Эдуард Мухутдинов

Мечи Эглотаура.

Книга первая. ДОЛГАЯ ДОРОГА В РАЙА

— Брат! Не святыня Каабы,

Не царственный город Ислама

Не мудрость ученых арабов,

Не светоч Христова Храма

— Иная жжет меня рана,

И жажда неутолима

Ни пенной струей Иордана,

Ни солнцем Иерусалима…

Даниил Андреев. «Титурель»

Глава 1. Пробуждение. Попытки обретения

Нео: — Почему у меня болят глаза?

Морфеус: — Потому что ты ими раньше никогда не пользовался.

А. Вашовски, Л. Вашовски. «Матрица»

Я проснулся от того, что настойчиво звонил телефон. Я укутался в подушку, задрапировался одеялом так, что пушки не добудятся. Бесполезно. Эта адская выдумка человечества гремела так, что подняла бы и мертвеца.

А ведь я специально убрал подальше будильник, дабы не разбудил меня случайным отрывочным и непредусмотренным звонком. Наглухо закрыл все окна и плотно их занавесил. Повесил на дверь табличку: «Не беспокоить!» Специально, чтобы подольше поспать. Надо было отключить и телефон. Или я отключил его? Не помню.

Проклятый аппарат зудел и зудел, от него у меня начала раскалываться голова. Минут пять назад я надеялся, что кому-то там надоест, и он бросит наконец трубку. Не вышло, черт побери.

Шевельнувшись, я выпростал руку из-под одеяла и вытянул ее как можно дальше, потом описал окружность. Может, достану до телефона? Не достал. Рука бессильно упала на мягкий, сырой и холодный ковер.

Телефон звенел.

Отчаянно матерясь, я сбросил одеяло и сел на кровати. Не открывая глаз, потянулся за трубкой. Никак. Пришлось встать и сделать на неуверенных, гнущихся в разные, но никогда не в нужные, стороны конечностях, называемых ногами, три шага вперед. При этом я отчаянно водил руками, пытаясь нащупать пыточный инструмент.

Но когда ладонь легла, наконец, на влажную холодную поверхность трубки (блин, наверху у кого-то трубу прорвало), телефон замолк.

Я поднял лицо к потолку и многоэтажно выругался. И замер на полуслове.

Влажную? Холодную? Прорвало в квартире наверху? Я ж на последнем этаже живу! Потолок течет?!

Я открыл глаза. После этого эпохального действа челюсть медленно потеряла управление и съехала куда-то вниз, где перестала чувствоваться. Язык самовольно вылез наружу и нагло улегся загорать на зубах. Веки до упора откинулись вверх, пока не уперлись в брови. Глаза же я ощутил как два больших шара, вот-вот готовых выпрыгнуть и покатиться по своим делам.

Может, я слегка преувеличил, но суть осталась прежней. Мало сказать, что я был ошарашен — просто остолбенел.

Какой там к черту потолок? Надо мной в орнаменте из крон деревьев голубело небо!

Восстановив через несколько минут частичный контроль над членами, я с трудом опустил голову и уставился на округу. Дикость происходящего еще не полностью дошла до меня. Кровать стояла на лужайке, аккуратно подстриженной подобно газону. Со всех сторон почти вплотную к ней подступал густой и труднопроходимый лес. В трех шагах от кровати находился пень, у которого я и стоял. На пне покоился телефон, его корпус покрылся росой.

Я растерянно проследил за проводом и увидел, что в полуметре от аппарата он просто обрывается. Как же он тогда звонил?

И кто звонил?

И как я вообще здесь оказался?

Судя по всему, стояла середина лета. Было явно утро, так как роса еще не высохла. Ну ладно, утро — это понятно. Но лето? Помнится, когда я засыпал, вовсю мела январская метель.

Каким образом я умудрился проспать всю зиму, весну и часть лета, перенести кровать в густой лес, да еще прихватить с собой телефон? Я огляделся. Никакой одежды рядом не наблюдалось, кроме трусов, что прямо на мне. Да и вообще больше ничего не было. Кровать с одеялом, телефон — и я.

А кто такой, вообще-то, я?

Эта мысль доконала, и я наконец с размаху сел на ровный травяной ковер (еще одна загадка: кто его так постриг?). Я не мог вспомнить своего имени…

Может, все это только кажется, а на самом деле грешное тело обретается сейчас в каком-нибудь государственном доме в окружении Наполеонов, Сталиных и Брежневых? Скорей всего.

В то же время, каким образом мне удалось сойти с ума? Предпосылок вроде бы не было…

Зазвонил телефон.

На этот раз я уставился на него чуть ли не со страхом. Как может работать аппарат, у которого: во-первых, нет питания, во-вторых, нет способа приема сигнала?

Телефону до этого не было дела. Он звонил и звонил. Наконец, я снял трубку.

— Алло, — это был мой сдавленный еле слышный шепот.

На другом конце молчали.

— Алло, — вторая попытка удалась лучше.

В ответ послышалось тяжелое дыхание.

— Кто… кхым-кхым… кто звонит?

Нет ответа. Секунд пять я вслушивался в неровный хрип, доносившийся из трубки. Потом раздался рык.

Хм. Рык — мягко сказано. Как будто в метре от ушей грянул гром. Лавина звуков пронеслась сквозь мозги, вытряхнув все мысли. Ощущение — словно пудовая чугунная чушка с размаху заехала прямо в ухо. На несколько минут я напрочь оглох и сидел, тряся головой.

Когда мироощущение вернулось, первым делом я положил трубку и зарекся ее поднимать. Далее, как ни странно, пришла решимость. Что за подлые шутки, блин? За такие развлечения мы, бывало, били морды. Неважно, что я сбрендил, пойду искать весельчака. Глядишь, к моменту просветления и обрету душевное спокойствие.

Но полуголым не пристало бродить по свету. Не каменный век, все-таки. Я обернул одеяло вокруг себя, кое-как завязал на груди узел, облачившись таким образом во что-то наподобие греческой туники. Огляделся еще раз. Брать, вроде, больше нечего. Наугад выбрав направление, я потаранил прямо в кусты. Впрочем, здесь везде была непроходимая чаща.

Через полминуты телефон зазвонил снова. Я остановился было, но потом махнул рукой и решительно зашагал дальше. Еще чего!

Где-то спустя полчаса упорных продирательств сквозь бурелом лес поредел, выровнялся, исчезли сухостой и поваленные деревья. Идти даже стало в какой-то степени приятно, хотя сучья немилосердно кололи пятки. А еще полчаса — и я вышел на опушку. И снова, как стоял, так и сел.

От опушки земля круто спускалась вниз. Внизу, на широкой долине, на левом берегу быстрой реки стоял средневековый замок.

Куда я, черт побери, попал? Что еще придумает мой больной разум?

С другой стороны, сумасшествие это покамест не так уж и неприятно. Ну поскакал немного по сучьям, ну и что? Продрался сквозь бурелом, — так ведь продрался же. У меня вдруг возникло дикое желание исследовать мир, сдуру изобретенный бедным рассудком. Найти причину того, почему я решил себя оглушить. Где кроется чертик в моем заплесневелом мозгу? Пока я здесь, неплохо бы разведать, что к чему — глядишь, начну лучше себя понимать. Когда приду в сознание — легче будет.

А если не приду?

Я отогнал подальше эту мысль и решил действовать, чтобы она не свела меня с ума. (Да? Разве это уже не стало свершившимся фактом?) Как действовать? Прежде всего — познакомиться с местными обитателями. Интересно, наверное, черт возьми, путешествовать по собственному воображению.

Недалеко от меня пролегала хорошо уезженная грунтовая дорога. Для автотрассы она была слишком узка, но для телеги или даже кареты, как я полагаю, в сухое время года вполне приемлема. Что уж говорить о простом пешеходе. Я выбрался на дорогу и зашагал по направлению к замку.

Издали было видно, что замок окружает парк. Парк отделялся от прочей местности рвом, еще один ров, поглубже, вероятно, был вырыт под самой стеной. Перед рвом некоторое расстояние было свободно и ухожено, потом начиналась деревня, а непосредственно к ней примыкали поля, засаженные злаками, картофелем и сорняками. В этот час вокруг было пустынно, только какой-то мужик горбатился на картофельном поле у самой дороги.

— Эй, любезный!

Крестьянин разогнул спину и посмотрел на меня, прищурившись, оценивая. Решив, что на дворянина я не похож, церемонии разводить не стал.

— Чего нада?

— Что так грубо?

— Иди лучше своей дорогой, мил человек. Мине работать нада.

— Не убежит твоя работа. Трудно, что ль, подсказать?

— Чего тебе?

— Как называется эта деревня?

— Кахту.

— А замок?

— Кахту.

— Помочь?

— Чего?

— Кашляешь…

— Это они так называются. Иди лучше, мил человек, своей дорогой, не мешай людям работать.

— Погоди ты. Как эта страна называется?

Крестьянин вдруг заинтересовался мной.

— Ты откеля такой взялся?

Хе, мне бы кто сказал!

— Оттеля, — я махнул рукой в сторону леса.

Мужик проследил направление и покачал головой.

— Тама люди не живут, тама токо звери. Али ты жверь?

— Нет, нет, — поспешил я заверить. Мало ли, еще за оборотня примет. От деревенщины всего можно ожидать.

Деревенщина тем временем вдохновился.

— Жверь, ежли захотет, самы разные обличья могет принимать. Давеча пымали цуцика одного, ни фига говорить не мог, токо рычал и зенки вылупливал, да жевалки щерил на всех подряд. Связали его, да под караул. За знахарем послали. Дык, пока знахарь добирался, жверь ентот веревки сгрыз, волком оборотился, служивого зарезал и убег. Знахаря назавтрева нашли в лесу без кишок. Ась?

— Как страна, говорю, называется?

— А-а, да Тратри. Королевство Тратри. Еще деда сказывал, как при прадеде дядьки его деда покойный государь Велимон камешок у богов вытребовал, да в честь камешка того и обозвал княжье свое. А дале евон сынок войны начал, да нарастил земель-то. От таперича годков эдак двести уж, как в королевстве мы живем.

Ох, и чудная у меня фантазия…

— А где столица?

— Чаво?

— Стольный град, говорю, где?

— Райа, сталбыть, на закате солнца обретается. Ежель дотудова добраться хошь, путей несколько. Один, значить, самый длинный, зато безопасный. Поокруг Махна-Шуй ведет дорога, деревни там одна на другой сидят, разбойников да колдунов почти нетути. Вот прямо по ентой дороге пойдешь, да через недельки три добересси. Ежель ты купец какой ни на есть, лучшего пути не сыскать. Другой, сталбыть, покороче будет, да поопасней. Коль по отрогам Махна-Шуй идти, за месяц туды и обратно обернешьси, да токо разбойники тама хозяйничають. Да, вишь, и третья дорога имеется, да токо не дорога это, а тропа вовсе, туды ее в качель. Прям поперек Махна-Шуй махнешь, через неделю в райенских кабаках пировать бушь. Ежель к фрагам на обед не попадешь иль к драконам, коли тбписты живым отпустят, да птиценция Рухх глазом мимо попадет. В общем, иль через неделю, иль никогда.

Ай, не своими словами повествовал мужик. Ай, наслушался сказок всяких от брехунов заезжих да сплетников. Сам-то, видать, ни в жисть никуда не выбирался из ентих глухих краев. Стольная Райа, сталбыть, на другом конце света, ежель я верно укумекал… Тьфу!

— Спасибо, любезный, — я безжалостно прервал разглагольствования. — А в замок пустють, али нет?

— У замок? В Кахту захотелось. Попробуй. Барин у нас странный, кого пустит, кого нет. Рандомизацией, вишь, страдат.

— Чем?

— Рандомизацией. Это, сталбыть, болезня такая, когда действия кого-то завсегда непредсказуемыми являются быть. Вот, например, год назад король приезжал, так барин его пустил, а как же. С тех пор кажный месяц какой-нибудь сосед нагрянывает, так барин его не пущает. Вот, стало быть, рандомизация, она кака полезная штука.

Рандомизация, батюшки! Кой черт научный термин сюда припахал? Что еще грядет на мою больную головушку? Из моей больной фантазии?

— А ты, ваще-то, попробуй. Глядишь, и получится. Успехов тебе, казак.

Чего? Новый неизвестный науке зверь?

— Ну, спасибо, братан. Бывай. Не поминай лихом.

— За что?

— Ну, мало ли, — я хлопнул крестьянина по плечу и зашагал к замку.

— Шляются тута всякие, — пробурчал он мне в спину и продолжил окучивать картошку.

Деревня была словно погружена в сон. Ветерок неторопливо гнал по сухой земле пыль и округлые кустики перекати-поля. Небольшие кучки лошадино-коровьей радости украшали дорогу в некоторый местах. Дома, деревянные и изредка каменные, лениво отражали полуденный солнечный свет глазищами-окнами. Не видно ни души. Двери в калитках плотно закрыты, только откуда-то из глубины дворов доносится печальный скрип качающейся на ветру створки. Я неторопливо пересек главную улицу, заметив колодец, направился к нему промочить горло. На заборе сидели два представителя кошачьего племени, прямо под ними неистово чесался пес, с такой скоростью дрыгая лапой, что ее вид размазывался и представал только в форме сплошного призрачного силуэта. Я накачал воды и напился, а остатки плеснул на пса. Тот остановил ногу, удержал ее на весу и уставился на меня, потом зевнул и сказал:

— Не мешай, — и продолжил чесаться.

Некоторое время одурело пялясь на собаку, пытаясь осмыслить происшедшее, я определенно все больше и больше убеждался в собственном безумии. Где-где там зеленые гуманоидочки?

Заговорили коты.

— Чего уставился, человече? Старый Дик зоопарк на себе носит, — это сказал крупный серо-голубой щетинистый котище с бахромчатыми рваными ушами.

Его сосед был поменьше, черно-белого окраса, с более длинной и мягкой шерстью.

— Зоопарк давно уж передох весь, — возразил он. — Там щас дикий природный уголок, нетронутый человеческой рукой.

— Ага, только собачьей лапкой. Дик никого туда не пускает, окромя своих когтей. А уж они частые гости.

— Частые, да без удачи. Ты бы хоть надрессировал блох, что ли, Дик. Пусть охотятся друг на друга. И тебе польза, и им развлечение.

— Ребята, вы можете обойтись без советов? — вздохнул пес, меняя рабочую лапу. — А то спустились бы, да и почесали спину.

— Ага, — одновременно весело замяукали коты. — Сначала твои блохи на нас перелезут, потом ты сам полезешь на нас.

— У тебя, Васька, своих блох полно.

— А что, — осклабился серый. — Не спорю. И Пупс не спорит. Но блоха блохе рознь. У нас они родные, выпестованные, самолично выведенные и вскормленные. В ненужное место не заберутся, кусают ласково и приятно, с мягким предварительным поглаживанием и пошлепыванием. А твои… Ни воспитания, ни мандражу, никакого этикету не ведают и ведать не хотят. Насчет прононса, хотя бы для формы, уже не говорю. Все в тебя.

Васька махнул длиннющим пушистым хвостом над головой пса. Тот неожиданно резво бросил свое занятие, вскочил и подпрыгнул, пытаясь схватить кончик. Коты весело замяукали.

— Верно сказано, ни ума, ни смекалки.

Голос черно-белого кота был гнусавый и невероятно противный. Но именно он привел меня в чувство. Все это время я стоял столбом и глазел на перепалку.

— О… — Я прокашлялся. Несмотря на недавнее питье, в горле пересохло снова. — Вы умеете говорить?

— А ты не умеешь? — обиделись коты. — Чем мы хуже тебя.

— Ну, вообще-то…

— Во-во. Еще скажи, человек, мол, царь природы, боги завещали ему беречь и лелеять землю и так далее. Знаем. Слышали. Канифольте мозги кому другому. Видели мы, как вы эту самую землю бережете. Лелеете, аж песок летит. Пупс, сколько пустынь ты видел?

— Шесть.

— А сколько из них возникли за последние полвека?

— Четыре.

— Понял? А вы говорите…

— Вась, — зашипел Пупс. — Глянь-ка туда.

Мы одновременно повернули головы. На противоположной стороне улицы в тени заборов вальяжно шествовала белая кошечка, горделиво задрав хвост и подняв голову. Мне даже отсюда было видно, какая она свежая, ухоженная и упитанная. Проникнувшись общим настроением, я даже облизнулся, и только потом опомнился.

— А вот я сейчас, — негромко гавкнул Дик.

— Только попробуй! — прошипели коты. — Тебе что, прошлого раза не хватило?

— Да это я так, — тут же сник пес. — Шучу.

— Ты шути, да не слишком шибко… Ух ты, как идет. Ну, кто первый?

— Айда вместе.

Коты одновременно спрыгнули с забора, причем Васька сначала прыгнул на пса, а потом на дорогу, и, прихорашиваясь мимоходом, засеменили наперерез белой кошке, небрежно обходя и перепрыгивая лошадино-коровьи сюрпризы. Пес обиженно заскулил, но тут же смолк, тоскливо понаблюдал за довольной троицей и снова занялся своей шкурой.

— И ты это терпишь? — спросил я его.

— Приходится, — тяжелый вздох. — Василий всей мафией руководит, а Пупс — его ближайший помощник.

— Какой мафией?

— Какой-какой… Местной, конечно. Разве что в замке свой хозяин, а так — Васька главный на пять деревень вокруг.

— А кто еще в эту… мафию входит?

Пес даже перестал чесаться и уставился на меня.

— Ну ты даешь, человече. Уж не люди, ясно. У вас свои банды. А у Васьки… Там многие. Свиньи, собаки, коты разумеется. Петухи — глашатаи. Коровы, конечно, в организацию не входят, но откупные дают исправно. Васька, правда, пристрастия имеет. Мог бы, от Серой Глыбы не отходил бы — это корова такая. Ох, молоко она дает — объедение. Да только все, что нам причитается, пахан забирает.

— Пахан?

— Васька. Но ты не думай, его многие не одобряют. Например, индюк Кведо своих куриц так рьяно оберегает, что ни один из Васькиных ребят к нему не суется. Жаль, таких, как он, мало.

Пес еще раз скорбно вздохнул и продолжил чесаться. Я и сам уже почувствовал потребность последовать его примеру. Как-то неудобно было перед собеседником. Вот бы сейчас усесться на землю, задрать ногу, да всласть начесаться… Я быстро пошел прочь, успокаивая руку и ногу и подавляя неестественные желания.

— Удачи, — гавкнул мне вслед Дик.

— Угу. Спасибо.

Ладно хоть в этом воображение мое обладало достойными чертами. Все-таки вежливость еще никому не вредила… Ну, может, лишь чуточку.

Предзамковый парк был красив, как бывает красив в меру ухоженный летний сад. Не абсолютно идеальные газоны, все ж не кладбище, но и далеко не полный беспорядок. С первого взгляда видно, что смотрит за парком профессионал. Ни одного больного кустика, травка и цветы подобраны ровно и со вкусом. В присутствующем временами хаосе клумб прослеживается рука художника, своего рода непризнанного гения всех времен и народов. Все беспорядочное и неизвестно почему здесь посаженное складывается в целом в удивительно гармоничную картину, до боли… хм… радующую глаз. На это можно смотреть всю жизнь.

— Ндравится?

— Что?.. Ага. — Я приветствовал невысокого плотного человека в спецодежде и с большими садовыми ножницами в руке. — Потрясающе. Великолепно. Как сказал бы один мой знакомый, вся прелесть мира сосредоточилась в этом укромном уголке. Как вы такого добиваетесь?

— Ну… — садовник смутился, но он явно был польщен. — Немного любви, немного умения. Главное — правильно говорить с цветами.

— Говорить с…

— С цветами. Это немногие умеют. Вы знаете, у растений непревзойденный художественный вкус. Не у всех, правда, к примеру, пырей вообще ничего не смыслит в искусстве. Но таких мало. Основную массу советов мне дают розы и фиалки, они самые извращенные… я хотел сказать, изощренные в этом отношении. Нарциссы всегда видят себя в центре, и хотя я прислушиваюсь к их мнению (скажу по секрету, самые потрясающие идеи приходят от них), но соглашаюсь нечасто. Пионы скромны, однако виртуозны. Сирень, бедняга, полна замыслов, но так стесняется, что ничего не может внятно сказать. Хотя мы уже двадцать лет дружим.

— Вы так говорите, что получается, вроде вы сами совсем ничего не делаете, только следуете указаниям. Но мне кажется, для того, чтобы отобрать наилучшие идеи и объединить их так тонко, что они не будут подавлять друг друга, нужен великий талант. И не просто, а развитый. Судя по тому, что я здесь вижу, таким талантом вы и обладаете. Знаете, я навеки ваш поклонник.

— Ой, спасибо. Так приятно, вы бы знали. К сожалению, не могу пригласить вас на кружечку, подходит время дневного полива. Но если вы подойдете попозже, я обязательно выпью с вами и расскажу много чего о цветах. Это так интересно! Непременно приходите. Меня зовут Самалу, я всегда где-нибудь рядом. Придете?

— Разумеется. О! Скажите, смогу ли я попасть в замок.

— Зачем? — Самалу был удивлен, но не встревожен.

— Хм. Если бы я знал. Сообщу по секрету, я сегодня утром проснулся и с тех пор ничего не могу понять. Я ничего не помню. Как будто родился только прошедшей ночью. Хотя чувствую, это не так, потому что все время что-то говорю, и часто это что-то имеет некий определенный смысл, свою сокровенную сермяжную правду. Иногда даже вспоминаю какие-то случаи, но… Это, по большому счету, еще сильнее сбивает меня с толку.

Садовник выглядел озадаченным и оглядывал меня.

— А знаете, вы ведь и вправду как-то не так одеты. — (Как-то не так. Ха! В одеяле-то!) — То-то мне сразу показалась странной ваша одежда. Это что, новая мода? Ммм… Надо подумать. Смотрите, если вот сюда поместить фиалку, а вот сюда воткнуть розу… нет, гвоздику, здесь вышить тюльпан…

— Э-э, скажите, в замке мне помогут?

— …сюда герань… Что вы сказали? В замке?

— Ага.

— Не знаю, может быть. Барон давно никуда не выходил, возможно, уже соскучился без общества. Да, наверно. Полагаю, да. По крайней мере, он не выкинет вас через окно, как бывало когда-то. Постарел хозяин для таких вещей, ох, постарел.

Садовник начал сокрушенно качать головой. Он так быстро менял темы разговора, что трудно было уследить за течением мыслей. Я засомневался в здравом уме всех обитателей этого мира. А впрочем, разве может в фантазиях сумасшедшего родиться здоровый мир?

— Я, пожалуй, пойду, если пустите, — прокашлялся я.

— А? А, да, идите, идите. Постучите в дверь три раза, вот так, — Самалу изобразил барабанную дробь, в которой я насчитал по меньшей мере десять ударов, сложенных в виртуозный ритмический рисунок. — Это условный сигнал дворецкому, что идет друг. Вы ведь не враг, — он вдруг тяжело и подозрительно впился взглядом мне в лицо.

— О нет, конечно же нет, — спешно заверил я его. — Я только хочу познакомиться с бароном.

— А, тогда хорошо.

Садовник успокоился и начал бормотать. Я не уловил, что он бубнил, но, кажется, к кому-то обращался. Постаравшись не думать, что Самалу говорил с растениями, а те, возможно, ему отвечали, я тихонько ускользнул и по длинной, прямой, усыпанной гравием дорожке пошел к воротам замка.

Переходя по мосту ров, я глянул вниз и содрогнулся. Метрах в десяти темнела вода. Большая часть скрывалась в тени, но оттуда, куда светило солнце, на меня зорко таращились выпученные аллигаторовы глазенки. К чему было так защищать замок, ведь места здесь спокойные, тихие? Но с другой стороны, я всего несколько часов тут нахожусь, ничего особенно и не видел. Вдруг остальные триста с лишним дней в году на замок предпринимаются методичные постоянные атаки? Тем более, что рядом граница, а до столицы далеко.

Оглядев строение, я отметил старые крепкие стены, пестревшие выбоинами. Очевидно, здесь и вправду когда-то шли жестокие бои. Система многочисленных бойниц была устроена так, что ни один участок стены не оставался без прострела на случай, если кто-то поползет вверх. Особо укрепленные башни, расположенные по углам, выглядели хмуро и неприветливо. В некоторых местах замка проявлялись странности здешней архитектуры, и тогда отдельные комнаты почти полностью висели в воздухе, нависая над стеной. Я прикинул, куда падал человек, будучи выброшенным из окна такой комнаты. Получалось аккурат в ров с аллигаторами. По спине пробежал табун мурашек, забравший почему-то за собой все тепло, и выступил холодный пот. Что там говорил Самалу про нежданных гостей? Если хозяин Кахту обидится на меня за что-нибудь, лететь мне в гости к кровожадным, беспощадным… брр.

Замок нависал над двором как наседка над гнездом. Солнце находилось с другой стороны его, и двор лежал в глубокой тени. Впереди, метрах в тридцати, было парадное крыльцо, а глянув влево и вправо, я увидел большие сараи и что-то вроде склада. Двери одного сарая были приоткрыты, где-то в глубине темнели тюки с хозяйством. Из конюшни доносилось всхрапывание лошадей, и какой-то слуга уговаривал коня поднять копыто. Время от времени к его взволнованному голосу добавлялся хриплый бас кузнеца. По двору беспрепятственно гуляли куры и несколько гусей, в одном углу устроили посиделки три представителя кошачьего племени, поодаль дремал пес, взаимно не обращая на кошек никакого внимания.

Стараясь не смотреть на потенциальных собеседников, я прошагал к крыльцу, схватил стуковое кольцо и попытался изобразить ритмический рисунок, который показал мне садовник. Спустя несколько минут лязгнуло и открылось окошко в двери, на меня глянуло бесстрастное и высокомерное лицо потомственного дворецкого.

— Что вам угодно, сээр?

Этот протяжный голос так напомнил мне моего старого учителя, что я чуть не прослезился от нежданно нахлынувшего воспоминания.

— Э-э… Могу я видеть хозяина?

— Как вас представить, сээр?

— Хорс Потерявший Память.

— Подождите немного, сээр.

Окошко со скрипом закрылось, я остался ждать.

Да, я придумал себе имя. Ну в самом деле, нельзя же ходить по миру, пусть даже и самим тобой придуманному, не имея никакого при том имени. Имя просто должно быть, причем еще лучше, если оно как-то отражает твою горестную судьбу искателя приключений… Хотя бы и невольного.

Загрохотал замок с другой стороны двери. Грохотал он довольно долго, причем через минуту характер шума изменился. Теперь звук был такой, как будто что-то с усилием выдирали откуда-то или тащили нечто тяжелое. Я догадался, что сначала открывали замок, теперь отодвигают засов. Чем еще там предохранился от непрошеных гостей барон?

Кажется, больше ничем. Непредусмотрительно с его стороны. Когда засов был отодвинут, дверь с диким скрипом натужно отворилась, открыв щелочку, вполне достаточную для моего проникновения внутрь. Я в замешательстве огляделся, проверяя, не привлек ли чьего-нибудь внимания. Но коты не взглянули в мою сторону, даже пес по-прежнему безмятежно спал. Я собрался с духом, несколько раз глубоко вздохнул и, помолившись, нырнул в неизвестность, в бездонный черный провал…

Внутри оказался большой холл, приятно заполненный мягким сумраком и ненавязчивым ароматом старины. Стены были увешаны картинами, кое-где в углах стояли статуи, причем и античного образца, и железнолатные рыцари, и бронзовые статуи великих завоевателей. Прекрасные образцы оружия заполнили одну из стен во всю ширину.

— Подождите, сээр, барон сейчас к вам спустится, — дворецкий вежливо, но холодно поклонился и чопорно удалился, оставив меня в одиночестве.

Еще раз оглядевшись, я нашел стул и сел на него, наслаждаясь отдыхом после долгой ходьбы. За всеми делами я и не заметил, как прошли часы, и сейчас ощутил, что и желудок решил очнуться от задумчивости и потребовать свою порцию подкрепляющего. Духовной пищи ему явно не хватало.

Приоткрылась дверь. Крупный беспородный белый пес из тех, которых называют дворнягами, вразвалочку вошел в холл. Присел на пороге, широко зевнул, громко клацнул зубами и помотал головой. Потом заметил меня. Лениво и почти равнодушно поковылял в мою сторону, остановился и присел шагах в двух, забавно морща нос и принюхиваясь.

— Ты тоже умеешь говорить? — с непрошеной дрожью в голосе спросил я.

— У-а-а-клац, — зевнул пес. — А что? Есть вопросы?

Хм, вполне закономерно.

— Как сказать…

— Во-первых, представьтесь, сэр.

— Меня зовут Хорс Мемраластест, что значит «Потерявший Память». С кем имею честь? — язвительно произнес я, вкладывая в свои слова некий непреходящий сарказм. Пес, впрочем, демонстративно его проигнорировал.

— Я Джек. Оч-чень пр-риятно. Ав.

Весьма оригинальная вежливость.

— Вы хозяин этого замка?

— Нет, что вы, — весело осклабился пес и замахал хвостом в знак громкого гогота. — Я живу здесь. Можно сказать, коротаю свой век вместе с бароном. Правда, влияние Василия (вы ведь знаете его, не правда ли?) сюда не распространяется, так что получается, теми живущими в замке, которые не относятся к роду человеческому, управляю я.

— Что вы можете сказать о бароне? — сменил я тему на более меня интересующую. — Он в самом деле выбрасывает непрошеных гостей в окно?

— Нет, не всегда, — развеселился пес. — Гости ведь тоже бывают разные. Пару раз к нам залезали воры, вот их кости сейчас и глодают Критик с Нытиком, когда получают недостаточно мяса. Еще и ворчат, что мало еды.

— Критик с Нытиком — это крокодилы?

— А кто же еще? Чистейшей артурианской породы, надо сказать. Орденоносная родословная, неоднократные призы на международных соревнованиях. В чем-то они даже мои воспитанники, я горжусь ими.

Боже, что за безумный мир я создал?!

— Ну, а другие гости уходят тем же путем, что и приходят. Если их пускают, конечно. Барон не всегда принимает посетителей. Только когда ему станет скучно. Вас он принял потому, что к нам уже месяц никто не приезжал.

— И не только потому, — раздался уже знакомый голос.

Я встал, приветствуя вошедшего. Это был дворецкий, переодевшийся в другое платье, более нарядное и богатое. Он подошел и пожал мне руку. Потом пригласил сесть и уселся сам. Пес с умным видом сидел и наблюдал за нами.

— Я вижу, вы озадачены, — произнес дворецкий, наливая в бокалы на высоких ножках вино из бутылки, которую принес с собой.

— Право же, я не совсем понимаю…

— Что же тут понимать? Ваш экстравагантный наряд меня заинтриговал. Было бы нелепо полагать, будто ради того, чтобы вызвать мой интерес, совершенно незнакомый человек станет наряжаться подобно шуту или придворному из далекого Глюкостана. Отсюда следует вывод, что вы либо принципиально не переносите брюк, курток и башмаков, либо подверглись наглому разбойничьему нападению. С такой точки зрения представляется небезынтересной история вашего облачения в столь изысканные и неприхотливые покрова, а также причины, побудившие вас к этому. Кроме того, лично я предпочитаю малое количество народа многочисленному окружению, когда каждый может стать предателем, убийцей или вором. Если вокруг толпы людей, то в один прекрасный день может оказаться, что все комнаты уже заняты, что в твоей собственной опочивальне спит незнакомый человек и небезосновательно считает себя полноправным и единственным хозяином замка и всех его угодий. Дабы избежать столь печальной участи, я распустил прислугу. Впрочем, несколько человек все же пришлось оставить, чтобы не заботиться самому о лошадях и прочей живности и не готовить пищу. Меньше всего на свете люблю готовить еду, у меня это никогда не получалось.

— Но… дворецкий…

— Ах, да! Я в основном занимаюсь умственным трудом. Но невозможно все время отдавать одному делу, поэтому иногда необходимо отвлечься. Когда приходят гости, я изображаю дворецкого. Это, помимо интеллектуального наслаждения, дает еще и возможность оценить посетителя и решить, стоит его пускать или не стоит.

Пес слегка кашлянул.

— По-моему, вы еще не представились, господа.

— Действительно. Впрочем, господин Хорс уже назвал мне свое имя. Поэтому с моей стороны будет крайне невежливо держать его в неведении относительно моего. Дорогой Джек, прошу вас.

Пес поднялся и принял торжественную позу королевского герольда.

— Сэр, имею честь представить вам его светлость Хариса Кахтугейниса, барона Кахту и всех земель Регейта, наместника Западной Марки, кавалера Сребряного Кленового Листа, Удостоенного Жезла Тратри.

Барон с улыбкой выслушал пса, благосклонно кивнул, потом обратился ко мне.

— Я не придаю особого значения этим титулам, но некоторыми по праву горжусь.

— Мне они ничего не говорят, — пробормотал я.

Улыбка барона слегка повяла.

— Ах, если б вы знали, — мечтательно вздохнул он. — Столько славных дел сделано, такие героические времена миновали. Лет десять назад вас бы подняли на смех, скажи вы, что не слышали моего имени. Увы, нравы теперь изменились, молодежь, все эта молодежь — никакого уважения к старшим… Сребряный Кленовый Лист — этим я горжусь более всего, потому и присоединил к официальному титулу. Ведь лишь за решающие победы над врагом дают такие награды, и в истории Тратри всего десять кавалеров, включая вашего покорного слугу. Конечно, я только по линии матери родствен с королем и имею кое-какие права на трон, за что и прозван Удостоенным Жезла. До меня еще пятнадцать претендентов, но все же. Это большая честь для вас, милорд, вот так запросто разговаривать со мной.

Как говорится, за красоту и скромность я люблю себя больше всего. Чем дальше, тем больше я убеждаюсь в собственном безумии. Нет, в самом деле. Разве плохо — образованный крестьянин в феодальном государстве, говорящие кошки и собаки, садовник-фанатик, а теперь еще и аристократ с непомерной манией величия. Нет, это здорово! Обожаю такие вещи.

— Сэр, — подал голос Джек, — вы увлеклись.

— О да, конечно, прошу простить меня. В последнее время мне нечасто приходится встречаться с незнакомыми людьми. Это и раньше происходило редко, но теперь, — барон развел руками, — соседи избегают меня, особенно после тех двух случаев с ворами, легкомысленно забравшимися в мой дом. Выпьем? — он поднял свой бокал.

Я согласился.

Дальнейшее помнится смутно. Барон вещал, вещал, рассказывал истории, травил анекдоты, пел, веселил, был очень симпатичным и отвратительно мерзким… Когда я взглянул на пса, тот уже давно храпел под приятный певческий баритон кавалера Сребряного Кленового Листа, повалившись на бок. Полуторалитровая бутыль вина быстро опустела, и я начал с грустью вертеть ее в руках. Харис хитро взглянул на меня, всплеснул руками, замогильным голосом протянул несколько слов и театральным жестом указал на внезапно распахнувшуюся от сквозняка дверь. От сквозняка?! В холл вплыл поднос с установленными на нем бутылками со старым вином, по мановению руки барона проследовал к столу и утвердился перед нами. Даже мой уже затуманенный разум сумел понять, что здесь что-то нечисто, но это была его последняя попытка воззвать к моему рассудку. На пару с бароном мы уничтожили еще несметное количество вина. Я поначалу все больше молчал, полагая, что лучший собеседник — немой собеседник, но потом алкоголь развязал язык, распутал немыслимые клубки мыслей, и речь потекла ровно и спокойно, идеи выстроились в очередь и следовали каждая в свое время, поражая барона и меня самого исключительной стройностью изложения и потрясающей новизной…

Отключился я далеко за полночь.

Пробуждение было ужасным. С час я ворочался, пытаясь заснуть, но жуткая головная боль не позволяла этого сделать. В конце концов я встал и, чувствуя вопиющие «непорядки в роте», заковылял к дверям. Меня нисколько не колыхало то обстоятельство, что я не помнил, как оказался в постели, ни где находится одеяло (одежда всего вчерашнего дня), ни что последует дальше. Весь мир в это мгновение сжался в одно чудовищное желание: опохмелиться! И плевать на все остальное. До поры, до времени.

На стуле рядом с дверью я обнаружил штаны, камзол, рубаху и белье, сверху лежал длинный обоюдоострый кинжал. Кряхтя, ругаясь и подвывая, я с трудом влез в предоставленные гостеприимным хозяином шмотки, причем сложнее всего было правильно попасть в рукава. В конце концов я это занятие бросил. Не найдя носки, натянул башмаки на голые ноги, нахлобучил на голову шляпу, на сгиб руки повесил куртку и пошел вниз. Чувствовал я себя препогано, одет был ужасно, мир был несправедлив, жесток и странен.

Вместительную емкость с желаемым подал слуга, который появился сразу же по сошествии меня в холл. Он же преподнес блюдо, на котором лежали малосольные огурчики и несколько долек апельсина. Я проглотил жгучую жидкость, схрумкал овощ, закусил фруктами, облегченно вздохнул и тяжело опустился в кресло, стоящее рядом.

Следов ночной пьянки видно не было. Не наблюдалось и признаков присутствия барона. Я спросил об этом слугу.

— Господин барон велел передать вам, что к нему по государственному делу приехал королевский советник, — ответил парень, — и барону пришлось уехать. Он также сказал, что вы вольны оставаться в замке до его возвращения или покинуть по своему усмотрению. В то же время, господин барон отметил, что заинтересовался вашей историей и хотел бы услышать ее в более рабочей обстановке, поэтому, коли вы не останетесь до его возвращения, надеется на скорую встречу. На случай, если вы все-таки выразите желание откланяться, барон предоставил вам коня для более быстрого передвижения.

Я выслушал спич со странным ощущением «дежа вю», причем неоднократного. Впрочем, с моим глобальным заскоком что могут значить несколько мелких? Поразмыслив с минуту, я решил, что понял все идеи, вложенные в произнесенную речь, хотя уверенности в этом не чувствовал. Что-то определенно упустил.

— Ты не знаешь, куда уехал барон?

— Не, сэр. Утром приехал советник с каким-то жуть секретным посланием. Его светлость собрал всю челядь и через час сгинул. Кого-то ищуть, а кого — не знаю.

— Челяди-то много было?

— Да человек эдак двадцать.

— Ха! Барон же вроде сказал, что у него всего два человека служат!

— Придуривается, сэр. Хозяин-то наш с заскоками. Пока вы вдвоем пили, мы все сидели в задней комнате и не смели пикнуть. Ежли б мы пикнули, вы б поняли, что нас много. А барон любит прибедняться. Только не говорите ему, он меня уволит.

— Заметано. Не скажу.

Слуга помолчал.

— Так вы остаетесь, сэр?

— Пожалуй, нет. Неизвестно ведь, когда барон вернется. Так? Чего ж я буду терять время? Где там мой конь? — вспомнил я.

Харис Кахтугейнис оказался щедрым малым, предоставил мне великолепного вороного коня. Шкура так и лоснилась. Когда я предстал пред красавцем, он хитро посмотрел мне в лицо и подмигнул. Я поперхнулся.

— Ты что, тоже умеешь говорить?

Конь навострил уши, но ничего не сказал, только фыркнул. Я неуверенно протянул руку и погладил ему нос. Для лошадей ведь это нормально — фыркать, не правда ли?

Когда я убирал ладонь, конь щелкнул зубами там, где мгновением раньше были мои пальцы, я едва успел отдернуть кисть. Конь заржал. Слуга, который сопровождал меня, укоризненно пошлепал его по носу и успокоил.

— Пахтан у нас шутник, воспитали так. Но вы не волнуйтесь, он хороший. Выносливый и быстрый. Барон, мож скать, одного из лучших скакунов вам дает. Только привыкнуть надобно. Вы умеете ездить? Нет?! Тогда сейчас научу, без ентого не обойтись.

Слуга научил меня седлать коня. Потом с его помощью я забрался в седло и поехал. Через пять метров дикой скачки парень помог мне подняться и наставил в искусстве падения. В следующий раз я упал мягче. Дальше — еще мягче. В десятый раз я проехал уже десять метров. А спустя три часа слуга отнес избитые кости в постель, подал еды и питья, спел колыбельную и заставил заснуть.

После пробуждения я с удивлением и восторгом заметил, что научился ездить на лошадях — не падая продержался в седле целых три минуты! Умение быстро прогрессировало, и после обеда следующего дня я сердечно поблагодарил слугу, крепко пожал ему мужественную, обветренную руку, сунул в седельную сумку куртку, пищу, воду, пару одеял, книжку — почитать на досуге — и уехал из замка. Барон так и не вернулся.

Ни одного слова от Пахтана я еще не услышал и начал надеяться, что кони в этом безумном мире — бессловесные существа. С другой стороны, некоторые выходки вороного наводили на мысль, что он очень тонко надо мной издевается. Например, когда я недвусмысленно давал понять, что собираюсь ехать по дороге, и направлял Пахтана в нужную сторону, он упрямо сворачивал вбок, начиная трястись по кочкам, то и дело наступая в мелкие лужицы после недавно прошедшего дождя, причем так, что брызги обязательно летели в меня. В общем, это была исключительная проверка для моего только зародившегося искусства наездника. И несмотря на то, что я быстро учился, ехали мы в основном туда, куда хотел Пахтан. А хотел он обычно самые неровные, темные и непредсказуемые места.

На развилке трех дорог упрямец свернул влево и даже не стал останавливаться на постоялом дворе, хотя я понуждал его к этому. В принципе, будь у меня побольше умения и поменьше синяков, я бы просто соскочил с несносного животного, предоставив ему полную свободу действий и особо не жалея об этом — пусть указывает дорогу только себе. Но после полутора дней усиленной тренировки я не мог найти на теле розового места — сплошь синева. Болело все соответственно. Уже не раз пришлось сожалеть, что так поспешно покинул гостеприимные стены Кахту, но было поздно. Пахтан не воспринимал никаких указаний к возвращению. Вперед — и только вперед! Маньяк…

Ввечеру мы въехали в густой темный лес. Дорога медленно сужалась, и в конце концов осталась лишь узкая тропка, которая змейкой вилась между вековыми деревьями, грозно нависающими над нею. Лес был похож на тот, в котором я проснулся на первый день сумасшествия, но и отличался, причем разница заключалась не в структуре строения деревьев или планировке местности, а в атмосфере. Там, где я проснулся, было светло и радостно. Здесь лес угнетал, в темные уголки души вползал и вил гнездо страх, испуг, опасение чего-то недоброго и враждебного. С другой стороны, сейчас были сумерки, а это стандартное время для пробуждения злых сил. Возможно, и в том лесу ночь была временем шабаша, а утро и день — порой очищения и причащения.

Когда Пахтан наконец остановился, у меня не было сил нормально спуститься на землю. Я просто сполз и повалился в хворост. Спустя некоторое время, цепляясь за седло, я приподнялся, вытащил из седельной сумки одеяло, второе, оттащил все это к ближайшему дереву, кое-как разложил и повалился на живот, ибо седалищная часть была в сквернейшем состоянии. Последняя мысль, помнится, была о том, что в таком лесу, помимо нечисти, могут водиться голодные дикие звери. Но мне было уже глубоко плевать на волков, вампиров, рысей, тигров и прочих вурдалаков.

Глава 2. Беглые знакомства

Бесы поражают так же часто безгрешных, невинных и праведных, как Иова, и многих невинных детей, которых видят околдованными, и многих других праведников, хотя и не настолько, как грешников, потому что первые поражаются не до погибели их душ, а лишь до потери жизненных благ.

Я. Шпренгер, Г. Инститорис. «Молот ведьм»

Пробуждение было поганым. Ощущение сырой шеи, липнущей к телу рубахи и усугубляющегося мокрого пятна между лопаток дали повод думать, что это неспроста. С трудом перевернувшись на спину, я разлепил зенки и увидел карлика. Он сидел рядом на корточках, держал в руке большую кружку и с правильной периодичностью склонял ее так, что жидкость выливалась аккурат на меня. При этом мерзавец задумчиво морщил брови и что-то бормотал про себя.

Застонав от возмущения, я резко вытянул руку, при этом боль отдалась во всем теле, и выбил кружку из его руки. Карлик вскочил и удивленно воззрился на меня, будто увидел впервые. Потом уста разверзлись, и оттуда понесся самый отборный мат, какой я когда-либо слышал. Мои уши повяли.

Заметив это, карлик замолк, удовлетворенно кивнул и исчез. Просто растворился в воздухе. С негромким хлопком через минуту он снова появился на том же самом месте с новой кружкой.

— На, — сунул он мне ее в руки, пока я пытался опомниться.

Это было что-то вроде телепортации, или как? Сколько я еще буду себя потрясать?

Я машинально поднес кружку ко рту, и в пересохшую глотку полилось крепкое пиво. Вообще-то я пиво терпеть не могу, и никогда не мог. Но я его пью в больших количествах, именно потому, что не могу терпеть. Характер борю. Хоть в чем-то же надо себя пересиливать.

Слегка захмелев, я вернул кружку и с интересом стал изучать незнакомца. Росточком он был с половину меня, одет преимущественно в зеленое, бородат, причем тоже зелено, на лысеющей голове шляпа аналогичного цвета. Мелкие глазки и зубки блестят настолько хитро, что ему не поверит даже самый последний простак. Ручки маленькие, пальчики короткие и толстые, кожа с изумрудным оттенком. Немного одурев, я понял, что передо мной самый настоящий персонаж художественного произведения, представляющего собой длинную последовательность нарисованных картинок, — вот только гном или эльф?

— Ты гном или эльф? — спросил я как можно вежливее, насколько позволило мне раздражение.

— Ни тот, ни другой. — Молчание.

Меня это начинало потихоньку раздражать. Впрочем, что там потихоньку! Я уже был в ярости. И рявкнул:

— Кто ж тогда?!

— Дварф! — завопил он в ответ, вскочив и замахав руками.

Мне заложило уши, и они повяли вторично. С ближайшего дерева словно ураганом сорвало все листья, немало пострадали и другие. Встал на дыбы, взбрыкнул, дико заржал и куда-то умчался Пахтан. После этого минут на пять наступила жуткая тишина, в течение которой я думал, что оглох. Потом слух вернулся.

— Дварф я, — повторил карлик, успокаиваясь.

— Чего ж так орать-то?

— Сам первый начал.

— Я-то ладно, весь больной. Ты же здоровый.

— Какая разница? Как ты ко мне, так и я к тебе. Такой жизненный принцип дварфов.

— Прямо уж, — усомнился я. Глядя на хитрую физиономию карлика, подобного никак нельзя было предположить.

— Так прямо!

— Упрямый, блин, — проворчал я.

— Чего?

— Так, ничего. Че тут делаешь?

— Опыты провожу.

— Что за опыты?

— Практическое исследование материала к диссертации «Влияние количества вылитого пива на степень пробуждения человека». Теория полностью завершена, — гордо сообщил он, — осталось экспериментально доказать все те выводы, к которым я пришел.

— Странная тема у тебя.

— И ничего не странная! Если хочешь знать, это самый интересный предмет после изучения полета астропаркварианских зонтиков с крыши королевского дворца. И гораздо более безопасный.

Я тут же потерял интерес к диссертации. Немало этому поспособствовало ощущение окончательно прилипшей к телу рубахи. Чтобы ее снять, придется лезть в реку.

— Как звать-то тебя, кандидат?

— Мамбарагранадрахарванипримсансадрананду из Второго Солнечного Пояса.

— Ух ты! Здорово. А покороче можно?

— Гран, — неохотно сообщил он. — А я надеялся, что хоть кто-нибудь, кроме меня, запомнит мое полное имя.

— Не беспокойся, будут и такие, — успокоил я его. — Меня Хорсом звать.

— Очень приятно, Хорсом.

— Да не Хорсомом, а Хорсом.

— А я что сказал?

Тьфу, болван.

— Мое имя — Хорс Потерявший Память, — четко и раздельно произнес я. Понял?

— Ну понял, понял, чего ж тут не понять. Так бы сразу и сказал. А то говорит загадками, сам же потом и обижается. Хорс, значить?

— Значить, так.

Помолчали.

— Куды направляешься, Хорс?

— Откель я знаю? Куды конь понесет, окаянный, туды и еду.

— А куды конь несет?

— Туды, — я махнул рукой в темную пасть леса, в которой исчезала вчерашняя тропинка, совершенно теряясь за деревьями уже через двадцать шагов.

— Ого, — карлик прищелкнул языком и уважительно посмотрел на меня. — И не страшно тебе?

Я обдумал его вопрос.

— Ну, во-первых, меня везет конь. Как я ни пытался им управлять, он едет сам. Во-вторых, я не знаю, чего там бояться. В-третьих, а чего или кого вообще можно и нужно бояться?

Застучали копыта. Только черта помянешь — вот он. Пахтан, грациозно передвигая ноги, приблизился, лукаво глянул на меня и затряс гривой: поехали, мол. Я махнул рукой: подождешь.

— Ты лучше не туда езжай, — деловито распорядился Гран. — Возвращайся к развилке и едь вправо. Там самый безопасный путь.

— А откуда ты знаешь, — подозрительно спросил я. — Я же не сказал, куда еду, ибо и сам не знаю.

— Туда, — он повторил мой взмах в сторону тропки, — ведут три пути. Все они заканчиваются в Габдуе. Но первый из них — поокруг Махна-Шуй, хоть и долог, зато безопасен…

— Ладно, ладно, хватит. Я уже слышал подобное. Так вот оно что. Значит, то и была развилка на три пути. Направо пойдешь — богатым станешь. Прямо пойдешь — несчастным станешь. Налево пойдешь — мертвым станешь. Верно?

— Угу. Поентому возвращайся-ка ты лучше, хлопец, к развилке и повороти направо, там хоть и долго, зато — безопасно.

— Я ж говорю, никак не могу. Пешком не пойду, — я снял башмаки и продемонстрировал громадные, налившиеся соком мозоли, — а конь меня слушается не всегда.

— А если я твоего коня заговорю?

— Что я буду должен за это?

— Да просто так!

Я не поверил. Но притворился, что согласен. Карлик вскочил — у него не получалось просто вставать, он обязательно вскакивал — и подбежал к Пахтану. Ухватившись за морду коня, он рывком притянул ее к себе и уставился в глаза, что-то бормоча. Пахтан от неожиданности поддался, но потом резко вскинул голову, подбрасывая карлика в воздух, потом развернулся и лягнул его копытом, отправляя в кусты. Я зашелся в хохоте пополам со стонами боли.

Гран, матерясь, выбрался из кустов и направился к коню, засучивая рукава. Пахтан заржал, встал на дыбы и встретился взглядом с дварфом. Гран внезапно побледнел, оборвал поток брани и даже отшатнулся. Потом попятился, тихонько повернулся и засеменил прочь.

— Эй, ты куда? — окликнул я его.

— Так, знаешь, дела, — голос карлика дрожал.

Интересно.

— Что случилось-то?

Гран остановился, повернулся, опасливо глянул на коня, поманил меня пальцем. Я последовал за ним. Отойдя на двадцать шагов, он прислушался, подпрыгнул, схватил меня за ворот и жарко задышал в лицо.

— Это не конь, это демон! Избавься от него, иначе он убьет тебя!

— Да ну уж, — я почувствовал неуверенность. Хотя и был очень близок к тому, чтоб поверить — уж очень сильно меня измучил вчера Пахтан — но надеялся, что сумасшествие еще не зашло так далеко.

— Точно тебе говорю! Демон третьего уровня Краа-Кандрапахтархан, имеет обыкновение являться своим жертвам в виде коня или лошади. Чаще — коня… Этот демон не очень умен и плохо говорит, но обожает злые шутки!

— Я тоже…

— Не о тебе речь! Когда он убивает, он забирает душу убитого себе и становится сильнее. А потом отправляется за тем, кто встречался с его предыдущей жертвой! Если он убьет тебя, я буду следующим!

— И ты хочешь вместе со мной сразиться с ним, — догадался я.

— Очумел?! Что я, больной? Я побыстрее скроюсь в своем дворце под землей, там найдется немало способов отразить атаки любого демона. Если ты не справишься с ним, что ж, придется лет двести посидеть взаперти, пока не выйдет срок давности.

Я отодрал карлика от себя.

— Да ты, братец, гнилой!

— Не гнилой, а благоразумный, — заверещал он, извиваясь и пиная меня в живот. — Отпусти, идиот, хочешь, чтобы нас обоих слопали?

Где-то справа раздалось фырканье. Я повернул голову и увидел морду Пахтана, высунувшуюся из-за кустов и насмешливо глядящую на нас. Карлик, заметив, что я отвлекся, размахнулся, особо сильно пнул меня, я чуть не заорал от боли и выпустил паршивца. Он тут же метнулся в кусты и исчез.

Пока я извергал из себя выпитое недавно пиво и в промежутках материл дварфа, демон-конь заливисто ржал над ухом. Когда к ругательствам я прибавил мнение обо всех лошадях и демонах в придачу, Пахтан прекратил ржать и начал прислушиваться, а затем заржал снова, но теперь в его веселье явственно послышались нотки негодования.

Прекратив травить окрестности, я оттащил себя к месту ночлега и лег на спину. Пахтан как послушная собачка шел следом. Сейчас он остановился, умно посмотрел по сторонам и принялся объедать оставшиеся на дереве листья, аппетитно чавкая при этом. Крохи с его стола — то бишь обрывки листьев — конечно же, падали на меня. Сначала я стряхивал их, но потом надоело, я лежал и кротко наблюдал за питающимся конем. Все болело, жрать не хотелось, пить тоже, естественные потребности не ощущались. Было худо, тошно и отвратительно, да еще эта ехидная тварь надо мной…

С такими грустными мыслями я и не заметил, как заснул. Проснулся уже на следующее утро, проспав почти сутки. Зато боли утихли, мозоли частично рассосались, можно было заняться деятельностью.

Откопав себя из-под кучи обгрызенных листьев, я огляделся. Ощущение, что попал в другой лес — на десять шагов вокруг только голые ветки, где-то шагах в пятнадцати Пахтан меланхолично дожевывает очередное дерево. Я порылся в куче, разбросал листья по округе — добрый будет перегной, — откопал одеяла и крадучись двинулся к коню. Подкравшись как можно незаметнее, я схватил поводья и повернул его к себе мордой.

— Может быть, ты и демон, — заявил я, потрясая пальцем перед его носом, — но и я не лыком шит. Слыхал такое слово — «демиург»? Вот его ты и видишь пред собой. Весь этот стукнутый мир является плодом моего больного воображения, в том числе и ты. Поэтому никто — и нечисть в первую очередь — не смеет причинить мне вред, потому что сгинет вместе со мной. Понял?

Конь не мигая смотрел на меня. Глаза его съехались к середине, но что-то вроде понимания, кажется, промелькнуло во взгляде. Я отпустил поводья.

— Ты, как тебя там… Кар-кар-дыр-пыр… не, не так… А, ладно. Будешь меня слушаться, все прощу. Не будешь — пеняй на себя. Когда разберусь во всем, в первую очередь вспомню о тебе, а потом накажу куда попало.

Пахтан внимательно слушал, забавно шевеля ушами и поворачиваясь вокруг своей оси, пока я ходил кругами. Глаза демона то съезжались, то разъезжались, но я почему-то не обращал никакого внимания на это забавное зрелище.

— Ты думаешь, ты вредный? Все вредные? Щас! Такого вредного, как я, здесь еще не появлялось, и не появится никогда. Я всех превзойду по вредности, и меня будут вспоминать как исключительного буку. Понял, тварь?

Конь покивал, зрачки при этом по инерции тряслись вверх-вниз. Я продолжил.

— Станешь фиговины выкидывать, долго не протянешь. Уж я-то найду способ справиться с тобой. Это сейчас я больной, слабый и бодунчатый. Обычно же белый и пушистый, сияю силой и красотой. Чтоб никаких мне фортелей!

Я немного подумал. Стоит ли так ограничивать свободу? В истории, помнится, многие тираны плохо кончали.

— Ну ладно, можешь иногда шутить. Но только в пределах дозволенного! Ясно? Отвечай!

Конь снова закивал, как китайский болванчик. Я взлелеял надежду, что все станет так, как описал. Честно говоря, совсем не хотелось расставаться с Пахтаном — уж очень симпатичный коняшка, да и глазками владеет хорошо, будет меня развлекать на досуге. Пусть даже демон, что еще вовсе не доказано. Бредни какого-то коротышки не в счет.

Я вытащил из-под мышки одеяла, подошел к седлу, сунул их в седельную сумку. Нащупал тощий сверток с обедом, отделил часть, пожевал и проглотил высохшие мясо и хлеб. Запил все это чуть прокисшим вином из фляги. Постоял, послушал робкие протесты желудка. Потом, кряхтя и напрягаясь, стал взбираться на коня. Пахтан стоял смирно, еле прядая ушами. Неужто дошло?!

Устроившись в седле поудобней, я тронул поводья.

— Поехали.

И тут он рванул… Я едва успел прижаться к гриве, как толстые ветки засвистели там, где только что была моя голова.

— Эй, я же пре-хе-хе-ду-ду-пре-ди-ди-и-ил!

Никакой реакции. Я немного пошлепал коня по боку, подергал поводья, но в конце концов прекратил это бесполезное занятие: что толку стучаться в закрытую дверь пустого дома? Перебесится — остановится. Главное — удержаться.

Бесился Пахтан долго. Тропинка то делалась уже, то расширялась, снова сужалась… Лиственный лес сменился густым хвойным, затем настал черед древних дубов. Казалось, лесу нет ни конца, ни края. Сколько там говорил крестьянин ехать по этому пути? Неделю? Полтора дня уже долой. Перевалить через Махна-Шуй — дня два или три. Над деревьями гор видно не было, значит, или они далеко, или не слишком высокие. Впрочем, лес закрывал горизонт сплошной стеной.

Как там назвал его крестьянин? Или не назвал? Может, это Кахтугейнис проговорился? Лес Судьбы…

Пахтан остановился так внезапно, что я чуть не свалился. Осторожно слез с коня и огляделся. Тропинка здесь почему-то снова перешла в довольно хорошо наезженный тракт, хотя и слишком узкий для полноценной дороги.

Осмотревшись немного, я подошел к кустам справить нужду. Не получилось. Прямо в лицо уставилась морда какого-то жуткого существа… Клыки размером с руку, глаза как блюдца, длинный раздвоенный язык, зеленая чешуйчатая кожа… Сзади дико заржал Пахтан, я беспорядочно отступил, споткнулся и упал.

С диким нестройным воплем башка отлетела в сторону, и на меня бросились несколько человек. Грязные, оборванные, неделями не бритые, лохматые, зверского вида проходимцы, — их я принял сначала за еще одно изобретение моего разума, типа того же дварфа. Чуть позже я понял, что это люди. Впрочем, тоже фантазия.

— Ты, — уставил на меня засаленный палец самый крупный из них, — пойдешь с нами.

Двое попытались поймать коня. Безуспешно. Пахтан заржал, встал на дыбы, умело лягнул обоих и удрал. Еще двое меня обыскали, пару раз врезали, для профилактики, чтоб не сопротивлялся. Нашли нож, отдали главарю. Тот повертел его в руке.

— Больше ничего?

— Не-а.

— Ладно. Пойдешь сам или тебя тащить?

— Сам, — прохрипел я, восстанавливая дыхание.

Боевик еще раз подрезал меня, сунул нож за пояс и пошел вперед. Другой повертел в руке нечто вроде первобытного копья, наставил мне в спину и толкнул.

— Пшел, давай.

Пришлось идти. Вернее, тащиться. Ужасно не хотелось, но веская причина не останавливаться упиралась между лопаток и больно царапала кожу. Бандиты шли и мерзко ругались. Я с трудом подавлял желание присоединиться, понимая, что за этим скорее всего последует казнь. Представьте себе мое нежелание умереть в сумасшедшем состоянии от собственных ненормальных фантазий!

Шли недолго, видимо, разбойники от базы далеко не уходили. Неудивительно, что они выглядели голодными и грязными. Откуда может быть богатая добыча на малых площадях? Или эти ребята дилетанты?

Швырнув меня в кучу сена, приятели принялись обсуждать мою участь. Причем попытки жертвы включиться в обсуждение сурово пресекались. В конце концов самый вонючий бандит запихнул мне в рот кляп, скрученный из какой-то старой тряпки, не менее грязной, чем сами разбойники. Теперь волей-неволей пришлось только слушать.

— Я вам никогда не прощу, что упустили коня, — сетовал главарь. — Такая добыча… Даже граф бы не отказался. А он случайно не граф? — главарь подозрительно уставился на меня.

— Не-а, графья камешки надевають. Ентот без камешков.

— Драгоценности — привилегия баб, — поднял палец главарь.

— Ага, баб и графьев. Графья бабам завидують. Испокон известно, шо бабы лутьше лубовь чуссьтвують.

Все загоготали. Кроме меня. Громче всех смеялся обладатель щербатого рта, который в придачу к ужасному акценту обладал скверной привычкой пропускать слова сквозь дыры меж зубов, от чего по коже продирал мороз отвращения.

— Так он, стало быть, не граф, — вернулся к обсуждению главной темы главарь.

— Вряд ли. А то б мы щас подмогли ему ошущештвить мечту.

— Гы-гы-гы.

— А если не граф, то почему ездит на таком коне?

— А… — все замолчали, вопросительно глядя на вожака.

— Потому что… потому что он украл его, — догадался тот.

Все приветственно заорали. Я понял, что у этих людей туго с мозгами. Неужто такой прохиндей, как я, не сможет их обдурить?

— А раз украл, то украл у кого? — мысль продолжала развиваться в сторону, явно недалекую от гениальности.

Молчание.

— У графа! — восторженно крикнул вожак.

— Ух ты, надо же! Во молодец!

Щербатый вытащил из-за пояса громадный нож и бросился ко мне. Я содрогнулся, представив, как меня сейчас будут кромсать на куски, мстя за поруганные графьевы конюшни. Но бандит неожиданно перерезал веревки, вытащил кляп и сердечно обнял.

— Ну браток, ну уважил, — захлебывался он, пока я отплевывался, пытаясь избавиться от остатков гнилой ткани и жуткого привкуса во рту.

— Пи-и-ить, — прохрипел я наконец, с трудом отлепив от себя поклонника.

Тот сейчас же исчез. Остальные расселись вокруг меня, восторженно глядя преданными глазами. Вожак примирительно похлопал по плечу. Я содрогнулся от отвращения.

— Ты, браток, это, не обижайся. Мы думали, ты граф, а мы графьев ненавидим. Но ты не граф, я же это вижу. Будь как дома.

Никогда, ни за что, мысленно ужаснулся я.

— Благодарю, с удовольствием.

Примчался щербатый, принеся большой котелок с какой-то мутной жидкостью. Мне было не до осторожной дегустации, я залпом опрокинул ее в глотку… И замер. Такой ядреной сивухи пробовать еще не приходилось… Я вытянул руку и пошарил впереди. Что-то нащупал, выхватил, сунул в зубы, откусил, прожевал, проглотил… Полегчало. Открыв глаза, я увидел, что бандиты смотрят на меня с благоговением. Щербатый выронил котелок, вытаращив глаза.

— За раз… Котелок… Корой закусил, шоб Тбп…

Переведя взор в сторону неожиданной закуси, я увидел покалеченное дерево. Покалечено оно было мной, на нем не хватало крупного куска коры. Я осторожно ухватился за ствол и медленно опустился на землю. Ноги внезапно перестали держать.

Мерзкий вкус кляпа смешался с чудовищной едкостью сивухи и горькотой коры, и в глотке творилось теперь уж вовсе что-то невообразимое. Я простонал:

— Воды…

Щербатый и еще один разбойник исчезли. Я тупо разглядывал местность. Бандиты изучали меня. Принесли воды. Я осушил три котелка, только тогда ощущение жути во рту уменьшилось. Зато увеличилось в голове. Бандитов стало вдвое больше. По крайней мере, я так видел.

— Вы хто, ребят, — пьяно улыбнулся я. Хе, как же! Поллитра отвратительного алкоголя на пустой желудок. Дорого я заплачу ему за это…

— Мы, эт-самое, Орлы дорог.

— Аха. А я — Хорс. Я потедял па… мять и теперь ишшу ее.

Слова выговаривались с трудом. Язык заплетался и выдавал совсем не те звуки, которые от него требовались.

— А чойто… ик… вам от меня надыть?

— Прости нас, великий Хорс, — повалились в ноги они. Зрачки были расширены с тех пор, как я назвал свое имя, по крайней мере в два раза.

— Ась?

— Прости, ибо недостойны мы, — завывал щербатый. — Недостойны ходить по земле, которую попираешь ты ногами, недостойны быть грязью на ней, букакою под ней…

Но куда подевался его жуткий акцент?

— Хошо, хошо, — попытался успокоить я его. — Зачем уж так… ик… Чем вы провинились предо мной, дети… ик… мои?

Щербатый зажужжал. О чем он жужжал, не помню. Я осоловело глядел на него, на остальных бандитов, которые подходили по очереди, поведывали свои нехитрые истории и просили прощения. Самым последним был главарь, на его грубой, грязной и усыпанной шрамами физиономии блестели две дорожки от слез. Меня ничто не удивляло, я никого не слушал, но делал вид, что слушаю. Когда главарь встал и удалился, я опустил голову и провалился в сон… милый сон… как хорошо в нем…

Негромкий разговор разбудил меня. Было темно, чуть в стороне горел костер. Я повернул голову, и жуткая боль расколола ее. Обождав немного, я открыл глаза и всмотрелся вдаль.

Разбойники жарили мясо и пили вино. Атаман гадал на картах. Искры от костра взвивались на четыре метра вверх, листья и ветки ближайших деревьев уже были обуглены. Здешние люди явно не заботились об экологии, что крайне меня опечалило.

Я заворочался, застонал, с трудом уселся на ворохе сена, уперся рукой в ствол и шумно задышал, качая в легкие побольше свежего воздуха. Болтовня рядом прекратилась. Я поднялся и заковылял к костру. Мне вручили многопамятный котелок с новым содержимым. Я принюхался, опасаясь опять проглотить какую-нибудь гадость. Но из емкости одуряюще пахло мясным бульоном. Вернее сказать, воняло, но для измученного организма и такая еда была роскошью. Я принялся отхлебывать потихоньку, чтобы не затошнило.

Судя по всему, моего прохиндейства тут и не требовалось. Эти люди сами себя обдурили, без посторонней помощи. Оставалось только молчать и делать свирепое лицо, а уж идиоты себе объяснение этому найдут.

Но молчать было выше моих сил.

— Послушай, братан, — обратился я к главарю.

— Весь внимание.

И откуда у них такая жуткая смесь придворных ужимок и манер последних забулдыг?

— Чего это вы так на меня… накинулись?

— Мы тебя чем-то обидели? — всполошился вожак.

— Нет-нет… Просто не совсем понятно, почему вы приняли меня как бога. Я, может, и демиург, но совсем не бог. Господь, как я всегда полагал, имеет лик благолепный, светлый и сияющий, обладает исключительными познаниями во всех областях искусств и науки, а также человеческого разума и души. Что касается меня, то я даже прошлого своего не помню. — Я запоздало догадался, что эти слова могут дорого стоить.

Но пронесло. Вожак загадочно посмотрел на меня.

— Ты назвался Хорсом, так?

— Ну… да.

— Ты поведал, что потерял память, так?

— Было и такое.

— Слышал ли ты что-нибудь про предсказание, в котором упоминается некий Харт Лишеный Прошлого?

— Дай подумать… Нет, не слышал. Хочешь рассказать? — Я поудобнее расположился у костра, приводя в порядок мысли и настраиваясь на подстрочный перевод рассказа с уголовной фени на нормальный язык.

— Не хочу. Тот, кто знает, уже и так знает. А тому, кто не знает, лучше и не знать.

Я несколько обалдел от подобного заявления. Может, эти люди и не так примитивны, как кажутся. По крайней мере, главарь. Кстати, почему он начал говорить как вполне образованный человек?

— Но ведь и те, кто знает, когда-то не знали, — возразил я, немного подумав. — Иначе как бы они могли знать? — убийственная логика, в которой не содержится ни грамма смысла. Да и логики, если уж говорить прямо.

— Прочитали, — отрезал собеседник. — Услышали случайно. Догадались. Пророчество про Харта нельзя узнать специально. Только по случаю.

— Как так?

— Элементарно. Если я попробую его тебе поведать, то просто его забуду.

— Не понял…

— И не нужно. Это находится за гранью понимания. Колдовство.

Ага! Вот и еще новый персонаж моего больного мозга. Появляется колдовство. Хотя, если призадуматься, не такой уж и новый. Дварф-то что делал? Колдовал!

Как главарь объяснил далее, никому не известно, откуда можно узнать пророчество. Просто порой появляются какие-то люди, с которыми никто не знаком, и вслух что-то громко бормочут. Вроде про себя бормочут, никому ничего не рассказывают — а вот поди ж ты, рядом обязательно оказывается некий прохожий и слышит пророчество полностью. Но — пересказать никому не может. Класс!

— Как твое имя?

— Мои люди зовут меня Бешеным. Но когда-то, — глаза его подернулись туманной пленкой воспоминаний, — когда-то я имел обычное имя. Хром Твоер. Да, Хром Твоер. Меня до сих пор знают под этим именем, и окрестности дрожат при одном звуке, при одном лишь напоминании обо мне и моей шайке. Ах, как это здорово. Орлы дорог…

Хром погрузился в мечтательное созерцание углей. Мелкие искры вылетали при каждом щелчке горящих недосушенных дров. Впрочем, каких дров? — бандиты жгли только что срубленное дерево. Никакой бережливости к природным ресурсам своей страны, право же!

— Хм, забавно, — пробормотал я.

Главарь тут же очнулся от медитации.

— Что забавного? — подозрительно спросил он.

— Да так, ничего особенного. Я вот собирался в дорогу, в Райа еду. Как, по-твоему, мне там помогут вспомнить все забытое?

— Все — вряд ли. Слишком многое потеряно в мире за тысячелетия цивилизаций… То, что забыл ты — возможно. Но ты уверен?

— В чем?

— Что доедешь до Райа?

— Надеюсь… — я осекся. Вспомнил, с кем говорил. — Полагаю, вы не станете меня удерживать.

— Нет, с чего бы. Ребятам ты понравился, мне тоже. Поверь, часто мы убиваем жертву. Но ты — особенный. Что-то такое в тебе есть.

— И что же, интересно?

— Не знаю. Я-то человек образованный, от природы отдалился, но все равно ощущаю в тебе нечто такое… возвышенное. Что касается них, — Хром Твоер кивнул на сообщников, — люди темные, от обезьяны ушли недалеко. Чернь, одним словом. Но именно эта чернь имеет какой-то особенный нюх на разных святых или, если хочешь, мессий. Они думают не головой, а задницей, чувствуют не руками, а сердцем. А эти человечьи органы чувствительнее всего, пожалуй.

— Да ты, брат, обучен изящной словесности.

— Ну, изящной сие не назовешь. Вот в Райенском универе есть кафедра, там тупым тратрианским студентам вдалбливают, помимо прочего, риторику. Так оттуда такие демагоги выходят — тошно становится. Вместо короткой фразы «Хочу в сортир» они начинают целый монолог, в течение которого можно десять раз осуществить свои дела и снова запланировать это самое дело.

Хром с таким жаром говорил обо всем этом, что я понял: именно там он и учился и, видимо, оказался не таким уж плохим студентом. Следовало бы сменить тему, пока он не пересказал мне всю историю своей жизни. Интересно, конечно, но обидно. Я-то ничего не помню.

— Скажи, любезный, Райа большой город?

— Ага. Величайший в мире. Тратри, конечно, уже не империя, но столица достойна самой большой из них. Когда две сотни лет назад кагурки разграбили окрестности Кремаута и в результате четырехмесячной осады взяли город, после них остались руины. Так что чуть запоздавшие войска Велимона вернули Его Величеству сплошные камни, покрытые серебром да золотом, которые варвары не сумели соскрести. Впрочем, государь не унывал. Оказавшиеся временно без дела войска он заставил отстроить столицу заново, причем забраковал с полтысячи предложенных архитектурных планов, пока не остановился на одном. В результате размеры Райа увеличились в четыре раза. Велимон отстроил Райа, поднакопил силы и бросил их против кагурков. Гордые племена были разбиты наголову. Взятой добычи с лихвой хватило, чтобы покрыть золотом все башни в городе.

Ах, как он интересно рассказывал! Я аж заслушался. Что там было насчет необразованных бандитов? С другой стороны, это лично мои фантазии. Неплохо, все-таки, послушать иногда, что сам придумал…

— Тогда-то Велимон и объявил себя императором…

— Погоди, крестьянин мне сказал, что это королевство.

— Сейчас — да. Но тогда мир был так мал, что Тратри занимал больше его половины. Ныне — немногим менее десятой части суши.

— Стоп. Как это? Распад государства? Интервенции соседних стран?

— Не-а. Мир увеличился. Тратри остался таким же, но мир стал больше.

Вот те раз. Чудеса. Когда я перестану удивляться своей фантазии?

— И Тратри теперь не империя?

— Королевство. Но все равно Райа — самый большой город в мире. Велимон его всячески украшает, кажный год празднества устраивает, фестивали.

— Велимон? Тот легендарный король? Он что, еще жив? Один крестьянин мне сказал, что давно уж помер, а сейчас правит его не то внук, не то правнук.

— Жив-жив, и в добром здравии. Кажись, новую войнуху замышляет. А внуки и правнуки померли уж давно со старости. Сам Велимон еще столько же проживет.

Ну и что здесь удивительного? Чем мне не угодил древний правитель, который, оказывается, двести с лишком лет живее живехонького? Интересно, борода-то хоть у него есть? Длинная?

И вот еще интересная мысль. Если он, этот король, столько прожил, то наверняка много знает. Возможно, знает и способ вернуть мне память и отыскать того телефонного хулигана. Я почему-то был твердо уверен, что, как только все вспомню, сразу же верну разум, перестану быть сумасшедшим. В принципе, это я сам себе и помог бы, разве нет?

— Расскажи мне о дороге.

— Дорога дальняя, дорога пыльная, дорога множество следов узнала, никому уж не дано изведать столько вновь… — с готовностью начал Хром. Я с ужасом понял, что он начал читать мне стихи, причем свои.

— Нет-нет, расскажи, как добраться до Райа, — поспешно перебил я его. От плохих стихов я зверею, да и вообще от стихов. Кроме своих, хе-хе.

— А-а, — разочарованно протянул горе-поэт. — Так бы и сказал. Я-то думал, ты романтик.

