошел через боковую дверь, которую не успели запереть, и остановился, озирая зал. Генерал помахал ему рукой. Помощник заметил его и, почему-то прихрамывая, направился к сцене. Он поднялся по поскрипывающей лесенке и тяжело плюхнулся рядом, на свободное место.

Только тут Матейченков заметил, что щеку Сергея прорезала глубокая свежая царапина, из которой сочилась кровь.

— Приветствую, Иван Иванович, — прошептал он и смахнул рукой пот со лба.

Матейченков спросил:

— Что случилось?

— Пустяки, — махнул рукой помощник. Он дышал тяжело, словно вконец загнанная лошадь.

— А все-таки?

— Случилась маленькая дискуссия.

— С мордобоем?

— А иначе что за дискуссия?

Председательствующий недовольно посмотрел на них и последний раз позвонил в колокольчик. Шум утих. Докладчик вышел к трибуне и начал бубнить что-то долгое и нудное. Под его монотонное словоизвержение, однако, можно было еще немного пошептаться, не рискуя вызвать недовольство председателя.

Завитушный промокнул свою царапину носовым платком и, наклонившись к Матейченкову, спросил:

— Дозволь один вопрос.

— Говори.

— Опять без охраны пришел?

— Мы уже обсуждали эту тему.

— И все-таки.

— Да тут идти — кот наплакал.

— Иваныч, ты же знаешь, я разговаривал с твоей супругой по телефону, и обещал ей вернуть тебя в целости и сохранности. Головой, можно сказать, поручился.

— У меня своя голова на плечах.

— Эх, Иван Иваныч…

— Прекрати, здесь не детский сад, — забывшись, слегка повысил голос генерал.

— То-то, что не детский сад.

— Хватит об этом.

— Прошу тебя, больше без охраны не ходи.

— Я пулям кланяться не привык.

— Товарищ полпред, да здесь ведь совсем другой коленкор, — с отчаянием прошептал Завитушный. — Палкой сзади по голове, мешок на голову — и будь здоров.

— Хожу ведь, и никто на меня не покушается.

— До поры, до времени.

— Не пугай.

— Похитят — а потом ищи-свищи. А то и башку прострелят, а потом скажут, что так и было.

Выступающий продолжал бубнить с трибуны.

— Говори по делу, черт возьми, — потеряв терпение, потребовал генерал Матейченков.

— Обстановка в городе ухудшилась.

Генерал насторожился:

— Теракты?

— Пока, слава богу, нет.

— А что?

— Какие-то вооруженные люди оцепили дом правительства. Депутатов не пропускают в зал.

— Я пришел — вход был свободный.

— Это произошло только что.

— Здесь никто ничего не знает.

— Пока не знает.

— Тебе удалось выяснить, к какой группировке принадлежат террористы? — спросил Матейченков.

— Не удалось. Они все в масках, а по разговору ничего не поймешь. Никаких имен не называют. Между прочим, я тебе только что жизнь спас.

— Ох, Сергеич, и любишь ты преувеличивать, — покачал головой генерал. — Послушай, а много террористов задержали?

— Думаю, задержали многих. Видишь, сколько в зале свободных мест?.. Это серьезно.

— Надо действовать!

— Подожди минутку: сейчас доложат председателю. Не хочу вызывать отряд ОМОНА без его ведома.

Генерал не ошибся. Не прошло и минуты, как из-за кулис выбежал бледный охранник, подошел сзади к председателю собрания и что-то зашептал ему на ухо. Председатель нахмурился, быстро написал записку, сложил ее и передал сидящему через несколько человек Матейченкову.

— Правильно действует, — одобрил полпред. — Не поднимает паники.

Он получил записку, уже догадываясь о ее содержании, прочел и посмотрел на председателя.

Тот кивнул.

Матейченков не спеша поднялся, всем своим видом выражая спокойствие, вышел за кулису и, убедившись, что поблизости никого нет, набрал по мобильному телефону нужный номер и отдал несколько коротких распоряжений. Затем спрятал мобильник и столь же спокойно вернулся на свое место в президиуме.

Между тем собрание шло своим чередом. Докладчик закончил и сел на место.

В зале повисла мертвая тишина. Все ждали исторического момента, но председатель почему-то медлил.

— Сколько в парламенте депутатов? — тихонько спросил Матейченков у своего помощника.

— 75.

— Но тут половина!

— То-то и оно.

Тут поднялся председатель:

— Товарищи, в зале присутствуют всего сорок два депутата, мы пересчитали.

В зале поднялся шум.

Генерал громко спросил:

— А какой кворум?

— Сорок девять человек, — быстро ответил председатель, словно ждал этого вопроса. — Так что, к сожалению, наше собрание неправомочно что-либо решать.

— Ловко, — не выдержал Завитушный.

После слов председателя шум перерос в оглушительный. Многие повскакали с мест, кричали все, ожесточенно жестикулируя.

Сидевший в первом ряду Владимир Семенов поднял руку, попросив слова. Председатель пригласил его на сцену. Семенов стал рядом с трибуной и заговорил.

Он выступал недолго, но шум в зале не утихал, и Матейченков почти не разобрал слов, хотя говорил Семенов, конечно, по-русски — это был единственно возможный язык для общения разноязыкой массы депутатов собрания.

Сразу вслед за ним, сделав знак председателю, на трибуну вышел генерал Матейченков.

— Товарищи депутаты, — произнес он, и шум в зале начал стремительно затихать. Все ждали, что скажет, какое решение примет полномочный представитель президента России.

— Сегодня в первой половине дня я встречался с представителями ведущих общественных организаций республики, — спокойно продолжал генерал. — Мы на добровольной основе пришли к единому мнению: все необходимо решать путем переговоров, мирным путем. Вы знаете не хуже меня, что у гражданской войны есть начало, но у нее, как правило, нет конца.

Он кашлянул и продолжал:

— К сожалению, есть в республике безответственные элементы, которые рады раздуть костер. Это из-за них сегодня нет у вас кворума. Но я от имени президента Российской Федерации заявляю: мы не допустим произвола и безобразий! Сил для этого в республике достаточно, и если понадобится, мы их пустим в ход.

Отсутствие кворума не дало возможности официально провозгласить результаты выборов первого в истории КЧР президента и утвердить их. Впрочем, и без того они были всем известны.

Вскоре в зал заседаний таинственным образом просочились слухи, что здание окружено сторонниками второго кандидата — мэра Черкесска Станислава Дерева.

Матейченков то и дело вытаскивал мобильник и вел короткие переговоры с различными службами и подразделениями. Все оказалось гораздо серьезнее, чем могло показаться поначалу.

Оперативная служба республиканского МВД сообщила генералу, что общее число людей, окруживших парламент, уже достигло восьми тысяч человек и все время продолжает увеличиваться.

Пользуясь непрерывным шумом, царящим в зале, Матейченков мог свободно разговаривать по мобильному телефону, не опасаясь, что его услышат. Да никто и не старался его подслушивать.

— Чего требуют осаждающие? — спросил он.

— Только одного, — ответил начальник городской милиции.

— А именно?

— Отменить результаты второго тура выборов.

— Ты уже вел с ними переговоры?

— Нет.

— Так откуда узнал?

— Очень просто. Это требование намалевано на полотнищах, на всех наших языках, его все время скандируют люди в масках.

— Стычек нет?

— К сожалению, начались. Появились люди Владимира Семенова, завязались драки.

— Без применения оружия?

— Пока без.

Матейченков посмотрел на часы:

— Через несколько минут возле парламента появится мой ОМОН, — произнес он в трубку. — они проинструктированы, как действовать. Приводи сюда по боевой тревоге отряды городской милиции, будете работать с ними вместе.

— Что делать?

— Начальник ОМОНА расскажет.

— Вы будете руководить действиями?

— Ничего сложного, справитесь без меня. А мне обеспечь сейчас же машину к черному ходу.

— Есть.

— Ты поедешь со мной, — кивнул генерал Завитушному.

— Куда?

— В центризбирком.

* * *

В это утро Елена проснулась на рассвете. Отчего так весело на душе? Ах, сегодня наконец-то наступил день «икс», как она его про себя называла. Цель найдена и ее местопребывание зафиксировано, огневая позиция выбрана, снайперская винтовка находится на месте, запрятанная под тряпье. С водителем оговорено, где он будет ее ждать.

Выполнив почетный заказ, она спокойно, не спеша спустится на лифте вниз, пересечет улицу, сядет в машину — и поминай как звали! Да, а как звали-то, в самом деле? То ли госпожа Рукайтис, то ли мадам Дрожжина (фу, какая мерзкая фамилия!) Между прочим, милицейский патруль останавливал ее в городе всего один раз, и ее документы не вызвали никаких подозрений. Это добавляло еще больше уверенности в благополучном исходе сегодняшней акции.

Елена тщательно вымылась в ручье, напилась чаю и, попрощавшись шейхом, села в машину.

Подойдя к открытому окну, шейх наклонился и произнес:

— Желаю удачи, Элен!

— К черту, — процедила она сквозь зубы, и машина двинулась в столицу, как надеялась Елена, в последний раз.

Забегая несколько вперед, скажем, что надеждам ее суждено было сбыться, но не в том ключе, как она надеялась…

Прибыв в Черкесск, Рукайтис-Дрожжина оставила машину, настрого запретив водителю куда бы то ни было отлучаться, и первым делом отправилась на митинг, еще издали слегка возбужденная его будоражащим шумом.

Интересующий ее объект она обнаружила сразу. Рядом с усатым находился его то ли помощник, то ли телохранитель. «Храни, храни его тело, чучмек несчастный, — подумала она. — Скоро ты потащишь его на торжественные похороны». Мельком вспомнила встречу и застольный разговор в шашлычной: этот нацмен оказался довольно интересным собеседником…

Затем Елена пристально посмотрела на слуховое окошко высокого дома, в надежде, что никто снайперского гнездышка на чердаке не обнаружил, а винтовка там была спрятана надежно.

Через несколько минут она выбралась из толпы и легкой походкой направилась к дому, мысленно повторяя код парадной двери.

Никто на женщину не обратил внимания. Правда, когда она пробиралась в толпе, кто-то больно наступил ей на ногу, и она выругалась на чистейшем русском языке, правда, с каким-то непонятным акцентом.

* * *

Сжимая в руке увесистую гантель, Завитушный двинулся в сторону слухового окошка.

Фигура у слухового окошка лежала, не шевелясь, и он подумал было, что это вовсе не человек, а куча хлама.

Решил окликнуть, но поостерегся. В пути задел кем-то оставленную пустую бутылку, она упала. Услышав легкий шум, фигура шевельнулась. Теперь сомнений не было — это она, «белокурая бестия», как ему пришло в голову ее назвать.

Она лежала у слухового окошка, выставив в него винтовку — без сомнения, снайперскую — и медленно наводила ее на цель. На какую именно — у Завитушного сомнений не оставалось. Замысел был отменный — подстрелить полпреда в толпе, как говорится, «при народе в хороводе». Кто там разберет, чем и откуда был произвелен выстрел?..

— Не стреляй, сволочь!.. — изо всех сил крикнул Завитушный.

Фигура дернулась. Голова ее повернулась и, Завитушный мог бы поклясться, он увидел, как глаза сверкнули.

— Это ты!.. — хрипло произнесла она. — Любитель шашлыков.

Он велел:

— Брось ружье.

— Какой дьявол принес тебя сюда? — произнесла женщина, не слушая Завитушного, который появился как призрак.

— Брось, и я гарантирую тебе жизнь.

— Ишь ты, гарант выискался.

— Я сообщу о явке с повинной, и суд учтет это.

Она рассмеялась смехом, который был больше похож на рыдание.

— Знаю я ваш суд! Суд ментовский, комуняцкий, самый справедливый в мире. Так, что ли?

Сергей подошел к ней ближе, она села, с ненавистью глядя на него:

— Сам о себе подумай. Сам сюда забрался, сам себе подписал смертный приговор!.. — каждое ее слово дышало ненавистью.

Следя за каждым ее движением, Сергей сделал еще шаг.

— Не подходи! — в истерике закричала она.

— Дура, жизнь свою пожалей.

— Жалельщик… — прошипела Элен-Елена, и вдруг молниеносным движением повернула винтовку и направила ее на Завитушного, как учили в афганском стрелковом лагере.

Сергей швырнул в нее гантель и бросился на пол, услышав, как пуля вжикнула возле самого виска.

Девушка перестала шевелиться. Подозревая «военную хитрость», Сергей двинул рукой — снайперша не шевельнулась. Он встал и приблизился к ней. Гантель угодила в висок.

Молодая женщина была мертва.

* * *

По требованию генерала Матейченкова был срочно созван центральный избирательный комитет республики.

В обстановке хаоса, который воцарился в городе, членов избиркома удалось собрать с большим трудом, да и то далеко не всех.

Председатель комитета уступил свое место Матейченкову, который вел собрание.

— Подождем еще? — спросил он.

Председатель покачал головой:

— Думаю, больше не будет.

— Тогда начнем.

Он поднялся:

— Товарищи, я объявляю чрезвычайное заседание. В городе, как вы знаете, угрожающее положение.

Когда Матейченков описывал сложившуюся ситуацию, к трибуне сбоку подошел Завитушный, шепнул на ухо генералу:

— Журналисты пронюхали, что в избиркоме совещание…

— С чего ты взял?

— В приемной несколько корреспондентов.

— Чего хотят?

— Присутствовать на совещании.

— Ни в коем случае.

— Хотя бы одному из них.

— Нет.

— Там и центральное телевидение…

— У нас заседание не только чрезвычайное, но и закрытое, — решительно произнес полпред.

Сергеич вздохнул:

— Вот еще морока. Так что мне с ними делать? Пусть в приемной, что ли, дожидаются?

— Выпроводи их.

— Всех?

— Всех, Нежно, но настойчиво. Одна небрежная или недобросовестная информация может свести на нет все наши усилия.

Завитушный отошел, Матейченков извинился и продолжал:

— Я вкратце рассказал вам, что только что произошло в парламенте, где должны были огласить и утвердить результаты всеобщих выборов…Безответственные элементы сорвали это мероприятие, и судьба выборов повисла на волоске.

Кто-то спросил:

— Для чего нас собрали?

— Вы должны сделать то, что не удалось парламенту ввиду отсутствия кворума и возникших беспорядков.

— А именно?

— Окончательно решить судьбу выборов, расставить все точки над «и»…

— А как мы можем это сделать?

— Обычной демократической процедурой. Тайным голосованием, как это предусмотрено конституцией Карачаево-Черкесской республики, — сказал Матейченков.

…Как подтвердили последующие события, это был не только глубоко рассчитанный, но и единственно правильный ход генерала, хотя поначалу решение он принял почти интуитивно.

Главным было то, что в решении основной проблемы, волновавшей всю республику, до последнего чабана, — кто же в конечном счете победил на выборах, — не принимал участие парламент, сам по себе столь жидкий и ненадежный.

Впрочем, до полного «замирения» в республике было еще очень далеко, хотя и появилась некоторая надежда.

Что мог сделать центризбирком?

У него было две возможности.

Первая: результаты выборов признаются действительными, тогда Владимир Семенов официально объявляется президентом.

Вторая: итоги выборов отменяются, учитывая многочисленные нарушения, зафиксированные в их ходе. Тогда в республике возникает стратегическая неопределенность, в результате которой, не исключено, всю власть придется взять на себя генералу Матейченкову.

Неустранимая сложность, однако, состояла в том, что в каждом из этих случаев оставались недовольные. В первом — сторонники Дерева, во втором — поклонники Семенова.

…Что касается центризбиркома, то он с чисто восточной хитростью нашел для себя третий путь: принял — опять-таки тайным голосованием — соломоново решение: отложить собственное заседание на неопределенный срок…

* * *

…В тот памятный день, когда он спас жизнь полпреду президента, а, очень может быть, и себе, Сергей Сергеевич вышел с чердака и спускался на лифте со смешанными чувствами: тут были и радость победы, и сожаление о глупой бабе, которая сложила свою молодую жизнь на алтарь боевиков, и радостное чувство от того, что смертельная угроза, накрыв его своим крылом, на этот раз миновала…

Он вернулся на площадь, где, как и прежде, продолжался бурный митинг и протиснулся на свое место.

Генерал мельком глянул на Завитушного:

— Что это ты такой взъерошенный?

Сергей пожал плечами:

— Ветер.

— Положим, ветра нет, — заметил генерал. — А куда это ты уходил?

— За бабой погнался, — ответил Завитушный, и это, между прочим, была чистая правда.

Генерал кивнул:

— Достойное занятие. Ну и как? Догнал?

— Увы, увы…

— Так хоть согрелся?

— Даже перегрелся.

На них зашикали.

— После митинга расскажу, Иван Иванович, — успел шепнуть Завитушный. _ Давай этого казака послухаем.

* * *

Напряжение в КЧР возрастало.

Вечером 24 мая премьер — министр федерального правительства Сергей Степашин провел в Кремле совещание, посвященное ситуации в республике.

В работе совещания приняли участие руководство МВД и командующий Внутренними войсками России Вячеслав Овчинников. Был заслушан доклад о положении в республике, который сделал специально приглашенный генерал Матейченков. В результате, по инициативе последнего, на территорию Карачаево-Черкесии был введен дополнительный контингент внутренних войск, который, ни во что пока что не вмешиваясь, призван был сыграть роль стабилизатора.

В конце мая республика пребывала в особом напряжении, дожидаясь вердикта Верховного суда КЧР — именно туда был передан вопрос об утверждении итогов второго тура выборов.

В этот момент в суд поступила жалоба от Георгия Токарева, который был доверенным лицом Владимира Семенова. В жалобе содержалось утверждение, что центризбирком республики сознательно проявляет бездействие, пытаясь тем самым переложить решение, которое он обязан принять, на чужие плечи.

Заседание суда началось с рассмотрения этой жалобы и проходило в крайне нервозной обстановке.

Полномочный представитель президента счел для себя необходимым участие в работе суда, учитывая крайнюю важность того, какое он примет решение. Генерал, несмотря на свою крайнюю, чуть не круглосуточную занятость, сумел выкроить для этого время.

Благодаря участию Матейченкова, все два дня, пока шли заседания, работа суда продвигалась успешно. Настал третий день, когда должно было быть оглашено решение.