Главарь внимательно поглядел на меня, потом на черный в ночи лес, плотно окруживший нас темнотой своих стволов. Разбойники уже мирно посапывали, положа головы друг другу на плечи. Никогда бы не подумал, что такие амбалы могут столь безмятежно спать. Хотя, с другой стороны, лишь они — и могут.

Костер все так же время от времени выбрасывал в небо, усеянное незнакомыми звездами, снопы искр. Хром встал, добавил топлива, снова уселся рядом. Я особенно четко ощущал нереальность всего происходящего, хотя это было странно, ведь, если отвернуться от отвратительных рож местных ловцов удачи и не смотреть на небо, вполне можно представить себя где-нибудь в родном марийском лесу… Но было все как-то зыбко и невнятно.

— Вот что я скажу тебе, птичка, — от неожиданности я подпрыгнул. Какие знакомые слова! Откуда, интересно, они мне знакомы? Новый приступ deja vue… Но Хром посмотрел недоуменно. Видимо, это также и какой-то местный прикол. — Ты, как шел в Райа, так и пойдешь. С дороги свернуть тебе не удастся, изменить направление тоже. Ты двинулся кратчайшим путем, и никакой другой тебе уже не под силу.

— Почему вдруг?

— Просто принимай так, как есть. Это еще одна из загадок нашего странного мира.

Ох, какие справедливые слова!

— Честно говоря, я тебе не завидую. Перевалить через Махна-Шуй в самом низком месте гор — это только звучит легко. На самом деле там холодно, голодно, высоко, всякие безумцы обитают. Они ведь и съесть могут.

— Там что, каннибализм?

— Ой, да не переживай ты так. Это у них ритуальное. Все тбписты поголовно страдают жуткой болтливостью. Если кто-то из них может молчать больше нескольких минут, когда не спит, разумеется, его окружают почетом и уважением. Он считается отмеченным печатью великого бога Тбп. Но к пришельцам это не относится. Если молчит пришлый, его съедают. Исключительно из желания присвоить себе молчаливость счастливца и приобщиться к ИПР — Извечной Пустоте Разума. Впрочем, на каждого приходится по маленькому кусочку, поэтому результаты незаметны. Так что мой тебе совет — говори побольше, неважно что, можно даже самому себе. Так больше шансов уцелеть.

Я помолчал немного, от души наслаждаясь внезапно открывшимися перспективами быть съеденным. Ладно бы еще в качестве долгожданного обеда, так ведь нет — из-за какого-то дурацкого заблуждения. Просто прекрасно!

— А дальше?

— До тбпистов будут фраги, это колдуны такие. Про них ничего не скажу, сам не знаю. Да и вообще… Иди себе вперед и вперед. После Леса Судьбы будет дорога на Шутеп-Шуй, это перевал через Махна-Шуй. На самом верху и обитают тбписты. Далее спуск, минуешь Куимияа, это город эльфов, — странный народ, скажу я тебе, — дальше выйдешь к берегу моря. Пойдешь налево, там через день пути дойдешь до города, называется Габдуй. Он стоит на берегу Гемгек-Чийра, это залив. Прямо напротив Габдуя будет Райа, но на другом берегу. Залив довольно длинный, поэтому лучше переправиться на корабле, чем обходить кругом. Если обходить — неделю займет, вплавь — за день доберешься. Вот так.

Главарь помолчал немного, потом встал и потянулся.

— Ну все, пора на боковую. Ты тоже давай. Как я чувствую, тебе не скоро придется хорошо отдохнуть.

Хром разбудил щербатого, чтобы тот заменил его на страже, улегся и моментально заснул. Его хриплый храп (во, блин, дают люди! храп, да еще хриплый) присоединился к монотонному гудению десятка носов.

Щербатый пристроился у костра и восторженно уставился на меня, его лицо отражало какой-то трудный мыслительный процесс. Я подумал, подумал и решил, что лучше будет попытаться заснуть, чем снова слушать исповеди недалеких потомков обезьяны. Почему-то виновато улыбнувшись щербатому, который в ответ устрашающе осклабился, я оставил его в одиночестве и положил себя на кучу хвороста. Заснул моментально.

Глава 3. Жюльфахран

Нет никакого смысла описывать эту прелестную девушку, словно я занимаюсь переучетом товаров на витрине. Аналогии весьма хороши, и у них есть неопровержимое одобрение привычки. Тем не менее, когда я заявляю, что волосы у обожаемой возлюбленной напоминают мне золото, я совершенно сознательно лгу. Они выглядят, как любые желтоватые волосы, и никак иначе. И я добровольно не рискну пройти ближе, чем в трех саженях, от женщины, у которой на голове растет проволока или еще какое-то железо. А уверять, что глаза у нее серые и бездонные, как море, тоже весьма занятно, и подобного ряда вещей, по-видимому, от меня ждут. Но вообразите, насколько ужасны были бы лужи, разлитые у дамы в глазницах! Если бы мы, поэты, действительно узрели чудовищ, о которых слагаем стихи, мы бы с криком убежали прочь…

Дж. Б. Кейбелл. «Юрген»

Разбудили меня не дикие утренние крики бандитов, не исступленное пение утренних птах и даже не идиотское ржание бродившего где-то неподалеку Пахтана вкупе с ответными ласковыми переливами «И-о-го-го» с другой стороны. Я проснулся от сотрясающих все тело урчащих звуков желудка, требующего хоть чего-нибудь вовнутрь. Эти пронзительные, начинающиеся на низкой ноте, проходящие через высокий пик и возвращающиеся к прежнему аккорду рулады отдавались во всех костях моего скелета, входили в резонанс с сухожилиями и заставляли вибрировать кончики пальцев. Единственная проблема, на которой сосредоточился мозг — как бы избавиться от сиих безусловно показательных для конкурса голодающих эмоциональных излияний пищеварительного тракта.

Я поднялся и тронулся к кострищу. На давно остывших углях стыл доброй памяти котелок с каким-то буро-неразборчивым содержимым. Вскользь подумав об исключительной гастрономической неприхотливости персонажей моих безумных фантазий, я принялся с урчанием и сопением жадно поглощать малосъедобное месиво.

Только когда показалось дно, желудок прекратил выражать свое отношение к жизни вообще и ко мне в частности. И тогда я услышал вопли бандитов. Это были восторженные крики, предваряющие нечто нехорошее, приготовляемое совершающими их людьми. Насторожившись, я послушал окрестности и с некоторым удивлением отметил, что равнодушно-тоскливо-безнадежное ржание Пахтана доносится совсем с другой стороны леса. Следовало выяснить, в чем причина детских радостей разбойников, если это не свежевание коня.

После хорошего высыпа и обильной, хотя и непонятной, пищи я как-то вдруг почувствовал себя вполне здоровым. Седалищная часть переболела после позавчерашних испытаний, мозоли рассосались, похмелье прошло — мир снова сиял свежими красками… и орал чокнутыми обитателями. Я двинулся в сторону импровизированного карнавала для отдельно взятой шайки бесчинствующих бродяг.

Первое, что я увидел, выйдя на небольшую красивую поляну, были широкие спины бандитов, занимающихся исключительно интересной игрой, напоминавшей игру в мяч. Отличием было то, что в качестве мяча служила женщина, точнее, девица. Как я сумел разглядеть, она оказалась довольно мила собой, голубоглаза, стройна, тонка, неплохо сложена и гибка, но вряд ли могла выстоять против дюжины озлобленных, истерзанных жизнью и согражданами мужиков. Мне на секунду представилось, что с ней станет через час таких игр, и мир показался не таким уж радужным. Не менее горько было осознавать, что замшелые мозги мои, получается, далеко не так добродетельны, как я хотя бы смел надеяться.

Приятели увидели меня, круг расступился, и с очередным посылом девица полетела в мою сторону. Бросок был силен, я едва не упал, но сумел удержать равновесие и удержаться от ответного броска. Поняв, что я не собираюсь поддерживать игру, девица вцепилась в меня и сжалась в комочек. Судя по всему, с нее уже было довольно.

— Ну ты че? — заныли бандиты. — Такую игру испортил, кайф поломал.

— Тихо, — успокоил я их. — Не видите, утомили бедняжку. Идите, отдохните, пивка попейте… водочки, там.

Толпа разошлась, вопреки моим опасениям. Те же опасения оправдывая, уходя, она бросала на девушку жадные взгляды, жаждущие неизвестно чего… М-да, мужичье.

Остался главарь. Он поманил меня пальцем, намекая на конфиденциальный разговор. Я осторожно отцепил от себя девицу, усадил под деревом и проследовал к Хрому.

— Можешь взять ее с собой? — сразу спросил он, не заводя долгих церемоний.

— Кого, ее? — Хром кивнул. — Да ты что! Куда?!

— С собой. Неважно. Можешь бросить в горах. Но отсюда уведи.

— Чегой-то ты так заботишься о ней?

— Мы же с тобой цивилизованные люди, — проникновенно сообщил Хром. — Понимаем, что один день общества такой девки — и вся дисциплина в шайке пойдет насмарку. Понимаем также и то, что этой самой девке на дисциплину в высшей степени наплевать, но скоро в высшей степени ей будет наплевать и на все прочее — мертвые не желают. Я не кровожаден, но когда обстоятельства требуют… Короче, забери ее или я ее убью. Но учти, что мне ее жалко. Я же добрый.

— Ладно, ладно, — я усиленно работал мозгами, надеясь, что они еще не совсем заплесневели. — А как я ее увезу? Пахтана-то, конечно, поймаю, но долго двоих он нести не станет. Я и так с ним плохо управляюсь, а с дополнительным грузом…

— Коня я тебе тоже дам, так и быть. На что не пойдешь ради друга.

Уже друга? Вот это да-а… Экий быстрый. Я слегка обалдел, но постарался не подать виду.

— Послушай, а что скажут остальные? Вдруг им не понравится.

— Остальные сделают то, что я скажу. Самое главное — правильно сказать. А результат будет. Не сомневайся. Ну что, согласен?

А что было делать? Я согласился. Добрые дела на дороге не валяются, их надо совершать. Кроме того, чем больше я присматривался к девчонке, тем больше она мне нравилась.

Я вернулся к кострищу, ведя за собой перепуганное создание. Усадил за деревьями, чтоб не мозолила бандитам глаза, наказал никуда не уходить, мол, скоро вернусь, и вышел в люди. Хром усиленно толкал речь.

— Че мы видели? Ась? Сам Хорс Милосердный снизошел до нас, был с нами, жрал с нами, пил с нами, срал с нами. Слухал нас! От ведь как! Зырьте — ежли б он не пришел, кто б услышал наши стории? Ась?

Секунд через десять молчаливых раздумий раздалось дружное:

— Никто!

Хром бросил на меня страдальческий взгляд через кострище.

— Ну так вот. Хорсу мы подарок сделаем, так? А какой подарок, блин? Че подарить-то ему, благодетелю? Ы?

Мужичье озадаченно загукало, потом все обратили взгляды, полные надежды, на главаря.

— Слухайте сюды: бабу! Бабу, что нынче пымали! Во! Верно?

Еще десять секунд размышлений, потом неуверенное и разочарованное:

— Верно…

— Эт хто там молчит?! Ты, урод, подымись сюды, я те язык на зубы накручу, бушь ходить, зыркалами сквозь слухалки бодаться! Верно, я спрашиваю?!

— Верно!!! — бодро грянул хоровой вопль.

— О! Так всегда бы. Лады, гуляйте. Бабу не трогать!

Из-за деревьев снова понеслось истошное ржанье коня-демона, вызвав бурную реакцию с противоположной стороны, где бандиты, видимо, содержали своих лошадей. Но сейчас к воплям Пахтана присоединились отрывистые крики девицы, которую я вроде бы оставил рядом. Я бросился принять деятельное участие в создавшемся переполохе.

Пахтан встал на дыбы и дико бил передними копытами воздух, на считанные дюймы не задевая голову перепуганной девицы. Та закрыла лицо руками и медленно пятилась от взбешенного животного, а конь постепенно надвигался на нее, и дистанция между ними оставалась таким образом постоянной. Увидев меня, Пахтан вернулся в нормальное четырехногое положение и заткнулся, выразительно покивав в сторону девушки.

Вокруг началось оживленное галдение. Разбойники пришли в себя и сейчас бурно обсуждали поведение братьев наших меньших и неудавшуюся попытку побега. Я почему-то почувствовал неудержимую ярость и поторопился выместить ее на ближайшем дереве, с размаху долбанув кулаком. Двадцатисантиметровой толщины ствол тихо простонал и надломился, но меня это почему-то мало озадачило. Зато наступила тишина.

— Где твоя лошадь? — прорычал я главарю, еле сдерживаясь. Тот смотрел во все глаза, словно не веря им, то на меня, то на пострадавший ствол. Он дернул щербатого так, что тот чуть не покатился по земле, и отдал ему какой-то приказ. Щербатый испарился.

— Что, интересно? — ядовито осведомился я. — Брысь! — Толпа рассеялась. Девушка пришла в себя и с испугом глядела на нас, словно выбирая, у кого искать утешения. Меня она боялась, похоже, не меньше, чем остальных, если не больше.

Появился щербатый, ведя в поводу белую кобылицу. Главарь уничтожающе поглядел на бандита, словно тот неверно выполнил приказ, и передал мне поводья. Я кинул их девушке.

— На лошади умеешь ездить? — Она робко кивнула. — Тогда залезай.

Все еще кипя от ярости, я двинул по морде Пахтана, чтобы не рыпался, и забросил себя в седло. Демон стоял смирно, чуть прядая ушами и мелко подрагивая. Главарь передал дорожную сумку, набитую какой-то снедью. Я решил напутствовать бандитов на прощание и немного выпустить пар.

— Запомните этот день. Сегодня в ваших жизнях произошла перемена. Вы все должны отметить ее так, чтобы она действительно случилась. Не мое дело — как, но — должны. Сами решайте, черт вас всех дери. И чего это я связался с отбросами? — пробормотал я себе под нос, смутно припоминая, что, вроде бы, выбора у меня тогда особого не было. — Оставайтесь с миром. Если это будет в моих силах, я вас не забуду. — Я дернул поводья и пошел догонять мелькающий уже далеко впереди белый круп кобылицы.

Бандиты остались с благоговейно открытыми ртами, и только Хром что-то бурчал про себя с недовольным видом.

Лишь только исчезла сзади за деревьями последняя небритая рожа, ярость как рукой сняло. Попутчицу свою невольную я нагнал уже с благодушным настроением. Тем не менее она смотрела на меня с великой опаскою, словно ожидая любой пакости, доступной и недоступной человеческому воображению.

— Ну, кхгм, — прокашлялся я, собираясь вступить в разговор. — Кхе-кргхмз-кгрха-кха-кха-кха. Апчхи-хлюп-хлюп, угрха-угрха, кхух.

После этой величественной тирады наконец вырвались первые членоразборчивые звуки:

— Как, кха-кха, тебя зовут, грах-ках-ках?

Я зашелся в кашле и с полминуты не мог прийти в себя. Нездоровье пропало внезапно, словно корова поработала своим знаменитым инструментом.

— Как зовут тебя?

— Жуля. — Девушка с интересом наблюдала за мной исподтишка, и похоже, что мой продолжительный экскурс в недра предположительно родного языка, изобилующего согласными хрипящими, позволил ей усомниться в моей жестокости и беспринципности, а также прийти к неожиданному выводу, что ей ничто не грозит. Лично я никогда не мог понять женскую логику, ее основы лежат за пределами моего интеллекта. Да и интеллекта вообще.

— Меня зовут Жуля, — повторила она.

— Это от слова «жулик»?

— Дурак, — обиделась она и, судя по всему, действительно расслабилась — вот он, еще один пример логики безумства. — Это уменьшительно-ласкательное от Жюльфахран.

— Уменьшительное — может быть. Ласкательное? Хмм…

— Ничего ты не понимаешь.

— Почему же, понимаю. Одного моего знакомого Павлом звали. Так его все павлином называли. Тоже уменьшительное и ласкательное.

— Нет, не похоже.

— Мало ли, что не похоже. Я вот тоже на тебя не похож, а смотри-ка — живу.

— А это при чем?

— Как при чем? Если б не я, с кем бы ты сейчас ехала?

— Ну совсем запутал. Выражайся яснее, пожалуйста.

— Не могу.

— Не можешь? Почему?

— Я всегда так. Много говорю, говорю, путаю, запутываю, запутываюсь. Потом пытаюсь вспомнить, но никак. Хожу и думаю, что ж я такого наговорил-то, а?

— Бедненький, — Жуля с участием смотрела на меня.

Я обалдело покрутил головой. Чего-чего, а этого никак не ожидал. Быстро же она освоилась.

— Меня зовут Хорс, — важно сообщил я, — Потерявший Память.

Никакого впечатления на Жулю мое откровение не произвело. Видимо, ей еще не довелось услышать ту загадочным образом передаваемую историю о ком-то, чье имя схоже с принятым мной. Ну и ладно, тем лучше.

— Ты откуда такая взялась? — Жуля явно смутилась и стала лихорадочно придумывать, что бы соврать. Я заметил это и поспешил переменить тему.

— Как ты оказалась в руках бандюг? — спросил я. — Здесь вроде бы пустынный лес, и тебя вполне могли бы убить, никто б не помог.

— Не могли. Я каждый год здесь проезжаю. Меня знает каждая лисичка. Только раньше я ездила восточнее, ближе к Райенскому тракту. А на этот раз лошадь понесла, и я не смогла повернуть вовремя.

— Совсем как я. Вот этот паршивец, — я похлопал Пахтана по крупу, на что тот отвлекся от процесса оскаливания зубов в сторону белой кобылицы и мотнул головой в мою сторону, попытавшись цапнуть за ладонь, — чего-то испугался, — Пахтан недовольно гоготнул, услышав такую наглую ложь, — и привез меня в Лес Судеб. Даже в трактир не дал заглянуть. — На этот раз гогот был довольный, мол, еще бы, тебе пиво хлебать, а мне — солому жевать? Спасибочки!

Я ткнул пяткой Пахтана в бок, напоминая о том, кто здесь хозяин. Конь-демон угомонился. Понадеявшись, что это продлится подольше, я вернулся к разговору, переведя его на общие темы — о погоде, о музыке, о литературе — и сделав почти светским.

Так, за пространными беседами ни о чем миновало утро, Солнце перевалило полуденную отметку и уже начало клониться к вечеру. Тропа была пуста, лес по-прежнему мрачно нависал с обеих сторон, едва расступаясь впереди и быстро смыкаясь сзади. Что-то весело пели птицы, время от времени в их щебет вклинивались незнакомые воплеобразные звуки, долженствующие, вроде бы, вызвать дрожь и мурашки по коже, но мы не обращали на них никакого внимания, поглощенные интересным разговором. Пахтан старательно обхаживал кобылицу, и она, похоже, относилась к нему весьма благосклонно.

В конце концов, дружеская беседа была самым бесцеремонным образом прервана урчанием моего недоброй памяти желудка, потребовавшего занять его хоть чем-нибудь. Я смущенно посмотрел на попутчицу и остановил коня на ближайшей поляне.

— Сделаем привал. Есть хочешь?

— Хочу.

Я слез с коня и помог Жуле сделать то же самое. Вытащив из седельной сумки торбу с провизией, сунул ее девушке.

— На, поищи, может, чего съедобного найдешь. Я пока осмотрюсь.

Жуля принялась деловито обустраивать поляну, приготавливая ее к работе в качестве местной столовой. Я двинулся за деревья, намереваясь отлить и набрать хворосту для костра. Когда подходил к укромным кустам, в голове мелькнуло воспоминание, что совсем недавно на меня напали при сходных обстоятельствах. И тут, во имя поддержания традиций, из-за куста высунулась и воззрилась пучеглазая драконья голова.

— Ну, ребята, это уже не смешно, — сказал я и ухватил маску за уши, пытаясь отбросить ее в сторону. К моему удивлению, башка не оторвалась, а глупо вытаращила глаза, дыхнула горячим дымом и спросила:

— Ага, мужик, ты че, с ума сошел?

Я опешил и ответил:

— А что, заметно?

Беспардонно ломая кусты, дракон вывалился на открытое место. Это оказался не дракон, а дракоша. Весь зеленый, даже изумрудный, потешно красивый, он обладал непропорционально большой головой, четырьмя ногами, две из которых были больше похожи на руки, длинным хвостом, атрофированными крылышками и, судя по всему, не умел летать. Кроме того, на носу у него удобно расположились самые что ни на есть настоящие очки. Дракон либо был очень молодым, либо патологическим отклонением от стандартного представителя своего племени, либо мои представления о драконах сильно отличались от реальности.

— Че, делать нече? — спросил дракон, тщательно стряхивая с себя ветки и листья. — Увидел — и сразу башку дергать. А если б я тя сжег?

— Сжег?

— Ага, — дракоша дохнул пламенем на ближайший куст, тот моментально вспыхнул и за пять секунд сгорел дотла. — Курить не найдется? — с надеждой спросил дракоша.

Я пошарил по карманам и растерянно развел руками.

— Ну ладно, — не огорчилось существо и издало вопль, — Леееем!

В тех же кустах кто-то заворочался, недовольно закряхтел, и моим глазам предстал человек в аляповато-яркой зеленой одежде, с зеленой шляпой на голове и мутными глазами. Лицо его было одутловато и даже несколько сморщено и в целом особого доверия не вызывало.

— Чего орешь? — недовольно спросил он.

— Тя бужу. Дай сигарету.

Человек сунул руку в необъятный карман куртки и, с полминуты покопавшись в нем, выудил клок бумаги. Из другого кармана достал большую горсть махорки, уселся и принялся аккуратно сворачивать козью ножку размером с ногу козленка. Дракоша внимательно следил за ним, боясь пошевельнуться. Не смея мешать творческому процессу, я тоже затаил дыхание.

Создав нечто похожее на папиросу, только в несколько раз больше, человек поднес ее кончик ко рту рептилии, дракоша оскалил зубы и выцедил сквозь щелку между клыками тонкий язычок пламени. Потом благодарно посмотрел на человека, принял у него папиросину и с наслаждением затянулся.

— Ага, шо б я без тя делал?

— Второй месяц меня мучает, — пожаловался человек. — Знал бы, ни за что бы не стал предлагать ему подвезти меня до соседней деревни в обмен на секрет производства папирос. Пешком бы лучше дошел. Позвольте представиться, Лем. Я бродячий менестрель, а это недоразвитое существо, что так самозабвенно коптит небо, называется Серот.

— Я Хорс, — вежливо ответил я и решил пока не упоминать прозвище. — И я не один, со мной дама. Не откажитесь с нами отобедать.

— Ни в коем случае. В смысле, не откажусь. Только для меня это будет завтрак. Впрочем, я привык плотно завтракать. Да, позвольте… — Лем нырнул обратно в кусты и вернулся с сумкой все того же назойливого зеленого цвета. — От нашего, так сказать, стола — вашему.

Я быстренько набрал сучьев для костра и в сопровождении менестреля вернулся на поляну. Серот с блаженным урчанием тащился сзади, забавно переваливаясь с ноги на ногу и придерживаясь передними конечностями за деревья, чтобы не упасть. Атрофированные крылышки болтались сзади.

— Ой, дракон!

Жуля уже разложила одеяло, а на нем — некоторую снедь, которую сочла подходящей для организма. Появление Серота ее почему-то не испугало, а даже обрадовало. Чудище сразу же сунуло голову к Жуле, и девушка начала чесать ему меж глаз. Дракоша блаженно урчал и попыхивал в сторону вонючим дымом.

Лем уставился на девушку с видом нашалившего школьника перед директрисой и открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Я представил их.

— Это Лем, это Серот. Это Жюльфахран.

— Я потрясен, — сказал Лем. — Встретить в глухом лесу такую девушку как вы — только чудом можно объяснить подобное событие.

— Лем — менестрель, — пояснил Серот, щуря глаза. — Не слухайте его, сударыня. Пудрить людям мозги — его первейшая задача.

Жуля мило улыбнулась.

— Очень приятно встретить в столь малолюдном месте таких учтивых людей… и драконов, господа. Я нахожусь в хорошем обществе. Знаете ли вы, что господин Хорс освободил меня, отбив у шайки жестоких разбойников, зовущих себя Орлами дорог. Он самолично вступил в единоборство с их страшным главарем Хромом и победил.

— Хм, — пробормотал я, пытаясь найти способ деликатно отказаться от той кучи несвершенных мною благородных деяний, которую обрушила на меня Жуля. — Шайка Хрома Твоера… Фи! Шайка, подумаешь. Какие-то оборванцы. Не стоит приписывать мне великие свершения, ни разу не содеянные ни в силу обстоятельств, ни по воле Всевышнего. Весьма благодарен вам, сударыня, за столь лестное мнение, но осмелюсь отрицать причастность к описанным вами событиям.

— Ваша скромность делает вам честь, господин Хорс, — прощебетала Жуля. — А вы, Лем, сможете ли вы написать балладу в честь моего спасителя? Я столько о вас слышала, столько слышала, вы просто должны сделать это, дабы увековечить его имя.

— Всенепременно, сударыня, всенепременно. Лишь только выдастся свободная минутка, я вознесу молитвы музам и примусь за составление выдающихся виршей, которые, безусловно, сочтут моим лучшим произведением.

— Гы-гы, — сказал Серот, выдохнул облако вонючего сизого дыма и сменил тон. — У него этих свободных минуток — вся жисть. Токо когда не пляшет на свадьбе и не уламывает местного богатея дочку на веселых забав ночку. Он ниче своего не написал, все у других стырил, за свое выдает.

— Отнюдь, — с достоинством возразил Лем. — Мой мыслительный процесс идет все время. Даже сейчас.

— Ага, слышите скрып? — Мы невольно прислушались. Сквозь птичий щебет доносился откуда-то издалека скрип старого сухого дерева на ветру. — Это его мозги скрыпят. Думать пытаются. — Серот снова загоготал.

Лем беспомощно посмотрел на меня и развел руками.

— Против таких грубых шуток и дубового интеллекта даже я не могу выстоять, — виновато сказал он. — Не обращайте внимания. Мы препираемся уже два месяца, и пока я его переспорить не сумел. Честно говоря, это первый случай в моей практике, я все-таки профессиональный болтун.

— Пообщайтесь с Хромом, — посоветовал я, — главарем той шайки. В его лице Серот найдет достойного противника. Или с Харисом Кахтугейнисом. Он тоже не прочь почесать языком… Э-э, прошу к столу.

Мы расселись прямо на траве вокруг импровизированного обеденного стола. Лем пошарил в сумке и вытянул из нее громадную бутыль с каким-то мутным содержимым.

— Вот, в последнюю минуту прихватил в деревне…

— Ага, опять стырил…

— Помолчи, Серот. Это отборный самогон самого высокого качества, что производят только в Римкрим. Все сивушные масла давным-давно отцедили, а после того жидкость еще пять лет держали в темноте на холоду.

Я содрогнулся, представив эту мерзость. И содрогнулся еще раз, поняв, что придется ее пить, никуда не денешься, иначе обидишь поэта. А этого делать никак не следовало — еще ославит на века.

Разложили костер. Серот выпустил язычок пламени, полусырой хворост зашипел и мгновенно занялся огнем. Лем порылся в своей сумке еще раз, вытащил на свет три жестяные кружки и большую миску, которые доверху наполнил мутной жижей. Посмотрел на Жулю, подумал и перелил содержимое одной кружки обратно в бутыль, оставив только чуть на донышке.

— Не обижайтесь, сударыня. Это весьма крепкое пойло, вам не стоит потреблять его слишком много.

Жуля кивнула. Мы разобрали кружки и запаслись закуской. Лем поставил перед Серотом миску с самогоном, и дракоша начал, тихо урча, вдыхать пары.

— Итак, дамы и господа, давайте выпьем за знакомство. И… за прекрасных дам, для которых у нас всегда найдется время на подвиги, совершаемые во имя их и справедливости…

— Ага, как же, подвиги…

— Серот, не мешай. Этот тост я поднимаю за прекрасную Жюльфахран, коей сердце мое восхитилось, уж только лишь глаза узрели прекрасный облик.

— Во бабник!

— Помолчи, Серот. Простите его, сударыня, он плохо воспитан… А также за ее спасителя от жестоких негодяев, кои намеревались злостно надругаться над вышеупомянутой девой, невзирая ни на ее мольбы о пощаде и зовы о помощи, ни на ее молодость и красоту…

— Ага, зырь, как завернул! Поди разберись…

— Заткнись, Серот. Итак, я не просто предлагаю, а настаиваю выпить за вышеперечисленных людей. Ну и, конечно, присоединяю скромное пожелание в собственный адрес как поэту, готовому сложить хвалебные вирши в честь описанных душещипательных событий.

— Эй, а как же я?

— Ну хорошо, и за Серота тоже, как за моего спутника.

— Во!

— В общем… — Лем немного помолчал. — Хотел я еще сказать, но ладно.

— Ага, хватит, а то мы до вечера будем его слухать, — сообщил дракоша. — А я пить хочу.

Лем страдальчески возвел очи горе, потом поднял кружку.

— Поехали…

Чокнулись. Выпили. Закусили.

Честно говоря, после того пойла, которым потчевали бандиты, этот самогон особого впечатления на меня не произвел. Так, немного пошебуршал в голове и стих. Зато у других реакция была похлеще. Жуля развалилась в свободной позе и слушала поэта, блаженно улыбаясь. Похоже, все неприятные события прошедшего дня она уже забыла. Лем совершенно потерял контроль над собой и вещал всякую чушь, замолкая только на те моменты, когда что-то жевал. Серот тщательно вылакал весь самогон из миски, стащил у Лема бутылку и постепенно высасывал из нее пойло, время от времени рыгая огнем куда-нибудь в сторону, чтобы не сжечь нас ненароком.

Я отобрал бутылку у дракона и налил себе еще самогону. Со второй кружки проняло. Все на свете стало хорошо, два Лема что-то пространно разъясняли, не забывая синхронно отдирать от большой жареной курицы куски мяса и заглатывать их, одновременно жуя челюстями. Я удивился, как Лемам удалось добиться такой слаженности действий и хотел было спросить, но тут один подмигнул мне, другой хлопнул в ладоши и начал декламировать стихи. О чем, я не запомнил, было нечто лирическое, о Солнце, о земле, о мире и платонической любви. Серот рисовал огнем в воздухе сюрреалистические картины, которые тут же гасли и сменялись другими, чтобы вновь пропасть в яркой вспышке утробных газов дракона. Потом разомлевший Серот распустил крылья и показал нам, как надо летать, чтобы мы не ошиблись при случае. Надо сначала развернуть крылья, а потом махать ими, но никак не наоборот. Серот попытался объяснить, как именно ими надо махать, но ударился в специфическую терминологию драгоаэродинамики и вконец запутался, снял очки и начал протирать их мягким кончиком хвоста, сдувая несуществующие пылинки. Когда одно стекло треснуло от невыносимого жара драконьего дыхания, Серот обиженно пощелкал его когтем и снова нацепил очки на нос.

Лем что-то пел, его двойник поедал наши припасы, а третья копия менестреля сидела и почему-то хитро мне подмигивала, ехидственно дергая уголком рта. Жуля наполовину спала, наполовину слушала поэта, наполовину наблюдала за драконом. Четвертая половина недоуменно пыталась сообразить, каким таким образом их получилось четыре, хотя испокон веков половин было всегда две. Никакие логические доводы не помогали, привести картину мира в устойчивое равновесное состояние не получалось.

Дальше, помнится, были танцы, снова самогон, снова плохие стихи, причем уже мои, снова сюрреализм… Серот пытался напоить самогоном лошадей, причем с Пахтаном эта затея сработала, и конь-демон один вылакал чуть ли не четверть бутыли, после чего дракон отобрал сосуд и зарекся спаивать коней. Когда появились звезды, Серот начал пускать пузыри и посылать в их сторону тонкие язычки пламени. Пузыри эффектно взрывались, красиво разбрызгивая в разные стороны быстро гаснущие клочки огня. При этом все восторженно кричали и прыгали как дети, создавая невероятный шум, от которого звери разбежались в радиусе на километр. Луна неодобрительно наблюдала за пьянкой, но Серот дохнул в ее сторону огнем, и Луна тоже лопнула, как пузырь, разлетевшись на тысячи мелких осколков, занявших вакантные места между звездами и в качестве звезд. Но из-за деревьев уже выплывало новое ночное светило, которое ждала та же участь, пока не надоело. Лем крутил козьи ножки, а Серот их выкуривал — так штук двадцать в течение вечера, — но где он взял столько махры и бумаги? Разорили костер, похватали головешек и заскакали по поляне, интенсивно размахивая тлеющими сучьями по сторонам. Летели искры, плескалось в разные стороны пламя, тут же погасая под яростными порывами ветра от драконьих крыльев. Окружающее постепенно погружалось в некий веселый туман, все более густеющий по мере опустения бутыли. Становилось труднее двигаться, руки и ноги перестали слушаться, взбунтовался желудок. Помню, травил куда-то под куст, стоя на коленях и надрывая животик от смеха. Куда-то тащился, пытаясь держаться за деревья — но вдруг понял, что топчусь вокруг одного и того же ствола. Потом… Потом была — тьма.

Пробужденье — как всегда — оказалось ужасным. Раскалывалась голова, мутило, желудок подкатывался к горлу и вновь откатывался, словно предупреждая: я еще тут, помни меня; мой час грядет. Я поднялся и принялся разыскивать бутыль; нашел ее в центре кострища, закопанную в остывшие угли, вскрыл и вытряхнул последние капли самогона на язык. Не помогло, спиртного оказалось слишком мало. Протерев глазки, я осмотрелся.

На первый взгляд, народу поубавилось. Второй взгляд подтвердил положения первого и уточнил количество оставшегося народу: один. Кроме меня, само собой. Свернувшись калачиком, завернувшись в одеяло, у кострища спала Жуля. Лема и Серота не было ни видно, ни слышно. Я прочистил горло и ценой неимоверного молотобоя в голове заорал:

— Лееем!

Потом прислушался, пытаясь уловить в утреннем воздухе резонансные колебания воздуха. В ответ защебетала какая-то птаха, чуть позже к ней присоединилась вторая, затем третья… Вскоре лес вновь звучал своими обычными песнями. Ни Лем, ни Серот не объявились.

На поляне царили следы ужасающего разгрома. Помимо кострища, было еще немало следов огня, копоти и чего-то похожего на расплавленный камень. Повсюду земля была взрыта, словно здесь потрудилась целая команда недисциплинированных кладоискателей. Ветки ближайших деревьев обгорели, а при взгляде на кусты, так красиво обрамлявшие вчера поляну, мне стало дурно. На одном дереве висела зеленая сумка Лема, из многочисленных жженых дыр в ткани торчали головни. Я попытался припомнить, каким образом они очутились в таком непрезентабельном состоянии, и не смог.

Посреди всего этого безобразия идиллическая картинка сладко сопящей во сне Жули была просто вопиющим нарушением беспорядка. Я на всякий случай свистнул, подзывая Пахтана, и даже удивился, когда за деревьями раздался топот, и великолепный черный конь-демон явился предо мной, блестя вспотевшей шкурой, сияя энтузиазмом и лукаво сверкая глазенками. Вслед за ним, степенно ступая, появилась белая кобылица Жули, в подозрительно похожем на Пахтана, однако, состоянии.

Я потряс девушку за плечо.

— Ну уйди, — пробормотала она и перевернулась на другой бок. Я повторил маневр более настойчиво. Жуля продрала глазки и страдальчески посмотрела на меня. Узнавание мелькнуло в зрачках, воспоминание и понимание сложившейся ситуации, но никакой реакции не последовало.

— Вставай, детка, пора ехать, — ласково сообщил я. К моему зову присоединились Пахтан и кобылица.

Спустя полчаса всеобщих усилий Жуля оказалась в вертикальном положении и стояла, подпирая дерево, пока я собирал немногие оставшиеся целыми вещи. Подумал, отправил в кусты помятую жестяную кружку, нашел еще одну, непомятую, сунул ее в сумку. Туда же кинул бутыль, рассудив, что она еще пригодится, ну, воду там с собой таскать, а то и для следующей порции самогона, а там, может, и продать, если деньги нужны будут. Сложил одеяло и присовокупил к прочему хламу, что образовался в сумке. После чего пришлось снова будить Жулю, умудрившуюся заснуть стоя.

— Голова болит, — пожаловалась она в первую очередь. — Сделай что-нибудь.

Я осторожно помассировал ей виски, затылок и шею, от чего она опять сумела сомлеть. Тогда я просто закинул ее в седло и постарался пристроить так, чтобы не выпала при езде. Потом залез на Пахтана и дал шпоры.

Кобылица послушно шла следом, Жуля безвольно качалась из стороны в сторону. Я сам с трудом удерживался в седле и старался делать поменьше движений. Пахтан, понимая мое состояние, не пытался шутить, справедливо полагая, что шутки дорого ему обойдутся. Незаметно я задремал…

… И проснулся от того, что на голову обрушился целый водопад. И мало того, что обрушился, а еще и продолжил это делать. В общем, пока я кемарил, собрались густые тучи, засверкали молнии, грянул гром и полилась самая настоящая гроза.

Первым порывом было спрятаться под какой-нибудь навес. В самом деле, меня, дитя цивилизованного века, страшит обыкновенный дождь, как пособник простуды, утопленников и тех нехороших людей, которые задумали лишить всех хороших людей волос на головах посредством насыщения воздуха — а с ним и осадков — кислотными газами. Спустя несколько секунд я передумал прятаться, ибо понял, что в выдуманном моим заплесневелым мозгом мире таких нехороших людей нет, а если и есть, то до подобных пакостей они не додумались, а если и додумались, то у них отсутствуют средства и возможности, а если и не отсутствуют, то до сюда они еще не добрались, а если и добрались, то… Короче, здесь кислотными дождями пока что и не пахло. А на простуду можно было наплевать как на неизбежное время от времени зло.

Мощный ливень хорошо утолил жажду. Это было прекрасно — откинув голову, раскрыть пасть и вбирать в себя потоки небесной воды — как благодати. Правда, пару раз пришлось сплевывать нерасторопных насекомых, увлеченных крупными каплями прямо в недра рта; но эта мелкая пакость не смогла испортить хорошего настроения.

Жуля тоже проснулась и ожила. Мокрые волосы ее развевались от встречного воздуха — мы пустили лошадей вскачь. Листья хлестали по лицам, оставляя зеленые следы на коже и одежде. Молния сверкала почти непрерывно, вспарывая внезапную темноту грозового дня. Лес шумел; деревья колыхались от сильного ветра, беспощадно треплющего их верхушки. Вода обрушивалась на мир с неотвратимостью божьего гнева; на нас попадали и капли дождя, и скопившаяся на листьях влага. Ледяной ливень внезапно сменялся теплым, теплый — ледяным, и это — еще одна местная особенность. Гром заглушал шелест капель, эхом обновления отдаваясь в душе. Мокрая одежда облепила Жулю, точными штрихами обрисовав все черты ее совершенного тела, и при взгляде на девушку я ощущал какие-то первобытные порывы; безумие распространилось от меня вовне и охватило всю землю; я в восторге вскричал: «Да будет так!!!», — но что будет — не знаю, не имею понятия, это просто экстаз…

Наваждение прошло внезапно. Вдруг молнии прекратились, гром стих, и светопреставление превратилось в обыкновенный сильный ливень. Но осталось что-то такое, ощущалось состояние очищения… нет, чистоты… это сложно выразить словами. Язык богат, да, но бывает такое, для чего в нем просто нет ни слов, ни даже звуков, ибо ни один звук не может передать ощущение безграничной, ничем не связанной свободы…

Я посмотрел на Жулю. Она стыдливо отвернулась, тщетно пытаясь отлепить одежду от тела. Я хмыкнул и отвернулся ответно, полагая себя способным хотя бы на такую мелкую деликатность. Но это потребовало некоторых усилий.

Ливень быстро выдохся, и уже через полчаса сумерки рассеялись, выглянуло Солнце, птицы со свежим энтузиазмом принялись надрывать голоса. Редкие лучи светила, достигающие нас сквозь плотно сплетенные кроны, постепенно высушили одежду, и Жуля наконец перестала отворачиваться.

Пахтан фыркал и пыхтел, слабо сопротивлялся, но шел дальше. Он явно провоцировал меня сделать привал, чтобы продолжить свои приставания к кобылице в более конфиденциальной обстановке. Он пока слушался, но постепенно сопротивление нарастало. Я решил не искушать судьбу и объявил привал.

Глава 4. Фраги. Вопросы без ответов

…Шаман может воспринимать то, что не видно обычным взглядом, и расширять границы своего осознания, соприкасаясь с реальностью, лежащей за рамками обыденного мира физических явлений.

Кеннет Медоуз. «Шаманский опыт»

Стоило освободить седельную сумку от бренной заботы хранения потрепанного одеяла и снеди, как Пахтана и кобылицы след простыл. Я пожал плечами и принялся накрывать на стол, вернее, на одеяло, решив предоставить Жуле поиск хвороста, чем она и занялась.

Закончив свое нехитрое дело, я уселся и, чтобы не терять времени, занялся усердным глубинным самокопанием.

Итак, что мы на сегодня знаем о себе? Я, разумеется, псих, да еще какой. Если полагать, что каждое встреченное мной существо характеризует какую-то индивидуальную черту характера, то… Поразмыслим над этим.

Крестьянин. Это, разумеется, мое трудолюбие. Пес и коты. М-м-м. Независимость, любовь к чистоте и животным. Самалу? Тут и думать нечего — любовь к природе. Пес по имени Джек — разумеется, вежливость. Барон Харис — гостеприимство и радушие, не без некоторой осторожности. Конюх — безусловно, способность быстро кого-либо чему-нибудь научить. Пахтан — целеустремленность и решительность в достижении цели. Дварф Гран — находчивость. Хром Твоер — доброта и эрудированность, быть может, свойство сопротивляться неблагоприятным внешним обстоятельствам. Щербатый — талант восхищаться. Жуля — красота и невинность. Лем — художественность натуры и некоторая умудренность. Серот — это моя способность подмечать мелкие детали, могущие помочь сложиться некой картине, без этого оставшейся бы незавершенной.

М-да-а.

А если взглянуть под другим углом?

Крестьянин — твердолобость и недалекость. Пес и коты — глумление сильного над слабым, дискриминация иной расы. Самалу — ограниченность мышления. Джек — высокомерие и гордыня. Кахтугейнис — ах, какая великолепная мания величия. Конюший — неспособность к крепкой дружбе. Пахтан — злорадство и агрессивность. Гран — исключительная невыносимость в общении. Хром Твоер — жестокость и ограниченность мышления, злонамеренное неприятие реальности. Щербатый — быстрая смена настроений и мнения, излишне проявляемые эмоции. Жуля — некоторое ханжество, быть может. Лем — чрезмерная болтливость и коварство. Серот — всевозможные пороки и нечистота языка.

М-да-а-а.

Картина, что ни говори, складывается преотвратная.

Этот весьма занимательный процесс раскладывания по косточкам самого себя прервало вежливое покашливание где-то над ухом. Я открыл глаза и посмотрел в направлении кашля. Там никого не оказалось. Посмотрел в другую сторону. Тоже никого. Я решил, что почудилось, и снова погрузился в медитацию.

Покашливание раздалось снова, теперь уже прямо передо мной. На этот раз я узрел древнего старика с длинной, почти до пояса, бородой. Старик, нервно постукивая палкой по земле, вопрошающе глядел на меня.

— Что вам угодно? — спросил я.

— А ты не догадываешься?

— Кхе, гм. Присаживайтесь, пожалуйста. — Я вежливо поднялся и помог старцу устроиться на краешке одеяла. Он, что-то ворча себе под нос, принял мою помощь. Потом крякнул.

— Ну вот. Теперь, пожалуй, продолжим. Давай, ребята.

Я встревожился и, наверное, не зря. Но бесполезно. Из-за деревьев вышли еще двенадцать старцев, обладающих менее длинными бородами. Один из них с поклоном подал первому пухлый мешок из дерюги. Единственное, что могло грозить со стороны сего древнего сборища, это чрезмерно быстрое оскудение моих запасов пищи. Ну что ж, перейдем на подножный корм, благо малины и орехов в лесу полно.

— Кто вы такие? — спросил я, посчитав справедливым первым узнать личности своих гостей.

— Мы — фраги, — сообщил старец и уставился на меня, видимо, ожидая похвалы, одобрения, благоговения или, на худой конец, испуга. Ничего так и не дождавшись, он повторил: — Мы — фраги.

— Ну и что, — озадаченно спросил я. — Мне что, плюхнуться вам в ноги?

— Для начала это было бы неплохо.

— Не дождетесь.

— Ну ладно, нет так нет, — разочарованно протянул старец.

Рядом раздался тихий ах и громкий треск сучьев. Это вернулась Жуля с кучей хвороста и почему-то уронила ее. Она во все глаза уставилась на моих странных собеседников, потом подошла и села рядом, поджав под себя ноги. Я почувствовал, что девушка очень испугана, но не мог понять, отчего.

Старик изучил ее, облизнулся, что мне очень не понравилось, затем снова обратил на меня колючий взор мелких глазенок.

— А ты кто? — спросил он.

— Вошь, — пошутил я.

— Хм.

Старик порылся в своем мешке, достал какие-то щепочки, пару сухих листков и неприятный на вид предмет. Сушеный зародыш, что ли?

Сложив все это в кучку, фраг сделал несколько быстрых пассов руками над ней. Остальные старики и Жуля внимательно смотрели. Я тоже. И тут волосы у меня встали дыбом, потому что предметы поднялись и повисли в воздухе, вращаясь и медленно меняясь местами.

Старик что-то пробормотал и отдернул руки. Против ожидания, предметы не полетели ему в лицо, увлекаемые тонкими невидимыми ниточками, а упали на землю в каком-то странном порядке. Колдун внимательно посмотрел на них, потом уставился на меня.

— Ты на вошь не похож, — скаламбурил он, уперев в меня крючковатый указательный палец. — Как твое имя?

— Хорс.

— Хм. — Он глянул на кучку и снова повернулся ко мне. — Ты лжешь. Как твое имя?

Это уже интересно. Сказать правду, что ль?

— Не знаю.

— Опя-ять ложь… — Сидящий справа кашлянул. Старик глянул на него, затем на свои игрушки и удивился: — Не ложь?..

Он снова начал пассы. Я завороженно смотрел, как танцуют предметы в воздухе. Как он это, черт возьми, проделывает? Все-таки не заметно никаких пресловутых тонких нитей, которыми пользуются престидижитаторы.

Новая кучка легла в ином порядке, но абсолютно противоположном прежнему, симметрия была полная. Если я, конечно, правильно запомнил.

— Не совсем ложь, — заключил старик. — Странно.

— Чего странного-то?

— Как может человек или нечеловек не знать своего имени? Мне известен лишь один народец — клаки — которые считают ниже своего достоинства иметь личные имена. Но ты, — он придирчиво осмотрел меня, — не клак. Так?

— Так, так, — закивали остальные.

— Вот. Это-то и странно. Ты не можешь не знать своего имени. Но ты говоришь, что его не знаешь. Из чего я заключаю, что ты лжешь. Но ты не лжешь. Вывод: ты не лжешь, и в то же время лжешь. Понятно?

— Не-а, — замотал я головой.

— Поясню. Ты думаешь, что не знаешь. Но твое тело помнит.

— А! — догадливо. Потом я усомнился: — Что помнит?

— Имя.

— Как может тело помнить имя?

— Как луна знает свой путь? Как зима сменяет осень, а лето весну? Что за глупые вопросы, человече? Имя, данное тебе при рождении, формирует тебя и заставляет расти именно таким, а не другим. Меня при рождении назвали Архстухаром, что значит «Великий». И я им стал. Так?

— Так, так, — подали голоса прочие старцы.

— Великим, хм? — пробурчал я. О боже, еще один маньяк величия в моей бедной головенушке.

— Ты глуп. Ты видишь только то, на что смотришь, — рассердился старик. — Ты видишь дряхлеца, который морочит голову всяким проходимцам, отвлекая внимание фокусами. Тебе и в мысли не может прийти, что это маска… Ну вот, проговорился. Не давись. Смейся. Я прощу.

После этого мне совсем расхотелось смеяться. Странно, но старик видел меня насквозь. С момента встречи я едва сдерживал хохот. Сейчас он мгновенно ушел.

Старик поднялся, собрал хворост и сложил костер. Щелчком пальцев возжег его. Почему-то меня это не удивило; видимо, я уже порядком насмотрелся чудес, а втайне приготовился к еще большим. Какой-то там извлекатель огня потрясти не сможет. Архстухар что-то повыл над костром, отчего тот загорелся ярким пламенем, и вернулся на свое место. В отличие от меня, Жуля с интересом, ужасом и благоговением наблюдала за его действиями.

— Учись видеть не только то, на что смотришь, — назидательно произнес Архстухар, потрясая перед моим лицом крючковатым пальцем. — Может, и научишься к концу жизни. Если проживешь столько.

— Простите, Великий, — подала голос Жуля. — Вы сказали, его зовут не Хорс?

— Ну разумеется, нет! Человече придумал себе это имя, когда понял, что ничего не помнит. Да, кстати, а почему он ничего не помнит? Можешь что-нибудь сказать, несчастный?

— Мне это самому интересно, — честно признался я. Но откуда он, интересно, узнал про мою беду? Я же вроде, не говорил ему, что ничего не помню. Или говорил? Доктор, у меня провалы в памяти…

— Интересно, что характерно. Еще бы. Ладно, попробуем.

Старик снова полез в свой мешок. Что-то долго искал сверху, не нашел, проник глубже. По мешку было видно, как рука медленно пробирается к самому дну, отодвигая мешающие предметы. По мере этого лицо старца становилось все мрачней и мрачней, но вдруг вспыхнуло в приступе удовольствия.

— Нашел! Возрадуйся, человече.

— Чему радоваться-то?

— Щас будем тебя исследовать.

— Ага. Так я тебе и позволю.

— Кто тебя спросит?

— Это как это! — возмутился я. — Возьму и уйду.

— Попробуй.

Я встал, пошел к коню, вскочил в седло, гикнул и ускакал… Вернее, мне показалось, что я все это сделал. Выехав из леса, я обнаружил, что по-прежнему сижу у костра и глазею на старика. И не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Только челюстью.

— Ну что? — ехидно осведомился старик.

— Мерзавец, — процедил я. — Как это у тебя получилось?

— А ты помнишь, как меня зовут? То-то.

Жуля испуганно посмотрела на меня. На старика. На остальных. Снова на меня. Придвинулась ко мне, обняла и прижалась, словно защищая. Это еще что значит?

Старик вынул предмет, который так долго искал. Это оказался странный жезл, разукрашенный рунами и когда-то давно покрашенный серебром. Краска давно стерлась, видно было, что вещица весьма старая.

Архстухар посмотрел на жезл, потом на меня, на Жулю. На Жулю он смотрел долго.

— Вот, значить, как. Ну-ну. Тебе повезло, человече. Обещаю тебя отпустить после всего.

— «Обещаю отпустить»? Как это понимать?

— Мы — фраги. Ты не знаешь, кто мы такие? Потом узнаешь. И поймешь, как должен быть благодарен этой леди за то, что она тебя у нас выкупила. Но это потом. Сейчас, стало быть, следует приступить к делу.

— Поясни мне… — начал я, но старик дернул рукой. Как-то совершенно необычно дернул, я бы не смог повторить и в том случае, если б мог управлять своими членами. Но после этого дрыга даже челюсть застыла в том положении, в котором была — то есть раскрытая в готовности говорить.

В этой глупой ситуации оставалось только шевелить глазами, что я с усиленным энтузиазмом и принялся делать. Жуля еще сильней прижалась ко мне, я щекой и шеей ощущал ее взволнованное дыхание. Эх, был бы я свободен, да я бы…

Старик сгреб в охапку свой фокусничий реквизит и беспорядочной кучей засунул все в мешок, кроме жезла. Потом согнутой лапкой своей вцепился в землю и вырвал ее кусок вместе с травой. Аккуратно положил рядом. Быстро выкопал неглубокую ямку, в которой упокоил жезл. Старательно выровнял его положение и утрамбовал землю. Сверху положил первый кусок.

Ехидно посмотрев на нас, он начал что-то бормотать про себя заунывным голосом, одновременно водя руками вокруг жезла. Бормотание становилось все громче, присоединились и прочие старцы.

Поневоле завороженный, я следил за действиями фрага. Вдруг — или просто показалось? — я увидел, что посох дернулся. Нет, не показалось, еще раз. Еще. Он стал длиннее и с каждой секундой рос все выше. Когда жезл достиг роста в полметра, появились ответвления. Прямо на моих глазах рождалось дерево! Вскоре набухли почки, распустились листья, пожелтели и опали. Древо засохло.

Бормотание изменилось. Растение с хрустом шевельнулось, вздрогнуло… потянулось ко мне. Острые сухие концы веток направились прямо в глаза. Я изо всех сил пытался сбросить наваждение, но никак. В самый критичный момент ветви свернули с рокового пути и стали окружать меня и Жулю, отчаянно дрожавшую, но не ослабившую объятий.

Спустя пару минут мы напоминали кокон. Когда только лица остались открытыми, ветви начали сокращаться, грозя насмерть удавить нас.

Я наконец с трудом пошевелил челюстью, сомкнул зубы и прохрипел:

— Черт…

Старик прервал бормотание и с искренним изумлением воззрился на меня. Ветви тут же ослабили хватку.

— Мерзавец, — прошипел я. — Освободи нас, немедленно.

Старик покрутил пальцем у виска.

— Ты что, не понял? А, ты же ничего не помнишь и не знаешь. Это дерево-брат. Он ничем не навредит. Мне же потом спасибо скажешь.

И, не обращая внимания на матерщину и потуги освободиться, возобновил бормотальный бред. Я ничего не мог поделать. Спустя часа три, по моему субъективному времени (в действительности — не больше пяти минут), я потерял сознание. Жуля сделала это уже давно.

Первой мыслью по пришествии меня в сознание, было негодование. Сколько можно валяться в беспамятстве?! Почитай, каждый день ухожу куда-то вглубь себя, пусть даже по разным причинам — от удара ли, от пьянки или дружеских объятий растений с патологическими отклонениями. Надоело! Хватит! Кстати, что произошло-то?

Я огляделся. Старцы сидели и дымили плохим табаком. Жуля сладко сопела, свернувшись клубочком и уткнувшись мне в бок, чем создавала весьма странное ощущение уюта и нежности. Дерева, столь неожиданно и быстро выросшего прямо на моих глазах, не было и в помине. Земля, правда, была рыхловата.

Старцы курили длинные трубки и творили что-то странное. Я пригляделся. Они выпускали дым кольцами; кольца эти начинали вести себя исключительно странным образом: перекручивались в восьмерку, в двойную восьмерку, треугольник, квадрат, обретали объем и преобразовывались в сферическое состояние, после чего вновь возвращались в кольцевую форму. Плюс ко всему этому безобразию, все тринадцать колец составляли какие-то сложные геометрические фигуры, словно изобретая новые цирковые номера. Фраги вполне смогли бы заработать себе на пропитание в каком-нибудь жонглерском аттракционе. Впрочем, сомнительно, что они всю жизнь только об этом и мечтают.

Архстухар, заметив, что я пришел в себя, одним дуновением варварски разрушил все дыможонглерское великолепие, затушил трубку, тщательно ее выбил и не торопясь уложил в мешок. Если б я не узнал более-менее этого человека, то сказал бы, что он находится в затруднительном положении и тянет время.

Фраги вытаращили на меня глаза и убедительно завращали ими, изо всех сил пытаясь произвести какое-то впечатление. Надеюсь, я не оправдал их надежд; я, впрочем, и так был в некотором замешательстве. Кажется, следовало прийти в ярость и потребовать разъяснений, но обнаружилось, что бешенство приходит и уходит внезапно, не к месту и по собственному желанию, никак от меня не зависящему. Поэтому я сидел и терпеливо ждал. Этим же занимались старцы, старательно на меня таращась. Я решил их переплюнуть в упрямстве и вскоре своего добился. Через десять минут Архстухар робко прокашлялся.

— Кхе-гм, молодой человек… Это как-то не так. Я не должен так себя чувствовать. Верно?

— Да, да, — закивали остальные.

Я продолжал играть в молчанку на одного. Архстухар явно смутился еще больше.

— Всю жизнь я считал себя избранным, этому способствовало и имя, и закон рождения, и свершенные деяния. Я без особого сопротивления принимал почести, имени и славе соответствующие. Великий — о да, конечно! Это разумеется. Мало кто смог достичь моих высот. Но вот вдруг сегодня узнаю нечто — и становится ясно, что многое было просто иначе, нежели долженствовало. Сложно выразить мысль. Я будто сквозь густые заросли продираюсь в карнавальном наряде, а ведь сто пятьдесят лет имел достаточно активные упражнения в риторике. И все же…

Архстухар поднял лицо к небу, закатил глаза и забормотал что-то неразборчиво. Рядом заворочалась Жуля, проснулась, сладко зевнула, осмотрелась, покраснела, смутилась, отодвинулась от меня в замешательстве и принялась, насколько позволяли приличия, приводить себя в порядок. Старик устремил на нее мелкие цепкие глазки.

— А ты-ы… Я возвращаю твое слово, теперь ты ничего не должна. Обстоятельства изменились.

Жуля страшно удивилась.

— Что случилось-то, — спросил я наконец.

— Что случилось, что случилось! Шашлык из меня случился, вот что случилось. Дерево-брат обнимает тебя и мягко пробуждает воспоминания, которые может передать другому. Иногда случается так, что он воспринимает другие мысли или идеи, которые несет человек. И совсем редко — предсказывает его судьбу и роль в некоем событии, или обществе, или стране.

Старик удивленно покачал головой.

— Но такого не было никогда. Дерево-брат ничего не смог рассказать. Он не сообщил даже содержания нашей беседы!

Архстухар потерянно пошарил вокруг себя, полез в мешок, достал трубку, рассеянно набил и закурил. Влажные глаза его все это время были устремлены куда-то вдаль.

— Всю жизнь я считался великим. Но сегодня вдруг понял, что ничтожно мал. Все величие, — старик поднес к лицу сложенную щепоть и резко сдул несуществующую пылинку, — пшик! Каково! Узнать это на закате лет, такого не пожелаешь и врагу.

Архстухар молча задымил трубкой, я же собирался с мыслями и пытался не замечать ошарашенных взглядов фрагов и Жули.

— Ну и… что же дальше? — прокашлялся я наконец.

— Дальше? Дальше я поменяю имя, в наказание самому себе за годы безупречной гордыни, да, именно так. И назовусь Рахтану — что значит Утративший Величие. Оставшиеся лета проведем мы в поисках причин, позволивших столь долгое время оставаться в непростительном неведении истины. Если только не найдется иного, более приемлемого пути. Верно?

— Верно, верно, — закивали старцы, однако теперь не чувствовалось прежнего рвения; похоже, они были недовольны, не все восприняли на ура идею старейшины. Впрочем, меня это как-то не особливо задело.

— И все же, с высоты твоего опыта, Арх… Рахтану, как ты себя начал называть, что имеешь ты сказать мне… ну хотя бы на прощание?

— Опыт мой — что тонкий слой плодородной почвы в пустыне: дунь — и его не станет. Но ладно. Сложилось впечатление у меня, о, бесплодных скитаний сын, что все, кому судьба положит непростое испытание с тобой повстречаться, потеряют что-то значительное в жизни, либо обретут какое-то особое о самих себе и об окружающих знание, что суть одно и то же, ибо все мы находимся в постоянном плену иллюзий. И лишь подобные тебе — а подобен тебе только ты сам — способны вырвать их из этого сна. И не знаю, дар это или проклятье; впрочем, и то, и другое, ибо все, что есть дар — одновременно и рок. Так звучит мое прощание тебе, Хорс, Потерявший Память.

— Что до тебя, дочь благородных кровей, — повернулся колдун к Жуле, — жизнь твоя будет нелегка, но плодотворна, ты искрення и верна себе и чувствам своим; и когда настанет миг тяжелого выбора, способна выбрать лучший путь или верный; не всегда это единый выбор, но у каждого есть преимущества. Лишь спустя долгое время груз событий заставляет сознавать, какой был истинно правильным. И более всего истинно правильный путь способна выбрать ты. Таково мое тебе напутствие.

Старик встал, воздел руки и прокричал что-то в сторону неба. Потом повернулся к нам.

— Я все сказал. Теперь идите, и пусть дорога будет к вам благосклонна.

Я покряхтел, хотел что-то сказать, сам не знаю что. Но фраги так на нас воззрились, не приемля никаких возражений, что слова застряли в глотке и провалились обратно туда, откуда пришли. Я молча собрал вещи, свистнул Пахтана и кобылицу, уложил сумку, взял Жулю за руку, помог ей взобраться на лошадь, вскочил на коня-демона и дал знак продолжать путь. Стариков с крайне озадаченными выражениями лиц спустя полминуты скрыли деревья.

И снова я тащился неизвестно куда, неизвестно кто, неизвестно зачем. Да, конечно, цель путешествия была, — это я понимал, — найти кого-нибудь, кто поможет вспомнить прошлое. Даже если придется идти до короля, коли он — единственный такой. А вдруг подобное не под силу никому?

В конечном счете, настоящей целью стало нечто большее, нежели просто возвращение памяти. Что именно — пока сложно сформулировать, но я надеюсь, что со временем удастся. Те немногие неуловимые слова, что позволяют выразить мысль, словно витают вокруг, как и сами обрывки мысли, еще не сложившейся окончательно. Кто знает, когда это произойдет? Ха! Мировой вопрос! Когда высохнет океан? Когда птицы разучатся летать? Да, сэр, слова-с…

Лес плотной стеной, как в течение уже нескольких дней подряд, наступал на тропу, и постоянное окружение зеленых насаждений начало слегка надоедать. Хотя я никогда ничего не имел против пикников, но несколько дней подряд для меня, привыкшего к городскому теплу и уюту ничегонеделания, на лоне девственной природы — увольте.

Солнце начало клониться к закату. Я попытался прикинуть, сколько времени провел в пути, и запутался в расчетах, ибо успел совершенно утратить ощущение времени — что неудивительно, ведь половина на половину находился в отключке. Впрочем, по самым приблизительным прикидкам, до Райа оставалось дня четыре пути. Ну, может, чуть больше. Если эта дорога действительно позволяет добраться до столицы за неделю.

Так я размышлял, и совсем забыл, что позади на белой кобылице едет прелестная девушка, которую надо бы развлечь беседою. Об этом напомнил Пахтан, хрипя и косясь назад, имея абсолютно ясное намерение умухлевать кобылицу. Что за предсказуемое поведение у демонов, даже скучно становится.

Оказалось, Жуля тоже ехала не просто так, а о чем-то усиленно думала. И когда я обратил наконец внимание на попытки Пахтана его привлечь, пришла к некому решению.

— Я вот что хочу сказать, — сказала она, поравнявшись со мной. — Ты при встрече посмеялся над моим именем…

— Ну извини, если обидел.

— Нет, дело не совсем в том. Просто, раз однажды такое случилось, то возможно и еще. Я была довольна своим именем, но теперь оно нравится мне все меньше.

— Не торопись, все не так плохо, — попытался я успокоить ее, но девушка, похоже, совсем не слушала.

— Я придумала. Теперь пусть все зовут меня Рани. А то такие как ты опять издеваться будут.

— Рани? Хм. Тогда никто к тебе и подходить близко не будет.

— Это почему?

— Будут думать, что ты воительница. С воительницей ведь шутки плохи. Слово не так — и руку прочь. Оскорбил — на плаху. То-то и оно — порань, мол, меня.

— Дурак, — почему-то опять обиделась она. Впрочем, что значит «почему»? Это ведь надо же такой бред нести — конечно, любой обидится.

— Да ладно тебе, Жюли. Имя не самое главное в человеке. Не спорю, оно какое-то отношение к формированию характера имеет, но далеко не решающее. Знавал я двоих Александров, причем однофамильцев. Так один до сих пор по сто семнадцатой сидит, а другой — уважаемый человек, прекрасный семьянин. Вот ведь как…

— Жюли! — она действительно меня совсем не слушала. — Вот! Не Жуля, не Рани, не как-нибудь еще. Именно! Жюли! Ты гений!

Жуля схватила меня за шею, притянула к себе и поцеловала. В губы. От неожиданности я выпустил поводья, и Пахтан, почувствовав удобнейший повод насолить, плюнул на ухаживания и рванулся вперед. Я чуть не упал, но вовремя сгруппировался. Хм, мягко сказано. Просто нагнулся и обхватил коня за шею, одной рукой отчаянно пытаясь нащупать поводья, отброшенные куда-то далеко вперед. Я слегка съехал на бок, рискуя свалиться окончательно, и начал наугад выбрасывать вперед руку. Поймать поводья удалось где-то с десятого раза.

Жуля скоро догнала меня. Я заметил легкий румянец, девушка в смущении отводила глаза.

— Ну, поехали, что ли.

Мы неторопливо двинулись дальше, добродетельно беседуя о разных пустяках и тщательно избегая упоминаний о происшедшем. Через час легкой неутомительной беседы я уловил, что характер леса изменился. Вскоре закатное Солнце заблестело между деревьями, и как-то неожиданно лес, которому, казалось, не будет конца, оборвался.

Мы выехали на опушку. Впереди простиралась небольшая холмистая равнина, на которой расположилась деревушка. Тропа, освободившись от тисков, в которые была заключена меж деревьями, вольготно вилась среди холмов, выбирая наименее ребристый путь. За деревушкой холмы учащались, увеличивались, и где-то часах в трех-четырех пути начинались горы. Долгожданный Махна-Шуй.

Покопавшись в куцей памяти своей, я прикинул, что название этого поселения, должно быть, Римкрим — так назвал Лем населенный пункт, в котором стащил бутыль самогона. Стоит хорошенько спрятать ее в сумке, чтобы местные жители случайно не обнаружили; достанется на дрова вместо Лема, всю жизнь мечтал. Деревушка небольшая, домов тридцать, и если имеется трактир — то это просто чудо. Лем, правда, о том не упоминал, но мало ли чего он не упоминал.

Глава 5. Первые впечатления

Мы пьем, капеллан и я. Нас разделяет дубовый стол, уже порядком залитый вином. Нас разделяет не только стол.

— Пей, поп.

— Бог с тобой, сын мой.

— Я вовсе не твой сын.

Анджей Сапковский. «La maladie»

Мы въехали в деревню, когда Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Вопреки ожиданиям, Махна-Шуй протянулся не перпендикулярно пути, а скорее параллельно; неплохо бы выяснить причины этого. И если судить по тому, что мне говорили прежде, вскоре придется повернуть, чтобы перевалить через горы.

Я порылся в сусеках своей молодой памяти и обнаружил, что, оказывается, тропа, которой следовал, не шла прямо, а виляла подобно пьяному водителю. Изначально, от Кахту, я двигался на юг, где-то после встречи с Граном начал заворачивать на восток, а от фрагов дорога уж точно шла на запад, вот почему закат сквозь деревья дал знать об окончании леса. Чем обусловлена такая кривизна пути? Интересно…

Приземистые домишки приветствовали нас темными окошками, в которых иногда мерцал огонек свечи. Лишь на другом конце деревни единственный дом освещал всю округу, из него доносился гомон, хохот и голос менестреля, показавшийся знакомым.

— Устала? — спросил я Жулю. — Если хочешь, можешь сразу идти спать. Я сниму тебе комнату.

— А ты? На две комнаты у тебя хватит?

— Перебьюсь как-нибудь. В крайнем случае посплю у стены.

Жуля подумала.

— Не хочется что-то. Недавно выспалась, кажется, что на всю жизнь. А вот покушать не откажусь. — Девушка хищно щелкнула зубками.

Мы рассмеялись и двинулись к трактиру.

Я помог Жуле слезть с лошади и в очередной раз ощутил близость ее тела. Черт, и чего это всякая чепуха лезет в голову? Хотя, если разобраться, не такая уж чепуха… Ладно, это потом. Время обождет.

Мальчишка-конюший появился неожиданно, как привидение.

— Ты чего такой незаметный? — спросил я, вздрогнув и отдавая ему поводья. Мальчишка посмотрел преданным взглядом, но ничего не сказал, только зубы показал. Я пошарил в кармане, выудил монету и сунул ему в руку.

— На, держи. Выпей за меня. — Так, кажется, принято говорить в таких случаях? — Осторожней с конем, он вредный.

Конюх снова блеснул улыбкой и быстро увел лошадей в стойло. Пахтан не рыпался, его внимание было всецело поглощено кобылицей. Через пять секунд мальчишка выбежал из сарая и подобно ветру умчался куда-то. Пить, что ли? Что-то я не то сказал. Больно молод еще, куда ему пить. Разве что чаю.

Слегка озадаченный, я открыл дверь и как истинный джентльмен пропустил Жулю вперед. Потом зашел сам.

Внутри было весело. Вокруг менестреля в кружок собралась мужская половина местных жителей, причем половина из них была чертовски пьяной, другая половина уже подбиралась к этому состоянию. У стены, задрав лапу, валялся дракон; хвост он свернул в клубок и положил на ближайший стул; перед мордой стояла большая пустая миска, я догадался, что в ней было. Дракон дремал, но, услышав, что кто-то вошел, открыл глаза и поднял еще одну лапу. Похоже, это символизировало приветствие.

Менестрель оторвался от кружки с пивом и воззрился на меня.

— А, Хорс, здорово, старина. Ты как здесь?

— Да так, ветром принесло, — проворчал я, нарочито злонамеренно дуясь на поэта. — Тебя ищу, задницу надрать.

— За что ж ты меня так ненавидишь, ужель за славные мои стихи?!

— Ага, стыренные у Ровуда. Ровуд щас поентому токо похабщину строчит, шоб Лем не тырил, — ввернул Серот из своего угла заплетающимся языком.

Я представил, каково бедняге. Ведь у него язык раздвоенный на конце, и если заплетается, то расплести сложно. Может вообще завязаться узлом, это проще простого устроить. А вот развязать…

— Слышь, Хорс, ежли я тебе флакон пива поставлю, отойдешь?

— Я те отойду, засранец! — Лем не обиделся. Он хохотал во все горло; во надрался, даже оскорблением не проймешь. — Вообще-то я пиво терпеть не могу, но ради такого случая… Ладно. Ставь. Может, и отойду. А где тот божественный самогон?

— Че, опять самогону захотел?!

— Ага, с тобой не захошь, токо глянешь — ужо, значица, пьян…

— Нет, спасибо. Хватит того раза. До сих пор качает, а ведь уже сутки прошли. Пусть будет пиво.

Лем вскочил и, слегка пошатываясь, отвесил низкий поклон.

— Примите мои приветствия, сударыня. Надеюсь, вас не слишком огорчил мой быстрый уход.

— Ага, твой… Наш быстрый уход! — гаркнул Серот.

— Уймись, рептилия. Ладно, наш быстрый уход.

— Не беспокойтесь, господа, все в порядке, — заулыбалась Жуля.

Как и прежде, ее позабавила вечная перепалка между менестрелем и драконом, которые вполне стоили друг друга в искусстве говорить. Но, конечно, куда им до меня, если не прикрываться ложной скромностью…

— Могу чем-нибудь служить? — вежливо спросил Лем, всем видом выказывая готовность произвести какую-нибудь пакость.

— Благодарю вас, господин Лем, непременно извещу, если вы понадобитесь. Но сейчас я бы хотела немного перекусить.

— Ага, во, Лем, гляди! Учись, блин, как надыть грить!

— Уж кто бы говорил, но никак не ты, рептилия! Двух слов связать не можешь.

— Я? Не могу?! Могу!!! Щас свяжу.

Я усадил Жулю поближе к стене, подальше от пьяной мужской компании, некоторые представители которой уже кидали на нее подозрительно нехорошие взгляды. Да, похоже, придется сегодня повеселиться.

Полупьяно качаясь, подошел тощий мужичок.

— Чего надо? — грубо спросил я его.

— Не, не мне че надо. Те че надо?

— Ты хозяин, что ль?

— Ну.

— Хорошо. Что есть?

— А че хочешь?

— А что есть?

— Пиво, рыба, картошка, мясо.

— Вино?

Трактирщик немного подумал.

— Есть маненько. Нести?

— Неси, пожалуй. Еще картошку, рыбу и мясо. Пиво мне Лем ставит… Да, а откуда рыба?

— Камбала из залива, щука из Крубадара, вохи из Едорама.

— Вохи? Что за пакость?

— Болотный сом. Дешевый, вкусный, хучь воняет маненько. Но с пивом ниче.

— Давай щуку и камбалу. Вохи во-он на тот стол, — я махнул рукой в сторону Лема. — И дракону.

Серот услышал, что его поминают, поднял голову, рыгнул и снова задремал. Стул рядом с ним слабо затлел. Трактирщик шустро схватил сей предмет мебели и поволок тушить.

Спустя несколько минут на столе стояла бутылка неопознанного вина, глубокая тарелка с дымящимся картофелем, еще две посудины с рыбой. Доску с распластанным на ней соленым вохи поставили перед менестрелем. Лем вопросительно поглядел на меня, я в ответ пояснил жестами, что пиво остается за ним. Другой вохи мирно упокоился в желудке дракона, который, не открывая глаз, проглотил рыбину размером с мою руку.

— А послушайте-ка притчу, — возопил Лем, привлекая внимание публики. Похоже, доселе он отдыхал. — Притчу послушайте о великом Анторе, беспрестанно бродящем по свету, среди нас находящемся тогда, когда никто о том не ведает, мудрость и истину ищущем в свете, спорами со всем и всеми доказующем ее непостижимость и вечность непознаваемую!

Вот что значит профессионализм. Хотя в разговоре со мной ясно было, что Лем уже давно в стельку пьян, сейчас по его голосу этого никак не определить.

Зычный зов менестреля привлек внимание всех. Лем вытащил откуда-то из-под стола доморощенный струнный музыкальный инструмент и забряцал по струнам, организуя самому себе сопровождение.

— Шел Антор по дороге, шел, смотрит — костер горит, на костре баран свежеубитый жарится, глаза на Антора таращит. У костра лох отдыхает, барана убивший, на вертел насадивший и на костер их обоих водрузивший.

Увидел лох Антора, обрадовался, дай, думает, позову этого чувака незнакомого отдохнуть, накормлю, напою, а потом ограблю и пойду своей дорогой. Пригласил лох Антора присоединиться к нему и начал речь толкать о том, о сем, чтобы отвлечь внимание, значит. Лох считал себя человеком умным, не знающим поражения ни в борьбе, ни в споре, ни в питии, ни в жратье, ни в… хм. — Лем опасливо покосился на Жулю.

— Говорили они, говорили, много тем перебрали. И заспорил лох с Антором о смысле жизни. Спорили, спорили, лох один довод приведет, Антор — другой, изобличали друг друга на чем свет стоит, к общему мнению, к согласию полюбовному так и не пришли. Надоело лоху спорить, видит он, никак Антора не переспорить. Рассердился лох, пришел в ярость, совсем рассудок потерял, взял нож и зарезал Антора. И начал радоваться, что спорить с этим чуваком незнакомым больше не придется. Радовался, радовался, смотрит — Антор воскрес и перед ним стоит. И говорит, мол, истину ножом не затребуешь. Лох захлопал глазами, удивился страшно и застыл столбом. Убил Антор лоха, закопал, съел барана, как раз поджарившегося к этому времени, и пошел дальше по свету споры вести.

Лем скорбно замолчал. Слушатели дружно присоединились к минуте молчания по безвременно почившему во имя отыскания истины лоху. Я ждал, ждал, потом не выдержал:

— А в чем суть-то?

— Суть? Не хрен драться с бессмертным. Так, мужики?

— Да, да, — согласились мужики, чем сильно напомнили мне фрагов.

Лем старательно приложился к кружке, которую ему до этого обновил трактирщик. Синхронно, словно по команде, то же самое сделали слушатели. Однако Лем опустил сосуд намного позже них, причем уже пустой.

Вытерев усы и подправив их пальцем, Лем снова ударил по струнам.

— А сейчас я скажу следующее.

Ходит-бродит Антор по миру, ищет истину. Много лет ходит он, многих людей перевидал, во многих городах побывал, но истину не нашел. Однако понял немало. И вот что поведал мне сей великий муж при последней нашей встрече, несколько лет назад происшедшей в холмах Глюкляндии многоснежной. Снега и бури окружали нас, ветер яростно свистел в щелях убогой хижины, хозяин которой был столь щедрым человеком, что предоставил нам постели — мне свою, Антору — своей жены, а Антору еще и жену в придачу, по обычаям гостеприимства северного. Сам достойный человек ночевал за дверьми, охраняя покой и уют гостей, ни малейшего внимания не уделяя тому, что утром его придется долго отогревать жене, от ночных забот зело уставшей.

Лем изменил мелодию с задумчиво-сентиментальной на задумчиво-лирическую.

— И поведал Антор человеку этому в благодарность за все блага, нам предоставленные, философскую свою теорию мира. И я присутствовал при том, способный запомнить ее и рассказать этому самому миру. Что сейчас и сделаю, вспоминая встречу мою с великим Антором, вечным странником и истины неутомимым искателем. Аминь.

Не прекращая перебирать струны, Лем взял свободной рукой чудесным образом вновь наполнившуюся кружку и опустошил ее. После чего снова изменил мелодию, теперь на задумчиво-философскую, весьма достойную озвучивать застенки разных там академий.

— Философия века нашего такова, — начал Лем. — Все зиждется на четырех основополагающих столпах, кои суть следующие принципы.

Первый — если может приключиться что-то неприятное, то, чем более оно неприятно, тем более его вероятность. Вывод: самая крупная неприятность случается обязательно.

Второй принцип суть содержит такую: люди все всегда доводят до абсурда. Сие зело потребно иметь в виду королям и правителям, дабы не удивляться потом, с чего бы вполне приличное государство превратилось в сонм мелких княжеств, в коих каждое строение — отдельный феодальный замок. Ну, это самый возвышенный пример.

Третий же принцип состоит в утверждении, что любую вещь или идею можно опошлить. Сей постулат весьма широк, он обстоятельно включает даже два предыдущих.

Четвертый несколько другого характера, но тоже взирает на психологию человеческую с точки зрения циника прирожденнейшего. Его содержание следующе: если всем плохо, то это кому-то выгодно. Если всем хорошо, значит, ты умер и находишься в раю. Но раз всем хорошо, то кому-то это невыгодно. Он постарается обратить реальность. Вывод: ад — бывший рай, рай — бывший ад. Сие вечно, как истина.

Вот что поведал Антор, и ушел не прощаясь, полагая себя полностью щедрому человеку отплатившим. Так оно и было. После него, взяв жену, немногие пожитки и тоже не прощаясь, покинул опостылевший ему хладный кров щедрый человек, оставив меня в одиночестве гордом осмысливать произнесенные вирши.

Ибо:

На холмах Северной Глюкляндии

Я изнывался от тоски…

Позже слышал я, что человек этот щедрый пришел в столицу Глюкляндии, красивый город Глюкву, и стал там большим начальником, руководствуясь мудрыми принципами жизни, Антором ему изложенными. Жена же его второй леди страны стала, аккурат после супруги монарха Глюкляндии, царя Карягиозиса. И живут они поживают, добра праведного и неправедного наживают, мудрыми принципами, Антором великим изложенными, руководствуясь.

Лем торжественно завершил сказ, сильно ударив по струнам в каком-то там, не помню каком, мажорном или минорном, аккорде. Схватил кружку, опрокинул себе в рот. И возмущенно заорал:

— Навай! Где мое пиво?! Забыл наш уговор?

— Щас, погоди, я мигом…

Трактирщик умчался. Лем что-то сердито забормотал под нос.

— Все, на сегодня хватит, — заявил он, принимая полный сосуд из трясущихся рук хозяина. — Я устал.

— Но…

— Говорю, устал. Да еще и условия не создают, какие надо. Я же сказал: пока пива будет в достатке, народу весело. Начнешь жмотиться — пожалеешь.

— Извини, Лем, — развел руками трактирщик. — Заслушался.

— Ладно, прощаю. Но я действительно устал. Сегодня больше сказок не будет. Ставь всем выпивку, Навай, не жадничай.

Навай с недовольным видом разнес по трактиру пиво, не забыв никого. Видать, сильно он ценил общество Лема, раз до такой бесцеремонности дошло.

Жуля, зевая, поклевала жареный картофель, потом извинилась и призналась, что хочет спать.

— Комнаты для гостей? Есь маненько, — ответил Навай. — Монета за ночь — и хучь отрядом поселись. Жалко, что ли?

Я порылся в карманах и обнаружил монет пять разного достоинства. Выбрал среднюю и всучил ее трактирщику. Тот даже не глянул и кинул ее куда-то за прилавок.

— Наверху, вторая дверь направо.

Я галантно пропустил Жулю вперед по лестнице и поднялся следом, старательно отводя глаза. Узкий коридорчик гостиницы наводил на настойчивые мысли о том, что здесь давным-давно не было никакой уборки; паутина в углах угрожающе нависала над головой, грозя в любую секунду погрести неудачливого путника в несметных количествах сетей, сотканных бесчисленными поколениями пауков. Идти было неудобно, стены запылились; раньше я вообще не предполагал, что пыль может оседать на стенах подобно пустынным барханам, теперь мое неверие получило серьезный удар. В дальний конец коридора даже не рискнул посмотреть, опасаясь за содержание снов.

Вторая дверь направо оказалась самой чистой и, похоже, наиболее часто используемой, грязь на ней была не такой выдающейся, как везде вокруг. Похоже, гостиница иногда все-таки служит по своему прямому предназначению.

Дверь без замка недовольно заскрипела, пропуская нас внутрь. Комната, вопреки ожиданиям, оказалась прибранной и совсем не пыльной. Двухместная кровать была чисто и аккуратно застелена, дожидаясь клиентов. Жуля покраснела и смущенно посмотрела на меня.

— Пойду вниз, — сообщил я. — С Лемом поговорю. Если что случится, зови. И не бойся, никто не тронет, пока я рядом.

К стене был прислонен длинный брус, способный выдержать большие нагрузки. Я показал его Жуле.

— Закройся хорошенько. Утром увидимся.

Полагаю, девушка незамедлительно после моего ухода последовала рекомендациям. Ну что ж, на этот вечер груз с плеч долой. Можно расслабиться.

Внизу Лем что-то настойчиво вдалбливал Наваю. Увидел меня, осклабился и замахал рукой.

— Не забыл? Пиво ставлю.

— Как же, забудешь, — проворчал я. — Пиво, конечно, терпеть не могу, это такая гадость. Но ладно. Надо характер бороть.

Навай принес бутылку вина, к которому Жуля даже не притронулась. Я прикинул и решил, что лучше сначала прикончить вино, а то потом на вкус будет совершенно наплевать.

Разлили. Выпили. Неплохо. Вкус сложный, похож на смесь фруктовых ароматов, к которым человек, не владеющий чувством меры, добавил спирта. По сути, это вовсе не вино, а совсем даже коньяк. Я глянул на Лема. Вроде бы недавно совсем пьяным был. Сейчас — как стеклышко. Удивительно.

Молча повторили. Бутылка опустела. Лем схватил ее и с размаху швырнул в самый дальний и темный угол трактира. Раздался жалобный дрызг и сочный переливчатый звон, свидетельствующий о неоднократном прибегании к этому способу избавления от лишней стеклотары.

— Вот, — заключил Лем, удовлетворенно потирая руки. — Щас будем пить. Навай!!!

— Ась?

— Пива давай!

— Нету пива.

— Как нету?!

— Выдули все. Бочка пустая совсем, даже не капает.

— Офигел, что ли?

— Ну вот, — обиделся трактирщик. — Сам все выпил, щас еще и обзывается. Если хошь, могу самогон дать.

— Бушь? — спросил меня Лем. И тут же: — Конечно, бушь. Лады, тащи свою сивуху.

На столе возникла бутыль с мутной жидкостью; постепенно оседали какие-то соринки, упущенные нетвердой рукой и косым глазом фильтровальщика. Ну и гадость!

— Ну и гадость, — прокомментировал Лем, брезгливо глядя на медленно собирающийся на дне мусор. — Кузляцы никогда не умели гнать хороший спирт. Все время из какой-то пакости делают. Однажды мышиный хвост вытащил — поверишь ли? Навай потом клялся, что ни в чем не виноват. Ага, как же. Только и ищет способа насолить. Впрочем, тот самогон был неплох. Продать, что ль, секрет изготовления водки из мышиных хвостов в Римкрим?

— А здесь разве не Римкрим?

— Римкрим с той стороны леса. На самой развилке харчевня стоит, от нее минут десять топать до деревни. А это Куз-Кубады, тут все люди ни туды и ни сюды, туповаты, пьяноваты, на все им наплевать, лишь бы выпивку достать. Не хотел бы я здесь жить, одним словом. Правда, на деньги они и не смотрят, для них это несущественно.

— Я заметил. Навай даже не глянул, сколько я за ночлег заплатил.

— Навай вообще ничем не интересуется. Другой бы давно прогорел, но только не он и не здесь. Чужаки для него не есть предмет поживы. Их он кормит и обслуживает почти даром, за символическую мзду. Деньги здесь ничто, капуста. Хоть туалет ими оклеивай, некоторые так и делают. Местные платят Наваю не бабками, а услугами, продуктами и обществом. Хотя черт знает, каким образом тут вообще общество сложилось. Сплошные пофигисты. Само место уже такое, глухое и темное. И туземцы соответствующие. Навай смотрит, как люди пьют и общаются — и больше ему ничего не надо.

— Хороший человек, — сделал я глубокомысленное замечание.

— Хороший, не спорю. Но туп как пробка. Серот — и тот поумнее будет.

Серот сыто и пьяно икнул во сне. Пол вздрогнул.

— Ну ладно, это все так, пересуды. Давай-ко, — Лем начал развязывать затянутую многими узлами вервь на горлышке бутыли, — уважим хозяина.

Осторожно, чтобы не взболтнуть осадок, поэт налил самогону на самое дно стаканов, поболтал и выплеснул на пол. Затем снова налил, уже на толщину пальца.

— Надо начинать с малого, — пояснил он, — и идти на повышение. Если сразу пить много, долго не протянешь. Поехали.

— За что будем?

— Первый всегда пьют за встречу.

— Это уже не первый.

— Ты про вино, что ли? Так то ж компот был, куда ему до этого.

Черт подери, куда я ввязался? Если коньяк здесь компотом прозывается?

— Ну ладно, давай не за первую, а за вторую встречу. Это уже можно в любой момент, так почему не сейчас?

Чокнулись. Выпили. Я закашлялся. Крепкая сивуха.

— Проклятие, не в то горло пошло.

— А ты в два горла не пей. Одного хватит. С лихвой.

В голове немного зашумело. Наверное, коньяк подействовал, для самогона рановато еще. Во рту укоренился отвратительный вкус старых носков. Когда-нибудь жевали старые нестиранные носки? Нет? Попробуйте. Неповторимые ощущения… Из чего этот самогон делали? Мышиные хвосты, вероятно, самый безобидный компонент. Убийственно.

А Лем наливает еще.

— Ты смотри, следи, чтоб стакан пустым не был. Стакан пустой — ты мужик простой. Через края льется — любая за тобой поплетется. Это не я сказал, это Ровуд. Обычно его не цитирую, но иногда, к месту…

— Слушай, — говорю, — а чего вы с драконом нас не подождали. Пошли бы вместе. С фрагами бы поболтал, они тож поговорить любят.

— Фраги? — удивился Лем. — Ты что, фрагов видел? Они ж в неделе пути к востоку бродят. Здесь не их места.

— Ты им это скажи. Держали нас, держали, чуть не задушили. Дубина какая-то есть у главаря, он из нее дерево вырастил и на меня натравил. Крепкие объятья у дерева, думал, костей не соберешь.

— Это дерево-брат.

— Вот-вот, и он так говорил.

— Дерево-брат никогда не причинит человеку такого вреда, который продержится дольше суток. Я не слышал, чтобы кому-то ломали кости.

— Сомнительно…

— Тем не менее все так. Тут давление больше психическое, физический контакт минимален. Если показалось, что тебя сдавливает, это только иллюзия.

— Ни фига себе иллюзия!

— Брат охватывает сознание и проникает в него со всех сторон. Отсюда побочный эффект, что кажется, будто он давит тело. Но зато брат может выяснить о тебе все и рассказать умеющему говорить с ним на одном языке. К слову, таких людей немного, и все под контролем. Это очень опасно. У человека не остается ничего тайного.

— Это что ж значит, фраг все обо мне знает?

— Фраг тебя исследовал?

— Ну. Правда, — я призадумался, — потом он сказал, что ничего не смог узнать. Извинился, сообщил о том, что бесполезно прожил жизнь. Хм. Я ему и так мог это объяснить.

— Необычный случай. Я ни разу не слышал, чтобы дерево-брат потерпел неудачу. А фраг…

— Кто они вообще такие?

— Фраги? Ты что, не знаешь?

— Я вообще ничего не знаю.

— Гм. О колдунах ты что-нибудь слышал?

— Колдуны? — Я подумал. — Пожалуй, да.

— Так вот. Когда-то среди людей колдуны были редкостью. Собственно, они и сейчас редкость, даже еще большая. Но это неважно. В общем, около тысячи лет назад несколько сильнейших колдунов собрались вместе и ушли от людей. Им надоело всякое там издевательство, непонимание и прочее плохое отношение, что можно ожидать от посредственностей, на дух не переносящих необычное. Они стали отшельниками и зажили в лесах. Дети, появляющиеся у них, проверялись на предмет владения колдовством, и неспособные уничтожались. Постепенно такие дети исчезли вообще. Но и фрагов сейчас гораздо меньше, чем изначально.

Лем потеребил вервь, мирно лежащую на столе. Неожиданно в его умелых руках веревка начала принимать разнообразные изысканные формы.

— Их обычаи отличаются от людских. Собственно, фраги уже не люди, хотя общие дети и могут появиться. Но они столько занимались магией, что плоть отличается от нашей плоти, кровь другого цвета, живут дольше, умирают страшнее, да и все такое прочее. Даже эльфы сейчас имеют больше сходства с людьми, нежели фраги. Мораль у них иная, представления о мире хоть и сходны с людскими, но тоже не полностью. Тринадцать старейшин племени странствуют по миру, выискивая особливые места, в которых повышенная концентрация той энергии, что позволяет творить чудеса. И хотя они не злы, не жестоки, но в то же время и не добры, не милосердны. По нашим, естественно, понятиям. Попавшего к ним в лапы они могут отпустить либо умертвить, и совсем неважно, что он из себя представляет, как себя ведет. Неважно. Вот таковы фраги. Или, как они себя еще называют, Искатели Хаоса. Не тбписты и не роялисты, хотя что-то общее есть у всех буйнопомешанных.

Лем разлил самогону.

— Следует выпить за то, что ты сумел от них уйти, да еще и девушку спас. Не знаю, почему там дерево-брат не сумел тебя раскусить, но и за это тоже выпьем. Давай.

Чокнулись. Выпили. Тяжело… Я схватил дольку чеснока из тарелки и с хрустом прожевал. Зря. Очень опрометчиво поступил. Вспыхнувший огонь пришлось заедать целыми двумя кусками хлеба.

Зашевелился Серот, поднял голову, затем поднялся сам. Это был довольно занимательный процесс. Вначале зашевелился хвост, скрученный и возложенный на стул, медленно раскрутился и ткнулся в стену кончиком. В напряженном состоянии он медленно приподнялся над полом. Серот утвердил лапы точно по краям мнимого прямоугольника и начал медленно вставать, хвостом удерживая равновесие. Как я понимаю, это было довольно сложно. Донельзя вытянув шею, Серот от усердия чуть высунул кончик левой части языка и прикусил его. В таком глупом виде, вытаращив глаза, дракоша медленно повернулся в сторону двери и не совсем твердой походкой направился к ней, переставляя одновременно ноги с каждой стороны. Он переваливался туда-сюда, и я не понимаю, как дракоша не упал. Не иначе, крылья помогли. Хоть и рудиментарные, а все же.

Серот целых полминуты проходил в дверь, такая длинная оказалась его туша. Повернувшись снова к столу, я обнаружил, что стаканы чудесным образом восстановили содержимое.

— Выпьем, — заявил Лем.

— Только что же пили.

— Когда? Вот же, все на месте. Тебе, верно, показалось.

— Хм. — Что-то было не так, но что? Я постарался найти неточность в его утверждении, но не сумел. Почему? — Тогда выпьем.

Выпили. Ух!

— В общем, Хорс, люди здешние абсолютно ничем не интересуются, — вернулся к прежней теме Лем. — Вот в дальних краях…

— А где ты еще был, а?

— Я? Я обошел все Глюкаловые государства, что лежат далеко к северу отсюда. Странствовал по заснеженным равнинам Глюкляндии, Северного Глюкалового царства, где ночь и день наступают один раз в год и длятся по полгода каждый. Там так холодно, что местные жители временами забираются в собственные холодильные погреба для хранения мяса и греются в них, ибо снаружи холоднее. Зато природа Глюкляндии не имеет себе равных по чистоте и девственности ландшафтов. Нравы обитателей простые и понятные, гостеприимство развито необычайно. Это талантливые, любящие искусство люди, все свободное время отдающие борьбе за выживание.

Несколько лет, пролетевших как одно мгновение, я топтал дороги Глюкозы, Западного Глюкалового государства. Там мягкий устойчивый климат, из-за близости Великого океана, несущего тепло и уют. В то же время люди Глюкозы не столь дружелюбны, как глюкляндцы. Лишь двадцать лет назад закончилась самая кровопролитная в истории Глюкаловых государств война, и глюкозцы лучше остальных глюкаловцев помнят ее трагические события.

Напротив Глюкозы раскинулись бескрайние рисовые поля Глюкотая, Восточной Глюкаловой империи. Природа Глюкотая коварна и изменчива, как и его жители. Если в Глюкляндии нравы просты и дружелюбны, в Глюкозе настороженны и сложны, то в Глюкотае, самом древнем Глюкаловом государстве, сложилась исключительно запутанная мораль, порочная и распущенная в той же степени, что и добродетельная. Я провел на дорогах Глюкотая пять лет, но так и не смог до конца понять, что подвигает туземцев на те или иные действия, поступки и решения.

Был я и в Глюкостане, или Южном Глюкаловом халифате, самом близком к нам по географии, но несоизмеримо дальше находящемся по нравам и жизненным понятиям. Это горная страна, природа в ней дика и прекрасна, столь же жестока и беспощадна; таковы и люди. Они долго помнят обиду, лелеют месть и совершают ее всегда, но лишь в тот момент, когда считают нужным. Глюкостан подарил миру великих художников и сказителей, но их философия необычайно сложна и пространна; только глюкостанец сможет полностью разобраться в сочинениях глюкостанца.

По сравнению с большинством жителей Глюкаловых государств обитатели Тратри и остальных стран жуткие простаки, невежды и невежи, в морали, этике, эстетике и манерах ни в зуб не колышут.

— Ни в зуб что?

— Понимаешь, есть некоторые вещи, которые в силу своей природы притягиваются друг к другу. Разные полюса магнитов, например. Такими же вещами являются зубы и ноги. Отсюда пошло выражение «ни в зуб ногой», то бишь «без понятия». Но ведь правильней будет сказать «ни в зуб не знает». Разве не так?

— Не, не так. Знания и зубы как раз друг к другу имеют едва сдерживаемое отвращение. И коли уж говорить о ногах, то именно они самым непосредственным образом относятся к получению информации. Так что… Самым правильным будет говорить «ни ногой в зуб».

— Выпьем! За ноги и зубы.

— И знания.

— А как же! Не забудь глюкаловцев.

Выпили. Я огляделся. В помещении уже никого, кроме нас, не осталось, все разошлись. Интересно, сколько времени?

— Слышь, Хорс.

— Слышу.

— Как ты к Жуле относишься?

— Хм.

— Понятно.

— А что?

— С ее-то положением… Ик!

— Каким положением?

— Она те не сказала, шо ль?

— Не.

— Ну ладно. Тады и я не скажу. Выпьем!

— За что?

— Не за кого, а за что… Не, не за что, а за чего… Тьфу. Кха. За-ко-го. Вот. За женчин. Это просто трэба выпить за них.

— Угу.

Выпили.

— Слышь, Лем.

— Аиньки?

— А ты че здесь в одиночку бродишь?

— Не, я не в одну ночку. Две ночки. Здесь. Потом дальше пойду.

— Ты не понял. Че ты в одино-чесс-све бродишь?

— А! Так опять не то, меня ж Серот сопровождает, башмак ему на рожу. Морда уж больно похабная… Я так думаю, ему лучче б с Ровудом ходить, дык нет, ко мне привязался. Людей пужаеть. Пнимаешь.

— Угу. Выпьем!

— За-ко-го?

— За Серота.

— На фиг?

— А просто, он же твой спутник. Ты его че, не любишь?

— Э-э-э… Поймал ты меня, мужик. Люблю засранца, че ни говори. Ну ладно, за Серота.

— Гы-ы, старый зоофил…

Выпили.

— Ну так что, Лем?

— Ась?

— Че, грю, один… тьфу, два тебя здесь бродит?

— Хр-р-р…

— Пнятно. Выпьем?

— За что?

— А просто так.

— Выпьем.

Выпили.

— Лем.

— Хр-р-р…

— Выпьем?

— Хр-р-р…

— Пнятно. Выпьем.

Выпил. Уронил голову на руки. Голова была тяжелой… Глазки самопроизвольно закрывались, но я успел увидеть, как Лем поднимается и походкой почему-то вполне трезвого человека идет к выходу. Наверно, почудилось.

Появился Серот. Его ворчание глухо ворочалось где-то на задворках разума, совершенно не воспринимаясь. Дракоша побродил взад-вперед по помещению, сметая возбужденно мечущимся хвостом всю посуду со столов на пол, пару раз дохнул пламенем, потом ушел. Я немного поразмышлял о смысле жизни, глубоко сочувствуя тарелкам и кружкам, которым придется ночевать на грязном холодном полу. Минут через десять ощущение одурения схлынуло, я решил, что вполне трезв. Встать — получилось. С трудом. Дверь находилась где-то на востоке, я несколько раз повернулся вокруг собственной оси, прежде чем углядел ее, больно уж однообразным был пейзаж, выход почти идеально сливался со стеной. Установив направление движения, я двинулся вперед. Похоже, все здесь было пьяным — столы, стулья, пол, стены. Я попытался ухватиться за стол, чтобы удержаться на ногах при этой качке, но он благополучно ускользнул от ладони, и больно грохнулся на пол. Я грохнулся, а не стол. У него, проклятого, четыре ноги, ему легче стоять при штормах.

На улице было прохладно. Рядом, быстро опомнившись от стука двери, заверещал сверчок. Ветерок мягко пошевелил волосы и одежду. На небе — ни облачка, звезды сверкают как бешеные, луна безумством полного сияния переплюнула даже меня. И вокруг — темнота бездонного космоса, хаотического смешения всего — и ничего; все это блажь и дурость, кому я такой нужен, ну не Вселенной же, наконец… Тьфу, чушь какая лезет в голову.

— Эгей, Лем!

Я прислушался. Никакого ответа, только вдалеке забрехали собаки. Шатаясь и ежеминутно спотыкаясь, я двинулся куда-то вперед, громко повторяя возглас. Наконец, прозвучал и ответ.

— Чего тебе?

Я остановился, сориентировался и пошел на звук. Шел, пока не наткнулся на куст, споткнулся и лишь ухватившись за ветку дерева смог удержаться на ногах.

— Ты че там делаешь?

Лем натужно закряхтел, потом громко задышал от облегчения.

— Какаю. А что еще, по-твоему, можно делать в темноте в кустах и в одиночестве?

Я немного подумал. И в самом деле…

— А сортир на что?

Поэт зашуршал листьями.

— В сортире ни фига не видно. Да и стра-ашно, вдруг кто из дырки вилами ткнет. Ищи его потом. А то еще провалишься, вдругорядь…

Лем неожиданно вырос передо мной, я даже отшатнулся. В тот же момент куст за ним вспыхнул и моментально сгорел дотла.

— Ты что, фугас производишь? — спросил я.

— Серот, бездельник, чтоб тебе пусто было!..

— Ага, я тут.

— Иди стукнись об угол, идиот, ты же меня мог сжечь! Продам тебя строителям, будешь автогеном работать, потом не жалуйся.

— Ага, уж как будто я не видел, че ты уже встал. Че я, по-твоему, десять минут тута делаю? Жду окончания процесса…

— Ступай проспись.

— Ага, щас. Токо што проснулся, куды ишшо-то?

— Все равно проспись.

— Да не хочу я спать!

— Что будем делать, — вмешался я, не в силах больше слушать бредовую перепалку.

— Сымать штаны и бегать, — глубокомысленно заявил Серот. Лем страдальчески посмотрел на меня. — Наперегонки. Победитель получает все.

— С кем, с кем, а с тобой бегать не буду, — сказал Лем. И пояснил: — Он, хучь и махонький, по меркам драконов, но бегает — будь здоров. По меркам людей.

— Ладно, пошли куда-нибудь. Хотя бы обратно в таверну, — решил я и пошатал по названному адресу.

Ворча и переругиваясь, народ постепенно догнал меня.

Меня, чуть протрезвевшего, весьма удивил разгром, царивший в помещении. На обуглившемся стуле сидел Навай и, уперев локти в колени, а подбородок — в ладони, медленно качал головой туда-сюда, пустым взором уставясь куда-то вдаль. Мне стало не по себе, когда я попытался поймать его взгляд.

— Что здесь произошло? — ошарашенно спросил Лем.

— Пили, — тоскливо ответил я.

— Сколько человек пили?

— Двое. И один дракон.

Лем немного подумал.

— А кто так постарался?

— Двое. В том числе один дракон.

— Хм. Вроде бы Станс сюда не наведывался, я бы услышал. Неужто Серот?

Лем повернулся к Сероту. Дракоша упер кончик хвоста в пол и скромно пытался досверлиться им до подвала.

— Ага, ну я, — нехотя признался он. — Потанцевал малость…

— Ты потанцевал?! — Лем изумленно покачал головой. — Наверное, то еще зрелище. Жаль, я не видел. У меня одна просьба: не танцуй так на моей свадьбе, ладно?

— Ты собираешься жениться? — это уже я интересуюсь.

— Нет пока. Это на всякий случай.

— А!

Серот пошарил голодным взглядом по комнате, направился в дальний угол, походя сметя остатки целой мебели. Порылся в осколках стеклопосуды, издал радостный вопль и вернулся к нам, сжимая в лапе целую бутыль, да еще и наполовину полную.

— Ага, продолжим?

— Чего, блин, продолжать, — взвыл я, но это оказалось бесполезно.

В течение получаса мы усиленно поглощали самогон, стремясь унять жажду. Не помогло. Сползая в конце концов под стол и устраиваясь поудобнее — левая нога на стуле, правая на ноздре дракона, руки в разные стороны — я уплыл в небытие с отвратительным ощущением во рту. Боже, как же мне обрести разум с такими-то приключениями?!

Глава 6. Попытки понимания

— А вот ты мне скажи, Ося, ежели тебя, к примеру, на фронт возьмут, ты за кого воевать будешь — за наших или за немцев?

— Мне, Кузьма Матвеич, на фронт идтить никак невозможно.

— Почему же это тебе невозможно? — вкрадчиво спросил Гладышев.

— А потому, — рассердился мерин, — что мне на спусковой курок нажимать нечем. У меня пальцев нет.

Владимир Войнович. «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина»

И спал я, и видел сон…

Лирически получилось, да? Ха-ха.

В общем, дрых я, как цуцик, смотрю — мужик идет. Колоритный такой мужик, весь в белом. И сам белый, как статуя. Идет и меня взглядом сверлит.

— Ты кто, — говорю, — такой? — Ноль эмоций. Идет, таращится на меня как на новые ворота и ничего не говорит.

— Ты кто такой? — это снова я. — Что ты делаешь в моем сне?

Бесполезно. Мужик приблизился, миновал меня стоящего и дальше пошел, как будто никого здесь и нету. Я ему вслед:

— Ты кто такой?!! — И тишина…

Такой вот сон. Единственной реакцией на все призывы оказалась вода в морду. Ай… Буль… Тьфу! Это ж меня будят…

Я отпер глазки и с трудом сфокусировал взгляд на благодетеле. Жуля со странным выражением лица вглядывалась в меня. В руке держала мокрое ведро. По тому, как оно покачивалось, я понял, что вода там еще имеется. По дальнейшему движению девушки я понял, что недолго ей, то бишь воде, осталось там пробыть. И в самом деле…

— Буль… Тьфу! Хватит!

Я зашевелился и, придерживаясь за ножку стола, с некотрыми затруднениями привел себя в сидячее положение. Огляделся. Кроме Жули вокруг был еще народ, разумеется местный. Люди сидели за столами в реставрированном пивном помещении и поглощали утренние порции старинного напитка. И как один пялились на меня. Ну конечно, еще бы, такое-то зрелище. Бодунчатый демиург.

— Проснулся раз Антор после обширного возлияния, но проснулся не сам, разбудили его бесцеремонно, нахально, безо всякого к персоне столь важной уважения…

Это Лем. Как может он столько пить, оставаться трезвым, да еще с утра всякие байки рассказывать?

— Сидит Антор на земле сырой, сидит, за голову держится. Страдает образом особенным своим, странничьим. Чувствует, невмоготу уже, смягчить надо чем-то болезнь хроническую, неизлечимую…

Я вытянул руку, схватил за ногу ближайший стул и притянул поближе. Потом с помощью Жули перебрался на него. Ох, тяжело…

— И р-раз — видит Антор в руке своей сосуд божественный с амброзией небесною, пузырится, пенится, чрез края пролиться угрожает, облагородить землю недостойную каплями напитка избранных…

Мне чуть плохо не стало.

— Поднес Антор кубок ко рту своему, воздел его, осушил чашу за единый глоток, каплю последнюю на землю сбросил и отшвырнул сосуд опустошенный далеко-далеко, никто не сумел дабы его достать и вторично воспользоваться после Антора великого, судьбою своею гордящегося и деяниями жизнь восхваляющего…

А мысли путаются, путаются…

— Поднял взор после сего свершения Антор великий, смотрит — перед ним человек стоит, в одежды немыслимых цветов одетый. Да не постоянные эти цвета, переливаются, меняются согласно некоему странному узору, что плетется в неведомых краях двумя древними старухами, впервые самогон когда-то приготовившими из собственного перебродившего млека…

Да, сейчас мне точно надо выйти.

— Ты кто, спрашивает Антор. Я — Бодун, отвечает человек. А это все вокруг — Похмелье, край великий, благодатный и могутный, посещаемый каждым, кто достоин этого. Смотрит Антор, простирается вокруг земля мрачная и бесплодная, резкими пропастями, скалами и зловонно жидкими болотцами обезображенная, покуда достанет взор. А зачем я здесь, спрашивает Антор. А затем, отвечает Бодун, что мне скучно, и хочу поговорить с тобой, поговорить и выпить самых разных сортов вин, пива, эля и коньяка, водки домашней и городской, сельской и горской. Но более всего мне по душе самогон, как питие, благодаря которому пришел ты, о Анторище, в эту обитель страждущих…

Я вскочил на ноги и, не обращая внимания на окружающих и жуткие боли в голове, бросился наружу. Завернув за ближайший угол, я со скоростью, греков достойною, избавился ото всех могущих причинить неприятности шлаков. К сожалению, требования организма заставили еще четырежды провести попытку повторить процедуру, но безуспешно.

Рассказать бы все это Лему, именно в таких тонах, и посмотреть на его стихоплетское лицо…

— Ага, че, худо?

Я слегка скосил глаза. Серот, злорадно осклабившись, наблюдал за мной.

— Слышь, братан… Скажи, и чего я столько пил?

— Ага, не знаю. Вон Лема спроси, вы с ним всю ночь бухали.

Ай, назюзюкался… Я согнулся в очередном вежливом поклоне Земле.

— Постой, ты же тоже был с нами. — Я смутно припомнил последнюю бутыль.

— Ага, но не все время. Я-то дрыхнуть ушел.

— Спровоцировал, рептилия…

— Че обзываешьси? Я тя обзывал? Ща дыхну, погоришь ярким пламенем на радость пацанам…

— А ты не лыбься. Ишь, радостный какой. Иди вон, Лема послушай.

— Ага, уже. Ладыть, не обижайси. Я-то три часа ужо брожу, башка перемучила. А как трещала, блин! Лутьше не завидуй.

— Ты что, всегда так говоришь?

— Как? Так? Ага. А че?

— Да так. Я думал, только в пьяном виде.

— А я усегда пьян. Мой желудок производит спирт. Я, тык скыть, мутант. Потому и не вырос как приличный дракон. Знашь, каково?

Я подумал немного.

— Нет.

— Ага, ну и ладыть. Не знай и дальше, неча те это знать. Фигня какая… Пошли лутьше Лема послухаем.

С помощью сердобольной ящерицы-переростка я доковылял до дверей. Дальше пришлось управляться самому; впрочем, это оказалось не настолько сложным, как представлялось. Похоже, начинаю выздоравливать.

Я сел напротив Жули и постарался сделать вид, что не замечаю ее уничтожающих взглядов.

— …Так Антор великий покинул Похмелье, оставив посрамленного Бодуна вариться в собственном самогоне. И с тех пор ни единого разу не испытал более Антор великий изничтожающих мук утреннего просыпа.

Ась? Похоже, Лем рассказал тут целую историю. Видимо, я все пропустил… А интересно, не затребовал ли Антор у Бодуна для своего друга Лема ту же особенность? Надо спросить, может, и мне удастся…

— Слышь, Хорс, — подошел Лем, со смаком глотая мелкими порциями пиво из большой кружки. — Как ощущения?

— Пьянчуги, — с неприязнью сказала Жуля. — Не ожидала от вас, господин Лем, такого. Вы же поэт, человек искусства, можно сказать. Неужели не осталось в мире ни одного человека, который не счел бы зазорным отказаться от злоупотребления алкоголем?

— Почему же, найдется. Но поверьте моим словам, миледи, таких очень и очень мало. Боюсь, если вы ищете такого, поиски затянутся на много лет. И, — Лем поднял указательный палец в жесте назидания, — он вполне может вас разочаровать, поскольку окажется не таким душкой, как я или многоуважаемый Хорс. Вы еще хотите продолжать столь достойные поиски?

Жуля удивилась.

— Простите, господин Лем, разве я высказывала подобное намерение? По-моему, это вы так решили.

— Да? Простите великодушно.

— И, если уж на то пошло, то совершенно непьющих я и не ищу. Двое или трое таких уже известны мне, и только один слегка приятен в общении. К сожалению, он не в моем вкусе.

— Весьма похвально…

— Но не быть непьющим — не значит при первой же возможности проявлять всю свинскую сущность алкоголика и потреблять многие литры отвратительного варева, противного людской природе.

— Вы это серьезно?

— В конце концов, вино и монахи приемлют. Но опять же — в разумных пределах. Что же касается той мерзкой всем богам и демонам жидкости, кою вы обильно употребляли прошедшей ночью, то ею даже свиней поить — и то зазорно, было бы бесчеловечно по отношению к бедным животным. Стыдно, господин Лем.

Менестрель с глубоким вздохом вытер пот со лба.

— Все. Ухожу в монастырь. Женский. Отцом-настоятелем. Буду пить вина, сколько влезет. Перевоспитывать монахинь. Серот станет ковриком у порога и стражем врат. Охранять от непрошенных гостей мужеска полу.

Лем поспешно отошел от столика. Жуля повернулась ко мне, намереваясь продолжить лекцию, но передумала. Видимо, ее разжалобил мой несчастный вид.

— Недостойно вас это, господин Хорс, — только и сказала она. — Я буду наверху. Когда придете в себя, нам следует продолжить путь. Вторая такая ночь превратит вас в полного идиота.

А что, сейчас я лишь наполовину идиот?

Жуля ушла. Я остался сидеть за столом и страдать от головной боли. Вернулся Лем и, опасливо оглядываясь, подошел ко мне.

— Где она?

— Наверху. Не беспокойся, сюда не спустится.

Лем заметно успокоился.

— Можно сесть? — Я кивнул. — Слушай, старик. Голова болит? — Я снова кивнул. — Хочешь надежное средство? — Кажется, мне предстоит стать китайским болванчиком — они тоже все время кивают. — Навай!!! Вохи давай!

В голове загудело от вопля.

— Навай не слышит, — отозвался один из посетителей. — Он в прострации. Переживает.

— Здесь утром такой бардак был, — пояснил Лем. — Ничего целого. Ладно, я поднял народ, и через два часа все как новое. Но Навай пока не понял. До него долго доходит, как до жирафа. Тратриец, одним словом. Эй, Шулярц!

— Ась?

— Может, ты? Принеси вохи.

— А сам?

— Не видишь, человека успокаиваю.

— Ну ладно. — Разговорчивый посетитель поднялся и ненадолго исчез в подсобном помещении.

Остальные непроницаемыми взглядами сверлили меня и Лема. Спустя пару минут Шулярц вернулся и шлепнул перед поэтом несколько крупных сушеных камбалообразных рыбин. Вонь от них тут же распространилась необычайная.

— Вохи — гадость, — прокомментировал Лем, отделяя съедобную плоть рыбины от несъедобной и костей. — Но только здешним и мне известно, что это еще и долгожданная панацея. Сушеный вохи помогает от рака и туберкулеза, соленый — от гриппа и прыщей. Но главное — от похмелья.

Я немного посоображал, жуя предложенный здоровенный кусок соленого вохи. Кстати, на вкус не так уж и плохо. Пиво гораздо хуже.

— Почему же все это известно только здешним и тебе? Можно ведь сделать состояние.

— И-и, милай, все не так просто. Во-первых, вохи водится только в Едораме. Я пробовал разводить его в Ехтасу и Карягском озере, и даже в болотах Глюкотая. Бесполезно. Не та микрофлора. Похоже, в Едораме сложилась собственная особливая экологическая система, вне которой вохи перестает сражаться с природой за выживание. Во-вторых, опять же, только в Едораме водится вохепса, которая сдерживает численность вохи. Ведь эти сомы плодятся как кролики в брачную пору. А вохепса, кроме того, еще и символ нашей эпохи. Эти-то факты и не позволяют мне объявить всему миру, что панацею искать уже не требуется. Представь, что станет с Едорамом. С Куз-Кубадами. С Лесом Судеб…

— Вохепса? — Где-то я это уже слышал, кажется. — Что за зверь?

— Символ нашей эпохи, — повторил Лем. — Птичка такая, размером с фламинго. Выглядит экстравагантно, растрепана, передвигается на одной ноге, вторая все время подогнута; имеет щербатый клюв, один зуб и все время косится единственным круглым вытаращенным глазом непонятно куда. Обладает буйным, взрывным характером и обожает плеваться в лицо.

Я представил это существо; мне снова поплохело.

— Почему же она — символ нашей эпохи? — опять не понял я.

— Хм-хм… Некоторые не признают научное название вохепса и предпочитают называть ее «обломинго». Теперь понятно?

— Разумеется. — Я ничего не понял, конечно, но не будем разочаровывать окружающих в моей гениальности.

— Такие вот причины заставляют меня держать язык за зубами. Представь, что будет, если о вохи прознают в столице. Сюда понаедет куча профессоров, академиков, развернут бурную деятельность на почве медицины и Куз-Кубадов, все устои и порядки полетят к чертям, местные забудут пиво и самогон и примутся жрать привезенную водку, будут напиваться дома, в компании с зеркалом, таверна Навая потеряет традиционных посетителей, здесь будут сидеть элегантно одетые аристократы и поглощать старинное вино, Навай сопьется и будет спать в хлеву со свиньями, в конце концов его обнаружат зарезанным каким-нибудь приезжим уголовником в ближайшей канаве, таверна перейдет к его жене, жена в первую очередь продаст дело и сгинет подальше из этих мест. Так ты хочешь отплатить Наваю за щедрость?

— Погоди, — я пытался собраться с мыслями.

— Этого хочешь, спрашиваю я тебя?!

— Нет, конечно, но…

— Вот и прекрасно, — Лем заметно успокоился и заулыбался. — Тогда у тебя тоже есть причина крепко молчать насчет вохи. Смотри, никому не разболтай. Договорились?

— Ладно.

— Не, я серьезно!

— Хорошо, хорошо, договорились.

— Чудненько. — Лем схватил кусок рыбы и впился в него зубами. Я попытался разобраться в том, что поэт мне только что наговорил. Почему-то получалось это вполне плохо.

— Послушай, а у Навая есть жена? — спросил я у Шулярца.

— Не-а.

Лем ответил мне невинным взглядом. Мол, что пристал, не видишь — мы кушаем…

— Лем, что за место такое — Едорам?

Поэт неспешно прикончил рыбу, выбрал острую тонкую косточку и принялся ковыряться в зубах.

— Едорам — это конгломерат вонючих болот вон в той, — он махнул рукой в неопределенном направлении, — стороне. Почитай, на самой границе Махна-Шуй и Леса Судеб, только полностью на месте, где когда-то был Лес Судеб. В общем, водичка застоялась, сгнила, провоняла насквозь и превратилась в топь. Когда это произошло, неизвестно. Откуда там озеро такое большое, тоже неизвестно. Только, говорю же, в Едораме сложилась какая-то особенная природа. Там водятся вохи, живут вохепсы, есть еще другие характерные представители местной фауны и флоры, типа особой породы кочующих ежиков. Болота-то занимают немалую площадь.

Я начал понимать:

— Так это из-за Едорама дорога с Кахту виляла как пьяный извозчик?

— Разумеется. В топи суется только профессионал. Посмотри на меня: я странствую так долго, что уже и не помню, когда начал. Был на севере, на юге, бродяжил с племенами кагурков и хануриков. Гиблых мест, что я перевидал, не счесть за целый день. Но когда мне приспичило попробовать себя в местных условиях, то даже с помощью лучших проводников, что удалось нанять, я с трудом выбрался из окрестностей. Проводники и вовсе там остались. Заметь — из окрестностей, до самих болот так и не добрались. Жизнь дороже. С другой стороны, на болотах живут аборигены; вохи, вохепс и прочую едорамную живность, которую нам не достать даже ценой собственной шкуры, они продают совсем дешево. Правда, в крайне ограниченных количествах. И это еще одна причина невозможности широчайшего и повсеместного распространения данной панацеи.

Лем неудачно ковырнул зубочисткой, кость сломалась и застряла прямо в зубах. Он выругался и сменил инструмент.

— По сути, Едорам — совсем другой мир. Неплохо бы там закатить пир. Но лазить туда не моги, не то не унесешь ноги…

— М-да-а-а… — глубокомысленно заметил я, после чего наступила минута молчания по безвременно павшим на зыбких просторах местных природных достопримечательностей.

Потом я вспомнил еще одну заинтересовавшую меня вещь.

— Серот, тьфу-тьфу через левое плечо, чтоб не пришел, заявил мне, что никогда не бывает трезвым. Разве может такое быть?

— О, это очень длинная, печальная и душераздирающая история. Вкратце она сводится к тому, что родился Серот уже с патологией, в желудке поселился некий грибок, который при наличии воды перерабатывал любую твердую пищу в спирт. Не полностью, конечно, но вполне хватало, чтобы испортить дракончику тенденции роста и развития, сделать его изгоем. В конце концов Серот ушел из племени искать лучшей жизни. Разумеется, последние два года он ее проводит вместе со мной; лучшего и не найти.

Я поразмыслил.

— Ты же говорил, что встретил его два месяца назад?

— Два месяца, два года — какая разница, время летит незаметно. Главное, что этот бессовестный дракон постоянно пропивает финансы, которые я зарабатываю тяжким трудом с утра до ночи, с утра до ночи… Хотя сам как водочный завод, нажрался — и балдей себе на здоровье. Так нет же, ему нравится процесс поглощения спиртного, чувствует себя аристократом, видите ли.

— Разве ж плохо?

— Если это я — да. Кто другой — на здоровье, если не за мой счет. Но Сероту поди это объясни.

— Неужели ничего хорошего ты от него не добился?

— Хм-м. Разве только самую чуточку. Ну, несколько раз отбивались там от грабителей всяких. Еще что-то было, сейчас уже и не упомнишь.

— Слушай, Лем. Я, конечно, не буду давать советов, в конце концов, это твое личное дело. Но если Серот мешает, избавься от него. Если же он тебе нужен, не лажай его на каждом углу, а то припомнит как-нибудь.

Лем изумленно посмотрел на меня и расхохотался.

— Ну ты хватанул, — заявил он, вытирая слезы. — Как же я избавлюсь от него? Серот мне брата дороже. А уж что говорит мой язык, так за это я совсем не в ответе, то ж язык говорит, а не я! Давай выпьем!

Я подавился куском вохи.

— Нет. Не буду. Я хочу сказать, мне пока хватило вчерашнего.

— Да уж, вчерашнего тебе надолго хватило, — язвительно вставил чей-то голос. Я обернулся — Жуля.

— По крайней мере, в ближайшие три дня пить я не собираюсь. — Это я сказал с твердой уверенностью в том, что говорил.

— Ой, не надо, ладно? Уже вечером, если будет что пить, наклюкаешься как последний алкаш…

— Не слишком ли недостойны столь юной леди подобные вульгарные речи? — чопорно произнес Лем, вставая и почтительно склоняясь перед девушкой. Ее неудовольствие и презрение как рукой сняло.

— И вправду, что это я, — пробормотала Жуля, смущаясь. — Простите, господа. Сказать честно, просто не смогла удержаться от того, чтобы не попробовать тот исключительно действенный стиль, который применяют домохозяйки для того, чтобы урезонить своих супругов, слишком часто предающихся общению с зеленым змием. Господин Хорс, конечно, не муж мне, — тут Жуля снова покраснела, — но, насколько я понимаю традиции и обычаи мира, в основе коих положены незыблемые законы связи и следствия от причин, сей безусловно благородной во многих отношениях персоне и вашей покорной слуге предстоит неотвратимое совместное путешествие в течение нескольких дней, пока не будет достигнута цель предпринятой поездки.

— А? — это спросил я. — А можно еще раз и помедленнее?

— Она говорит, — объяснил Лем, — что до Райа вы будете добираться вдвоем, причем избежать этого никак невозможно, ибо сие обусловлено законами связи. Еще она говорит, что ты не являешься ее мужем.

Жуля снова покраснела.

— Кажется, это единственное, что я сумел понять из ее тирады, — неуверенно заметил я. — Но почему вдвоем? Разве вы с Серотом не идете в Райа?

— Идти-то идем. Но! Нам предстоит еще ночку здесь провести, и только потом отправиться на перевал. А вы с сударыней, — Лем опять отвесил поклон, — продолжаете путь сегодня.

— Лично я предпочел бы остаться и переночевать еще раз, если за этим дело стало.

— О нет, Хорс, сие невозможно. Разве не чувствуешь, как тебя тянет прочь из этих краев, вперед по дороге, которая вела вас последние дни?

— Нет, категорически нет. — Тут что-то мягко потянуло меня за воротник. Я поспешно оглянулся. Никого. Но тяга была все сильней и сильней. — Хотя… — Неприятное ощущение тут же пропало. Я немного поразмыслил. — Похоже, ты прав, — признал я. — Действительно тянет. Жюли, извольте собирать вещи.

— Все уже готово.

— Да? Ну что ж… Фьюить!

Подбежал давешний мальчишка-конюший. Я давно заметил, как он вертелся у дверей, и теперь дал ему возможность покрутиться в трактире.

— Как там наши лошади?

— Угу.

— Конь не вредничал?

— Не-а.

— Ладно. На тебе монетку, оседлай лошадей и выведи. Получишь еще столько же.

Мальчишка обернулся на удивление быстро. Вскоре Пахтан усердно рыхлил землю копытом, ехидно поглядывая на меня. Томный взгляд кобылицы был отстраненно устремлен куда-то вдаль. Я пошарил в кармане… Ничего.

— Хм. Извини, братан. Деньги кончились.

Нахальное личико скривилось от обиды, конюший пнул меня в ногу и ускакал, не дожидаясь сдачи. Впрочем, мне было не до нее. Я свалился на землю и со стоном гладил пострадавшее место. Ох, стервец, больно же! Вот ведь, как удачно попал!

Жуля, ворча, помогла мне подняться. Я подсадил ее на лошадь и захромал к Пахтану. Порылся в суме, нашел пухлый кошелек. И откуда деньги берутся? Впрочем, что удивляться, это ж всего лишь плод моего больного воображения. Больного, ох, больного…

Переселив сколько-то монет в карман, дабы не попасть в будущем в неприятное положение наподобие случившегося, я с благодарностью принял от Навая корзину с припасами, прикрепил ее к седлу, оставил Наваю несколько монет в компенсацию ущербов, распрощался с Лемом, передал привет Сероту и с трудом вскарабкался на Пахтана.

— Ну что, поехали…

Сколько дней прошло с тех пор, как я проснулся в этом порождении безумного мозга? Так… Первый день закончился в Кахту пьянкой с бароном. Второй — в лесу после дикой пробежки на коне-демоне. Третий начался встречей с Граном и закончился у костра бандитов. На четвертый — встреча с Жулей и фрагами, закончился теми же фрагами. Пятый — снова фраги, затем деревушка и разнузданная пьянка в компании со свихнувшимся поэтом и его ручным драконом. Стало быть, сейчас день шестой.

Итак, день шестой… Что имеем на сегодняшний момент?

Некоторое время я не сомневался в собственной сдвинутости. Что значит, все вокруг полагал выдуманным собственно мною к вящему неудовольствию докторов, с доброй отеческой улыбкою наблюдающих откуда-то извне. Потом уверенность в нереальности как-то поколебалась, события стали вроде бы более убедительными, если не обращать внимания на некоторые мелкие детали. А если обратить — то вся стройная картина рушится напрочь, как карточный домик.

Что является движущей силой странностей этого мира? В том случае, коли полагать, что все — фантазия моего больного, уставшего от постоянных ежедневных нагрузок мозга, непонятные моменты, входящие здесь в порядок вещей, можно как-то объяснить собственными комплексами, неудовлетворенными желаниями и порывами беспокойной души. Но тогда встают другие вопросы: почему все так реально, каким образом больной рассудок сумел создать целый мир с множеством населения, далекими и близкими странами, необычными народностями, загадочными местами, даже собственными мифологическими и эпическими традициями?

Если же счесть за реальность, и я действительно каким-то непонятным образом переместился сюда в качестве несчастного случая либо чьего-то творческого или магического эксперимента, то чем объяснить отдельные анахронизмы, встречающиеся в беседах с местными жителями? Все, что я до сих пор видел, явно указывает, что здесь не позже, чем век телег и конных рыцарей… ну, может, чуток попозже… Тем не менее, Лем грозится продать Серота на стройку автогеном, крестьянин упоминает рандомизацию, хотя откуда ему знать статистическую терминологию. Над всеми довлеет некий странный бзик, согласно которому определенные вещи можно узнать только слепому случаю благодаря, а единожды ступивши на дорогу, с нее уже невозможно свернуть, пока не достигнешь места назначения либо не отдашь концы в одной из неизбежных встреч с местными достопримечательностями, чреватыми фатальными последствиями. Чего стоит только постоянное трепетное упоминание злобно-жестоких колдунов фрагов и ярых фанатиков неизвестно какой религии тбпистов, всех как один обладающих сдвигом по фазе очередного характера, — и не менее постоянное упоминание о неизбежности встречи с ними. Впрочем, сдвигом здесь, как я понимаю, не обладают только сумасшедшие. И еще почему… хм… за время путешествия я встретил только одну девушку — все остальные представители местных жителей «мужеска пола», если не считать виденную мельком белую кошечку и кобылицу Жули? Эти-то вещи поддаются разумному объяснению с точки зрения действительно существующего мира?

Где ж я на самом деле, а?!

— Ап… Тьфу! — Я пожевал и выплюнул муху, сдуру залетевшую мне в пасть. Ну, что бы там ни было, где б я ни находился на самом деле, панихиду по ней служить не буду. Неча сдуру лезть, куда не звали…

Мы с Жулей ехали по дороге, плавно, но неуклонно сворачивавшей к горам, угрожающе нависающим над нами. Постепенно впереди в сплошном нагромождении скал, частью уродливо поврежденных неизвестно чем, валунов и отдельных кучек битого камня, становящихся все крупнее по мере продвижения, наметилась узкая вертикальная полоска неба. Судя по всему, дорога вела именно в эту полоску.

— Шутеп-Шуй, — указала Жуля на нее.

— Я догадался, спасибо.

Полоска стала шире, потом я понял, что это довольно широкий проход; по крайней мере, отсюда он казался чуть ли не Бродвеем… А кстати, что такое Бродвей?

— Махна-Шуй в среднем имеет высоту более шести тысяч шагов, — сообщила Жуля. — Шутеп-Шуй — самое низкое место, здесь не более трех тысяч. Когда-то давно тут взорвался вулкан, причем взорвался основательно. Вокруг все на многие дни пути оставалось безжизненным долгие годы. Потом природа взяла свое, а на месте бывшего вулкана проложили путь через горы.

Я с уважением глянул на окрестности. Никаких следов катастрофы не заметно, если не считать некоторых следов на самых недоступных природе участках гор; теперь понятно, что некоторые из крупных скал изувечены тем катаклизмом.

Чем ближе подбирались мы к горам, тем более внушительным становился колоссальный хребет, протянувшийся поперек пути на многие дни пути; видимо, уже отсюда не меньше, чем на неделю, коль скоро длинный путь к Райа занимал двадцать ден. Хотя… Возможно, там имеется быть другой перевал, пониже.

Каким образом возник здесь хребет, словно прыщ на ровном месте, непонятно. Да еще и вулканический — здесь, где долгие дни пути не было никаких признаков перехода к гористой местности. Наверное, сей странный факт следует отнести к еще одному из непонятных казусов мира.

Дорога постепенно становилась уже, тоньше, круче, пока вовсе не превратилась в тропку, круто поднимавшуюся куда-то наверх, вдаль, в недра ущелья; несмотря на то, что подниматься предстояло намного меньше, чем если бы перевала не было, тем не менее и это оказалось очень высоко. Лошади уже с некоторым трудом преодолевали резкие повороты тропки, изобилующие ступенчатыми переходами, порой весьма высокими. Даже Пахтан стал недовольно коситься на меня: дескать, почему это ты, человече, сидишь на мне? слезай-ка, да иди своими топталами самостоятельно! что я тебе, лошадь, что ли? Настал момент, когда действительно пришлось спуститься на землю и вести своенравных животных в поводу.

Понемногу холодало. Устроили краткий привал; я достал из сумки теплую одежду на двоих, один комплект передал Жуле. Наверное, не стоит беспокоиться о том, как свитера попали сюда; я уже давно перестал удивляться, что нужные вещи в нужное время оказываются под рукой. В конце концов, это ведь мой собственный бред. По крайней мере, надеюсь, что бред…

Сзади с такой высоты открывался замечательный вид. Совсем рядом расположилась небольшая деревушка — Куз-Кубады, почти всюду вокруг, где раньше, где позже, начинался необозримый лес. Однако прямо по курсу он внезапно прерывался, и зеленую колышущуюся массу оскверняла громадная плешь болот. Даже отсюда был виден нездоровый блеск застоявшейся воды; такое ощущение, что она маслянистая и густая, эта таинственная жижа. Я почувствовал облегчение от того, что не пришлось идти там, что положительно стало бы не самым приятным путешествием в моей жизни; даже здесь, с такого расстояния было отвратительно смотреть на неподвижную, и в то же время как бы медленно пульсирующую трясину…

— У нас вода кончается.

Звонкий голосок вывел меня из созерцательной медитации и вернул к реальности. Я еще раз глянул вдаль — мне показалось, или там действительно мелькнули башни Кахту? да нет, не должны бы, слишком далеко — и обратился к делам насущным.

— В чем дело? Две фляги были полными.

— Да, но та, что с водой, треснула.

А в другой что, не вода, что ли?

— Та, что с водой?

— В другой фляге самогон… Только не пей, — предостерегла Жуля. — Это пошлина для тбпистов. Кроме того, не хватало тут еще пьяных.

— Ну, раз пошлина, — пробормотал я, подавляя желание приложиться к горлышку. Нет, точно пора завязывать. Так, понимаешь, уже и алкоголиком стать недолго. — Отдохнула?

— Почти.

— Тогда пойдем дальше. Еще за полдень не перевалило.

— Ты что? За полдень ты только проснулся.

— Да? Ну тогда тем более вперед, наверстаем упущенное. Когда сядет солнце, сядем и мы.

Хм, неужели и вправду дело к вечеру? Почему-то я чувствовал себя неутомимым, бодрым и готовым ко всему.

Дальнейший подъем сопровождался все большим похолоданием, только я никак не мог понять, то ли действительно из-за высоты, то ли просто от того, что ночь близко. Когда солнце окончательно скрылось за лесом и горами где-то далеко на западе, Жуля совсем озябла, да и я начинал чувствовать себя неуютно. Пришла пора для костра.

Устроили привал. Пахтана я привязал к камню, а кобылицу по просьбе Жули отпустил погулять и попастись.

К нашей удаче, кустарники в этих гиблых горах росли в изобилии, следовательно, сушняка хватало. Сыроват был он, правда, но в конце концов зажегся. Неподалеку протекал маленький ручеек, тихий и чистый. Взяли воды.

Жуля побродила по окрестностям, насобирала какой-то травы, которая частью пошла на корм лошадям, частью — в котелок. Для чаю. Не ужинать же всухомятку. И так соленое мясо да хлеб с луком — небогатый стол. Однако, самый приемлемый в походных условиях.

Чаю сварили много — после солонины пить хочется часто. Ладно еще, камней вокруг много, есть куда ночью отойти.

— Завтра мы вступаем во владения тбпистов, — внезапно сказала Жуля после того, как в полном молчании закончился ужин, мы задумчиво глазели на загорающиеся звезды, и я отчаянно ломал голову над тем, как бы завязать разговор. Романтика, черт возьми…

— Да? — Я настоящий мастер говорить, особенно в таких случаях. Красноречию нет предела, лавина слов срывается и несется вперед, сметая все на своем пути, неумолимая и безжалостная.

— Да. Это очень опасные люди, но если быть осторожнее, можно обойти их стороной.

— Что-то мне говорил разбойник, — я попытался припомнить. — Что-то вроде того, что они якобы все невероятно болтливы, и, чтобы уцелеть, нужно уподобиться разговорчивой обезьяне.

— Верно. Но это в том случае, если мы попадемся.

— Не сомневайся. С моей удачей — непременно. Надо же, меня схватили разбойники, специально в кустах дожидался дракон, какие-то там фраги проделали недельное путешествие, только чтобы меня повидать. Думаешь, тбписты упустят такой шанс? Да ни за что на свете.

— Каркуша, — беззлобно отозвалась девушка. — Ну ладно. Если попадем к ним в руки, тогда и поговорим. Ох, поговорим…

Снова наступило неловкое молчание. И что это с мной, в самом деле? Ведь обычно я такой разговорчивый.

Я думал, думал, наконец придумал. Тему для разговора. Оказалось, напрасно. Когда я повернулся, чтобы завести беседу, Жуля уже сладко сопела носом, выводя затейливые рулады под аккомпанемент сверчка, совсем уж здесь неожиданного.

Поднявшись, я прогулялся до Пахтана и похлопал его по лоснящейся шкуре. Он тихо всхрапнул и заморгал, косясь на меня.

— Ну что, демон? Ты демон? А может, ты не демон? Может, ты просто великолепный конь, притворяющийся демоном? А?

Пахтан беспокойно прядал ушами, как умеют только лошади… ну, и нечистая сила в образе лошади. По-человечески умные глаза заглянули куда-то в душу, и я окончательно влюбился в этого коняшку.

— Краа-Кандрапахтархан… Похоже. Ну? Что скажешь?

Пахтан неожиданно опустил голову и нежно потерся о мое плечо. Я опешил, но остался на месте.

— Ты чего? Кобылицы не хватает? Я ж другого полу. Да и виду тоже… А, понял.

Конь выразительно покивал в сторону уздечки, которая была накинута на камень таким образом, что стесняла его движения.

— Нет, все-таки ты демон, — констатировал я факт. — Кони, конечно, умные, но не до такой же степени. Ладно, сейчас. Только не уходи далеко.

Я как-то не подумал, что Пахтан может вообще исчезнуть. Это дошло до меня только когда он бодрым галопом умчался куда-то в ночь. Впору было схватиться за голову, что я и сделал, но через полминуты отпустил волосы. Почему-то я надеялся, что Пахтан не обманет ожиданий. Да и шевелюру жалко.

Дабы не мучиться вопросами и сомнениями всю ночь, я вернулся к костру, подбросил сучьев и принялся наблюдать за пламенем. Это, пожалуй, первая ночь, которую провожу в полном сознании. И такой способ понравился мне больше всего.

Где-то в конце ночи, когда громадная, полная, чуть синеватая луна почти добралась до конца своего пути, я тронул девушку за плечо.

— А? Что, мам?

Хм.

— Я не мама.

— А кто?.. Уф!

Жуля села, протирая глаза, зевая и сонно поглядывая по сторонам. Потом пришло окончательное узнавание.

— Ты зачем меня разбудил?

— Понимаешь, Жюли, мы находимся на пути, которым кроме нас могут воспользоваться разные нехорошие люди, типа тех же тбпистов или Лема с его драконом. Мы-то на привале, но прочие могут и не догадываться о выгоде такого положения дел и идти ночью. Таким образом, дабы оградить себя от неприятных неожиданностей типа просыпательства в связанном виде или виде привязанном к вертелу какого-либо людоедского племени над жарким очагом, либо от других, менее неприятных, но тем не менее неожиданностей, кто-то из путников, если он, конечно, не один, должен принять на себя бремя бдения во время восстановления прочими сил посредством сна. С другой стороны, это слишком непосильная задача для одного человека, и потому путешествующие должны возлагать на себя описанную задачу в порядке очереди. Вот, собственно, причина, по которой я тебя разбудил.

Жуля поморгала, приходя в себя. И черт вытащил мое красноречие именно в этот момент. Нет, чтобы раньше.

— Еще раз, пожалуйста, и помедленнее. И, если можно, покороче.

— Ну что ж. Первую половину ночи дежурил я. Вторую — изволь посторожить ты. Иначе завтра я буду спать.

— Но я тоже хочу спать.

— Знаю. Но ты же не хочешь, чтобы нас схватили тбписты.

Жуля немного подумала и окончательно проснулась.

— Нет, не хочу. Ну ладно.

Я улегся и стал наблюдать за девушкой. Она, в свою очередь, за мной. Так, за игрой в гляделки я заснул.

Сплю я, сплю… Смотрю — мужик идет. Колоритный такой мужик, голова лысая, как гриб, морда мятая, как блин, белая, усищи, бородища, словно ему волосяной покров перевернули и местами поменяли. Очки черные, круглые, Солнце вовсю отражают. Одежда комбинезонообразная из белого же, блестящего материала… Похоже, неформал. Идет ко мне, ни слова не говорит, даже не улыбается. Дошел, прошел мимо, словно на праздник, пошел дальше. Я ему вслед: «Эгей!» Ноль эмоций. Сверху на зов птичка спустилась, страшная такая, щербатым клювом ухмыльнулась, единственным косым глазом подмигнула и р-раз — плюнула. От неожиданности я заорал матом и вцепился в ее куцые крылья…

— Ты чего, убогий?! — Жуля с трудом вырвала руки и отскочила подальше. — С ума сошел?

— Почему каждый с ходу определяет, что со мной случилось? — недовольно вопросил я. — Что случилось?

— Как что? Утро. Я полчаса тебя будила, будила. Решила водой попробовать… Так не успела даже капнуть — ты меня послал подальше, обозвал по-всякому. Извинись, подлец.

Я вздохнул. Что-то непонятное творится.

— Смиренно прошу прощения, моя леди. Да будет отпущен несчастному грех, который он совершил в неведении, захваченный одурманивающими миазмами сна.

— Горазды же вы говорить, сударь, — девушка аж прищелкнула язычком. — Согласна… Да будет отпущен. Вы прощены, господин Хорс.

Жуля вся горела нетерпением отправиться в путь. Мне бы задуматься, куда она так торопится, но я залюбовался девушкой. Нет, что ни говори, она мне нравилась все больше и больше. Этакая бодрая живость в прекрасной оболочке… Что за чушь? Какой-такой оболочке? Здесь что, классификация обитателей по наличию в них определенных составляющих живое существо… …! Хм. Опять занесло неизвестно куда.

Местное жаркое светило сегодня почему-то не вышло поглядеть на землю, скрывшись за тесно столпившимися и грозно нависающими над горами тучами. Утро получилось не ярким, но в то же время и не унылым; вроде бы ожидалась гроза, но было ясно, что осадков не предвидится. Может, чуть в стороне, но не на перевале. Веяло прохладцей, но воздух еще далеко не остыл, и такая погода обещала продержаться несколько дней. Что ж…

Я не торопясь собрал вещички, затоптал почти потухший костер и разбросал угли — будет неплохое удобрение местной кустарниковой флоре. Где там Пахтан? Я свистнул. Нет ответа. Где его шайтан носит? О!.. Пахтан-шайтан, неплохо получилось. Почти как у Лема. Податься, что ли, в менестрели?

— Эгей! — мой зычный вопль многократно отразился от скал и нагромождений валунов, направился куда-то далеко вниз и вверх, вернулся, столкнулся с собственным отражением и снова перешел в эхо. Горы отозвались еле заметным уху низким гулом, где-то далеко сошла лавина.

— Идиот! — шепотом сказала Жуля. Ее большие черные глаза были расширены от страха. — Нельзя же так кричать! Это горы, здесь и так опасно, да еще тбписты услышат… Теперь уж вряд ли получится пройти незаметно.

Я смутился.

— Откуда мне было знать, что тут такое эхо сильное.

— А его здесь вообще нет… Не было. Но у тебя голос как… как у кашалота в брачную пору. Я никогда не слышала ничего подобного. Ты, случайно, не мегафоном работаешь, а?

— Не приходилось, — проворчал я. — Попробовать, что ли?

— Только не сейчас, ладно?

Появился Пахтан, взмыленный, словно скакал весь день галопом. Глаза у него были круглые, удивленные, он воззрился на меня как баран на новые ворота… Хм. Новая рифма: Пахтан — баран. Здорово. Лему пора на покой.

За демоном приплелась кобылица. Я посочувствовал бедняге: ей здорово досталось. Хорошо для нее, что сегодня будем идти своим ходом.

Спустя несколько минут окончательных приготовлений мы снова двинулись в путь. Жуля, как обычно в пути, вернула себе неразговорчивость; может, готовилась к возможному грядущему состязанию в искусстве говорить. Меня тоже чесать языком особо не тянуло, дорога довольно тяжелая. Я осторожно озирался, надеясь избежать очередного удара судьбы.

Нет, вот тут много событий описывается, хороших и разных… Но если прикинуть, можно увидеть, что одни из них минуются как-то мельком, быстро, другие же вырисовываются во всех подробностях, мелких и еще более мелких. Странное дело, но ведь в тех местах, где говорится, вот, мол, поехали, через три часа приехали, и тут такое началось… в этом наблюдается нечто пренебрежительное ко времени. Те же самые три часа не просто так пролетели, разумеется. В мире кто-то успел умереть, кто-то родиться, произошли мелкие и крупные беды и радости, всего не перечесть. Да и со мной и моими спутниками — тоже всякое происходит. Так что пренебрежение — оскорблению подобно.

С другой стороны, к чему описывать превратности пути во всех подробностях — как сказано, до мельчайших из них? Кому интересно, как Пахтан попал копытом в естественную ловушку между камней, и мы десять минут плясали вокруг, пытаясь использовать в качестве рычажной системы уздечку, котелок, несколько продолговатых камней, пока не справились с возникшим затруднением? Или как спасались от небольшой локальной лавины — вероятно, отголоска моего вопля — которая наполовину засыпала дорогу, только что пройденную? Или еще что-то другое, сродни подобным неприятностям, в изобилии сопутствующих долгой дороге? Все это — достаточно рутинно, если воспринимать события глобально. Следует лишь упомянуть в описании почти мгновенной фразой — поехали и приехали — и заняться более важными вещами; захватом в плен, например.

Глава 7. Ровуд. Случайные истории

Даp тысячи судеб

В одном дуновеньи

И горек Хлеб

В забытом Поколеньи

Денис Евстигнеев. «Дар»

Я и не заметил, как на скалах, ограничивающих петляющую тропинку, появились устрашающие фигуры. Устрашающими они были по разным причинам — одни громадные, другие мелкие, с оригинальными одеяниями и головными уборами, но к тому же все разукрасились, дабы навести ужас на проходящих путников. И, несомненно, так и случилось бы, если б не галдеж, поднявшийся сразу после возникновения фигур.

— Ну вот, попались, — пробормотал я с досадою. Жуля подъехала поближе, она казалась напуганной. — Ты знаешь какие-нибудь стишки?

— Стишки? Зачем?

— Незабвенный Хром Твоер мне посоветовал постоянно что-нибудь говорить, если попаду к тбпистам, так? Вспомни что-нибудь и повторяй, неважно что. Глядишь, живыми выберемся.

Сваливать было некуда, нас окружили со всех сторон. Дикари подхватили коней под уздцы и, усилиями трех дюжих молодцев решительно пресекая любые попытки Пахтана к сопротивлению, повели куда-то, даже не удосужившись спросить нашего мнения. Суровые люди, однако.

Последовав собственному совету, я забормотал нечто рифмованное; кажется, это где-то уже слышал — но когда? где? как? Опять вопросы…

— Был час ночной; под полной луной

Разнесся по лесу тоскливый вой,

То стая шла старинной тропой,

Средь вечных деревьев дорогой лесной,

От неба закрытою кроной густой

Бесшумно; и только тоскливый вой

Мир слышал под полной кровавой луной.

Жуля, неуверенно посмотрев на меня, тоже принялась шевелить губами, припоминая что-то. Я же валил напролом; ритм стихотворения захватил меня, и строфы стали произноситься чуть ли не скороговоркой:

— Мирских добродетелей, верно, не счесть;

У стаи иные понятия есть,

Здесь ценятся верность, отвага и честь, —

И только; преследуют яростно лесть;

А если приходит печальная весть,

То скоро вершится кровавая месть, —

Так требуют память, законы и честь.

Я аж запыхался, когда пришла пора ставить очередную точку. Но и это еще не все…

— В глубоком лесу затерявшийся стан;

Здесь спит и потомство растит волчий клан,

Здесь раненые оживают от ран;

Но если тебе волчий облик не дан,

Тогда не пытайся добраться незван

До тайного места, где кроются стан

И старые волки, создавшие клан.

Тбписты нас тесно окружили, подхватили под руки и повели в неопределенном направлении; я же отнесся к этому факту совершенно безразлично, ритм и рифма подхватили меня и понесли вдаль…

— Привыкшая жертву часами гонять,

Измором добычу сумевшая взять,

По лесу бесшумная стелется рать,

Несущая семьям скотину пожрать,

Чтоб пиршества после счастливо играть,

Волчатам волков воспитание дать.

Тбписты восхищенно пялились на меня и на Жулю, которая умудрялась бормотать и осматривать местность одновременно. Я же на такое оказался неспособен; зачаровывающее, почти магическое рокотание собственного шепота было трудно преодолеть. И только странное, почти идиотское окончание декламируемого шедевра привело меня в чувство:

— Был час ночной; под полной луной

Разнесся по лесу тоскливый вой,

То стая шла старинной тропой,

Средь вечных деревьев дорогой лесной,

От неба закрытою кроной густой, —

На водопой…

Я огляделся и вздрогнул. Дорога пролегала в исключительно примечательном каньончике: тонкий хребет тянулся куда-то вперед, слева и справа рукой было подать до бездонной пропасти, в которой камни из-под башмаков людей исчезали беззвучно; а еще шагах в десяти за пропастями высоко вверх вздымались отвесные стены гор. Здесь можно было рассчитывать только на себя. Поняв это, я снова начал:

— Был час ночной…

Тбписты обнаружили флягу с самогоном и, не спрашивая хозяина — то есть меня, — тут же ее оприходовали. Декламируя строчки, я поймал себя на том, что с завистью наблюдаю за ними. Нехорошо, спиваться начинаю…

Примерно час пути по описанным гиблым местам с повторением одного и того же не проходит даром — начинаешь ощущать бессмысленость произносимого бреда и собственного существования… По крайней мере, это дало свои плоды — тбписты, сии дикие и невежественные фанатики и язычники, стали поглядывать на меня как на своего. Да и Жуля не отстала: с ее губ то и дело слетали убийственные реплики; если б я не знал, что она может молчать часами, не понаслышке, ни за что б не поверил в такое.

Наконец мы вышли из ущелья, и впереди открылась своеобразная чаша между гор; возможно, когда-то здесь был кратер. Теперь живут люди.