Судья Богашева встала и сообщила:

— Объявляется перерыв до З1 мая.

— А что случилось? — удивился генерал Матейченков, который, как и вся республика, ожидал совсем другого сообщения.

— Заболел один из наших заседателей, — ответила судья, пряча глаза за толстыми стеклами очков.

— Так скоропостижно?

— Мы не можем не верить поликлинике.

— Как раз сегодня, когда осталось вынести решение?

— Он прислал справку, товарищ полномочный представитель, — произнесла судья, все еще отводя глаза в сторонку, словно нашкодившая школьница. — Между прочим справка с круглой печатью и заверена главврачом поликлиники.

— Но почему до 31 мая?

— Справка выдана по это число.

— Ну, а потом?

— Что потом?

— Еще кто-нибудь заболеет?

— Все может быть, — посмотрела наконец на него судья. — Мне сообщили, что в городе гуляет грипп.

— В мае?

Она, не сморгнув, ответила:

— Летняя форма.

— Тяжелый случай, — вздохнул Матейченков.

— Тяжелый случай, — не удержался от реплики Завитушный, который тоже присутствовал в открытом заседании.

* * *

Водитель Елены прождал до вечера, отлучившись только на несколько минут — чайку попить.

Мобильная связь в городе и окрестностях не работала, что создавало боевикам немалые трудности. В их среде ходили слухи, что какие-то таинственные глушилки были размещены в нескольких местах по приказу нового полномочного представителя президента России.

Так и не дождавшись Елены Рукайтис, он вернулся в горное селение и обо всем доложил — но не командиру соединения, а духовному руководителю, потому что именно последним была спланирована и осуществлена операция по устранению полпреда, которая закончилась так неудачно.

Командир и шейх постоянно враждовали, то подспудно, то открыто, и теперь, когда недруг провалился, командир с трудом мог скрыть свое торжество.

Шейх же понимал, что как только Верховному станет известно о произошедшем, ему сильно нагорит.

Впрочем, сначала необходимо было выяснить все детали, потому что оставалось множество вопросов, которые необходимо разрешить. Какова судьба Рукайтис? Жива ли она? И если жива, то где находится, и в каком состоянии?

Далее, произвела ли она выстрел, и удачный ли? Где драгоценное снайперское ружье, которое Верховный велел беречь столь же тщательно, как и его владелицу? Связаться с Верховным по мобильной связи пока не удалось — эта связь почему-то в последнее время барахлила.

Может, Елена стала перебежчицей?

Шейх добился срочной встречи с источником бандформирований, внедренному в структуру городской власти.

— Я слышал, к вам новый полпред из Москвы прибыл?

— Да, это уже весь Черкесск знает, — процедил сквозь зубы юркий и поджарый старший лейтенант милиции. Он недолюбливал шейха, поскольку тот расплачивался за передаваемые сведения весьма скупо, с другой же стороны побаивался, поскольку шейх напрямую общался с Аллахом, а Аллаха старлейт побаивался.

— Ну, и как он? — закинул шейх удочку.

— Да как? Нормально. Он принюхивается к нам, мы принюхиваемся к нему, — пожал плечами старлейт.

— А ничего с ним в последнее время не произошло?

— Это ты о чем, отец? — воззрился на него милиционер.

— Да кто-то говорил, что его подстрелили, что ли.

— Кто сказал?

— Не помню.

— Покажи его мне, я плюну ему в рожу! — разгорячился мент. — Или сам плюнь ему в глаза! Этот Матейченков, шайтан его забери, жив и здоров, и пьет из всех нас кровь — дай бог!..

— Может, кто-то выдал желаемое за действительное, — успокоил его шейх и расплатился за контакт парочкой быстро обесценивающихся мятых российских купюр непонятно с чьим профилем.

* * *

Итак, вопрос о результатах выборов оставался открытым, и страсти в республике продолжали накаляться.

…Поздним вечером, когда Иван Иванович, по обыкновению, собирался идти в комнату с телефоном, чтобы звонить в Москву, домой, в дверь его номера постучали условным стуком.

— Входи, Сергей Сергеич! — крикнул Матейченков. — Для тебя всегда открыто, сам знаешь.

— Не спишь, товарищ генерал? — спросил Завитушный, входя в комнату и притворяя за собой дверь.

— До сна, как видишь, далеко, — с этими словами Матейченков показал на стол, на котором лежало несколько оперативных документов. — Надо сегодня изучить и отреагировать.

— Тут работы до утра хватит.

— Часика три-четыре, думаю, все же удастся поспать, — улыбнулся генерал.

— Дай бог.

— Ты-то чего полуночничаешь?

Только теперь Матейченков повнимательнее присмотрелся к ночному гостю. Никогда еще его помощник не выглядел таким усталым и удрученным. Даже глаза его, обычно такие живые, теперь, казалось, излучали уныние.

Шрам на щеке успел поджить, от него оставалась только красная полоска, но хромота оставалась.

— С чем пришел?

— Дай отдышаться.

— Садись. — гость уселся прямо на койку, аккуратно заправленную солдатским одеялом, проигнорировав стул. Такого раньше Завитушный никогда себе не позволял.

Генерал сказал:

— Выкладывай.

Сергей Сергеевич ничего не ответил, только с ожесточением поскреб заросший затылок.

— Чайку?

Не дожидаясь ответа, генерал включил электрочайник, выставил на стол, отодвинув бумаги, заварочный чайник, две чашки, сахарницу, початую пачку печенья.

Гость безучастным взглядом следил за этими хлопотами, потом поднял голову и тихо произнес:

— Плохо.

— Ты о чем?

— Устал народ, Иваныч. А это страшно.

— Я делаю все, что могу.

— Не о тебе речь, — махнул рукой Завитушный. — Народ, понимаешь, крутится, как белка в колесе. Бьется он, бьется, а все дело не движется, стоит на месте.

— Знаю.

— Не упрекать тебя пришел. Обсудить: как дальше жить нам? Скажи, что дальше делать?

Матейченков заварил чай, разлил его по стаканам:

— Где-то у меня конфетки были, уборщица принесла.

— С чего это?

— У нее день рождения.

— Не надо конфеток, — помотал головой Завитушный. — Жизнь и так сладкая, сам понимаешь.

…В этот вечер Татьяна Федоровна, специально сидевшая дома, так и не дождалась звонка из Черкесска. И оперативные документы на столе генерала, дожидавшиеся своей участи, были отложены до утра.

Матейченков и Завитушный, то и дело взбадривая чаек, просидели до рассвета, обсуждая важные и неотложные дела. И отнюдь не в философском плане: нужно было выработать ближайшие действия, проследив по возможности стратегию их развития.

Генерал испытывал к помощнику полное доверие. Было несколько ситуаций, когда Завитушный спасал ему жизнь, рискуя собственной.

…До утра в окошке полномочного представителя горел свет — единственном на всю гостиницу.

Дамы известного промысла, прохаживавшиеся по улице в ожидании случайного клиента, нет-нет да и поглядывали на освещенное окошко, и каждая рисовала в своем воображении различные соблазнительные картинки, которые разворачиваются там, в недоступном номере: гостиница, будучи ведомственной, охранялась. А местная милиция, как и всякая другая, проституток не жаловала, за исключением особых случаев…

Была среди прогуливающихся и веселая дамочка, которая на митинге попыталась свести знакомство с двумя интересными мужиками. Правда, попытка закончилась неудачно, по не зависящим от нее обстоятельствам. И, конечно, ей и в голову не могло прийти, что оба ее незнакомых знакомца находятся там, за освещенным окошком. И заняты они оба отнюдь не попойкой и развратом, как это рисовалось девушкам на панели…

Это был полезный разговор, которое многое прояснил для генерала Матейченкова.

— Ложиться не собираешься? — спросил Завитушный.

— Времени нету.

— А у меня для тебя подарок, товарищ генерал.

Матейченков воззрился на него:

— Какой еще подарок?

— Выяснил я у наших стариков, как ты просил, почему чеченцы называют свою страну Ичкерией.

— Ну-ну, — оживился генерал. — Выкладывай.

— Тут такая история, — Завитушный уселся на стуле поудобнее. — Все вайнахи разбиты на роды, ну, родовые гнезда, понимаешь?

— Знаю, — кивнул генерал, — как жузы у казахов, и у других среднеазиатских народов.

— Вот-вот. Ну, а у чеченцев самая такая продвинутая, можно сказать, авторитетная провинция — тейп со столицей в городе Ведено. Тейп — это и есть род, — пояснил Завитушный.

— Ну, дальше.

— Вот эта провинция, самая главная, и называется Ичкерия. Она и дала название всей республике.

— А какие еще у чеченцев роды?

— Главные помню, — возвел Завитушный глаза в гостиничный потолок. — Веной, Алпеной, Гендергеной… Есть и другие, все не помню.

— Сильно раздроблены, — прокомментировал генерал.

— Имеет место быть, — кивнул Сергей Сергеевич. — В этом свои плюсы и минусы. Очень колоритна история тейпа Веной, из которого вышел Шамиль Басаев.

— Ну-ну, расскажи! — оживился генерал.

— Тейп Веной имеет в некотором роде… — Завитушный выдержал эффектную паузу и закончил: — Имеют русские корни.

— Что? — генералу показалось, что он ослышался.

— Да, русские корни, — подтвердил помощник.

— Их злейшие враги?

— Представь себе.

За гостиничным окном обозначился немощный южный рассвет: ночная темнота разбавилась синеватым снятым молоком.

— А конкретней? — спросил генерал.

— Родовым гнездом тейпа Веной является село Дышне-Ведено. Это — горный аул, его сакли разбросаны по склонам крутых гор. Но это — не простой аул, не обычный, каких в Чечне тысячи. Хотя горы там — повыше других, соседних. Один старик-чеченец, охранник библиотеки, спел мне песню об этих горах, она в вольном переводе на русский звучит примерно так… — Завитушный закрыл глаза и медленно прочитал: Уступ за уступом, и снова уступы тяжелые, скользящие склоны, крутые, открытые, голые. Здесь сам выбирай себе путь, а не прячься за спину товарища, здесь мрамора мрачные глыбы — отнюдь не товар еще…

— Да ты, брат, поэт.

— Не я, а тот старик, — поправил Завитушный. — Он ашуг!

— Слушай, познакомь меня с ним, — попросил генерал. — Хочу записать за ним сказания.

— Не вопрос. Но когда?

— Когда время свободное будет.

— Заметано.

…Увы, cвободное время у полпреда президента так и не выдалось — события завертели его и потащили с собой.

Окно приметно посветлело.

— Давай насчет русских корней, — напомнил генерал, захваченный рассказом Завитушного.

— История восходит к Х1Х веку. Дело было в 1840 году. Россия вела упорную войну на Кавказе.

— Известно любому школьнику, — не преминул вставить нетерпеливую реплику Иван Иванович.

— Силы горцев возглавлял знаменитый аварский имам Шамиль, — продолжал Завитушный, не обращая внимания на реплику. — Война была ожесточенной и шла с переменным успехом. Нынешние, да и тогдашние учебники истории, о многом умалчивают, а у российской армии наряду с блестящими успехами были и провалы. Горцы захватывали немало пленных, кроме того были и перебежчики, искавшие на чеченской стороне лучшей доли, их число пополняли и ссыльные, куда входили и те, кто проштрафился в метрополии. Вот Шамиль и повелел, чтобы эти русские основали новый аул рядом с Ведено — его назвали Дышне-Ведено.

Сергей Сергеевич хлебнул остывшего чаю и продолжал:

— Ну, эти люди, — кто добровольно, кто в силу обстоятельств, — приняли к этому времени ислам и тем самым стали вайнахами. Они, конечно, обратились в патриотов Чечни…

— Большие легитимисты, чем сам король.

— Вот-вот. Но след «русскости», несмотря на то, что они женились на местных горянках, остался: и много лет спустя жителей Дышне-Ведено окрестные вайнахи называли чеченцами с русскими хвостами. Таким чеченцем с русским хвостом был и Шамиль Басаев. Имя ему дали в честь легендарного предка. Он родился в 1965 году. Позже поступил в Московский институт инженеров землеустройства. Жизнь Советского Союза тогда еще была вполне безоблачной. Колоритный штрих: занятия и семинары по компьютерной технике, которая в ту пору бала в новинку, вел небезызвестный Константин Николаевич Боровой…

— Тот самый?

— Да, в будущем достаточно известный общественный деятель демократического толка, поднимавший в свое время много шума.

— Знаю, — кивнул генерал, — он ведь в свое время даже партию свою основал, партию экономической свободы, которая, правда, довольно быстро рассыпалась.

— Верно, но куда интересней другое обстоятельство: в институте Боровой тесно сблизился с пытливым студентом из Чеченской республики Шамилем Басаевым, и эта привязанность осталась и после того, как Басаев успешно закончил институт, получив диплом инженера-землеустроителя…

Генерал слушал своего помощника с некоторым удивлением: он считал Завитушного этаким рубаха-парнем и краеведом, не очень далеким, любителем выпить и закусить, теперь же, во время долгого ночного разговора Сергей Сергеевич предстал перед ним тонким и знающим политиком, держащим в голове не только Карачаево-Черкесию, но и Чечню, куда ему вскоре предстояло переехать, и весь Кавказский регион, в котором обстановка все более дестабилизировалась.

К этому времени вполне рассвело. Сергеич отодвинул пустой стакан и продолжал:

— Как это сегодня ни парадоксально звучит, молодой Шамиль оказался способным учеником демократа.

— Интересно, в чем же это.

— Во многом. Вот пример: юный Басаев с оружием в руках и с риском для жизни защищал Белый дом в суровую годину; а вернувшись домой, в Грозный, активно выступал против Дудаева, который рвался к власти.

— А что еще ты знаешь о Шамиле Басаеве?

— Потом появилась еще одна горячая точка — Карабах.

— Да, это была одна из первых горячих точек в новой России… — задумчиво произнес генерал.

— Можно сказать — это была точка кипения, — кивнул Завитушный. — Там схлестнулись в смертельном клинче интересы Армении и Азербайджана. Каждый докатывал, что исторически Карабах принадлежит ему; и самое смешное, что убедительные аргументы находились и у тех, и других.

— И что Басаев?

— Он принял участие в этой войне.

— На азербайджанской стороне?

Завитушный кивнул:

— Разумеется! — воскликнул он. — Шамиль ведь мусульманин. Но главное не это! Сохранились свидетельства очевидцев и даже видеоматериалы, показывающие, что он проявил на этой войне поистине звериную жестокость. У него руки были по локоть в крови. Он убивал всех подряд — женщин, детей, стариков… А однажды он… — Завитушный махнул рукой и произнес: — даже пересказывать страшно!..

— Опусти подробности, — сказал генерал. — Я этих дел достаточно насмотрелся.

В окно гостиничного номера заглянули первые лучи ясного кавказского солнца.

— Ладно, подробности оставим. Чеченское руководство и влиятельные заграничные спонсоры обратили внимание на старательного воина и послали его, как бы это сказать, на курсы повышения квалификации… Ну, а если серьезно, за рубеж, в Пакистан, на военную базу моджахедов, где инструкторы проводили серьезную военную и террористическую подготовку воинов Аллаха. После этого карьера Басаева круто пошла вверх.

— А именно?

— Горячие точки на сердце России возникали одна за другой. В июле 1992 года вспыхнула Абхазия: жестоко изгнали этнических грузин и провозгласили свою самостоятельность. Шамиль Басаев сколотил группу из двадцати единомышленников и двинулся на помощь единоверцам. Путь их лежал через Северный Кавказ, через территорию Кавминвод.

— Через перевал.

— Ну да, конечно. Но в Пятигорске у искателя приключений вышла заминка. Пятигорские милиционеры заподозрили странную группу из крепких молодых парней с военной выправкой и решила задержать их, проверить документы. Попытка оказалась с негодными средствами. Группа отразила наскок нескольких блюстителей порядка, кое-кого убив, захватив рейсовый автобус с пассажирами, провозгласив их заложниками, и двинулась сюда…

— Что значит — сюда?

— Прямиком сюда, в Карачаево-Черкесию, к горным перевалам, за которыми лежит Абхазия. В Абхазии Басаев командовал сначала взводом, а потом, по решению военного руководства, интернациональной разведывательной ротой; была у чеченцев и такая. Но и это не стало потолком для честолюбивого чеченца. В январе 1993 года он уже командовал экспедиционным корпусом. Ему было доверено встречать и проверять мутный поток нечисти, прибывающей из границы, так называемых борцов с гяурами, разноплеменный сброд авантюристов, торопящихся в Ичкерию за острыми ощущениями и возможностью недурно заработать. Основную массу составляли чеченцы, прибывающие из разных стран.

Генерал Матейченков поднялся и начал нервно ходить по комнате, что-то соображая. Затем спросил:

— Может, ты знаешь, сколько бойцов было в корпусе Басаева?

— Пять тысяч. Но дело даже не в этом. Люди Басаева, как и их командир, отличались чудовищной жестокостью. В Абхазии Шамиль Басаев превзошел свои подвиги в Карабахе. Он и его головорезы ходили по колено в крови. И опять же, все свои подвиги они увековечивали на видеопленке, с тем, чтобы потом запустить ее в интернет — а чего стесняться в своем отечестве?!

— Эти ролики — важный документ, когда мы возьмем этого Басаева за жабры.

— Одновременно этот воин Аллаха не забывал о своем кармане, — продолжал Завитушный. — Всюду грабил, где только можно. Колечки и другие драгоценности с камнями срезал у женщин вместе с пальцами и ушами. Причем все делал исключительно собственноручно. Потом придумал себе более прибыльный бизнес — не отказываясь, само собой, от предыдущего: он начал регулярно грабить поезда, идущие транзитом через Чечню. Причем поставил это дело на широкую ногу.

Генерал присел на стул.

— Но тут возмездие настигло бандита, — продолжал Сергей Сергеевич. — Третье июня 1994 года стало для него черной датой: в этот день русская ракета уничтожила дом Басаева. Погибло все его семейство — жена, дети и другие родственники — всего 11 человек. Надо ли говорить, как озверел после этого Шамиль?..