И живут, похоже, довольно давно. В окружающих отвесных стенах зияют пещеры, частью рукотворные; рехнуться можно, представляя, сколько труда потребовалось для их сотворения. Подняв взгляд, сразу перед и над собой я увидел четыре устрашающих физиономии, выбитых прямо на скалах. Наглые лица, объединяющие в себе хитрость, цинизм и пофигизм, странным образом привлекали к себе внимание проходящих мимо. Так, сопровождающие нас туземцы элементарным образом пали на колени и громко воззвали к рожам, но что они выкрикнули, осталось непонятным. То был невнятный вопль офанатевших дикарей. Он многократным эхом отозвался от стен и пошел гулять по окрестностям, давая знать о нашем появлении. Из пещер показались новые людские фигуры, и их оказалось довольно много. Я немного подумал и решил не падать на колени перед рожами; хм-м, возможно, они сочтут это кощунством, но все ж не всякий метод приемлем для сохранения собственной жизни. Для меня такое поклонение показалось уже — слишком.

Все это время я, однако, не забывал повторять ставшие уже магическим речитативом строки о волках.

Толпа диким образом одетых варваров внезапно расступилась, и навстречу нам вышел Некто. Именно Некто, иными словами это не передать. Ужасающе длинный; именно длинный, а не высокий, ибо при такой худобе невольно начинаешь вспоминать анекдоты про дистрофиков. Жутко сутулый; но тем не менее все равно на голову выше всех остальных, даже меня, а ведь Хорс Потерявший Память на низкий рост не жалуется. Обросший аж до невероятия; длиннющие волосы космами торчат в разные стороны, борода и закрученные кверху щеголеватые усы создают впечатление своеобразной перевернутости лица. А уж круглые черные очки — Хорс милосердный, где он достал здесь такие очки?! — нагнетают полное ощущение безумия. Это было бы смешно до колик в животе, если б не было столь абсурдно, до страха. Узрев это видение, я невольно хихикнул и тут же заткнулся, ошарашенный диким воплем, вырвавшимся из уст невероятного создания.

— Ах-ха-уа-ха-ха!!! — прогремело в ущелье, эхо разнесло клич по округе и вернуло его обратно. Я понял, что будет дальше, и предусмотрительно зажал уши. Жуля сделала то же самое. И все равно эффект был оглушительным.

— Ах-ха-уа-ха-ха-а-а!!! — рявкнули тбписты и пришли в неописуемый восторг. Впрочем, несколько фанатиков повалились на землю и забились в судорогах. Неудивительно, здесь словно взорвалась небольшая бомба. Вскоре донесся гул сошедшей неподалеку лавины. Немного подрожала и успокоилась земля. Я ожидал чего-то большего, но на этом катаклизмы местного значения закончились.

Гигант подплясывая подошел ко мне, снял очки, сунул их куда-то далеко во внутренний карман и уставился сверху вниз в глаза. Я почувствовал, что меня куда-то затягивает, и стал сопротивляться. Душу тут же отпустило, а во взгляде дикаря я заметил некоторое уважение. Впрочем, совсем небольшое.

— Меня называют Эд-Ар, — дохнул он мне в лицо чесноком. — Я верховный жрец и глава племен. Если будешь делать то, что я говорю, может, уйдешь отсюда живым. Если не будешь, тоже уйдешь. Но мертвым. Ты кто такой?

Я ненадолго зажмурился и сосчитал до пяти, больше не посмел. Открыл глаза — и что же? Угрожающая обросшая морда по-прежнему нависала надо мной. Эд-Ар явно ожидал ответа и уже начинал сердиться. Следовало что-то говорить, иначе меня съедят как вечного молчуна. Несправедливо, однако, быть съеденным собственной галлюцинацией…

— Меня называют Хорс Потерявший Память, — пролепетал я. Черт, надо же, не знал, что голос может так дрожать. Ох, и умеют некоторые производить впечатление! Надо бы поучиться. Уроки взять, что ли?

— Никогда о таком не слышал, — фыркнул Эд-Ар. Почему-то после этого он сразу стал как-то ближе, приземленней, понятней. Душа моя осторожно выглянула из пяток и, немного поразмышляв, решила вернуться обратно. Но вот куда это — обратно? Я задал себе такой вопрос и не сумел ответить. Но, по крайней мере, это отвлекло.

— Разумеется. Я недавно здесь. Еще неделя не прошла.

— При желании можно прогреметь за один день, — презрительно возразил Эд-Ар. Его мнение обо мне явно упало до нуля. По шкале Кельвина. Да… А кто такой Кельвин, может мне кто-нибудь сказать?

— Я такой цели перед собой не ставил, — ах, какая жалкая попытка оправдаться. Впрочем, она возымела действие. Эд-Ар фыркнул.

— В самом деле? Ну что ж. Тогда еще можно простить. А вы кто будете? — Эд-Ар повернулся к Жуле.

— Жюли, к вашим услугам, — присела в реверансе девушка. Я выпучил глаза. Сколько еще она будет меня удивлять?

— Жюли, Жюли… Хм-м. Что-то знакомое… Вы случайно не родственницей Хасиахулле приходитесь?

— Нет, сэр. Но я слышала о нем.

— Ну что ж, ладно. Оставайтесь моими гостями сегодня. Завтра будем решать вашу судьбу. А эту ночь живите, как не жили еще никогда. Может, такой возможности более не представится.

Эд-Ар повернулся к толпе и воздел руки.

— Ах-ха-уа-ха-ха!!!

— Ах-ха-уа-ха-ха!!! — прогремело в ответ, и тут же народ вокруг взорвался галдежом. Я же вдруг понял, что все время разговора Эд-Ара со мной стояла оглушительная тишина. Я посочувствовал тбпистам: бедняги, как же несладко им пришлось — целых несколько минут выдержать, не произнося ни звука…

Вновь забормотав спасительные стишки, я взял Жулю за руку и повел на поиски безопасного местечка. Тбписты пялились на нас, громко переговариваясь и что-то яростно обсуждая. Непрестанный галдеж царил вокруг; стало казаться, что сама атмосфера насыщена фразами, словами, звуками и просто невнятным мычанием. Это было ужасно.

Ориентируясь на местности по нехитрому принципу «где потише», мы вышли к костру, за которым в одиночестве сидел еще один бедолага, как я определил сначала. Приглядевшись, впрочем, я изменил свое мнение. Человек был несомненно странником, причем профессиональным, это проявлялось по едва уловимому сходству его поведения с Лемовым. Но более того, он чувствовал себя более чем уверенно, и по этому признаку я понял, что он здесь не впервые. Исходя из таких предпосылок, — во-первых, странник, во-вторых, не впервые, я пришел к выводу, что он регулярно посещает тбпистов, однако раз за разом успешно выбирается отсюда. Значит, он в хороших отношениях с племенем. И с большой долей вероятности собрат Лема по профессии, иначе кто ж еще мог быть столь дружествен наглым дикарям? Столь ими уважаем, что регулярно оставляем в живых? Разве что маг. Этот на мага был не похож. Хотя что я знаю о магах?

Мы неслышно подошли к костру. Я кашлянул. Мужик поднял на нас спокойные глаза. Как Лем одевался во все зеленое, так и этот — во все синее, да и глаза у него тоже были синие. В противовес Лему, чье лицо походило на недоваренный картофель, незнакомец был симпатичен, даже красив. И он явно тщательно ухаживал за своим видом, опять же, в отличие от Лема. Кроме того, явно был умен; хотя в этом удивительного мало — многие из встреченных мной оказывались вполне образованны, начитанны и умны.

— Позвольте представиться, — снова кашлянул я. — Хорс Мемраластест, к вашим услугам. Мадемуазель Жюли, она изволит странствовать со мной.

— Что, неужели только странствовать? — хихикнул незнакомец, тут же закряхтел и восстановил серьезное выражение лица. Он протянул руку: — Ровуд Лукаму, пиит, так сказать, как дурак. Странствую вот, пишу всякую чушь, читаю ее с серьезным видом, как дурак. Мне за это денюжки плотют, жратву дают, выпивку и еще кой-чего. Прошу прощения, леди, если оскорбил случайно. Коли собираетесь общаться со мной, придется привыкнуть. У меня, как дурак, шутки всегда такие.

— Кажется, я о вас слышал, — задумчиво проговорил я. — «Через края льется», — это не ваше ли выражение, случаем?

— Мое, а как же. Я, понимаешь, как дурак, подвизаюсь в весьма деликатной области стихосложения. Только самые современные поэты, самые продвинутые решаются пробовать силы там, где пишу я. Смею надеяться, у меня неплохо получается.

— Может, прочтете что-нибудь?

— Позже, — Ровуд махнул рукой. — Я, как дурак, вечером буду декламировать тбпистам, вот там, пнимаешь, и наслушаешься.

Впервые встречаю поэта, который не стремится по первой же просьбе вывалить на тебя кучу стихотворного хлама. И на том спасибо, не поплатились за вежливость.

— Кажется, вас часто упоминал некий Серот, — сказал я.

— А, так вы знакомы с Лемом! Как же, как же, великий человечище, как дурак. Надеюсь, у него сейчас в ухе свербит. И что же он тебе обо мне понарассказал?

— Да ничего особенного. Я только и сумел уловить, что Лем большинство своих произведений скатал с ваших и теперь выдает за свои.

— Узнаю шутки Серота, узнаю, как дурак. Да ты мне не выкай, на «ты» обращайся. Я же тебе тыкаю.

— Да как-то непривычно, — смутился я.

— Привыкай. А насчет стихов Лема, тут все законно, он у меня ничего не воровал, если цитирует, то обязательно упоминает, из кого цитата. Это все Серот, лет десять уж над беднягой издевается.

— Погоди, какие десять лет? — возмутился я, разом осваиваясь. — Лем говорил, то они два месяца назад познакомились, то два года… Но все равно не десять лет, правильно?

Ровуд расхохотался.

— Лем с Серотом неразлучная парочка, как дурак, так уж лет пятьдесят длится. Ты больше слушай, что тебе говорят, может, как дурак, умнее станешь, хе-хе.

— Полвека? — Исключительно странно. — Лему и на вид-то лет двадцать пять-тридцать… А ты — полвека.

— Ты что, не знаешь? Лему давно двести пятьдесят стукнуло, он один из старейших жителей Тратри, как дурак.

— Песок, вроде, из него не сыплется, — растерянно пробормотал я, пытаясь переварить неожиданную информацию. Оказывается, я пьянствовал с живым артефактом.

— Какой там песок! Он же один из местных пророков. Вот про Антора, как дурак, постоянно байки травит, так? А все сюжеты для них берет из собственного опыта. Он сам и есть Антор, понял? Другие тоже сочиняют про Антора, даже я, как дурак… И, скажу тебе, если во всем придуманном покопаться, выяснится, что на самом деле было так. Хотя тот или иной автор данную историю сам придумал. Даже я, в своем стиле, как дурак, деликатном.

— Ну хорошо. А Сероту сколько лет, в таком случае?

— Почти столько же. Причем ты не смотри, что он несерьезный такой. Вот послушай, — Ровуд выставил правую руку вперед, сделал серьезное лицо и изменившимся голосом задекламировал: — «Позитивную роль в современном мышлении играют неоправданные с одной стороны стереотипы, вложенные старшим поколением. Но взгляд на проблему с другой точки зрения показывает все характерные для такого отношения черты, которые, в свою очередь, создают необходимые предпосылки для возникновения морали с новыми, совершенно отличающимися от стандартных, принципами и позициями убеждения.» Конец цитаты, как дурак. Это фрагмент из речи ведущего профессора кафедры риторики Райенского университета во времена Третьего Становления Морали. Профессора звали Серотай Федферовани. Проработав в универе двадцать лет, он уволился, как дурак, и пошел гулять по свету под именем Серот. Усек?

— рклмн…

— А вообще, Серот — весьма нестандартная личность, в его характере очень сложно разобраться. С самым серьезным видом может вешать тебе на уши свежесваренную лапшу, а весело улыбаясь, как дурак, — скормить весть о смерти твоей матушки. Рядом с ним невозможно быть в чем-то уверенным, никогда не срывайся с места, если он сказал, что сейчас под тобой провалится пол, потому что его снизу подгрызли камнеземные черви. Но и равнодушным не оставайся, как дурак, это может оказаться правдой. Чем демон, вернее, Серот, не шутит.

— Твою дважды… Ой, прости, Жюли. Не сдержался.

— Ладно уж, господин Хорс. Прощу. И не такое слышала. Вы не могли бы подыскать мне местечко поудобнее? — Жуля зевнула. — Слышала я, эту ночь спать не придется, но усталость свое берет. Если вы не против разбудить меня перед ужином, я б сейчас вздремнула малость.

— Ну разумеется.

— Вон там, — Ровуд указал пальцем в сторону небольших скал, скрывавшихся в тени более крупных, — есть пещерка, куда не доходят вопли тбпистов. Там самое место уютно переночевать, и не в одиночестве. Мешать особо не будут, если только любопытные не заявятся; но их легко заметить.

Жуля бросила слегка недовольный взгляд на Ровуда, но памятуя о его заявлении, что придется терпеть похабные шутки, промолчала. Кивнув в благодарность, она пошла к своей кобыле, вытащила одеяло и исчезла в тени. Мы с Ровудом молча наблюдали за девушкой. Потом я спохватился и снова забормотал уже успевшие поднадоесть стишки. Что-нибудь другое вспомнить бы…

— Что, кто-то присоветовал языком чесать, а то слопают, да?

— Угу, — я приостановил чтение.

— Пошутили над тобой, а ты, как дурак, поверил. Хотя, мож быть, и не пошутили. Пожалуй, многие верят в кровожадность тбпистов и каннибалистские наклонности. Отчасти зерно правды здесь присутствует. Иногда они производят человеческие жертвоприношения, но не первого попавшегося, а специально отобранного и откормленного, как дурак. Да и то, если Тбп примет жертву. Но жрать всех подряд людей перестали лет пятьсот назад, уж ты мне поверь, да.

— Уф-ф, благодарение Аллаху, — облегченно вздохнул я.

— Кому-кому?

— Аллаху…

— А кто это?

— Аллах, — я ощутил беспокойство. Опять глюки — слова вспоминаются, вылетают к месту и не к месту, а что означают, неизвестно. — Не могу сказать. Не помню.

— А жаль. Теперь я, как дурак, буду ходить и думать, кого ты назвал.

— Извини.

— Уже извинил. Это мои проблемы, как дурак.

Вечерело. За разговорами шло время. Драгоценное время, но что поделать. Солнце клонилось к западу, и уже давно скрылось за горами, однако все еще было светло.

Потемнело внезапно, словно небо закрыли чем-то большим… И тут же освещение восстановилось. Раздался сильный шум — словно хлопанье громадных крыльев. Я поднял глаза. Это хлопаньем крыльев и было, — сверху спускался огромный дракон. Дракона я уже видел, но этот был больше Серота самое меньшее раз в пять. Белый, как снег, он величественно снижался на крыльях, достигавших такого размаха, что кончики едва не задевали противоположные стены ущелья.

Приземлился он, однако, без происшествий. Я огляделся вокруг — никто не проявил беспокойства, Ровуд остался сидеть возле костра и с интересом наблюдал за моей реакцией.

Сложив кожистые крылья, дракон встряхнулся, подобно мокрой кошке, и направился к нам. Я увидел, что глаза у него большие, красные, клыки длинные, острые, ноздри хищно раздуваются в предчувствии пищи… Это первое впечатление. Дыхание у альбиноса было непонятного качества: пару раз он дыхнул на скалы, и на них проявился иней. Неужто хладодышащий? Ну, дела!

Вместо угрожающего рыка я услышал, однако, вежливый рокот.

— Добрый вечер, Ровуд. И вам подобру, незнакомец.

— Это Хорс Потерявший Память, — представил меня поэт. — А этот воспитанный юноша — Станс Бигстас Драгнфли, единственный белый дракон во всем мире и истории, как дурак.

— Очень приятно, — проскрипел я. — Надеюсь, наше знакомство продлится дольше, нежели до первого признака того, что вы проголодались.

Оба — и дракон, и человек — расхохотались.

— Станс не ест человечину, — сообщил Ровуд. — Кроме того, он не ест мясо вообще. Больше скажу, растительностью тоже не питается, как дурак. Станс — солнечный дракон, живет непосредственно на энергии света.

— А-а… — я все же чувствовал себя неуверенно.

— Хорс знаком с Серотом и Лемом, — сказал Ровуд Стансу. И уже мне: — Станс и Серот в какой-то степени собратья по несчастью.

— Что, оба алкоголики?

— И это тоже. Но главное — оба находятся вне драконьего племени. Серот — понятно, он мутант. Станс тоже, но его мутация другая, как дурак.

— Вот-вот, — не смутилось чудище. — Кроме того, что я альбинос, так еще и хладодышащий.

— А это что, нетрадиционно?

— Еще как! Испокон веков мои сородичи пышут огнем, древний обычай превратился в неписаный закон. Я же — словно вызов всем их убеждениям в непогрешимой консервативности племени Dragonus. Также и Серот.

— Я заметил, — пробормотал Ровуд. — Вечная проблема несовместимости отцов и детей.

— Что ты там вякнул? — громадная продолговатая голова медленно повернулась к поэту.

— Мысли вслух.

— Думай про себя.

— Про себя я и так много думаю, как дурак, — возразил Ровуд. — Каждую клеточку уже обмозговал. Сколь можно?

Станс оставил вопрос без ответа.

— Пойду посижу на солнышке, — сказал он, осторожно разворачиваясь. И все равно едва не задел нас хвостом. — Мне энергия нужна, я ж большой. Да и вечер близок, а там, глядишь — и ночь.

Дракон уковылял шагов на тридцать, в середину свободного пространства и взлетел куда-то на вершину ближайшей горы. Там он развалился на слабеющем солнцепеке. Заходящее светило ослепительно сверкало на шкуре. Да, подумал я, ему много солнца нужно. Был бы черным, легче поглощал бы тепло; а так — почти все отражает.

Понемногу темнело. Тбписты по всему ущелью разожгли факелы, отчего стало светло, как днем. Откуда-то натащили широченные столы, корзины снеди, снарядили поваров и разносчиков. Здесь явно шли приготовления к большому празднеству. Я спросил об этом у Ровуда.

— Да, действительно, как дурак. Сегодня ночь торжества, проводящегося каждые десять лет. Вам с Жюли крупно повезло, ибо именно в этот раз будет проводиться тысячный пир.

— Тысячный? Ничего себе…

— Ну, все не так уж страшно. Просто раньше именуемое событие отмечали гораздо чаще, вот и накопили столько. Ныне возможности поменьше, потому и жмотятся. Нищенствуют.

Я посмотрел на начинающие ломиться столы с яствами. Тбписты тем временем приволокли высокий постамент с лестницей, роскошно отделанный разными блестящими стекляшками и цветными металлами. Он явно был очень древним. Ну, если уж то, что я вижу — признак нищеты, то не знаю, как было раньше.

— А что отмечают-то?

— Когда-то, — неизвестно точно, когда, — именно на этой лестнице, — только тогда она была простой каменной лестницей, это потом ее отделали золотом и изумрудами, — Демиургам явился бог Тбп и провозгласил их своими апостолами. Демиургов тогда было трое, но немного позже Тбп явился еще одному, и их стало четверо. И вот эти четверо Демиургов, как дурак, пошли по миру нести людям, эльфам, дварфам, драконам и прочей жити и нежити слово и идеи тбпизма. Первые ученики долгое время следовали путями Демиургов, ступали по их следам и вслушивались в каждое слово пророков. Но потом произошло ужасное извержение вулкана, закончившееся взрывом; раскаленная лава и пышущий огнем кратер разделили Демиургов и их паству. Дождавшись, когда вулкан, как дурак, остынет, ученики перешли Махна-Шуй. Но не нашли Демиургов, ибо те давно двинулись дальше по миру, нести слово и идеи тбпизма… Кажется, это я уже говорил? Как бы там ни было, ученики сих великих после эпохи долгих поисков и последовавших за ними размышлений вернулись к кратеру и основали здесь поселения, образовав со временем племя тбпистов. Тогда же в стене великий скульптор Иожик вытесал изображения Демиургов, дабы каждый, кто рождается в племени, с младых когтей запомнил святые лики и при встрече сразу узнал, как дурак. — Ровуд махнул рукой в сторону устрашающих рож. — Но время немилосердно, оно стирает границы государств, меняет рельеф земли и русла рек направляет в другую сторону. За столетия тбписты превратились в неистовых религиозных фанатиков, яро следующих неписаным заповедям тбпизма. Так или иначе, тбпизм сегодня распространен во всем мире, в каждом государстве есть верующие в Тбп, особенно много таких в Глюкаловых государствах, ведь, по легенде, именно туда направились Демиурги. Та же легенда повествует, что они сейчас правят этими государствами, — ведь их четыре, как и Демиургов. Но тбписты верят, что в конце концов апостолы вернутся сюда, за своими отставшими учениками, как дурак, вернутся и примут в объятия потомков. Или даже, — такая надежда тлеет в их непонятных сердцах, — сам бог Тбп снизойдет с небес, дабы вкусить с тбпистами, возлиять вместе с ними, наконец, возлечь с их лучшими девами. После того, как свершится хотя бы одна из этих двух возможностей, тбписты начнут Исход. Исход, который продлится ровно четыре дня, — такой срок разделяет явление Тбп Трем Демиургам и Еще Одному, как дурак, — и совершенно неясным образом повлияет на судьбу мира. Ибо тбписты — очень большая сила, с ними нельзя не считаться. Это здесь они выглядят сумасшедшими фанатиками; но очень многие считают их наиболее приближенными к богу Тбп, теми, кто во дни конца света будут причащены первыми, как дурак. Если тбписты сойдут вниз, изойдут в мир, народ примет их не просто распростертыми объятиями, но превеликими превозношениями и восхвалениями, и страны будут перекраиваться по желаниям вождей кланов, поведутся войны во имя Тбп, который будет благосклонно взирать на творящиеся под ним бесчинства, ведь это божество Хаоса, пусть даже Хаоса Упорядоченного. Такое предстоит будущее, и не слишком много доброго в нем предвидится. Однако сейчас тбписты остаются здесь, ожидая явления, и до того, пока оно не свершится, оставаться миру в покое. Хотя будет один некто, способный всколыхнуть мерно плетущееся кружево времени, принести в мир смятение; произойдут перемены, и их невозможно будет назвать просто великими, ибо того недостаточно. Против его воли встанут народы и последуют по стопам его, отдавая дань прошедшему, известному всем, но не избраннику. Сам же он не будет хотеть этого, лишь возвернуть утраченное не по своей воле мечтая; к ногам пророка падет весь мир, но одержимый не примет его, как дурак, отвергая все во имя единственной цели, известной ему и только ему. Таково третье событие, кое способно привести тбпистов к исходу. Неведомо никому, когда произойдет пришествие, и, вероятно, оно не произойдет вообще никогда, однако возможность его остается всегда. Таковы законы этого мира. А насчет праздника, так именно в этот день, точнее, в день наступающий, только неимоверное количество лет назад, Демиурги узрели Тбп.

Спустя минуту молчания я захлопнул челюсть и попробовал уточнить:

— Что?

— Ась? — повернулся ко мне Ровуд.

— Можно пояснее сказать?

— Что сказать, как дурак?

— Ну… Как? Ты сейчас полчаса мне краткую историю тбпизма рассказывал, пророчествовал всякое… Давай помедленнее и по плану, хорошо?

— Рассказывал? Да ничего я тебе не рассказывал, — Ровуд недоуменно покрутил головой.

— Да как же так! Что у меня, глюки, что ли?

— Вот уж не знаю, как дурак. Сижу, молчу, на народ глазею, тут ко мне Хорс обращается, обалдевший такой, будто услышал что-то. Что услышал-то, а? Расскажи.

Мне снова пришлось захлопнуть челюсть. Причем понадобилось помочь ладонью, сама закрываться никак не хотела.

— Ну… Квак…

Рассказ не шел. Все необходимые тезисы и слова роились в голове, выстроившись во вполне понятную цепочку сюжетной линии, но… Язык никак не мог произнести их. И точка.

— Не могу, — пожаловался я через минуту натужного кряхтенья. Ровуд все это время с интересом наблюдал за мной.

— Ну и ладно, — не обиделся он. — Не бог весть какой сказ. Думаю, я уже знаю его. Все когда-нибудь подобное слышат. Да только пересказать другим не могут. Таков закон мира.

Чертов закон. Чертов мир. Не пойму, нравится мне здесь или не нравится. Вроде бы и сравнивать не с чем — не помню иного. И все равно, неуютно, без памяти-то.

Тем временем ночь начинала вступать в свои права. Полная луна выскочила на небеса, густо усеянные звездами. На вершине скалы темнел силуэт дракона; на мгновение чья-то тень закрыла луну, и я вспомнил, что полнолуние — время разгула нечисти. Интересно, можно ли к ней отнести Демиургов? Уж тбпистов — безусловно, как и меня, и Ровуда. Разве мы не собираемся нынче погулять на славу? Ох, собираемся.

Зевая, подошла Жуля.

— Что-нибудь интересное было тут без меня?

— Разве что Ровуд всякую дребедень наболтал, — я подвинулся, освобождая девушке место поудобнее. — А так, дожидаемся основных событий ночи. Оказывается, сегодня годовщина зарождения тбпизма. Фанатики будут справлять именины.

— День рождения тбпизма? — заинтересовалась Жуля. — Тысячный праздник? Я где-то слышала, что это скоро произойдет, но не думала, что сегодня. Тбписты верят, что, когда в десятьсотенный пир воззвенит цимбал Похрена, Тбп сойдет с небес и воссядет у стола со своими учениками и их паствой. Хотела бы я посмотреть на такое зрелище. Наверно, незабываемо.

— Что же будет, если Тбп не сойдет? — спросил я у Ровуда.

— Наверно, решат, что ошиблись в подсчете. Или какой-нибудь шаман перешаманил и слукавил с хрониками, как дурак. Назовут это девятьсот девяносто девятым празднованием и будут ждать следующего. Пока не произойдет чуда.

— Хм.

— Если я не ошибаюсь, так уже поступали. За последние девяносто лет было девять тысячных празднований.

— А-а, — разочарованно протянула Жуля. — Тогда ладно.

— Сегодня, однако, условия несколько иные. Наступает полнолуние, пятница, тринадцатое Аугугуя. Несравнимо с прочими днями года крепнет сила нечисти, нежити и порождений мрака и хаоса. В то же время новые возможности приобретают светлые стороны тонкого мира. А значит, многократно увеличивается мощь магов и того, и другого порядков, как дурак. И тем более магов Тбп, ибо изначально учение тбпизма содержит в себе как элементы Порядка, так и элементы Хаоса.

— Это следует понимать так, что сегодня возможно второе пришествие? — спросил я, пытаясь вычленить из монолога Ровуда основную мысль.

— Ага, как дурак.

Со стороны толпы, собравшейся вокруг постамента, донесся дикий слаженный вопль множества глоток.

— Давайте туда, — кивнул Ровуд. — Сейчас начнется главное веселье.

Поэт поднялся. Поднимался он долго, я с интересом наблюдал за потрясающей картиной. Ровуд оказался ростом под стать Эд-Ару. Когда он сидел, это не было заметно, но сейчас… Сначала из-под туловища выползли ноги. Ровуд с кряхтеньем начал их распрямлять, помогая сей болезненной процедуре руками. Затем он установил ступни параллельно друг другу и, опираясь на ладони, стал переносить вес на ноги, пересаживаясь в корточкообразное положение. С хрустом распрямив локти, он оттолкнулся от земли и по инерции оказался в полусогнутом положении; затем не торопясь встал окончательно, приосанился и посмотрел на меня.

— Радикулит задолбал, — пожаловался Ровуд. — Как дурак.

Стараясь не обращать особого внимания на каланчу, переставляющую ходули рядом со мной, я подхватил Жулю под руку и повел ее к месту массовой тусовки фанатиков.

Глава 8. Жертвоприношение тбпистов

— Что? — спросил меня Мурзик, растерянно вертя в руке глиняную табличку и две бумажных копии. — И это все?

— А тебе мало? — огрызнулся я. — Хотелось боя быков и человеческих жертвоприношений?

Елена Хаецкая. «Обретение Энкиду»

Там уже было относительно весело. В центре площадки образовали круг, в котором двое дрались каким-то странным способом; я даже не понял сначала, что в руках у них сковородки. Каждый пытался достать голову другого, и время от времени раздавались гулкие удары, сопровождаемые дикими воплями болельщиков. Впрочем, бойцов это особенно не смущало, они с новым рвением бросались в драку. Я на мгновение позавидовал их чугунным головам, но, поразмыслив, передумал. Чем чугуннее голова, тем меньше мозгов; а их у меня и так мало, да и те скрюченные.

Я отыскал местечко поспокойнее и поудобнее, чтоб можно было без натуги обозревать все интересные места и события. Жуля устроилась рядом. Ровуд тоже, причем я не без внутреннего содрогания наблюдал, как он усаживается на землю. Процедура проходила в абсолютном соответствии вышеописанной, только с точностью до наоборот. Насилу отведя взор, я повернулся к театру праздничных действий, где как раз наметились перемены.

Чугунноголовые борцы исчезли, толпа тесно скучковалась вокруг набитых разной снедью столов, поставленных вокруг помоста.

— Дураки, — прокомментировал Ровуд. — Отсюда видно лучше, а уж удобнее — не в пример.

— Может, есть хотят? — предположил я.

— Ерунда! Жратвы на всех хватит, здесь три таких племени можно накормить. Всего лишь обычное человеческое свойство — стремление найти себя в толпе. А я говорю, как дурак, в толпе найдешь не себя, а только толпу. Да кучу засранцев, похожих на тебя, вожделеющих каждый свое, а в целом — одно и то же: выпить, пожрать, бабу, да спать.

— Сударь! — негодующе воскликнула Жуля. — Будьте добры…

— Я предупреждал. Нет уж. Привыкайте. Если я буду выбирать выражения, мой имидж посыпется в дерьмо, а из дерьма его выгребать ох как неохота. Лем — вот он пусть словоблудит, у него натура такая, благообразная. У меня же наоборот, как дурак.

Тбписты приветственно завопили. Я глянул в их сторону и увидел, как чудовищный вождь Эд-Ар начал медленно и торжественно подниматься по священной лестнице к помосту.

— Имя Эд-Ар, — сказал Ровуд, — можно объяснить по разному. Тбписты его переводят как Странный Эд, что вполне справедливо. За все время существования племени никогда еще во главе не становилась такая эксцентричная фигура. Тбписты его обожают, чуть ли не боготворят, а у прочих людей сложилось неоднозначное мнение. Одни плюются при одном упоминании этого имени, другие восторженно мычат, причем восторг бывает по разным поводам. Помню одного, которому Эд-Ар собственноручно вырезал язык и тут же скушал с перцем и солью, так тот мычал от восторга, что уши не отрезали вдобавок, да в живых оставили. Третьи же вообще никакого мнения не имеют, ибо иметь не могут. В могиле особенно не разгуляешься, тем более в такой, — Ровуд кивнул в сторону курившейся струйки дыма, особенно странно выглядевшей при лунном свете. — Как дурак.

Эд-Ар почти достиг конца лестницы, но с каждым шагом двигался все медленнее и торжественнее, умело нагнетая обстановку. Тбписты каждый шаг своего ходячего идола встречали дружным воплем, исходящим уже, кажется, из самых дальних глубин натренированных глоток.

— Четвертых же, которые относятся к сей малопонятной личности равнодушно, в Тратри почти не наблюдается. Глюкаловцы — эти по разному, у них свои придурки имеются, коронованные. Но в основном все же имеют какие-то неслабые мнения относительно Эд-Ара. Кое-кто переводит как Дикий Эд, и, думаю, это самое справедливое решение. По сравнению с предшествующими вождями тбпистов Эд-Ар абсолютный безумец, а ведь и они не отличались здравомыслием, как дурак. Если же учесть, что за время его предводительства появился новый перевод слова «эд», и теперь получается Дикий Ежик, то можно представить, насколько здесь у людей поехали крыши. Где ты найдешь домашних ежей? А?

— И в самом деле, — пробормотал я.

Эд-Ар поднялся наконец на помост. Воздел руки… Вернее, начал их воздевать. Он сделал гигантский шаг вперед. Когда начал подтягивать вторую ногу, она зацепилась за гвоздь, невесть с каких времен торчавший из помоста. Гвоздь, давным-давно сгнивший, крякнул и обломился; однако этого хватило, чтобы Эд-Ар потерял равновесие. Итак, воздевая руки, вождь полетел вперед и сверзился, аки корова с неба, на все съедобное великолепие под помостом. Разумеется, упал он своей непотребной рожей вниз.

И тут началось…

Я знаком показал побледневшей Жуле и Ровуду последовать моему примеру. Я лег животом на землю, прикрыл уши руками, закрыл глаза, открыл рот и принялся молиться, дабы небеса оградили нас от физических повреждений ударными волнами, а также поскорее прекратили безобразие, творящееся сейчас на площадке. Однако неимоверный шум… это слишком слабо сказано… не стихал минуту. Никогда бы не поверил, что глотки всего ста с чем-то людей могут издавать такие вопли. Я явственно ощутил, как дрожит мелкой дрожью земля подо мной. Наверно, если бы у тбпистов были армии, они просто состояли бы из таких вот крикунов. Послать в атаку пятьдесят самых лучших солдат — и война выиграна.

Когда сверхшум начал понемногу стихать, я осторожно приподнял голову, а затем поднялся сам. В ушах звенело.

Спустя несколько секунд Жуля тоже встала и замотала головой. Ровуд так и сидел с непроницаемым лицом. Я устремил взгляд вверх. Готов поклясться, что на довольной драконьей морде, повернутой к нам, освещаемой некоторыми умудрившимися не потухнуть факелами, была ухмылка.

— Все, — сказал Ровуд. — Если раньше у вас была возможность уйти целыми или по крайней мере живыми, то теперь обломитесь. Конечно, эта выходка вполне в духе тбпизма, но очевидно, что Дикий Эд ее не планировал и теперь будет исходить бешенством, равно как и слюнями. На своих он отрываться не станет, так как есть чужие. Вы, как дурак, оба.

Эд-Ар медленно, не теряя достоинства, поднялся. Тбписты восторженно взвыли, узрев лицо своего вождя. Похоже, он вляпался им одновременно в несколько блюд. С уха свисала длинная макаронина, в бороде застряли салат и стебли зеленого лука. На один глаз налип раздавленный кусок помидорины, а в зубах оказалась зажата ножка жареной курицы.

— М-да, — сказал Ровуд. — Навешал лапшу на уши, как дурак.

Вождь неторопливо и весьма, как показалось, угрожающе обвел глазами вокруг себя, оглядывая всех, и наконец уставился на меня. Я невольно передернулся, встретившись с горящим яростью и безумием фанатичным взглядом. Через секунду убийственный взор продолжил движение дальше, но я уже понял, что пощады не будет. Судя по тому, как сдавленно пискнула рядом Жуля, ее тоже проняло.

— И даже не пытайтесь скрыться, — флегматично посоветовал Ровуд. — Отсюда не уйдешь, как и от судьбы. Судьба, она, брат, такая штука, везде настигнет и схватит за задницу.

Как ни странно, я не чувствовал страха, хотя не слишком-то радостное будущее представало впереди. Более того, не слишком длинное. Но ощущение абсурда постепенно усиливалось все это время, и теперь достигло своего пика. Хм. Пика — как я решил на этот момент. Наверно, опрометчиво. Как говорится, любая глупость имеет продолжение и развитие. Так что будем ждать следующих примечательных проявлений моего сумасшедшего бреда. Или все же не бреда? И не моего?..

— А что ж это тебя, Ровуд, перспективы не пугают? Жить надоело?

— Не-а. Я, как дурак, в безопасности. Тбписты фигню мою слушать любят, потому мочить не станут. Но тебе, Хорс, помочь не смогу. Если только попробую, тогда насрут они на все свое ко мне уважение и порежут за компанию. Извини.

— Что ж… И что, никакой надежды нет? — тихо спросил я.

— Если только чудо, — развел руками поэт. — Как дурак. Но чудеса бывают редко.

— Чу-удо… С тех пор, как я здесь появился, они вокруг меня кружатся как комары. Нет, чтобы сейчас хотя бы одно. Тьфу!

Я скорбно замолчал. Жуля сморгнула слезинку. Кажется, еще чуть-чуть — и она расплачется.

— Ну что вы, в самом деле? — Это опять Ровуд, блин. — Пойте, ешьте, веселитесь. Вон, народ гуляет вовсю. Священнодействия только под утро начнутся. До тех пор вся жратва предоставляется всем желающим. На церемонию половина бухариков придет, половина не придет. Дрыхнуть будет. И что еще скажу, спьяну смерть особо страшной не покажется. Легко будет. Я тебе ответственно заявляю, как большой специалист в этих делах.

— Это как? — заинтересовался я. — Зомби, что ли?

— Не. Иногда так нажрешься, что только через сутки просыпаешься… И как будто уже сдох. Все нереально, ненатурально. Бабы какие-то квелые ходят, мужики бухие шатаются. Свинтусы под ноги гадят, индюки по рукам бродят, и все какую-то чушь несут про алкаша подзаборного. Вот это, я скажу тебе, класс, как дурак.

Я представил себе такую картину и поморщился. Не хотелось бы так напиться. Это ж надо, индюки по рукам бродят и ведут душеспасительные беседы!..

Тбписты вновь заорали, я даже вздрогнул. Не могут они, что ли, помолчать немного? Хм. Кажется, не могут.

— Ты, — раздался повелительный рык Дикого Эда. — Иди сюда.

Указующий перст был направлен в нашу сторону. Грешным делом, я даже подумал, что меня сейчас будут приносить в жертву. Съедать, как предупреждал незабвенный Хром Твоер. Но тут принялся разъединять сцепившиеся с травой ноги Ровуд.

— Что это значит? — спросил я его.

— Пришло время танцев, как дурак.

— Чего?

— Веселить народ буду. Фигню всякую болтать, похабщину нести, если получится. Это они любят. Потому я и здесь.

— Похабщину? — забеспокоилась Жуля. — А без нее нельзя?

— Не выйдет. Хоть немного, да будет обязательно. Говорю же, нельзя лицо терять. Лем мне тогда в морду плюнет и будет прав.

Ровуд поднялся наконец и заковылял к постаменту. Тесная толпа тбпистов расступалась перед ним, образуя живой коридор. Я позавидовал человеку: вот ведь, почет и слава, светлое будущее и сытное сегодня. А нас-то что ждет? Сытное сегодня и мерзкое будущее. Нехорошо…

Ровуд не стал забираться наверх, а смахнул с одного стола остатки пищи, разлетевшейся в разные стороны во время падения вождя, небрежно протер поверхность и с кряхтеньем забрался с ногами на столешницу. Там устроился в классической позе лотоса и благословляюще протянул руку. Тогда начался сам пир. Тбписты набросились на еду как зимние волки. Я вопросительно посмотрел на Жулю, и мы вместе подошли поближе, чтобы тоже принять участие в вечеринке. Не помирать же на пустой желудок.

— Сегодня я расскажу историю про Антора, — начал Ровуд. — История та произошла в самом деле, и все, или почти все, было именно так, как будет поведано. Слушайте, слушайте — и не говорите, что не слышали.

Хм. Куда девалась его постоянная присказка? Да и грубостей пока не слыхать. Неужто имидж теряет? Или это просто требования искусства сказителя?

— Великий Антор, помимо прочего, был еще и великим чтецом. Множество книг прочитал сей великолепный муж человечества, интересных и неинтересных, трудов по истории, магии, физике, алхимии и астрологии, кучи трактатов по самым разным областям знаний цивилизации. Прочел Антор и такие редкие вещи, как ужасающий «Некрономикон» неизвестного ныне автора, поражающий жестокостью «Молот ведьм» Хперенеггера и Институтатора, изобилующие философскими описаниями потустороннего бытия «Темное сияние Дуггура» и «Шаданакар» Даню Анри, и даже знаменитые своей первоначальной нетрадиционностью «Амбарные летописи» Оловянной Рожи. Поэтому вполне понятна была тяга Антора к древнему фолианту, внезапно оказавшемуся у него в руках в качестве щедрой платы за помощь, которую герой оказал старому немощному человеку.

Антор бережно вертел книженцию в дланях, вовсю наслаждаясь пьянящим ощущением старого предмета. Антор вообще имел страсть ко всему старому, как к своему возможному современнику, но книги — это особо. И тем более — сия книга, о которой, правду сказать, странник слышал, но никогда не встречал никого, кто бы ее видел или читал, или даже видел или слышал о том, что кто-то ее читал. Ибо старец подарил Антору не что иное, как легендарное писание Демиургов о божестве по имени Тбп, деяния адептов которого и по сей день оказывают влияние на мир самое что ни на есть действенное и сильное; по сути, весь мир зиждется на идеях, морали и устремлениях апостолов этого божества. Никак не мог Антор великий, при всем своем величии, просто так взять и прочесть писание, не произведя необходимой к священному действу подготовки. Потому прошло много времени, прежде чем Антор, вплотную уже подошедший к посвящению в приближенные персоны Демиургов, многие столетья стремившийся к сему почетному званию и для завершения испытательного срока нуждавшийся лишь в прочтении фолианта, отпер заржавелый замок витиевато изогнутым старинным ключом и откинул тяжелую обложку, выполненную из неведомого камня и богато украшенную рунами.

Тонкая белая нить самостоятельно поднялась навстречу изумленному анторову взгляду, на конце ее раскрылся и оторопело замигал глаз, вслед за этим событием нить мелко затряслась, изогнулась и спряталась меж истлевших и проеденных страниц пергамента, коим книга была когда-то богата, ныне, однако, оказалась бедна. «Ты кто?» — ошарашенно спросил Антор великий, едва оправившись от изумления необычным явлением. «Я? Книжный Червь», — послышался тонкий застенчивый голосок. «А что ты делаешь в моей книге?» «Хм», — это уже оказалось сказано увереннее и тверже, и настолько, что Антор, никогда не считавший себя сомневающимся, внезапно утратил уверенность в сем предположении величия собственного и непогрешимости добродетельной, аки незыблемы горы и небеса, аминь.

«Хм, — повторил голосок. — Я отвечу на твой вопрос. Живу. Но теперь задам тебе свой, и такого же откровенного признания жду и надеюсь. Почему ты считаешь, что эта книга — твоя?» «Что значит, почему считаю? Моя — и все!» «Можешь ли ты, человечище матерый, мотивировать свое мнение?» «Мативировать? Я сейчас так тебя отмативирую…» «Неужели со всеми тварями беззащитными и робкими ты так же груб?» — вздохнул Червь. «Нет, — смягчился Антор, — только с теми, кто говорит.» «Отчего же?» «По той лишь причине, истинно грю, что все они спорить со мной стремятся. Вот, посмотри на меня. Разве похож я на того, кто любит вести длинные разговоры об одном и том же предмете, приводя разные доводы и идеи в защиту собственного мнения, с тем, чтобы посрамить собеседника, облить его грязью и ткнуть носом в его собственные разрушенные убеждения и фундамент мировоззрения? Похож?» Червь долго смотрел на Антора, не мигая, потом произнес: «Да. А что, по-твоему, ты сейчас делаешь?» «Хм, — глубокомысленно произнес Антор великий. — Ладно. Хорошо. Мне нравится твоя откровенность. Но тогда приведи мне доводы того, почему не могу я, владеющий этим бессмертным трудом, считать его своим.» «Во-первых, здесь уже долгое время мой дом; с самого рождения, если быть точным. Здесь родился мой отец, дед и прадед, и прапрадед, и все предки до семь тысяч триста восемьдесят первого колена, когда яйцо основателя моего рода попало между страниц закрываемой книги.» «Это еще не основание для подобных возмутительных заявлений.» «Во-вторых, ты ничего уже не сможешь прочесть, ибо все страницы, и буквы, и рисунки уже давно съедены. Я же питаюсь остатками корешка, и скажу тебе, человече, очень тяжелое это бремя — питаться остатками корешка. Никогда не пробуй его: жестко и невкусно.» «Хм, — повторил Антор, оглядывая червяка. — Питаешься, говоришь? Я вижу только твой глаз, а вот рта не вижу, равно как и противоположного ему органа.» Червь зарделся как красна девица, румянец распространился от глаза до середины туловища: «У меня вместо этого противоположного органа — рот, — робко и смущенно произнес он, — а самого органа нету…» «Ха, ха, ха, — захохотал Антор. — А как же ты тогда, простите за выражение, испражняешься?» «Мне этого как раз и не нужно, — ответил Червь. — Я веду оседлый образ жизни, небольшого клочка бумаги хватает надолго, и я усваиваю его весь, до последней пылинки. Но вернемся к моим доводам. Как видишь, я и многие поколения моих предков полностью скушали книгу. Ведь суть книги состоит не в ее виде и внешней форме, а в содержании, разве не так?» «Многие бы с тобой не согласились, — сказал Антор, отсмеявшись, — но это так.» «Таким образом, поскольку у тебя нет ее содержания, то книгой ты не владеешь. А лично я помню все буквы, бывшие здесь написанными.» «Как ты можешь это помнить? Ведь к твоему рождению остался только кусочек корешка.» «А я очень умный. Кроме того, у нас наследственная память.» Антор, недовольно пробурчав ругательство в адрес заносчивых интеллигентов, вытряхнул Червя на землю и поднял каблук, намереваясь раздавить букаку. «Постой, — вскричал тот, — постой! Что ты делаешь? Если тебе нужно знать, что было написано в книге, я расскажу! Когда захочешь и где захочешь!» «Правда? — недоверчиво спросил Антор и присел на корточки. — В самом деле расскажешь?» «Да! Да!» «Ну хорошо», — странник вновь открыл книгу и потянулся за Червем, чтобы вернуть того на прежнее место жительства. Но в этот момент ветер обдал его лицо пылью, зашумели крылья, полетели перья, и несколько птиц набросились на верещащего Червя, оспаривая друг у друга добычу. В конце концов разорванный на несколько частей Червь утих, и только несколько раз скорбно вздохнул, исчезая в пастях пернатых изничтожителей знания.

Вот так Антору великому не довелось стать апостолом бога Тбп и пополнить ряды безумцев, коими столь богат мир. Вот так исчезла всякая надежда для мира узнать истинное учение Демиургов, ибо то была последняя книга, со столь древних времен дошедшая и несомненно изначальные тексты содержавшая. Восплачем же, братья, по утраченной мудрости и вознесем молитвы богу нашему Тбп о дне минувшем, дне текущем и дне грядущем. Аминь.

Ровуд скорбно замолчал и склонил голову. Следом то же самое сделали тбписты, и только Дикий Эд по-прежнему сверлил меня глазами. Станс где-то наверху краснел своими зенками и ухмылялся. Видать, забавно было ему очень все происходящее внизу. Так, людишки мелкие, возятся… На фиг все это нужно? Мне б его заботы…

Фанатиков, похоже, не возмутило то, что Ровуд назвал их безумцами. Судя по спокойной реакции, так считали и они сами.

Поэт вскинул голову и тряхнул волосами.

— А теперь — стихи. Последний писк моды, полное соответствие духу тбпизма. Ни грамма смысла, полтонны идей. Слушайте, слушайте.

Сколь много разной чуши

Звучит из наших песен.

Покинутые души

Считают вопли весен…

Тбписты вскочили и пустились впляс вокруг стола, на котором восседал Ровуд. В жизни не видел более дикого зрелища — орда оголтелых придурков вприсядку обходит экстравагантного субъекта, который громовым голосом вещает какую-то чушь. Причем ни музыки, ни даже барабанов; весь ритм задается вышеупомянутой чушью.

— Какою долгою зима была…

А гусарская дочь

Под любимым в ночь

Неизвестно зачем зачала.

Я сижу, вращаясь,

На стальной дороге.

Извините, братцы,

Не колышут ноги…

Дикари начали тихонько подвывать в голос, создавая идиотский фон идиотским же стихам Ровуда.

— Иэх-ма, зеленая капель,

Туды ее в качель,

Пришедший закапель

Донес до нас сопель…

А вот стукнуть стул столом,

Приложиться сверху лбом,

Разойтись по всем столбом…

Но чегой-то просто влом…

Подвывание постепенно изменилось, обрело форму, и спустя некоторое время я различил знакомый клич, скандируемый в ритм фразам поэта, голос которого уже начал срываться на крик:

— Ах-ха-уа-ха-ха!

— Разгулялась волком

Желтая рябина!

Ай не пойму я толком,

Из кого свинина!

Весь мир — фонарь!

Все бабы — солнце!

Хоть с унитазом погутарь!

Пробило коли донце!

Иэх!!!

Ровуд вскочил на стол, — сказали б, не поверил бы, он же радикулитом замучен, ревматизмом страдает; может, на время лицедейства преображается? — и принялся отчаянно жестикулировать, подбивая тбпистов на еще более безумственные танцы.

— Стою! Бухой! И! Очумелый!

В тумане! Моря! Голубом!

За правду! Жизни! Пользу! Дела!

Заиндевевшим! Столбом!

Ну пойти! За белым! Светом!

Но! Чегой-то! Просто! Влом!

Ха-а-а!!!

— Ах-ха-уа-ха-ха! Ах-ха-уа-ха-ха! — надрывались тбписты, продолжая дикий шабаш вокруг священной реликвии.

Жуля растерянно наблюдала за всем великолепием, да и я тоже не особо оказался искушенным в подобных вечеринках. Присоединяться к бушующей толпе что-то не тянуло.

— Я! Глазею! На! Вохепсу!

Собираюсь! Сделать! Дом!

Подарить! Одну! Блоху! Псу!

Но! Чегой-то! Просто! Влом!

Вло-о-ом!!!

— Ах-ха-уа-ха-ха! Ах-ха-уа-ха-ха!

Эд-Ар стоял недвижно и по-прежнему смотрел на меня. Угрозы во взгляде уже не чувствовалось, но безумие и ярость оставались, странным образом сочетаясь с неуловимым спокойствием и задумчивостью, которые чувствовались во всей фигуре.

Ровуд заорал вовсе что-то несуразное. Тбписты, однако, с восторгом восприняли всю ту ерунду, которую он нес.

— Зайка выбжал на опушку!

Вдруг из леса вышел волк!

Зайка в лес помчался вскачку!

Волк побежал за зайкой-зайкой!

И наткнулся на кусток!

И порвал себе всю срачку!

Бе-едны-ый во-о-олк!

— Знаешь, — дотронулась до меня Жуля, — я, кажется, поняла, почему Лем называет Ровуда похабником.

— Ага, — проворчал я. — Серот говорит, что Ровуд пишет похабщину, чтобы другие у него не крали. И в самом деле, никто не украдет. Кому это нужно? Да и вообще, только Ровуду, похоже, под силу преподнести свои шедевры так, что их воспринимают как откровение.

— Шедевры?

— Это образно. Шуток не понимаешь?

— Мышь выгля́нул из подвала!

На полу лежала кошка!

Мышка зад ее доста́нул!

Изнасиловал немножко!

И засунул в кошку ложку!

Есть теперь возможность кошке!

Кушать сразу из двух ложка!

Хитрый кошка!

— Ах-ха-уа-ха-ха! Ах-ха-уа-ха-ха!

— Кошмар, — простонал я. — Сколько еще продлится этот бедлам?!

Бедлам продлился долго. Не выдержав настоятельных требований желудка, мы наконец осмелились затеряться в беснующейся толпе и пробиться к столам со снедью. Не буду перечислять, что тут было. Чего только не было… Я старался не особо налегать на спиртное, но кроме пива из жидкостей оказались только вино и самогон, который, попробовав разок под аккомпанемент деликатного содержания виршей Ровуда, я уже не решился более употреблять. Вино оказалось неплохим, но крепким, и, имея в виду отсутствие какой-либо воды в пределах досягаемости, я остановился на пиве. Как и Жуля. За неимением выбора.

— Фу! Гадость! — прокомментировала она, сделав гримаску.

— Согласен. Мерзость.

— Что ж ты пьешь его?

— Как я уже говорил, характер борю. Я терпеть его не могу, но именно поэтому и пью.

— Не понимаю…

— Кроме того, сейчас у нас нет выбора, — объяснил я вторую причину, дожевывая остатки сушеной рыбы. На то, чтобы ее запить, ушла вторая половина кружки. Жуля поморщилась и принялась за куриную ножку… Или это ножка вохепсы? По крайней мере, таких крупных кур я никогда не встречал.

Столы истощались. Сначала быстро, затем медленнее, наконец наступил момент, когда все уже насытились от пуза, и долгое время снедь оставалась нетронутой… кроме пива, вина и самогона, разумеется. Я уже давно перестал прислушиваться к ерунде, которую декламировал Ровуд; его вопли, вместе с криками тбпистов, превратились в некий постоянный фон, на котором проходил неторопливый разговор. В самом деле, куда спешить? Скоро рассвет, а там и нечто, после которого не будет ничего… Смешно, да?

Когда почти уже невоспринимаемый шум смолк, я даже почувствовал себя неуютно. Похоже, Ровуд исчерпал запасы поэтизированной похабщины на эту ночь и решил разнообразить обстановку собственным молчанием. Но так-то ладно… Меня насторожило то, что вместе с ним замолчали и тбписты.

Впрочем, недоразумение быстро разрешилось. По священной лестнице на постамент своим фирменным торжественным шагом поднялся Дикий Эд.

— Ах-ха-уа-ха-ха-а-а!

Тбписты отозвались восторженным воплем.

— Время ближется! — крикнул вождь наконец что-то отличное от стандартного клича. — Рассвет наступавеющий десятисотенный-сотнедесятый, и да воскроет истину, истину, истину!

— И-и-исти-и-ину-у!

— Блажение восхваления аки воздавшиеся предки да приемлют воспришествие вечного, вечного, вечного!

— Ве-е-ечно-о-ого-о!

— Всмотришеся во правдству бязумшейства и не пробазарим заклание агнеца, агнеца, агнеца!

— А-а-агне-е-еца-а!

— И восколышут небесяные тварьцы во производственность на издаянии всходов прождательства!

— Про-о-ожда-а-ате-е-ельства-а! Уа-а-а!

— Тбп возвеличвешийся во имство всевышния! Тбп провидевший на множство дневаний прославен! Тбп есмь единочный средюн возглава превысившихся надо земельствами главенный!

— Гла-а-аве-е-енны-ы-ый! Е-е-е!

— И да славствен Тбп! И Четверно оных избрательственных Демиургов аки пророкси яго равственно аки апостулаты есмь! Ах-ха-уа-ха-ха-а!

— Ах-ха-а-уа-а-ха-а-ха-а-а!!!

— Чего? — недоуменно пробормотал я. — Что он сказал? Какой такой Единочный Средюн?

— Не знаю, — ответила почему-то Жуля. — Мне этот язык неизвестен.

— Насчет языка ладно. Если разобраться, слова можно расшифровать. Но о чем он говорил — вот каков вопрос.

— Это, наверно, молитвы…

— Молитвы и есть, — подтвердил Ровуд чуть хрипловатым голосом, неожиданно появляясь рядом. — Это, как дурак, слова предводителя тех тбпистов, которые отстали от Демиургов и обосновались здесь в те незапамятные времена. Если я не ошибаюсь, именно таким способом он выразил свое мнение, что им надо потусоваться тут. А так как и тогда никто не понял, что он сказал, тбписты и остались в этих горах.

— Забавно, — заметил я.

— Весьма, — согласился Ровуд. — Однако эти придурки еще и не на такие забавы способны. Щас Дикий Эд будет где-то с час болтать всякую чушь подобного рода, после чего придет время жертвоприношения.

— Время чего? — изумленно спросила Жуля. А у меня внутри появилось нехорошее ощущение.

— Жертвоприношения. Я ж вам что говорил-то, как дурак? Готовьтесь. Вы — главные действующие лица.

— Воззватственно ко небесяным хлябям и да восслышит Тбп и да восприемствет сюмвол почитанственности и обожанствия! Вдарим по маразмам сувместе со блаженствиями обалдоврающей порцинствей бязумшейства! Жертвия!

— Жертвия!

— Истчо жертвия!

— Е-е-е!!!

— Восслышь, Тбп!!!

Все обратили взоры к небу. Невольно я тоже поднял глаза, — и надо же было такому случиться: облако, незадолго до этого закрывшее луну, именно в данный момент отошло в сторону, и сияющий диск щедро излил на землю белый ночной свет…

Тбписты восприняли это как знак. Уж не знаю, действительно ли Тбп снизошел к своим чадам и совершил чудо, или это Дикий Эд так хорошо рассчитал скорость ветра и размеры облака, но — случившееся снова привело тбпистов в дикий восторг.

Одуревшая от фанатизма толпа бросилась к нам. Жуля вцепилась в меня и мелко дрожала. Ровуд задумчиво хмыкнул.

— Ну вот, началось…

Скрыться было некуда. Волна людей с бессмысленно блестящими глазами окружила нас, схватила за руки, ноги, головы…

— Шею не порвите! — заорал я. Натяжение немного ослабло, дышать стало легче.

— Какая тебе, в задницу, разница? — спросил Ровуд. — На том свете шея все равно восстановится.

— Откуда тебе это известно, — огрызнулся я. — Может, этому Тбп не нравятся калеки.

— Да не, их-то он как раз обожает, как дурак.

— Он обожает калек разумом. А на фиг ему инвалиды? Пятки чесать?

— Хм.

Откуда-то притащили две длиннющие жерди, крепкие веревки. Эд-Ар принялся руководить процессом.

— Возложи нижние и верхние псевдоподии на ветвь, оберни вервью, произведи завязку узла, дабы не произошло высвобождения ни дланей, ни стоп…

— Шо за ахинея? — спросил я у Ровуда.

— Это вас привязывают.

— А-а. А зачем?

— А шобы не убегли, как дурак.

— Ты же говорил, отсюда бежать невозможно.

— Ага, — согласился поэт. — Невозможно. Я и сейчас так говорю. Ну и что?

— Как что?

— Понимаешь, — принялся объяснять Ровуд, как всегда, невозмутимо. — Жертвы Тбп должны быть принесены в единственное определенное время. Поэтому их необходимо обездвижить до самого ответственного момента церемонии. А то вырвутся, убегут, спрячутся, ищи потом. Нет, в жертву, конечно, их все равно принесут, но срок-то уже уйдет. Тбп останется недовольным.

— Хорс! — позвала меня Жуля, уже привязанная, как и я. — Мы что, умрем?

— Очевидно, — ответил за меня Ровуд. — От тбпистов во дни жертвоприношений еще никто не убегал. Свидетелей празднеств не существует, они пошли на алтарь.

— Я не вас спрашивала!

— А ты как же? — заинтересовался я.

— Я? Эд-Ар мой кровный родственник, не будет же он собственного троюродного, — Ровуд посчитал по пальцам, — прадедушку предавать жестокой и незаслуженной смерти.

— А… неужто ты не мог попросить за нас?

— Я ж сказал уже. Если я попрошу, то сразу же пойду вслед за вами.

— Так ты же его прадед!

— Троюродный, — поправил поэт. — Ничего. Забудет.

— Бывает же, — с досадой произнес я куда-то в пространство.

— Вот-вот, — согласился Эд-Ар мне в ухо. — Возрадуйся, смертный, ныне ты предстанешь пред очами Тбп.

— А ты не смертный, что ли?

— В кровях моих текут соки столь благородного происхождения, что даже царственнорожденные не могут сравниться со мной.

— Ты… Ты… Чтоб те пусто было! Тебе и твоим придуркам! — в сердцах выпалила Жуля.

Эд-Ар вперил в нее свои невообразимые глаза.

— Вот интересный вопрос, что подразумевать под понятием «пусто», — заговорил он внезапно на нормальном языке, ничуть не обидевшись. — Если пусто должно быть в желудке, то такая ситуация мне не грозит еще, по крайней мере, часа четыре. Если пусто должно быть в душе, то сие проклятие исполнилось еще до вашего рождения. Стало быть, не ваше пожелание этому причиной, благородная барышня, а нечто иное. И я даже знаю, что именно. Но вам не скажу. И, в-третьих, если пустоту вокруг тоже можно охарактеризовать этим весьма емким словом «пусто», то такое пожелание, в общем-то, весьма неприятно, особливо если оно осуществимо. Но, — вождь обвел рукой вокруг себя, указал на беснующихся тбпистов, — в данный момент сие мне не грозит, подобно пустоте желудка.

— Боже, избавь меня от умников, — простонала Жуля.

— Вождь, — спросил я, — ты случайно не учился на кафедре риторики в Раейнском университете?

— Юбилейный выпуск Беспорядочного года, — подтвердил Эд-Ар.

— И от демагогов, — добавила Жуля.

Эд-Ар благословляюще воздел руки. Тбписты подхватили жерди числом по восемь человек на каждую и понесли в неизвестном направлении. Я ощущал себя слегка в положении барана, которого несут к мастеру приготовления шашлыка. В то же время чувство нереальности только еще более усилилось, пытаясь убедить меня в безумии не только окружающих, но и меня самого.

— Хорс, я боюсь, — докричалась Жуля сквозь гвалт дикарей.

— Я тоже, — решил я ее успокоить. Не всем, дескать, быть храбрыми. Одновременно принялся пробовать на прочность веревки, которыми воспользовались тбписты. Они показались мне не самыми крепкими, но Эд-Ар тут же заметил нежелательные исследования.

— Это не поможет, — сообщил он мне на ухо. И пояснил: — Народу вокруг слишком много. А еще есть я.

— Действительно…

Волей-неволей лицо мое оказалось обращено к темному небу. Дракон Станс наблюдал за происходящим с явным интересом. Какая-то черная тень скользнула между облаками, на мгновенье заслонив просвечивающие сквозь них звезды, и, описав несколько кругов, опустилась рядом со Стансом. Еще один дракон, иссиня-черный. Впрочем, ночью все кошки серы… Может, цвет этого дракона красный или зеленый. Или еще какой. Интересно, а бывают желтые драконы?

— Значит, тебя зовут Хорс, — прервал мои размышления Эд-Ар, и я тут же вернулся к реальности: задумчивый Ровуд, перепуганная Жуля, циничный вождь, я сам куда-то несусь, вернее, меня несут; и все это в окружении беспрестанно галдящей толпы. — Хм. Ну ладно, Хорс — так Хорс.

— Что-то не так с моим именем? — забеспокоился я. Ну как же! Сам ведь придумал, всего несколько дней назад. Неужто фантазия настолько куцая, что даже имя не сумела правильно подобрать? Но в таком случае почему все вокруг так и кипит жизнью, если грезить как следует я не умею?

— Давно когда-то был Хорс, верховный жрец роялистов. Зря он тогда приперся смотреть на праздник. Отдали мы его в жертву Тбп. Но ты на него не похож. Ты маленький, худенький. А он был еще меньше, но жутко толстый. Когда положили его на алтарь, он остался того же роста с точки зрения живота. Понял? Этакий шарик.

— Это я-то маленький?

Эд-Ар смерил меня, связанного и в горизонтальном положении, взглядом с высоты своих метров и ухмыльнулся.

— Конечно. А что, не так разве?

— Я не маленький, это ты слишком большой. И имя у меня хорошее. Вслушайся, как звучит: «Хо-о-ор-р-рс-с-с», — как будто… Как будто что? — обратился я за помощью к Ровуду. Но поэт — поэт! — пожал плечами.

— Как будто лошадь храпит, — подсказал Эд-Ар. — Ну и что? Я слышал имена и пострашнее, и подурнее. Ничего особенного в их обладателях не было, все пошли на алтарь. И рост у меня хороший, и ты дурак, ничего не понимаешь. И вообще, заткнись, дай подготовиться к речи. Перед тем как кровь пускать, надо еще народ взбодрить.

— И почему мы вообще перешли на «ты», — проворчал я. — Вроде бы водку вместе не пили.

— Хорс, — позвала меня Жуля. — Я боюсь…

— Не бойся, маленькая. Скоро все кончится, — ласково проговорил Ровуд. И отшатнулся на ответную тираду Жули:

— А не пошли бы вы, сударь! Уж могли бы приличия соблюсти, остаться на поляне, не идти как последний кретин, глазеть на смертоубийство двух невинных людей…

— Усе люди виновны, безгрешных не существует, — вставил Эд-Ар.

— …как баран. А уж при этом отпускать нелепые и мерзкие шутки — это совсем никуда не годится!

— Я ж поэт, — не смутился Ровуд. — Мне следует видеть жизнь во всех ее проявлениях, чтобы описать потом все бездны падения человеческого духа.

— Идите, демоны бы вас побрали, в ближайший бордель и там услаждайте свой творческий потенциал. Хотите, опишу, как услаждать?

— Прошу вас, не надо. А насчет борделя — это чересчур. Открою маленькую тайну. Я потихоньку пишу главный труд моей жизни — философское осмысление бытия в стихах. И там нет никакой нарочитой пошлости, лишь описание событий, ситуаций, идей и мыслей. Когда я закончу, этот труд затмит все, что было создано до сих пор, в том числе и мои похабные стишки. И будут поколения меня помнить не как пошляка, а как создателя эпоса «Тбпимбрии»…

— Размечтался, — съязвила Жуля. — Лем-то уж наверняка давно написал что-то получше.

— У Лема одно, у меня — другое. Мы люди разные, на мир смотрим неодинаково.

— Ну да! Он видит хорошее, ты же видишь только похабное. Вы никогда не сравнитесь. И в памяти останется он, а не ты, потому что его лирика для лучших людей, а твоя — для народа. Народ твои похабные стишки забудет через год, а лучшие люди запишут Лема, сохранят и завещают потомкам! Вот.

— Пусть так, — пожал плечами Ровуд. — Но хранилища моих сочинений здесь, в этих горах, — он показал на тбпистов. — Племя живет тут не одну тысячу лет, проживет еще дольше. Они меня запомнят, а больше ничего и не нужно.

Я наблюдал за перепалкой, радуясь, что Жуля отвлеклась от печального фактора приближения рокового момента. Даже в этом неудобном положении ей не отказала способность здраво судить и утверждать свою точку зрения. Хотя особого действия на Ровуда это не произвело.

К сожалению, недолго оставалось нам препираться. Тбписты восторженно взвыли и затрясли руками. А так как некоторые из них держали меня, то и я тоже затрясся.

— Ну хоть сейчас-то мож-жно избавиться от веревок? — воззвал я в пространство, не надеясь, что кто-нибудь услышит.

— Посмотрим, — сказал Эд-Ар, как всегда, неожиданно возникая рядом.

Спустя несколько минут, когда народ немного успокоился, путы сняли, жерди утащили куда-то. Я принялся разминать конечности, Жуля делала то же самое. Ровуд во всю свою высоту стоял рядом с Эд-Аром во всю его высоту и сочувственно глядел на нас. Теперь я разглядел некоторое сходство между этими двумя странными представителями человеческого рода, — не только духовное, но и физиологическое, и физиономическое. Тбписты занялись какой-то тяжелой силовой работой, создавая суматоху вокруг большого плоского камня, метра на два возвышающегося над землей. С некоторым запозданием я понял, что это и есть пресловутый алтарь. Что, интересно, делали с ним Демиурги? Обедали? Больно высок. Возглашали единственно верные истины своего бога? Было бы похоже, коли стоял бы валун посреди городской площади или, на худой конец, широкого поля. А тут, в горах, на высоте несколько тысяч шагов… И кстати, почему здесь не так холодно, как должно быть на этом уровне? Где снег, льды и сосульки, свисающие с отвесных скал? Только сейчас до меня дошло, что такой вполне закономерный вопрос я не задал себе до сих пор…

— Это алтарь, — сказал Ровуд.

— Я вижу. А какая у него история, связанная с этими самыми… Демиургами, что ли? — я попробовал выказать некоторое пренебрежение святынями.

— А никакой. Просто удобный валун.

Как раз такая мысль мне в голову и не приходила. Все просто, черт возьми.

— Жертвоприношение тбпистов бывает кровавым, — будничным голосом начал Ровуд. — Кровавым и жестоким. Произведенным в хаотическом беспорядке. Методом тыка выбирают первую жертву, а начинают с другой. Сначала жрец вырывает ногти, затем отрезает пальцы на руках и ногах, мужчин оскопляет. — Я смутился, Жуля покраснела и отвела взгляд в другую сторону при этих словах. — Далее следует бритье. Сбривают весь волосяной покров, тщательно следя, чтобы не пропустить ни один волосок, иначе Тбп будет недоволен. Следующим этапом является татуирование ягодиц, причем рисунки изображают символы геральдических зверей Демиургов — вохепсы, ежика, тигры и кота. После этого специальным инструментом вытаскиваются глазки, причем важно, чтобы они остались целыми; потом их консервируют и оставляют в склепе. За тысячелетия тбпизма склеп заполнился глазами многих сотен людей.

В последнюю очередь делается надрез в верхней части шеи, и сквозь отверстие просовывается язык, создавая таким образом впечатление неаккуратного галстука. В этот момент жертва обычно умирает, и ее душа возносится к престолу Тбп, чтобы пополнить ряды Воинства Хаоса. Это великая честь для тбпистов, — быть принесенными в жертву таким образом. Однако ни один из людей племени с самого рождения религии не попал под жреческий нож, привилегия остается исключительно за пришельцами.

Следует отметить, что в течение всего процесса, отличающегося, как видно, крайней жестокостью, жертва, однако, не чувствует боли, хотя никаких наркотических напитков перед церемонией не предусмотрено. Судя по нескольким частным описаниям, психически жертва переходит в состояние некоего отстраненного наблюдения, не воспринимает никаких болевых ощущений; хотя прочие чувства остаются незатронутыми.

Что характерно, жрец обязан обладать серией специальных навыков, сравнимых с профессиональными, по всем частям церемонии. Он должен исполнить ритуал полностью и очень тщательно в течение двух часов от восхода солнца над всеми жертвами, будь их количество — единица или десять, не имеет значения. Любое отступление от графика, даже если причина не зависит от жреца, приводит к недовольству Тбп и потере жрецом божественного уважения. Череда из нескольких неудач означает, что жрец окончательно утратил благоволение Тбп и обязан покинуть не только святилище, но и племя. Самым великим жрецом со времен Сдвижения считается некто Иожик Митиган, также и великий скульптор, и талантливый поэт. Его жизнь и творчество до сих пор вызывают споры, но достоверно известно, что, достигнув высочайшего роста в жреческом мире, он внезапно потерял веру, ушел из племени и закончил свои дни в Глюкляндии в нищете и забвении.

В целом жертвоприношение тбпистов является исключительно интересным феноменом, отдельные черты которого характерны для любой религии. Тбпизм, однако, обладает некоторыми уникальными особенностями, которые и делают его столь привлекательным для большинства разумных существ.

Ровуд увидел, что я странно смотрю на него и пожал плечами.

— Серотай Федферовани, как дурак, «Жертвоприношения тбпистов», девятнадцатый год Третьего Становления Морали.

— Это что, цитата?

— Разумеется. Стал бы я, как дурак, выдумывать подобную ересь.

Почему-то я почувствовал облегчение.

— Так значит, все неправда?

— С чего бы? Правда, конечно, как дурак. Другое дело, что лет уже двести тому назад жуткая жестокость была осуждена и запрещена Верховным Курултаем тбпистов. Теперь ограничиваются бритьем, татуированием и ножиком по горлу. Как дурак. Весь колорит убрали.

— Ик… — Все облегчение разом пропало. — В принципе, побриться не помешало бы, — я провел пальцами по многодневной щетине. — Да и помыться тоже.

— Вот этого уже не дадут. Времени нет…

— Возначнем, дети мои! — завопил Эд-Ар.

В толпе наметились четкие сдвиги. Откуда-то притащили ведро, в него кинули большой медальон; что на нем было изображено, я не разглядел.

— Вохепса — женщина, тигра — мужчина, — вновь издал вопль жрец.

Понятно. Кидают жребий. Трое дюжих тбпистов вышли из толпы, несколько раз что-то гаркнули, подхватили ведро и принялись перекидывать его друг другу. Они здесь что, в волейбол играют?

Все умолкли. Толпа затаила дыхание. Слышалось только погромыхивание медальона в ведре; как они умудряются так бросаться ведром, что содержимое не вылетает наружу? Опыт, наверное…

Я посочувствовал тбпистам: бедняги, тяжко, видать, молчать-то. Впрочем, это долго не продлилось. Дюжие ребята по знаку Эд-Ара прекратили спорт и, взявшись всеми шестью на троих руками за края ведра, опрокинули его. Медальон выпал на землю. Я ясно увидел вылупленный глаз птицы, скачущей на одной ноге и скалящейся мне в рожу единственным зубом.

— Да будствует так! — возопил Эд-Ар и указал на меня рукой. Подхваченный с разных сторон оголтелыми фанатиками, я потащился к алтарю.

Оказалось, сзади каменюги имелась лестница для восхождения главных действующих лиц к финальному событию жертвоприношения. Я затрясся в крепких руках тбпистов, скачущих по ступенькам вверх. Меня связали и положили на спину, предоставив прекрасную возможность созерцать звездное небо. Где-то вдали на востоке почувствовалась светлая полоска. Скоро начнется заря, а вместе с ней — и ритуал.

Повернув голову, я увидел перепуганную Жулю, скорбного Ровуда, деловито копошащегося Эд-Ара и сотни глаз, плотоядно блестевших в мою сторону. Что ж… Надо бы вспомнить все хорошее и плохое, что было. Только вот незадача: всего этого произошло больно уж мало.

Солнце бросило отблеск на горизонт, свободный от облаков. Над нами же словно собиралась гроза — темные тучи угрожающе скопились над ущельем и окрестностями.

Тбписты отчаянно заорали, но я уже привык к шуму. Просветлевший лицом Эд-Ар направился ко мне, сжимая в руке устрашающего вида опасную бритву.

— Ничего, я мастер, — успокоил он. — Даже больно не будет. Сначала обрежу нервные окончания, а потом станешь наблюдать и удивляться.

Эд-Ар поцокал языком, изучая мое заросшее за несколько дней лицо, и достал мыльную пену…

Вообще, первые минуты процесса оказались не столь неприятны. Жрец еще не начинал резать нервы, поэтому я почувствовал некоторое блаженство от гладкой кожи. Однако, сбрив щетину на лице, Эд-Ар принялся соскабливать шевелюру. Жрец действительно был профессионалом своего дела: ни единый волосок не дернулся, кровушка не выступила; но ходить с лысым черепом — как-то не по себе… Впрочем, что это я? Ходить-то уж более не придется. Ни с лысым черепом, ни с заросшим.