— Если ты такой всезнайка, скажи: это был прицельный залп? — поинтересовался генерал.

Завитушный развел руками:

— Об этом, товарищ генерал, история к сожалению, умалчивает. Но Шамиль задумал поистине страшную месть: он подготовил ударный кулак и через одиннадцать дней захватил в Буденновске больницу, вместе с персоналом и больными, объявив всех заложниками.

— Помню, Сергеич, помню я этот эпизод…

— А потом Шамиль преспокойно продолжал набивать свой карман. — Рамки своего бизнеса он расширил.

— Ты прямо досье на Басаева собрал…

— Он мой кровный враг, — негромко произнес Завитушный.

— Где же он тебе дорогу перешел?

— Он убил моего дядю, школьного учителя математики.

— Где?

— В Грозном, дядя там много лет жил с семьей.

— Каким образом?

— Сейчас расскажу. Так вот, Шамиль Басаев начал расширять рамки своего бизнеса. Он нащупал жилу, которая поистине являлась золотоносной: это наркотики. Сил и власти у него к тому времени было достаточно, чтобы поставить дело на широкую ногу. Десятки людей — в основном это были военнопленные, обращенные в рабов — разрабатывали для него участки, этакие плантации, на которых выращивались мак и конопля — сырье для производства наркотиков. Лабораторией он сделал здание школы в Грозном, где работал мой несчастный дядя. Эту школу номер сорок Басаев купил за бесценок, точнее, захватил, оформив ее на своего родного брата. Ну, а детишек и весь педсостав бесцеремонно вытряхнул на улицу. Дядя попробовал вступиться за коллектив, и Басаев пристрелил его, как собаку. А потом велел своим янычарам вырезать всю его семью, чтоб другим неповадно было. Теперь слушай, что этот прохвост дальше придумал. Обнес школу высоким забором, окутал колючей проволокой и велел пропустить через нее ток высокого напряжения. И вооруженных охранников расставил по углам.

— Прямо чистый ГУЛАГ.

— Он самый. Но это не все: Басаев за бешеные деньги выписал для лаборатории новейшее оборудование — такого в России еще не знают. А главный специалист у него — фармаколог, профессор, нанятый по контракту из Индии. Теперь лаборатория у него работает в четыре смены, круглосуточно, за день синтезирует три килограмма героина высшего качества. Представляешь, на сколько это тянет?

— Знаю, — кивнул генерал.

— Вот такие денежные потоки соорудил себе этот борец за исламскую идею. Но и это, представь себе, не все.

— А что же еще?

— Долгое время его спонсором — то тайным, то явным — был злейший враг России — Березовский. Можно сказать, что в значительной мере на его иудины деньги была вскормлена эта анаконда, вылезшая из родового гнезда.

— А что в области политики?

— О, тут Басаев превзошел самого себя! — Воскликнул Завитушный. — Он решил ни больше ни меньше — объявить России священную войну, джихад — и возглавить ее. Правда, это не такая простая штука: чтобы объявить джихад, требуется благословение высшего духовенства…

— Знаю, фетва, — подтвердил генерал.

— О, да ты знаешь!

— Подковался маленько.

— Имамы фетву Басаеву не дали — капля разума у них сохранилась. Но он и здесь вывернулся, змей проклятый: получил фетву не мытьем, так катаньем, — вымолил ее у крайне правого мусульманского крыла — ваххабитов.

* * *

История с неудавшимся покушением на полпреда президента завершилась довольно банально.

По оперативной сводке Сергея Завитушного на место происшествия выехала криминалистическая бригада. Все зафиксировали, измерили, подписали протоколы, сфотографировали. Труп снайперши увезли в морг. Что же касается ружья, то его после донесения о происшествии затребовали в Москву на экспертизу, чем больше всех был раздосадован Завитушный — он, по его словам, о таком ружьишке мечтал всю жизнь.

* * *

Неудачный теракт, который в значительной степени случайно, но тем не менее удачно был предотвращен, имел, как это ни странно на первый взгляд, далеко идущие последствия. Жизнь полномочного представителя Президента России была сохранена, а полное расследование, проведенное по настоянию этого самого полпреда, показало истинную роль в этом происшествии помощника полпреда Сергея Сергеевича Завитушного. Казалось бы, поставь точку и переходи к следующим делам.

В жизни все происходило совсем не так. Смерть Рукайтис-Дрожжиной послужила как бы камнем, брошенным в пруд. Круги от камня расходились все дальше, достигли границ Карачаево-Черкесии и расходились все дальше, в конечном счете обойдя весь мир.

Удивляться тут нечему: если разобраться, в истории полно примеров, когда мелкая причина вызывает огромные последствия. Да и вообще большой вопрос, какую причину считать важной, а какую — ничтожной? Вспомним классический пример, который приводит Лев Николаевич Толстой в романе «Война и мир». Наполеон проиграл сражение при Бородино, потому что у него… был насморк! (По крайней мене, таково мнение великого писателя, с которым, я уверен, нельзя не считаться).

Мало? Тогда еще один пример, из более ранней истории. Самая великая в мировой истории Римская империя, пришло время, пала. Вопрос: почему? Что конкретно явилось причиной ее падения? Почему могучие легионы, казавшиеся непобедимыми — да так оно и было на самом деле! — вдруг в исторически кратчайшие сроки под ударами варваров рассыпались в прах, хотя войско последних было и раздробленней, и хаотичней, и раздиралось противоречиями, и было куда хуже вооружено? Могут сказать: таковы непреложные законы истории. Но это не ответ на вопрос, а скорее попытка уйти от него. Почему же все-таки рухнул Рим, оказавшийся колоссом на глиняных ногах? Есть, оказывается, на этот счет версия, которая кажется весьма убедительной. Рим победила… вода! Да, обыкновенная вода из водопровода. Причина, вроде бы, мелкая и совершенно ничтожная. Она исчерпывается двумя словами: СВИНЦОВОЕ ОТРАВЛЕНИЕ. Речь идет о том, что римляне при постройке и использовании водопроводов пользовались свинцовыми трубами. Вода же, проходя по таким трубам, приобретает свойства, отрицательно влияющие на здоровье человека, Как душевное, так и физическое. Проще говоря, вызывает его дегенерацию. Подчеркнем, что речь идет о бесконечно малых, почти неуловимых воздействиях. Однако они аккумулируются, накапливаются в организме и, более того, генетически передаются по наследству, из поколения в поколение. (Вот он, пресловутый закон о переходе количества в качество!) В итоге в масштабах всей державы — облом, разлом и полный крах!.. Сверхдержава рушится и падает на колени, чтобы уже не подняться.

Вернемся, однако, в Карачаево-Черкесию, в славную столицу город Черкесск. Выстрел в полпреда не состоялся, террористка погибла, а эхо от этого заурядного в масштабах вечности события распространялось все шире и шире, дойдя и до Москвы, и до далекого Афганистана…

Трудно описать ярость, в которую пришел Верховный шейх мусульман, когда его достигла весть о гибели Элен. Шейх рвал и метал. Его гнева боялась не только вся многочисленная прислуга, но и счастливые обитательницы гарема.

Рассвирепевший Головной вызвал в свою ставку шейха Северного Кавказа. Магомет-Расул быстро собрался в дорогу. О том, что бы ослушаться приказа, и речи быть не могло.

Шейха с трясущимися поджилками на аэродроме в Пешаваре у самого трапа приземлившегося самолета встретили люди Головного в черных масках. Не говоря ни слова, они усадили его в лимузин, завязали глаза и машина помчалась в горы, с ходу набрав скорость.

Верховный встретил его улыбкой, скорее напоминавшей волчий оскал. Увидев эту многозначительную улыбку, прилетевшему Магомету-Расулу стало по-настоящему страшно.

Хозяин присел на стул, придвинув его к круглому столику.

— Садись, — кивнул он гостю, — как говорят твои друзья русские, в ногах правды нет. Разговор у нас будет долгим.

Гость робко присел на краешек стула.

Хозяин бросил:

— Рассказывай.

— Что?

— Все.

Шейх начал с подробного рассказа о встрече груза 200 в аэропорту. Хозяин слушал его, ежеминутно перебивая.

— Мы сделали ей все нужные документы.

— Это я знаю. Дальше.

— С помощью нашего человека из органов милиции определили полпреда — человека, который подлежит уничтожению.

— Дальше.

— Оказалось, он каждый день бывает на городской площади, где постоянно проходит митинг. Это упростило нашу задачу… задачу снайпера-женщины, — поправился Магомет-Расул. — В качестве огневой позиции выбрали чердак дома, выходящего на площадь. Я одобрил этот выбор.

— Ну, рожай, рожай! Что дальше?.. — в нетерпении выкрикнул Верховный. Шейх Северного Кавказа никогда не видел его в таком возбуждении. Перед ним сидел не вальяжный и самоуверенный босс, к которому прислушивается весь мусульманский мир, а взволнованный донельзя мужчина, непрерывно терзающий свою холеную бороду, которая, как сразу обратил внимание гость, со времени их последней встречи приметно поседела.

Магомет-Расул припомнил глухо ходившие среди боевиков слухи, что Элен Рукайтис была любовницей Верховного. Сам он и думать боялся о таком кощунстве. Ну, говорят и говорят. Язык, как известно, без костей. Сам же он, как говорится, в ногах не стоял и свечку не держал… Может, эти гнусные слухи вообще враги ислама распускают, чертовы шайтаны…

Но в голове все время вертелись соблазнительные картины.

Он в испуге бросил взгляд на хозяина: говорят, Верховный умеет читать чужие мысли… Но Верховный даже не смотрел на него, занятый собственными мыслями.

* * *

Настал все-таки день — это случилось уже ближе к осени — когда результаты выборов в республике были признаны действительными. Немалая заслуга принадлежала в этом Матейченкову, умелые действия которого умеряли страсти, не давая им перехлестнуть через край.

Итак, Семенова провозгласили президентом.

Однако эта акция получила побочный результат, который Матейченков, увы, тоже прогнозировал: число митингующих на центральной столичной площади не только не уменьшилось, но начало возрастать.

Как-то, это было в один из последних дней августа, Завитушный притаранил ему очередную сводку оперативников о главных городских событиях за предыдущий день.

— Число митингующих на площади — пять тысяч человек, — прочел вслух генерал и посмотрел на помощника.

Завитушный сказал:

— Вчера было на две сотни меньше.

— Что же это делается, братцы?

— Растет митинг, растет, как раковая опухоль, — вздохнул сокрушенно помощник.

— Народ никак не успокоится.

— Да, покой нам только снится.

Генерал досмотрел сводку до конца:

— И тут нелады, и там не слава богу. Колготишься, а толку чуть. Вот и лето пролетело, как один день.

— Один день Ивана Денисовича, — не мог не сострить неугомонный и быстрый на язык Завитушный.

— Скорее, Ивана Ивановича, — поправил Матейченков, успевший привыкнуть к словесным выкрутасам своего помощника.

— Можно и так, — согласился тот.

— Ну, брат, если ты способен еще шутить, значит, не все потеряно, — заметил Матейченков.

— Какие будут распоряжения?

— Еще четыре части ОМОНА надо привести в боевую готовность.

— Ого.

— И сообщить на базу внутренних в войск в предгорье Эльбруса, пусть не расслабляются.

— Не жирно?

— В самый раз.

— Может, еще китайский десант вызвать?

— Какой такой китайский десант?

— Ах, ты не знаешь этот анекдот? Мужик приходит в ресторан, кидает сотнягу оркестру:

— Исполните мне песню про китайский десант.

Музыканты пожимают плечами: не знаем, мол, такой песни. Не слыхивали никогда про такую.

Мужик им еще сотнягу:

— Исполните, душа горит!

Дирижер отвечает:

— Мы бы рады, да подзабыли. Может, напоешь?

— Это пожалуйста, — говорит мужик и затягивает:

Лица желтые над городом кружатся…

— Вопросов нет, — подытожил генерал.

* * *

А круги, вызванные внезапной гибелью мусульманской террористки, продолжали расширяться.

В первые дни после ее смерти Сергей Завитушный завладел ее снайперским оружием и не мог им нахвалиться. Он демонстрировал его шефу, взахлеб рассказывал о его оптической системе, безусловно, лучшей в мире, которая на голову выше хваленой цейссовской, холил ее и лелеял, смазывал и вообще разве что не ложился с ней в собственную койку.

Ивану Ивановичу трофейное оружие тоже понравилась: с таким поохотиться — сплошное удовольствие.

Однако весть о чудо-винтовке ширилась и в конечном счете достигла определенных кругов Москвы.

И грянул гром: Москва затребовала к себе эту самую снайперскую винтовку. Спорить тут не приходилось.

Сергей Завитушный был совершенно убит этим обстоятельством, и когда полпреда вызвала для доклада Москва, уговорил его поинтересоваться знатным ружьишком. Генерал пообещал нащупать концы. Может, чего доброго, удастся вернуть его после того, как специалисты снимут с него копию?!

Генерал не забыл просьбу своего помощника, да ему и самому было досадно выпустить из рук чудо-ружье.

Будучи в министерстве Обороны и сидя с дружком-генштабистом в буфете, он завел разговор о ружье.

— Слушай, Вань, это то покушение, когда снайперша погибла? — переспросил генштабист.

— Оно самое, — подтвердил генерал. — Ты-то откуда знаешь об этом террористическом акте?

— Чудак-человек! Да у нас в Генштабе, да и в министерстве Обороны, в течение нескольких дней только и разговору об этом было.

— Делать вам, штабистам, больше нечего, как я погляжу!.. — проворчал недовольно генерал.

— А что? Ты у нас, Ваня, фигура заметная.

— Где уж нам, дуракам, чай пить!.. — махнул рукой генерал, но видно было, что это ему приятно.

— Ладно-ладно, не прибедняйся, полпред!

— Но послушай, речь не обо мне, — перевел Матейченков разговор.

— А о чем? — воззрился на него генштабист и сделал глоток остывшего к этому времени чая.

Генерал вкратце изложил историю снайперского ружья.

— Что же ты хочешь?

— Вернуть его, если можно.

— Попробуем, хоть это сложно. У меня есть связи в Росвооружении, — озаботился генштабист.

Увы, ничего хорошего из просьбы полпреда не вышло. Заметно погрустневший друг сообщил ему через два дня, что на его трофей положила глаз какая-то важная шишка из министерства.

— Ладно, пусть государство пользуется, — вздохнул полномочный представитель. — Что делать?

— Боюсь, что и государству не достанется.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказал… — И, понизив голос и оглянувшись — они разговаривали в коридоре Минобороны — штабист пояснил: — Есть тут вельможа один, все под себя гребет. И добро бы только под себя, это еще вытерпеть можно, а не то, глядишь, и за границу сбагрит… Так и живем.

— Что ж вы его за жабры не возьмете?

— Не получается, дружище. Рука у него волосатая наверху. Она его, понимаешь, и держит.

— Наверху?

Приятель нагнулся к его уху и прошептал:

— На самом-самом…

* * *

Кавказской осенью зачастили дожди, похожие на московские, такие же долгие и нудные.

— Где же ваша золотая осень? — спросил как-то Матейченков.

— Год на год не приходится, — ответил Завитушный. — А вообще у нас погодой командует старик Эльбрус.

— Это как?

— Старики говорят, что гора все время работает с облаками. Сначала притягивает их к себе, словно магнит, насыщает влагой, а потом отправляет обратно: кропите, мол, землицу, помогайте крестьянам-хлебопашцам…

— Мудрая гора.

— Потому что старая.

Дороги развезло, проехать по ним, особенно за городом, можно было с большим трудом.

Генерал Матейченков спал с лица, похудел. Надо было всюду поспеть. Завитушный едва поспевал за ним, иногда и отставал.

Черкесы во главе со Станиславом Деревым, осознав, что выборы ими окончательно проиграны, и плетью обуха не перешибешь, сменили тактику: они теперь требовали своего выделения из КЧР в особую автономную область.

* * *

Магомету-Расулу показалось, что допрос длится не час, а целую вечность. Головной шейх кружил вокруг главного, сыпал вопросами, и каждый из них, казалось, все туже затягивает удавку на его шее.

Чудилось, что даже потолок стал ниже, и на голову его давит вся многотысячетонная глыба горных пород, лежащих над потолком подземного дворца.

— Можно… воды? — взмолился наконец допрашиваемый, надеясь хоть на минутку перерыва.

— Воды? Ишь ты, какой ты нежный. Бери с меня пример: я же не прошу пить… Так что терпи, коза, а то мамой будешь, — продемонстрировал Верховный тонкое знание русского языка.

* * *

Матейченков и Завитушный ехали в дальний лагерь, где дислоцировался отряд ОМОНА, который совсем недавно в качестве подкрепления прибыл из Ленинградской области.

Газик осторожно побирался между луж, разбросанных на дороге, из-под колес его взлетали тучи брызг, неутомимо работали иногда застопоривающиеся дворники, очищая от осенней воды лобовое стекло машины.

— Рассыпается моя республика на части, — вздохнул Сергей Сергеевич, глядя на унылый пейзаж за окошком.

— А что поделаешь? Черкесы с карачаевцами развестись хотят, как поссорившиеся супруги.

Шофер неожиданно добавил:

— А столько лет вместе жили.

— Значит, развод, — заключил помощник.

— Дело совсем не простое, — покачал головой Матейченков. — Как ты, к примеру, границу новую проведешь? У меня голова опухла, когда слушал их споры. Вот и еще одно яблоко раздора. А сколько их, этих яблок!..

— Ничто не ново под луной, — сказал Завитушный. — Знаешь, Иваныч, похожая ситуация была у нас в 1926 году. Тогда у нас тоже была единая республика, причем совсем молодая — ее создали четыре года назад, в 1922 году. И вдруг — межнациональный взрыв. Раздоры, свары — не приведи господь!

— И результат?

— Разделились на три части — Карачай, Черкесию и Баталпашинский район.

— Легко разделились?

— В два счета.

— И границы быстро определили?

— Запросто. Даже конфликтов серьезных не было, все решили полюбовно.

— Про эти дела я читал у одного серьезного историка, — сказал Матейченков. — И должен сказать тебе, что твоя аналогия, Сергеич, несколько наивная.

— Почему?

— Слишком много воды утекло с тех пор. Суть дела в том, что и до 1926 года внутри республики проходили многочисленные разделы и переделы — о многих ты просто не знаешь, в открытую печать попадало мало информации.

— Не пойму, кому нужны эти разделы и переделы.

— Слишком много у вас этнических групп, и каждая хочет удовлетворить свои требования, а это в принципе невозможно. И еще одно: внутри республики все время шли миграционные процессы, ни одной группе не сиделось на месте.

— Рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше, я полагаю, — снова подал голос водитель.

— В точку, — подтвердил Матейченков. — А в результате — размытие границ, которые прежде были более или менее четкими.

— Да-а, — почесал в затылке Завитушный. — Теперь простого развода уже не получится.

По обе стороны дороги тянулись бескрайние альпийские луга, заштрихованные косой сеткой дождя.

— Но установить новые границы при разделении республики — это еще не все, — нарушил молчание генерал. — ежели продолжить аналогию с разводом, то супругам необходимо делить квартиру и все имущество, нажитое при совместном проживании. А тут сам черт ногу сломит.

— Да что здесь сложного? — возразил Завитушный. — Кур, баранов, всякую живность поделить пропорционально количеству людей, и будь здоров.

— Живность поделить — еще так-сяк. А вот как быть с недвижимым имуществом? Начал я с этим разбираться, затребовал справки и в ужас пришел, — вздохнул тяжело генерал.

— Разделить все можно, была бы охота.

— Это не так, Сергеич. Вот тебе только один пример, на сообразительность. Мне его наши юристы привели. Жил-был человек, русский, ему принадлежал дом. Человек умер. Дом унаследовала жена…

— Тоже русская?

— Абазинка. У них был сын, он женился на черкеске, а та привела в дом любовника — опять же черкеса, и живет с ним.

— А мужа куда дела?

— Выгнала. Внимание, вопрос: кому принадлежит дом?

— Ничего себе вопросик.

— Примерно так обстоит дело с дележом имущества в КЧР, если народы захотят разделяться.

— Юристы сами этот пример выдумали.

— Ничего подобного. Взяли из практики, они показывали мне подлинное судебное дело. Да это дело еще так себе, бытовой казус. Вот еще тебе задачка. Жил да был почтенный карачаевец, и задумал он открыть маленький такой заводишко по производству колбасы, благо сырья в республике хватает. Сказано — сделано. Выправил он все необходимые документы, всякие разрешения-согласования — комар носу не подточит.

Завитушный оживился:

— Я знаю этого человека?

— Никаких фамилий. Я обещал. Ну, раскрутил он свое колбасное предприятие, а потом взял да переписал его на супругу. Наверно, были у него для этого свои соображения. Имеет право.

— Чтобы от налогов уйти.

— Это оставляем за скобками. А жена возьми да волею божией помре…

— Ну, тут просто.

— Погоди, это только начало истории. Пара была бездетной. Желая если не иметь, то хотя бы воспитывать ребенка, они усыновили пацана из приюта.

— Обычное дело.

— Им не хотелось, чтобы когда-нибудь открылась тайна усыновления: они хотели навсегда остаться для ребенка настоящими отцом и матерью.

В поисках подходящего дитяти они писали письма по всем сиротским приютам России, пока из одного пришел ответ, который им показался подходящим. Писал директор далекого сибирского приюта, что у них есть подходящий малыш, такой, какого они ищут. Полтора года, круглый сирота, а по национальности — карачаевец, как они и просили в своем письме.

— Повезло.

— Короче, отправились они в дальний вояж и привезли желанного пацана. Сначала все хорошо было, приемные мать и отец души в нем не чаяли. Потом дела пошли похуже. Паренек-то оказался больно шустрым…

— Ушел от них, что ли?

— Если бы. Парень связался с компанией головорезов, которая занималась темными делишками: воровали, грабили, убивали. Пошел, короче парнишка по кривой дорожке. Понравилось ему руку и в родительский карман запускать.

— А дальше?

— А дальше нашелся доброхот из соседей, который по большому секрету рассказал парню про тайну его усыновления. Тот, услышав такое дело, чуть с катушек не слетел, совсем озверел. И вот финал — события происходят в настоящем времени: сыночек постоянно терроризирует своего приемного отца, и делает это успешно, потому что стал главарем банды, известной на всю Карачаево-Черкесию.

— Чего же он хочет?

— Всего ничего: завод колбасный себе присвоить. Старик поначалу ни в какую. Парень его немного помытарил, ничего не добился. Тогда он поступил проще — выправил себе дарственную на этот самый завод. Мол, папаша подарил свою дорогую игрушку любимому и единственному чаду.

— Тут легко навести порядок, — произнес Завитушный. — Поскольку документ о дарственной экспертизе липовый, отдать его на криминалистическую экспертизу — и все дела.

Матейченков покачал головой;

— В том-то и казус, что документ оказался подлинным.

— Что значит — подлинным?

— Так показала экспертиза: и подписи инстанций, и виза нотариуса — все без подделки.

— Видно, большие деньги плачены.

— И я так думаю. А самое главное выяснилось на закуску: парень оказался не карачаевцем, а чеченцем.

— Позволь, но ведь детдом выдал на него документы?

— Думаю, руководство детского приюта, узнав о желании бездетных супругов взять мальчика-карачаевца, просто подделало на него документы — долго ли умеючи? — произнес генерал. — Зато, глядишь, от лишнего рта избавились.

— А как узнали, что он чеченец?

— Да может, он такой же чеченец, как я африканская княжна, — усмехнулся Матейченков. — Ты еще не убедился, что мы живем в мире фальсификаций?

— Давно убедился.

— И потом, разве вообще в национальности дело? — Продолжал генерал. — этот парень притащил за собой чеченскую мафию, которая хочет наложить лапу не только на злосчастный колбасный завод, но и на весь район.

— Кажется, я догадываюсь, какой это район.

— И таких примеров — сотни, тысячи. Вот и попробуй в подобных случаях поделить имущество!

— Только начнешь — дым до небес поднимется, — вставил шофер, ловко объезжая очередную лужу.

— Наша задача — чтоб дыма не было.

— И огня, — заключил генерал.

Они уже подъезжали к месту, когда Завитушный нарушил продолжительное молчание:

— Знаешь, Иван Иванович, я ведь когда-то французский изучал. В школе И до сих пор не могу понять одну вещь.

— Какую?

— Почему французы называют свою столицу «Пари», а мы — «Париж». Может, объяснишь, в чем здесь закавыка?

— Объясню. Дело в том, друг ситный, что у нас все — через «ж».

На сей раз даже невозмутимый водитель улыбнулся.

* * *

Хотя в комнате было прохладно — все время шелестел невидимой кондиционер, нагоняя утреннюю свежесть — с допрашиваемого семь потов сошло. Каждый вопрос Верховного бил не в бровь, а в глаз.

— Ты отвечал за операцию, не так ли? — вперил в него немигающий взгляд Верховный шейх.

— Я…

— Вот и отвечай. А на командира соединения не ссылайся.

— Хорошо, ваше святейшество.

— От чьих рук погибла Элен?

— Кто-то из русских угодил ей чем-то тяжелым в висок.

— «Кто-то», «чем-то», — передразнил Верховный. — А ежели тебя кто-то, да чем-то, что тогда?

— Упаси, Аллах… — пробормотал несчастный шейх, удерживая себя от того, чтобы пасть перед Верховным на колени.

— Вспомнил-таки Аллаха, — загремел святой отец. — А когда операцию проваливал, не вспоминал? Почему тело Элен не доставил в горы?

— Но я же не знал, что она погибла.

— Почему не связался по мобильной связи с водителем?

— Мобильная связь в регионе нарушена.

— Это еще почему?

— Говорят, по приказу этого самого выжившего полномочного представителя, — пробормотал шейх.

— Кто говорит?

— Мой источник в черкесской милиции.

— Наверно, источник такой же мутный и грязный, как ты сам, — мимоходом заметил Верховный, или Головной — правоверные называли его и так, и сяк. — Выходит, ты забыл, что погибший от рук врага правоверный должен быть похоронен в тот же день, причем в надлежащем месте?..

— Но я же все объяснил… — начал допрашиваемый.

— Молчать! — треснул по столу кулаком Верховный. — Аллаху будешь на том свете объяснять. Вернее, дьяволу, ибо место тебе в преисподней. Почему я тебе должен объяснять порядок твоих действий? Почему ты не поехал вместе с ней на операцию и не ждал в машине, пока она не снимет полпреда? Может, поведи ты себя правильно, она бы не погибла?!

Голос Верховного дрогнул.

— Ты, и только ты виноват в том, что погибла трепетная правоверная душа, душа, которая по своей доброй воле пришла в лоно мусульманства…

Магомет-Расул хотел было заметить, что душа бессмертна, и потому ее нельзя погубить, но промолчал, только глядел застывшим взглядом на беснующегося Верховного шейха.

В заключение долгого, изматываюшего допроса Верховный торжественным голосом произнес:

— Только что над тобой состоялся шариатский суд, и он признал, что ты виновен. Аминь!..

— И… каков приговор?..

— Понятное дело. Смерть за смерть.

— Помилуй, отче…

— Аллах помилует. Отныне ты передаешься в его руки. Как он решит, так и сделает, понятно?

* * *

Приближался день, когда в торжественной обстановке должна была произойти инаугурация первого президента Карачаево-Черкесской республики Владимира Семенова.

Это событие планировалось провести в Доме правительства.

Дело в том, что всего несколько дней назад Верховный суд республики после бесконечных проволочек и постоянных откладываний признал наконец победу Семенова на выборах. Выборы, напомним, состоялись еще в мае.

Дату инаугурации определил сам Семенов, но она держалась пока в секрете: опасались возможных провокаций.

Обстановка в республике снова накалилась.

Матейченков и его штаб проанализировали обстановку и пришли к выводу, что грядущая инаугурация — под большим вопросом. Дело в том, что противники Семенова, и прежде всего Станислав Дерев, не дремали, и в ближайшее время можно было ожидать, что в верховный суд России последуют по меньшей мере четыре апелляции, опротестовывающие решение Верховного суда республики.

Авторы апелляций легко угадывались. Во-первых и в главных, это штаб Станислава Дерева.

Во-вторых — центризбирком КЧР, в чью компетенцию вторгся республиканский Верховный суд, который явился всеобщим возмутителем спокойствия.

В-третьих и в-четвертых — обе Генеральных прокуратуры — КЧР и РФ.

Все эти соображения генерал Матейченков выложил Завитушному, когда они пили чай в его гостиничном номере после длинного трудового дня.

— Да, предстоят еще нам схватки боевые, — вздохнул Сергеич.

— Да еще какие…

— Одного я понять не могу, товарищ генерал. — При чем здесь обе генпрокуратуры?

— Объяснить?

— Объясни, но только не через «ж».

— Все очень просто. У обеих прокуратур претензия одна, но очень принципиальная. Видишь ли, согласно российским законам результаты выборов может определять только избирательная комиссия.

— А кто еще?

— Больше никто.

— Так записано в российской конституции?

— И в вашей тоже.

— Послушай, Иван Иванович! А что если Владимир Семенов наплюет на всю эту казуистику и сам проведет инаугурацию?

— Боюсь, не получится.

— Почему?

— Ты же сам знаешь, что здание правительства уже несколько дней оцеплено черкесами и абазинцами.

— А если разогнать их?

— Не пойдет

— Почему?

— Я не допущу.

— Ты враг Семенова?

— Я враг кровопролития.

— Да, обстановочка…

Матейченков усмехнулся:

— Хуже губернаторской.

— Ладно, Иваныч, тут я с тобой согласен: порядок прежде всего, — произнес Завитушный. — Иначе мы все очутимся в таком бардаке, который обещал на митинге мужичонка, если его изберут президентом. Помнишь?

— Бесплатный, что ли?

— Ну да, с московской обслугой. Но ведь Семенов мужик умный, и может поступить проще: не связываться со зданием Правительства и провести инаугурацию в любом другом месте…

— На его месте я бы так и поступил.

* * *

Понурив голову, стоял Магомет-Расул перед повелителем всего мусульманского мира.

— Ну, чего стоишь? Делать нечего? Собирайся к отлету, завтра летишь на Северный Кавказ.

— Но ведь шариатский суд…

— Ты о суде Аллаха? — перебил Верховный и изобразил на лице давешнюю улыбку, от которой было страшно. — Так не волнуйся: Всевышний сам определит, где и когда нужно рассчитаться с тобой. Проводи шейха в его комнату, — велел он безмолвному слуге, который в этот момент вошел в помещение.

* * *

В служебном кабинете, выделенном генералу Матейченкову, резко зазвонил местный телефон. Полпред за несколько месяцев так и не смог привыкнуть к его визгливому, наглому тембру. Он потянулся и поспешно снял трубку:

— Слушаю.

— Добрый день, Иван Иванович.

— Привет.

— Это Владимир Семенов. Не узнаешь?

— Теперь узнал, просто никогда не слышал твой голос по телефону, — произнес Матейченков.

— Я сразу к делу, времени мало.

— Не возражаю.

— Ты меня однажды выручил.

— Было дело.

— Я добра не забываю. А вопрос у меня такой. Скажи, пожалуйста, как понимать твое бездействие?

— Ты о чем?

— Митинги разрастаются, буйствуют… Им уже места на площади не хватает… В провинции та же картина… И все они направлены против меня. Дом правительства блокировали, как только прослышали, что я там собираюсь провести свое вступление в должность президента… Скажи, разве это порядок?

— Непорядок.

— Можно что-нибудь предпринять?

— Разговор не телефонный, товарищ Семенов, — произнес Матейченков. — Приезжай ко мне, тогда поговорим.

— Когда?

— Да хоть сейчас.

Владимир Семенов появился через пятнадцать минут. Говорили долго и о многом.

Дежурного Матейченков попросил никого не впускать, чтобы не мешали.

* * *

Молчаливый слуга привел шейха в стандартную гостевую комнату — идеальный куб со стандартной спартанской меблировкой, где одна из стен служила одновременно и осветительной панелью. К двери снаружи была привинчена табличка с номером — 393. Оставшись один, проштрафившийся шейх первым делом тщательнейшим образом проверил всю меблировку и обстукал стены с единственной целью — обнаружить жучки-подслушиватели или трансляторы, о которых столько было разговоров среди тех, кому доводилось бывать в резиденции Верховного. В этой же комнате он был помещен сразу по приезде.

Он никаких подслушивающих устройств не обнаружил, и тут же устыдился своей подозрительности.

Остановившись посреди комнаты, шейх раздумывал, что же делать дальше. Сложиться в дорогу было делом полминуты.

Да, необходимо запереться. Как же он раньше об этом не подумал?! Магомет-Расул в два прыжка подскочил к двери и тщательно запер ее, повернул рычажок до отказа, на два оборота. Подергал дверь — все в порядке, никто сюда не сможет войти. По крайней мере, суд Аллаха в эту ночь над ним не состоится. А завтра, завтра на рассвете он улетит на самолете, подальше от гнева Верховного.

* * *

А в ближайшую пятницу в городе произошло ЧП, которого давно в душе опасался полпред. Во время митинга на центральной площади Черкесска началась стрельба.

Началась она стихийно и быстро разрасталась, подобно снежной лавине. Погасить стрельбу удалось с большим трудом. Хорошо, что части ОМОНА и милиции находились в постоянной боевой готовности.

Генерал Матейченков придал происшествию самое серьезное значение По его личному настоянию прокуратура КЧР возбудила уголовное дело по данному факту, лучшие силы были брошены на его расследование. Правда, по счастливому стечению обстоятельств жертв оказалось немного.

В результате стрельбы в числе прочих был ранен один из митингующих, черкес. Он существенно помог следствию, поскольку видел одного из зачинщиков кровавых беспорядков — тот, предварительно напялив маску, начал беспорядочно палить в воздух, чтобы вызвать панику среди толпы.

В тот день на площади нес патрульную службу, поддерживая порядок, отряд санкт-петербургского ОМОНА. Бойцам пришлось удерживать перевозбужденную толпу, которая, подстрекаемая криками зачинщиков, ринулась штурмовать здание налоговой полиции КЧР.

— Причем тут налоговая полиция? — удивился Матейченков, когда ему доложили о происшествии.

— Этого требовали подстрекатели.

— Странно.

— Свидетель подтверждает: те, кто выкрикивал лозунги, требовали штурмовать именно здание налоговой полиции.

— Чем им налоговики-то насолили? Здесь что-то не так, — покачал головой генерал. — Приведите ко мне свидетеля.

Свидетелем инцидента на площади оказался совсем молодой парень, в папахе, все время сползающей на лоб — видно, была велика.

«Папаха с чужого плеча, сказал бы Сергеич», — подумал Матейченков.

У парня на поясе висел небольшой, видимо самодельный, кинжал с серебряной насечкой — видно, в спешке омоновцы не успели отцепить его, все делалось впопыхах, по следам горячих событий.

— Ты кого хочешь в президенты? — задал неожиданный вопрос Матейченков, разглядывая парня, стоящего перед ним.

— Еще не решил.

— Но ведь ты черкес?

— Да.

— Значит, за Станислава Дерева?

— Не знаю.

— Почему не знаешь?

— Станислав Дерев — предприниматель, богатый человек. А вдруг он будет только за богатых? Тогда простому народу опять будет плохо.

— Какой же нужен президент?

Парень переступил с ноги на ногу:

— Народный.

— Так. А что ты делал сегодня на площади?

— Митинг слушал.

— Ты впервые там был?

— Зачем впервые? — удивился парень. — Я туда почти каждый день хожу, как только работа позволяет.

— Где работаешь?

— В шорной мастерской.

— Так зачем на митинг бегаешь?

— Как зачем? — снова удивился парень. — Надо же определить подходящего президента.

— Разве мало кандидатов?

— В том-то и беда, что много! — горячо проговорил парень. — Главных, правда, только два, но как определишь, который лучше? А остальные такую чепуху несут, что уши вянут… Так по-русски? Некоторые даже обещают… Тьфу, даже повторять не хочу.

— Тебя милиция не обижала?

— Попробовали бы обидеть! — глаза парня сверкнули, и он положил руку на кинжал.

Генерал улыбнулся.

— Хочешь помочь нам?