Закончив бритье, Эд-Ар всплеснул руками и что-то прокричал толпе, — я не расслышал, что, но тбписты вновь восторженно завопили; я уже вполне утомился от их радостей и потому страдальчески устремил взгляд в небо…

И события понеслись…

Эд-Ар вскинул ножи над собой, устремив кончики лезвий к земле… нет, к моей голове; этот мясник должен хорошо знать, где проходят нервные окончания. Жрец напряг мышцы, собираясь точным ударом покончить с болью…

Темные тучи на начинающем светлеть небе заклубились во множестве смерчей и куда-то стремительно помчались. Освободившаяся круглая ниша в центре неба открыла моему взору заинтересованное и озадаченное лицо…

Что-то пронзительно засвистело в воздухе, рядом коротко бухнуло: «Бух», — послышался жалобный звон металла и ругательства Эд-Ара. Раздался взрыв где-то в ущелье…

Шагах в пятистах от площадки сошла лавина…

Лицо в небе что-то пробормотало, в досаде сплюнуло и исчезло…

На пожар в ущелье пролился дождь…

Тучи разметало окончательно, и угасающие на западе звезды с любопытством уставились на происходящие безобразия…

Тбписты прекратили разговоры и открыв рты смотрели на жреца. Эд-Ар изрыгал невероятные заклинания и шамански махал рукой. Чуть скосив глаза и присмотревшись, я понял, что это просто-напросто резонанс. Жрец еще держал ручку ритуального кинжала, а обломки лезвия валялись под ногами…

— Ну, вот те и чудо, — сказал я в небо. Обратился к тому лицу, наверно.

Почему-то небесная рожа показалась жутко знакомой. Подумав, я решил, что никого похожего в этом мире не встречал, так что это из той, зарезервированной области памяти, что выдает иногда толику информации, с которой потом решительно нечего делать. Ну да ладно. Разберемся когда-нибудь.

Эд-Ар утряс, наконец, свою конечность и бросился ко мне, размахивая уцелевшим ножом. Я не на шутку перепугался, что он сейчас порежет меня или же порежется сам, так неосторожно обращаясь с оружием… Жрец широко взмахнул тесаком и рассек путы. Даже кожи не задел — вот что значит опыт и ловкость!

— Тбп не хочет твоей жертвы, — хмуро сообщил Эд-Ар. — Вона каменюгу даже послал, метеорит клятый. Какой нож сломал, а, пятьсот лет кинжальчику. Живи. И девка жить будет, вместо тебя ее бить не станем. Радуйся.

— Тбп не хочет моей жертвы? — с нажимом переспросил я. — Жертва-то была не моя, ваша. Я был самой жертвой. Так шо… Неча переиначивать смысел событий, сие нехорошо кончиться могет.

— Проваливай, — снова махнул рукой Эд-Ар, да так ловко махнул… Сказывается тренировка, видать. — И девку забери. Чтоб к полудню вас тут не было.

Ровуд встретил меня бодрым похлопыванием по плечу, Жуля просто счастливо повисла на шее. Тбписты мрачно, как Эд-Ар, сторонились, обходили за несколько шагов, что-то возбужденно обсуждая. Я так и не понял большинства их рассуждений: то ли диалект собственный, то ли заумно говорят слишком, то ли наоборот — дикую чушь несут. Результат один.

Толпа развеялась, разошлась. Ровуд ухмылялся и порывался декламировать похабщину; я его остановил — не хватало при Жуле-то. Осталось человек пять, они пообещали проводить нас к выходу из тбпистских владений и концу Шутеп-Шуя с другой стороны перевала. То бишь — к продолжению дороги на Райа. Куда я давно стремлюсь и мечтаю попасть… А чего я там забыл? Ах да…

— Когда Лема-то увидишь, как дурак, привет ему передавай, — сказал Ровуд. — Давненько не встречались, да и Серота долго не видел. Дракоше поставь бутыль за мой счет, когда встретимся в следующий раз, возмещу.

— Почем ты знаешь, что встретимся? Может меня вот счас по схождении с гор какая шайка мудрецов захватит и сожрет наконец?

— Не, не сожрет, — уверенно возразил поэт. — Напасти будут, это гарантированно. Но вокруг тебя чудеса кружатся, как комары. Вот, видишь, и тысячный пир наконец устроили. Думаю, часть племени скоро уйдет в мир, уже раскол наметился. Отчасти ты этому виной, как дурак, кого ж еще боги так явно спасали от смерти? Разве что Антора.

— Это Лема, что ли?

— Ага, его. Давно только, очень давно. Он уж и сам не вспомнит, даже не спрашивай. Притворится, что не понимает.

— А что меня ждет теперь? — поинтересовался я и тут же пожалел. Лучше не знать о грядущих неприятностях, легче будет. Но поздно…

— Сам-первое это холод придет. Здесь-то ветры с севера и запада дуют, там теплое течение в Глюковом Океане. А вот через Махна-Шуй они не перелезают, так что с южной стороны почти до самых долин морозы бьют. Даже вулкан не помогает, хоть и редко действующий. Вон, правда, сейчас как раскочегарился… А внизу Волчий лес начинается, эльфы его Куимион зовут.

— Эльфы?

— Ну да, Куимион их вотчина. Там еще главный поселок эльфов Тратри — Куимияа. А жители — куимияайцы. Проще — куимияйцы. Или кмуйцы. Еще проще, да за глаза, «волчьи яйца». Только они на это обижаются, как дурак. И зря. Потому как Куимияа в переводе на нормальный язык и есть «волчье гнездо». Где ты видел, чтобы волк гнезда вил? А если и вьет, то уж ясно дело, не волчонка в него рожает, а яйца кладет, высиживает. Понял, как дурак?

— Вроде, — неуверенно протянул я и решил не ломать пока голову. Надо будет — разберемся.

Тбписты-проводники довели нас до старой памяти площадки, где сейчас было на удивление пусто: видимо, все ушли спать. Мы с Жулей перекусили, заполнили фляжки забродившим пивом, чтобы поначалу не помереть от жажды. Ровуд каким-то образом умудрился подвести лошадей. Кобылицу Жули еще ладно — она смирная, но вот как справился с Пахтаном, я так и не понял. Но — факт. Запихали в сумки одеяла, добавили снеди, пристроили фляги и почувствовали себя готовыми к дальнейшему пути. Солнышко как раз способствовало. Станс с другим драконом, поменьше, все еще сидели на вершине горы и наблюдали. Я почти ощутил жуткое желание Бигстаса плюнуть мне на лысый череп, чтобы заблистал, и мысленно поблагодарил его за сдержанность. Тут же пришел ответ о ненадобности благодарностей… Обмен любезностями затянулся, пока я не сообразил, что все это происходит в полном молчании, и Жуля с Ровудом с интересом смотрят на меня, напряженно уставившегося в никуда.

— Э… гм…

— Ясно. Ну ладно, как дурак, вам пора идти.

— Ты не идешь с нами?

— Не, мне тут еще посидеть надо, стишки там почитать… разные. Тбписты это любят — пожрать, поспать, посрать, послушать фигню всякую. Кто ж еще окромя меня их этим потчевать будет? Как дети, чес-слово, как дети.

— Ладно. А мы пойдем.

— Угу. Идите.

— И пойдем.

— И идите, как дурак.

— Ну и пойдем.

Я махнул рукой тбпистам, терпеливо ожидающим нас, и двинулся к узкому и единственному выходу с площадки. Проводники повернули на одну из многочисленных тропок и сосредоточенно затопали спереди и сзади. Жуля уже давно успокоилась, повеселела и даже украдкой хихикала, глядя на мою лысину. Ну ничего, волосы всегда отрастут. Главное — чтоб было на чем расти.

Тбписты шли, негромко переговариваясь и бросая в мою сторону подозрительные взгляды. Я не мог понять, о чем они говорят, не мог интерпретировать их жесты и выражения глаз; поэтому просто плюнул и стал наслаждаться видами окружающей природы.

Вскоре мы вышли к памятной узкой тропке, справа и слева от которой — пропасти. Тбписты, не торопясь, спокойно перешли на другую сторону и остановились, ожидая нас.

Пахтан, словно заправский эквилибрист, прогарцевал по перешейку; за ним прошла кобылица. Я глянул вниз и пообещал себе больше этого не делать.

Под пристальным наблюдением тбпистов я начал осторожно продвигаться по тропке, грубо нарушая данное себе обещание. Попробуй не смотреть вниз, если от того, куда поставишь ногу, зависит жизнь!

Жуля с не меньшей осторожностью ступала за мной, держась за щедро протянутую руку. Теперь, если один из нас оступится, полетим оба. Просто замечательно.

Добрались, однако, без эксцессов. Тбписты указали на выход из ущелья и тут же потопали назад. Я содрогнулся, представив, что им придется еще раз преодолеть тот участок, но решил не подвергать опасности свое спокойствие.

Глава 9. Рухх

Огромный белый купол высился на фоне неба. Я обошел вокруг него, однако входа не обнаружил и не смог проникнуть в него ни силой, ни хитростью — слишком гладкой и скользкой была его поверхность. Итак, я приметил место, где стоял, и обошел вокруг купола, дабы измерить его окружность, и насчитал добрых полсотни шагов.

«Тысяча и одна ночь»

Мы залезли на лошадей и минут через десять выехали из ущелья на прежнюю дорогу. Теперь надо было сориентироваться, куда идти. Так-с. Помнится, под руководством тбпистов мы свернули влево с основного пути, а это значит… это значит… Даже ребенку понятно, чтобы попасть в Райа, надо сейчас ехать вправо… Или влево?.. Что-то я совсем запутался.

Проблему решил Пахтан, который, не колеблясь ни мгновения, свернул влево. Жуля послушно последовала за нами. Спустя еще несколько минут дорога стала довольно приемлемой для езды на лошадях, и Пахтан недовольно фыркнул. Он, видимо, уже собирался сбросить меня с себя…

Вскоре тропа вывела к речке. Что-то показалось мне странным. Я понюхал воздух, помахал рукой, сунул пальцы в воду и понял — что. Вода оказалась не холодной, даже не прохладной, а теплой. Похоже, поток вытекал из недр горы, в которой еще не окончательно замерли вулканические процессы. Или же наоборот — как раз просыпались.

— Надо бы искупаться, — сказал я Жуле.

Она покраснела от смущения. Нет, вот что мне нравится в ней — так это смущаемость. Ни один человек или нечеловек, которого я знал, не смущался так легко и охотно. Жуля делала это постоянно и по самому ничтожному поводу.

— Не знаю, стоит ли…

— Я отвернусь, — пообещал я. — А искупаться стоит. Это же горная вода, причем вулканическая, она невероятно полезна для здоровья. И потом, надо бы и грязь с себя смыть.

Сказано — сделано. Я, как галантный джентльмен, пропустил даму вперед, сел на прибрежные камни спиной к воде и долго вслушивался в восторженные взвизги, фырканье и плеск. Меня совершенно нещадно тянуло повернуться и хоть краем глаза взглянуть, что там такое творится. Но я сдерживался.

В конце концов, видимо, поняв по напряженной спине, чего стоит мне эта поза, Жуля вылезла из речки, завернулась в одеяло и сменила меня на посту стража реки. Теперь мыться полез я.

Трудно передать словами блаженство от ощущения чистой кожи, от легкости, которая охватывает после того, как смоешь с себя грязь и копоть прошедших дней. И того пуще — путешественнику, ему помывка как глоток свежего воздуха.

Я мылся спиной к берегу, чтобы не смущаться видом девушки. пусть даже она меня не видит. Спустя некоторое время понял, что не стоит дольше испытывать ее терпение, оно тоже не бесконечное. Поэтому с сожалением вылез из теплой, слегка пахнущей серой, воды, и вскоре мы уже стирали одежду. Потом разложили ее на камнях для просушки и устроились на привал. Жуля достала из сумок мясо, взяла из речки воду, собрала по округе каких-то трав, я зажег костер; вскоре в котелке кипел неплохой бульон. Которым мы успешно и отобедали. Коней устроило сено из дорожных запасов и жухлая горная травка.

— Наверно, сегодня надо выспаться как следует, — предложил я. — Завтра с утра, как только станет светло, двинемся наверстывать упущенное.

Жуля согласилась и тут же устроилась на ночлег. Первую половину ночи бодрствовал я, вторую — она.

Снов в этот раз я не видел никаких.

Утро оказалось холодным, мрачным и пасмурным. Низко сгустившиеся облака постепенно превратились в тучи. Солнце почти не пробивалось из-за этих хмурых небесных странников, но освещение позволяло двигаться. Что мы и сделали.

Когда река скрылась из поля зрения, ощутилось похолодание. Может, прав был Ровуд, говоря, что здесь теплые северо-западные ветры натыкаются на скалистую громаду Махна-Шуй и не согревают южную половину гор, может, циклон какой пришел, не знаю; факт — становилось все холоднее. Возможно, все причины наложились друг на дружку, и потому температура снижалась буквально на глазах. Только что мы были налегке, а вот уже едем, по уши закутавшись в теплые рубахи и свитера.

Дорога становилась хуже. На лошадях передвигаться стало опасно, мы предоставили их самим себе — по желанию Пахтана. Получился негласный уговор: я страхую Жулю, Пахтан страхует кобылицу. Как, кстати, ее зовут? Все никак не удосужусь спросить.

Температура стремительно опускалась. Вскоре на камнях обозначился лед, стало скользко и противно. Тропа тянулась уже по очень опасным местам, часто приходилось преодолевать участки шириной не больше шага, слева от них отвесно нависала скала, а справа — зияла пропасть; на дне далеко внизу быстро несла свои воды горная речка. Другая речка, не та, в которой мы купались. Потом опять завалы камней, там сам черт ноги сломит — но только не мы… И снова скально-пропастный пейзаж, в том же порядке или наоборот. Это насчет того, с какой стороны что находится…

Пробираться по скользким камням и узким тропкам было очень неудобно и опасно. Я в который раз уже сожалел, что в сумке не нашлось веревки. Хотя, может быть, веревка только повредила бы в данном конкретном случае. Жуля меня не удержит, а я сам — могу в свою очередь не удержаться на льду, если что-то нехорошее произойдет. Остается уповать на удачу.

И вот когда преодолевали очень узкий участок, с особенно скользким настом, удача наконец оставила нас, и оставила капитально. Сразу двое — Жуля и Пахтан — поскользнулись и полетели в пропасть. Жуля могла бы еще остаться на тропе, если бы не хлопнула машинально по стене, пытаясь восстановить равновесие. Хлопок получился сильным — и только придал дополнительное ускорение…

В следующее мгновение я обнаружил, что лежу в исключительно неудобном положении на тропе, изогнувшись подобно знаку вопроса, упираюсь грудью в скользкие камни у самого обрыва, а руками удерживаю невесть как пойманных горе-парашютистов. Глаза у Жули были широко раскрыты, она явно была парализована от ужаса, и это хорошо; если бы начала дергаться, полетели бы вниз все вместе. Пахтан — умница конек — висел спокойно, хотя я схватил его за копыто, и ему наверняка было больно.

Я не шевелился несколько секунд, давая возможность бедолагам прийти в себя, а потом почувствовал, что потихоньку соскальзываю. Я хриплым шепотом позвал Жулю и велел забираться вверх по мне.

Жуля покраснела — удивительно, она даже здесь может смущаться! — и послушно начала перебирать руками, сначала подтянувшись по моей руке, потом цепляясь за одежду, ноги. Сильная девочка… В конце концов она оказалась наверху. Я за это время еще немного съехал, теперь край обрыва упирался мне в середину груди. Еще немного — и конец…

Пахтан умными глазами посмотрел на меня; я ясно прочитал в его взгляде: «Не рискуй так, отпусти меня. Ты нужнее миру, чем я»…

Я собрал все силы и принялся подтягивать Пахтана вверх. Он стал помогать задними ногами, упираясь ими во все попадающиеся выступы; впрочем, таких оказалось немного. Жуля удерживала меня за ноги, стараясь хоть немного помочь, и это оказалось не зря, скорость сползания уменьшилась.

Тем не менее, скоро я со всей очевидностью понял, что Пахтана не спасти. Оставалось только отпустить его — или вместе лететь в пропасть…

Сильным рывком я почти наполовину вытащил Пахтана из пропасти, сам на ту же половину провалился. Пахтан резко забрыкался, хватаясь и толкаясь копытами, подтягиваясь и карабкаясь… Наконец, он выбрался.

Жуля изо всех сил тянула меня назад. Пахтан и кобылица попытались ухватить зубами за одежду, но не успели… Я схватился за какой-то камень, но сведенные судорогой от испытанной нагрузки пальцы соскользнули; другой камень просто вырвался со своего места… Все происходило медленно, я видел, как выворачивается булыжник из выемки, мелкие камешки сыплются вниз. Гора приблизилась и ударила меня в лоб, но боли не было. Тут же мир перевернулся, и я полетел вниз. Где-то в середине полета вслед донеслось истеричное ржание и восклик страха.

Появилась глупая мысль: а ведь я так и не узнал, как зовут кобылицу…

Река жестко приняла меня в ледяные объятия. Если упасть с такой высоты без одежды, то можно запросто разбиться; а так — кучи меха смягчили удар, и я только был сильно оглушен. Река оказалась глубокой, но я достиг дна и даже больно ударился об него; впрочем, эта боль оказалась весьма слабой по сравнению с болью от падения.

Потом холод затмил все остальное.

Я выплыл на поверхность и сразу почувствовал несколько вещей помимо холода. Во-первых, быстро впитавшая воду одежда ничуть не грела и тянула на дно. Я решил не расставаться с ней: уж как-нибудь удержусь на плаву, надо только до берега добраться, а потом может понадобиться. Во-вторых, течение было весьма быстрым, и до этого самого берега добраться оказалось куда как непросто. За обледеневшие прибрежные камни схватиться практически невозможно, течение тут же срывало меня и тащило дальше, причем стремилось вынести на середину потока, чему я упорно сопротивлялся.

Наконец, на очередном повороте, когда члены уже едва двигались и совсем не ощущались, я умудрился удержаться на каком-то широком булыжнике и спустя несколько минут выполз на берег. Холод куда-то пропал, становилось все теплее, страшно хотелось лечь и уснуть… И больше не просыпаться… Я опомнился: это говорит безразличие; то, что я перестал ощущать холод, признак плохой, — значит, замерзаю.

Стянув непослушными пальцами верхнюю одежду, я как мог выжал ее и скрутил в узелок. Закинул за спину и поплелся вверх по течению. Я уже ничего не соображал, только знал, что надо идти; там где-то должны быть те, другие… Кто — другие? не знаю… может быть, они помогут… должны… я сам уже не справлюсь… с чем не справлюсь? со всем…

Сознание работало с перебоями. Временами я отключался, но все равно шел; на короткое время приходя в себя, замечал, что все еще двигаюсь куда-то. Упорно и безнадежно; такого упорства за собой никогда не подозревал…

Какие-то крики вывели меня из забытья. Я с трудом открыл глаза и увидел три фигуры — всадника на белой лошади и еще одну лошадь, черную. Они спешили ко мне, спотыкаясь и больно ушибаясь на предательских камнях. Я почувствовал нечто похожее на облегчение. Слабо улыбнулся пересохшими и замерзшими губами, медленно осел на землю… И отключился.

В себя я пришел от тепла. Рядом, совсем рядом жарко пылал костер; Жуля, похоже, собрала весь хворост в округе. Сырая одежда была разложена на камнях для просушки, сам я оказался завернут в одеяло. Девушка что-то готовила, донесся аромат бульона.

— Хорс! — Жуля обрадовалась, увидев, что я очнулся. — Я… так испугалась.

— Да? Зря, — попытался я пошутить. — Хватило и моего испуга.

Наступили мрачноватые пасмурные сумерки. Я никак не мог определить время поточнее, но чувствовал, что приближается вечер, ему предшествует некая особая атмосфера. Тучи скучились и потемнели, время от времени в воздухе начинали витать мелкие колкие снежинки, которые после падения на землю или мою лысую голову тут же таяли. Температура опустилась уже ниже нуля, да и явно намечалось дальнейшее похолодание. Надо бы найти местечко поуютнее для привала, а то завтра можем оказаться снеговиками… Лошади рядом фыркали, хрустя овсом, который Жуля достала из сумки Пахтана.

Откуда-то издалека постепенно пришла головная боль. Я решил, что это последствия перенесенного удара. Подступала дурнота. Жуля протянула миску с бульоном, и я без аппетита его проглотил, уговаривая себя тем, что завтра вновь понадобятся силы. Тут же пришлось успокаивать желудок, он почему-то запротестовал, хотя с самого утра не получил ни крошки. На лбу выступил пот.

Становилось все холоднее. Руки замерзли, ноги тоже, катастрофически не хватало тепла. Голова раскалывалась, я дрожал, будто в ознобе… Почему будто? Озноб и есть. Во рту пересохло, заломило кости…

Окружающее поплыло едким туманом, в нескольких шагах все расплылось. Фырканье лошадей стало восприниматься каким-то отдаленным грохотом, переходящим в безумный шепот гор. Жуля тревожно спросила что-то, я не понял — что. Голос отразился от скал и вернулся многократным эхом, словно издевающимся над реальностью. После него остался гул. Я облизнул губы в попытке вернуть им хоть немного влажности, но это движение вызвало лавину мурашек по всему телу. Гул не прекращался, становился мощнее и сочнее; от него некуда было спрятаться. Следующий вопрос, заданный мне, канул в него; и никакого смысла не воспринял, сам теряя чувство реальности…

Все вокруг начало темнеть, окружающее приобрело некую отдаленность, я ощутил, что куда-то проваливаюсь; словно переходя в мир с четырьмя пространственными измерениями, где вещи находятся на одинаково далеком и близком одновременно расстоянии, я потерял способность определять, где что находится. Тьма сменилась светом, сиянием, медленно набирающим яркость и силу. Гул возрос, кто-то тряс меня за плечи; я попытался улыбнуться… Сияние переросло в безумие, я очутился в море света — и словно ослеп, все вокруг внезапно погасло, погрузилось в темноту, во тьму без единого проблеска…

И вместе с миром во тьму провалился я.

Костер горел слабо, на самой границе между бесполезным тлением и отдачей тепла. Жюли собрала весь хворост в округе, который смогла найти и выкопать из-под снега, но его оказалось слишком мало, чтобы согреть двух человек.

Жюли положила ладонь на лоб спутнику и снова расстроилась. От Хорса жара шло едва ли не больше, чем от костра, он весь горел, и все равно дрожал в ознобе. Несколько раз уже Хорс впадал в бред и говорил какие-то непонятные слова. Жюли смогла уловить только что-то вроде «телефон», «бодун», «аллах», а другие не разобрала, слишком невнятно были они произнесены.

С момента, когда Хорс впал в забытье, прошло уже несколько часов, и стояла глубокая ночь. Жюли почти всю одежду использовала, чтобы укрыть Хорса, а сама осталась почти налегке; впрочем, холодно ей не было, несмотря на мороз, стукнувший сразу после падения темноты. Лениво шел мелкий снег, уже не тая на камнях, а собираясь в щели и промежутки между валунами; в речке появились мелкие осколки льда, плывущие по реке откуда-то с верховьев. Потом снегопад вдруг резко усилился, крохотные кристаллики сменились крупными бесформенными хлопьями, быстро тающими на коже и оставляющими мокрые потеки, странно блестящие в слабом свете костра.

Сейчас далеко не уйти, подумала Жюли. Но с утра надо бы найти место, более подходящее для того, чтобы провести несколько дней, пока Хорс не выздоровеет или хотя бы не придет в себя.

Жюли поправила покровы, которые Хорс сбросил, когда метался в бреду, вытерла с головы горячечный пот и следы стаявшего снега. Потом девушка устроилась поближе к пламени, так, чтобы быстро дотянуться до Хорса, завернулась в его еще сырое одеяло, обхватила себя руками и постаралась заснуть.

Утро пришло безрадостное и холодное. Снег за ночь затушил костер и засыпал угли так, что откапывать их уже не было смысла. Повсюду намело сугробы, и Жюли ощутила промозглый холод, что само по себе казалось тревожным признаком. Хорс разметался в бреду, и сейчас лежал наполовину открытый; он до сих пор пылал жаром, снег, попавший на кожу, быстро таял и стекал вниз. Часть одежды стала мокрой и холодной.

Жюли собрала вещи, разложенные для просушки и сменила влажные. Затем принялась собираться. Это оказалось делом недолгим. В сумки полетели котелок, остатки мяса и трав, несколько последних веток хвороста нашли свое место у луки седла.

Самое трудное было — усадить Хорса в седло. Жюли катастрофически не хватало для этого сил, и если бы не помощь Пахтана, могла бы и не справиться. Конь опустился на колени и даже подтягивал зубами одежду, помогая девушке взвалить больного на себя. Жюли устроила Хорса в седле и привязала импровизированной веревкой из пришедших в негодность вещей.

Девушка залезла на Халу, и путники двинулись вверх по течению, намереваясь хотя бы вернуться к месту, от которого недалеко до давешней дороги на Райа. Там она мельком заметила какое-то черное пятно, когда торопясь спускалась, спеша на помощь Хорсу. Возможно, это пещера, и если так, то лучше всего будет переждать непогоду и недуг в ней.

Пахтан ковылял за Халой, спотыкаясь на камнях, предательски скрытых слоем снега. Хала тоже часто оступалась, но ни разу не упала. Жюли понимала, что лучше всего сейчас — слезть с лошади и вести ее в поводу, но на такой подвиг не хватало сил. Если Пахтан подведет, и Хорс не удержится в седле, то здесь они и останутся, второй раз девушка поднять Хорса на коня не сможет.

Обошлось. Через какое-то время, слишком долгое, чтобы его можно было назвать реальным, Жюли увидела вдали памятное пятно и направила путь к нему. Это действительно оказалась пещера.

Жюли оставила лошадей и Хорса снаружи, а сама вошла внутрь… и тут же поняла, что отсюда надо убираться. Пещера была небольшой, но очень удобной — широкий вход, но почти сразу же идут два резких поворота, после которых открывается само пространство пещеры — как небольшой зал дворца. Такое строение преграждало дорогу многим ветрам, снегу и дождю и делало место подходящим для жилья. Что кто-то уже оценил — в дальнем углу валялись какие-то белые предметы. Это оказались кости, — старые и свежие, частью мелкие, частью довольно крупные, но все одинаково жутко раздробленные чьими-то страшными зубами.

Кроме того, в атмосфере витал дух опасного хищника, но какого — Жюли не смогла понять, запах был весьма необычным. Зато — характерным, и девушка поспешила выйти. Следовало как можно быстрее покинуть эти места, пока не вернулся хозяин пещеры.

Жюли вскочила на Халу — откуда только силы взялись — и собралась уходить… Не успела.

Послышался быстро нарастающий шум, превратившийся сначала в хлопанье крыльев, затем перерос в нечто оглушительное; все это сопровождалось сильным ветром, который разметал сугробы, даже сдвинул с места некоторые камни. Лошади встали на дыбы; Жюли не удержалась и больно упала на землю. Подняв глаза, она с огорчением и досадой увидела, что Хорс тоже лежит на земле. Он пока еще не пришел в себя.

Шум стих, ветер тоже. Обернувшись, Жюли застыла от ужаса на месте. С небес спустилось чудовище, которое можно было сравнить разве что с орлом, но и то лишь по форме, размеры же отличались раз в пятьдесят. Круглые немигающие глаза холодно и завораживающе уставились на девушку, громадный клюв слегка приоткрывался и закрывался, открывая на мгновение бездонный зев хищника. Жюли поняла, каким страшным орудием были раздроблены кости в пещере. Но это знание не принесло облегчения.

— Ты что такое? — внезапно хрипло прокаркало чудовище, и оттого сразу стало ближе и роднее. Если кто-то говорит, значит, он мыслит. Если он мыслит, значит, с ним можно договориться. Пусть не всегда, но шанс уже появляется.

— Ж-жюли, — ответила девушка, почти справившись с дрожью, охватившей ее при жутких звуках нечеловеческого голоса. — А вы кто?

— Рухх! — это прозвучало похоже на «Рхуххх», с едва заметным придыханием. Чудовище склонило голову набок, внимательно рассматривая Жюли. — Что ты, Жжули, делаеш-шь возле моего до-ома?

— Это ваш дом? Ой, извините, я не знала. Моему спутнику стало очень плохо, и я надеялась, что получится здесь отсидеться несколько дней, пока не кончится снегопад, пока он не поправится… А я думала, что птицы вьют гнезда на деревьях или, в крайнем случае, в камнях…

— Я не птитса-а, я — Рухх! — прогремел голос. И стал немного потише, картавее и протяжнее: — А пото-ом, 'аз-зве здесь не камни?

— Камни, — подтвердила растерявшаяся девушка.

Рухх продолжала внимательно изучать ее, словно оценивая обед.

— Что… Что вы собираетесь делать?

— Делать? Не зна-аю… Если бы вы п'ишли сюда неделю назад или че'ез т'и недели, я бы зна-ала. Я кушаю один 'аз в месятс, — призналась Рухх, — и мне этого хвата-ает.

— Может, вы могли бы нас отпустить? — робко предположила Жюли, от души надеясь на такую возможность.

— Мож-жет быть… Но ты знаеш-шь, где мое гнездо, и п'иведешь сюда своих со'одичей.

— Клянусь вам, нет!

— Не клянис-сь, я зна-аю эти клятвы. Но, пожалуй, я вас-с все-таки отпущу. Я не боюсь мелких существ, и если ты кого-то сюда п'иведеш-шь, никто не вернется об'атно. Держать вас т'и недели слишком хлопо-отно, п'осто убить — жалко. Идите своей до'о-огой.

— Извините, — осмелилась попросить Жюли. — Вы не могли бы помочь посадить моего спутника на коня. Он без сознания, а мы с Пахтаном вдвоем не справимся…

Результат оказался самый неожиданный. Рухх встрепенулась и резко взмахнула крыльями. От сильного порыва ветра Жюли едва удержалась на ногах.

— Как? Пахтан?!! — хрипло каркнуло чудовище.

Конь, до этого скромно стоявший в сторонке, горделиво прогарцевал мимо ошарашенной Жюли и остановился у самой головы монстра, размером почти с него самого. Произошло чудо: Рухх благоговейно склонила голову, почти коснувшись клювом земли.

— П'иветствую тебя, великий Крхаа-Канд'а-апахтархан, — прозвучало в горах эхо от звучного гласа. Жюли выпучила глаза — такое зрелище случается не каждый день. Она-то знала точно, что гордые существа из рода Рухх никогда никому не поклоняются… Оказывается, ошибалась.

Пахтан что-то коротко фыркнул. Птица так же коротко просвистела в ответ. Потом все повторилось — фырканье и свист, только в других тонах. Жюли ничего не поняла из этого загадочного разговора, хотя и знала языки некоторых птиц и зверей.

Переговаривались животные недолго. Рухх вновь склонилась в поклоне:

— Слушаюсь, о вели-икий.

Жюли вздрогнула, когда чудище вновь обратилось к ней, но теперь в голосе монстра уже звучало некоторое уважение.

— Только потому, что великий Крхаа-Канд'апахтархан повелел помо-очь вам двоим, я с-сделаю то, что никогда-а не делала. Можете переждать в моем-м доме несколько дней, пока твой спу-утник-х, Жжули, не придет в себя. Хм, какое необы-ыч-чное имя — Жжули… Я пока поживу у д'у-уга. Я буду каждый полдень п'илетать сюда-а и п'инос-сить кое-какую пищ-щу, чтобы вы не сдо-охли от голода. Когда станете готовы покинуть мой до-ом, сообщи-ите. Я помогу вам доб'аться до г'аницы моих владе-ений, а это почти до самого контса-а Шутеп-Шуя. А теперь ук'ойтесь в пеще-ер-ре, я улета-аю.

— Большое тебе спасибо, о Рухх, — произнесла Жюли. Птица покровительственно склонила голову: мол, не стоит благодарности.

Жюли с помощью коней торопливо затащила Хорса в недра горы, занесла все припасы. Лишь только она сама укрылась внутри, как снаружи раздался невыносимый шум, вой ветра, ветер забрался даже в пещеру, преодолев каменные заслоны, отразившись от стен. Некоторое время в воздухе еще опадали снежинки, образовав в конечном счете на полу тонкий слой снега, на котором четко отпечатывались следы.

Девушка присела, пытаясь прийти в себя. Слишком сильным оказалось потрясение от встречи с птиценцией, слишком неожиданным — спасение, когда на него уже практически исчезла надежда. Снег окончательно осел, припорошил одежду, попал на открытую кожу — и тут же стаял, потек вниз.

Хорс застонал. Жюли встрепенулась. Некогда переживать — дело, возможно, жизни и смерти. Девушка вымела снег из пещеры, завесила одним одеялом проход, его хватило едва ли на четверть отверстия, но этого должно быть достаточно, чтобы внутри не образовывались сугробы при налетах Рухх.

Устроив Хорса поудобнее, тщательно укутав его в меха, Жюли развела костер, использовав для этого чуть ли не половину оставшегося хвороста; пещеру следовало немного согреть. Потом девушка отправилась в долгий поход по окрестностям в поисках топлива. Результатом стала довольно увесистая вязанка, однако на доступном расстоянии ничего подходящего уже не осталось. Придется растянуть эту вязанку на несколько дней; и этого едва хватит, чтобы не околеть.

Жюли приготовила бульон, взяв воду из речки и использовав остатки мяса. Бульоном с большим трудом накормила Хорса, кое-как влив его тому в рот, чтобы не пролить мимо. Мясо частично съела сама, часть оставила на потом. Пахтан с Халой с неудовольствием жевали колючее сено, презрительно пофыркивая; однако овес Жюли решила приберечь. В ближайшие дни придется обходиться чем-то вроде этого — если Рухх сдержит слово, то, скорее всего, снабдит их дичью. Хотя где в этих скалах найти дичь? Впрочем, тбписты же как-то выживают…

Постепенно наступила темнота. Огонь мерцал, кидая на неровные стены пещеры загадочные отблески, играл с тенями. Хорс метался и бредил, постоянно потел и временами дрожал в ознобе. Жюли уже начала бояться за его рассудок; если мужчина выживет, то может повредиться умом после такой болезни.

Снаружи выла метель, безжалостно занося скалы сугробами. Из-за пурги не видно было даже речки, лишь на расстоянии нескольких шагов темнели крупные валуны. Жюли последний раз взглянула на мир и укрылась в пещере.

Девушка долго наблюдала за Хорсом, не смея заставить себя применить последний способ лечения, который требовал от нее немыслимых душевных жертв. Да, Жюли очень нравился Хорс, вызывал в ней бурю противоречивых чувств. Она сразу поняла, что он чем-то отличается от всех встреченных ранее людей, хоть и трудно понять, чем — но отличается. Быть может, жизнерадостностью, спокойным и насмешливым отношением к трудностям, даже угрожающим свободе и жизни. Быть может, чем-то другим… Девушка вспомнила, как впервые встретилась с ним — у разбойников. Хорс казался настолько выделяющимся из этой гогочущей грубой толпы, что Жюли сразу поняла: он не из них. Возможно, уже тогда что-то привлекло ее внимание, и так сильно привлекло, что с тех самых пор Жюли пытается примириться с его существованием подобным родом — близко, но не настолько, как хотелось бы; отдаленным — но не так, чтобы можно было выкинуть из головы. Жюли вспомнила свои ощущения, когда карабкалась по его телу из пропасти. Ее бросило в дрожь, вогнало в краску даже в тех критических обстоятельствах, она чувствовала его мышцы и кожу, тепло тела сквозь слои одежды. И сейчас Жюли снова покраснела.

Он спас ее. Она обязана спасти его. Такое решение явилось результатом долгих размышлений. И цена не должна пугать, ибо для решения вопросов чести целомудрия и благоразумия не существует. Тем более, что ничего предосудительного, в конце концов, сделано не будет. Жюли опять покраснела; она чувствовала себя глупо, здесь некого стыдиться, лошадям до лампочки деликатные человеческие отношения. И все же…

Девушка подбросила немного хвороста, надеясь, что этого хватит до утра. Потом решительно сбросила с себя всю одежду и аккуратно устроила ее на Хорсе. В пещере было холодно, но Жюли этого не ощущала, согревало внутреннее тепло, которое будет использовано надлежащим образом.

Она приподняла край покровов и юркнула к Хорсу. Девушка дрожала, но не от холода, а от чего — не могла понять. Первое прикосновение к обнаженной коже далось ей с великим трудом, зато потом стало легче, даже дрожь внезапно прошла. Жюли тесно прижалась к нагому Хорсу, положила руку на грудь, в конце концов обняв его. Стремясь увеличить площадь соприкосновения, девушка закинула свою ногу на его и обвила; уперлась острыми грудками в бок и так замерла.

Если бы сейчас кто-нибудь вошел в пещеру и обнаружил их в таком положении, Жюли за всю жизнь не смогла бы очиститься от позора… Отбросив такие мысли куда-то прочь, за горизонт, девушка обратилась к своей внутренней силе. Магия исцеления — очень сильная вещь, ею только надо пользоваться подобающим образом, и не каждый волшебник пойдет на такое. Одним из условий успеха был наиболее полный физический контакт с исцеляемым, этого девушка уже добилась; полнее контакт может быть только при любовном акте… Жюли опять покраснела и тут же выругала себя: ну не глупо ли?

Древние слова заклинаний, произносимые то про себя, то шепотом почти в самую шею больного, в конце концов дали результат. Девушка ощутила, как внутри нее пробуждаются силы, жизненное тепло, которое она старательно взяла и протянула ниточку к Хорсу, стремясь передать ему то, чего сейчас так не хватает измученному лихорадкой организму.

Целительство отнимало много сил, но Жюли не чувствовала этого, целиком поглощенная важным делом. Она подсознательно понимала, что отданные жизненные силы являются ее собственными, магия помогает их передать, но не восстановить и не создать; чтобы скомпенсировать потерю, требуется немало времени, и это — еще одна из причин немногочисленности магов-целителей. Однако Жюли также понимала, что, если Хорсу не хватит того, что она ему даст, он просто умрет.

Наконец, девушка прервала контакт и поняла, как устала. Не осталось сил даже на то, чтобы подняться. Сейчас захмелевшему от усталости сознанию казалось совершенно все равно, обнаружат ли ее в этом положении или нет. Пусть даже целый взвод королевских гвардейцев пройдет в шаге от нее, — Жюли просто устало улыбнется и продолжит так лежать. Ей казалось, что во всем мире осталась единственная надежная гавань, в которой царит покой и тишина. Девушка даже не заметила, что Хорс перестал метаться и бредить, пот высох, а дыхание нормализовалось. Рука Жюли лежала на груди Хорса — и она в какой-то момент поняла, что их сердца бьются синхронно; это было самым верным признаком того, что целение по крайней мере не потерпело неудачу, а хотя бы немного подействовало. Жюли не тешила себя горделивыми мыслями — как чародейка она была очень слабой, и если бы не крайняя нужда, к магии не обратилась бы. Однако признак успеха вселил надежду.

Жюли не было известно, что магическое исцеление, особенно проведенное так тесно, как сейчас, связывает людей навсегда прочными нитями, неподвластными ни времени, ни даже какой-то иной магии. Жюли этого не знала, хотя и смутно догадывалась. Впрочем, это не играло роли, девушка уже привязалась к Хорсу, и отнюдь не из-за целительства.

Жюли положила голову Хорсу на грудь и закрыла глаза, надеясь отдохнуть. Она вслушивалась в мерное биение мужского сердца, представляя себе красочные и несбыточные картины о далеких странах, таким образом стараясь отвлечься от недостойных мыслей; это принесло некоторое успокоение. Постепенно поддаваясь мягким настойчивым нитям сна, Жюли уносилась куда-то вдаль, где все было прекрасно… И внезапно возвращалась в пещеру, заполненную холодным туманом, тщетно разноняемым едва теплящимся огоньком костра. На стенах мерцали тени, ослабленные туманом и изображающие диковинные фигуры, среди них временами можно было уловить силуэт Рухх, временами — нечто необъяснимо идиотское, типа той же самой болотной птицы вохепсы, временами — дракона, летящего или спокойно отдыхающего на высокой скале… Мерцание завораживало, смена фигур околдовывала, гипнотизировала самым бессовестным образом… В конце концов девушка заснула.

Разбудило ее громкое хлопание крыльев снаружи. Прилетела Рухх. Жюли слышала, как громадная птица немного потопталась снаружи, шаги тяжело скрипели по свежевыпавшему снегу. Потом Рухх улетела.

Девушка лежала в прежней позе, обвив ногу Хорса, положив голову ему на грудь и приобняв. Хорс перестал метаться и бредить, дышал ровно и спокойно, и Жюли понадеялась, что это признак скорого выздоровления. Но мужчина все так же оставался без сознания.

Вспомнив, что говорила Рухх, — что будет прилетать после полудня, — Жюли подумала, что не помешало бы приготовить что-нибудь поесть. Самой ей кушать совершенно не хотелось, но Хорсу требовались силы, да и лошади воздухом питаться не могут. Жюли неохотно выбралась из-под одеял, накинула на себя кое-какую одежонку, для приличия, а не из-за холода. Хотя какие приличия здесь, где людей явно нет на многие часы пути, да и какой дурак полезет в горы во время снегопада. Тем не менее, Жюли постеснялась показаться миру обнаженной.

Снаружи мело по-прежнему. За ночь пурга навалила глубокие сугробы, они возвышались со всех сторон; густые белые вихри скрадывали границу между снегом застывшим и летающим, и казалось, будто земля и небо слились в едином существе, когда-то давным-давно предсказанном древними пророками… Свет далекого Солнца почти не проникал сквозь метель, и вокруг установились неверные сумерки, еще более усиливая мрачную атмосферу забвения и обреченности.

Жюли стояла в самой середине пятачка, освобожденного от сугробов шквалом, произведенным крыльями Рухх. Пурга уже покрыла голую каменистую землю слоем снега, босые ноги Жюли по щиколотку погрузились в него. Оглядевшись, девушка увидела у самой стены несколько комочков. Это оказались тушки горных кроликов со свернутыми шеями. Рухх сдержала слово, принесла пищу. Жюли представила, сколько нужно таких кроликов, чтобы накормить птиценцию на целый месяц зараз, и содрогнулась. Впрочем, тут же подумала она, вряд ли Рухх утоляет голод таким образом. Скорее всего, ловит какого-нибудь дикого тура или другого крупного зверя… а то и тройку-другую неосторожных путников.

Девушка набрала в котелок снега и вернулась в пещеру. Огонь давно погас, но внутри все равно было гораздо теплее, чем снаружи. Жюли старательно разожгла пламя, отделила сегодняшнюю порцию хвороста и положила несколько веток в костер, чтобы согреть воды, распотрошила добычу и бросила часть мяса в котелок. Другую часть наколола на прутики и испекла прямо на углях.

Пахтан с Халой скрипели сеном, Жюли съела полусырое мясо, уговаривая себя, что надо восстановить силы; затем, пользуясь уже приобретенным опытом, напоила Хорса бульоном, мелко покрошив в него мясные волокна и следя, чтобы обед попал именно туда, куда нужно. После этой малоприятной процедуры, во время которой девушка ухитрилась не пролить ни капли, она убралась в пещере, выбросила кости и шкуры. Жюли пожалела, что не умеет обрабатывать шкуры, это могло бы дать еще тепла Хорсу. Впрочем, они все равно не успели бы продублиться, Хорс к тому времени или умрет, или выздоровеет. Жюли надеялась на второе.

Завершив дела и еще раз взглянув на метель, никак не думающую прекращаться, Жюли вернулась в пещеру и вновь забралась под покрова к Хорсу. Мужчина опять начал метаться, хотя уже не бредил. Жюли осторожно стерла пот с его лба и головы и постаралась принять позу прошедшей ночи. Повторные сеансы магического целительства имеют бо'льший эффект, если производятся в тех же расположениях участников действа. Кроме того, Жюли хотелось снова ощутить спокойствие и надежность, от которых уже давно отвыкла, и которые так внезапно приобрела вдруг после знакомства с Хорсом. Даже сейчас, в невменяемом состоянии, он казался ей оплотом мира…

Следующие два дня прошли точно так же. По-прежнему мела метель, птица Рухх после полудня будила шумом крыльев Жюли. Девушка долго спала, обессиленная магией; после полудня вставала, готовила еду, всех кормила и убиралась в пещере, восстанавливала костер; затем снова принималась лечить Хорса и после этого засыпала. Вечером, Жюли не знала, в какое время, возможно, это происходило после полуночи, а может быть, и до, — девушка просыпалась и повторяла ставшие уже привычными действия.

Вязанка хвороста постепенно таяла, и девушка уже прикидывала, как бы найти дополнительное топливо; она уже собиралась выйти на день, обойти дальние окрестности, так как в ближних ничего не осталось. Ее удержали несколько причин: во-первых, метель продолжалась, и Жюли просто заблудилась бы, во-вторых, под слоем снега сейчас не найти не то что засохшие кусты или деревья, но даже речку, которая вроде бы и шире них, и длиннее. В-третьих, Хорсу становилось то лучше, то хуже, и при отлучке Жюли появлялась опасность критического ухудшения ситуации.

Наконец, наступило необычное утро. Оно было необычным, потому что Жюли проснулась сама. Проснулась не от хлопанья крыльев, не после полудня, а сама и утром.

Девушка лежала, прислушиваясь, и никак не могла понять, что же произошло. Потом ее осенило: постоянный спутник последних трех суток, изматывающий вой ветра в скалах, исчез. Жюли открыла глаза и увидела, что вход в пещеру превратился в светлое пятно, в отличие от темно-серого, каким был все время до этого.

Жюли приподнялась на локте и посмотрела на Хорса. Он дышал спокойно, не метался. Это было хорошо, ибо обычно к тому времени, когда девушка просыпалась, лихорадка уже давала о себе знать. Девушка приложила руку ко лбу Хорса. Теплый, но не горячий — это тоже хорошо. Жюли мягко прикоснулась губами к щеке мужчины, изо всех сил пожелав его выздоровления, и выбралась из-под одеял.

Одевшись, девушка вышла из пещеры. Буран прекратился полностью, в воздухе не было даже редких снежинок. Ветер стих, стояла безмолвная тишь. Прошедшие метели превратили окружающие скалы в причудливые белые сооружения; снег задерживался в щелях, на выступах и просто на камнях, образовывая прекрасные произведения, зачаровывающие сложностью форм, придумать какие не в состоянии ни один художник или гений скульптуры, кроме самого великого — Природы. То мягкие и плавные, то грубые и почти жестокие, изгибы и грани монументальных нагромождений обладали почти четырехмерностью, оказывали на взирающего на них гипнотическую власть…

Солнце ярко светило с небес, утреннюю голубизну не заслоняло ни единое облачко. Становилось теплее. Жюли увидела, как на глазах потемнела полоса снега, выходящая из-за поворота и уходящая вниз по ущелью; потемнела и вскоре оказалась смытой веселым потоком, уносящим с собой обломки льда и быстро тающие сугробы.

Закапало. Монументальные скульптуры съеживились и потемнели, отдавая принявшей их на время земле свои жизненные соки. Жюли поразилась, насколько быстро таяли снега, но, взглянув на солнце, поняла, что уже близок полдень, что она простояла так несколько часов. Просто ощущение времени слилось в те несколько минут, которые она помнила.

Жюли бросила последний взгляд на оживающую природу и вернулась в сумрак пещеры повторить ставший привычным ритуал. Девушка лелеяла надежду, что перемены в погоде хоть каким-то образом символизируют скорое выздоровление Хорса. Это могло быть так, а могло и не иметь с Хорсом никакой связи. Когда имеешь дело с магией, ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

Когда Солнце достигло полудня, Хорс пришел в сознание.

Глава 10. Абстинентный синдром

Абстинентный синдром — болезненное состояние, развивающееся у наркоманов при прекращении приема наркотика (алкоголя у больных алкоголизмом — т. н. синдром похмелья).

Энциклопедический словарь

Дрых я, и я же видел сон.

Как стоял посреди бесплодного края, мутные фонтаны мерзкой вонючей жидкости вырывались из-под земли, сплошь покрытой трещинами и камнями. Небо было непонятное — не голубое и не черное, какое-то желтовато-серое бармалинового оттенка с буро-лазурными пятнами; такое не приснится даже в страшном сне… Кхгм.

Плыли по небу облака. Вроде облака как облака, если не считать подобного же дикого сочетания отвратных друг другу цветов; но они к тому же еще и постоянно меняли форму, принимая самые разнообразные заковыристые пофигурины, будто пытаясь увлечь меня в сети безумия… М-да-а-а.

Тут и там летали пташки. Птички… Крупные жирные создания, издали напоминающие фламинго, но вблизи заставляющие вспомнить о фантазиях пьяного художника. Длинная тонкая кривая шея, круглая голова; щербатый клюв с единственным зубом; плешь на макушке, как у монаха; единственный глаз посередине лба косит неведомо куда. Я все не мог понять, как можно косить единственным глазом, — вот, увидел и убедился… Вдобавок, все как один еще и обожают плеваться. Крылья общипанные, неясно, как на таких вообще можно летать. Одна ножка вытянута, другая постоянно подогнута, причем такое положение сохраняется все время, даже при посадке. Хвост непонятной формы, тоже общипанный, у некоторых птичек вообще осталось только название — одно или два пера, а то и вовсе ни одного. И все же — летают.

Правда, летают каким-то совершенно мне доселе неизвестным способом. Взмах крыла — и птичка подскакивает в воздухе на десяток шагов. Крылья наизготовку, дабы повторить взмах — и созданьице резко устремляется к земле, притормаживая в самый последний момент. Издали полет походил на подскоки мячика. И движения давал совсем немного, не больше пятнадцати шагов за взмах. Ковыляние, а не полет.

Стая проковыляла надо мной, оросив землю свежим пометом и плевками. Пара таких попала на меня. Я долго и с ругательствами оттирался, поминая их матушек, батюшек и прочих ближайших родственников.

Только почистился — смотрю, мужик идет. Колоритный такой мужик, в белом блестящем комбинезоне, и сам весь белый, как мумия. Плешь на голове, а лицо и щеки заросли так, что рта не видно. Такое чувство, будто взяли башку и перевернули вверх ногами. Хотя что я говорю? Какие ноги у головы?..

Морда у мужика мятая, как блин, очки черные, круглые на глазах, сверкают, Солнце вовсю отражают… Похоже, неформал. Идет мужик, взглядом меня сверлит и молчит, молчит, молчит…

— Привет, — рявкнул я, озадачившись.

Мужик внезапно остановился, присел, приложил ладонь к лысине, вторую к груди, потоптался, повернулся кругом, подпрыгнул, схватил мою руку обеими своими и ожесточенно затряс.

— Здрав будь, Хорс, — заорал он.

Я даже обалдел.

— Ладно, меня действительно так зовут, — согласился я. И вопросительно посмотрел на мужика.

— Я — Бодун, — понял намек тот, успокоившись.

— Какое странное имя — Ябодун, — заметил я. — Чем-то похоже на «Забодай тебя комар»…

— Не-е, не Ябодун. Бодун, такое имя у меня.

— А-а. Значит, ослышался. А где это мы?

— Это, — Бодун обвел рукой вокруг, указав на ядовитые фонтаны, коварные ущелья, прыщавые камни и жутковатых птичек, — Похмелье, край великий, могутный и благодатный, посещаемый отнюдь не каждым, а лишь тем, кто сего достоин. Многие могучие мужи пытались попасть сюда, поправ законы мирские и похмельные, но неудачею вышли их потуги. Токмо самые добродетельные могут надеяться вкусить у меня в гостях.

— Ух ты, — впечатлился я. — А я-то причем?

— Как, — растерялся Бодун. — Разве ты не Хорс?

— Ну…

— Разве не вкушал священной живительной влаги последние несколько дней так, что потом долго друзьям-еретикам приходилось отхаживать?

— Э-э…

— Разве не баловался самогонкой великий Хорс, отмечая важные вехи жизни своей и пути знаменательного?

— У-у-у…

— Значит, — торжественно завершил Бодун, больно ткнув в грудь указательным пальцем, — ты именно там, куда должен был попасть.

— Уф. Бля-я… — заключил я.

— Вот именно, — подтвердил Бодун и отошел на два шага.

Сделав знак, чтобы я не двигался, Бодун смачно плюнул на землю пред собой. И с интересом уставился на пятно. Я озадаченно последовал его примеру. Сначала ничего не происходило, но потом вдруг земля зашевелилась, и из нее показалось… горлышко бутылки. Я сморгнул и решил больше ничему не удивляться. Даже если в посуде окажется самый лучший коньяк, какой когда-либо доводилось пробовать.

Выросла пузатая бутыль. Пустая. Бодун отошел еще на пару шагов, коротко разбежался, пнул по выпуклому бочку стеклотары… Я думал, бутыль разлетится вдребезги, но она просто подпрыгнула и больно впечаталась мне в ладонь. Я успел сжать руку, и сосуд оказался в ней так органично, словно всегда был тут.

— Набери в бутыль живительной влаги, — кивнул Бодун на фонтаны.

Я с сомнением огляделся. Живительной влаги? Что за место? Выбрав фонтан почище с виду, я подошел к нему и первым делом прополоскал бутыль. Кто ж знает, чем он там плевался. Потом попытался налить в бутылку жидкость. Бесполезно, только облился сам.

Бодун, качая головой, отобрал у меня емкость, перевернул вверх дном и поднес к струе в таком положении. Я хотел было объяснить, что ничего не получится, но поперхнулся и предпочел смолчать. Потому что влага, вопреки всем законам физики, скопилась на дне бутыли. Направленном к небу.

Когда емкость наполнилась, Бодун прищурился и глянул сквозь стекло на небо. Что-то узрев, он удовлетворенно произнес:

— Добро. Как раз созрело.

И, приложившись к горлышку, сделал такой глоток, на который я не то чтобы даже не осмелился, — не был способен физически. Затем ахнул, крякнул, плюнул, еще раз ахнул и похорошел. Протянул бутыль мне:

— На, человече, спробуй напиток богов.

Я опасливо принял подношение. Принюхавшись, не учуял почему-то никакого запаха. Странно, ведь фонтаны воняют…

Поднеся горлышко к губам, я осторожно пригубил. И тут же выронил бутыль. Жидкость мгновенно попала в глотку, и я не мог ни ахнуть, ни крякнуть. Такой жуткой сивухи еще никогда не доводилось пробовать, даже в компании с Лемом. С одного глотка я захмелел, во рту обосновался отвратительнейший привкус, а нюх моментально восстановился — из бутыли понесся запах спирта, смешанного с какими-то дикими альдегидами, фенолами и прочими бензолами.

Понемногу придя в себя, я вновь увидел Бодуна. Он с неподдельным интересом наблюдал за мной.

— Что, плохо? — голос был фальшиво-сочувственным. — Ничего, так всегда бывает. Это тебе не бурда там какая-то самогонная, а напиток избранных. Испробовав его, можно получить способность завсегда быть настолько пьяным, насколько захочешь. А то и вовсе не пьянеть, ежли не нужно.

— Ты, случаем, Лема не угощал этим? — прокряхтел я, тщетно пытаясь восстановить самочувствие.

— Лема? Хм-м… Не помню такого. Наверно, батяня мой его встречал. Пятьсот лет уж, как помер, сердешный. Его тоже Бодуном кликали, енто у нас имечко семейное. Я Бодун, и он Бодун, и дед мой — Бодун, и прадед — тоже.

— А прапрадед? — спросил я.

— Вот он-то традицию и нарушил, — засокрушался мужик. — Хмелем его звали, так-то.

— У тебя рассола нет? — с надеждой обратился я к нему.

— Те че, ишчо не лучче? Тада рецепт един — глотни ишчо раз, и сразу полегчает. С первого всем обычно плохо, зато опосля второго — глаза горят, руки так и мелькают. Полное выздоровление, в обчем.

— Съехал? — возмутился я. — Со второго глотка я помру. А если не помру, так тебе клизму сделаю этим самым… как его…

— Самогоном, — подсказал Бодун.

— Какой, к черту, самогон?! Это даже не бормотуха… Нормальные люди такое не пьют.

— А мы че, нормальные? — поразился мужик. — Ты хошь быть нормальным? Енто ж так скушно. Да нормальные сюда и не попадают. Дай, глотну.

Бодун отобрал бутыль и снова приложился к горлышку. Я недоверчиво наблюдал за процессом; в голове мутилось, мысли путались. Когда Бодун отнял горлышко от губ, в бутыли осталось едва ли больше половины. Он ахнул, крякнул, плюнул, еще раз ахнул и ухмыльнулся:

— Вот это круто. На, вздрогни ишчо разок. Сразу полегчает, зуб даю.

— Ну, смотри…

Я сделал второй глоток. Нечищенная сивуха, словно с размаху кулаком, ударила меня в глотку, и я снова выронил бутыль. Но тут же ее подхватил, вскочил и бросился в погоню за Бодуном.

— Я те щас… клизму… всю жисть с клизмой… ходить… — надрывался я.

— Странно. Не полегчало, — донесся до меня удивленный голос.

— Зубы на полке держать бушь… Шоб тя дважды в жертву принесли, старый урод… — Я гнался за Бодуном, лавируя между фонтанами, перепрыгивая мелкие пропасти локального масштаба, спасаясь от метких экскрементальных выстрелов и виртуозных плевков мерзких птиц.

— Почему же старый? — обиделся на бегу Бодун. — И совсем я не старый. Мне ишчо даж двух тыщ лет нету. Вот батя покойный, так тот да, старый был, помер в десятитыщный день рожденья, светлая ему память, да земля прахом… то есть пухом.

— Ну, как человек, ты… уф-ф… может, и молодой, — смягчился я. — Но вот как урод… уф-ф… — старый.

— А, вот как. Ну, может, — поразмыслил он немного, — оно и так.

— Так-так, — заверил я его. — Именно так. Но клизму я те все равно поставлю. Щас, токо отдохну маненько.

Я запыхался и остановился. Присел на какой-то камешек. Бодун тоже перестал спасаться и принялся бродить в отдалении. Видать, и ему несладко пришлось. Я обнаружил, что до сих пор держу бутыль, и с отвращением выбросил ее в ближайшую пропасть. Экая отрава.

Бодуну надоело бродить в отдалении, и он начал осторожно, кругами, приближаться.

— Эй, Бодун, — крикнул я. — Что это за птахи?

— Неужто никогда не встречал? — удивился мужик, медленно, бочком продвигаясь в мою сторону. — Это же вохепсы, величайшее из достижений Похмелья! Где ишчо можно найти такое дивное сочетание форм, пропорций, размеров и атрибутов жизни? Погляди, какая грация, какое изящество!

— Если подойдешь ближе, клизму все-таки сделаю, — равнодушно заметил я. Бодун тут же отскочил.

На лице его отпечаталась хитрая ухмылка. Мужик сунул руку за спину и что-то там нащупал. Потом медленно-медленно вытянул предмет, — это оказалась бутылка. С виду та же самая. Я даже заглянул в пропасть; ничего не видно. У него тут что в кармане, завод по производству стеклопосуды?

Бодун поболтал осадком на дне — как раз столько оставалось в бутыли, когда я ее выкинул, остальное пролилось во время погони — и допил муть. Ахнул, крякнул, плюнул, снова ахнул. Прислушался к чему-то, потом не удержался и снова с чувством ахнул. И похорошел. Улыбка расцвела, делая лицо необычайно обаятельным и приветливым, такому всякий поверит.

— Все равно я те клизму поставлю, — мрачно проворчал я.

— Ну что ты заладил — клизму да клизму, — расстроился Бодун. — Давай-ка лучше я тебя развеселю.

Бодун перехватил бутыль за горлышко на манер эстрадного микрофона и, кривляясь, заорал в него. Голос грохочуще отдавался по Похмелью, словно и вправду везде были установлены мощные акустические системы.

— Приходул в однажде веливый Антор в едино корулиавство глюкагенное. Вповседе огони взгарывают, человечесы радостливо крикают, по всемам виднать, пороздарник у самам што ни на есмь…

Послышались вопли, откуда-то из пространства вылетел горшок с цветком и разбился у самых ног Бодуна. Он подхватил цветок и восторженно замахал над головой, разбрасывая лепестки.

Я ошеломленно крутил головой. Черт, ведь обещал же не удивляться… Да вот попробуй тут сдержать такое обещание!

— Эй, Бодун, — позвал я. — Кто это кричит?

— Как кто? Зрители.

— Какие зрители? Здесь же никого нет, кроме нас с тобой.

— Ты их не видишь?!! — изумился Бодун. — Эй, лю-уди! Он вас не видит!

— У-у-у! — раздалось вокруг, и в меня полетели разные вещи. Рядом плюхнулся еще один горшок, с давно высохшим от недостатка органических удобрений и воды цветком. Сухая бесплодная почва горшка рассыпалась по сухой бесплодной почве Похмелья, сам же цветок сиротливо примостился на краешке камня.

— Вообче-то, — признался Бодун, — я тоже их не вижу. Ну и что?

Он вновь перехватил бутыль на манер микрофона, поднес дно ко рту, повернулся к невидимым зрителям и сказал:

— Щас спою.

И начал откашливаться. Откашливался он долго, минут пять. Потом издал жуткий звук, одновременно похожий и на карканье, и на вопли стаи орангутанов в брачную пору. После чего снова закряхтел.

— Ну, если ты так будешь петь… — начал я. Договорить не успел. Бодун неожиданно затянул тонким дрожащим голоском:

— Постой, гробовщик, не кричи на кобылу,

В телеге четыре колеса…

Грянул оркестр. Зазвучало инструментальное соло, витиевато выводя незатейливую изначально мелодию. Я даже заслушался. Потом вступил мощный хор мужских голосов, так эффектно раздаваясь в благодатном и могутном крае, что казалось, будто песня доносится с неба.

— Я к маменьке родной с последним приветом

Спешу показаться на глаза.

Длинный красивый проигрыш, во время которого Бодун стоял, сентиментально прикрыв глаза и приложив руку к сердцу. Потом снова запел, опять тенорком:

— Я был нехорошей и мерзкой скотиной,

Я пил только воду до утра.

Оркестр. Хор:

— Меня засосала опасная трясина,

И жизнь моя — вечная игра.

— Е-е-е! — заорали зрители.

Вдруг Бодун отошел на несколько шагов — и бросился бегать по Похмелью как вожак шимпанзе по эстрадной сцене. Каждый кувырок сопровождался воплями, восторженным свистом и топаньем ног тысяч зрителей. Темп резко ускорился, Бодун заорал в дно бутыли:

— Заветам отцов предпочтя соки-воды,

Я поздно встретил истину в глаза.

Но!

Пока еще не поздно мне сделать самогонку…

В телеге четыре колеса.

Вот! Е! Е-е-еее! Уау! Йо-ха!

Шалалула-а-лула-лула-а!

— Е-е-еее! — все зашлись в экстазе.

— Понял, да? — заорал речитативом Бодун. — Я был блудным сыном, и вместо самогонки пил соки да воды, поэтому батяня меня даже на порог не пускал. Когда, гыт, вспомнишь, че завещал нам прадед, тада, мол, и домой возвращайся. Ну, бродил я, бродил. А потом слышу, батяня при смерти. Ну, пришлось бросать пить воду и сменять батяню здеся. И, скажу тебе, теперь не жалею. Енто какая ж лафа — кажный дни хлебать похмельную бормотуху!

— Е-е-еее!

Я под весь этот бессмысленный шум устало сполз на землю и устроился, умостив лысый затылок на камень. В голове стоял туман, в ушах шумело, чудились некие странные звуки, похожие на низкотональное бормотание. Пространство ехидно искривлялось, дразня постояно меняющимся трехмерно-четырехмерным лабиринтом чудес.

— Эй, Хорс, — позвал меня Бодун совсем рядом. Я открыл глаза. Мужик приветливо протягивал бутыль. — Такого никогда не было, чтобы второй глоток не помог. Но третий-то уж точно поможет. Спробуй живительного средства… Ай!.. Ты что?!

— Клиз-з-зьму, — мстительно хрипел я, обрадованно хватая Бодуна за руки и ноги.

— Обалдел?! А-а-а! Помоги-и-ите!!! — орал Бодун, безуспешно пытаясь вырваться.

— У-у-у… Клиз-з-зьму-у-у…

… Я покидал Похмелье, путешествуя через пустыню, изобилующую мертвыми ущелиями и фонтанами. По мере удаления от стойбища Бодуна фонтанов становилось меньше, как и ущелий, земля превращалась в настоящую пустыню. Поначалу меня преследовали отчаянные призывы Бодуна о помощи, потом вопли постепенно стихли вдали. И вот уже несколько часов я шел вперед, надеясь только на то, что иду туда, куда надо. А куда надо? Я не знал. Значит, по пути в любую сторону.

Временами мимо пролетали стаи отчаянно плевавшихся вохепс. Все птицы как одна косились на меня, но не сворачивали, летели по своим делам. И то хорошо, и то хлеб.

Утомившись в конце концов, я решил передохнуть, да и мрачное фиолетовое солнышко способствовало привалу. Жрать нечего, придется отдыхать так. Я улегся на голую утоптанную землю, никогда не знавшую никаких дождей, кроме вохепсиных плевков, положил под голову ладонь и вскоре заснул. Предпоследней мыслью перед погружением в сон было следующее: я же вроде бы и так уже сплю, как же можно спать во сне? Последней мыслью было: видать, можно…

Разбудила назойливая трель телефона. Выпростав руку из-под одеяла, я вытянул ее как мог и провел полукругом, надеясь нащупать аппарат. Ничего не получилось. Я закутался покрепче в кровать, надеясь, что телефону надоест, и он смолкнет. Это тоже не произошло.

В конце концов, я откинул кровать, не открывая глаз поднялся с одеяла, утвердил на мягкой земле ноги, повернулся точно на звонок и шагнул вперед. Шагнул еще и еще, каждый раз проводя рукой впереди, пока наконец не наткнулся на проклятый механизм. Изо всей силы хлопнул по кнопке на его боку, надеясь, что это его уймет. Не получилось… Я открыл наконец глаза и понял, что звон исходит не от телефона, а от будильника, стоящего с другой стороны от одеяла.

В несколько прыжков преодолев расстояние, я достиг будильника, схватил его и поднес к уху.

— Алло, — сказал я.

Молчание.

— Алло…

В будильнике послышалось чье-то тяжелое дыхание.

— Алло, — я вдруг почувствовал неуверенность.

— Алло-алло, — передразнил ехидный голосок. — Алло-хайло. Не в то горло пошло.

— Ой, кто это? — возмутился я.

Опять молчание. Я вдруг вспомнил про хулиганов и поспешно отдернул будильник от головы… Но поздно. Сочный, исходящий мощью странный рык вылетел из аппарата и залез в ухо, наполнив голову невыносимым гулом, звоном и свистом. Я бросил будильник на землю и начал поспешно выковыривать звук из мозгов, забираясь пальцами до самой извилины, — единственной, идущей кругом вокруг макушки, и которой я очень горжусь. Правда, злые языки утверждают, что это след от кепки, которую мне в детстве мама надевала, но я их не слушаю. У многих и половины такой извилины нет.

С трудом добравшись до звука, — далеко залез, стервец, — я наконец вытащил его и принялся вертеть в руках, раздумывая, что бы такое с ним сотворить. Следовало бы проанализировать на фонетический состав, возможно, какой-то смысл уловить получится. Звук, съежившись, ждал на ладони своей участи. Попался, как говорится, теперь не уйти.

Последовав первому порыву, я выделил слово. Получилось «аллах». Что-то знакомое, но и незнакомое в то же время. Однако ощущение было незаконченное, как будто бы я не до конца провел анализ, словно «аллах» — только промежуточный фонетический казус.

Я продолжил всесторонние исследования и спустя полсклянки пришел к решению. Только что это за слово такое, — «эглотаур»? Я повертел его в мыслях, посмаковал, наконец произнес вслух. Звук в руке пукнул и растаял. Все правильно, если произнесенное раз застывает, то второй раз то же самое слово освобождает его от уз плоти. Значит, найден правильный ответ.

Только вот что он значит?

С такими мыслями я направился к одеялу, помогая себе крыльями, чтоб не свалиться от усталости. Как говорили предки: «Ночью и думается лучше, и работается, так не хрен нам, высокорожденным, утром делами заниматься!» Отложим проблему до ночи, а сейчас надобно поспать. Хи-хи…

Я открыл глаза и спервоначалу никак не мог сообразить, сплю еще или уже нет. Пережитые приключения были слишком живыми, чувственными, чтобы списать их на обычные сновидения… Нет, похоже, уже не сплю. Атмосфера другая. Меньше бессмысленности, больше странностей.

Я лежал в пещере на и под толстым слоем одежд и одеял. В углу лежала небольшая вязанка хвороста. Рядом слабо горел куцый костерок, отбрасывая на темные стены смутные тени. В пещере было не настолько темно, чтобы тени приобрели пугающую глубину, но и света сюда попадало мало.

Жуля сидела с другой стороны костра напротив меня и готовила что-то в походном котелке. Я почувствовал страшный голод и шевельнулся. Жуля вскинула глаза, я заметил в них тревогу, которая тут же сменилась радостью.

— Живой! — воскликнула она.

— Пока да, — проворчал я, — но скоро помру. От голода.

— Ой! Сейчас, — Жуля засуетилась, насыпая в котелок каких-то трав. — Скоро будет готово.

— Доброе утро, — сказал я.

— А уже не утро. Полдень. Но все равно спасибо. Тебе тоже, Хорс.

— Полдень? — я удивился и понял, что совсем не знаю, как попал в пещеру. Последнее, что я помнил, было… Было… Ущелье, тропа, падение, река, мороз?.. Костер на берегу, а потом падение во тьму? Черт, сколько же времени прошло? Похоже, я отключился тогда капитально.

— Жуля, долго я… так?

— Четыре дня.

— Сколько?!!

— Четыре дня. Вернее, три, сегодня четвертый.

Я недоверчиво провел рукой по голове. Щетина и в самом деле преодолела трехдневный барьер, перестала быть колкой, так что история казалась вполне правдоподобной.

— А-а, ну тогда ладно, — успокоился я. — Хорошо, что не пять.

— Возьми, — Жуля протянула миску с похлебкой. Мясо… Зайчатинка, что ли? Никогда не понимал гурманов — на вкус то же самое, что и курятина. Впрочем, с моим голодом привередничать не приходится.

В мгновение ока расправившись с порцией, невзирая на горячесть, я решил, что не стоит насиловать желудок. Поблагодарив девушку, поднялся размять косточки. Слабость тут же навалилась, закружилась голова, я чуть не упал, но удержался за стену и начал упорно двигаться к выходу. Жуля наблюдала с тревогой и надеждой. Из пещеры я уже вышел вполне освоившись, довольно крепко держась на ногах.

То, что предстало глазам, никак не напоминало гористую местность, по которой шли давеча. Точнее, горы-то остались на месте, однако все вокруг было покрыто толстым слоем снега. Тающего снега. Повсюду капало, речка весело журчала ледяными водами; я припомнил холодное купание и поморщился.

Солнце стояло прямо над головой, ярко блистая на снегах. На скалы невозможно было смотреть — они сияли не хуже самого светила. Я поднял взор, небо оказалось чистым и бездонным, как весной.

Послышался свист, быстро переросший в вой и непонятный громкий шум, взметнулись клубы мокрого снега, обдав с головы до ног. Утерев рукавом лицо, я проморгался и посмотрел, что случилось. И тут же пожалел об этом.

Прямо передо мной находилась пасть самого жуткого чудовища, которое только можно себе представить. Громадные круглые глаза, не мигая, оценивающе уставились на меня, прикидывая, на сколько глотков хватит худосочного мяса. Клюв открылся, и из него посыпался хриплый клекот. Я в ужасе отступил назад и сразу уперся в стену. Вход в пещеру находился где-то левее, но нырнуть в него я уже не успевал; впрочем, чудище вполне могло последовать за мной. С другой стороны, в пещере было бы реальнее справиться с ним…

И вдруг я понял, что клекот имеет вполне членораздельную структуру и может восприниматься как речь. Более того, припомнив некоторые слова, я сумел разобрать, что вещало чудище.

— А-а, п'осну-улся наконетс! Давно-о, давно-о по'а. А то я тут, понимаешь, каждый ден, почитай, за к'оликами охочус-сь, с-совсем уважение д'узей поте'я-ала. Ну, и когда же вы убе'етес-сь отс-су-уда?

— Не сегодня, Рухх, — сказала Жуля, появляясь сзади. — Хорс только пришел в себя, нам надо еще самое меньшее день. Может быть, завтра.

Чудище мотнуло головой, что-то плюхнулось рядом со входом. Я с усилием отвел глаза от Рухх и посмотрел, что это. Кролики! Однако…

— Ф-фу-у-у, — вздохнуло чудовище. — Если бы не великий Крхаа-Канд'апахтархан, я бы уже сейча-ас выб'осила вас вон-н. Ну ладно-о… Ук'ойтес-сь, в самом дел-ле.

Жуля схватила меня, с разинутым ртом стоящего, за руку и втащила в пещеру. Вновь раздался зверский шум, в котором теперь различались хлопанье крыльев и вой ветра, и чудище улетело.

— М-да-а… — произнес я наконец. И повернулся к Жуле. — Придется тебе рассказать, что тут происходило те несколько дней, когда я… хм… отсутствовал и, похоже, пропустил много интересного. А?

Жуля смутилась и рассказала. Я выслушал. Рассказ оказался коротким, и мне почудилось, что она что-то скрывает. Ну ладно, раз скрывает, значит, так нужно. Я почувствовал усталость; девушка заметила, что я зеваю, и строго отправила спать. Сопротивление не помогло.

— Завтра Рухх выкинет нас отсюда, — сказала она. — А я не хочу тащить тебя на себе по горам. И не смогу.

Поэтому я подчинился.

Позже, вечером, после ужина, мы сидели около костра по разные стороны и беседовали. Пламя горело весело и ярко, — решили в последний вечер не экономить. Тени плясали на стенах, кобылица Жули у дальней стены возмущенно фыркала на столь неосторожное обращение с огнем. Пахтан куда-то исчез; после пробуждения я его еще не видел.

Говорили о разном. О том, о сем. Я вспомнил загадочное слово из сна.

— Жюли, тебе не знакомо такое слово — «аллах»?

Она помотала головой.

— А «эглотаур»?

Девушка как-то так неловко пошевелилась, что я сразу понял — знакомо.

— Эглотаур — это крепость в Райа. Проклятая крепость, вокруг нее на полтысячи шагов никто не живет. Да и в самой крепости тоже. Уже тысячу лет, наверно.

Кажется, я должен был спросить, почему Эглотаур проклят, почему необитаем, да? Но меня заинтересовало совсем другое.

— Так ты была в Райа?

— Я там родилась.

— А как же, — удивился я, — такая прелестная девушка, — Жуля покраснела, — оказалась в такой дали от дома, да еще в такой плохой компании? — Я подумал, что сказал что-то не то, но не стал уточнять, что компания имелась в виду не моя. Жуля и так поняла.