— А кто вы такие?

— Мы поддерживаем в Черкесске порядок. Не хотим, чтобы кровь проливалась, чтобы не стреляли в людей, которые ни в чем не виноваты…

— Тогда задержите мерзавцев, которые стреляли в толпу. На моих глазах прострелили женщине руку, она стояла рядом со мной… Русская… Пуля раздробила ей кисть… За что, спрашивается? Я ручаюсь, она никому ничего плохого не сделала…

— Непременно поймаем, но ты должен помочь нам, — произнес генерал Матейченков.

— Я готов! — схватился парень за кинжал. — Только отведите меня в отряд и скажите, что делать!..

— Ты должен помочь нам свидетельскими показаниями, — пояснил полпред. — Ведь ты был на митинге и видел собственными глазами, как все произошло.

— Но я рассказал вашим людям…

— Наверно, не все.

— Нет, все!

— Ладно, давай уточним.

Что-то припомнив, генерал улыбнулся и спросил:

— А кто сказал:

Черкес оружием увешан.

Он им гордится, им утешен.

— Клянусь аллахом, я так не говорил. Но сказано здорово, я готов это повторить. Черкес с оружием ложится, с оружием встает. Но никогда не направит его против слабых и беззащитных.

— Верю. А теперь скажи, что требовали зачинщики беспорядков, к чему призывали толпу?

— Я уже рассказывал. Штурмовать здание налоговой полиции.

— А почему именно это здание, а не какое-нибудь другое?

Парень пожал плечами:

— Кто их разберет? Я ведь в их шайку не вхожу, а выкрикивать объяснения они не собирались.

— Вспомни, пожалуйста, — попросил Матейченков. — Это очень важно.

— Я даже не знаю, кто эти люди, — устало произнес черкес. — Натянули на свои поганые морды чулки бабские, чтобы люди не узнали их… Нашел бы кого — первым зарезал!..

— Я не прошу, чтоб ты их узнал… Мы сами их узнаем. Но, может быть, ты случайно слышал, что они говорили между собой?

Парень задумался.

— Да, они переговаривались. Короткими репликами.

— Вот, вот! — оживился генерал. — Эти самые реплики ты и постарайся в точности припомнить.

— Друг другу они кричали: — Он там. — Точно? — Точно. — А если опять промашка? — Не должно бы. — С чего ты взял? — Да говорю же, сам шеф видел, как он скрылся в том здании. — Теперь сам аллах его не спасет. — Еще тепленького возьмем.

— У тебя, парень, отличная память, — похвалил Матейченков. — Тебе никто этого не говорил?

— Учительница говорила. В русской школе.

— Ты школу кончил?

— Не кончил, — покачал головой парень.

— Почему?

— Пришлось идти работать, маму кормить. Мама у меня слепая, — потупился черкес.

— А когда эти люди переговаривались в толпе, они имена какие-нибудь называли?

— Нет, они ни разу не назвали друг друга по имени. Осторожные, черти.

Иначе, думаю, определил бы, кто такие.

Генерал Матейченков виртуозно владел тактикой допроса. Он знал, что если даже свидетель ничего не боится и искренне желает помочь следствию, это совсем не означает, что он должен сам собой выложить как на блюдечке все, что ему известно.

Иное так глубоко запрятано в глубинах памяти и в закоулках подсознания, что требуется поистине ювелирная работа, чтобы извлечь оттуда необходимую информацию.

Этой операцией и занимался генерал, осторожно и подробно расспрашивая свидетеля-черкеса.

— Значит, своих имен эти люди не называли, — произнес Матейченков. — правильно я тебя понял?

— Правильно.

— Но, может, они называли какие-нибудь другие имена?

— Другие?

— Да.

Черкес задумался.

— Называли, — оживился он.

— Ты запомнил эти имена?

— Там и запоминать нечего, Они назвали только один раз и только одно имя.

— Какое?

— Владимир Семенов.

— Ты ничего не путаешь?

— Нет.

— А в связи с чем они его называли?

— Один другому крикнул, что Владимир Семенов укрылся в здании налоговой полиции.

В одно мгновение генералу Матейченкову стала ясна общая картина. Он схватил мобильный телефон и тут же сделал несколько коротких распоряжений подчиненным ему силовикам. Затем вышел из-за стола, подошел к свидетелю:

— Я даже не знаю, как тебя зовут.

— Ахмад.

— Спасибо тебе, Ахмад, — Матейченков крепко пожал ему руку. — Ты нам здорово помог. — Он снял с руки часы и протянул их парню:

— Носи на здоровье.

— Спасибо.

— Помни, что их подарил тебе русский генерал, который желает вашей земле мира и счастья.

Парень повертел часы в руках и надел их.

— Ты свободен, — сказал Матейченков.

— Разрешите обратиться, товарищ генерал?

— Ну, говори.

— Вы командир российских частей?

— Да.

— Я хочу быть у вас солдатом. Возьмете?

— Такого храброго джигита грех не взять.

— Точно?

Матейченков улыбнулся:

— Подумаем.

— Пойду, маме скажу!

— Но у нас денег мало платят.

— Это ничего. У нас коза есть, молоко буду продавать.

Уже у дверей парень обернулся:

— Еще один вопрос.

— Давай.

— Мне ваш офицер, который меня первым допрашивал, сказал, что оружие я обязан сдать, — парень тронул свой кинжал.

— Что же ты не сдал?

— Я ему сказал, что этот кинжал мне от деда достался. Что это единственная ценность в нашей семье. И что это еще не оружие…

— Как не оружие?

— Оно не получило крещения.

— Какого еще крещения?

— Да я им даже курицу не зарезал, — пояснил простодушно парень, поглаживая разукрашенные ножны.

Генерал нахмурился:

— И он не отобрал у тебя кинжал?

— Нет, только рассмеялся и сказал, что тот человек, который будет меня сейчас допрашивать, все равно отберет его, потому что холодное оружие носить нельзя.

— Ладно, Ахмад, кинжал оставляю тебе. Только держи его дома, носить не советую.

— А если милиция дома у меня увидит?

— Скажешь, что тебе разрешили.

— Кто?

— Генерал Матейченков.

— А если бумагу потребуют?

— Не потребуют.

* * *

После допроса Верховный шейх перешел в свой кабинет. Там ему лучше всего думалось, а надо было срочно определить важную вещь: как лучше всего привести в исполнение приговор Аллаха над мерзавцем, по вине которого погибла Элен, чудный поздний цветок, неожиданно украсивший его суровую жизнь. Он не хотел ее отпускать, сердце предчувствовало: быть беде. Но она, упорная и отчаянная девчонка, настояла на своем.

«Я должна рассчитаться с русскими, — жарко шептала она по ночам. — Больше такого случая может и не быть». И ведь уломала его! Как говорится, ночная кукушка всех перекукует.

Не включая бегущую ленту, он бродил по своему огромному кабинету, бродил до полного изнеможения, чтобы хоть как-то утихомирить жгучую боль, вызванную внезапной и столь жгучей потерей. Эта боль еще усугублялась тем, что он — в силу своего высокого, даже исключительного положения не мог ни с кем ею поделиться: у высшего имама, духовного лидера всего необозримого мусульманского мира, не должно было быть никаких слабостей, никаких особых привязанностей, кроме главной и единственной привязанности — к единственному и предвечному Творцу, великому Создателю всего сущего.

Он бродил, не разрешая себе присесть даже на минутку, разглядывал сияющие экраны с бегущей по ним информацией, сопоставлял таблицы, прикидывал в уме различные варианты развития событий в той или иной части света, в той или другой стране. Почувствовав, что силы его покидают, он добрался до одинокой пальмы — священное дерево, подарок правоверных из Аравии — и опустился на скромную скамью.

В горле пересохло. Тон вспомнил о кофе и дал сигнал сервороботу.

— Четыре чашки! — произнес он в мембрану вызова.

Когда тележка подкатила к нему с четырьмя дымящимися чашками на ней, он выставил рядом на скамейку все четыре и жестом отослал тележку прочь. Роботу очень хотелось спросить, зачем одному человеку четыре чашки, однако он был запрограммирован так, чтобы не задавать своим создателям лишних вопросов, и он молча удалился.

Ароматный чудодейственный напиток на этот раз не утолил жажды, а только еще больше разжег ее.

— Еще кофе в кабинет! — затребовал по радиосвязи Верховный шейх.

Робот откликнулся:

— Заказ невыполним.

Новое дело: бунт на корабле! До сих пор взбунтовавшихся роботов он встречал только на страницах научно-фантастических романов, но здесь речь шла о продукции, пусть и экслюзивной, японских технологов.

— Что это значит? — спросил он строго.

— Кончились молотые зерна кофе, — проскрипела мембрана. — А к ручной мельнице допускаешься только ты. Что принести взамен?

— Ладно, ничего не надо. Отдыхай, — бросил шейх в переговорную мембрану и отключил радиосвязь. С некоторого времени туповатый робот, хотя услужливый и исполнительный, раздражал его.

Елена… Элен… Он повторял это имя на тысячу ладов, но не вслух, а только про себя, мысленно. Он понимал, что произнесенное слово материализуется, и не приведи господь, если из его уст его услышат недруги…

Он встал и медленно побрел к выходу.

Теперь мысли его перекинулись на того, кого он считал главной причиной гибели Елены.

Этот чертов недоносок Магомет-Расул! Если бы он честно выполнял свои обязанности, если бы поехал с Еленой на акцию, она наверняка осталась бы цела и невредима.

Безусловно, он заслуживает смерти. Так решил шариатский суд, — в его лице. Остается привести его в исполнение.

Да, а что, кстати, поделывает приговоренный?

Он подошел к экрану внутреннего обзора и набрал на пульте номер комнаты своего гостя.

В каждой из комнат для гостей датчик обзора был расположен в одной из головок винта, которым панель дневного света крепилась к стене; ясно, что найти этот датчик, диаметром с маковое зернышко, не сумел бы ни один из постояльцев.

Верховный шейх с угрюмой усмешкой наблюдал, как его ненавистный гость мечется по комнате, переставляя стол и стулья, обстукивая стены, даже зачем-то заглядывая под кровать, разбрасывая подушки из пенопласта и разглядывая на свет жесткое солдатское одеяло.

— Ищи, ищи, неверная собака… — пробормотал он, не отрываясь глядя на экран, пока неутомимый гость метался по комнате.

Наконец, убедившись, что за ним никто не подсматривает, Магомет-Расул присел к столу, утопив лицо в ладонях…

Верховный отключил экран. Он уже не видел, как региональный шейх, подойдя к двери, тщательно закрыл ее на длинную задвижку, и затем завалился в койку, как был в обуви.

* * *

…Дело о перестрелке на площади во время митинга генерал Матейченков самолично довел до конца. Ему удалось доказать, что зачинщиками беспорядков не были бойцы ОМОНА, на которых усиленно пытались спихнуть вину некоторые из местных деятелей.

Во время митинга генерала Семенова собирались похитить его недруги: им удалось выяснить, что Семенов собирается выступить на митинге. Однако в последний момент Владимира Семенова предупредили — кстати, из штаба Станислава Дерева — о существующем заговоре, и Семенов успел укрыться в здании, близ которого находился вместе с небольшой охраной.

Жизнь его, однако, была в опасности, и если бы не решительные действия генерала Матейченкова, дело могло кончиться печально…

Матейченков сам руководил операцией.

Он вышел, чтобы ехать к зданию налоговой полиции. На ступеньках перед ним сидел давешний паренек-черкес, которого он допрашивал.

— Что сидишь? — удивился генерал.

— Вас жду.

— Зачем?

— Еще кое-что вспомнил.

— Вернулся бы и рассказал.

— Вот он не пускает, — кивнул черкес на вооруженного охранника.

— Ну, говори быстренько, что там?

— Тот, который начал стрелять первым…

— Ну!?

— Он тоже в здании налоговой полиции.

— С чего ты взял?

— Он крикнул своим, что бежит туда, чтобы самому участвовать в захвате Владимира Семенова.

— Ты узнаешь стрелявшего?

— Узнаю.

— Но он же был в маске!

— Ну и что? В лицо не узнаю, но узнаю по руке. У него на пальце правой руки перстень с огромным камнем, когда он нажимал на курок, камень блеснул на солнце…

— Да ты просто клад. Живо, со мной в машину! — распорядился Матейченков, бегом направляясь к газику.

Зачинщика в конечном счете нашли и предали суду, но это уже совсем другая история… Кстати сказать, решающую роль в поимке провокатора сыграл старинный перстень на пальце, который безошибочно опознал парень-черкес, давший показания.

Кровопролитие на площади не возымело, к счастью, продолжения. Хрупкое равновесие покачнулось, но в тот раз устояло.

* * *

Теперь Верховному шейху оставалось придумать, как осуществить вердикт, вынесенный шариатским судом — иначе он его даже в мыслях не именовал, — и уничтожить зловредного имама, по чьей вине погибла Елена, его тайная подруга, белокурая Элен.

Можно было, конечно, поручить это дело любому башибузуку из своей личной челяди. Каждый бы запросто справился с этой, в сущности, несложной задачей, да еще с приличным вознаграждением.

Проблема заключалась в другом.

Весть о гибели имама неизбежно распространится по всему мусульманскому миру. Начнется выяснение и обсуждение причин: кто или что повинно в его смерти? Предположим, слуга так хорошо сделает свое дело, что, как говорится, комар носу не подточит.

Да, в этом можно даже не сомневаться: любой верный янычар свое дело знает.

Но как этот самый янычар будет хранить и сберегать свою тайну?.. Не даст ли невольно сам Верховный шейх своему слуге средство для шантажа?.. И потом, врагов и завистников у могущественного шейха немало, и любой будет рад выложить большую сумму для того, чтобы заполучить дискредитирующую информацию — оружие против Верховного.

Ладно. Положим, этого янычара можно будет потом, после выполнения задания, убрать. Но ведь тогда той самой информацией будет обладать тот или те, кто уберет предыдущего. И так далее… Получается то, что его приятель, духовный имам Афганистана, склонный к философии, называл термином «дурная бесконечность». Значит, и этот путь не годился.

Верховный в раздумье пробежался по клавишам экрана внутреннего обзора подземного дворца. Большинство тех, кто проживал здесь, временно или постоянно, уже спало. Изредка только по бесконечным коридорам бродили примитивные роботы-уборщики, тщательно и педантично выполняя свою нехитрую работу.

Итак, вариант того, чтобы поручить кому-либо «грязную работу», к сожалению, придется отвергнуть. Остается последняя возможность — сделать эту работу самому… Не хотелось этого делать, видит Аллах, но другой возможности нет.

Чем действовать?

Он подошел к стене, где висело холодное оружие. Турецкие ятаганы, татарские кривые мечи с серебряной инкрустацией, именное оружие русских казаков, дамасские клинки, которые, даже если изогнуть их пополам, выпрямляются в исходное положение, ножи южноамериканских индейцев, кубинские мачете, способные налету разрубить пополам листок папиросной бумаги… Хорошее оружие, даром что зовут его холодным… Но у него, у всех без исключения сабель и клинков, есть один, увы, неустранимый недостаток: любой из н6их проливает кровь. А это крайне нежелательно. Нежелательно по двум причинам. Первая — это то, что любой кинжал, любая сабля проливает кровь; а Коран недвусмысленно требует, чтобы правоверный не проливал кровь единоверца. Есть и вторая причина, куда более существенная — использование клинка неминуемо оставит следы, к которым сможет прицепиться любое следствие, даже положительно к нему настроенное: пятна крови, отпечатки пальцев и так далее.

Нет, и холодное оружие не годится.

Но и огнестрельное оружие не годится — по тем же самым причинам. Что же тогда остается?

Он осмотрел свои сильные волосатые руки, словно в первый раз их видел. Да он бы мог запросто ему голову свернуть как цыпленку, этому негодяю. Скрутить так, чтобы хрустнули позвонки… Нет, и так не годится — все равно остается след.

Верховный глубоко задумался. Решение пришло неожиданно, и он улыбнулся своим волчьим оскалом. Затем подошел к секретеру, открыл его и выбрал из груды перчаток пару тонких прорезиненных.

Нащупал в кармане длинный ключ, похожий на железнодорожный.

Посмотрел на часы — половина четвертого ночи: самое подходящее время для задуманного, лучше не найти.

И он вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собою массивную дверь, которач тихонько защелкнулась.

* * *

Республика жила напряженно, и Валентин Власов, временный ее руководитель, каждые два часа докладывал оперативную и прочую обстановку лично новому премьер министру правительства Владимиру Владимировичу Путину.

Не были исключением и выходные дни — он звонил Путину по прямому телефону домой либо на дачу. Иногда приходилось это делать и среди ночи.

После перестрелки на главной площади Черкесска новый премьер-министр срочно вызвал в Москву Валентина Власова и Владимира Семенова.

В обсуждении ситуации, сложившейся в КЧР, снова, как и в прошлый раз, участвовал глава кремлевской администрации Александр Волошин. Снова — бесконечные варианты, каждый из которых ведет в тупик…

Семенов, по сути избранный президентом республики, занял жесткую позицию. Он заявил, что все разумные сроки, отведенные для ожидания неизвестно чего, прошли. Терпение карачаевцев на пределе, дальнейшие проволочки ни к чему хорошему не приведут, и пора ему, Владимиру Семенову, вступать в должность, по всем законам божеским и человеческим.

Этот разговор, напомним, происходил задолго до того, как Семенов, терпение которого лопнуло, своей волей назначил дату собственной инаугурации.

В то же время небезызвестный Борис Акбашев, отдельно приглашенный в Москву, от имени черкесов и абазинцев потребовал немедленно приступить, как того требуют представляемые им народности, к срочному разделу республики, «разводу постылых друг другу супругов»…

Никто никого не слушал, никто никого не понимал, вернее, не хотел понимать. Как сказано у знаменитого русского классика, «глухой глухого звал к суду судьи глухого»… Так писал не кто-нибудь, а сам Александр Сергеевич Пушкин.

И все возвратилось на круги своя, и приглашенные возвратились в Черкесск, и отчаявшийся Власов снова и снова звонил в Москву, новому премьер-министру Владимиру Путину…

* * *

Однажды, проходя по одному из дальних коридоров Дома правительства, Матейченков обратил внимание на не замеченную прежде бумажку с надписью «библиотека», прикрепленную кнопками к двери. Надпись была сделана от руки.