Она начала объяснять, слегка запинаясь; я понял, что рассказ слегка сокращен или отредактирован. Зачем?

— Мой отец… важный чиновник в Райа. У него много богатств. Враги выкрали меня, когда я… была на охоте, и увезли. Не знаю, чего они хотели, выкупа или чего другого. Они связали меня и сунули в рот кляп. — Жуля содрогнулась. — До сих пор чувствую его привкус. Они везли меня куда-то в сторону Пустошей, но в одной деревушке мне удалось… сбежать. Я украла Халу… впрочем, нет, не украла, а вернула, и ускакала на ней.

Ага, значит, кобылицу зовут Хала, и она изначально была собственностью Жули. Или не собственностью? Если она разумна, то может ли быть чьей-то? А вообще, есть в этом мире рабство?

— Я не знала дороги, — продолжала рассказ девушка, — и на перекрестке свернула налево. А вернуться с выбранного пути очень трудно, ты это знаешь.

— Невозможно, — уточнил я.

— Нет, не невозможно, всего лишь очень трудно. Но эту трудность как раз почти невозможно преодолеть. Так вот, я свернула в Лес Судеб, и поняла это слишком поздно. Я заночевала на ветке дуба, а утром попала к разбойникам. И если бы не ты, Хорс… — Жуля благодарно посмотрела на меня и зарделась.

— Ну… В общем… — Мне стало неловко, ведь Хром Твоер почти силой заставил взять ее с собой. Впрочем, было и некоторое оправдание — я ведь не знал, что она хорошая. С другой стороны, это как раз не оправдывает. «Любите вы нас хорошенькими, так полюбите и плохими.» Но ладно.

Желая смягчить вину перед собой и Жулей, я встал, подошел к ней, взял ее ручку и нежно поцеловал.

— Я восхищаюсь. Я очень благодарен вам, сударыня, за то, что вы спасли мне жизнь, и надеюсь когда-нибудь вернуть долг.

Это оказалось сказано несколько напыщено, и я испугался, что из-за секундной придури доверчивые отношения рухнут. Но — обошлось. Жуля расцвела улыбкой и снова покраснела.

Вернувшись на место, я поинтересовался как бы невзначай:

— А кстати, сколько тебе лет?

— Восемнадцать, — не смущаясь ответила девушка. Похоже, здесь такой вопрос не считается бестактным. Или Жуля его таковым не считает. — И я еще девственница.

От такой откровенности я слегка обалдел. Не обращать, что ли, внимания?

— А мне… — А действительно, сколько мне лет? Я этого не помнил, ведь даже имя себе выдумал. Почему бы не выдумать и возраст? Кому какая, в конце концов, разница? — Двадцать пять. — Так наиболее правдоподобно. Вроде бы, подходит и к моему внешнему виду, увиденному в воде вулканической речки во время купания.

Так и говорили…

Когда совсем стемнело, я вышел на воздух поглядеть на звезды. Отсюда они должны быть видны особенно отчетливо, тем более после снегопада, очистившего атмосферу от пыли.

Луны не было. Но звезд на небе высыпало столько, что пронзительного их света вполне хватало. Они образовывали сложные насыщенные узоры, которым запросто можно было сопоставить великое множество геральдических фигур.

— Говорят, — тихо произнесла Жуля, появившись рядом, — души умерших героев возносятся на небеса и занимают места среди звезд, чтобы наблюдать за покинутым ими миром и направлять деяния живых. Поэтому их так много, ведь с тех пор, как на землю ступила нога первого эльфа, прошло столько времени.

Я молчал, завороженный рассказом и плавно текущим мягким голосом. Жуля, если хотела, могла зачаровать кого угодно.

— Иногда некоторые герои хотели вернуться, и им дозволялось вновь родиться на земле. Если же кто-то пытался сойти вниз в таком обличьи, то его изгоняли навек из звездного сообщества. Такие могли стать богами, могли стать изгоями. Со временем их места могут поменяться, и последние становятся первыми, сбрасывая прежних кумиров. Но во все времена не известно достоверно, кто же все-таки находится наверху, а кто — внизу. Быть может, все благополучие лишь кажущееся, и на самом деле последний бродяга является королем, а император роется в отбросах…

Я взглянул на девушку, удивленный философскими мудрствованиями. Она смотрела вверх, по щеке стекала слеза. Жуля увидела, что я заметил это, смутилась и быстро вернулась в пещеру.

Постояв еще немного и поразмышляв над происшедшим, я, чувствуя себя как-то совсем не так, тоже покинул свежий воздух. Пора было снова засыпать.

Жуля уже улеглась и отвернулась к стене, укрывшись одеялом. Видимо, спала. Я добавил немного хвороста, устроив таким образом, чтобы горел подольше, и забрался в постель. Что-то в душе было не на месте. Я начал разбираться в чувствах, но какое-то странное нечто не позволяло, скрывая важную деталь, без которой головоломка не складывалась.

Девушка яростно заворочалась в своей стороне, пытаясь, видимо, найти удобное положение. Я закрыл глаза и молча вслушивался в шуршание, а затем — в тихий шум реки, доносившийся до сюда как еле слышный шелест.

Кто-то тронул меня за руку.

— Хорс, ты не спишь?

Жуля, закутавшись в одеяло, присела рядом и смотрела на меня.

— Я… Мне холодно… Одной, — прошептала девушка, смущаясь, но не отвела взора.

Глаза у нее оказались такого глубокого черного цвета, что я едва не утонул. Тут же вспомнил, что совсем недавно они были голубыми, резкая смена показалась необычной. Но… Разве это важно?

Я сел и прикоснулся к ее щеке. Жуля тут же склонила голову, сжав ладонь между щекой и плечом. Я взял руку девушки и поцеловал, как совсем недавно, но гораздо более нежно. Что-то такое происходило… фундаментальное, очень важное, от чего зависело многое. Словно сотрясались сами основы мироздания. Почему мне так казалось? Не знаю…

Жуля подалась вперед и коснулась губами щеки. Я тут же чуть повернул голову и встретил ее уста своими. Вот к чему все шло!

Я обнял девушку и прижал к себе. И тут же последний кусочек головоломки встал на место. Нет, конечно, проблемы, которые привели меня сюда, еще далеко не решены, однако какие-то достижения все же есть, хотя и незапланированные… Боги, какой сухой язык, — вздохнул я. Об этом следует говорить благоговейно — или не говорить вообще.

Я разобрался в том, что беспокоило меня последние дни. Понял, какое чувство заставляло искать общества Жули, слышать ее голос, ощущать прикосновения — пусть мимолетные, но все же… Даже если я всего этого не осознавал, что-то медленно рождалось во мне, развивалось и грозило сейчас выплеснуться наружу.

Боясь не сдержаться, я остановил свои жадные руки и просто обнял девушку. Не сбрасывая одеяла, она забралась под покровы, улеглась и прижалась ко мне спиной. Я осторожно обнял ее за талию, не позволяя себе хватать где-то еще. Потом девушка развернулась лицом и уткнулась мне в шею. Я зарылся в ее волосы, с наслаждением вдыхая пьянящий аромат.

Наш мир создан сложно. Применительно к определенной теме, можно рассуждать, что о вещах деликатных говорят по-разному, от полного умолчания до самых откровенных речей. И все же я считаю, что здесь может, должно быть лишь три варианта. Благоговейно, либо похабно, либо никак. Равнодушный, сухой рассказ о таинствах любви опошляет ее куда сильнее, чем самый похабный, с многозначительными подковырками, подмигиваниями и откровенными ухмылками. Благоговейность же воздает должное всему тому возвышенному, что было сказано за время существования цивилизации. Молчание… А что — молчание? Что может быть красноречивее и мудрее него?

Жуля прикоснулась губами к моей шее. Едва-едва, почти незаметно — столь невесомым был поцелуй. И все же… Теперь я понял, что влюбился, ибо готов был все отдать за еще одно такое проявление нежности.

Рука моя гладила Жулю по голове. Девушка шумно дышала; впрочем, я тоже. Жулю пробила нервная дрожь, я постарался успокоить ее. Получилось. Вскоре девушка задышала спокойнее и глубже.

— Жюли.

— А?

— Мне кажется… что… я люблю тебя…

Послышалось какое-то шевеление, тонкая прохладная ладонь выскользнула из-под одеяла, легла мне на грудь, скользнула к руке. Жуля оперлась о меня и приподнялась, заглянула в лицо.

— Скажи это еще раз, — попросила она.

— Я люблю тебя, — прошептал я, и обнял ее, привлек к себе, закрывая губы горячим поцелуем. — Жюли. Жуля…

Что мне реальность, что вымысел, если я люблю и — о боги! — любим? Никто не выбирает судьбу, но если бы предоставили выбор — восстановить разум или остаться здесь, в сотворенном больным мозгом мире, я бы выбрал последнее. Всему причиной она…

— Я люблю тебя, — шептал я снова и снова, ласково и трепетно прикасаясь к ее коже, гладя живот, спину и руки, целуя в шею, лоб, глаза, губы. С безмолвного обоюдного согласия мы освободились от стесняющего движения, сковывающего свободу, разделяющего нас одеяла. Жуля опять дрожала отчего-то; я обнял ее и успокоил поцелуями.

— Ах, Хорс…

Мы начали приобщаться к новому для нас миру…

Тонкие намеки и ускользающие взгляды, которыми Жуля награждала меня последние дни и которыми бессознательно не пренебрегал и я, обрели наконец смысл. Мы вспомнили в эти мгновения те мимолетные прикосновения, которые каждого по-своему повергали в дрожь и трепет. Любовь рождалась по-разному. Жуля зажглась, как свеча, почти сразу поняла, кому предназначена. Я же постепенно привыкал к девушке, примирялся со странными выходками и словами, которым сейчас нашлось абсолютное объяснение.

Нежность разгорелась во мне вместе со страстью, странным образом переплетясь с ней и породив причудливую комбинацию чувств, заставляющих все внутри замирать от томительного ожидания. Оторвавшись от бархатной кожи девушки, я взглянул ей в лицо и увидел закушенные губы, глаза, которые в этот момент казались чернее самой черной тьмы, разрумянившиеся щеки, пылающие не то от смущения, не то от восторга, не то от испуга, а скорее — от всего сразу… Я понял, что она ощущает то же, что и я, и решил не тянуть более…

Как сказал когда-то поэт,

Если бы мог —

Я достал бы тебе звезду с небес.

Если бы мог —

Подарил бы тебе бескрайний лес.

Если бы мог —

Построил бы в нем дворец —

Для наших с тобою сердец.

Но где же ты? Кто ты? Не вижу тебя…

Я странствую в грезах, надеждой любя,

Живу в ожиданьи, мечтами соря,

Себя за хмельные минуты коря.

В грезах года —

Влюбленный в шальную мечту,

Всюду, всегда —

Память о будущем чту.

И никогда

Тебя за миф не сочту,

Представляя твою красоту.

В мороз и зной —

Всегда с тобой.

В глуши лесной,

В глуби речной,

В стране морской,

В немой покой,

В жестокий бой —

Я раб бессменный твой.

Но где же ты? Кто ты? Я знаю тебя,

Но странствую в грезах, надеждой любя.

Живу в ожиданьи, мечтами соря,

Себя за пустые минуты коря.

Вечно ищу

Небесный земной идеал.

Рыщу, свищу —

Полмира уже обыскал.

И — отыщу,

Хотя бы и путь преграждал

Тот, что любви все тревоги познал,

Тот, что в немилость Создателя впал…

И коль не буду хладный труп,

Тебя обретши, подойду

И две руки твои в свои возьму я.

А лишь коснусь губами губ —

И в смерче сгину, пропаду

В неистовом любовном поцелуе…

Глава 11. Человек гор

Еще водится в том краю множество грифов, больше, чем в других местах; одни говорят, что у них перед туловища орлиный, а зад львиный, и это верно, они и впрямь так устроены; однако туловище грифа больше восьми львов, вместе взятых, и он сильнее сотни орлов. Гриф, разумеется, может поднять и унести в свое гнездо лошадь с всадником или пару волов, когда их в одной упряжи выводят в поле, так как когти на его лапах огромные, с туловище вола, из когтей этих изготовляют чаши для питья, а из его ребер — луки…

Джон Мандевиль. «Путешествия»

Проснувшись наутро, я некоторое время рассеянно гладил Жулю по голове, осмысливая случившееся. Потом заметил, что девушка смотрит на меня, и в ее взгляде застыло тревожное ожидание: что будет, не решит ли Хорс, что прошедшая ночь — лишь минутная прихоть, секундное развлечение? Я улыбнулся Жуле, обнял ее и поцеловал. Тревога и неопределенность сразу исчезли из карих глаз возлюбленной… Карих?! Они же черными были! Ладно, оставим это…

Время шло незаметно. Усталость не приходила, мы снова набирались сил, обмениваясь ими друг с другом и отдавая обратно. Даже есть не хотелось. Хала возмущенно пофыркивала в своем углу, обделенная вниманием Пахтана, но нам до нее не было особенного дела.

Однако утро заканчивалось. Приближался полдень. Скоро прилетит Рухх, и нужно будет выметаться прочь.

Я первый выбрался из пещеры и ахнул. От вчерашнего белого великолепия не осталось и следа! Снег не сошел, нет, по крайней мере не весь, но оставшийся покрылся грязными пятнами, темными разводами. Я зачерпнул пригоршню из ближайшего сугроба, и на руке осталось черное пятно. Это оказалась сажа. Откуда здесь сажа?

Жуля все поняла сразу.

— Вулкан просыпается, — сказала она.

— Вулкан? Ах да, — я вспомнил курившуюся вершину, которую мы миновали недавно. Как некстати.

— Это вулкан Мурфи, — пояснила Жуля. — Он самый непредсказуемый из вулканов. Может поплевать немного огнем и надолго замолкнуть. А может внезапно залить все вокруг лавой. Ученый Аблох Мурфи когда-то давно исследовал его особенности и пришел к выводу, что от вулкана можно ждать только неприятностей. В том смысле, что его наиболее опасные судороги происходят в самое неподходящее время. Потому вулкан и назвали именем ученого. Мурфи сам был непредсказуемым.

Жуля огляделась.

— Наверное, ночью был выброс. Мы просто не слышали, хотя… — девушка засмеялась, — такое трудно не услышать. Говорят, содрогается вся земля, но…

— Мы сами содрогались, — подсказал я.

— Вот именно, — подтвердила Жуля. Я обалдел — она даже не порозовела. Неужто излечилась?

— Ты уже не смущаешься по каждому поводу?

— Почему же? Смущаюсь, и еще больше прежнего.

— Но сейчас…

— Почему я должна стесняться или стыдиться тебя?

Я обнял Жулю. В это время послышался знакомый нарастающий вой, шум и грохот, с небес спустилась Рухх, раскидав ветром снег. Некоторое время в воздухе носилась черная пыль.

— Кха-кха-кха, — закашлялось чудовище, спустившись на землю. — И какого демона Коза начала плеваться?

— Кых-кых, — согласно отозвались мы.

— Коза — это другое название вулкана, — объяснила Жуля мне в шею. — Более древнее.

Монстр уставился на нас.

— Ага, значить, вы уже готовы уби'а-аться? П'ек'а-асно, п'ек'а-ас-сно. Щас вернус-сь.

Птица улетела, вновь обдав нас облаком пепла и сажи. Мы переглянулись.

— Она что-то говорила о своем друге, — вспомнила девушка. — Может, полетела за ним. Рухх, конечно, большая, но мы-то тоже не самые маленькие.

Меня же интересовал другой факт. Почему чудовище говорило и вело себя как пьяное? Что может так подействовать на подобное создание?

Наскоро собравшись, скормили Хале остатки овса, чуть ли не силой толкая еду ей в глотку. Кобылица отощала, на боках выступили ребра, однако однообразная пища так, видимо, опротивела, что даже голодная смерть не казалась уже чем-то страшным.

Сами мы кушать не стали по двум причинам. Во-первых, не хотелось. Во-вторых, нечего…

Раздался вой, вдвое мощнее обычного, в пещеру ворвался и заметался безумный вихрь, где-то в углу образовался и тут же рухнул небольшой смерчик. Прилетела Рухх. И похоже, Жуля догадалась верно — прилетела не одна.

Собравшись с духом, я выбрался на свет. Вернее, туда где был когда-то свет — сейчас солнце закрывали громадные крылья самца Рухх. Я невольно зажмурился: одна Рухх — это уже много, а уж семейная пара… Лучше бы такого никогда не видеть.

— Гхаа! — прогремело в вышине. — Енти, шо ли?

— Агась.

— Ну так шо, не могла, шо ли, сама справитс-са-а? Обязательно, пнимаешь, ташшыть с собой. Твари, мол, тяжжо-олые, громо-оз-здкие. Как же! Вижу!

Жуткая голова в мгновение ока оказалась передо мной, клюв раскрылся и дохнул перегаром.

— Такхой заморыш, блин, и не уташшышь? Да я у детствэ их пачками носил, да ишшо на молодого бычка хватало.

Рухх подвинула свою башку с другой стороны и зашептала мне на ухо, выдыхая тонкий аромат старого вина:

— Не об'ащ-щай внима-ания, он всегда такой. Щас побалагу'ит и успокоится. Так, выпенд'иваетса-а.

Я с ужасом и изумлением наблюдал за выпендривающимся чудовищем, чувствуя себя не на месте. Нет, определенно, мне сейчас надо находиться не здесь, а где-нибудь в тихом уютном кабачке, распивая с Лемом самогонку и слушая истории про всяких там уникальных животных. Почему я не там?

— Ну ладыть, — хищник снова уставился на меня. — Такх и быть, помогу. Что у нас тут есть у целам? Два заморыша да четвероног? Ну, четверонога — на жратву щас, заморышей — на хранение, схаваем потом… Шучу, шучу. Я беру четверонога, ты — все остальное.

Распределив таким образом роли, самец хлопнул крыльями, нас с Жулей порывом ветра отбросило шагов на пять и снова вываляло в пепле, схватил кобылицу и с натугой взлетел. Рухх тоже поднялась и угрожающе нависла над сверху. Я едва успел схватить облепленные сажей сумки с поклажей, когда жуткая когтистая лапа вцепилась в грудь и потянула куда-то вверх. Повертев головой, я увидел, что Жуля с вытаращенными глазами находится рядом, свисает из другой лапы. Наверно, мои гляделки были не менее выпуклыми, чем у девушки.

— Если б не великий Крхаа-Канд'а-апахтархан, ни за что не согласилась бы на такое униж-же-ение, — проорала Рухх, повернув к нам голову. Мне заложило уши. Птица, похоже, считала нас глухими, а может, это просто такой эффект из-за движения. Хотя Рухх летели не слишком быстро, ветер в ушах свистел, а с боков обдавало мощными вихрями.

— А где он сам? — крикнул я, немного придя в себя.

— Чаво?

— Где он?

— Кто где?

— Пахтан!

— Какой пахан?

— Да не пахан, а Пахтан. Ну, Краа-Кандрапахтархан, то есть.

— А, вон че. Дык не зна-аю вить. Ушел куды-то, а куды — не сказал-л. Повелел вас доставить, и усе. Дела, вида-ать.

— Дела?

— Ну! Мало ли какие дела у него могуть быть. Ничо-о, ес-сли вы ему нужны, вернетса-а.

— Ну спасибо, — обиделся я. Но птица не поняла интонацию.

— Да н-не за шта-а!

— Все равно благодарю!

— Да н-ну шта-а ты!

— Ну как так можно!

— Иди отседа! — огрызнулась птица, и я замолк, сообразив, что в любое мгновение могу полететь не вперед, а вниз. Это было бы очень обидно.

С высоты открывался изумительный вид. Влево и вправо, насколько хватало взора, тянулись горы. Впереди через какое-то расстояние, и немаленькое, начинался просвет между вершинами, сквозь который на невообразимой глубине в потрясающей дали просвечивали ровные полоски полей. Сзади… Я извернулся как мог и вгляделся. За примерно таким же расстоянием, занятым горами, темнел массив леса, за которым был снова лес, лес и лес. Видимо, отблеск на окнах замка Кахту в тот раз только показался. Ибо даже с такой высоты дальше леса была только туманная дымка, скрывающая все вплоть до горизонта.

Я восхитился тому, сколько преодолел за всего-то несколько дней пути. В этом мире, не избалованном механическими средствами передвижения, продолжительность путешествия напрямую зависит от его длины, и потому время имеет свойство течь медлительно, неторопливо. За исключением, разумеется, важных событий, или когда происходят разительные перемены. А так — люди никуда не спешат. Ведь чтобы добраться из одного конца страны в другой, требуется порою месяц, а то и больше. Не всякий гонец выполнит рабочий долг с готовностью, некоторые предпочтут отсидеться положенный срок в тихом — или громком, у кого какие пристрастия — кабачке за кружечкой чего горячительного, ведя мудреные споры о политике, а потом явиться за честно заработанными деньгами. Благо, не всякое сообщение требует подтверждения от получателя. Таким образом, во многих городах узнавали о смерти старого короля и воцарении нового ладно если через десять годов после коронации. А ведь могли вообще узнать только к коронации следующего, когда добросовестный гонец все-таки приносил в захолустье известия государственной важности.

И вот, летел я в когтях громадной птахи и восхищался своей скорости, когда Рухх повернула голову и сообщила:

— Сажаемся.

И камнем рухнула вниз. Ветер взвыл в ушах, преображаясь в некий заунывный мотив восточной мелодии, замысловато смешанный с дикими южными свистоплясками. Кровь закипела, не выдерживая резкой смены давления, голова затрещала, но внезапно пытке пришел конец.

— Усе, — сказал самец и дохнул перегаром, глядя на меня. Я готов был поклясться, что клюв изобразил нечто вроде ухмылки. — Прылетели. Дальше ходу нету. Слязайте, неча тут рассиживаться.

«Слязать» было затруднительно — мы нигде и не сидели. Рухх просто разжали когти, и жесткие камни приветливо встретили нас увесистыми тумаками. Рухх сказала, тоскливо глядя поверх нас куда-то вдаль, в низины:

— Здесь г'аница наших владе-ений. Мы чтим чужие обычаи и не з-залезаем не на свою те'ито-о'ию. Поэтому дальше вам п'идетса-а идти с-самим.

Что же, я не против. Ножками тоже подвигать полезно.

— Огурчика соленого не найдеца? — спросил с надеждой самец. Я содрогнулся. Это ж какой величины ему огурчик нужен?

Жуля развела руками.

— Даже самого маленького нет. Нас бы кто угостил.

— Жа-а-алко. Ну что ж… Жалко у дракош-шки в попке. Бум-м лечица так. Иду я как-то по Кму, — задушевно поведал Рухх, — бухой, аж сил нету. Башка гудить, в роте мыши хозяйничають, в обчем, полный кайф. И вдруг навстречу мужик на драконе. Оба тоже — бухие, аж сил нету. Попробуй, гыт, окурец… тьфу, огурец соленый погрызи. Будет, мол, лехче. Ну, я погрыз. Вмиг чуть не окочурился, та'к он на меня подействовал, зато потом и вправду полегчало. Ну ладно, покамест. Можжа, ишшо встретнемся.

— До свидания, — кивнула Рухх.

Мы тоже сердечно попрощались с транспортом. Еще раз встретиться с этими зубастыми аэропланами? Ну уж нет, увольте! Кстати, что за «мужик на драконе»? Причем, бухие? Уж не Лем ли с Серотом? Весьма похоже.

Уточнить я не успел. Повалив всех на камни, гигантская парочка улетела. Заглянув за скалу, к которой меня прибило шквалом, я перевел дух. Если б не каменюга, быть мне на полпути к земле в продолжении полета с неба… Жуля рядом отплевывалась — сухая земля попала ей в рот. Кобылица болтала ногами в воздухе, пытаясь подняться. Она упала спиной в такую неудобную выемку, что без посторонней помощи выбраться не удавалось. Мы вдвоем с Жулей едва сумели вытащить ее оттуда.

И тут появился Пахтан. Я даже плюнул с досады. Мы, понимаешь, надрывались, тянули Халу, спасали ее от безвременной кончины от полной неподвижности в лежачем положении, а только лишь сделали дело — и пришел тот, кто вполне мог бы изобразить то же самое без особых потуг.

Конь подошел ко мне и ткнулся мордой в щеку. Все раздражение как рукой сняло.

— Нет, ты и вправду демон, — пробормотал я, гладя умного коняшку по носу. Жуля с восторгом глазела на эту трогательную сцену. Потом полезла под другую руку, обниматься и целоваться. К чему я особо готов не был, но оказался совсем не против. Даже наоборот.

Дальнейшая дорога оказалась легче. За пределами владений Рухх ущелья помельчали, стали попадаться реже; мы все чаще двигались по довольно ровным местам, как правило спускаясь вниз своеобразными гигантскими ступенями, время от времени пересекавшими путь. Скалы тоже стали мельче, ровней. Если бы не холод, пробирающийся под одежду вместе с потоками постоянного изматывающего ветра и цепко хватающийся за кожу, все было бы вообще прекрасно. Впрочем, по мере спуска постепенно теплело, как и говорил Ровуд. Вскоре лед пропал, и мы перестали опасаться вновь поскользнуться и полететь вниз головой и вверх тормашками куда-то в непонятные дали.

По пути собирали попадающиеся изредка сухие кустарники, высохшие травки и во все глаза высматривали мелкую дичь. Но то ли здесь никто никогда вообще не жил, то ли прошедшие морозы прогнали живность, то ли все еще издали замечали нас, обладающих громадными голодными глазами, и спешили скрыться, — в общем, никого поймать мы не смогли. Что ж, придется насыщаться пищей духовной и обедать воздухом. Тоже хлеб…

И все же, холод хотя и отступал, но медленно. Когда мы устроили привал, температура была такой, что дыхание сопровождалось большими клубами пара. Я разжег костер из собранного хвороста, и мы принялись греться. Я почему-то подозревал, что Жуле это не особо требуется, и она греется за компанию. По правде, я подозревал даже, что и в ту памятную ночь ей холодно не было. Если только говорить образно… В принципе, ведь так и случилось: «Холодно одной…»

Впрочем, все это лишь подозрения, к тому же ничем не обоснованные. Жуля сидела рядом со мной, прижавшись боком к боку, и грела руки. Я обнял ее, и мы устроились поудобнее, ни о чем не разговаривая и наслаждаясь обществом друг друга. К чему слова? Молчание — оно и мудрее всего, и красноречивее, разве не так?

Стемнело. Звезды вновь высыпали на небо, яркие и холодно-равнодушные, почти не мерцающие на этой высоте. У самого горизонта обозначилась тончайшая полоска — зародившийся месяц. Новолуние кончилось.

Странный шум привлек мое внимание. Ритмичный и глухой, он доносился из недр земли, наполняя едва слышным гулом атмосферу. Находящийся на пределе слышимости, он тем не менее оказался весьма коварным: кости с готовностью отозвались несильной, но неприятной ноющей болью.

— Это вулкан, — сказала Жуля и прижалась ко мне еще теснее. — Он почти проснулся.

Сквозь гул донесся еще один неясный рокот. Он становился все громче, и наконец я разобрал, что это такое. Неторопливое цоканье копыт по камням. Кто-то приближался, причем разумный, ибо цоканье было не дикой лошади, а подкованной.

Жуля торопливо отодвинулась, и я понял ее. Лучше пока не афишировать отношения. Кто знает, что скажет ее отец, когда узнает, что дочь спуталась с каким-то проходимцем, пусть даже тот и получил признание среди самых разных кругов обывателей — разбойников, поэтов, тбпистов, фрагов, птиц-чудовищ, да и мало ли еще кого, — сейчас всех не упомнишь.

Из-за скалы появился человек, ведущий в поводу низкорослого мохноногого конька. Такие развивают невысокую скорость и на близких расстояниях уступают породистым коням. Однако они необычайно выносливы, неприхотливы, с легкостью могут пройти там, где обычная лошадь просто сдохнет от усталости, а потому незаменимы в горах и степях.

Человек был чуть ниже среднего роста, кругленький, с наметившейся лысинкой, аккуратными усами и добротной трехдневной щетиной на довольно значительной площади лица — и подбородок, и щеки были заняты ею. Я невзначай провел по голове, проверяя собственную поросль и с удовлетворением отметил, что скоро шевелюра восстановится… Человек чем-то напоминал кота, то ли видом, то ли походкой — мягкой, плавной и изящной, то ли хитрым взглядом, то ли всем сразу. От него просто веяло спокойствием уверенного в себе кота. Одет был незнакомец в хорошо продубленные куртку и штаны, по виду которых можно было сказать, что это продукт достаточно высокоразвитой цивилизации. Хорошо. Вряд ли здесь ко двору пришелся бы неотесанный варвар.

Он подошел к костру и остановился.

— О! Здравствуйте. Добрый вечер вам, путники, — сказал он. — Могу ли я составить вам компанию?

— Добрый вечер, — ответил я. Жуля приветливо кивнула. — Конечно, прошу к столу. Стола как такового, конечно, нет, но мы себе его представим.

— Угу, — человек кивнул, расседлал конька, сложил поклажу на камень рядышком. Открыл какую-то торбу, вытащил из нее овес и дал животному. Потом угостил Халу, оживленно захрустевшую свежим кормом. — Я позволю себе это в качестве небольшого подарка, — сказал он, доставая из торбы флягу и бумажные свертки. Еще один явный признак цивилизации — бумага.

В свертках оказалось сушеное мясо, во фляге — прекрасная родниковая вода. Внезапно появился жуткий голод, хотя минут пять назад о еде даже думать не хотелось. Мы с Жулей набросились на мясо, стараясь не слишком показывать своей невоспитанности.

— Простите за то, что поедаем ваши продукты, — сказал я между делом. — Мы долгое время были в горах, и наши запасы совсем кончились.

— О! В горах? — человек расширил глаза, показывая удивление. — Последние несколько дней там было весьма неспокойно.

— Я болел. Жюли ухаживала за мной. Нам повезло переждать непогоду в пещере, а то не выбрались бы оттуда.

— В пещере? И Великие Птицы вас не тронули?

— Повезло, — пожал я плечами и толкнул девушку, чтобы не проговорилась. Не хотелось, чтобы мне снова начали поклоняться. Раз уж эти птицы — великие, то только демоны знают, кем объявят меня. — Мое имя Хорс, эту прекрасную девушку зовут Жюли, — я вспомнил о приличиях.

— Алкс Франфариар, — склонил голову гость. — Вы двигаетесь в Кму или в Габдуй?

— Кму?

— О, это местное название Куимияа. Ну, знаете, город эльфов.

— Я понял. Нет, мы идем в Райа.

— О! Это очень хорошо. Райа — прекрасный город, величайший из городов. Я обязательно когда-нибудь тоже побываю там. А вы были в нем раньше?

— Жюли родилась в Райа, — ответил я. — А я как раз иду, чтобы потом говорить: вот, мол, побывал как-то в столице. Многие спрашивают, прям и не знаю, что ответить.

— О! Это тоже хороший повод. Что же… Я также отчасти путешествую, дабы отвечать насмешникам, что Франы не домоседы, что они бывают в далеких краях. Вот сейчас пойду в Кму, потом поброжу по Волчьему Лесу, посмотрю на чудеса, о которых нам купцы рассказывали. Врали, наверное. Вот и проверю.

— А где вы живете? — спросила Жуля.

— О, мой дом совсем недалеко отсюда. Дней двадцать пути по горам. Там есть широкое плато, на котором живут несколько больших семей. Среди них и моя — Фариар. А общее название семей — Франы, что значит «Высоколетящие». Мое племя — птицепоклонники.

— Это как? — заинтересовался я.

— Мы поклоняемся птицам.

— Это-то я понял. Каким образом? — В самом деле, какой способ поклонения поклоняться чудовищным птицам можно избрать? Ведь они же именно им поклоняются. Или нет?

— О, самым непосредственным. Едим их.

— …?!

— Разве можно сильнее приблизить себя к предмету поклонения, кроме как стать частью его?

— Но ведь тут скорее они становятся частью вас, а не наоборот. А потом… Рухх слишком велики.

— Рухх? Но мы поедаем не Рухх, разве ж можно?! Их слишком мало! Нас вполне устраивает мелочь типа горных орлов, соколов, ястребов и прочих, кого смогут поймать наши охотники. А разница, кто становится частью кого, несущественна. Главное — мы вместе, и всс тут. У нас те, кто может съесть зараз больше всех птиц, считается особо отмеченным богами. Имя моего рода Фариар, что значит Многоптицевой, а еще Пятидесятигалковый. Батюшка батюшки батюшки дедушки моего батюшки, великий Фомм, на празднике Священного Дятла поглотил без роздыху 40 сорок, и в награду ему пожаловали сие знаменитое ныне имя.

— Почему ж тогда Пятидесятигалковый? — не понял я.

— О, у нас не принято явным образом сообщать о достижениях, поэтому имена неким образом скрываются в схожих сочетаниях слов.

— А-а…

Мы доели остатки припасов.

— Простите еще раз, — извиняющимся тонос произнес я. — Если вы идете в Куимияа, присоединяйтесь к нам. Дойдем вместе. А в городе я возмещу вам убыток.

— О нет! Что вы! В смысле… Разумеется, я составлю вам компанию, но вот насчет возмещения убытков — не пытайтесь более мне такое предлагать. Если только вы созовете большой обед в «Четырех Волках» и пригласите меня, только тогда я, быть может, прощу вам вашу оплошность.

Я слегка оторопел.

— Какую оплошность?

— Горцев нельзя обижать обвинением в скупости, — объяснила Жуля. — Порой за такие слова обидчик платит смертью.

— Но я же ничего такого…

— О, именно поэтому я вас и не убил, — спокойно отозвался Алкс. — Предположил, что вы просто не знали, хотя жить в Тратри, и не знать обычаи здешних племен — как-то, извините меня, непростительно.

— Я не живу в Тратри, — сказал я. — Я вообще не знаю, где живу. Вся моя рабочая память действует только на полторы недели в прошлое. Больше ничего не помню.

— О, ну тогда понятно, — невозмутимо прокомментировал этот потрясающий человек. — Такое характерно для некоторых случаев юродства либо богоизбранности. Давайте спать, однако. Звезды, — Алкс воздел руку в драматическом жесте, — повелевают отдыхать. Пожалуй, я постерегу первым.

— Нет надобности, — возразил я. — Можем спать все одновременно, мой конь предупредит нас, если что. Пахтан очень умен, временами я подозреваю, что он демон…

— Ваш конь? Но это же кобыла…

— Пахтан гуляет по горам. У него какие-то дела с Рухх, — соврал я. — Должен появиться с минуты на минуту.

— О, ну что ж… Признаться, весьма интересно было бы увидеть коня, имеющего некие загадочные отношения с Великими Птицами. Итак, приятных сновидений.

Алкс неспешно улегся на свои меха, завернулся в меха же и мгновенно засопел весьма сонным образом. Я уставился на звезды, пытаясь уловить в их хаотичном блеске повеление отдыхать. Что он там сказал? Юродивость либо богоизбранность? Какая уж там богоизбранность! Скорее, юродивость…

Глухой гул на минуту наполнил пространство, потом смолк. На мгновение заломило в костях. Алкс заворочался, покряхтел и снова засопел. Жуля коснулась моей руки.

— Он пойдет с нами?

— Да, любимая. Похоже, горец неплохо знает эти места, и может помочь нам без эксцессов спуститься до подножия.

— Ладно. Но мы еще останемся наедине?

— Конечно! Еще не Райа.

— Но после Куимияа начинаются села и города, там одиночество не в цене. А я… Я люблю тебя, Хорсик.

— Хм, Хорсик, надо же… Я тоже тебя люблю.

Я притянул девушку к себе и нежно поцеловал. Потом мы улеглись на вполне целомудренном расстоянии и приготовились ко сну.

— Хорсик…

— Да?

Жуля потянула в мою сторону руку. Я осторожно взял ее и ласково сжал.

— Видишь вон то яркое созвездие?

На востоке семь звездочек образовывали две почти параллельные ломаные линии, если соединить их прямыми.

— Поэты давно придумали ему название — созвездие Влюбленных. Думаю, что сейчас оно светит для нас.

Я промолчал и только еще нежнее сжал ее ладонь. К чему слова?

Наутро чье-то насмешливое фырканье разбудило меня. Мягкие губы шлепнули по отросшей щетине на голове.

— Что за черт! — я отпер глаза. Пахтан с расстояния десять сантиметров уставился на меня. — Где ты был? — Снова фырканье: мол, какое тебе дело?

Я глянул на небо. Солнце только встало, на западе еще можно было углядеть серпик луны, если присмотреться. На камнях осел иней, в воздухе стоял холодный туман.

Зашевелился Алкс и тут же поднялся.

— О, уже утро! Здорово. Люблю наблюдать за восходом.

— Угу, а я — за полднем. Во время восхода обычно я только засыпаю.

— Ничего, у каждого свои привычки, свои причуды. Разве плохо?

— Да нет, хорошо…

Жуля спала, свернувшись калачиком и повернувшись ко мне. На лице играла блаженная улыбка. Я не стал ее будить — к чему прерывать хороший сон.

Алкс подбросил на кострище хворосту, покопался немного, раздул из углей пламя.

— Если горец не умеет делать костер, он не умеет делать ничего, — прокомментировал я. — Так?

— Не совсем. Если горец не умеет делать костер, он лежит в сырой земле.

Я заткнулся. Алкс продолжал хозяйничать. Наконец, до меня дошло, что нечего разлеживаться тут. Скоро в путь.

Запасливый Алкс достал из кучи своих вещей бурдюк, какой-то предмет и отошел в сторонку. Я наполнил котелок водой и поставил греться, с интересом наблюдая за горцем. Он, оказывается, брился. Я пощупал подбородок и решил, что пока рано следовать хорошему, в общем-то, примеру. Без щетины, даже такой куцей, как у меня, будет много холоднее в пути. Другое дело в городе — там могут принять за разбойника или проходимца. Ну, до Куимияа, пожалуй, побреюсь. В крайнем случае попрошу бритву у Алкса.

Алкс закончил процедуру и вернулся к стоянке. Я с удивлением вытаращился на щетинистую физиономию.

— Ты же, вроде, брился, — как-то незаметно мы перешли на «ты».

— Я? Конечно.

— А как же… — Я провел по подбородку.

— О! Ну да, ты ведь не знаком с нашими обычаями. Дело в том, что мы не признаем ни безбородья, ни бород. Все мужчины племени ходят с постоянной трехдневной щетиной. У нас даже бритвы специальные. Вот, взгляни.

Я взял протянутый прибор. Действительно, особая конструкция бритвы исключала полное сбривание волос. Высота отступа как раз соответствовала трехдневной поросли. Я вернул бритву владельцу.

— Занятно. А женщины у вас что, специально мажутся какими-то мазями, чтобы отрастить щетину?

— Хм… Да нет, до такого пока не додумались. Но к ним мы не применяем такие мерки. Любой мужчина считается ниже женщины, ибо кто, как не они, наши матери и кормилицы? Они хранят очаг и содержат в чистоте дом, в то время как мужчины эту чистоту постоянно нарушают и причиняют многочисленные неприятности. Да и старейшиной Франов тоже является женщина — Старейшая.

— А не находится ли смутьянов, которым не нравится, что вами управляют, так сказать, бабы?

— Последнего, — Алкс мрачно вперил в меня глаза, — пятьдесят лет тому назад мужики разодрали на кусочки и скормили птицам.

Меня передернуло.

— Это что, было жертвоприношение?

— Можно и так сказать. Но женщины не участвовали. Наоборот — они уговаривали нас пощадить преступника. Но не удалось. Ведь если будет пощажен один, другие решат, что можно безнаказанно творить самоуправство и зло, и тогда в наши мирные деревни придет война.

— Суровая жизнь, — вздохнул я. Алкс внезапно просветлел, вытащил из запасов кусман мяса и бросил в котелок. Я устало сопроводил его взглядом. Сколько ж можно! Мясо и мясо, сил больше нет. Перловку бы, что ли…

— Да нет, почему ж суровая? Мы и вправду боремся за выживание, но все это стоит того, чтоб побороться. Ты видел сегодня восход, так ведь? Мы такое наблюдаем каждое утро. После такого весь день на душе легко и радостно, дела спорятся, и ничто не падает из рук. Разве ж это плохо?

Я сегодня встретил восход.

По спокойной земле он шагал,

Создавая переворот,

Города и села освещал.

Черное небо синело,

Зеленело и голубело.

А Солнце когда заалело, —

Светло-синей лазурью запело.

Заря осветила Восток, —

Далекий неведомый край.

Она волшебством на короткий срок

Обратила его в земной рай.

Одарив моря Солнца лучом,

Наградив поля золотым сребром,

Осияв луга изумрудным ковром,

Поразив города магическим сном.

Я сегодня встретил восход,

Я увидел мистерию Света.

Он с победою вел поход,

Ночь прогнал силой Рассвета.

— Разве не так?

Я согласился.

Заворочалась Жуля и сладко потянулась, принюхалась. Потом открыла глаза.

— А, вы уже не спите, — она заметила, что Алкс с восхищением смотрит на нее, и покраснела. У меня отлегло от сердца. Все в норме. — Когда идем?

— Как только, так сразу, — ответил горец. — В принципе, торопиться особо некуда. Если через полчасика тронемся в путь, к вечеру будем в Куимияа.

— Так скоро? — ахнул я.

— Куимион начинается сразу у подножья, а до города час пути на лошадях. Кстати, твой конь действительно вернулся, чем меня сильно удивил.

— Да? По тебе удивления не заметно.

— Стараюсь скрывать чувства, — скромно признался Алкс. — В принципе, вы уже почти спустились, просто сейчас будут трудные места, которые надо преодолевать с особой осторожностью. Но потом начнется широкое плато, под которым и находится лес. Отсюда всего этого не видно, да и Кму с гор не обозреть, плато как раз закрывает обзор. Если добираться до места, откуда видно город, то это день пути туда и день обратно. Вид, конечно, замечательный, но стоит оно того?

— Не-а, — разом замотали мы с Жулей головами.

— О! Ну что ж, — почти сожалеюще заключил Алкс. — Тогда пойдем напрямик.

Мы с Жулей переглянулись. Так здорово было бы сейчас оказаться в окружении домов, вопящих нечто невообразимое торговцев, скрипящих повозок и запахов помоев, отбросов, готовящейся пищи и спиртных напитков… Вернуться, наконец, к цивилизации. А заодно посмотреть, что из себя представляет город в изобретенном моим больным рассудком мире. Ведь я что? В деревне был, в лесу был, в горах был, а в городе не был. Кахту — замок, но не город, да и деревушка рядом с ним даже на мелкий провинциальный городок никак не смахивает. А Куимияа — все-таки крупный торговый центр, если я правильно соображаю. Разве не такой должна быть столица эльфов? А кстати, кто это — эльфы? Еще один народ, наряду с людьми, фрагами и дварфами? Или это просто призвание, типа купцов, разбойников и менестрелей?

Не торопясь, позавтракали, обмениваясь мнениями о предстоящем пути и прошедших тяжелых днях. Сборы много времени не заняли, и спустя полчаса, как и предполагал Алкс, мы уже топали по дальнейшему пути.

Невысокий мохноногий конек деловито семенил впереди, Пахтан и кобылица, доверяя его чутью, послушно шли следом. Алкс шагал рядом, но постоянно на мгновение опережал неосторожные шаги, ненавязчиво и почти незаметно поправляя движение, так, что создавалось ощущение, будто это мы сами такие ловкие и внимательные. Даже я не сразу заметил данное обстоятельство, а когда заметил, уважение к горцу еще более возросло.

Болтать о всяких мелочах, как я уже говорил, является весьма приятным и необременительным занятием. Когда движение происходило по безопасным участкам пути, мы этим и увлекались. Разговор замолкал на тяжелых перевалах и переходах, которых, как и сказал Алкс, становилось все больше. Дорога действительно стала трудней. Впрочем, мы уже преодолели почти весь путь, что там какие-то несколько часов карабкания по скалам?

— Ты говорил, что впервые вышел из родных скал, — сказал я как-то. — Почему же тебе хорошо известны подробности здешних мест?

— Я — горец. Горы — моя родина, у них не существует тайн от меня. Я хорошо чувствую, когда и что должно произойти. Конечно, я все равно не узнал бы про плато над лесом. Но кроме того, я умею слушать. К Франам часто приходят купцы и поэты, и многие из них весьма охотны на язык. Говорю про купцов, ведь поэтов в любом случае хлебом не корми, дай поболтать. А если еще и угостить чем-то горячим, то хоть уши затыкай.

— Интересно, — заметила Жуля, — неужели все менестрели по своей природе беспробудные пьяницы? Или тяжелая жизнь заставляет?

— Скорее, и то, и другое. Попробуй откажись, когда гостеприимный хозяин выставляет чарку. Обидится ведь. Вот и пьют. А если человек не предрасположен к поглощению больших количеств этой гадости изначально, то он вскоре просто помрет от переизбытка. Так что…

Мне такое рассуждение показалось весьма забавным. Надо бы спросить у Лема при встрече. Ну, насчет Серота даже говорить не стоит — он ведь «усегда пьян».

В полдень устроили короткий привал, а часа через два действительно выбрались на широкое плато, по которому передвигаться было не так уж и легко. В середине необозримого пространства плато пересекал каньон, к которому направлялась тропа. Каньон оказался довольно крутым, но неопасным, слишком много поворотов и нагромождений камней встречалось в нем, чтобы можно было серьезно рассматривать вариант долгого путешествия вниз шаровым способом. В то же время, тропа была достаточно широка, можно без особых затруднений пройти. К концу каньона до смерти надоело петлять в бесконечных поворотах, и я вздохнул с облегчением, когда впереди открылось, наконец, свободное пространство.

Завершить спуск с гор оказалось совершенно недолгим делом. Четкая граница разделяла бесплодную каменистую почву и зеленый покров травы. Вообще-то, неприхотливые кустарники в последние минуты попадались все чаще, но здесь, видимо, пролегал рубеж земли плодородной и не являющейся таковой, чему и обязан тот факт, что мы из горных запустений попали сразу в цветущий сад. Опять же, несколько часов по мере спуска температура повышалась, и сейчас стояло вполне приемлемое лето. Я даже вспомнил, какой месяй — аугугуй, кажется. Последние летние деньки…

Мы, наконец, решили дать роздых своим ногам и вскарабкались на лошадей. Пахтан недовольно фыркнул, но стерпел, кобылица отнеслась к перемене равнодушно, конек горца мирно прядал ушами, с интересом принюхиваясь к местным ароматам, пока Алкс запрягал его.

Тропка вела к лесу, темнеющему неподалеку, постепенно превращаясь в довольно широкий тракт. Откуда-то с боков примыкали все новые пути, вливая в основной поток свежие силы. Начали попадаться прохожие, с любопытством глазеющие на нас. Некоторые были одеты в весьма примечательные наряды, которые даже описать сложно, чего я и не буду делать. Потом я заметил странную вещь: у некоторых людей, встречающихся по дороге, были необычной формы уши. Вытянутые и заостренные на конце, они совершенно не имели мочек. Люди эти обладали исключительно привлекательными внешностями, в сравнении с ними красота Жули меркла. Впрочем, Жулю я полюбил не за красоту, а за нее саму, красота, обаяние — это нечто такое, что присуще человеку, но совсем не обязательно влияет на характер и душу.

У этих людей на лицах присутствовало несколько высокомерное выражение, что делало красивые лица похожими на маски. Впрочем, попадались и вполне приличные экземпляры.

Позже, когда встретилась целая группа их, о чем-то галдящих на певучем, необычайно приятном для слуха языке, я догадался, что эти люди — совсем даже не люди, а как раз и есть те самые эльфы, о которых мне говорили.

Жуля и Алкс не меньше моего вертели головами, и было отчего. Лес преображался. Стали попадаться крупные вековые деревья, обхватить которые не смогли бы и пять человек разом. Я случайно глянул на верхушку одного из таких и увидел, что там мирно устроилось замечательное строение, напоминающее скворечник, только иных размеров и пропорций, а также с окнами.

— Ну вот, и здесь люди живут, — сказал я. Алкс непонимающе посмотрел на меня. Я показал рукой. Горец присвистнул от удивления, и они с Жулей принялись активно обсуждать особенности подобного обитания.

— О, вообще-то, нам рассказывали о таких домах, но увидеть воочию — совсем не то, что услышать в рассказе, — сказал Алкс.

На некоторых великанах попадались развешенные одежды, и я долго не мог понять, что они там делают, пока не увидел, как какая-то хозяйка деловито цепляет только что постиранную сорочку на ближающую ветку. В свете этого нашли объяснение и некоторые другие бытовые детали.

В целом, вдоль дороги селилось немало существ, и я подозреваю, что, зайди мы чуть вглубь леса по какой-нибудь тропе, вполне могли бы попасть в небольшую деревню местных охотников или земледельцев… Каких земледельцев? Скорее, древостарателей.

Потом лес расступился, и перед нами раскинулся Куимияа.

— Ну, вот и Кму, — зачем-то сказал Алкс.

Глава 12. Город эльфов

…В королевствах Индостана водятся весьма быстроногие дикие ослы с белой шерстью, пурпурно-красной головой, голубыми глазами, с острым рогом на лбу, у основания белым, на конце красным, а посредине — совершенно черным.

Ктесий

Город эльфов расположился в неглубоком широком кратере, заняв его от края до края. Посреди леса кратер казался чем-то инородным, тем более на уровне ниже, чем уровень самого леса. Я предположил, что сюда в глубокой древности мог упасть крупный метеорит, а со временем стенки ямы осыпались, утрамбовались. Потом пришли разумные существа — не обязательно эльфы — завершили дело разрушения, начатое природой, и приспособили местность для обитания.

В пользу такого предположения говорило то, что город явно имел небольшой уклон к центру. В центре же находились самые бедные кварталы, грязные и нищие. Богатые и красивые дома начинались на полпути от середины кратера, и еще на полпути до окраины города роскошь достигала своего пика. Все правильно. Нечистоты и воды стекают вниз — то есть в данном случае в центр города. Вероятно, в сезон дождей и весною бедные кварталы совсем затапливаются. Там же, где такой опасности нет, живут обеспеченные семьи. Чем чище — тем богаче. Но и на самом краю города жить тоже не слишком удобно — незащищенность от внешнего мира. Поэтому и получилась такая структура. Весьма необычная, надо сказать; впрочем, чего на свете не бывает?

Еле слышный знакомый гул наполнил лес, почти незаметный за шелестом листьев и прочими шумами; кости по обычаю отозвались ноющей болью. Я удивился: даже здесь слышно.

— Па-абереги-и-ись! — раздался сзади вопль, и едва мы успели отскочить, как мимо пронеслась большая арба, запряженная тройкой мощных коней. Кони дико вращали глазами и тяжело хрипели, исходя пеной. Арба трещала, колеса держались еле-еле. Погонщик, вытаращив глаза, пытался сдержать обезумевших животных, но безуспешно. Ударившись о торчащий с краю дороги свежий пень, арба развалилась, кони вырвались и умчались к городу.

— Мать вашу! — взвыл погонщик, резво вскочив на ноги и потрясая в воздухе хлыстом, который он, впрочем, не применял. По крайней мере, в те моменты, когда я его видел. — Внебрачные дети козла и черепахи! Зачем, зачем я вас купил! О горе мне, горе!

— Непослушные кони, — посочувствовал Алкс. — Вы зря на них потратились. Продавцы сейчас пошли нечестные.

— А тебе какое дело?! — внезапно взъярился несчастный. — Иди своей дорогой, а то накостыляю щас, шоб не лез в чужие проблемы!

— О!..

Алкс обиделся и отошел. Погонщик сунулся в кучу хлама, оставшуюся от арбы, пару раз злобно и смачно выругался, вытащил какую-то суму, закинул ее на плечо и бодро зашагал вслед за беглецами.

— М-да, вырождаются нравы, — сказал Алкс. — У нас в горах такого сто лет назад без вопросов — на кусочки и птицам в прокорм. А сейчас просто побили бы плетьми. Выживет — что ж, пусть живет, не выживет — не судьба. То есть шанс дается. А здесь даже такого нет. Обидно, право, за время… И вообще. Вот закончу путешествие и отрекусь от мира. Уйду в монастырь. Женский. Отцом-настоятелем.

— Алкс, ты что, знаком с Лемом?

— Лем? Это кто? Поэт который, что ли? Да, приходил такой как-то в племя, выступал на празднике Священного Дятла. А что?

— Да я от него эту фразу слышал. Только Лем что-то о Сероте еще говорил.

— А, понятно. Так он у нас ее и узнал. Это любимая поговорка Фариаров. А Серот — это дракон, что ли?

— Да, постоянно с ним ходит. Ручной вроде, маленький такой, а большой проказник…

— Что-то припоминаю. Было, было… Он еще напрочь разворотил нам статую Великой Птицы, решил, что это дракониха. Пьяным был, ужас.

— Поили, наверно, крепко, — предположила Жуля.

— Нет, он сам по себе пьянеет, — ответил я за Алкса. — Конституция такая. Да и диагноз — хронический алканавт… Хм. Похоже, приближаемся, а?

Мы вступили в город по главной дороге. Невысокая крепостная стена, окружающая Кму, особой проблемы не представляла, однако народ не лез через нее где попало, а с достоинством проходил воротами. Мы тоже решили соблюсти традиции и, уплатив невысокую пошлину, проникли наконец в недра цивилизации.

Район вдоль центрального тракта был не из самых бедных, но и не фешенебельный. Поэтому, хотя нечистотами тут не воняло, но помоев было в достатке. То и дело раздавался свист, и прохожие с воплями отскакивали, чтобы не оказаться в куче отходов, которые добрые горожане выливали из окон прямо на мостовую. Зато свиньям раздолье — чуть ли не целые стада их рылись в скопившихся в канализационных стоках картофельных очистках и овощных сердцевинах.

— Нам рассказывали купцы, — устрашающим голосом поведал Алкс, — что порою в недрах подобных свалок находили целые кладбища невинно убиенных младенцев. А насчет уголовных жмуриков даже сомневаться не приходится — не меньше двух в каждом месте.

Я с уважением глянул на ближайшую кучу. Потом опомнился… Какое уважение?! Содрогаться надо от ужаса и омерзения! Но ничего такого заставить себя почувствовать не удалось. Наоборот, уважение только удвоилось. Я плюнул и перестал глазеть на помои.

Мы ехали по середине тракта, поэтому домашние хозяйки не пугали. Как-то так получилось, что в центре на черном Пахтане гордо возвышался я, справа на белой Хале находилась Жуля, а слева на невысоком коричневом коньке — Алкс. Одеты мы были устрашающе, выглядели тоже — горец с постоянной трехдневной щетиной, да я с многодневной растительностью на лице и такой же на голове, — так и не успел побриться. Наверняка все принимали нас то ли за какой-то разбойничий сброд, с которым лучше не связываться, то ли за посольство из соседней варварской страны, то ли вообще — что вполне могло статься — за тбпистов-изгоев, не принявших законы Дикого Ежика…

Навстречу то и дело попадались какие-то странные создания. Помимо людей, дварфов и эльфов, на которых я уже насмотрелся заранее, здесь были низкорослые широкие гуманоиды с куцыми шевелюрами, но необычайно роскошными бородами. На поясах, как правило, висели широкие топоры, один взгляд на которые заставлял содрогнуться. Впрочем, вид этих существ был вполне мирный, хотя и впечатляющий.

Несколько раз вдали на перекрестках я заметил странных созданий с туловищем лошади, хвостом льва, козлиными копытцами и замечательным витым рогом, торчащим изо лба почти на длину предплечья. Эти необычайно красивые звери имели такой яркий белый окрас, что даже снежная Хала показалась бы серой рядом с ними. Они были запряжены в самые богатые повозки и кареты, и ясно, что, если они неразумны, то стоят баснословных денег. Впрочем, то же самое могло бы быть и в случае разумности.

— Единороги! — ахнула Жуля. — Какая прелесть! Их ни у кого нет даже в Райа, только здесь…

Встречались и устрашающего вида создания, наподобие собаки с тремя головами, пышущими синим пламенем в сложной конструкции стеклянную банку, не позволяющую огню вырваться наружу. Собака злобно зыркнула в мою сторону и зарычала. Стекло моментально запотело. Хозяйка прикрикнула на зверя и оттащила подальше от копыт Пахтана.

— Извините, Гвидо такой нервный!

— Адская гончая, — с восхищением прошептал Алкс.

Другое собакообразное создание имело форму сильно вытянутую, хвост с раздвоенным кончиком и раздвоенный же язык, и больше напоминало ящерицу-переростка. Тварь весело помахивала хвостом и ластилась к кому ни попадя, но так как с кончиков языка у ней капала некая мутноватая жидкость, моментально разъедающая булыжник мостовой, то прохожие все как один шарахались, а хозяин только покрепче притягивал к себе пса. При этом намордник, сделанный отнюдь не из металла — металл бы очень скоро разъело, — впивался в пасть твари, отчего она скалилась еще шире и вела себя еще дружелюбнее. На хозяина она, очевидно, не обижалась.

— Видимо, это райская гончая, — заметил я, — если та была адская.

— Нет, — пробормотал Алкс, находившийся уже в полном экстазе от увиденного, — это тоже адская, но другой породы.

А однажды с нами разминулся странный всадник. Я долго не мог понять, что такого необычного в нем, пока мы сближались. И только когда совсем поравнялись, понял, что у лошади нет головы… Нет, даже не так. У лошади нет головы — а у всадника нет ног. Мощный мужской торс рос прямо из того места, где у коней бывает шея. Гибрид свысока посмотрел на нас, презрительно что-то пробормотал и поехал своим путем.

Алкс и Жуля долго оглядывались, а я пытался сообразить, как ему удается управляться шестью конечностями — четырьмя ногами и двумя руками. Лично я бы не смог, наверно. Уже за одно это такое создание нужно уважать.

Наконец, кто-то обратил на нас более чем мимолетное внимание. Раздался резкий окрик:

— Стой!

Я не понял и начал оглядываться, прикидывая, кому так не повезло.

— Стоять, говорю! Эй ты, лысый! Придержи поводья, болван!

Прямо к нам быстрым шагом направлялся эльф в яркой форме во главе небольшого однообразно одетого отряда. Стражи порядка, догадался я.

— Кто такие? Отвечать, быстро! — Удивительно! Я сидел на коне, он стоял на земле, и я находился выше него по меньшей мере на две головы. Тем не менее эльф как-то умудрялся смотреть так, что казалось, будто он взирает свысока. — Чего молчишь?

— Э-э, — прокашлялся я. — Вообще-то…

— Кто? Откуда? Куда? Зачем? Быстро!

— Можно? — я поднял правую руку.

— Что можно?

— Сказать…

— А чего я жду, спрашивается? Плясок и танцев?

— Но, сэр, вы даже слово вставить не даете…

— Молча-ать! Сержант, арестовать этих смутьянов! На хлеб и воду! Трое суток! Без права переписки! Живо!

Выдвинулся другой солдат, смущенный и усталый, с виду постарше, хотя кто разберет этих эльфов. Он развел руками, мол, ничего не могу поделать.

— Слезть! — гаркнул офицер.

— Что, простите?

— Слезайте, болваны, с лошадей!

— Ах, да…

Мы с сожалением покинули седла. Опять пешком, опять неизвестно куда, опять неизвестно на сколько… Уф-ф.

— Сержант, выполняйте!

— Есть, сэр, — пробасил тот и взмахами руки расставил вокруг нас солдат. Спустя мгновение мы двинулись к центру города.

Я никак не мог сообразить, что происходит, и что следует делать. Явно что-то, не согласующееся с моими планами попасть в Райа.

Спустя пару минут движения послышался радостный вопль, раскрылась дверь ближайшего кабака, и навстречу нам, пошатываясь, выбрался Лем.

— Ба! Хорс! Какими судьбами?

— Да так, понимаешь, с гор сдуло, — мы остановились. Солдаты тоже.

— А я жду, жду, никак не дождусь. Совсем соскучился по вашему ворчанию, леди, — Лем поклонился Жуле. — Я тут такой самогон приготовил — слюнки потекут. А ты, понимаешь, с мусорами разгуливаешь! Ну, ребята, ваша служба кончилась. Идите по домам.

— Сэр, — возразил сержант. — Мы при исполнении, и не пытайтесь мешать нам. Мы получили приказ от офицера отвести этих… граждан на выяснение личностей, и от долга отступиться не имеем права.

Лем лениво выслушал речь, одобрительно кивая головой. Потом вдруг вплотную придвинулся к сержанту. До меня дошел жуткий запах перегара, но сержант, которому пришлось гораздо хуже моего, даже не поморщился.

— Знаешь, кто я? Не знаешь? Я — Лем. Меня каждая собака знает. Так что не буянь и иди с миром. А этих… граждан оставь мне.

— Сэр, я не собака. Если вам лестно, что собаки отзываются о вас каким бы то ни было образом, меня это не касается. Я выполняю приказ. Если вы будете продолжать мешать, мне придется арестовать вас за причинение препятствий муниципальной страже.

— Хм… — Лем, похоже, озадачился. Потом внезапно посерьезнел и сказал: — Ладно. Не хотел этого делать, но выбора, похоже, нету. Отойдем, сынок.

Поэт отвел сержанта в сторону и, покопавшись за пазухой, достал какой-то невзрачный предмет. Сержант внезапно вздрогнул, побледнел и вытянулся в струнку. Я удивился.

— Да, сэр! Есть, сэр! Так точно, сэр! — отрапортовал вояка и развернулся. — Сл-лухай мою команду-у! По дома-ам — шага-ам… арш!

Отрядик мгновенно разбежался. Сержант повернулся к Лему.

— Готово, сэр.

— Хорошо, можешь идти… Погоди. Как звали того офицера?

— Фингонфиль Уриэль, сэр.

— Можешь идти.

— Есть!

Сержант исчез. Лем повернулся к нам, разинув рты наблюдавшим за сценой.

— Вот так приходится вызволять друзей. В душе он неплохой эльф, но больно уж зазнается… Ба, Алкс, ты ли это? Сколько лет, сколько зим! Я и не узнал тебя сразу. Как дела, Фариарчик?

— Плетутся, — ответил горец. — Я тоже рад видеть тебя, Лемище.

— Лемище… — пробормотал я. — Ну надо же.

— Как там Серот?

— Как же ему быть! Пьянствует. Постоянно кумарит. Здесь, в Кму, он какую-то новую отраву нашел, сейчас целыми днями балдеет с ней. Говорит, куда лучше любого самогона. Я попробовал — такая гадость, полчаса блевал. Серот говорит, ее не пить, ее курить или колоть надо, но я таким снадобьям не верю. От них потом мигрень. Так и спорим. Серот, как накумарится, болтливым становится просто до безобразия… А как там поживает батюшка батюшки батюшки твоего батюшки… Проклятье, никак не могу запомнить. Ну, в общем, тот, который пятьдесят галок слопал?

— Здравствует, что ж ему станется. Только он не пятьдесят галок слопал, а сорок сорок поглотил без роздыху, — мягко поправил Алкс.

— Без разницы, — махнул рукой Лем. — Поглотил, проглотил… Что в лоб, что по лбу — все равно яичница. Но чего это мы тут стоим? А пошли-ка купим себе немножко самогону да пообедаем…

— Ты говорил, что самогон уже готов, — засомневался я.

— И то верно! Значит, пойдем нажираться уже готовым.

Жуля сморщила губки.

— Ах, как нехорошо…

— Ничего, леди, вам мы тоже нальем.

— Ах, ну тогда ладно. После такого перехода через горы следует хорошенько отдохнуть.

Я просто потерял дар речи от такого заявления. Лем крикнул парнишку, велел ему позаботиться о лошадях и во главе шумной веселой компании ввалился в кабак. Я же, растерявшийся и скорбно молчащий, замыкал шествие.

Внутри было сильно накурено. Посреди небольшого уютного зала освободили от столов пятачок, в котором, используя два стула как подставки для хвоста и ног, развалился Серот. В когтистой лапе своей он держал большую кальянную трубку, на полу стоял замысловатой формы бидон. Серот тряс бидон, шумно вдыхал дым и с шумом же его выдыхал, каждый раз наполняя пространство вокруг себя непроницаемой пеленой. Мне показалось было, что кальян нужно курить не так, но вспоминать дальше не стал, зная уже, что ничего из этого не получится.

Дракоша поднял другую лапу, в которой сжимал большую полупустую бутыль, и помахал нам.

— Ага, вот и Хорыс! И Джжуля! Ба! Кого принесло! Достопоштенный Алкыс Франфариар, наше вам с кисточкой! Ух ты! И Лем с вами! Где вы его откопали, признайтесь?

— Серот, — упрекнул поэт, — я ж только что вышел. Не помнишь, что ли?

— Токо што? Правда? Не. Не помню. А на фиг ты выходил?

— Так Хорс же приехал!

— Ага! Хорыс! Здравствуй, дарагой! Тебе чего-нибудь остренького, национального?

— А кинжял в задницу хоче? — машинально отозвался я. Серот заржал.

— Ага, во! Наш чялавек! Гарячий кров, да!

Дракоша приложился к бутылке и высосал четверть. Рыгнул. Лем едва успел отскочить, как пламя опалило стенку за тем местом, где он только что стоял.

— Серот, алкоголик, бродяга, наркоман, саботажник, террорюга…

— Ага, ну не заводись. Шо я, пошутить не могу?

— За такие шутки в зубах бывают промежутки! И в клыках тоже! — Лем не на шутку взъярился, я еще не видал его таким рассерженным. — Смотреть надо, куда рыгаешь!

— Лем, дружишче, а ты сам смотрышь, кудыть рыгаешь, когдыть рыгаешь?

Лем озадаченно смолк.

— Ага, вот, — захохотал дракоша. — И тя, значить, можжа ошчеломить!

Поэт возмущенно посопел, потом повернулся к нам.

— В последнее время всегда такой, видите? Как кумарить начал, так и не отходит. Раньше-то еще ничего было, терпимо. А нынче… Давайте-ка присядем где-нибудь в уголке, куда его отрыжка не достает. Хозяин уж, — Лем кивнул в сторону стойки, где в углу сжался с вытаращенными глазами тщедушный мужичок, — давно отчаялся угомонить дракона, а стража ленится, все больше на простых обывателях зверствует. Драконы ей не по зубам, даже эльфам, даже такие махонькие, как Серот.

Лем провел нас к столику в самом дальнем углу. Столик, правда, был занят несколькими устрашающего вида верзилами. Я уже навострил было лыжи обратно, но Лем состроил зверскую рожу, пискнул, пшикнул, и верзилы послушно убрались. Мы расселись вокруг стола, причем я усиленно соображал, что такое изобразил Лем, и подействует ли это после некоторой тренировки на других подобных парней, буде встретятся таковые на тесных тропиночках жизни?

— Вот, — заключил Лем, сполоснув стаканы, оставшиеся от громил. Похоже, гигиеной здесь не пахло, а если и пахло, то очень мало. — Давайте спрыснем встречу. — Лем разлил мутную, кажущуюся вязкой жидкость. — За нас, тык скыть. — Поэт поднял стакан.

Спрыснули.

— После первой не закусывают, — сообщил Лем в ответ на наши судорожные подергивания руками по столу в поисках закуски. И снова разлил.

— Куда первая, туда и вторая? — ехидно спросил Алкс. Лем кивнул. — Ладно. Вздрогнули.

Вздрогнули.

— Закуска градус крадет, — изрек Лем очередную мудрость. Наполнил стаканы. — Тбп троицу любит. Давайте обратаем два выпитых стакана.

Обратали. Рука за закуской уже не тянулась. Мозги начали оплывать, Лем стал каким-то квадратным. Я глупо ухмыльнулся.

— Лем, ты че, телевизор много смотрел?

— Не, я рос в ящике из-под него. Мама спрятала туда варенье, а я его нашел. Но сверху упал кактус, и я не смог вылезти. Меня нашли только через десять лет. С тех пор так и хожу.

— Вы о чем? — вяло спросила Жуля.

— У Лема башка квадратная, — пояснил Алкс заплетающимся языком.

— Какая?

— Квадратная. Обычно он притворяется нормальным, но щас у него силушек на енто не хватает. Хорс, хочешь конфетку?

— Ага.

Алкс сунул руку в карман, вытащил шоколадную конфету в обертке, развернул, протянул руку к моему стакану и отпустил. Конфетка шлепнулась в самогон и принялась в нем плавать как заправский ныряльщик.

— Ето че?

— Как че? Конфетка.

— А че она плавает?

— Моя конфетка, че хочу, то и делаю.

— Так ты же мне ее отдал!

— Да? Ну, значит, уже не моя.

Предмет перестал нырять. Я попробовал заставить его это сделать, но безуспешно. Мне надоело, я вытащил конфетку из стакана и съел. Действительно шоколадная. Ладно, не будем о глюках…

Лем привлек наше внимание долгим зычным мычанием.

— М-му-у-у-у! Три — число нечетное. А у нас на Кремауте принято всегда все доводить до четырех. Поехали!

Ну, поехали. И приехали… Вскоре в глазах начало двоиться. Что за черт! Четыре стакана первача — и без закуски. На пустой желудок. Как меня вообще на пол еще не развезло?

Я сполз под стол. Мутило. Похоже, перебрал. Довольная физиономия Лема внезапно оказалась рядом.

— Шо, плохо? На-ко, глотни ишчо, полегчает.

— Клиз-зьму! — взревел я, вскакивая.

Лем потрясенно отшатнулся. Все вытаращили на меня глаза.

— За… Зачем клизму-то? Можно и поблевать, — предложил Алкс. — Тоже должно помочь. Ну… Обычно помогает.

Глаза у меня закатились, и я рухнул на пол…

Наутро я вышел в залу, скверно ругаясь. Настроение было препаршивое, вдобавок ко всему, что произошло, жутко болела голова, мутило, проснулся я в какой-то кишащей клопами кровати в объятиях незнакомой голой девицы, да еще и не помнил, как там оказался. А самое интересное — она была голой, но я-то был одет! Что за ерунда!

Трапезная была почти пуста, если не считать храпящего дракона, который, кажется, так и не сдвинулся с места, даже ноги были закинуты на стулья в том же положении. Да еще Лем сидел за тем же столиком и уплетал какую-то кашу. Я плюхнулся на стул напротив.

— Ну и какого хрена ты меня вчера так напоил? — невежливо поинтересовался я. — Проснулся, понимаешь, невесть где, да еще баба какая-то голая рядом… Что это значит?

Лем аккуратно доел кашу, облизал ложку и внимательно посмотрел на меня. Мои мозги постепенно начинали закипать, а вместе с ними — и я сам.

— Я тебя напоил? По-моему, это ты перебрал. Я всего лишь подливал стаканы. Был бы умным — не пил бы. А насчет бабы… Тут уж не меня спрашивай. Я никого не видел.

— И куда только похмельная бормотуха пошла, — с досадой пробормотал я. Лем неожиданно заинтересовался.

— Какая бормотуха? Похмельная? Случайно не та, что у Бодуна фонтанами расцветает?

— Она самая. Гадость — до сих пор передергивает.

— Ну и как? — спросил поэт. — Сколько глотнул?

— Два.

— А почему ж так пьянеешь? Бодун объяснил тебе, что вкусивший напиток богов приобретает свойство пьянеть ровно настолько, насколько хочет? И моментально трезветь, если потребуется? Да, кстати, как он там?

— Помер старик, — вздохнул я. — Уж лет пятьсот, как сынок его заменил.

— Ба! Да неужто Бодунишко за ум взялся? Он же таким непослушным был, все воды да соки пил, когда мы с Бодуном его самогонкой потчевали… Ну надо же, чего на свете не бывает!

— А вот насчет новообретенного свойства — так это извини, ничего сказать не могу. С первого глотка меня скрючило. Мужик пообещал, что второй глоток вылечит, но нет, со второго я чуть не окочурился. А вместо третьего Бодуну клизму поставил.

— А! — догадался Лем. — Так вот о какой клизме ты вчера говорил.

— Я говорил?

— Ну да. Бегал за Серотом по всему городу, грозился ему тут же, принародно, процедуру совершить. Вон, умаялся бедняжка, без задних ног дрыхнет. А потом ты еще на стены лез.

— Я на стены лез?

— Зачем как попугай повторяешь? Да, лез, вон, следы от ногтей над часами. Да ведь еще и залез — по потолку пополз. Научишь меня как-нибудь?

Над массивными бронированными настенными часами действительно белели свежие царапины. Я взглянул на свои руки, — отросшие и окрепшие за полторы недели когти оказались обломаны.

— По потолку?.. — потерянно пробормотал я.

— А, — махнул рукой Лем, — что с тобой говорить! Пьяная свинья — она и есть пьяная свинья.

— Что, я превращался в свинью? — поэт совсем сбил меня с толку.

— Аг-г-ха, — раздалось с середины помещения. — П-п-преврашшалша… ик! И по по-потолку по-ползал… ик! Как дурак.

Серот грохнул башкой об пол и снова захрапел.

— Ты знаешь Ровуда? — спросил я у Лема.

— Его даже собаки знают, — спокойно ответствовал тот в своем обычном невозмутимом духе. — Ровуд «Какдурак» Лукаму. Кредом жизни избрал возведение рифмованного похабства в ранг высокого искусства, чем противопоставил себя Каллендиру Финиэлю, Рахиту Эа и некоторым другим легендарным виршеплетам. Постоянно употребляет выражение «Как дурак», из-за чего получил соответствующее прозвище. Общаться с ним весьма затруднительно, так как постоянное употребление приведенного выше выражения и жаргонных слов делает речь невразумительной и малопонятной.

— Хм… Весьма точно, — сказал я. — Сам придумал?

— Не, цитата…

— Погоди, щас угадаю. Серотай Федферовани, верно?

— В точку. «Философия Замкнутого века». А ты уже неплохо подкован, как я погляжу.

— Общался с этим… невразумительным и малопонятным.

Появился хозяин. После нечленораздельного вопроса, в котором угадывалась фраза «Чбудтсть?», то бишь «Что будете есть?», — сказывалась практика лингвистического анализа невнятностей, — я подумал и заказал кашу, как у Лема. Питаться, конечно, не хотелось, но надо же попробовать наконец что-то еще, помимо кроличьего мяса и дрянного самогона. Ну, и добавил словечко про какое-нибудь пиво.

— Коль с утра пьешь пиво — день проходит некрасиво, — сказал Лем.

— Ай, ладно, — отмахнулся я. — Все равно всухомятку питаться вредно, а от воды отвык. Ты лучше скажи, я действительно в свинью превращался?