Читать, конечно, было некогда, но взыграло любопытство, и генерал постучал в дверь…

К его удивлению, библиотека оказалась открытой. Худощавая женщина неопределенного возраста в больших роговых очках и синем рабочем халате сидела за стойкой.

Матейченков вежливо поздоровался, поинтересовался, открыта ли библиотека.

— Открыта, как видите. Только читать стали совсем мало, — пожаловалась библиотекарша.

— Да, не время для чтения.

Генерал оглядел небольшую комнату. Книг на полках было небогато, но стояли они ровненько, в линеечку, и пыли на них его острый взгляд не углядел. Видно, женщина знала и любила свое дело.

— У вас нет помощников?

— Я сама справляюсь.

— Мало работы?

— Вы первый посетитель за неделю!

— Хорошо содержите книги.

— Стараемся. Фонд, правда, не пополняется — денег пока нет. Но те книги, что остались, бережем. Есть у нас переплетный мастер, старенький, он все работы делает бесплатно. Так и живем, — улыбнулась женщина.

— К вам можно записаться?

— Вы сотрудник Дома правительства? — спросила библиотекарша. — Что-то я вас не припомню.

— Нет.

— Приезжий?

— Да.

— Чтобы записаться в библиотеку, — сказала женщина строго, — нужна постоянная прописка в Черкесске…Вы здесь надолго?

— Думаю, да.

— Тогда я вам посоветую обратиться в местное отделение милиции.

— Зачем в милицию? — удивился Матейченков.

— Возможно, там вам разрешат регистрацию. Это временная прописка, — пояснила библиотекарша.

— Ясно.

— У вас ведь нет регистрации?

— Нет, — чистосердечно признался Матейченков.

— Ну, вот видите. И приехали, небось, не сегодня.

— Не сегодня.

— Тогда рекомендую пойти в милицию, не откладывая. У нас сейчас, с некоторых пор, такие строгости пошли — не дай бог.

— С каких это пор?

— С тех пор, как к нам из Москвы приехал один генерал, порядок наводить. Не слышали?

— Нет.

— Его сам Ельцин прислал. Говорят, человек справедливый и спокойный, но ужасно строгий. Его все как огня боятся.

— Ладно, воспользуюсь вашим советом. Извините за беспокойство. — произнес Матейченков и повернулся, чтобы уйти.

— Погодите, — остановила его женщина, когда генерал уже взялся за ручку двери.

— Да?

— Что вы хотели почитать?

Матейченков пожал плечами:

— Не знаю.

— Можете поискать что-нибудь на полках.

— Может быть, в другой раз. После регистрации…

— Смотрите. Смотрите, не стесняйтесь.

— Спасибо. Если что-нибудь подыщу, я залог оставлю, — Матейченков захотел снять часы, но вовремя вспомнил, что подарил их свидетелю-черкесу, а новые купить не успел.

К счастью, библиотекарша его остановила:

— Что вы, что вы! Я вам верю. Да кому нужны книги в наше время? Вот помню, в мое время, лет двадцать назад…

Не вслушиваясь в ее поток сознания, Матейченков отошел к стеллажам. Книги были расставлены не по алфавиту, а по жанрам: фантастика, детектив, военные приключения и так далее. Была и полка с многозначительной табличкой «Любовь».

— Заговорила я вас, наверно, товарищ, — донеслось до Матейченкова. — Вас, наверно, приключенческая литература интересует?

— Спасибо, — на всякий случай откликнулся он.

— Приключения вон там, где вы стоите, на нижней полке…

Матейченков заинтересовался толстой книгой, любовно переплетенной мастером в коленкор. Он вытащил ее, прочел на обложке: «Православный календарь».

Книга была старинная, с ятями. Бумага пожелтела от времени и была захватана многочисленными читателями. Он полистал книгу, вдыхая запах слежавшейся пыли.

— Что-то отобрали?

— Да.

— «Православный календарь»? — удивилась библиотекарша.

— Он самый.

— Где вы его нашли?

— Я не искал, он сам ко мне пришел, — пошутил генерал.

— Странно…

— Что же тут странного?

— Мы его давно списали. И книга подлежала уничтожению.

— Грех такую книгу уничтожать.

— И я так считаю.

— А в чем дело?

— Так распорядился Хубиев… Вы извините, вам, как приезжему, эта фамилия, наверно, ничего не говорит… В общем, был у нас такой правитель. Он пришел к власти еще во времена присной памяти Леонида Ильича Брежнева. А тогда велась на всех уровнях борьба с религиозным дурманом. Наш Хубиев хотел быть большим католиком, чем сам папа, и специальным циркуляром повелел все книги, связанные с религией, уничтожить.

— Уничтожить?

— Представьте себе. Не взять под замок, не сдать в спецхран до лучших времен, а пустить под нож.

— Круто.

— К нему депутация наших учителей и писателей ходила, пытались доказать, что это недопустимо. Что среди религиозных есть книги огромной ценности.

— Не доказали?

Она махнула рукой:

— Куда там. Хубиев только расхохотался в ответ и произнес… Мне один знакомый адыгейский поэт рассказывал, он был в той депутации… Нет, вы только подумайте, он им сказал: «Вы вот все время жалуетесь, что бумаги для книг и тетрадей не хватает. Бумагу делают из макулатуры. Порубаем на капусту эти вредные книги — вот вам и бумага появится!..

— Невежественный человек.

— Нет, вы только подумайте! Бумага появится! — Женщина возмущалась так, словно все это произошло вчера, а не бог знает сколько лет назад.

— Значит, «Календарь» спасся чудом?

— Можно сказать и так. Между прочим, если бы эту книгу обнаружили тогда во время ревизии, а их было несколько, то я бы крупно могла схлопотать.

— Уволили бы?

— Ну, это само собой. Хубиев был беспощаден, если ему где-нибудь чудился дух крамолы. Голову бы мне, может, и не отрубили, но какой-то срок припаяли запросто.

— А книгу эту хоть берут?

— Увы и ах! Нет желающих.

— Вот это зря.

— Я могу вам формуляр на эту книжку показать — он девственно чистый, как снежная вершина Эльбруса. Вы первый на моей памяти, кто ею заинтересовался.

— Мне показалось, книга любопытная.

— Все в прошлом… Все теперь стало другим. И время другое, и народ другой.

Из окна донесся глухой гул митингующей толпы, который как бы подтверждал ее слова. За время пребывания Матейченкова в библиотеке он повторился несколько раз.

— Все время этот шум, — пожаловалась библиотекарша. — Я уж и окно задраила, и бумагой все щели заклеила — ничего не помогает. В такую жарищу хочется окно распахнуть, но об этом не может быть и речи. Когда это только кончится.

— Никто не знает.

— А знаете что? Эту книгу можете забрать, — сказала вдруг библиотекарша.

— Почитать?

— Нет, насовсем.

— Слишком дорогой подарок…

— Да бросьте вы. Книга все равно списана — это раз. И читатели ею не интересуются — это два.

— Что ж, спасибо, — произнес Матейченков и взял книгу под мышку.

— Есть у меня и еще одно соображение… — библиотекарша понизила голос.

— Любопытно.

— А вдруг вернутся прежние времена? Не приведи господь, конечно. Но ведь все может быть, разве не так?

— История повторяется только в виде фарса.

— Не скажите. Вон тот же Владимир Хубиев, которого я упоминала, снова пробовал баллотироваться в президенты.

— Но он же с треском провалился, — не выдержал Матейченков.

— Это ничего не значит, — вздохнула женщина. — Сегодня провалился, а завтра опять на коне.

— Да с чего вы взяли?

— Говорят, московское руководство его поддерживает, — все тем же негромким голосом, словно боясь подслушивания, сообщила она.

— И что?

— Москва может поставить, кого захочет.

— Но сейчас же свободные выборы! Сам народ выбирает себе президента.

— Вы наивный человек! Ладно, окончим этот разговор. И, пожалуйста, не приносите мне эту книгу обратно.

…Перед сном, когда только что купленные в местном универмаге часы показывали половину четвертого ночи, генерал попробовал полистать подаренную книгу.

Старинный шрифт читался с трудом, затрудняло чтение и то, что некоторые слова были тщательно подчеркнуты, а другие — старательно взяты в рамочку. Но книга показалась ему очень любопытной, и генерал порадовался счастливому приобретению.

* * *

Верховный шейх шаг по коридорам мягким кошачьим шагом, словно крадучись. Ему никто не попадался — люди давно спали, а роботы закончили сеанс уборки. Пол мягко посверкивал в свете ночных панелей, горящих в полнакала. Никем не встреченный, спустился на лифте на нужный этаж. Приятная тяжесть универсального ключа оттягивала карман.

Вот и нужная комната.

Он постоял перед дверью несколько мгновений, огляделся. Ни души. Подергал тихонько дверь — она была заперта. «Предусмотрительный, сволочь», — подумал Верховный шейх и достал свой ключ.

Здесь нужно сказать, что все гостевые номера в подземном дворце и могли по желанию постояльцев запираться. Это имело определенный смысл, потому что в запертую комнату не мог проникнуть. Никто — кроме Верховного шейха: у него имелся для подобных случаев универсальный ключ, на манер железнодорожного. Каждый знает, что в железнодорожном вагоне пассажир может закрыться в купе на засов. Нежелательный гость туда не проникнет, а вот проводник, если ему это необходимо, запросто откроет дверь в купе.

Замок был превосходно связан, и потому ключ повернулся мягко, издав еле слышный щелчок.

Верховный шейх тщательно натянул перчатки, перед тем, как вставить ключ в скважину. Сделав отверстие пошире, он скользнул в комнату, тихонько прикрыв за собой дверь.

* * *

В город Черкесск незаметно и как-то по будничному пришла осень. Сначала потихоньку, робко, пугливо оглядываясь, по листику окрашивая деревья в желтый цвет — цвет печали и измены, как утверждают профессиональные гадалки.

Но вскоре осень стала смелой, даже наглой, и само солнце заставила подниматься пониже. Трудолюбиво притаскивала с Приэльбрусья облака и столь же трудолюбиво, до капельки выжимала их над Черкесском. Или вдруг, невесть на что рассердившись, поднимала на улицах несусветный ветер, почем зря гоняя мусор и вороша опавшие листья, словно искала среди них спрятанное сокровище.

Трясясь в газике на одну из дальних баз вновь прибывшего отряда ОМОНА, Матейченков вдруг припомнил стихи об осени, запомнившиеся с далекого детства:

Был зеленый язык с полуслова понятен.

Отчего же в разбеге аллей

Беспокоит мне душу тревожен, невнятен,

Надрывающий шум тополей?

Это осень прокралась доверчивой дверью:

Буду тихой и впредь, вот те крест!

Обманула, прикинулась, втерлась в доверье,

Все, придя, полонила окрест.

О, осеннего мира холодное море,

С сердцем спаянная земля!

И застыли в предчувствии снежного горя

Тополя, тополя, тополя…

Матейченков взял с собою «Православный календарь» и попробовал было читать на ходу, но из этого ничего не получилось. Читать при такой тряске — только глаза портить.

Тем более, голова была полна другим. Накануне он инспектировал часть внутренних войск, которую по согласованию с ним прислал главком Овчинников. В части Матейченков обнаружил ряд существенных недочетов, и теперь ему придется исправлять их на ходу самому.

Пока он трясся в газике, ему припомнился долгий разговор с генерал-полковником Овчинниковым, который произошел за несколько дней до вылета Матейченкова на Северный Кавказ.

— Вячеслав Викторович, — сказал Матейченков, — ты профессионал своего дела…

— Надеюсь.

— Как определить в нескольких словах роль и назначение внутренних войск? Чем они отличаются от всех прочих?

— Вопрос совсем не такой простой, как кажется на первый взгляд. Тут ведь что самое печальное? Узковедомственный подход к делу, — сам себе ответил Овчинников. — К счастью, мы имеем соответствующий правовой акт.

— О внутренних войсках МВД РФ?

— Ну да. Он дает перечисление основных задач, которые должны решать части оперативного назначения: блокирование районов чрезвычайного положения, пресечение вооруженных столкновений, изъятие оружия у населения…

— Разъединение противоборствующих сторон, разоружение незаконных вооруженных формирований и так далее. Думаю, именно этим мне придется заниматься в Карачаево-Черкесии, — закончил генерал Матейченков.

— Вот этим перечислением и определяется сущность внутренних войск. Извини, но короче не скажешь.

— Скажу тебе честно, я ведь чего больше всего опасаюсь? Будут у меня, кроме твоих, и армейские части, и ФСБ, и, возможно, МЧС… Как обеспечить их тесное взаимодействие?

— Это, пожалуй, главное. У нас ведь застарелая болезнь — каждый привык тащить одеяло на себя.

— Какова сейчас численность внутренних войск?

— Порядка 200 тысяч.

— Солидно.

— И ты, Брут! — улыбнулся Овчинников.

— А что?

— А то, что меня постоянно упрекают: такая внушительная армия — да с ней можно раздавить все бандформирования на территории России.

— А разве нет? — поддел Матейченков.

— Ты забываешь, что мы обязаны охранять ряд важных правительственных объектов, — загорячился Овчинников. — Сюда входят и ядерные комплексы, и специальные грузы, и так далее. Там постоянно заняты большинство моих ребят.

— А что скажешь о Чечне и Дагестане?

— Мне пришлось там солоней, чем другим. Во-первых, мы все время прикрывали административную границу с Чечней.

— СМИ тебя здорово клевали.

— И по большей части несправедливо. Но эту часть вынесем за скобки, — помрачнел Овчинников. — Далее, когда чеченские боевики вторглись в Дагестан, мы столкнулись не с бандитскими формированиями, а с частями вполне современной армии — и по боевой выучке, и по современному вооружению.

— Плюс помощь заграницы.

— Ну да. По-моему, главное — это взаимодействие милиции и армии. В этом залог успеха.

— Я тоже так думаю.

— Знаешь, во время вторжения чеченских сепаратистов в Дагестан нам пришлось хлебнуть лиха!

— Много было боевиков?

— Главная группировка составляла более четырех тысяч человек. Добавь сюда 20 единиц бронетехники, 140 орудий и минометов.

Матейченков присвистнул:

— Тут без армии не обойтись.

— Конечно. Но главное, повторяю — взаимодействие частей. Мы приобрели там неплохой боевой опыт, но достался он, поверь, дорогой ценой.

— Удалось его использовать?

— Да, когда мы ворвались непосредственно в Чечню на плечах самих боевиков.

— Ну, а в Чечне?

— Ты ведь не туда собираешься?

— Линии судьбы неисповедимы. А вообще-то мне намекнули, что Чечня не исключена.

— Противник коварен и хитер, и вооружен до зубов, и подпитывается все время зарубежьем. Но ведь мы воюем не против народа, а за народ. Поэтому я верю в конечную победу, что бы там ни было. Да, учти еще одну важную вещь: мусульманские воины — фанатики. Согласно их религии, тот, кто погибнет в бою против неверных, прямиком попадает на небо.

Матейченков прочел:

Блаженны падшие в сраженье:

Они теперь вошли в Эдем

И потонули в наслажденье,

Не отравляемом ничем.

— Это что? — спросил Овчинников.

— Коран.

— Во-во: блаженны падшие в сраженье. Ну, а плюс ко всем этим прелестям в Чечне тон сейчас задают ваххабиты.

— Фанатики.

— Они опасны вдвойне.

— Камикадзе?

— И это тоже имеет место.

Этот разговор и припомнил генерал Матейченков, когда размышлял, о чем будет говорить в следующий раз с руководством соединения внутренних войск.

* * *

Магомет-Расул долго ворочался в койке, не в силах уснуть. Он крутился так и этак, мял упругую подушку, словно самого ненавистного врага.

Сон не приходил.

Может, разуться? Сразу нужно было это сделать! Он со стоном поднялся, сел на койке, сбросил сапоги и носки. Ночная панель горела чуть-чуть, заполняя комнату мерцающим светом, похожим на лунный.

Пошевелил пальцами ног, почесал волосатую грудь. Встал, напился тепловатой воды из графина. Вроде и разговор с Верховным закончился благополучно, в том смысле, что он вышел из его кабинета живым и невредимым, хотя уже и не надеялся на лучшее. Теперь только бы до дому добраться, а такм родные горы прикроют его. Суд Аллаха?.. Но он уж как-нибудь сумеет договориться с ним, отмолить свои грехи. То, что Рукайтис-Дрожжина погибла — трагическая случайность, а его вины здесь ни капельки нет: ну что могло измениться, если бы он вместе с ней поехал на задание? Да ничего. Уж не говоря о том, что сама Елена была категорически против того, чтобы он сел с ней в машину. Правда, Верховному ничего не докажешь: он стоит на своем, и точка. Но завтра на рассвете он улетает.

И хотя у Верховного муллы руки длинные, но дома, в горах, можно будет предпринять какие-то определенные меры предосторожности…

Он почти успокоился и начал было засыпать, но вспомнил взгляд Верховного, обращенный на него и пылающий какой-то первобытной ненавистью, и сон мгновенно слетел с него.

Не дал ничего и метод подсчитывания овец, прыгающих через плетень. Он считал их и до трех, и до половины четвертого, но сон обходил его, как говорится, седьмой верстой. Наконец, отчаявшись заснуть в эту ночь, он лежал неподвижно с широко раскрытыми глазами, вперив взгляд в прямоугольник двери.

Освещение в комнате снизилось до минимального. Можно было встать и вовсе выключить последнюю едва мерцающую панель, но не было никаких сил подняться. К тому же он боялся спугнуть едва-едва приноравливающийся к нему долгожданный трепетный сон.

Неожиданно прямоугольник двери начал медленно и беззвучно отворяться. Может, он спит уже и действие происходит во сне?.. Магомет-Расул даже ущипнул себя за руку, но дверь продолжала беззвучно отворяться. Хотел закричать — но горло не могло издать ни единого звука, только какое-то змеиное шипение.

На пороге комнаты показалась безмолвная фигура, и истерзанному бессонницей шейху почудилось, что это… фигура самого Верховного. Да, эту высокую, величавую, чуть сутуловатую фигуру с широкими плечами он узнал бы из тысячи.