— Ну, разве что фигурально выражаясь. Но тогда вы все стали поросятами на какое-то время. Алкс не хуже тебя был, Жюли вполне владела собой, но и ее пришлось специально отводить в комнату. Сама бы не дошла. И чего вы, действительно, так нахлебались?

— Тяжелые дни, знаешь ли. Сначала к тбпистам попали, они нас в жертву принести хотели…

— А, так вот что там за шум был! Мы с Серотом незаметно проскользнули, пока фанатики шумели у алтаря. Ну и как, принесли?

Хозяин поставил предо мной тарелку с холодной кашей, бухнул туда кусок масла, сунул ложку, дерябнул на стол жбан с пивом и свалил. Вот только непонятно, зачем в холодную кашу масло? Чтобы лучше в горло лезла?

— Принесли? — повторил Лем, когда хозяин испарился. — Кровавую жертву?

— Видишь ведь, что нет. Потом расскажу. После этого снег повалил… А, нет, еще Жюли с Пахтаном с тропы свалились. С трудом их вытащил, зато сам полетел вниз. Долго болел…

— А, так вот кто раздолбал всю дорогу! А я-то ругался, думал, Рухх совсем от рук отбились.

— Потом с Рухх встретились, они нас отнесли почти до самого плато. Позавчера утром с ними расстались… Погоди, как ты мог видеть раздолбанную дорогу, если вы с Серотом прошли там раньше нас?

— Ну, — Лем смутился, — это я возвращался. На поиски. Беспокоился. В Куимияа вас никто не видел, вот я и подумал, что могли где-то в горах заплутать. Пользы мало, конечно, поди найди на Шутеп-Шуе двух людей с лошадьми, но попытка — не пытка. Правда, ничего, не получилось.

— Ты беспокоился за нас? — не поверил я.

— Ну… Да, а что?

— Да нет, ничего… В общем, спасибо. Но почему?

— А ты мне понравился, — сказал Лем. — Я давно-о ищу себе парня, такого же красивого, как ты. Вот, вроде нашел. А ты постоянно ускользаешь. У, противный! — Лем кокетливо толкнул меня пальчиком в плечо.

— Да брось ты, — поморщился я. — Все равно не поверю.

— А если серьезно, то лучше не спрашивай. Тебе же легче будет. Я все равно не скажу, а начнешь выяснять — только больше запутаешься. И ничего не поймешь. Когда-нибудь все само раскроется, а пока — не думай об этом.

— Слишком много вещей получается, о которых не стоит волноваться. Я уж и туда не волнуюсь, и сюда… Скоро останется просто выкопать могилу и залечь туда, все волненья прочь откинув.

— Может и так все окончиться, — кивнул Лем. — Вариантов много.

— Успокоил! Не волнуйся, блин…

— Да, так вот, о пьянстве, — вспомнил поэт. — Тут и в самом деле требуется немного себя контролировать. Ну, это вроде ты говоришь себе: вот напьюсь до такого состояния, как будто всю ночь нажирался. Или неделю не просыхал. Но всегда надо про себя повторять, что протрезвеешь, когда этого захочешь. Не, разумеется, если спирт уйдет, оклемаешься и так, но с собственным пожеланием можешь сделать это в любой момент.

— Даже если в стельку?

— Без разницы. Здесь ведь что? Какая-то часть тебя всегда остается трезвой, это со второго глотка похмельной бормотухи должно было случиться. А первый глоток дает способность так быстро усваивать алкоголь, что тот моментально перерабатывается, причем без вреда для организма. Здорово, правда? Хоть в Алкостан переселяйся.

Я доел, наконец, кашу, даже не заметив этого. Полегчало. Пришел черед пива. Я предложил Лему разделить жбан, он не отказался.

— И что, все так просто?

— Проще некуда. Я так думаю, ты вчера нализался быстрее всех, хотя пил чуть ли не меньше прочих, потому, что настроился напиться в хлам. А внутреннего сторожа не включил — не знал. И вот немного глотнул — и уже готов. Имей в виду на будущее. Хочешь стишок?

— Какой?

— Про нас с тобой, если быть точным. А вообще — про пьяницу.

— Мгм… Ну давай.

Лем откинулся на стуле, закачался на задних ножках, уцепился ногой за стол и принялся безалаберно шататься туда-сюда и поглощать пиво, припоминая стишок. Потом проникновенно начал декламировать, виртуозно соблюдая интонацию, выражение, даже мимику лица. Я поверил, что то, что он рассказывает, действительно происходит. Хотя кто знает, что именно он там чувствует, после всего рассказанного сейчас. Ведь Лем тоже был в Похмелье, не так ли? И тоже обладает способностью пьянеть по заказу…

— Нет, я не пьян, всего лишь слегка навеселе.

Но почему весь мир плывет перед глазами?

И, пребывая под алкогольными парами,

Я мыслю о себе как об осле.

Нет, я не пьян, — всего немного выпил.

Так, пару пива, водки… пять.

И брюхо, кажется, насытил.

Но хочется опять…

Нет, я не пьян. Ну что ты, в самом деле?

Я лишь тихонько оторвусь.

Стаканчик хлопну еле-еле

И слопаю закусь.

Нет, я не пьян. Давай же, наливай.

Я что, на святошу похож?

Давай, давай, пусть льется через край

На удивленье трезвых рож.

Нет, я не пьян. Гляди, пернатый:

Какой облом за хавчик прикололся.

Ужрался вусмерть — и бухой, горбатый

Вновь остограммиться поплелся.

Ну разве я, со всем своим дипломом

Могу напиться в хлам, как свинтус?

Ну что с того, что пристаю к знакомым?

Ну что, что наблевал на плинтус?

Меня туман веселый окружает,

Приятно в членах образует гибкость.

И снова, снова выпить призывает,

Мир погружая в зыбкость.

Полез туда, сюда полез,

Разбил пузырь; ладонь

Порезал, плюнул на порез —

Чихать! — внутри — огонь!

Залить его спешу. Глушу

Как воду — водку. Раз, другой…

Бессчетно… Сам себе внушу,

Что трезвый, суслик… Ой!

Землей сменился небосклон,

Сгустился в облако туман…

И сон, проклятый… милый сон…

Хм. Вот. Теперь я пьян…

Поэт обессиленно склонил голову на грудь, изображая спящего. В это время ножка стула надломилась, и Лем грохнулся на пол вместе со жбаном пива, который успел прихватить с собой в попытке уцепиться за что-то. Пол содрогнулся. Серот раскрыл пасть, широко зевнул, повернул башку на другой бок и снова захрапел, пуская время от времени слюни и струйки черного дыма.

Лем возник из кучи обломков, как Феникс из пепла, ухмыляясь.

— Вот так всегда, только устроишься как следует, тут же весь кайф ломается. И из-за чего? Хозяин, скряга, пожалел средства на крепкую мебель! Вот она, скупость-то человеческая, проявляет себя в самых неожиданных местах…

Глава 13

Стычки и философствования

Значение синуса в военное время может достигать двух.

Армейский юмор.

— Всем оставаться на местах! — прогремел возглас от дверей. Я вздрогнул и оглянулся; душа ушла в пятки. На пороге стоял давешний офицер и злорадно пялился на меня. За его спиной маячили фигуры дюжих парней в форме, готовых к доброй драке, если понадобится.

— Это еще кто? — недовольно спросил Лем.

— Тот самый… Фигониль Уриэль, кажется.

— А, Фингонфильчик пожаловал, — воскликнул радушно поэт. — Просим, просим. Давненько с эльфами не пьянствовал. Что пить будешь? Пиво, водку, самогон? А может, тебе винца? Эй, хозяин!

— Молчать! Встать!

— Ты же вроде сказал, оставаться на местах…

— Встать! Ты кто такой?

— О, я — Лем, поэт. Меня каждая собака знает…

— Молчать, смерд! Пес!

— Офицер, — попробовал вставить словечко и я, — может, не надо так кричать? Люди спят, разбудите…

Болван переключился на меня.

— Ты! Где еще двое? Живо, отвечай! Ну, ребята, давайте-ка его!

Дюжие парни подхватили меня сзади за плечи, большущий кулак третьего врезался в живот. Я согнулся, выблевывая только что съеденную кашу. Еще двое подхватили Лема, шестой готовился по приказу офицера врезать и ему тоже.

— А? Че? Кого бьем? Можжа, помочь? — очнулся Серот, обвел квелым взглядом происходящее и широко зевнул.

— Заткнись, скотина!

— Ага, понял. Усе, молчу. — Серот положил голову на лапу и снова заснул.

— Где еще двое?! — заорал мне в лицо болван, брызгая слюной. Его заостренные ушки возбужденно дергались. Я вдруг почувствовал ярость. Кто он такой, черт возьми? Дерьмо под ногами!

— Ты, дерьмо под ногами, — проникновенно начал я.

Дюжий кулак еще раз врезался мне в брюхо. Я едва почувствовал его, он никакого влияния на организм не оказал. Но меня это взбесило окончательно.

Я чуть повел плечами. Молодцы, державшие меня сзади, отлетели и врезались в стены в противоположных концах комнаты. Парню, что бил, повезло меньше — он проломил головой стену рядом с дверью и оказался на улице, еле слышно постанывая. Лем тоже уже избавился от своих ребят, хотя и более деликатным способом, нежели я — просто уложил их штабелем рядом с левым крылом Серота, предварительно произведя несколько отрывистых неуловимых глазом движений. Офицер оказался один перед разъяренным мной. Честно говоря, я бы ему не позавидовал.

— Итак, — холодно сказал я, — ты, дерьмо под ногами, посмел ввалиться в этот мирный уголок, чтобы прилюдно оскорбить известного поэта. Ты за это поплатишься.

— Поэта, ха! — Фингонфиль побледнел, испугался, но держался, упорно отстаивая свою позицию. Сквозь все мое презрение к нему пробилось даже некоторое уважение, все-таки эльф не без принципов. — Таких поэтов в Волчьем Гнезде на каждом углу кучи. А ты, негодяй, не смеешь мне угрожать. Я — офицер муниципальной гвардии, и в моей власти отправить тебя на эшафот.

Я снова почувствовал нарастающую ярость. В это время Лем, до сих пор молчавший, оттеснил меня.

— Дай-ка я с ним поговорю.

Встав ко мне спиной, поэт полез за пазуху, что-то вытащил и показал болвану. Наверно, ту же штучку, что и вчера. И произошло чудо. На эльфа не подействовала сцена посрамления его лучших гладиаторов, но какой-то вшивый брелок заставил чуть ли не грохнуться в обморок.

— Сэр, вы…

— Тихо. Я здесь инкогнито. Сейчас ты соберешь своих людей, отправишься в казармы и вечером доложишься генералу. Кто там командующий? Фирандиль? Вот, ему. Скажешь, что тебя разжаловали в рядовые без права апелляции. Понял?

— Да, сэр! Спасибо, сэр!

— А, благодаришь? Вот это правильно. Я слишком добрый, мог бы и на эшафот, как ты говоришь, отправить. Есть и у меня такая власть. Ладно, живи, радуйся. Пшел отсюда, придурок.

— Есть, сэр!

Офицер бодро развернулся и вышел на улицу. Короткими приказами собрав только начавших приходить в себя громил, он быстро ретировался во главе потрепанного отряда. Я проводил его взглядом через две двери — одну только что прорубленную — и понял, что уже какое-то время не дышу. Наверно, от удивления.

— Лем!

— Ась?

— Что за фигню ты ему показал?

— А, это? Так, купил когда-то на распродаже.

Ничего себе!

— И где такие штуки продают? Тоже хочу.

— Нету, — Лем развел руками. — Кончились. Последнюю взял.

Бляху он все-таки не стал показывать. Видать, распродажа та была весьма редкой, приглашались на нее только избранные. Вот и дорожит поэт приобретением. И правда, не демонстрировать же ее каждому встречному.

— Как это ты их, интересно? — спросил Лем, указывая на вторую «дверь». Я подошел и с удивлением отметил немалую толщину стены. Мощная голова у парня, ничего не скажешь. И ведь после происшествия он встал и пошел за своим командиром… Потом до меня дошло.

— Это что ж, я его так? — ахнул я. — Как же это?!

Вспомнились несколько моментов, когда я проявлял недюжинные способности. Хотя бы при той самой встрече с Орлами дорог, когда от короткого удара кулаком сломался толстенный ствол. И вот… тут…

Что такое происходит? Кто я, в конце-то концов?!

Ладно, оставим это пока. Лем вернулся к столу и обнаружил пустые стаканы и — пустой же — жбан.

— Эй, мужик! — заорал поэт дурным голосом. — Неси вина, на фиг, неси водку и самогон! Пить хоца!

Откуда-то из укромного угла выскользнул хозяин и, не посмев перечить важному человеку, каким внезапно представился Лем, обративший в бегство муниципального офицера, посеменил к кладовым. Пока он рылся в запасах, мы с Лемом устроились за столом. Откуда-то появилась служанка, быстро прибралась, без вопросов и ворчанья вытерла пол, и несдержанность моего желудка перестала беспокоить глаза… и носы. Потом объявился хозяин; он торжественно нес перед собой на вытянутых руках пузатую бутыль с мутным содержимым… Не такую ли я видел в Похмелье? Мужик с опаскою держал сосуд, как бы опасаясь, что он каждое мгновение может взорваться.

— Ота, — сказал он, осторожно установив предмет на середину стола. — Самый шо ни на есь хрепкий шамогон. Потрэблять осторожно, ибо пресставляет опасность для живота.

Лем с некоторым трудом отвязал крепкую веревочку, коею была закручена пробка из плотной ткани. Принюхался, вздрогнул. Я точно заметил, как его глаза на мгновение расширились.

— Не может быть!

— Что такое? — забеспокоился я.

— Самогон, изготовленный по давно утерянному рецепту Рахита Эа. Это… Это же такая редкость! Я думал, таких бутылок совсем не осталось!

— Что тут особенного? — Я по примеру поэта принюхался. В ноздри ударил совершенно необычный запах. — Хм…

— Вот именно! В Райа знатоки за такую бутылку могут отвалить столько, что… — Лем перешел на заговорщицкий шепот. — Я знаю некоторых, способных все состояние отдать, и состояние, скажем так, немаленькое.

— Ни черта себе. — Я вновь взглянул на бутыль, уже с уважением. Такая маленькая — а поди ж ты…

— Но тут, в Кму, никто не понимает этого. Одно слово — «волчьи яйца». Здесь нет истинных ценителей, а заезжие бывают столь редко, что можно сказать — почти не бывают.

— Слушай, а сейчас не слишком рано для пьянства? Вроде б только встали — и снова за самогонку. Я, тем более, только в себя пришел, еще с еды даже немного воротит.

— Сейчас время не для пьянства, а, — Лем поднял указательный палец, — для учебы. Будем тренировать твои способности придерживаться нужного состояния во хмельку. Учиться же никогда не поздно, как говорил классик.

Я понял, что деваться некуда.

— Ну и как это все провести?

— Проще простого. Сейчас даешь себе команду, что через час будешь пьян как суслик, но через час и минуту полностью протрезвеешь. Понял? Начинай. Можешь для начала вслух.

— А как же этот механизм, что у меня внутри зародился, понимает время?

— Он ни при чем. Механизм, как ты говоришь, является частью тебя самого и воспринимает все детали мироощущения тобою же. Поэтому час для тебя будет часом и для него. Красное с твоей точки зрения — красно и для него тоже. Все просто.

Поколебавшись немного и чувствуя себя полным идиотом, я начал потихоньку выговаривать себе приказ согласно заданию. Лем поморщился и прервал меня.

— Нет, не так! Ты словно упрашиваешь поверхность стола перед собой дать через час пинка. И будь спокоен, с твоими способностями она это сделает. Но ведь нужно не это! Дай приказ себе — понимаешь, себе. Пусть будет для начала громко — чтобы вникнуть в смысл слов. Слова ведь очень мощная штука, недаром они являются одним из важнейших элементов практической магии. Так вот, тут и происходит нечто сродни магическому действу. Вслушайся, ощути необходимость исполнения желаемого. Пойми всей душой. Говори громко — не страшно. Когда натренируешься, будет хватать одной фразы про себя, брошенной вскользь. А сейчас нужно впечатление, может, даже потрясение, иначе результат непредсказуем.

Я громко, с выражением и расстановкой произнес:

— Через час я буду в полном отрубе по причине опьянения! Через час и одну минуту проснусь и буду совершенно трезв! — Я подумал немного и прибавил, чувствуя, что крыша едет окончательно: — Понял, Хорс?! Понял! Выполняй! Выполняю!

Серот приподнял голову, зевнул, клацнул зубами, довольно рыгнул.

— Прра-альна. Так его, так!

И снова уснул.

Лем был в прекрасном настроении, услышав завершение моей речи.

— Здорово, замечательно. Теперь давай глотнем этого неземного нектара, чтобы была причина, по которой ты вдруг свалишься на пол. Иначе появится внутри тебя этакий временный спиртовой заводик, он сделает необходимое количество самогона, чтобы опьянеть за час. Даже если пить не будешь.

— Это наподобие Серота, что ли?

— Почти. Только у него заводик постоянный, а у тебя будет временный. Так вот, чтобы такого не случилось, давай будем пить. Вредно это, понимаешь…

Лем осторожно наклонил бутыль над стаканами, из горлышка выплеснулась пахучая мутная жидкость и сразу наполнила атмосферу испарениями нечищенного спирта. Сколько же там отравы? Да еще какой-то экзотической, как говорит Лем, редчайшей. Коллекционной.

— Давай. За скорейшую учебу.

Выпили.

Я вспомнил, что хотел спросить у Лема одну вещь.

— Вот скажи мне, действительно ли поэты постоянно пьянствуют потому, что иначе на них обижаются те, перед кем они выступают? И отсюда следующий вопрос: неужели поэтом может стать только тот, кто, как и ты, способен выдержать без последствий долгие пьянки в компании Ровуда, там, Хорса?..

— Хм. Ну-у… Поэтом, вообще-то, может стать любой, лишь бы был какой-никакой талант и желание писать. А способность к пьянкам нужна только странствующим поэтам. Некто Рахит Эа всю жизнь просидел дома, у него даже имя соответствующее. Собственно, это не имя, а прозвище, он был жутко больным человеком. Но писал и переводил просто здорово, а так как был полиглотом, то с разных языков на разные языки. Он умер в молодом возрасте, но успел сделать очень многое. В частности, почти всего меня перевел на диалекты нескольких ближайших стран. Это для него было своего рода спортом, единственным доступным из-за слабости здоровья. Так вот, Рахит все время сидел взаперти, и не то что не пьянствовал, но даже каплю в рот не брал — это было бы смертельно. Но сейчас Эа считается поэтом чуть ли не легендарным, хотя гикнулся два, от силы три года назад.

— Интере-есно…

— Так вот, стойкость нужна только странствующим поэтам. Это я и Ровуд, в частности. А вообще, почему «в частности»? Кроме нас еще только двое бродяжничают, да и то в далеких Глюкаловых государствах, да и то совсем не того уровня, что у нас. Есть и прочие менестрели, но их надолго не хватает, да и поглощают угощение они вчетвером на один стакан. Ровуду же алкоголь не вредит, его мама в детстве в чан с водкой уронила, он там нахлебался и смачно описался. Едва выжил. Но с тех пор ему никакой алкоголь не страшен. Пьянеет, коченеет — такое случается, если много выпьет. Но без последствий. Другой бы давно помер от цирроза, а Ровуд — живехонек, и таким долго оставаться еще собирается. К вящему моему неудовольствию. Все-таки не люблю похабную поэзию.

— Лем, а почему ты вообще пошел в поэты?

Он разлил самогон, поднял стакан, призывая поддержать инициативу. Выпили.

— Это длинная, сложная и печальная история. Не знаю даже, рассказывать ли ее тебе.

— Мне говорили, что герой твоих сказаний Антор — это ты сам. Правда?

— М-м-м… Вообще-то да. Отчасти. Есть и другие прототипы, более или менее реальные. Когда-то давно я сам даже носил это имя. Самым натуральным образом. Вообще-то мама назвала меня иначе, но я уже столько имен сменил, что все и не упомню.

— Лем, сколько тебе лет? Ровуд говорил, что где-то двести пятьдесят, но я вот слушаю, слушаю — такие вещи слышу, которые даже пятистами не объяснить. Так сколько же, в самом деле?

— Не знаю. Нет, честно — я просто не помню этого. Сколько себя знаю, я брожу по дорогам этого мира, слушая людей, рассказывая им всякую чушь. Кажется, побывал везде, где можно побывать. Кроме, разумеется, Едорама, — ну, про это уже говорилось. Я уже долго жил, когда родился Серот. Я услышал о том, что в племени драконов появился изгой. Не по собственной воле, конечно, он сам не виноват. Я с некоторым интересом следил за его судьбой, но не предполагал, что когда-то придется вместе кочевать по Тратри. Тогда я только начинал поэтизировать. Наверно, к этому была склонна душа. Я всегда был немного себялюбив. Эдакий утонченный эгоист. Впрочем, все существа эгоисты, разве не так?

— Возможно.

— Душа поэта попеременно страдает и пребывает во блаженстве, — вдохновился Лем. — Чтобы ввергнуть ее в хаос, не требуется большого труда, но и из тьмы она выбирается с легкостью. Это дар, который в полной мере присущ не каждому, а лишь избранным. Кто может сказать, что небеса ему его дали? Тот, кто сумел его ощутить и развить — и использовать. Но и в то же время кто может сказать, что лишен его? Никто. Даже бродяга способен философствовать. Но философствовать как поэт — вряд ли. Я сумел противопоставить себя всем остальным, это помогло на стадии развития творческого дара. Творчество рождается на грани, — знаешь ли ты это? Грань тонка, по ее стороны равнодушие и безумие. Трудно удержаться, если творчество для тебя — не просто представление об акте созидания в начале времен. Творчество в каждом из нас, но — по-разному. Для кого оно — смысл жизни, у того грань такова, что порой не понимаешь, в здравом ты рассудке или уже преступил черту, за которой безумие настигает с такой же легкостью, как тигр — раненую лань. Человек, способный созидать, всегда немного безумец. И чем он безумнее, тем сильнее развит талант. Я упоминал Рахита Эа, так? Перед тем, как умереть, этот великий человек сошел с ума. Я присутствовал при его кончине и поэтому знаю точно.

Лем налил самогон.

— Давай выпьем за его память, Хорс, — тон поэта был необычно грустен. — Поверь мне, Рахит был уникальный человек.

Выпили. Я начал ощущать, как пьянею. Лем говорил такие вещи, от которых можно захмелеть и без всякого алкоголя. А уж вместе они создавали гремучую смесь.

— М-да… Вот краткая история моей жизни. Родился, вырос, путешествовал. Пытался заниматься наукой, в смысле — историей. Потом политикой. Писал мемуары, которые с треском провалились. Ставил в театре пьесы, тоже трескучие. Снова путешествовал. Пытался геройствовать, принял участие в нескольких войнах во времена Становления морали. Под именем Антора бродил по свету в поисках приключений, ибо от знаний уже голова шла кругом. Бросил это занятие. Учился магии у эльфов, но тогда они уже начали терять власть над миром. Бросил. Снова политика, снова войны. И наконец ушел в поэзию. Ну, и некоторое время отдаю описанию собственных похождений. Хоть это и нескромно, — улыбнулся Лем. — Но — одна из основных моих черт.

— Ты рассказыва… ешь такие интересные вещи. Ты инте… есный человек, — заплетающимся языком сказал я, тщетно пытаясь сохранить ясность мысли. — Даже Ровуд вого… рого… гороворил хуже. Но вот в чем между вами раз… раж… разница, никак не могу соо… бразить.

— Ровуд мастер говорить глупые вещи с умным видом. Ему все верят, хотя порой он несет совершеннейшую чушь. Я — наоборот, говорю обычно умные вещи. Но мне никто не верит, ибо вид у меня… — Лем развел руками и показал на свое одутловато-сморщенное лицо. — Но это не так уж и плохо. Не хочу быть пророком. Был уже, не понравилось.

— А-а, — пьяно улыбнулся я. И почувствовал, что совсем того, нализался до чертиков. Что показалось смутно странным — ведь я выпил мало; впрочем, кто знает этого Лема — опять какую-нибудь отраву подсунул.

Я решил, что стул не удержит меня, ибо почему-то он стал качаться. Да и вся комната закачалась. Лицо собеседника то приближалось, то удалялось, голос гулко отдавался в голове. Вдруг жутко захотелось спать. Лем проговорил что-то типа: «Самое время!..»

Вдруг наваждение прошло. Я с удивлением посмотрел вокруг. Мир восстановил равновесие и краски, голоса вернули обычное звучание. Лем расхохотался.

— Вот оно! Вот оно! Получилось! Ух!

— Что получилось? — не понял я.

— Как? Научился ты пьянствовать в меру. Разве это не здорово?

— А, так вот что было…

— Ежу понятно!..

Лем оборвал себя на полуслове. Знакомый гул наполнил пространство, достигнув город от самого Махна-Шуя.

— Опять, — с досадой проговорил поэт. — Что творится на сей раз, интересно?

— Вулкан Мурфи? — уточнил я. Впрочем, это и так уже было известно, просто Лем опять заинтересовал неординарными высказываниями.

— Угу. Обычно он просыпается тогда, когда грядут великие перемены. В последний раз Мурфи извергался, когда Демиурги перешли хребет, и разделил их и их учеников. Именно из-за того события тбпизм стал тем, чем стал, а не остался религией мелкой секты фанатиков. Жрецы сумели представить извержение чем-то вроде проявления божественной воли, и отсюда все началось всерьез. С тех пор Мурфи только дымился, временами вообще затухая и остывая на целые десятилетия. Но вот уже несколько дней плюется пеплом и стонет. Похоже, скоро будет великая буча. Знать бы еще, на какую тему.

— О чем это вы, господин Лем? — спросила Жуля, появляясь рядом с нами. Вид у нее был относительно свежий, но приглядевшись, я понял, что она не выспалась и чувствовала себя не в своей тарелке. Жуля смущенно отвела взгляд, когда я посмотрел на нее. Почему-то на этот раз глаза любимой оказались серыми…

— Да так, все о своем, о женском… Как спалось, мадемуазель?

— Сносно, — Жуля не стала кривить душой. — Пить хочется.

— Только не это, — Лем поспешно выхватил у нее из руки бутыль и поставил подальше. — Одно дело — пить, совсем другое — выпить. Напиваться с утра — признак дурного тона. — Ой, как интересно! А что же мы сейчас делали? Или удостоившихся посещения Похмелья это не касается? — Сейчас чай принесут, на крайний случай — эль.

— Лучше чай или воду, — сказала девушка.

— Порой рассол помогает куда лучше, — заметил Алкс, возникнув подле. Вид у него был, наверное, не лучше моего — такой же пропитый, хмурый и агрессивный. — Ничего нет приятней, чем с утра после встречи глотнуть пару банок рассола. Сразу на душе легчает, в небеса устремляет…

Между Жулей и Алксом влезла голова дракона.

— Шо, рассол дають? Обож-жаю!

— Не, Серот, — сказал горец. — Тебе не дадим. Ты все выпьешь, нам ничего не достанется. Я еще помню праздник Священного Дятла, — сообщил он нам. — Там этот проглот утром, до того, как все проснулись, уничтожил запасы рассола, приготовленные заранее для всего племени.

— Ну и ладно, че мне, жалко шо ли? — не обиделся дракоша. — Не обеднею. Все равно я из него самогон гоню. — Серот исчез.

— Самогон из рассола — очень интересно, — вставил я.

— Ну, ребята, что вы, в самом деле, — воскликнула Жуля. — Не можете о чем-нибудь другом речи вести? Пойдемте по городу погуляем. Куимияа очень красив, как мне говорили, это же столица эльфов. Никогда себе не прощу, если упущу такой шанс.

Жуля метнула в мою сторону короткий взгляд. В нем читался некий упрек: мол, зачем оставил меня ночью одну? Но я также и другое прочел: грусть. И удивился — почему?

— А и правда, давайте прогуляемся, — поддержал Алкс. — Хорошая идея. И мне будет что рассказать, да подтвердить или опровергнуть рассказы купцов и заезжих менестрелей, которые — как известно — любят врать.

— Что? Да ни в коем случае! Как можно такое о нас говорить?!

— О тебе, Лем, — в первую очередь.

— Я в ярости…

— Ну, может быть, иногда чуток правды и истекает из уст поэта.

— … Она разрастается в непреодолимую волну и собирается смести все на своем пути…

— Но даже этот чуток весьма приукрашен напыщенными словами, повергая слушателя в недоверчивое внимание малопонятным сочетаниям редко употребляемых слов.

— … Разрастается, прорывается — и вдруг опадает бессильной морской волной на берег. С тобой спорить не буду даже пробовать, Алкс. Был уже опыт спора с батюшкой батюшки батюшки батюшки… Тьфу… Твоего прадеда батюшки… Вот, с ним. Два дня спорили не смолкая, даже трапезничали за беседой. Так и не убедил старого ворчуна. Не поддался. Больше не хочу, ибо в семействе Фариар эта опасная для самочувствия поэтов черта передается по наследству.

— Что интересного может быть в городе? — спросил я. — Вчера, когда мы шли, я посматривал по сторонам, но никаких достопримечательностей не видел.

— Фигня, — сказал Лем. — В самом примечательном городе на земле самая скучная главная улица. Эльфы спрятали художества подальше, чтобы на них не глазели разные там проходимцы… типа нас. Интересное начинается только тогда, когда сойдешь на какую-то боковую улочку. Забавно, но обычно они здесь не кончаются тупиками, а выводят к роскошным храмам и увеселительным заведениям, где специально приглашенные оркестры играют старинные эльфийские романсы.

— Ах, эльфийские романсы! — хлопнула Жуля в ладоши. — Я так давно мечтаю их услышать. Говорят, нет ничего прекрасней…

— Нет прекрасней ничего современной кагурской музыки, — поморщился Лем. — Так тоже говорили. Романсы Перворожденных вводят в экстаз только их самих, да еще гоблинов. Для моего же тончайшего слуха это похуже скрипа несмазанной телеги. Я всегда удивлялся, как может древний и прекрасный народ почитать настолько отвратительные звуки. Впрочем, может, все дело как раз в древности и заключается.

— Эльфы имеют собственный взгляд на прекрасное, — Алкс задумчиво потер переносицу. — Весьма своеобразный с точки зрения других рас.

— Сколько всего существ живет в этом мире? — поинтересовался я. — В смысле, разумных.

— О, много. Эльфы, тролли, гоблины, люди, драконы, дварфы, гномы, орки. Еще дэвы, шайтаны, демоны, сирены, нимфы и фавны, фраги, джинны и разного рода инкубы с суккубами и прочие. Кроме того, даром речи и мышления обладают некоторые звери. Однако это присуще не всем их представителям, поэтому таковые роды не считаются разумными. И все равно разумных — предостаточно. Я еще не всех перечислил.

— А если учесть, — добавил Лем, — что те же гномы разделяются еще и на Горных гномов, Подземных гномов и Огненных гномов, то получается еще больше.

— Плюс, возможны самые различные способы смешения кровей, в результате чего получаются и вовсе странные существа. Почти все они не способны дать потомство, потому и длится это безобразие всего лишь поколение на каждый раз. Хотя отдельные случаи оставляют след. Собственно, так появился народ орков — от смешения крови эльфов и троллей. О, это очень древняя и грустная история, и я не буду ее сейчас рассказывать. Да еще довольно часты браки между эльфами и людьми, хотя почти всегда они воспринимаются как извращение. Впрочем, детей воспитывают обычно эльфы, так как их кровь сильнее, и дети вырастают со всеми признаками Перворожденных. Вот, таков краткий экскурс в структуру населения мира, — заключил Алкс.

— Спасибо, — поблагодарил я и отложил лекцию в дальние уголки памяти, чтобы потом на досуге как следует разобраться. Какие тролли? Какие орки? Какие, к черту, суккубы и инкубы? Чушь потусветная…

— Ну, мы пойдем или нет? — спросила Жуля. — А то скоро уже вечер.

— Еще обеда не было, — возразил Лем.

— Скоро будет. А где обед, там и ужин. А там уж и спать пора.

— У-ужин, — мечтательно протянул Алкс. — Еда-а. Самого-он…

— Ладно, — быстро решил я. — Пошли. Посмотрим на этот хваленый городок под трубные звуки пробуждающегося вулкана.

Словно в подтверждение моих слов, пространство вновь заполнил едва слышный гул.

— Что-то часто, — заметил Алкс. — И все чаще становится. Надо бы завтра двинуться в дальнейший путь, того и гляди пеплом засыплют.

Мы дружною толпой вывалились из кабака. Серот порывался отправиться с нами, но поэт отговорил его:

— Мы будем шествовать такими запутанными и затерянными тропами, что тебе там не протиснуться.

— Ага, а крылья на что?

— Поломаешь крылья-то. Ладно, вздремни лучше, кальяну, там, покури, что ли. Мы к вечеру придем. Наверно…

Серот обиженно засопел, но послушался; дракон сердито грохнулся на прежнее место так, что стены вздрогнули. А предварительно он дыхнул в сторону Лема. Поэт едва успел увернуться от языка жаркого пламени, и огонь опалил стену за ним; Лем яростно зыркнул в сторону Серота, но сдержался, — мало ли что может натворить рассерженный дракон… Сам же Серот развалился в середине залы, приняв прежнюю позу, возжег курительный аппарат и принялся пробулькивать вонючий дурманящий дым сквозь какую-то мутную гадость.

Лем хозяину тоже сказал, что мы еще вернемся, велел конюху хорошенько присмотреть за лошадьми, на что тот неохотно согласился, потирая большущий синяк на ноге. Впрочем, поэт задобрил его парой медяков. Надо будет потом вернуть Лему деньги, подумал я.

Глава 14. Экскурсы и экскурсии

…Покуда не погаснет Солнце, и Луна не уйдет с небосвода навеки, не вернется в Мир искуснейший из эльфов, и значит, никому не узнать тайны создания Сильмариллов. Подобные огромным бриллиантам, они были крепче адаманта, и ничто на Арде не способно было разрушить их или замутнить чистую глубину. Сами камни подобны телу Детей Илуватара: оно лишь вместилище внутреннего огня, наполняющего его жизнью.

Дж. Р. Р. Толкин. «Сильмариллион»

Сразу же, как только мы оказались на главной улице, не представляющей из себя ничего примечательного, Лем свернул в невзрачный переулочек. Нас проводили взглядами несколько сомнительных личностей непонятного происхождения, обладающих весьма эффектными рожами — с торчащими клыками, красными горящими глазами и тому подобным, но приставать не стали — видимо, решили, что нас слишком много. Я немного пооглядывался, пытаясь убедить себя, что монстры только привиделись с похмелья. Не удалось. Они так и стояли, задумчиво смотря нам вслед некоторое время. Потом переулок сделал поворот, мы вместе с ним — и подозрительные типы скрылись за стеной.

Лем провел нас сильно захламленными местами, весьма напоминающими помойку. Жуля несколько раз вздрагивала и морщила носик, когда из ближайших подворотен, совсем уже глухих и темных, с душераздирающим воем выскакивали крупные коты. А однажды внимание привлек странный предмет, торчащий из большой кучи мусора, тем, что вдруг начал подергиваться. Я с омерзением понял, что это позеленевшая и полуразложившаяся рука, а двигается потому, что кто-то в недрах кучи поедает то, что осталось от ее бывшего владельца. Чтобы не стало плохо, я отвернулся. Жуля тоже впечатлилась и отвела взгляд. Но ее все время тянуло вновь взглянуть на этот кошмар. Я ободряюще взял девушку за руку. Жуля с благодарностью посмотрела на меня и больше не оборачивалась.

— Это самый короткий путь, — объяснял Лем, пробираясь между проржавевшими ведрами, переполненными всяким хламом. — Я мог, конечно, пойти общественной дорогой, но там долго, нудно, стоят всякие бюрократы и записывают всех, кто решил пройти за пределы главной улицы. Здесь же, хотя и не очень привлекательная местность, никаких клерков нет.

— Лучше б мы пошли через них, — пробормотал Алкс.

Лем тут же откликнулся:

— Дорогой мой, тогда б ты не ушел завтра путешествовать дальше, а стоял бы в очереди. Здесь очереди длинные — многим хочется посмотреть чудеса эльфов.

Потихоньку обшарпанные стены приобрели совсем другой вид, ухоженный и даже сияющий местами. Весь мусор исчез, дорога очистилась, даже стал виден крупный отшлифованный булыжник, которым была вымощена мостовая. Причем расположение камней образовывало какой-то узор, исключительно емкий с точки зрения человека. Я сумел признать в некоторых его элементах геральдических зверей, в том числе и тех, которые встречались вчера. Остальные детали остались неопознанными.

Улочка вывела к улице, по обе стороны которой возвышались красивые здания самой различной архитектуры. Я не разбираюсь в чертах того или иного стиля строительства, поэтому смог насладиться только красотой строений, часть из которых таковые и вовсе не напоминала. Так, например, что означала большая голубая сфера, почти не отражающая свет, но даже это делающая с определенным шармом, привлекая восхищенный взор к теплым переливам узоров на поверхности? Причем без всякой поддержки шар висел в воздухе на высоте около полушага. Я с изумлением увидел, как в нем появилось отверстие, изнутри вышел эльф и по воздуху, аки по лестнице спустился на землю, после чего направился по своим делам.

Жуля и Алкс тоже восхищенно глазели на чудо. Лем же пренебрежительно заметил:

— Простая иллюзия. Хотя и впечатляющая, надо признать. Но все-таки лишь наваждение, если смотреть трезво, причем новомодное. Ему не выдержать и нескольких лет. В Кму есть настоящие чудеса, которым уже многие века не устают удивляться сами эльфы. Думаю, мы пройдем мимо, поглазеем.

Лем повел нас по улице. Слева и справа то и дело попадались строения формы, не менее странной, чем только что увиденное. Тут были примитивные на первый взгляд параллелепипеды, присмотревшись к которым, можно было понять, что это отнюдь не параллелепипеды, а совсем даже пирамиды. Дальнейшее созерцание приводило зрителя в твердую убежденность, что сие есть и вовсе усеченный конус. Еще позже можно было сойти с ума. Лем вовремя отвлек нас от медленного нисхождения в глубины помешательства.

— Как это сделано, Лем? — спросил я.

— Что? А, это? С помощью магии. Магия — она, брат, такая сильная штука, с ней многое можно натворить. А эльфы — они испокон считаются самыми сильными магами. За некоторыми исключениями, правда…

Некоторые архитектурные образцы привели меня в полнейший восторг тем, что в них вообще не наблюдалось ни углов, ни граней. Я никак не мог понять, как такое возможно, но тем не менее именно так все и было. Неподалеку стоял и совсем, вроде бы, обычный дом, который зиял окнами-провалами… Именно провалами — из глазниц здания на меня взглянул сотнями звезд бесконечный космос, и я явственно ощутил, что он настоящий. Небольшая ступенчатая пирамида, на которой возвышался странный храм, манила тем, что ступени ее двигались вверх, помогая посетителям попасть на вершину. Лем удержал нас, объяснив, что обратно спуститься будет совершенно невозможно, ибо чем быстрее ты спускаешься, тем быстрее тебя несут вверх.

— Зачем же это нужно? — не понял я.

— Хозяин дома — эльф-маг, причем очень могущественный даже по меркам эльфов. Но основным компонентом его магических экзерсизов является кожа, плоть, кровь и кости, а этого добра никогда не бывает в избытке в Кму, потому что поставщик должен быть живым.

Я содрогнулся:

— Как же его терпят?

— Он очень силен, и даже Кавендиль, король эльфов, опасается ссориться с магом. Впрочем, колдун лишь изредка прибегает к отлову новых жертв. Но сейчас у него, похоже, нехватка, ибо включена система доставки. В смысле, ступени двигаются. До сих пор я лишь дважды видел это — лет пятьсот назад и, кажется, в прошлом веке. Да-да, в самом конце его.

— Ах, как это жестоко, — сказала Жуля.

— Отнюдь. Не больше ли зла и смертей приносят многие другие события и существа? А эльф-маг довольно полезен городу. Он организовал отвод нечистот из бедных и густонаселенных районов, чем предотвратил распространение чумы десять лет назад, регулярно делает крупные пожертвования в разные фонды, чем сильно упрощает им жизнь. Конечно, горожане не слишком его любят, так как понимают, что любой может попасть в число бедняг, попавших в неурочное время на коварную лестницу. Но до всеобщей ненависти дело как-то пока не доходило.

— Терпение народа безгранично, — прокомментировал я.

— Да, но весьма неустойчиво… Впрочем, обратное тоже верно.

Навстречу попадались различные существа, некоторые из них были на поводках, а то и в ошейниках. Адские гончие оказались довольно популярны среди эльфов, и я никак не мог взять в толк, что такого привлекательного в этих жутких трехголовых псах, каждый вздох которых мог вызвать немедленный пожар в доме неосторожного хозяина.

— Дело престижа, — объяснил Лем. — Адские гончие — самые древние существа, прирученные человеком, но в то же время они более остальных сохранили независимость. Их мало сейчас осталось, охотники хорошо поработали в лесах Кагу, извели почти все стаи. Эльфы считают, что гончие придают семьям некий колорит, напоминающий о прошлых временах, когда Перворожденные правили на Земле. Существует много легенд, в которых присутствуют эти псины. Среди сказаний есть и лирические, и трагические, и просто жестокие. А одна — даже похабная, рассказывает свою версию появления трехголовых драконов от противоестественной связи древней эльфийской королевы и ее громадного адского пса. Ну, это подтверждено не было, хотя иногда археологи находят доказательства того, что трехголовые драконы когда-то действительно жили. Но даже если и так, то они давно повывелись, да и легенда — всего лишь пьяная фантазия излишне озабоченного поэта, — ну, типа Ровуда, например.

В основном прохожие были эльфами, хотя попадались кентавры, гномы, какие-то уродливые амбалы, которых Лем обозвал орками. Мне показалось, что я увидел Грана — помните такого? — но разглядеть как следует не успел, тот успел скрыться. Я немного посомневался и решил, что ошибся; наверное, дварф так и сидит в подземном дворце, ждет, когда Пахтан начнет пробиваться к нему за своей долей обеда.

Кареты ездили не слишком часто, но и не так чтобы редко. Нас, идущих, миновали несколько экипажей, запряженных единорогами. Я сумел как следует разглядеть этих зверей — они и в самом деле оказались прекрасны. Из-за прикрытых кружевными переливающимися всеми цветами радуги занавесок на нас с интересом, подозрением, а иногда — презрением — поглядывали пассажиры, как правило — эльфы. Я не мог понять, что такого в нас есть низменного, пока Лем не объяснил, что многие эльфы не могут примириться не то что с разрешением допускать в фешенебельную часть Куимияа представителей прочих рас, но даже с самим существованием оных.

— Чего им не хватает? — недоумевал я. — Места всем много, да и не будем же мы ломать и разрушать их творения.

— Это ты так думаешь. Перворожденные же полагают иное. Когда-то они правили этим миром — кажется, я уже говорил, да? Время свергло их с вершин, эпоха эльфов прошла. Но они не признают своего поражения, хотят вернуть старые порядки. Да, их культура и искусство гораздо выше таковых других народов, их мораль и обычаи устанавливались не веками, а тысячами и десятками тысяч лет. Но в наше время многие из порядков, признанных ими незыблемыми, будут просто ужасны. Эльфы пережили и диктатуры, и демократии, и анархию. Но все это было лично для них, прочие же расы оставались в положении подчиненных. Теперь вот уже три тысячи лет, как господство эльфов кануло в небытие. И однако есть среди них старожилы, помнящие времена славы. Именно они не дают покоя молодым поколениям, побуждая ненавидеть сбросившие иго Перворожденных и провозгласившие свою способность к самостоятельной жизни народы. Не стоит винить эльфов за непримиримость, они такие, какие есть, и все равно останутся приемными отцами любой расы, когда-либо появлявшейся в грешном мире. Культура и искусство их — пример для первоначального подражания, лишь потом творцы обретают индивидуальность. Быт, обычаи, да и сама история Перворожденных невидимой, но непременной нитью продернута сквозь все время.

— Ты все это сам придумал или в книжке вычитал? — спросил я.

— Обижа-аешь… Хотя и вправду, большинство тезисов почерпнуты в бессмертном труде…

— Щас, угадаю. Труде Серотая Федферовани, верно?

— Угу. Называется «Хроника становления».

— Наш пострел везде поспел, — проворчал я.

— Серот долго работал на кафедре истории, да и до сих пор считается крупнейшим специалистом по древности и современности.

— Ух ты!

— Он еще и в политике прекрасно разбирается, такие заявления порой делает — меня потрясает.

— Как может пьяный дракон здраво рассуждать о политике?

— О политике здраво рассуждать только пьяному дракону и пристало. Ты лучше удивись, как он сумел сделать глубокий вклад в исследование морали, традиций и обычаев древности.

— Удивляюсь.

— Дык!

Оказывается, единороги встречаются двух типов. Возможно, это даже две разные расы, еще одно разделение в зоологии сумасшедшего мира. Первый тип просто ангельский — добрые черные или карие глаза, в которых читается печальная задумчивость; белоснежная шерсть, мягко отражающая свет; изящная шея, тонкие ноги, оканчивающиеся раздвоенными козлиными копытцами; похожий на львиный хвост с ухоженной кисточкой на конце; красиво уложенная грива с шаловливыми прядями, непослушно выбивающимися из прически; витой, отливающий серебром рог длиной почти с мое предплечье; изящные и плавные движения, напоминающие о танце влюбленных лебедей. Эти существа, печально и умно глядящие спокойными всезнающими глазами, меня просто очаровали.

И другой тип — чуть ли не демонический. Мощный торс, крепкие жилистые ноги, грива, торчащая ежиком, выдающиеся клыки — эти единороги казались плотоядными, — горящие багровым опасным огнем глаза, в которых не читалось ничего, кроме озлобления и ненависти, да порой — ярости. Окрас мутно-серый, едва отражающий свет, отчего казавшийся еще темнее; хвост как у обычной лошади, нетерпеливо бьющий по бокам; чуть загнутый гладкий рог цвета черного серебра; ноги оканчивались не настоящими копытами, а странным сочетанием копыт и лап хищных животных, мощные когти, способные легко пробить броню латника. Двигались единороги отрывисто, резко, будто на параде. Я почти ощутил ненависть, исходящую от этих странных созданий. Один из них так зыркнул на меня, что мурашки пробежали по коже.

В то же время, несмотря на всю ярко выраженную мощь второго типа единорогов, почему-то становилось ясно, что первый не уступит ему в битве, если таковая вдруг случится.

Лем заметил, что я с интересом разглядываю единорогов.

— Это совсем разные звери, — сказал он. — У них даже потомства не может быть общего. Светлые произошли от лошадей… Или, скорее, лошади произошли от них. А темные имеют общих предков с кошачьими. Светлые — это истинные Единороги, темных же обычно называют конями Ада. По преданию, когда-то великий эльфийский воин, чье имя давно затерялось в анналах истории, совершил опасное путешествие в Преисподнюю, откуда вернулся с адской лошадью и адской гончей, что и стали прародителями нынешних. Конечно, это чушь — ведь для того, чтобы создать потомство, необходимы минимум две особи. Но легенды на то и легенды, что всегда говорят лишь часть правды, а остальное нагло врут либо умалчивают. Как говорилось,

Легендам поверь — в них мудрость веков,

Из тысячелетий истории зов.

Но полным доверием им не воздай,

Со тщаньем великим на ложь проверяй…

Так завещал прославленный историк Серотай Федферовани перед тем, как уйти в отставку.

— Так он еще и поэт? — удивился я.

— Не, это я написал. Серот только сюжет подсказал и попросил оформить. Я с ним как раз тогда и познакомился. Но вот насчет единорогов… Их не так уж много, и владеть ими очень престижно. Когда-то существовали специальные питомники для выведения новых пород, но после Двадцатилетней войны все оказались разрушенными. Восстанавливать не стали, решили обойтись тем, что осталось.

— Эти существа разумны?

— Несомненно. Конечно, ведутся споры насчет способности их к осмысленному общению, но я полагаю такие дискуссии бессмысленным шумом. Вообще, говорить очень много — все равно что лить воду на заброшенную мельницу. — «Очень интересно, — пробормотал я. — Какие замечательные слова». Лем не обратил внимания. — Единороги хороши тем, что молчат и внимательно слушают. И правильно. Болтунов и без них найдется предостаточно. Вот, хотя бы я.

Он немного помолчал.

— Вообще-то, некоторые считают, что их не следует признавать разумными. Даже основание приводили для такого заключения — мол, не могут же воспользоваться арбалетом, пальцев нету, а какой же, извините, разумный не умеет стрелять? Довод просто смешон, но у него нашлось немало сторонников. Хотя посмотри на темных — у тех пальцев целых четыре, хоть всеми стреляй по очереди. Нет, просто у народа ксенофобия играет. Мол, три с лишним десятка разумных рас — и так слишком много, чтобы еще одну признавать. Ладно, все это, как говорилось уже, бессмысленный шум. Слушаешь, слушаешь, — такого иногда наслушаешься… Ушам вообще доверять не пристало. Если верить всему, что они сообщают, в конце концов опупеешь. Что очень неприятно.

Мы вышли на широкую площадь, окруженную сотнями фонтанов самых различных форм. Тут были и исключительно пристойные скульптуры различных существ, держащих всевозможные сосуды наподобие рогов изобилия, и пикантные фигуры тех же или иных созданий, выпускающих струи воды из различных отверстий собственных тел. Жуля смущенно хихикнула и покраснела, я мрачно разглядывал выпуклые поверхности. Алкс с интересом изучил скульптуры, тщательно рассматривая сблизи наиболее самобытные места. Причем сделал это без малейшей толики ханжества, так присущего нашему времени.

— Старинная работа, — тоном эксперта сказал он, погладив пальцем шершавый гранит фонтана. — Мастер поработал…

— Разумеется, тут все — работы великих художников камня и бронзы, — отозвался Лем. — Не обязательно эльфов, тролли и гномы издревле считаются лучшими огранщиками и каменотесами. Но Перворожденные таки потрудились здесь больше остальных.

Мы неторопливо пошли дальше, дивясь чудесам. Лем охотно описывал их, иногда даже называл авторов. Вскоре зона фонтанов кончилась, и перед нами раскинулся большой парк, засаженный деревьями. Фонтаны окружали деревья по периметру так же, как те — лужок, посередине которого возвышалось здание. Жуля и Алкс восторженно ахнули. Я промолчал, но с некоторым трудом.

— Обсерватория, — сказал Лем.

Обсерватория имела уже знакомую сферическую форму, но была утверждена на земле посредством нескольких столбов. Этакий шар на ножках. В отличие от виденной ранее модной иллюзии, от которой ясно чувствовалась исходящая фальшь после того, как Лем разъяснил, в чем дело, здесь присутствовало ощущение полной правдоподобности.

Верхняя часть сферы состояла из большого количества цветных стекол, — присмотревшись, я понял, что это совсем даже не цветные стекла, а вовсе драгоценные камни. Имеющие самые различные цвет, форму и размер, они были уложены на первый взгляд хаотично, но спустя несколько мгновений начинал угадываться строгий замысел художника, узоры и вкрапления инородных тел обретали гармонию и складывались в необычайную картину, символизирующую нечто такое, чего нельзя описать словами, даже передать мыслью… только ощутить прикосновение тайны — и остаться в недоумении на долгое-долгое время…

— Ей всего около двух с половиною тысяч лет. По сравнению с другими святынями эльфов — почти вчерашняя постройка. Но ее ценят больше всего.

— Могу понять, — тихо сказал я.

— Здесь эльфы противоречат сами себе, ведь мозаику сложил не кто иной, как Иожик Митиган, человек хотя и непростой, но все же далеко не эльф. Это его последняя работа. Покинув жречество на Шутеп-Шуе, Иожик пришел в Кму спросить у Оракула совета. В качестве платы тот потребовал от него завершить обсерваторию, которая тогда была уже почти построена, не хватало только украшений. Иожик расплатился, и Оракул ответил ему. Какие вопросы задавались, никому не известно, они беседовали наедине. После этого Митиган ушел на север, и больше о нем никто ничего не слышал.

— Ты же говорил, что он умер в нищете, — недоуменно возразил я, вспомнив предыдущие рассказы Лема.

— Говорил. Но я не знаю точно. Может, умер, а может, до сих пор жив. Помню, до меня дошел слух, что верховный жрец тбпистов покидает племя. Ух, какой тогда шум поднялся, все страны стояли на ушах. В принципе, именно после этого случая произошли крупные политические сдвиги. Смена власти у тбпистов повлекла за собой несколько войн, в результате которых появились королевства Тратри, Кагу и Хануриан. На севере к тому часу уже образовались Глюкаловые государства, но и в них запылало пламя битв.

— Кто-то мне рассказывал, что мир постепенно увеличивается, что Тратри был когда-то мелким княжеством, потом Тьма отодвинулась, появились новые земли для распространения цивилизации…

— Чушь, — фыркнул Лем. — Сказочка для народа, которой его потчуют недобросовестные менестрели по заданию короля. Это чтобы мятежей да бунтов не было. Конечно же, мир не менялся уже многие тысячелетия, даже у эльфов сохранились только смутные легенды о жутких временах битв титанов, вызывавших крупные катаклизмы… Но Тратри действительно когда-то был невелик, всего лишь одно из многих феодальных поместий, объявивших себя независимыми после падения Ионафат — эльфийской империи. Почти тысячелетие потребовалось, чтобы неперворожденные народы осознали себя окончательно. Случилось несколько недолговечных стран, замахивавшихся на мировое господство, но те честолюбивые замыслы не сбылись, большинство психованных тиранов сейчас в могилах… И вот, когда Митиган ушел, тбписты избрали нового жреца, не такого непримиримого в вере, как Иожик. Все сложившиеся обстоятельства, вместе с тем, что эльфы окончательно отказались от притязаний на восстановление империи, повлекли падение неустоявшихся тираний и образование названных стран. С тех пор вот уже две с половиной тысячи лет Тратри остается с почти незыблемыми границами. Разве что недавно была непродолжительная война с кагурками, но варвары потерпели поражение.

— Варвары?

— Кагу, конечно, тоже королевство, но те земли весьма пустынны, сплошь степи да прерии. Да, собственно, Райа находится практически на границе Кремаута — зоны степей — и лесных массивов. Реально их разделяет Гемгек-Чийр, но умелая агломерация и озеленение вокруг Райа привели к расширению зеленой зоны дальше на юг и восток. Почти треть Тратри находится в степях. Так вот, там кочует множество племен, не подчиняющихся Королевскому совету Кагу. Все тратрийские племена, конечно, давно укрощены, но у нас много средств, да и места издревле более цивилизованные, нежели в Кагу или Хануриане. Потому, если и происходят налеты, то не с нашей территории, а с соседних. Правда, последний налет был весьма успешным с точки зрения врагов — они пересекли Кремаут и дошли до Райа. В результате битвы все захватчики были уничтожены, однако и город сильно пострадал. Король сумел обратить происшедшее в пользу — весь Райа перестроили заново, по новым проектам. Теперь это действительно столица мира. По крайней мере, если считать мир единым…

Я вернулся мыслями к окружающему. Обсерватория была прекрасна, и хотя оказалось невозможным понять, что хотел поведать небу Иожик Митиган, впечатление все равно оставалось исключительно волнующим. Я встретился глазами с Жулей, почему-то печальной.

— Это последнее творение великого мастера, Хорс, — сказала она. — Неужели все достойные люди в конце концов уходят? Я вот думаю, не мог ли Митиган создать чего-нибудь еще более великого, если б остался среди тех, кто его понимал… и любил?

Я тихонько взял ее руку и сжал. Лем заметил это и хмыкнул. Впрочем, комментировать не стал.

— Величайшие произведения рождаются в скорби, — сказал Алкс. — Скорбь, любовь и мучения — вот что может сподвигнуть творца на шедевр.

— Это так, — серьезно подтвердил Лем, и я согласно склонил голову. Кто я такой, чтобы возражать знатоку? — Иожик пребывал в великой скорби, и некому было ее заглушить. Ведь он потерял не жизнь, даже не любовь, он потерял веру!

— Давайте зайдем в Обсерваторию, — тонко предложила Жуля отвлечься от печальных бесед. — Господин Лем, туда пускают посетителей?

— Формально да… Но помимо эльфов редко кто заходит, прочие предпочитают наслаждаться видом снаружи, да и Перворожденные не одобряют подобной наглости. Все же это их святыня, священнее только Храм Гилтониэль. Но давайте попробуем…

Мы прошли по широкой дороге к мосту, перекинутому через неглубокий ров с чистейшей водой, в которой плавали золотые рыбки. После моста предстали врата Обсерватории. Вблизи сфера оказалась куда больше, нежели воспринималась с территории парка. Врата были чисто символическими; за ними начиналась довольно пологая лестница, ведущая вверх, ко входу. Он располагался в самом дне Обсерватории. Здесь не сделали никаких механистических удобств, и это правильно — так создавалась более впечатляющая атмосфера, свидетельствующая о древности сооружения. Хотя Лем сказал, что это самый молодой храм…

— Слушай, а сколько лет этому самому… Храму Гилонель?

— Тише! Не Гилонель, а Гилтониэль, великая королева эльфов. При ней Ионафат достигла наибольшего расцвета. Эльфы почитают ее наравне с Эру, поэтому не вздумай ошибиться так при ком-нибудь из них. Они, конечно, утратили свое могущество, но далеко не полностью, а против такого оскорбления могут и объединиться. И это будет сила, какой не противопоставить ничего… А лет… Да уж тысяч, наверное, пятьдесят. Может, больше.

— Там, наверное, уже руины, — с сомнением произнес я.

— Ой, не скажи. Храм строили из орихалька, а он обладает способностью к самовосстановлению. Собственно, Храм — предпоследнее здание, сооруженное из легендарного камня, с окончанием постройки все запасы исчерпались. Но зато сейчас он выглядит не хуже, чем сразу после возведения. Думаю, Обсерватория рухнет от ветхости прежде, чем у Храма отломится хотя бы уголок скульптуры…

— Круто, — сказал я.

— Угу.

— А кто такой Эру?

— В космологии эльфов и некоторых других народов это Создатель. Ну, самое первое живое существо, которое вроде и не жило, вроде живет и сейчас, в общем — непонятно все. Он, кажется, создал Вселенную, не то придумал ее, не то мы все сейчас — всего лишь его сонные грезы. Короче, все так запутано, что без бутылки не разберешься. Да еще и эльфа надо третьим пригласить, а они на пьянку с большой неохотой идут. Точнее сказать — совсем не идут.

— А-а… — Смутно и туманно. Но я все-таки понял, что Эру имеет что-то общее со мной. Ведь я тоже все это выдумал. Страшная догадка пронзила вдруг мозг: а вдруг я и есть Эру? Ведь тогда все несправедливости, произошедшие в мире, являются моей виной — я же их и позволил! Но потом успокоился. Какой же я Эру? Ведь меня зовут Хорс! Логично? Еще как! Значит, все в порядке.

Запудрив таким образом самому себе мозги, я вслед за остальными поднялся в Обсерваторию.

Внутри строение выглядело не менее впечатляюще, чем снаружи. Это был своего рода храм — а ведь так оно и есть! — в котором человек, или эльф, или кто другой погружался в самый настоящий космос. Собственно, мне так и причудилось. Едва ступив с последней ступеньки на серебристый пол, мы оказались в странном месте, где не было ни стен, ни потолка, ни пола; словно перенеслись из Обсерватории в необъятные просторы Вселенной. Звезды, всегда кажущиеся далекими и недостижимыми, превратились в гигантские раскаленные газовые шары и — некоторые наиболее далекие — оказались скоплениями светил. В целом все довольно обычно — темное пространство, усыпанное звездами, если не считать того, что усыпано со всех сторон. Но стоило остановить взгляд на одной светящейся точке и пристально в нее вглядеться, как тут же все вокруг сливалось в полосы, а точка начинала стремительно увеличиваться в размерах — и в конце концов либо доходила до такой степени величины, что закрывала собой полнеба, — впрочем, все равно находясь непостижимо далеко, — либо распадалась на множество звезд, из которых начинала приближаться одна, — стоило только утвердить на ней свой взгляд.

Я потрясенно стоял и смотрел то на одну звезду, то на другую. Эффект был невероятным — словно вся Вселенная лежала у моих ног. Так, наверно, чувствовал себя тот самый Эру, пребывая в начале времен…

На самом верху была надпись, составленная из странных знаков. Она находилась в воздухе — или безвоздушном пространстве, теперь нельзя сказать с полной определенностью — и несколько выделялась на фоне прочего, ровно настолько, чтобы не отвлекать от дела, но иметь возможность быть прочитанной. Создавший сие великолепие явно имел неплохой эстетический вкус, прекрасно сочетающийся с пониманием значимости иных дел, кроме как чтения назойливых строк.

Я нашел глазами Лема, — он был занят изучением системы с забавным расположением звезд; я представил силуэт вохепсы, и он точь-в-точь уложился на основные звездочки. Наверняка созвездие именовалось соответствующим образом — Обломинго, например.

— Лем!

— Аиньки?

— Ты знаешь, что там написано?

— Где?

— Вон, — я кивнул головой, не решаясь в столь возвышенных устремлений месте производить невоспитанный жест указательным пальцем.

— А, вижу, — кивнул поэт. — Так, что тут у нас?.. Письмена Феанора, никак! Давно не видел эти руны, лет пятьсот, не меньше. Сейчас, погоди немного, попробую прочитать и перевести.

Лем зашевелил губами, бормоча что-то себе под нос. Я понял, что задачка оказалась не из простых. И в самом деле, попробуй вспомнить знания пятисотлетней давности, если не было никакой практики. Я вот, например, даже на две недели назад не могу заглянуть в прошлое…

— Вот, слушай, — оторвал от грустных размышлений Лем. — Это очень древний диалект, я даже не уверен, помнит ли кто-нибудь сейчас, кроме меня. Даже старейшие из эльфов его позабыли. Наверно, строку сюда поместили по изображениям, дошедшим из далекого прошлого на орихальке. Думаю, что подлинник хранится в Храме Гилтониэль. Здесь сказано некое пророчество, странное и непонятное: «Воити Харт во небя, воити Харт во земь. Возве Харт о Эглотари, то имя опрежния придаче во ден сошедши и ославе есмь. Остави живот аки надость невеличе, вернись ко Хаос имяше имя даровано и Эру освятиши во веки як семя от семи. Воити во древне, воити во будь, и Харт оглавен предстоя. Но выведи суть, равне со боги встай.»

— И что же означает эта белиберда?

— Понятия не имею. Тут даже нормальными словами переложить трудно. Улавливается некий подтекст о Харте, что-то вроде того, что он вернуться должен и ввергнуть мир в Хаос, но из него же и поднять, после чего стать равным богам.

— Кто такой Харт? Я слышал уже подобное имя, но и только…

— Ты не знаешь Харта? Харта Лишенного Прошлого? Мама родная! Ничего себе!

— Да я же всего две недели, как в сознании, — попытался я оправдаться.

— Ну и что! Не знать, кто такой Харт! Надо же…

— Лем и сам мало про него знает, — ехидно вставил Алкс, появляясь в поле зрения на фоне многочисленных звезд. — Поэтому так и возмущается.

— Именно, — успокоился поэт. — Но не знать, кто такой Харт!.. Все, все, — засмеялся он, — молчу.

— Харт по прозванию Лишенный Прошлого, — сказал Алкс, — величайший герой древности. Небезызвестный в наше время Антор рядом с ним — жалкий дилетант. — Лем побагровел от возмущения, но промолчал. Алкс, похоже, не подозревал об истинном лице Антора. — Легенды умалчивают его происхождение, но, очевидно, Харт был эльфийского рода. Даже эльфы в те времена еще не вели записей, поэтому подробности его появления на свет не сохранились. Впервые Харт заявил о себе еще в молодом возрасте, когда провел удачную карательную операцию в стране Темных эльфов. Империя Ионафат в то время еще даже не предвиделась, и разные эльфийские кланы вели между собой войны. Прочие народы были тогда слишком немногочисленны и никому особенно не угрожали, а тем более — Перворожденным. Харт вернулся с непострадавшим отрядом, и это послужило стартом к восхождению на вершины власти. Но, достигнув середины этого опасного пути, Харт внезапно отказался от него и ушел странствовать. Странствовал долго, жизнь эльфов очень длинна и позволяет не слишком заботиться о времени. В странствиях он пережил много опасных приключний, сильно повлиявших на формирование характера. Когда Харт вернулся в свой клан, потрясающие изменения так разительно бросались в глаза, так неожиданно действовали на эльфов, что его уже через полгода объявили вождем, казнив старого. За несколько лет Харт подчинил себе два десятка эльфийских кланов и заложил основы создания империи, вложил монархические идеи в умы соотечественников. Потребовалось больше двухсот лет, чтобы Харту присягнули остальные эльфы края, и он начал войну.

— Война была тяжелой и долгой, — сказал Лем. — И кровавой. Войска Харта нападали без предупреждения, всех неподчиняющихся вырезали, остальных или заставляли принести присягу, или порабощали.

— Многие не признавали власть одного эльфа, очень многие. За время войны численность эльфов сильно снизилась, ведь гибли и с той, и с другой стороны. На совести Харта громадное количество жизней, каждая из которых уникальна. Потому что почти любой эльф в те времена стремился достичь совершенства в той или иной области. Письменность еще не родилась, но Перворожденные выражали себя в песнопениях, скульптуре, мозаике и многих других вещах. Потери, которые понес мир в результате Эльфийской войны, невосполнимы.

Алкс грустно смотрел на меня, словно призывая переживать вместе с ним. Напрасный труд. Я и так уже давно погрузился в беспросветную печаль…

— В конце концов Харт провозгласил объединение захваченных земель в империю, а себя — императором. Так появилась Ионафат, которая просуществовала немыслимый для нас срок — около ста тысяч лет. Ее конец наступил только три с половиною тысячелетия назад.

Я представил себе бездну времени; глаза полезли на лоб. Я перестал представлять; глаза забрались обратно; они словно предупреждали: не удивляй нас так больше, вылезем — обратно не сунешь…

— Харт стал основоположником мехнаизма — религии, признающей власть одного и ставящей его вначале чуть ниже, а позже — и наравне с Создателем. Многие объявили мехнаизм страшной ересью, и началась Вторая Эльфийская война, которая оказалась менее кровавой, но более длительной. Высокие эльфы, и до того уже резко делившиеся на Темных и Серых, окончательно обособились. Темные эльфы поголовно приняли мехнаизм. Серые же последовали за Эгландилем, потомком Харта во втором колене, и покинули земли Ионафат. Они пересекли Махна-Шуй, создав путь сквозь непроходимый хребет тем, что вызвали катастрофическое извержение спящего вулкана, и ушли в леса — и дальше, в Северные пустоши. Когда Харт узнал про исход, ярости его не было предела. Он снарядил великую армию и послал ее вслед за отступниками. Жажда власти затмила рассудок. Харт впервые развязал самую страшную войну — братоубийственную. И хоть с тех пор подобные войны происходили еще, только ее называют Братоубийственной.

— Войска Харта быстро настигли измотанных Серых эльфов, — присоединился Лем. — После перевала произошло жестокое сражение, в котором уцелела лишь десятая часть воинов. На месте битвы долгое время не появлялось ничего, но позже природа взяла свое, хотя и несколько извращенным способом. Там образовались болота. Болота Едорам, обладающие своей уникальной экологией, недоступной ни пониманию, ни изучению внешним миром.

— Я этого не знал, — сказал Алкс. — Немногое знание о тех временах дошло до нас. Значит, вот где произошла битва… Ладно… Часть Серых эльфов все-таки сумела избежать гибели, они ушли дальше, за Северные пустоши, куда еще не достала рука Ионафат. Но Эгландиль был схвачен, доставлен в Эйяраин и предстал перед Хартом. Харт пытался обратить внука в мехнаизм, но тот крепко держался убеждений. Во гневе и ярости, не соображая, что творит, император выхватил меч и снес голову собственному потомку. А когда остекленевшие глазницы укоряюще уставились на Харта, когда кровь залила дорогие ковры и застыла, а обезглавленное тело рухнуло на пол, Харту вдруг показалось, что стены дворца сдвигаются вокруг в стремлении раздавить, покарать за преступление. Все предыдущие его решения были ужасны, противоестественны — ведь Харт развязал войны собственного народа, такие войны, равных которым прежде не было. Но этим поступком император вовсе поставил себя вне законов мира, навлек гнев Стихий и Горних Сил. И так случилось, что Харт понял это, осознал все, что совершил и непредставимо ужаснулся содеянному.

Несколько лет он пребывал на грани помешательства, переживая все происшедшие события. Сотни, тысячи, десятки тысяч лиц мелькали перед ним — то были эльфы, погибшие по его воле. Мир содрогнулся деяниям императора. Империя потеряла управление, Харт отстранился от власти, но не назначил заместителя или правителя. Он не отрекся, и потому не во власти прочих было избрать нового императора. Но страна нуждалась в сильное руке; а поскольку таковая отсутствовала, начался разброд, хаос, междоусобицы. Эльфы вспомнили старинное деление на кланы и вновь принялись драться друг с другом. Надвигалась анархия.

Но Харт справился с недугом. К нему снизошел Светлый дух, который велел императору искупить содеянное. Чем и как — не было указано, Харт должен был выбирать сам. Ему, как величайшему из эльфов, давалось такое право. Да небеса и не осмелились бы отдавать приказы сильнейшему магу, способному повергнуть большинство из стихийных духов. В награду ему позволялось принять другое имя — это символизировало прощение. Или хотя бы часть его.

Последним деянием Харта как императора было возведение памятника своему внуку, Эгландилю. Харт повелел построить из последних запасов орихалька крепость, укрепить ее так, чтобы, если бы Эгландиль укрылся за стенами, войска императора не смогли бы победить отступников. Сие было исполнено, для полного завершения замысла камня не хватало, пришлось разрушить несколько старых храмов. Замок-крепость назвали Эглотари. Некогда он казался жизнерадостным средоточием мощи эльфов, но со временем, с падением Перворожденных, пришел в запустение, во мрак, в котором могут жить лишь привидения… Да и те вряд ли.

Харт же отрекся от престола, назвал наследника… вернее, наследницу — Гилтониэль, правнучку Эгландиля, под властью которой Ионафат провела не один десяток тысячелетий и достигла наивысшего расцвета, ознаменованного воссоединением эльфов Темных и Серых. Бывший император принял имя Харт Лишенный Прошлого и ушел в мир, подобно первому своему путешествию, искать приключений, но на этот раз не для опыта, а во имя искупления. Ведь и имя он, по сути, не сменил, а значит — не считал себя прощенным.

— Много лет, — сказал Лем, — много лет странствовал Харт по землям, совершая подвиги. Там он предотвратил войну, здесь спас множество существ от гибели во время наводнения, тут сверг ненавистного тирана и посадил на его место другого правителя, милосердного и справедливого, еще где-то усмирил злого духа, попробовавшего кровавых жертвоприношений и распоясавшегося в требованиях новых… Звучит наивно и банально, но в общем все так и было. Харта никто не узнавал, ибо вместе с прошлым у него взяли и прежний облик; в сущности, он остался прежним, но из памяти народов стерлись черты лица бывшего императора. Поэтому его не прогоняли сразу же, равно как и не пытались объявить вождем. Конечно, некоторые впоследствии догадались, с кем довелось общаться, но, во-первых, им никто не верил, а во-вторых, таких оказалось мало. Однако молва о деяниях Харта Лишенного Прошлого пронеслась по землям мира, о деяниях неисчислимых и добродетельных, но временами и жестоких, хотя и во имя справедливости. Так Харт искуплял прежние годы. Он не ограничивался помощью и деяниями в отношении эльфов. Нет, прежде твердо убежденный в единственной избранности эльфийской расы, он уверился в том, что все расы имеют равные возможности, равные права. Харт предвидел закат Перворожденных, боялся и жаждал его. Харт считал, что, когда звезда эльфов падет окончательно, придет искупление, и не только для него одного, но для всего эльфийского народа, на совести которого немалая тяжесть преступлений, совершенных в отношении других рас.

— Слава Харта стала столь велика, что порой философы, разрабатывая теории о множественности вселенных, миров и времени, именовали наш мир миром Харта. И это название приняли, им стали пользоваться и другие мыслители, — добавил Алкс.

— Когда Харт исчез, никто не знает. И тем более никому не известно — куда. Возможно, он умер, завершив искупительную жертву, возможно, до сих пор странствует по миру, названному его именем, возможно, осел где-нибудь, обазвелся семьей и многочисленными потомками… Сие неизвестно, новые легенды о Харте перестали появляться так давно, что самая свежая насчитывает уже не один десяток тысяч лет возраста. Но народы помнят о нем, помнят о его деяниях и гордятся, что мир знал такого героя.

Я перевел дух.

— Вы, ребята, вместе выступать не пробовали? У вас здорово получается.

Лем с Алксом переглянулись.

— Неплохая идея, — подмигнул Алкс. Лем покачал головой:

— Я — одиночка…

— А Серот как же?

— Серот — только спутник. А я — артист, мне нужно полное сосредоточение. Прочие сказители будут только мешать. Это лишь здесь так получилось, экспромтом. Больше подобное не выйдет.

— Жа-аль…

— Эглотари… — вспомнил я. — Звучит знакомо.

— Сейчас его называют Эглотауром, — сказал Лем. — За прошедшие годы название слегка изменилось. Удивительно, что только слегка! Впрочем, эльфийские слова устойчивы…

— Сколько ж ему лет? — изумился я.

— Не знаю… Наверно, порядка восьмидесяти тысяч. Но он создан из орихалька, потому Эглотауру время не страшно. С другой стороны, без должного ухода замок выглядит устрашающе. В смысле, устрашающе запущенным.

— Это он находится в центре Райа? — уточнил я.

— Да, только не в центре, а на окраине. Собственно, Райа — и есть Эйяраин, древняя столица Ионафат. Сейчас эльфы считают своим главным городом Куимияа. А Райа построен на руинах Эйяраина, и некоторые его камни очень древние. Последняя Эльфийская война привела к разрушению всего города, лишь Эглотаур выстоял, ибо и был построен, чтобы выдержать любое сражение. Пока стоит Эглотаур, эльфы могут не беспокоиться о собственном существовании. Да еще Храм Гилтониэль не разрушился, но его эльфы разобрали и унесли в неизвестном направлении. И вот, когда Перворожденные покинули обрушившиеся стены Эйяраина и ушли в Чашу Леса, на их место пришли люди и отстроили город заново.