Вошедший прикрыл за собой двери — тихонько щелкнул язычок — и неспеша приблизился к койке, на которой лежал Магомет-Расул.

Да, это вошел Верховный.

— Ну, как ты, готов в путь? — спросил он.

— Г…готов… Я еще с вечера сложился… — ответил мулла, у которого зуб на зуб не попадал.

— Смотри, потому что это путь в один конец. Возврата не будет, — негромко произнес ночной гость.

— Я… н…ничего не з…забыл, — пробормотал шейх, который все еще ничего не понимал.

— Тем лучше, — решил ночной гость и присел на его ноги.

— Пусти… Больно… — прохрипел шейх.

— Ничего. Это последняя боль в твоей жизни.

— Смилуйся ради Аллаха!..

— Вот так, я думаю, умоляла моя голубка, когда к ней подступила смерть, — сказал Верховный. По всей видимости, он не спешил с какими-либо действиями, и Магомет-Расул понемногу успокоился: быть может, ночной его гость просто поговорить с ним перед отлетом, выбрав для этого столь экзотический способ общения; а смутные угрозы и малопонятные слова — просто его склонность к мелодраматическим эффектам, которой Верховный всегда отличался.

Сонливость окончательно слетела с гостя, и он, еле сдерживая стон, внимательно посмотрел на Верховного: ни холодного, ни горячего оружия при нем не было, он окончательно успокоился. Только ноги невыносимо ныли под непомерной тяжестью большого и костистого тела. Но Магомет-Расул решил, что чем терпеливее он будет, тем быстрее ночной гость удалится во-свояси.

Последний, однако, уходить не собирался.

Он снова велел подробнейшим образом повторить — до мельчайших деталей! — версию гибели Рукайтис прямо на огневом рубеже, версию, которую изложил ему «крот» из черкесских органов милиции, тощий мент, получавший от Магомета-Расула деньги за каждый бит информации.

— Святейший! — не выдержав, взмолился наконец приезжий. — Встань, умоляю тебя, ты ноги мне раздавишь.

— Скорее я тебе глотку раздавлю! — как-то по-будничному просто произнес Верховный и неожиданно повалился всей тяжестью на приезжего.

Ввиду внезапности нападения мулла ничего не успел предпринять, только судорожно дергаясь. Верховный, все время оставаясь в перчатках, между тем выдернул из-под головы своего гостя подушку и, наложив на лицо, принялся душить.

Отчаяние удесятерило силы шейха. Он извивался вьюном под тяжестью навалившейся на него туши, хватая воздух разинутым ртом. Изо рта его вырвался какой-то звериный вопль.

— Покричи, покричи, легче будет, — проговорил Святейший и изо всех сил налег на подушку.

Через несколько мгновений тело перестало дергаться.

— Спи с миром, — произнес Верховный и с минуту постоял над распростертым телом. Затем водрузил подушку на первоначальное место, не снимая перчаток, придал голове более естественное положение и не спеша удалился из комнаты, снова ее заперев своим универсальным ключом.

Затем пошел прочь, никем не замеченный.

* * *

Между тем, в КЧР, судя по всему, приближался пик напряженности.

На последнем митинге в Черкесске выступил Владимир Семенов — в прошлый раз противники ему выступить не дали, спровоцировав беспорядки со стрельбой.

На этот раз выступление состоялось.

Семенов при всем честном народе объявил с трибуны, что вскоре проведет свою инаугурацию — торжественное введение в должность президента, и уже даже назначил для этого день.

— Когда? — раздались крики.

— Я об этом объявлю особо.

— Скажи сейчас!

— Нельзя. Возможны провокации, как на прошлом митинге.

— Мы защитим тебя, президент!

— Надеюсь.

— А где это произойдет?

— Об этом я тоже скажу позже.

— Мы в тебе не сомневаемся, президент!

— И не сомневайтесь: мое слово — кремень.

На следующий день Матейченков столкнулся с Семеновым носом к носу в коридоре Дома правительства. Матейченков шел, по обыкновению, один, Семенов — в сопровождении нескольких вооруженных охранников, рослых качков.

— Значит, принял решение? — спросил Матейченков после того, как они остановились и поздоровались.

— Принял. Оно мне дорого досталось, — признался Семенов. Он выглядел одновременно и возбужденным и подавленным.

— Меня пригласишь?

— Само собой. Но дату инаугурации, извини, назвать пока даже тебе не могу.

— Военная тайна?

— Вроде того.

— Я не в обиде. Но тогда на торжестве инаугурации сам за порядок отвечать будешь.

— Не серчай на меня, Иван Иванович, — чуть смущенно улыбнулся Владимир Семенов.

Охранники Семенова, чуть скучая, остановились, повинуясь его жесту, поодаль, ожидая конца разговора.

— Эх, рисковый я человек! — воскликнул вдруг Семенов, когда они уже собирались расстаться. — Так и быть, дам тебе зацепку, как генерал генералу. — Он оглянулся на охрану и понизил голос. — Я проведу инаугурацию в МОЙ ДЕНЬ, — последние слова Семенов многозначительно выделил.

Матейченков пожал плечами:

— Твой день, чей же еще?

— Ты не понял меня, полпред. А ты поглубже копни. — Семенов хотел еще что-то добавить, но тут его позвал запыхавшийся человек из избирательного штаба.

— Мой день, мой день… — бормотал Матейченков, пока шофер заводил машину. — Конечно, твой день. Ну, какие тут могут быть варианты?

Стояло начало сентября, детишки с самодельными сумками, изредка с портфелями, шли из школы, радостно щебеча, словно воробьи на ветках.

Мирная картина радовала глаз и говорила, что осталась еще, черт возьми, мирная, разумная жизнь со своими законами, которая умудряется существовать рядом с этими сумасшедшими митингами, стычками, исступленной борьбой и прочей неразберихой.

И в этом и его, Ивана Матейченкова, заслуга.

* * *

Утром, во время первого кофе, для которого Святейший собственноручно приготовил побольше молотых зерен, в кабинет заявился самолично комендант подземного дворца, который заявлялся утром в кабинет исключительно редко, только если произошло какое-нибудь ЧП.

— Чем порадуешь? — мельком бросил на него взгляд Верховный и сделал глоток бодрящего напитка.

— Ночью во дворец пришла смерть! — объявил комендант и почему-то стал навытяжку.

— Хочешь кофе?

— Никак нет!

— Ну, рассказывай, что у тебя за ЧП. Может, робот башмаком подавился? — предположил Верховный.

— Роботы в порядке. Умер гость, который на рассвете должен был быть доставлен к самолету.

Верховный поднял брови:

— Это кто же?

— Мулла Северо-Кавказского региона.

— Ах, этот? Отчего он умер?

Комендант развел руками:

— Непонятно. Видимо, разрыв сердца. Перед сном метался по кровати — одеяло и подушка смяты.

— Аллах его прибрал. Он сильно провинился перед всемогущим и всеведущим, — произнес Верховный, принимаясь за следующую чашку кофе.

— Прикажете назначить расследование? — спросил комендант.

— Зачем расследовать? — пожал плечами Святейший шейх. — У тебя есть какие-нибудь сомнения?

— Нет.

— И у меня их нет. А расследовать деяния Аллаха всемогущего нам не приходится, не так ли?

— Разумеется.

— Ну, что еще? — спросил Верховный, поскольку комендант мялся, переступая с ноги на ногу.

— Как быть с телом? Отправить грузом 200 в Минеральные воды?..

При словах «грузом 200» по лицу Святейшего пробежала судорога.

— Это лишнее, — произнес он. — Пусть похоронят здесь, на местном мусульманском кладбище, в отрогах Гиндукуша. Он все-таки был мусульманин, и умер он, что ни говори, мусульманином.

* * *

Случилось так, что книга, подаренная Матейченкову, увлекла генерала. Когда была возможность, он брал ее с собой. Если выдавалась свободная минутка — с увлечением читал. Это была для него, признаться, совершенно новая информация.

Поздним вечером вернулся он в свой номер. Сел к столу, раскрыл наугад книгу. «В мой день», — сказал Владимир Семенов. Стоп! А где, как не в православном календаре искать ответ на этот вопрос!? Карачаевцы считают его своим, но ведь Семенов — наполовину русский!

— Чай подать, товарищ генерал? — спросил сквозь дверь дежурный, осторожно постучав.

— Есть готовый?

— Да, только что заварили.

— Тащи.

— Есть тащить.

— И себя не забудь.

Матейченкову не хотелось возиться с электрочайником: он был весь во власти захватившей его идеи.

Сначала рассеянно полистал книгу, начиная с первых страниц. Дни различных святых… Сведения о великих подвижниках, о деятелях истории и тех выдающихся деятелях, которых церковь впоследствии канонизировала, причислив к лику святых… То, о чем он, к сожалению, и слыхом не слыхивал ни в школе, ни в высшем учебном заведении.

Перед ним проходил хоровод ныне мало употребляемых, а то и вовсе неизвестных ему имен, мелькали разные Агафоны, Аглаи, Анемподисты… Подробно объяснялось, какой святой и кому именно является покровителем. Где и когда совершил он свой подвиг за веру.

Перевернул с полсотни страниц и узнал, что святой Николай Угодник — покровитель моряков и рыбаков. Припомнилось, как когда-то, когда был в командировке на Байкале, один местный поэт прочитал ему стихи, где были строчки:

Култук — исправный работник,

Без роздыха дует, дюж.

Трудись, Никола Угодник,

Спаситель рыбацких душ!

…Что же такое култук? Да, ветер такой байкальский…Там существуют десятки ветров… Нет, так дело не пойдет, он и за всю ночь книгу не одолеет, на нее и годы могут уйти.

Нужна система. Танцевать надо от печки. Семенова зовут Владимир. Значит, с этого имени и начнем.

Таких дней в календаре, увы, оказалось слишком много. Имя Владимир на Руси было достаточно популярным, начиная с Владимира — Ясное Солнышко.

После глотка горячего, отдающего древесным дымком чая пришло внезапное озарение.

«Как это мне сразу в голову не пришло? Сейчас — начало сентября. Самое вероятное время инаугурации, намеченной Семеновым, — пожалуй, середина либо конец сентября. Значит, среди этих дней и необходимо порыться».

…Дежурный еще не раз приносил ему чай: персонал гостиницы любил Матейченкова. Когда он в последний раз доставил чай в металлическом подстаканнике и осторожно притворил за собой дверь, ему почудился за ней негромкий возглас генерала:

— Привет, сэр Исаак Ньютон!

Дежурный замер. Может, почудилось? Ведь генерал в номере один. Какой еще Исаак мог объявиться в комнате? Или, в самом деле, показалось? Решил было заглянуть в дверь, но передумал. Лезть начальству на глаза зазря — последнее дело.

Дежурный протопал по коридору в дежурку, на всякий случай снова поставил закопченный чайник на плиту. Пускай покипит, авось еще потребуется. Генерал чай уважает.

Матейченков лихорадочно перелистывал страницы календаря, проштудировал весь сентябрь. Ну не было на них ни одного Владимира, хотя бы самого завалящего, хоть убей!

Хотя, вот! Может быть это? Он впился глазами в текст: СЕМЕНОВ ДЕНЬ. Быть может, именно на этот день намекал Владимир Семенов, когда говорил о своем дне?

Вскоре Матейченков убедился методом исключения: да, именно так. Другой возможности просто не остается.

Матейченков не стал прыгать по номеру и кричать, подобно известному историческому примеру, «Ай да Иван, ай да молодец!», тем более, что в комнате как раз был дежурный, который принес чай. Он лишь дождался, когда последний выйдет, и вполголоса поприветствовал дух сэра Исаака Ньютона, который, безусловно, помог решить ему нехилую задачку со многими неизвестными.

Неизвестно почему, генерал был уверен, что решил задачу правильно.

* * *

Да, именно на 14 сентября, вопреки желанию федерального центра, Владимир Семенов тайно назначил свою торжественную инаугурацию. Подготовку к ней он развернул с большой помпой и одновременно основательностью.

Первоначальный замысел Семенова был — провести инаугурацию в Черкесске. Где же еще, как не в столице республики? Однако мэр города Станислав Дерев, ярый противник генерала Семенова, хотя, несмотря на все усилия, и не сумел узнать точной даты этого события, поступил просто. Он официально, через правоохранительные органы республики, довел до сведения Владимира Семенова, что не может поручиться за его безопасность.

В этом предупреждении угадывалась плохо скрытая угроза, и будущий президент отлично почувствовал ее. Его штаб предлагал различные варианты, но Семенов выбрал собственный: провести торжество в родном городе Усть-Джегуты, откуда был родом и где когда-то окончил школу с золотой медалью.

Это был достаточно крупный город с богатой историей, второй по величине в республике. Город весьма гордился своим именитым земляком.

Здесь-то, нужно отдать ему должное, организационный талант бывшего главкома сухопутных войск России проявился в полной силе, уж не говоря о возможностях.

Одних только приглашенных по списку было более 600 человек. В это число вошли все депутаты Народного собрания, члены республиканского правительства, главы городов и районов республики, правда, за исключением адыге-хаблюского и хабезского, где компактно проживают черкесы и адыги — те бы заведомо отказались.

Отказался также от приглашения временно исполняющий обязанности главы КЧР Валентин Власов.

До намеченного Семеновым мероприятия оставалось всего несколько сентябрьских ненастных дней.

* * *

…Кабинет огласился резким, дребезжащим звонком телефона, и Иван Матейченков, как всегда поспешно, снял трубку:

— Слушаю.

— У аппарата законно избранный президент Карачаево-Черкесской республики…

— Привет, Семенов.

— Теперь узнаешь меня, значит, по телефону?

— Как видишь.

— Приветствую тебя, Иван Иванович. И к черту официальность! Имею честь пригласить тебя на свою инаугурацию.

— Спасибо.

— Тебе первому открываю свою тайну.

— Давай.

— Торжество состоится…

— 14 сентября сего года, — столь же торжественным тоном закончил генерал Матейченков.

На той стороне провода воцарилось продолжительное молчание, нарушаемое только учащенным дыханием.

Наконец Семенов проговорил:

— Продали, мерзавцы.

мы о чем?

— Дату… Дату ведь не знал почти никто, только несколько самых верных человек из моего штаба. Я еще даже не определился, в каком месте проводить инаугурацию…Иван Иванович, прошу только об одном: скажи, кто?

— Что — кто?

— Кто тебе сообщил дату?

— Никто.

— Не хочешь говорить?

— Правду говорю — никто.

— Слово, небось, дал?

— Я сам тебя вычислил.

— Да брось ты — вычислил. Другим сказки рассказывай.

— Я не Арина Родионовна.

— Ладно, сам разберусь.

— Желаю удачи.

— И накажу примерно, чтоб другим неповадно было! — повысил голос Семенов.

— Успокойся, президент, — произнес Матейченков. — Говорю же, никто мне твою тайну не выдавал.

— Оно и видно.

— Я серьезно.

— Как же ты ее узнал?

— Это уже моя тайна.

— Ох, хитер урус… Выходит, никто тебе не сообщал дату моей инаугурации?

— Никто.

— Мистика…

— Слово офицера.

— Хорошо, оставим это. Короче, я имею честь пригласить тебя, генерал-полковник Матейченков, на мою торжественную инаугурацию. Когда она состоится — сам знаешь. А где — пока и сам не ведаю, когда решу — сообщу особо. Есть одна задумка…

— Черкесск — столица, — напомнил Матейченков.

— Неохота с молодцами Станислава Дерева связываться, будь он неладен.

— Вольному воля…

— Спасенному рай, — закончил Семенов.

— А за приглашение спасибо, генерал. Но вынужден его отклонить. По ряду причин.

— Будь здоров, — вздохнул Семенов и отключился.

* * *

Полный отчет о том, как прошла инаугурация первого в истории КЧР президента, Матейченков получил от своего вездесущего помощника Сергея Завитушного, который, конечно, присутствовал на торжестве.

— Какие у тебя впечатления, Сергеич? — спросил Матейченков, когда помощник явился к нему с отчетом. — Как прошли торжества?

— Здорово, — одним словом ответил обычно скупой на восторженные словесные оценки помощник.

— Беспорядки были?

— Так, мелочь.

— А по крупному?

— Обошлось без инцидентов.

— Ну и слава богу. Расскажи подробно про саму инау… инаугурацию. Тьфу, напридумывали словечек, сам черт ногу сломит.

— Одно скажу — молодец Семенов. Все у себя там, в Усть-Джегуты, выстроил красиво и торжественно.

— Давай с самого начала.

— Ну, начну с того, что Владимир Семенов, как тебе известно, достаточно популярен у нас в республике. Но там, в Усть-Джегуты, его буквально каждая собака знает, он там — чуть ли не национальный герой.

— Так.

— Нашли там для него огромный зал, побольше нашего депутатского, специально отремонтировали… Зал набился — яблоку негде упасть, уж не говоря о груше.

— Давай без шуточек.

— Приглашали шестьсот, прибыло больше восьмисот человек. Затем прозвучали оба государственных гимна.

— В каком порядке?

— Сначала гимн КЧР. Потом РФ.

можно и так.

— Потом на сцену через весь зал начали вносить знамена. Казалось, этому не будет конца.

— Какие знамена?

— Они были от каждого клана, каждого объединения и каждой политической партии.

— Не знаю точно, как насчет кланов, но партий здесь, по-моему, не меньше, чем в России, — заметил Матейченков.

— Больше, — уверенно произнес Завитушный. — А уж кланов — тьма-тьмущая.

— Интересно, сколько было знамен?

— Начал я было считать, потом со счета сбился, — честно признался Сергей Сергеевич.

— Генерал был в мундире?

— В штатском.

— Правильное решение.

— Но костюмчик тот еще, закачаешься. Думаю, не иначе, как от Версаче, прости за рифму.

— Ничего, летописцу это положено.

— Опять же при галстучке…

— С гардеробом ясно.

— Потом Владимир Семенов принес присягу, которая прозвучала очень торжественно. Меня чуть слеза не прошибла.

— Тебя прошибешь.

— Президент обещал твердо стоять на страже единства и целостности родной республики в составе Российской Федерации.

— Этого я и ждал от него, — кивнул Матейченков.

— Я записал слова присяги, — сказал Завитушный и протянул начальнику листок бумаги, вырванный из блокнота.

— Спасибо, потом почитаю обязательно, — Матейченков положил листок на стол. — Как было представлено духовенство?

— От имени православной церкви выступил отец Василий.

— Что говорил?

— От лица всех православных КЧР поздравил Семенова с избранием президентом, а в конце подчеркнул, что глас народа — глас божий…

— Не поспоришь.

— Но это не все. Далее отец Василий благословил первого нашего президента двумя самыми уважаемыми иконами — Спасителя и Богоматери. Да, кстати, Иван Иванович, чтобы не забыть. Я в перерыве пообщался с Семеновым…

— Каким образом?

— Он сам подошел ко мне. И очень чудной разговор у нас был… Он сказал, что у тебя есть какие-то сверхъестественные способности…

— Какие же?

— Вроде бы ты будущие события предсказывать можешь. Вроде предугадывать, когда что произойдет. Это он в шутку или всерьез?.. Скажи правду.

— Такими вещами не шутят.

— Иваныч, мы столько месяцев работаем вместе, а ты мне ни разу это не продемонстрировал…

— Повода не было.

Глаза помощника загорелись:

— Да я тебе поводов косой десяток найду. Скажи, пожалуйста, мне, например: когда произойдет…

— Погоди, брат, — поднял руку генерал, — такие вещи не делаются на ходу. Выберем подходящее время и место. Где-нибудь в духанчике, за стаканом вина или самой полезной в мире минеральной воды… А пока рассказывай, что там дальше было.

— Ну, кончилась торжественная часть. Владимир Семенов вышел на площадь, а там народу — прорва!

— 6 тысяч.

— Так ты сам все знаешь!

— Не все, но кое-что. Но оперативные сводки — дело сухое, а меня интересуют детали. Есть хорошая латинская пословица: дьявол таится в подробностях.

— Хорошая пословица. Народ был празднично одет, женщины — разряжены в пух и прах.

— Нашу знакомую не видел?

— Какую?

— Ну, с которой на митинге как-то познакомились.

— Не встретил, — улыбнулся Завитушный. — Думаю, ей и в Черкесске работы хватает.

— Пожалуй.

— Семенов выступил перед народом с речью…

— Вот это интересно.

— Говорил он откровенно. Хорошо говорил, без бумажки. О том, что враги республики сначала всячески старались сорвать выборы, потом хотели расколоть народ по национальному признаку. Однако Владимиру Семенову и его сторонникам удалось выстоять и победить.

— А как он закончил свою речь?

— Это мне врезалось в память. Он сказал: Я клянусь, что выстою, если со мной будет народ.

— Мне сообщили, что потом была пресс-конференция, где было много корреспондентов, в том числе иностранных.

— Была.

— Удалось тебе присутствовать на ней?

Вместо ответа Завитушный вытащил из кармана пестрый квадратик аудиокассеты и положил его перед Матейченковым.

— Молодчина, — произнес генерал и положил кассету на блокнотный листок. — отом внимательно послушаю, нужно подробный отчет для Москвы готовить… А ты пока расскажи, что там было главное, на этой пресс-конференции.

— Все было пристойно, провокаций не наблюдалось. Не буду упоминать теснотищу, а также падающие яблоки и груши. Владимир Семенов произнес вступительное слово. Очень искренне говорил. Честно сказал, что Москва была против инаугурации и всячески советовала отложить ее.

— До какого времени?

— Дождаться хотя бы приезда в республику премьер-министра Владимира Путина.

— Как же он объяснил, почему не дождался?

— Сказал, что медлить больше не мог, народ бы не понял его. Объяснил, что сразу после второго тура выборов, когда стало ясно, что Семенов блестяще победил, в Черкесск со всех сторон потянулись люди, которые голосовали за него. И эти потоки остановить нельзя было. Сделать это — все равно, что перекрыть реку плотиной. Сделаешь ее — получится наводнение.

— И здесь он прав, — задумчиво произнес Матейченков. — По оперативным сводкам, всего должно было прибыть со всех концов республики более пятидесяти тысяч избирателей.

— Ничего себе.

— Это и впрямь могло обернуться взрывом.

— Да, и еще он сказал, что нынешний день, 14 сентября — это его, Семенова день, благословенный богом, потому все у него в будущем должно получиться. Я толком не понял, почему это его день, и в перерыве спросил. А он ответил: Твой начальник в курсе, и объяснит тебе лучше, чем я сам. Растолкуешь, Иван Иванович?

— Позже.

— В том же духане?

— Ну да.

— Заметано.

— Что еще говорил Семенов на пресс-конференции?

— Что действует в полном соответствии с законом и обеими конституциями.

— Скажи, а был в его словах призыв к насилию?

— Нет, ни разу. Только к миру и согласию, — твердо ответил Сергей Сергеевич.

Матейченков что-то пометил в блокноте.

— Может, так оно и к лучшему, — заметил он и захлопнул блокнот.

* * *

Итак, Владимир Семенов совершил давно задуманную и выношенную, можно сказать, выстраданную акцию — торжественное введение в должность, во время которой был провозглашен действующим президентом Карачаево-Черкесской республики.

Не следует, однако, думать — и генералу Матейченкову это было известно лучше многих других — что все у Владимира Семенова прошло так уж гладко и без всякого противодействия. Его многочисленные противники не дремали.

Прежде всего, отчаянно рыл под него землю Станислав Дерев, который и не собирался складывать оружие. От великодушного приглашения его противника на собственную инаугурацию, где мог появиться шанс к их примирению, Станислав Дерев, наоборот, пришел в ярость.

Бывшие при этом люди впоследствии рассказывали, что, получив приглашение, Станислав Дерев смял его, затем бросил под ноги и принялся и ожесточенно топтать, приговаривая:

— Рано обрадовался, голубчик. Борьба еще не кончена, она только разгорается. Еще посмотрим, кто кого. Следующая очередь хода будет за мной…

Митинги в Черкесске не прекратились, хотя теперь, казалось бы, все основания для них иссякли. Наоборот, стараниями Станислава Дерева и его штаба, они велись теперь с удвоенной и утроенной энергией. И мэр города частенько выступал на них. Однажды, взобравшись все на ту же многострадальную цистерну, он во всеуслышание объявил:

— Владимир Семенов может устраивать какие угодно спектакли. Это его личное дело.

— Какие спектакли? — спросили из толпы.

— Любые. Даже с собственным стриптизом, если хочет. Хотя и не думаю, что это доставит зрителям удовольствие.

— Он прошел инаугурацию!

— Все равно он не займет у нас место президента в Доме правительства, — безапелляционно заявил мэр Черкесска.

Кто-то выкрикнул:

— Его духовенство благословило.

— Да хоть все на свете батюшки и матушки, — махнул рукой мэр. — Это дела не меняет.

— Эй, почему так говоришь, Станислав? — спросил старик с клюкой, расположившийся на привычном месте, рядом с трибуной. Видимо, это был сторонник Семенова — или стал таковым в последние дни.

— Я так считаю.

— Ты, что ли, помешаешь ему?

— Я.

— Хочешь сесть на его место?

— Это мое место.

— Эй, по силам ли дерево рубишь?

Толпа зашумела.

— Понимаешь, дедушка, — терпеливо объяснил Станислав Дерев. — На одном стуле два человека не уместятся.

— Этот стул вообще уже занят, — веским басом произнес кто-то из неспокойной толпы.

— Кто же его занял?

— Валентин Власов. Он у нас главный начальник, которого прислала Москва.

— Напоминаю всем, господа, — крикнул Станислав Дерев. — Власов у нас — человек временный. Исполняющий обязанности.

— До каких пор?

— А пока мы сами не наведем у себя порядок, пока не определимся со своим президентом.

— Семенова выбрали, — старик взмахнул клюкой. — Куда же еще дальше определяться?

— Выборы прошли с большими нарушениями, — продолжал Станислав Дерев, — и поэтому они недействительны.

— Ну, а ты тут при чем?

— После перевыборов я буду президентом.

— Опять за рыбу гроши! — воскликнул старик. — Когда ты угомонишься, Станислав? Ты не Дерев, а просто дуб!..

Последние его слова были покрыты хохотом толпы. Мэр хотел было ответить что-то резкое, но сдержался. Он хорошо знал, как опасно оскорбить старого человека, да еще публично.

* * *

Было и так, что штаб Семенова получил предупреждение: в день инаугурации в зале будет находиться бомба. Ее пронесет туда на своем теле камикадзе, смертник, сам определивший свою участь.

Когда о полученном предупреждении доложили Владимиру Семенову, тот бросил:

— Не бойся собаки, которая лает…

Его помощник заметил:

— Я догадываюсь, откуда ветер дует.

— Мэр?

— Он самый.

— В таком случае, я согласен, произнес Семенов, — пускай произойдет взрыв. Но при одном условии.

— Каком?

— Чтобы этим камикадзе был сам Станислав Дерев.

— Милости просим! — заключил помощник под улыбки присутствующих, хотя было вовсе не до смеха.

— Какие-то меры принять? — озабоченно спросил начальник безопасности. — Генералу Матейченкову сообщить? Силовикам нашим? Пусть с собаками придут…

— Никаких мер принимать не будем. — отрезал Владимир Семенов.

— Может, на входе гостей немного потрусим?

— Ни в коем случае.

* * *

Здесь самое время сказать, что историческому торжеству в Усть-Джегуте предшествовали важные события, в которых Владимир Семенов принимал важное участие. Не такой он был человек, чтобы важнейшее в жизни дело пустить на самотек.

Накануне назначенного им самому себе для инаугурации даты — 14 сентября он, стараясь это не афишировать, провел целую неделю в Москве, где вел важнейшие переговоры с федеральным руководством.

Переговоры шли ни шатко ни валко, сухой остаток был таков: да, президент РФ и его администрация поддерживают генерала Владимира Семенова как законно избранного главу КЧР. Однако сказать, когда он вступит в должность, они пока не могут, поскольку в республике слишком тревожная обстановка, и любые резкие движения могут вызвать обострение.

Семенов, как бывший военный человек прямой, после длительных и бесплодных встреч с центральным руководством решил созвать пресс-конференцию, чтобы высказать на ней все наболевшее. Открывая ее, он заявил, что очередные переговоры с московскими правителями ни к чему не привели.

— Но переговоры были?

— Было толчение воды в ступе!

— Были вам сделаны какие-либо конкретные предложения? — спросила молодая журналистка, представлявшая местное телевидение.

— Ни одного.

— Встречались вы с главой кремлевской администрации?

— Да, я разговаривал с Александром Волошиным. Встреча длилась полтора часа. Но мне все время казалось, что мы говорим на разных языках. Я про Фому, он про Ерему.

И все-таки поездка в Москву принесла Владимиру Семенову определенную пользу. Обладая тонкой интуицией, Семенов почувствовал: если, несмотря ни на что, он проведет-таки инаугурацию, Москва протестовать не будет. Никто из федералов не станет вставлять ему палки в колеса, если они наконец завертятся.

Правда, в этом случае весь риск ложился на одного Семенова: мол, мы предупреждали, а ты…

Что ж, кто не рискует, тот не пьет шампанского, — рассудил Семенов. Рисковать бывшему главкому было не впервой.

И все-таки перед отъездом из Москвы настроение Семенова было скверным, а на душе тревожно.

Уже когда Семенов собирался ехать в московский аэропорт, торопясь к рейсу на Минеральные Воды, ему по телефону позвонили в гостиницу.

— Товарищ Семенов?

— Он самый.

— Хорошо, что я вас застал.

— Кто говорит?

— Я помощник Александра Волошина.

— Очень приятно, — ответил Семенов и подумал: «Опять какую-нибудь пакость приготовили…».

— Александр Стальевич просил передать, чтобы вы слушали радио.

— Зачем?

— Это касается вас.

— Не понял.

— Через короткое время выступит президент России Борис Николаевич Ельцин.

— А я при чем?

— Президент коснется трех вопросов: Карачаево-Черкесской республики, Дагестана и Чечни.

— Теперь понятно.

— В КЧР планируется введение прямого президентского правления, о котором велись столь долгие переговоры.

— Когда это произойдет?

— Вот это — неизвестно.

— Снова неопределенность! — с раздражением прокомментировал Владимир Семенов, предварительно положив трубку на рычаги.

Крупными шагами меряя номер, он размышлял: что это? Злонамеренность или постыдное старческое бессилие? Вот загадка тебе, хитрый Эдип, разреши!

И генерал принял окончательное решение: ни на минуту не откладывать возвращение в республику и ни на йоту не отклоняться от заранее намеченного плана.

Промедление смерти подобно.

* * *

Атаки на Владимира Семенова в эти тревожные дни продолжались буквально с разных сторон.

Вскоре после возвращения из Москвы в семеновский штаб позвонил Валентин Власов и предложил встретиться с ним. Семенов, не колеблясь ни мгновения, выразил согласие — ему было интересно, что предложит временный глава республики.

Валентин Власов не посчитался — приехал сам в штаб Владимира Семенова. У него была новенькая, щегольская, заморская машина неизвестной Семенову марки.

— У нас разговор тет-а-тет, — предупредил Власов.

— Без свидетелей?

— Без.

Семенов выслал охранников в коридор, попросил никого не впускать во время разговора и самолично запер дверь.

— Слушай, Семенов, откажись от должности президента! — огорошил Власов генерала первой же фразой после дежурного обмена приветствиями.

— Плохо себя чувствуешь, товарищ Власов? — осведомился Владимир Семенов.

— Я дело говорю.

— От своего имени?

— Не только, — многозначительно произнес Валентин Власов.

— Не спеши отказываться, Семенов. Дело гораздо серьезнее, чем тебе кажется.

— Да уж вижу.

— Хочешь, я тебе устрою встречу с самим президентом?

— Ты с ним говорил?

— Ну… Не я сам.

— А кто?

— Волошин.

— Мифы древней Эллады.

— Нет, такая встреча реальна.

— Допустим, она состоится. Что дальше?

— Семенов, буду с тобой откровенен. Ты же знаешь, все в России решает Ельцин, его администрация без самого президента не в силах решить ни один вопрос. Сам, небось, убедился во время поездки последней в Москву.

— Это я усвоил.

— Президент обласкает тебя.

— Я не женщина.

— Оставь ерничество, дело слишком серьезное, — сурово заметил Валентин Власов, повысив голос.

— И что же я скажу президенту?

— Скажешь ему, что отказываешься от президентства.

— Скромненько, но со вкусом. А во имя чего?

— Для поддержания спокойствия в республике.

— Допустим. А потом?

— А потом… Ты же знаешь, у президента щедрая душа. Ты за свой отказ получишь в десять раз больше.

— Уж я не верю увереньям… — Громко пропел, развеселившись, Владимир Семенов.

— В сто раз больше.

— Зря стараешься, Валентин Власов, — оборвал его генерал. — Не сотрясай напрасно воздух. У меня для тебя есть встречное предложение.

— Какое? — оживился Власов.

— Знаешь, мне меду прислали из Приэльбрусья. На альпийских лугах собран. Видел наши альпийские луга?

— Ну, видел. — Власов никак не мог понять, куда клонит хитромудрый Семенов.

— Душистый, свежий, — продолжал нахваливать свой мед избранник республики. — Ты такого никогда не пробовал, ручаюсь.

— Ну, усвоил я, что твой мед — нечто неземное, — не выдержал Власов. — что ты хочешь — продать его мне?

— Зачем продать? — удивился Власов. — Предлагаю чайку с ним попить…

— Ну, знаешь…

— А своим начальникам передай, что я скорее застрелюсь, чем откажусь от своего президентства.

— Пожалеешь.

— Предателем своего народа не был и никогда не буду. Если изменю, люди проклянут меня и мою семью до седьмого колена.

— Риторика.

— Для тебя — может быть.

— Учти, ты своим поведением провоцируешь применение в республике военной силы, — угрожающим тоном произнес Власов. — Беспорядок нельзя терпеть до бесконечности. А какие силы у нас здесь накоплены, ты тоже, надеюсь, знаешь.

— Военными методами, Валентин Власов, порядок в республике не наведешь. Разве такой, как в песенке.

— Какой еще песенке?

— «А на кладбище все спокойненько…».

— Все бы песни тебе петь.

— На штыках долго не усидишь — штык, он колется. Кончается ХХ век, Христу исполняется две тысячи лет, и пора уже решать вопросы не с помощью ОМОНОВЦЕВ, а как-то иначе.

* * *

Еще один подобный разговор состоялся у Владимира с премьер-министром Владимиром Путиным.

— Я не принадлежу себе, Владимир Владимирович, — сказал Семенов. — Можно сказать, я заложник своего народа.

— Заложник?

— Да, в высоком, святом значении этого слова.

Они говорили долго, но текст разговора не попал ни в какие отчеты средств массовой информации.

* * *

Матейченкову припомнилась далекая московская ночь накануне вылета на Северный Кавказ. Вот так же, как сейчас, сидел он за столом, заваленным документами, и пытался разобраться в их хитросплетениях, а майская ночь за окном летела на крыльях, неудержимо прорывалась к рассвету.

Сидя в скромном номере местной партийной гостиницы, он просматривал протоколы очередного совещания по КЧР, которое только что прошло в Москве. Признано: хотя и произошли некоторые непредсказуемые события, стабилизация в республике сохраняется.

А это главное.

Генерал встал, подошел к единственному окну. Полоса дождей прекратилась, по республике неспешной стопой шла золотая осень. Порядка в городе заметно прибавилось — вон, все разбитые фонари на улице починили. И митинги пошли на убыль — надолго ли?..

Но тишина за окном вселяла надежду.

Что ж, жизнь продолжается, а с нею и работа. Вчера жена спросила по телефону, сколько он еще здесь пробудет. Он будет здесь ровно столько, сколько потребует обстановка, общая ситуация. Пока республика не избавится от беспокойных, изнурительных конфронтаций и не заживет спокойной жизнью.

Матейченков посмотрел на часы и взялся за дверную ручку: пора звонить в Москву.

Content

Владимир Михановский
Горячие точки на сердце

Пролог

Пути-перепутья Карачаево-Черкесии

Под знаком Эльбруса