— Чем же Эглотаур так примечателен сейчас, что о нем много говорить не желают? — поинтересовался я. — Я просил Жюли рассказать, но она отговорилась.

— И правильно сделала, — ответил Лем. Жуля хмыкнула, но промолчала. — О таких вещах всуе не говорят, может закончиться плачевно. Да и здесь об этом упоминать чревато — здесь тем более. Для бесед на подобные опасные темы требуется хорошо подготовленная комната, защищенная девятью кругами магии, ибо даже простое упоминание имен может привлечь пристальное внимание злых сил, обосновавшихся в замке. Ныне наряду с названием Эглотаур его именуют еще и Черный замок, что о многом говорит… Поэтому давайте отложим небезопасный разговор и насладимся общением с Вселенной при помощи дивного творения непостижимого эльфийского разума.

Лем отвернулся и снова стал глазеть на звезды. Я спросил Алкса:

— Откуда вы всю информацию берете? У Серотая Федферовани?

— И у него тоже. Вообще, есть много источников, а о Харте немало трудов написано. Но Серот все же лучший историк за все время существования летописей.

— Никогда бы не подумал, — пробормотал я. — Он же пьет, курит, кумарит… Летает еще, к тому же…

— И чем это должно помешать?

— По моему мнению, сложно успевать делать все, да еще с таким успехом.

— Ну, — Алкс пожал плечами. — Если жизнь долгая, то и возможностей немало.

— Хм… — больше не скажу ничего.

Еще некоторое время побаловавшись с эффектами приближения звезд, мы покинули Обсерваторию. Я наконец удивился, почему там никого не было, кроме нас.

— Да были, были, — ответил Лем. — В Обсерватории два яруса. На первый пускают всех, на второй могут попасть только сотрудники, вершащие какие-то важные дела мирового значения. Говорят, там находится главный мозг Оракула, который вечно общается со Вселенной.

— А с чего же тогда на первом ярусе не было никого, кроме нас?

— Видимо, сегодня эльфы ужесточили пропускной режим. Или вообще закрыли туристические врата. Такое случается. Вон, даже на улице кроме местных нет никого. Ну, мы, разумеется, не в счет.

— Кто такой Оракул? — спросил я, отдавая себе отчет, что выгляжу просто глупо со своими бесконечными вопросами. Но Лем не раздражался, как поступил бы я сам. — При мне его уже упоминали, если не ошибаюсь.

— Оракул — одна из самых великих эльфийских тайн. Он обладает способностью предсказывать будущее. Разумеется, только предсказывать, а не определять. Здесь различие в том, что предсказание может и не сбыться, а только имеет некоторую вероятность на правдивость. Впрочем, больше половины пророчеств Оракула сбываются.

— О! Его можно повидать? Быть может, он поможет вернуть мне память…

— Сомневаюсь, — покачал головой Лем. — Даже если допустят.

— Оракул способен только предвидеть будущее, но прошлое ему недоступно, — объяснил Алкс. — Он не помнит даже вчерашний день. Текущий миг видит ясно, видит все, что хочет узреть, но в следующее мгновение уже забывает.

— Не мгновение, конечно, — поправил Лем, — иначе он был бы не в состоянии общаться с остальными существами. Не забываются также основные вещи. В целом его можно увидеть как обычного эльфа, с такими же манерами, памятью и воспитанием. Другое дело, что он помнит прошлое куда хуже простого эльфа. Некоторые основные события мира — но поверхностно. В состоянии же транса способен узреть то, что непостижимо для остальных, и рассказать об этом. Но по выходе из медитации все забывает.

— А что за Главный мозг?

— Мозг Оракула постоянно рос и был настолько велик, что его пришлось отделить от тела. Великие лекари древности оставили в самом теле Оракула лишь немного мозга, чтобы он мог нормально существовать, а остальное поместили в специальный сосуд. Оракул способен телепатически объединять мысли двух половин своего мозга, и именно так впадает в транс… Обсерватория — самое подходящее место для Главного мозга. По сути, он и есть — Оракул.

Мне вдруг стало скучно. Чудеса и странности утомили. Я хотел отдохнуть — ну, вздремнуть там, оттянуться как-нибудь. Может, позже настроение изменится, но сейчас оно стало мрачным и насупленным…

Глава 15. Стычки и король

Кости тех королей превратились в прах, но сегодня им на смену пришел новый король.

Томас Костейн. «Гунны»

Мы шли по роскошно убранным улицам, я вяло поглядывал по сторонам, уже почти не реагируя на чудеса эльфийского искусства. Хотелось добраться до постели — и спать… Почему так? Ведь еще даже не вечер.

Навстречу в сопровождении пехоты показался отряд кавалерии на конях, напоминавших темных единорогов, но без длинного украшения на лбу. Кавалерия, равно как и пехота, была в мундирах, знакомых уже по вчерашней стычке с муниципальной стражей. Все стражники оказались эльфами, причем смотрели на нас с привычным уже презрением. Кроме одного; им оказался старый знакомый Фингонфиль Уриэль, с некоторой опаскою глянувший в нашу сторону и поспешно отвернувшийся. Он являлся, однако, не самым главным в отряде. Возглавлявший офицер изумленно вытаращился; судя по всему, он не ожидал встретить здесь туристов.

— Стоять! — гаркнул он. Я поморщился. Неужели у всех гвардейцев подобные манеры? — Кто такие? Почему здесь? Солдаты! Окружить!

Похоже, этому офицеру ответы тоже не требовались…

Эльфы моментально окружили нас со всех сторон, наставив штыки. Фингонфиль попытался приблизиться к офицеру и что-то сказать, но тот раздраженно отмахнулся. Подъехав на лошади ко мне, он сверху изучающе, но по-прежнему презрительно, взглянул на меня. Как на блоху какую-нибудь.

— Человек, — процедил он. — Здесь. В это время. Как будто и не было облавы. Вездесущий человек. Как мухи.

— Но, ваше превосходительство, — попытался возразить я. Усталость как рукой сняло. — Мухи не ссут. Гадят — тут все верно, но ссать им просто нечем. Сомневаюсь, что у них есть органы для этого.

Офицер сначала не понял, потом усмехнулся. Усмешка мне очень не понравилась.

— Шутить, значит, пробуем. Слышали? — обратился он к солдатам. — Люди, оказывается, шутят. Какая новость! Наверное, и собаки разговаривают.

— Я встречал говорящего пса, — еще раз попробовал я не нарываться на неприятности. Очень не хотелось размазывать эльфа по чистым дорожкам Куимияа.

— Ха-ха-ха! Смешно. — Офицер внезапно помрачнел. — Кто такой?

— Может, сначала вы назоветесь? — предположил я робко. — Представители власти обычно первыми сообщают свои имена.

— Болван! — побагровел офицер. — Я генерал Анисанер Фирандиль, и не позволю всяким проходимцам диктовать мне условия! — Он осекся на мгновение, услышав смешки своих солдат, но те тут же смолкли. Эльф понял свою оплошность и побагровел еще больше. Странно было видеть мужестенное и прекрасное эльфийское лицо красным, как у алкоголика. — Кто такой?! — взревел он.

— Меня называют Хорс Мемраластест, — с достоинством объявил я. — Мои спутники не менее достойных родов. Господин Лем, известный поэт, госпожа Жюли, господин Алкс Франфариар, представитель знатного рода с северо-востока страны.

Генерал на мгновение опешил.

— Мемраластест?! — заорал он и снова отмахнулся от Уриэля, настойчиво пытавшегося что-то ему сообщить. — Франфариар?! Госпожа Жюли?! Да я в жизни не слышал ни о каких таких родах, хотя знатные фамилии знаю наперечет. Взять их под стражу и отправить в тюрьму. Потом разберусь. Не приведи Эру, король с минуты на минуту проедет, а эти блохи тут торчат. Живо!

— Минутку, — промолвил наконец Лем. — Не торопитесь так, генерал. Спешка может закончиться весьма плачевно. Для вас. Собственно, вы уже потеряли место.

Фирандиль на мгновение онемел. Лицо стало совершено красным, я испугался, как бы эльфа не хватил удар. Уриэль, напротив, побелел как полотно и неотрывно смотрел на меня, уже не пытаясь ничего поведать командиру. Эльф что-то шептал себе под нос, но так тихо, что до меня не доносились даже отдельные звуки.

— Что ты сказал? — наконец прошипел генерал. Голос его опустился до зловещего шепота. Если б я не знал о впечатлительности эльфов, то удивился бы, почему презирающий все прочие расы народ столь серьезно относится к своим с ними отношениям. — Болван. За это тебя ждет казнь.

Фингонфиль закатил глаза. Он понял, что генералу конец. Но тот вовсю наслаждался властью. Анисанер Фирандиль гордо выпрямился, небрежно махнул солдатам, державшим Лема.

— Этого в камеру смертников. Прочих оставить для пыток.

И повернул лошадь, собираясь продолжить шествие. Разумеется, без нескольких солдат, которые должны были довести нас до тюрьмы.

Дальнейшее произошло быстро. Я даже не успел вмешаться. Пять эльфов, окруживших Лема, оказались на земле. Только генерал завершил поворот, как конь под ним забрыкался и упал на колени, пытаясь острыми когтями передних ног зацепить Лема, неожиданно запрыгнувшего ему на голову и сильно хлопнувшего по ушам. Фирандиль вывалился из седла обезумевшей лошади, безбожно ругаясь. Лем схватил его, прижал к земле коленом и приставил к горлу нож, непонятно откуда появившийся в руке. Стражники, кинувшиеся было на помощь командиру, в нерешительности остановились, не зная, что делать. Подайся они вперед, и злоумышленник легко перережет горло высокопоставленного военного; но и отступать не представлялось наилучшим выходом. Нас троих, впрочем, держали крепко.

Фирандиль захрипел, выпучив глаза, и с ужасом скосил глаза на кинжал, ткнувшийся кончиком в горло, лишенное кадыка… Я только сейчас заметил, что ни у одного эльфа не было кадыка… Полуадский конь немного очухался и поднялся на ноги. Он слегка обалдело уставился перед собой, не предпринимая никаких враждебных маневров.

— Ну, — нежно сказал Лем, щекоча горло Фирандилю. — Позабавимся.

— Ты с ума сошел, человече, — прохрипел тот. — И за это будешь умирать двенадцать дней, долго и жестоко.

— Фи, какая безвкусица. Я знаю казни, длящиеся по полгода, причем жертва все время остается в сознании. Ты, кретин, вздумал угрожать мне. Тебе хоть известно, кто я?

Фирандиль с ненавистью сверлил Лема зрачками. Казалось, глаза его сейчас выскочат из орбит. Из горла вырывалось хриплое дыхание, будто генерал сейчас взревет в ярости. Но он молчал.

— Да нет, откуда тебе? Ты же из новеньких, верно? Когда получил мундир? Лет сто назад? Или купил на распродаже? Помню, была ярмарка в Кму. И некоторые «волчьи яйца» весьма интересным образом воспользовались недавней кражой в муниципальных хранилищах.

Фирандиль задышал еще возмущеннее. Казалось, он сейчас лопнет. Нет страшнее оскорбления, чем назвать куимияайца «волчьим яйцом», вспомнил я. Все. Теперь нам точно крышка.

— Постарайся не дергаться, и я покажу тебе кое-что, — проникновенно произнес поэт. Сейчас он был похож не на человека искусства, а на профессионального бандита или солдата. Впрочем, много ли я видел тех и других? — Дернешься — и никто тебе уже не поможет. Понял? Медленно кивни, если да.

Фирандиль еле двинул подбородком. Лем неспешно отнял нож от его горла, сунул за пояс, оставив торчать так, чтобы было удобнее выхватить. И сунул руку за пазуху.

— Что здесь происходит? — раздался громкий голос. Лем замер. Выпрямился. Огляделся. Мы тоже.

Вокруг стоял целый взвод эльфийских лучников. Все луки были нацелены на нас, но большая часть — на Лема. Когда они успели подойти и изготовиться? Ведь я же ничего не слышал! Да еще карета стояла рядом… запряженная тройкой великолепных белых единорогов.

Мужчина-эльф стоял у дверей. Одет он был богато, но просто, что необычно для эльфов. Несколько золотистых полосок по диагонали пересекали мундир, и все. Да еще серебристый обруч на голове, придерживающий спадающие волнами длинные светлые волосы. Эльф был красив привычной эльфийской красотой, но еще что-то отличало его от других. Что именно — я не сразу понял. А когда сообразил, то пожелал оказаться подальше отсюда еще более, чем раньше.

Но из кареты выглянула женщина, и пожелание испарилось. Это была эльфийка, но она оказалась настолько же прекрасней всех виденных мною ранее женщин… хм, их что, много было?.. да нет… что казалась чем-то невероятным, фантастическим. Таких просто не существует. Описывать не буду, не найдется слов. Ее красота была совершенной, влюбиться в это создание невозможно, — только поклоняться. Влюбиться же — все равно, что воспылать плотской страстью к божеству…

Мужчина-эльф оглядел нас без презрения, с интересом. Потом повернулся к повздорившим. И… узнал.

— Лемон! Какая встреча! Не ожидал вас здесь увидеть!

Хм… Лемон. Надо же. Кого еще из цитрусовых подкинет судьба? Фи, Хорс, какие глупые шутки, и в такое время…

— Добрый день, ваше величество, — сказал Лем и слез с Фирандиля. Генерал тут же вскочил и торопливо отдал честь, даже не отряхнувшись.

Это король эльфов. Так я и думал. Ой, что сейчас начнется…

Король позвал:

— Хэлиабер, душа моя, посмотрите, кто пожаловал… Ой, да опустите вы оружие. — Эльфы опустили арбалеты.

Женщина вышла из кареты. Все взоры оказались обращены к ней. Я быстро огляделся. Никто не остался равнодушным. Во взглядах эльфов читались восхищение и преклонение, а у некоторых даже вожделение, чего я никак не мог заподозрить в Перворожденных. Возможно, они не так уж и совершенны, если им доступны и алчность, и высокомерие… и похоть. Жуля глядела с ревностью, чему я несколько удивился: ведь неземная красота эльфийки меня не притягивала, а отталкивала. Слишком уж она была прекрасна, чтобы сравниться с Жулей. Может, для эльфов это норма, но для меня — чересчур.

— Здравствуйте, Лемон, — нежным голоском прощебетала красавица. Так мог бы петь своей возлюбленной песни ручей… Если бы она у него была. — Давно мы не имели удовольствия видеть вас.

— И я также, ваше величество, — ответил Лем, поклонившись ей. Так это королева? Жуть! Королевская чета рядом — а мы в каком виде?! — Сожалею, что встреча случилась при таких обстоятельствах.

— Это не страшно, Лемон. Мы и наш царственный супруг всегда рады видеть вас в каких бы то ни было одеждах и позах.

Что-то мне в этом ответе не понравилось. Был намек на прошлые грешки. Я не верил, что красавица столь молода, насколько выглядит. Да и живут эльфы, как говорили, долго. А если возраст довольно почтенный, то тут уж волей-неволей принимаешься временами грешить. Может, Лем и был причиной одного из таких грешков? Я опасливо взглянул на короля. Тот оставался спокоен. Вполне вероятно, у эльфов такое принято. В самом деле, попробуй проживи со своей «половиной» душа в душу несколько столетий. До смертоубийства дойдет…

— А теперь, все-таки, со всем нашим к вам уважением, Лемон, скажите, что здесь происходит?

— В сие вас может посвятить генерал Фирандиль, сир, — Лем снова почтительно склонил голову и жестом указал на офицера.

Король вопросительно уставился на генерала. Я прямо почувствовал, в каком тот ужасе. Все складывалось против него. Если бы Лем не был старым знакомым короля, все было бы прекрасно. Но… Кто же мог знать!

— Ваше величество, я…

— Что вы делали?

— Сир, я остановил этих людей, чтобы выяснить их личности…

— Понятно. На каких основаниях вы пытались задержать нашего старого друга, генерал… — Король выразительно посмотрел на знаки отличия и поправил себя. — Рядовой?

Эльф нервно сглотнул.

— Анисанер Фирандиль, сир.

— Итак, рядовой Фирандиль, отвечайте.

— Сир, эти люди пытались нарушить общественное спокойствие и…

— Лемон, вы нарушали порядок?

— Никак нет.

— …и могли помешать вашим величествам совершить поездку в Обсерваторию.

— Вот как? Лемон, вы хотели помешать нам?

— Нет, ваше величество. Однако благодаря этому напыщенному идиоту — помешали.

— А! Хм. Забавно.

— Ваше величество, — подала голос королева, — простите за то, что прерываю вашу беседу, но нас ждет Оракул. И вы тоже простите, Лемон. Видит Эру, я с удовольствием обменялась бы с вами последними новостями, но наше время, обычно бываемое в полном нашем распоряжении, ныне ограничено.

— Да, это действительно так, — с заметным сожалением подтвердил король. — Лемон, не будете ли вы так любезны посетить нас этим вечером? Мы бы так уютно побеседовали. — Глаза короля сверкнули. — И ваших друзей пригласите. Извините, что не успеваем познакомиться и с вами. Для церемонии обмена именами требуется несравненно больше времени, нежели есть у нас сейчас. Возможно, вечером? — Король взглянул на нас, потом на Лема. Королева тоже, причем нельзя было прочесть выражения на ее лице.

— Простите, ваши величества, — покачал головой Лем. — Сожалеем, но сие никоим образом невозможно. Видите ли, завтра нам предстоит долгая дорога, и… необходимо должным образом подготовиться к пути.

Я слегка обалдел. Эльфийский король, презрев национальные различия, приглашает всю компанию на вечеринку, а Лем отказывается! Мало того, что он отказал королю, — королю! Нет, тот еще спросил нашего мнения на этот счет. Все эльфы тоже вытаращились, несколько стражников от изумления вновь нацелили арбалеты на поэта. Но король строго взглянул на ослушников, и те быстро опустили оружие.

Король выглядел слегка огорченным, но не сердитым.

— Действительно жаль, дражайший Лемон, — сказал он. — Ведь нам так давно не приходилось видеть вас. Вы всегда приносите с собой столь чарующий напиток, — как там он у вас назывался? Сайм Эгуин? — что не всякое древнее вино из моих запасов сравнится с ним. Да и рассказы ваши интересно послушать. Они так полны жизни и действия, куда там эльфийским закомплексованным сказителям… Но ладно. Заходите в любое время, дражайший Лемон. После посещения Обсерватории мы два дня проведем в Куимияа, после чего вернемся в нашу резиденцию. Можете навестить нас и там. Мы скажем стражникам, чтобы вас пропустили. И ваших друзей, разумеется, — король коротко указал рукой в нашу сторону, совсем необидно и никоим образом не пренебрежительно.

— Обязательно, ваше величество, — еще раз поклонился Лем.

— А вы, — король обратился к разжалованному генералу, голос его величества зазвенел от гнева. — Вы сегодня же вечером будете понижены в звании. Я так понимаю, что вам еще рано иметь гордое звание генерала славной эльфийской армии, посему извольте получить еще срок службы.

Генерал вытянулся и отдал честь. Король, не обращая на него более внимания, благосклонно кивнул нам, подсадил супругу в карету, сам встал на подножку и дал сигнал двигаться дальше.

Государственная карета укатила, вместе с ней исчез взвод обученных стрелков. Остались мы, кавалерия Кму и пехота вместе с несчастным Фирандилем. Он бешено смотрел на нас, но не посмел вымещать злобу. Вместо этого эльф яростно зыркнул на Фингонфиля.

— Ты! — заорал он, — ты! Ты должен был меня предупредить!

— Но, ваше превосходительство…

— Да! Я еще твое превосходительство! И буду им до вечера! И до вечера ты получишь пятнадцать плетей и подашь прошение об отставке! А если посмеешь вернуться в гвардию, пожалеешь об этом! Я еще не потерял влияние здесь, понял! Все! Пшел вон отсюда!

Фингонфиль Уриэль побледнел, гордо вскинулся перед генералом и отдал честь. Фирандиль отшатнулся и схватился за клинок, ему, похоже, показалось, что Уриэль собирается напасть. Но тот презрительно усмехнулся, резко, четко развернулся и, чеканя шаг, удалился.

Генерал смотрел вслед, то бледнея, то багровея. Потом, искоса бросив на нас взгляд, отвернулся и скомандовал:

— Строиться. Кавалерия — по коням.

Он явно старался не замечать ухмыляющихся лиц эльфов. Фирандиль держался изо всех сил, понимая: карьера окончена. Мало того, он потерял лицо, будучи повержен, оскорблен и посрамлен одним из этих презренных… смертных. Что может смыть позор? Только смерть. Но Фирандиль еще не готов умереть…

Так, по крайней мере, представил себе его состояние я. Что было на самом деле, не могу сказать. Генерал выстроил солдат и кавалерию, забрался на только-только очухавшегося недоадского коня и увел гвардию прочь.

Мы смотрели вслед удалявшимся эльфам.

— И что, — спросил я, — они всегда так?

— Нет, — ответил Лем. — Не всегда.

— Пойдемте домой, — попросила Жуля. — Это… так печально.

— Да уж, — вздохнул Алкс. — Если б мы не вышли погулять, то два достойных эльфа не сломали бы себе судьбы.

— Почему ты думаешь, что достойных, — возразил я. — Вон как Фирандиль на нас смотрел.

— Суди о разумных не по одному лишь деянию. Фирандиль — герой последней войны. Он возглавлял армию эльфов, пришедших на помощь Арраду во время обороны Райа. Если бы не его помощь, на месте Райа сейчас раскинулись бы шатры кагурок.

— Но… Он такой…

— Да, — печально добавил Лем. — Он возгордился, изменился. Фирандиль — блестящий стратег, тактик. Он был лучшим среди молодых. Но слава помешала. Так бывает. Не следует слишком строго судить его. Кроме того, он пытался обезопасить дорогу для короля эльфов, ведь слишком многие ненавидят его величество. В том числе и среди самих Перворожденных. Нынешняя царственная чета слишком лояльна ко многим нововведениям и вторжению инонародной культуры в национальную культуру эльфов. Поэтому немало тех, кто стремится убрать их с трона, хотя они законные наследники Гилтониэль. А значит, и Харта.

Я промолчал. Видимо, не все так просто в мире, и самые отъявленные негодяи на поверку могут оказаться милыми парнями, которых безумствовать заставляют обстоятельства. Я вспомнил Хрома Твоера. Он как раз вписывался в подобное описание.

— Пожалуй, — добавил поэт, — я подам его величеству эльфийскому королю прошение о прощении Анисанера Фирандиля и возвращении ему титулов и званий. Кто знает, быть может, случившееся преподаст генералу хороший урок, и он излечится от болезненной напыщенности.

— Это было бы так великодушно с вашей стороны, — сказала Жуля.

— О, да! — поддержал Алкс.

— Присоединяюсь, — сообщил я после некоторого размышления. Лем, в конце концов, был прав.

— Я всегда прав, — скромно поведал мне поэт, когда я ему это сказал.

Возвращались назад по основной дороге. Стражники, выпучив глаза, пропустили нас и даже не вмешались в наши тяжелые мысли, потрясенные тем, что кто-то сумел проскользнуть мимо них… Настроение было подавленное. Вернулась усталость. Она навалилась на плечи неслыханным грузом, и я с трудом сдерживал желание прямо тут свалиться и заснуть. Сейчас бы прийти, напиться и завалиться… Нет, даже напиваться не надо, прямо так. Все равно, наверное, будет похмелье, после такого-то утреннего возлияния…

— Это побочный эффект, — объяснил Лем, возникнув рядом. — Некоторое время будет мучить, зато потом все пойдет без него. Все зависит от практики. Сейчас тебе надо просто отдохнуть.

— К чему и стремлюсь, — нехотя ответил я, лениво ворочая языком. Глаза слипались, несмотря на ходьбу. Я с трудом удерживал себя в вертикальном положении. Ощущение, словно снова бреду заледенелый по берегу горной реки навстречу судьбе…

Когда дошли, я извинился, миновал гогочущего над очередной шуткой Лема Серота, поднялся наверх, заперся в комнате и повалился на кровать. Раздеться сил уже не хватило. Я даже не осмотрел помещение на предмет присутствия давешней голой бабы, и только понадеялся, что не проснусь в ее объятиях. Это было бы уже слишком.

Глава 16. Видения

— Почему «вырезать сердце ложкой»? Почему не топором или ножом?

— Потому что ложка тупая, дубина!

«Робин Гуд»

Спал я и видел сон.

Странным и жутким образом смешались образы, промелькнувшие передо мной в течение последних дней. Фальшивая сфера превращалась в глумливую физиономию Фирандиля, начинавшего командовать отрядами кагурок, бравших приступом мрачную черную крепость, вздымающую башни аж до облаков. Серьезное и грустное лицо короля появлялось в небе над крепостью, потом высовывалась его же рука, держащая срубленную голову эльфа, лицом похожего на короля. Вместо глаз у головы были уменьшенные копии здания Обсерватории, а изо рта свисал длинный язык, извивающийся подобно змее. Я содрогался от отвращения, и видение менялось.

На этот раз появившаяся сцена была пикантной до того, что я покраснел во сне. Оргия в самом разгаре, участники — королевская чета, Уриэль и Жуля. Я пытался отвести взгляд, но не мог. А когда Жуля подняла взор, я увидел, что у нее нет глаз, а на их месте, месте ноздрей и рта зияют черные провалы, из которых выглядывает Ничто. Лицо девушки внезапно исказилось, поплыло и превратилось в другое; тело вытянулось и покрылось чешуей, изменили форму конечности, отрастили длинные когти; появился хвост. Жуткое чудище взвыло и бросилось на меня. Я запоздало прикрылся рукой, и видение сменилось снова…

Бодун, скачущий верхом на вохепсе, гнался за Алксом на низкорослом коньке. В руке у хозяина Похмелья была знакомая пузатая бутылка. Вохепса забавно подскакивала, издавала недовольные квохчущие звуки и косилась в мою сторону глазом. Бодун заметил меня, что-то приветственно крикнул, махнул бутылью, пролил несколько капель зелья — на земле появились черные жженые пятна, из которых моментально выросли действующие вулканы — и продолжил погоню. Сверху раздался дикий грай, я глянул на шум; птица Рухх гналась за Серотом, летящим как бы небрежно и курящим кальян.

— Вот, не хочешь попробовать? — крикнул он мне.

Но не дождавшись ответа, исчез в пасти громадной птицы. И тут же появился на другом краю неба. Рухх, развернувшись, вновь бросилась в погоню.

Видение опять поменялось.

Снов было много, все они являли какой-то смысл, но какой — я не понимал. Порой сцены повторялись, причем повторялись с абсолютной точностью. Я определенно знаю, что так случалось, ибо сны мои в последнее время совершенно не поддаются обычному объяснению. Равно как и расширенные знания о них. Впрочем, этих знаний не хватало, чтобы постичь смысл видений.

Последним я увидел эльфа, внимательно и грустно изучающего меня. Его голова светящимися, серебристыми, будто бы пульсирующими нитями соединялась с большой прозрачной емкостью, в которой находилось нечто крупное, серое, имеющее многочисленные впадины и бугры. Эта штуковина была неприятной на вид, но я ощутил, как от нее исходит уверенное спокойствие.

— Ждет тебя Хаос, — сказал эльф.

Я понял, что это Оракул.

— Кто?..

— Ждет тебя Хаос, — повторил он. — Се предопределено.

И я проснулся.

Был вечер, голова не болела, никого рядом не было. Я вполне выспался, восстановил силы. Однако проснулся не из-за этого, а потому, что пространство вновь заполнилось еле слышным гулом далекого вулкана. Я полежал, прислушиваясь к звукам, будто они могли что-то сообщить. Гул скоро стих, на несколько мгновений воцарилась тишина, которая затем зазвучала возгласами на улице, бряцанием звонких тарелок в домах по соседству и отдаленным топотом копыт. Мир быстро оправился после очередного предупреждения.

Порыскав по комнате, я нашел вполне цивилизованную ванну, оборудованную стоком и зеркалом. Вода, видимо, закачивалась в баки на крыше, и потому здесь дозволялось вполне свободно ею пользоваться. Такого не сделали в Куз-Кубадах, но оно и понятно — в эльфийском городе гостиницы рангом повыше.

Тут же лежал широкий, но короткий остро наточенный нож. Я побрился, посмотрел в зеркало, едва узнавая собственную гладкую физиономию. Волосы на голове уже отросли достаточно, чтобы принять их за просто очень короткую стрижку. Я несколько раз провел мокрой ладонью по макушке, создал некое подобие «ежика». Наконец, удовлетворившись произведенными изменениями, завершил туалет. Теперь — хоть в высший свет. Шутка, конечно. Кто меня туда пустит?

Я спустился вниз. В трапезной было шумно и людно. Дракон никому не уступал своего места, по-прежнему курил кальян и отпускал различные реплики — порой попадая в тему, но чаще просто так, о совершенно отвлеченных вещах. Очевидно, мысли вслух. Около дальней стены было освобождено место, там собрались музыканты и бряцали что-то веселое. Несколько парочек кружились в танце между столиками, временами нахально наступая на ноги сидящим. Впрочем, никто не обижался. Лем, Алкс и Жуля устроились за столиком в самом лучшем месте — все видно, хорошо слышно и никто не мешает, — и слушали музыку, наблюдали за весельем. Лем заметил меня и замахал рукой, приглашая подсесть. Чуть в стороне отставлена лютня; похоже, поэт сегодня зарабатывает на жизнь. Что-то я раньше у него этого инструмента не замечал. Неужели умеет играть?

— Добр вечер, — сказал я, доставая поблизости свободный стул. Кто-то шумно грохнулся на пол… — Как дела?

— Дела прекрасно, — ответствовал Лем, разливая по стаканам традиционную самогонку. Стаканов уже оказалось четыре, хотя только что стояло три. Из кармана, что ли, вытащил? Фокусник. — А мы уже давно тут. Так что с тебя полагается выпить… Сколько?

— Три, — ответил Алкс.

— Три штрафных. Вот. Это первый. Потом сразу еще два. Давай, с ходу, а то заробеешь.

— Но, господин Лем, — запротестовала Жуля, — ведь и одного много, а тут — три. Да еще потом…

— Не беспокойтесь… Жюли, Хорсу всего запаса кабака не хватит, чтобы напиться, поверьте мне.

Лем подмигнул мне, щелкнув пальцем по подбородку. Я вспомнил его наставления о самовнушении. Так. Похоже, придется тренироваться в реальном времени. Я прикрыл глаза и громко произнес… Разумеется, про себя. Но слова неожиданно отдались в пустой голове… В смысле, как будто там действительно было пусто.

«Щас я буду медленно пьянеть. Медленно, учти. Потом, когда скажу, протрезвею. Понял?»

Молчание.

«Понял?!!»

«Да понял, понял!» — отозвался голосок. Я обалдел. Что еще за шутки?

— Это он психологически подготавливается, — добрался до моего сознания голос Лема. Поэт что-то разъяснял Жуле. — Три стакана подряд — действительно тяжелая работа, но наш друг выпьет все и не поморщится. Ну, может, разок…

Я открыл глаза. Передо мной стояли три стакана, выстроенные в ряд. Еще один держал Лем. Он приветственно поднял его.

— Это чтобы тебе скучно не было. Я за компанию.

Лем снова хитро подмигнул. Мне стало дурно и, схватив стакан, я мгновенно опрокинул его в пасть. Едкая жидкость, словно в сток, просто утекла в глотку. С характерным бульканьем… Я поставил стакан, схватил другой и отправил его содержимое следом. Потом решил немного отдышаться.

Жуля и Алкс смотрели на меня вытаращенными глазами. Я огляделся — добрая половина клиентов тоже раскрыла рты. Чтобы не видеть эти ошарашенные рожи, я взял третий стакан и выпил его обычным способом, пытаясь всех таким образом убедить, что им просто почудилось…

— Ч… Что это б-было? — заикаясь, спросил Алкс. Лем расхохотался.

— Как что? Пью я так, — недовольно ответил я.

Кто-то толкнул в плечо. Повернув голову, я увидел Серота.

— Ага, шо, пьянствуем, значить? А мине? Хорыс, блин, литрами потребляет, я тоже хочу. Лемец! Дай… ик… бутылку.

— Какую бутылку? — невинно спросил Лем.

— Как енто какую! Ту самую! Дай, блин, не джадничай!

Лем вздохнул, перегнулся куда-то за стул и вытащил бутыль… Ту самую бутыль, бодуновскую.

— Это что… — спросил я, — она?

— Угу, — сказал Лем. — Только не спрашивай, откуда. Иначе будет очень длинная, грустная и скучная история.

— Ага, у него все иштории длинные и скушные.

— Серот! Иди, пей свой самогон!

— А он не мой. Я его у тя взял. Так шо, ежли будет поганым, не обессудь. Буянить начну.

— Да хороший он, хороший. Трое суток процеживал, успокойся.

— Трое? — взвизгнул Серот. — Ты ж обычно неделями, месяцами! Халтура, значица?

— Нет, просто времени не хватило. Да успокойся! Иди вон, твое место бугай какой-то оприходовал.

— Ага, ну, щас я его…

Неосторожный верзила, развалившийся на стульях Серота, с воплем подскочил и под всеобщий гогот умчался тушить тлеющий зад. Дракоша развалился на полу, по-хозяйски водрузил задние лапы на стулья и принялся выцеживать муть из бутыли.

Происшествие несколько разрядило обстановку. Окружающие захлопнули рты, закатили глаза обратно в глазницы и уже спокойнее взглянули на меня.

— Как это ты, а?

— Ну, — застенчиво произнес я, невинно хлопая ресницами, — долгая практика, большой опыт… Искусство пития, скажем так.

— Какое искусство пития? — спросила Жуля. — Вчера ты пил подобно зеленому юнцу — с соответствующими умением и результатом.

— А я за ночь и утро много чему научился. Ой, не знаешь, сколь много иногда можно узнать и суметь за несколько часов.

— Да-да, все это хорошо, — вступил унявший наконец смех Лем. — Но давайте выпьем, а то меня сейчас опять выступать позовут.

Он достал другую емкость, разлил. Нам с Лемом и Алксом — по полному стакану, Жуле — половинку. И еще я углядел, что содержимое жулиного стакана казалось несколько светлее и чище, чем у нас; похоже, что стараниями Лема Жуля потребляет менее ядреную гадость, нежели мы; это хорошо.

— За искусство, — предложил тост Алкс.

Поддержали единогласно.

Музыканты смолкли. Лем, покряхтывая и ворча, взял лютню и поплелся на сцену, где спешно расчистили место для поэта. Лем по пути достал чью-то посуду, освободил от наличествующего в ней алкоголя, довольно крякнул. Серот попытался поставить подножку — хвостом; ничего не получилось, Лем ловко перешагнул его… Даже не перешагнул, а перешел, наступив при этом одной ногой на кончик. Серот пискнул, но от громкого возмущения удержался. И хорошо, не хватало нам еще тут ругающихся драконов и поэтов.

Лем устроился на стуле, возложил ногу на еще один стул, чем стал похож на дракошу, взял лютню на колени и осторожно коснулся струны. Да, играть он явно не умел. Купил, что ли, инструмент у кого-то?

— Что бы вам такое поведать? Много я знаю баек, сказок и офигений, стихи различные также доступны в моей памяти. Пожалуй, — Лем оглядел собравшуюся компанию, — расскажу стихотворение, называемое длинно и глупо, уже даже и не помню, как, а смысл имеющее самый малый, но как раз подходящий.

Лем взмахнул рукой. Погас свет. Я огляделся — кто-то затушил свечи. Осталось гореть только несколько вокруг поэта, сосредотачивая внимание только на нем.

— Братки слетелись на бухальник.

В натуре весело тут было.

Кому-то смыли матюгальник,

Другому съездили по рылу.

Негромкий гул голосов прошел по публике. Слушатели оценивали замысел, реализацию и исполнение, причем я с некоторым удивлением услышал вполне профессиональные комментарии как в пользу, так и против творения.

— Грошовый лох залез на шухер.

Едва менты лишь на дороге –

Он, как лихой, заправский блюхер,

Кайф поломал и сделал ноги.

Лично я только сейчас начал понимать, о чем идет речь. Давненько не слышал такого жаргона; в последнее время все нестандартные словечки приходились на исковерканные обывательством обычные слова. Здесь же шел отъявленный, матерый сленг.

— Облом такой терпеть не в лаже,

С пером и пушком повалили

На кайфоломщиков, и даже

Того-другого замочили.

Ба, действие-то крутое разворачивается…

— Херня! Дерьмо сгребли лопатой,

С другого краю набухались…

Блевали с бодуна за хатой…

Короче, круто оторвались.

Молчание. Никто ничего не говорит. Все осмысливают. Потом начались обсуждения. Я почувствовал холодный жесткий толчок — это Алкс предлагал выпить. За что — я не стал спрашивать, присоединился и так. Выпив, понял, что потихоньку начинаю хмелеть. Но слишком уж потихоньку, прежде от такого количества алкоголя подряд почти без перерыва и закуси уже должен был валяться в полном беспамятстве, сейчас же — только слабая дезориентация. Неужели… Неужели действует?

— Господин Лем, — подал голос один из ценителей поэзии. — Вы можете что-нибудь поприличнее нам рассказать?

— А это разве неприлично? — поразился поэт. — Вы бы Ровуда послушали — мат-перемат. А сие вполне пристойно и добродетельно. Другое дело, использует нестандартные обороты языка… Впрочем, ладно, раз вы так просите. — Лем подумал немного. — Вот, не слишком подходяще по времени года, но вполне соответствует ситуации. Вулкан-то ведь… Ворчит.

— Давай неистовствуй, бушуй, гроза!

Сверкай, о молния! Греми, о гром!

О ураган, заставь закрыть глаза!

Разрушь до основанья старый дом!

Я ощутил некий странный порыв уничтожения, подвигающий меня на крушение чего-нибудь — только бы крушить. Я удержал этот первый порыв, и стало легче. Вокруг нервно заозирались в беспокойстве, двое или трое выбежали. А Лем продолжал:

— Давай, взрывайся в бешенстве, стихия,

Введи в священный трепет всех! Круши, ломай!

Пусть грохот твой услышат и глухие!

Пусть знают, как уходит месяц май!

Во всех нас скрыты деструктивные начала; разрушаем мы с той же легкостью, что и созидаем. Здесь все — поэты, соответственно описанному мне ранее Лемом состоянию души творца. Все мы — легко ввергаемся в Хаос, и столь же легко из него вылезаем. Одни легче, чем другие, но — все… И что там, интересно, говорил Оракул про то, что меня ждет?

— Ломай все планы, схемы, начинанья,

С лица земли стирай прожекты вновь.

Оставь на память нам о диком бушеваньи

Разрушенные бастионы слов.

Лем вошел в экстаз. Несколько свечей озаряли искаженное болью и восторгом лицо, пот блестел на лбу, хотя вечер выдался прохладным. Голос то поднимался до едва ли не истерических ноток, то опускался до низкого баса. Поэт словно не декламировал, а пел — и пел мастерски.

— Пройди священным очищающим огнем

От скверны, лжи, греха, порока.

И если надо где — рази огнем,

Дождавшись истеченья испытательного сррока.

Звучало эхо в углах, повторяя последние слова Лема; он словно превратился в дьявола, призывающего казни на головы ослушавшихся и восставших разумных. Глаза Лема блестели безумным огнем; сквозь чары восторга, заполнявшие меня при звуках голоса поэта, я почувствовал тревогу за его рассудок. И за свой…

— Открой в края земные путь ветрам,

Круши плотины, сокрушай преграды.

Создай простор океаническим волнам,

Сметай любые хитромудрые засады.

Я грезил наяву; представлялись руины, обожженные небесным огнем, затопленные восставшими морями и океанами…

— Освободи от хищных зданий Землю,

Отдай на растерзание морям.

Пусть море яростно столицу треплет,

Рыб стаи загуляют по домам.

Кто-то сдавленно вскрикнул. Лем не обратил внимания; да и никто не обратил — все были загипнотизированы им. Лем мог творить все, что хотел. Пошли он всех на смерть — повиновались бы с радостью.

— Верни природе первозданный вид,

И красоте — ее очарованье.

Пусть каждого планета удивит

Гармонией главнейшего призванья.

Пред глазами проносились образы разрухи, невероятно быстро обращающейся во прах — и зарастающей травой, деревьями, кустами… Вот уже и следа цивилизации не осталось.

— Грреми, о грром! О молния, рви ночь!

Земля, приди к началу исполнения божественного плана.

Произведи всех ангелов, обязанных помочь,

И сонмы очищающих туманов.

Планету затянуло беспросветной пеленой, сквозь которую не проникал ни свет, ни звук… ничто. Мертвый мир… Лем гремел в безмерном, бесконечном пространстве:

— Бушуй, гроза! Возмездия работай, слово!

Круши, сметай, ломай — и созидай.

Открой ворота в земли жизни новой.

Пусть люди глас услышат Зова.

Пусть поклоняются Природе снова!

Пусть помнят, как уходит месяц май!

И словно грянул гром…

Лем хмыкнул. Наваждение рассеялось. Жажда разрушения и уничтожения прошла. Все ошеломленно переглядывались, пытаясь сообразить, что же на них нашло. Кто-то, как я, например, нервно опрокинул в себя очередной стакан алкоголя, кто-то истерически хихикал. Иные просто встали и, пошатываясь, покинули зал.

— Ну что? — окинул нас взглядом поэт. — Понравилось?

— Больше так не шути, — слабым голосом ответил давешний критик. — Колдун проклятый…

— Не, я не колдун, вон, даже дракон подтвердит. Сие есмь великая сила искусства, — воздел палец к потолку Лем, ничуть не обидевшись на грубость. Я порадовался за критика, что он не испытал на себе силу гнева поэта. — Она способна повергнуть в уныние, и она же направит сонмища демонов супротив сонмищ их же. Вот так.

— Нет, — покачал головой критик, — нам такого лучше не надо. Почитайте что-нибудь легкое, Лем. Без особых ухищрений.

— Хорошо, — без тени досады согласился Лем. — Тогда сейчас будет сага о бессмертном Фингале.

— О ком? — переспросил я.

— О Фингале, — сказала Жуля. — Был такой герой. Не сравнить, конечно, ни с Хартом, ни с Антором, но в кагурских землях он довольно популярен.

— А-а…

Лем потребовал выпить. Поднесли. Пока поэт глотал свое пойло, Алкс снабдил нас самогоном. Промочили глотки… Приготовились слушать.

— Долго он будет? — спросил я.

— Поэты выступают часами, — ответил Алкс. — Лем — лучший. У нас на празднике Священного Дятла он развлекал без перерыву все племя в течение четырнадцати часов, и никому не было скучно. Серот в это время тайком хлебал рассол. Весь выхлебал…

— Ты уге жоворил, — заметил я.

Что-то язык заплетается. Пьянею, что ли?

— Да? Ну ладно.

Лем прокашлялся и хриплым, видимо, приличествующим повествованию, голосом начал декламировать легкую виршь.

— Я шатался по свету. Мне копальщик могил

Сообщил в сто двенадцатый раз,

Что бессмертный Фингал безвремянно почил,

Но почил не у вас, а у нас.

Пьяный вор в захудалом трактире сказал,

Поднимая за встречу сосуд,

Что бессмертный Фингал долго жить приказал

На пирушке на Севере… Тут.

Бывший аристократ, разорившийся в хлам,

Грохнул по столу и завопил,

Что Фингала прирезал бессмертного сам,

Подстерегши с ножом, отомстил.

Толстый жрец, жирной лысиной ярко блестя,

Между службами мне описал,

Как бессмертный Фингал, кандалами хрустя,

Под его алтарем подыхал.

В степи дикой кочевники двигают стан,

Забивают на отдых косяк.

Здесь бессмертный Фингал, — мне поведал шаман, —

Был затоптан в кровавый тюфяк…

Никому я не верил, весь свет обошел

В трудных поисках правды простой.

Очевидцев несчастья бессчетно нашел —

Каждый случай рассказывал свой.

Ночью, днем, утром, вечером, в дождь и мороз

Минув боль, глад, зной, холод и чаячий крик,

Мимо грустных печалий и гневных угроз

Я искомого края достиг.

На бескрайность в великом восторге гляжу,

Зрю туда, где никто не бывал.

И вот здесь, только где — никому не скажу, —

Похоронен бессмертный Фингал.

— Здорово, — восхищенно выдохнул Алкс. — У Лема все здорово. Что ни читает, все одно — за душу берет.

— Угу, — согласился я. — И пить заставляет. Ладно, пойду освежусь.

Слегка пошатываясь, я встал, пробрался между тесно поставленными стульями зрителей и вышел за дверь. Лем проводил меня взглядом, не прерывая выступления.

На темной улице только изредка факелы, скрытые фонарными стеклами, освещали небольшой участок вокруг себя. Холодный ветер пробирался под одежду и словно говорил: «Я тут…» Какой бишь у нас месяц? Аугугуй? Последний месяц лета. Погода и в самом деле должна ухудшаться…

Затянув потуже пояс, я запахнул одежду, чтобы изгнать из-под нее ветер, и всей грудью вдохнул свежий воздух. После напоенного алкогольными парами, дымом кальяна и нездоровым дыханием клиентов трактира он пьянил не хуже крепкого вина. Впрочем, вино мне сейчас как будто бы не опасно… Закружилась голова, я глупо ухмыльнулся и пошел куда-то вперед по темной улице. Так, просто, захотелось пройтись.

Ночной Кму мало походил на себя дневного. Проходя местами, в которых мы побывали раньше, я ощущал некий особый ореол таинственности, опасности и даже порока. Эльфами и не пахло — тут районы иных рас, в основном людей. Но встречались гномы, орки, даже кентавры. Чем дальше я шел, тем чаще попадались разного рода подозрительные личности, на первый взгляд вполне способные зарезать кого-то исподтишка. Несколько девиц пытались прицепиться ко мне, но их неопрятный вид был мне неприятен, и я состроил такую зверскую физиономию, что девицы с тихим визгом исчезли.

Не знаю, каковы ночью элитные улицы Куимияа, но туда я идти не рискнул, опасаясь новой встречи с переважничавшим генералом. Такой вполне способен затеять со мной грандиозную драчку, за которую отдуваться придется обоим. А ведь Лема сейчас рядом нет.

Громкий спор привлек внимание. Какой-то тип спорил со стражником, державшим за уздцы двух лошадей. Я с некоторым удивлением узнал вчерашнего грубияна, потерявшего тройку.

— А я говорю, это мои кони! — брызгал слюной мужик, напирая на солдата. Тот же воспринимал это вполне спокойно.

— В суде разберутся, милейший, приходите в суд. А до тех пор…

— Плевал я на твой паршивый суд! Видишь клеймо? Клеймо Сурта-кожевника? Так вот, я и есть Сурт-кожевник! Отдай мне моих коней!

— До тех пор тягловая сила будет находиться в распоряжении муниципальной гвардии, — невозмутимо продолжал солдат.

— Сам ты тягловая сила! Пусть гвардия на таких, как ты, таскает свое дерьмо, а я свое буду таскать на своих конях! Отдай, говорю, хуже будет…

— Простите, — решил вмешаться я, — лошади действительно принадлежат этому гражданину. Я лично видел, как вчера утром они порвали упряжь и убежали в город, оставив своего хозяина…

Мужик с яростью воззрился на меня.

— Не лезь не в свое дело! — рявкнул он. — Мои лошади, сам их верну! И запомни: ни-че-го от меня не требуй за свои слова, я тебя об этом не просил! А ты, — он снова повернулся к солдату, — отдай, говорю! Вон, даже человек подтверждает!..

Я некоторое время не мог сказать ни слова, потом плюнул и пошел дальше, стараясь поскорее покинуть места, где свободно разносились визгливый голос грубияна и спокойный голос стражника, никакие доводы не воспринимающего в доказательство.

Выпитое вино потихоньку действовало; или, может, это установка давала о себе знать, — я потихоньку хмелел. Идти по прямой становилось все затруднительнее, но ориентацию я не терял. Интересно, сумею ли вернуться в гостиницу или придется заночевать в канаве? Такой вопрос развеселил меня, и я тихонько захихикал.

— Гляди-ка, алкаш, — сказал кто-то справа. — Чой-то он тут делает?

— Гуляет, — ответили слева, — неужто не видно?

— Га, гуляет. А чой-то ему тут гулять?

— А чо бы и не погулять?

— Дык нельзя вить, без пропуска-то.

— А мы ему щас пропуск быстро сварганим.

— Пр-равильно, щас и сварганим. Эй, мужик, денежки есть?

Я огляделся. Из теней выступили три еще более темные тени, при пристальном рассмотрении превратившиеся в громил человеческого роду.

— Вот так всегда, — простонал я, — ну нет, чтобы гномы или, на худой конец, тролли. Нет ведь, всегда, всегда человеки. Вам шо, делать неча?

— Как это неча? А чой-то, по-твоему, мы тут делаем?

— Уф-ф… На неприятности нарываетесь.

Грабители расхохотались.

— Да ты, брат, шутник, — покровительственно хлопнул меня по плечу один. — А мы шутников не любим, берем с них больше, чем с прочих.

Другой громила с ходу врезал мне кулаком в живот. Я послушно согнулся и, сожалея о выпитом, обрызгал ему ботинки. Бандит не успел отскочить. Остальные двое заржали над оплошностью дружка. Он же, разъярившись, врезал мне еще сильнее и отскочил. Я снова застонал, надеясь, что правильно имитирую звуки боли, которые следует издавать в таких случаях.

Четыре сильные руки швырнули меня в тень, к стене. Двое удерживали, третий начал шарить по карманам, пока не нащупал кошель.

— Ого! — присвистнул он, взвесив его на ладони. — Ты эльфа ограбил? Что тут? Неужели золото?

Он развязал шнурок и высыпал часть содержимого на ладонь. И ахнул. Двое других посмотрели и тоже ахнули. В смутном свете звезд многоцветными бликами переливались драгоценные камни. Обомлел и я — никак бы не подумал, что ношу в кармане такое богатство. Откуда оно?

Грабитель осторожно ссыпал камни обратно в мешочек и крепко завязал шнурок. Потом кивнул дружкам:

— Кончайте его.

Один вытащил нож.

Я начал действовать.

Легкое движение плеч — двое столкнулись лбами, причем с такой силой, что отлетели друг от друга на прежнее расстояние. Один упал на землю и остался лежать без движения, из носа обильно пошла кровь. Другой застонал и медленно осел, схватившись за голову. Главарь оторопело уставился на это безобразие, и опомнился только тогда, когда я мягко взял его за руку.

— Это — мое, — сказал я, вынимая из его руки мешочек и засовывая обратно за пазуху. — Не лазь без спросу, куда не просят.

— Не, ты чой-то, — в ужасе забормотал главарь, — я же… я же это… не хотел… мы же только пошутить… — Рука медленно продвигалась к поясу.

Я дождался, когда болван выхватит нож, поймал и неторопливо сжал кисть. Послышался хруст костей. Грабитель сильно побледнел; от шока он не смог даже ничего сказать. Только клокочущий хрип вырвался из горла.

— Это уже совсем лишне, — ласково произнес я, подхватывая выпавший кинжал и аккуратно засовывая обратно — за пояс бандита. — Так ведь и порезаться можно. С ножичками играть нехорошо. Запомни.

Я отпустил несчастного. Он тут же упал на колени, прижал руку к груди и начал ее убаюкивать. Для него сейчас не осталось ничего важнее.

Первый бандит зашевелился, и я порадовался, что не убил его. Совесть не будет мучить. Второй блевал в сторонке, широко расставив ноги. Я полюбовался на сценку и пошел дальше. Вдруг стало дурно и муторно. Вернулся хмель, куда-то исчезавший на время потасовки. Я, пошатываясь, шел по улице, и вид у меня был явно устрашающий, ибо несколько зверомордых личностей, попавшихся навстречу, отшатнулись и поспешили освободить дорогу.

Ночной Кму нравился уже меньше. Хотя атмосфера, насыщенная эмоциями и жизнью, сохранялась, такие вот пошлые грабители, не способные даже успешно убить человека, портили все впечатление.

Странный тип привлек внимание. Он стоял у фонарного столба и вовсю колотил по нему кулаком. При этом громко кричал:

— Эй, жена, открой! Открой, жена, хуже будет!

Я, шатаясь, подошел, недоуменно взирая на столб. Какая жена?

— Эй, лубезный, — с трудом выговорил я. Меня везло… — Ты че, сбрендил? Где твой дом?

Мужик повернулся ко мне. У него оказалось очень характерное лицо, — нечто среднее между эльфийским и человеческим. Уши имели мочки, но заострялись кверху. Широкий нос был атрибутом человека, но миндалевидная форма глаз, тонкие губы и острый подбородок — признаками эльфа. Я заинтересовался было этими особенностями, однако мужик дохнул в лицо жутким перегаром, и я опьянел окончательно. Стало наплевать на все различия между эльфами и людьми.

— Не видишь, домой хочу попасть? Жена не пущает.

— Ась? Не пущает? Ща пустит. Айда вдвоем.

— Айда.

Мы вместе начали греметь по столбу кулаками и вопить разную чушь, я при этом здорово развлекался. Из окон соседних домов послышались ругательства и угрозы.

Где-то в верхней части столба открылась маленькая дверь, квадратик света осветил место, на котором мы стояли. В дверной проем высунулась заспанная голова миниатюрной эльфийки.

— Опять напился, — сварливо пропищала она. — Да еще мало того, в верзилу превратился. Как же я тебя, горе ты мое луковое, сейчас буду наверх затаскивать?

Мужик пьяно улыбнулся, с обожанием глядя на мелкое существо. Я застыл подобно соляному столпу. Даже до одурманенных алкоголем мозгов дошло, что такого не может быть.

— Ну-ка, давай, живо уменьшайся! Кому сказала!

Мужик послушно повернулся кругом, чуть не упал, что-то невнятно пробормотал — и быстро съежился в размерах… Он стремительно уменьшался, и от исходящей от него энергии воздух моментально нагрелся. Впрочем, прохладный ночной ветер тут же сдувал жар… Мужик достиг размеров лилипутки и остановился на этом. Сверху скатилась веревочная лестница, по которой, резво перебирая ручками и ножками, быстро спустилась карлица. Она схватила мужа, закинула себе на спину, где он тут же уснул, счастливо пуская слюни, и понеслась вверх по лестнице аки по ровной дороге. Не успел я глазом моргнуть, как она свалила мужа в кучу за порогом и повернулась закрыть дверь.

— А ты, — погрозила она мне кулачком, — не смей больше спаивать моего мужа, уродина горбатая!

— Но… — Дверь захлопнулась, свет погас, никаких признаков лилипутов не осталось. — … Во-первых, я его не спаивал, а во-вторых, я не горбатый…

Я чесал нос и размышлял, действительно ли это произошло или мне все пригрезилось. Потом решил забыть о происшествии. К собственному спокойствию. Спустя минуту я сообразил, что полностью трезв. Только что был на грани поросячьего визга — и вдруг протрезвел.

Система работала.

В трактир пришлось возвращаться недалеко — гостиница нашлась в двух кварталах. Оказывается, гулял я довольно долго, концерт уже окончился, зрители разошлись, прочие посетители тоже. Усталый хозяин протирал столы тряпкой, смоченной в каком-то едком растворе. Посередине зала в застоявшемся облачке дыма, — никогда я не смогу понять, как такое возможно, — храпел Серот, хозяин осторожно обходил его, стараясь не задеть.

— Выпить есть что-нибудь? — спросил я. — И поесть?

Хозяин кивнул, и через минуту я уже уплетал картофель с жареным мясом, запивая неплохим элем.

Наевшись и пощекотав Сероту подбородок, на что тот среагировал вялым движением хвоста, я поднялся наверх и привел себя в порядок. Надо бы заглянуть к Жуле, если еще не спит.

Я не торопясь шел по коридору к Жуле, и уже хотел постучаться, когда внезапно услышал из-за двери голоса и невольно прислушался.

— Если ты уверена, продолжай в том же духе. — Голос Лема был чрезвычайно серьезным. — Я, конечно тебе ничего запрещать не буду. Но что скажет отец, когда узнает, и что он сделает — вот вопрос великий.

— Он не вспоминал обо мне с десяти лет.

— Неправда, он очень много о тебе думает. Он тебя любит больше, чем любил мать. Но ведь сама знаешь, сколько дел нужно решать каждый день. Он всегда без тяжести на сердце завершал очередной день, потому что в конце его встречался с тобой. Знаешь, сколько ты ему приносишь счастья?

— Это правда?

— Истинная.

Жуля помолчала.

— Хорс нужен мне, я люблю его. Он тоже любит меня.

Ах, как приятно оказалось услышать эти слова! Я вдруг понял, что некоторое напряжение, причиной имевшее слабую неуверенность в чувствах девушки ко мне, отпустило.

— Если он твой избранник, Жюльфахран, то должен знать. Не скрывай сейчас, потом может оказаться поздно. Представь его потрясение…

— Он узнает! Я скажу. Только… позже. Позже. Господин Лем…

— Да?

— Как там отец?

— Ха! Как может чувствовать себя человек, у которого украли дочь? Конечно, сразу все силы бросил на ее поиски и спасение. Разумеется, тайно. Ну ладно, Серот на недельке слетал, известил о том, что непутевая дочь сбежала от похитителей и нашлась сама. Он ждет тебя, Жюльфахран. Он женоненавистник, но тебя обожает. Странный человек твой отец.

— Мы все здесь странные, — тихо произнесла Жуля.

— Да, — согласился Лем. — И то верно.

Он покряхтел немного. Мне почему-то пришло в голову, что Лем на самом деле очень стар, и молодой облик — всего лишь маска, скрывающая под собой существо древнее, мудрое и беспощадное…

— Знаешь, мы все чуть с ума не сошли, когда ты пропала. Лишь через день стало известно, что случилось. Твой отец послал во все стороны гонцов, вскоре выяснилось, что похитители двинулись в сторону Кахту. Наверняка они поехали бы дальше.

— Да, на Пустоши.

— Я так и думал. Значит, Кахтугейнис тут ни при чем. Тем более, что он с готовностью отправился на поиски. Потом Твоер мне сообщил, что какой-то бродяга вызволил из рук его бандитов красивую девицу и увез. Я едва успел попасть на дорогу, чтобы перехватить вас по пути. Но сопровождать все время не мог — ты же знаешь законы мира… В общем… Жюльфахран, не представляешь себе, как я рад, что с тобой ничего не случилось.

— Я тоже, Лемушка, я тоже.

Он зашумел, поднимаясь. Я опомнился и ускользнул из-за двери. Подслушивать нехорошо, но я же не специально! Уходя, услышал еще:

— Спасибо, Лем, ты всегда так добр ко мне.

— Не за что, Жулька. Я давно привязался к тебе, как к собственной дочери. Которой, впрочем, никогда не было.

— Папа уделял мне мало времени…

— Зато поручил воспитание мне. Поэтому постарайся больше не устраивать таких пьянств, как сегодня. Я тебе, конечно, наливал не самогон, но все равно это было чересчур много. Ладно еще, буянить не стала.

Жуля засмеялась.

— Мне алкоголь не опасен.

— Ну да, а я — балерина Королевского театра. Всю жизнь мечтал туда попасть, глядишь, может, умирающую вохепсу сыграть удастся… Жуля, даже величайшие колдуны не могут осилить действие зелья, а только побывавшие в Похмелье. Таких же совсем мало, и уж ты там явно не была. Так что поосторожнее с этими… напитками.

— Хорошо, Лем.

— И… — поэт немного помедлил, — все-таки будь поосмотрительнее с Хорсом. От этого зависят ваши судьбы. И не только ваши.

— Я уже сказала…

— Да-да, конечно. Ну ладно, пойду.

Я едва успел прикрыть за собой дверь, как мимо торопливо простучали каблуки Лема. Немного помедлив, я выглянул в коридор. Никого. Тем не менее, лучше немного переждать. Не стоит ставить Жулю в неловкое положение.

Что все-таки означал этот разговор? Кто такой он, кто она? Какое положение в обществе занимает Лем, что вызывает тихую панику у довольно высокопоставленных особ? И зачем скрывает это? Я размышлял и не мог найти ответа. Потом решил: со временем все образуется. Не следует силой вырывать секреты у других, если они не хотят. Когда придет время, Жуля раскроется передо мной вся. Лем расскажет правду. А если не придет — что ж, значит, не заслужил. Пока же… Что голову ломать? От меня, конечно, многое зависит. Можно и потребовать объяснений. Можно пойти вперед, не обращая ни на кого внимания, по идеологическим трупам соперников и друзей. Но… Овчинка выделки не стоит. Преданность близких стоит того, чтобы ею дорожить. И заслужить ее ох как непросто.

Я вышел в коридор и тихо закрыл комнату. Неслышно ступая по темным доскам пола, прошел к заветной двери и осторожно постучал.

— Кто там? — донесся голос Жули.

— Это я, Хорс.

— Хорс?

Дверь открылась, Жуля схватила меня за руку и быстро втащила в комнату. Я обнял девушку, она порывисто обвила руками шею и крепко прижалась ко мне.

— Я уж думала, ты не придешь, — прошептала Жуля, блаженно жмурясь и принимая нежные поцелуи. — Я так соскучилась…

— Я тоже, — сказал я и опустился на колени перед девушкой, обнял ее за талию и прижался щекой к упругому животу, ощущая сквозь тонкую ткань дыхание. Жуля погладила по слегка отросшим волосам и тоже встала на колени. Мы тихонько засмеялись, не удержали равновесия и упали на пол.

— О Хорсик, я так люблю тебя, — шепнула Жуля мне в шею.

Я заглянул в ее зеленые глаза.

— Почему взгляд у тебя то черный, то карий, то голубой… то зеленый?

— Правда? Ты заметил?

— Давно уже. Мне это нравится, но я не могу понять, что оно значит.

— Это значит… Это значит, что я — колдунья.

— Вот те раз. Кто?

— Ну… Чародейка.

— И давно? — поинтересовался я.

— С детства, — сообщила Жуля, пряча лицо у меня на груди.

— Это как?..

— Я слабая чародейка, — призналась девушка. — Все учителя давно плюнули на меня. Я даже огонь не могу зажигать, а ведь это самое первое умение мага. Все, на что хватает — слегка действовать на других, побуждая их к тем или иным поступкам. Конечно, если и получается, то очень редко.

— А… — я вдруг почувствовал подозрение, — на меня ты действовала?

Жуля помолчала.

— Да, — ответила она наконец как-то отчужденно и отодвинулась. Видимо, ее обидел мой вопрос. — Да. Тогда, в пещере, когда я тебя туда приволокла, ты едва дышал, трясся так, словно кто-то насыпал в еду трясучку, а жаром можно было согреть целый взвод. Я голая влезла к тебе в постель и пыталась лечить, призывая магию. Я почти ничего не умею, но пыталась — как могла. Да, я использовала на тебе волшебство. Если не нравится — можешь уйти. Выбирай.

— Милая моя, — ласково сказал я, обнял Жулю и смахнул с ее щеки непрошенные слезы. — Как же может это не нравиться? Ты спасла мою жизнь, и уже не один раз. Я долго не мог понять, почему обнимать тебя кажется таким знакомым и желанным делом… Теперь понимаю. Не обижайся. Улыбнись. Если обидел, прости дурака. А магия… Разве это плохо? Ты можешь то, на что не способны многие другие — это же прекрасно! Ну же! Где твоя веселость?

Жуля улыбнулась, прикоснулась губами к моей щеке, снова улыбнулась. Отчужденность прошла, словно ее и не было, и я возблагодарил всех богов мира, какие только там есть, что миг неловкости миновал…

Я лежал на спине, Жуля сверху, положив подбородок мне на грудь и обняв за шею. Руки обвивали ее талию, бережно прижимая девушку ко мне, словно я опасался, что она сейчас исчезнет.

— Я люблю тебя, — сказал я, глядя Жуле в глаза. Девушка блаженно улыбнулась. — Люблю смотреть, как ты улыбаешься. Люблю твое лицо, рот и щеки, твой подбородок, твои вечно меняющиеся глаза и маленькие уши. Я люблю, когда ты веселая, когда грустная, когда веселишься или сердишься. — Жуля скорчила гримаску, но не выдержала и снова расплылась в улыбке. — Я люблю твои ямочки в уголках губ, твои волосы и шею. И никому тебя не отдам.

Я притянул Жулю выше, так, чтобы мы оказались лицом к лицу, и поцеловал. Слова стали лишними. Просто ненужными.

Потом, много позже, мы заснули в полном блаженстве, ощущая себя в мире со всем и каждым, и прежде всего — друг с другом.

Чем не идиллия?

Век бы так…

Но с раннего утра начался переполох.

Глава 17. Бегство. Новые встречи

Долго-долго плыл мой коч,

Канул день, настала ночь,

Берега лежат в тумане

И грести уже невмочь.

Вадим Кондратьев

Все пошло с того, что по улице забегали люди.

— Спасайтесь! — кричали они. — Спасайтесь! Вулкан проснулся! — И снова повторяли: — Спасайтесь!

Где-то далеко наверху — в небе — звучало знакомое громкое хлопанье и хриплый грай множества Рухх: «Вул-лк-ран из-звер-ргра-аетса-а-а!» Видимо, картавость была особенностью только той птиценции, с которой близко свела судьба.

Я натянул штаны и выскочил в коридор. Там уже бродил растрепанный Лем, путаясь в ночной рубашке. Он не обратил никакого внимания на то, что я появился из комнаты Жули.

— Так-так, — бормотал он, — так-так. Совсем не вовремя, ах, как не вовремя. Такое не должно было произойти, ох, не должно было…

Постояльцы, с шумом и гамом выбегая из апартаментов, нагруженные предметами обихода — не обязательно собственными, скатывались по лестнице вниз и бежали к конюшне, где уже скопилась толпа народу, стремящегося убраться из города, подальше от опасности. Слышалось злорадное ржание Пахтана, он не подпускал злоумышленников ни к себе, ни к Хале, ни к коротконогому коньку горца. Туда-сюда носились люди с факелами, пренебрегая всякими противопожарными нормами. Время от времени в шумной утренней темноте вспыхивал длинный язык пламени и раздавались испуганные вопли ошарашенных — это развлекался Серот.

— Что не должно было произойти? — спросил я. — Почему такой переполох?

— Мурфи начал извергаться, — ответил Лем.

— Ну и что? Он же далеко отсюда.

— Ты не понимаешь. Ветры сейчас дуют с гор. В прошлые извержения Мурфи только посыпал пеплом Волчий лес, едва не достигая черты города, однако же — не достигал. Но сегодня все по-другому. Нынешнее извержение — самая сильная судорога Мурфи за все время. Хорошо, если Кму не сгорит дотла. Впрочем, эльфы собираются защитить его экраном. Но если вулкан навалит сверху много пепла — а такое как раз и предвидится, Оракул накаркал, — никакой экран не выдержит.

Я представил себе пепелище на месте прекрасного города; на душе стало погано и тоскливо.

— Ладно, — решил Лем, — поднимай остальных. Пора смываться отседа.

— Так сразу?

— А ты что, хотел к королю на бал? Он давно уже удрал, в своей резиденции сидит. А там — хоть в пяти шагах вулкан взрывай, с венценосной головы даже волосок не упадет.

— Ну конечно, падать будет уже нечему.

— Шути, шути… Только давай действуй.

Лем скрылся в своей комнате. Я пожал плечами и вернулся к Жуле. Девушка спала. Я мягко коснулся ее щеки губами. Жуля повернулась, улыбнулась, не открывая глаз и обвила руки на моей шее.

— Вставай, — прошептал я. — Надо уходить.

— Вот еще! Чего там?

— Мурфи с ума сходит.

— Да ну его. Лучше иди сюда. — Девушка подвинулась и приподняла одеяло.

— Хотелось бы, — я покачал головой. — Но, похоже, не время. Лем сам не свой. Велел быстро одеваться, собираться и мотать.

— Ах. Ну ладно, раз Лем велел, значит так и будем делать.

— Он кто тебе, кстати? — невзначай поинтересовался я. — Дядя родной?

— Почти, — Жуля посмотрела на меня большими глазами. — А с чего ты вдруг?..

— Так, слышал кое-что… Неважно.

Жуля хотела еще спросить, но не успела. Я закрыл ей губы поцелуем. Девушка размякла, я — тоже.

— Жаль, — сказал я, с трудом отрываясь от умопомрачительного занятия, — что времени нет. Ладно, будем надеяться, еще придет.

Жуля поднялась с кровати и, не стесняясь, начала одеваться. Я с удовольствием наблюдал за нею, и ей это, похоже, нравилось. Зрелище было до невыносимого прекрасным… Напоследок я еще раз обнял девушку и вышел из комнаты, предварительно оглядев коридор. Впрочем, народу там оказалось мало, и всем было не до меня.

Когда мы спустились в трапезную, Серот, Алкс и Лем в нетерпении проглотили уже по три кружке пива. Вернее, Серот уже допивал второй бочонок. И все раздраженно переговаривались, причем Лем отчаянно костерил Серота. Кажется, дракон кому-то там прожег дырку в заднице, и теперь в течение трех лет придется выплачивать компенсацию. По законам мира…

— Ага, во, ты че там, вставлял ей, что ли?

— Серот! — возмутился Лем. — Соблюдай приличия! Кто ты такой, чтобы говорить гадости? Оставь это занятие Ровуду!

— Ох, прошу прошшения, — сконфузился дракон. Я вытаращил глаза — впервые вижу, чтобы Серот смутился.

— Держи язык за зубами, если не можешь сказать ничего умного, — съязвил Лем. — Ладно, пошли. Лошади уже оседланы и дожидаются.

— Куда мы сейчас? — полюбопытствовала Жуля.

— Сначала выберемся из города. Скоро тут начнутся пожары. Потом доберемся до Брачика, до туда вулкан уже не дотянется. А там разбредемся в разные стороны. Каждый своей дорогой.

— А что насчет Райа? — спросил я.

— Сами доберетесь. Алкс хотел в Ехтасу попасть, туда и пойдет. Ну, знаете же законы. Вы — своим путем до Габдуя, я — своим. Ничего не поделаешь. Куда хочет идет только тот, кто никуда не идет.

Мы выбрались из гостиницы. Что-то посыпалось сверху. Я подставил руку — на ладонь упало несколько легких крупинок пепла, тут же осыпавшегося в прах при прикосновении.

— Это только начало, — проворчал Лем, — цветочки. Ягодки впереди.

Пахтан, так и не подпустивший никого к опекаемой им группе, радостно заржал при виде меня. Я даже почувствовал удовольствие. Хорошо, когда тебя все любят.

Лему коня не досталось, но он в нем, похоже, и не нуждался. Я вытаращил глаза, когда повернулся на недовольные вопли Серота. Наглый поэт лез на его спину. Дракон не сопротивлялся, но громко возмущался по поводу нахальных выходок деятелей искусства. Создалось впечатление, что все негодование Серота — только притворство, на самом деле он весьма доволен, что Лем дал повод поругаться. Впрочем, поэт не произнес ни слова, а только громко пыхтел, поудобнее устраиваясь между широкими острыми шипами спинного гребня дракона.

Когда мы выехали на главный тракт, уже почти все покидающие Куимияа выбрались из города. Я с некоторым удивлением увидел оживление на улицах, причем совсем не отчаянное, а вовсе даже радостное. Многие и не собирались уезжать.

— Ну, теперь вся воровская братия оторвется, — непонятно сказал Лем.

Но я понял. На нас никто не кинулся, хотя оценивающих взглядов было брошено немало. Видимо, уголовники решили, что им и так достается неплохая добыча, и связываться с решительно настроенной компанией не с руки.

Дорогу и все вокруг уже покрывал пепел. Тонкий слой, однако, если, как сказал Лем, это только начало, тогда то, что может быть потом, не вдохновляло.

— Лем, а как же щит?

— Щит держит крупные куски. Такую мелочь он просто не способен заметить. Но сегодня в Куимияа не наступит день. Небо будет черным. И со стороны покажется, будто город эльфов накрыли большим пепельным колпаком. Впрочем, и Волчий лес тоже станет Черным.

Действительно, когда мы покинули последние городские кварталы и выехали за пределы города, сразу стало значительно светлее. Я оглянулся — над Кму понемногу проявлялся гигантский колпак, по которому на землю скатывались крупные куски пемзы и пепла в тех местах, где это было возможно. В большинстве же своем вулканические выбросы скапливались на самом щите.

— Долго не выдержит, — сожалеюще сказал Лем. — Поехали. Надо поскорее выбраться из зоны действия Мурфи. Не приведи Тбп, на башку булыжник сверзится. Чтоб потом всю жизнь бегать и смеяться. Долгую, долгую жизнь…

Мы погнали лошадей по дороге, стремясь избежать незавидной участи. Постепенно обгоняли большие подводы, на которых спасались горожане и купцы. Несколько раз встретились телеги, разбитые крупными камнями, упавшими с небес, а однажды — труп человека с размозженной головой. Тело уже успело покрыться пеплом, что несколько сгладило зрелище. Но все равно стало не по себе. Жуля подъехала ближе, теперь мы скакали бок о бок. Так было легче и спокойнее. Нам обоим.

Из зоны поражения выехали неожиданно. Просто вдруг потемневшие от пепла листья деревьев позеленели, обрели обычный цвет. Еще некоторое время признаки извержения встречались, но вскоре сошли на нет.

Я предложил сделать привал. Лем не согласился.

— Еще два-три часа, и лес кончится. А там будет Брачик, в котором созданы все условия для привала. То есть куча придорожных таверн с неисчерпаемыми запасами пива, эля, вина и самогона.

— Опять алкоголь, — поморщился я. — Не надоело?

— Надоесть может только плохой секс, молодой человек, — возразил Лем. — А питие приближает разумное существо к единению с природой и космическим разумом.

— Там будет такая куча народу, — попытался еще раз возразить я. — Столько всякого сброду удрало из Кму. Включая нас.

— Ничего, — успокоил поэт. — Для нас место найдется. Я позабочусь.

— Уж ты позаботишься, — язвительно сказал Алкс. — Уверен.

— Ага, во, Лем, съел? — съехидничал Серот.

— А я-то чем виноват, — всплеснул руками Лем. — Вы думаете, это я вулкан разбудил? С ума, что ли, сошли?

Я не был особо уверен. Ни в том, ни в другом.

— Кто ж тебя, загадочного такого, знает, — сказал я.

— Да я весь на виду, как на духу… или на духу, как на виду? Проклятье, забыл.

— Ага, на пуху как на пуку, — спошлил Серот.

— Не на пуку, а на пуке, — поправил Лем.

— Какая, на хрен, разница? Усе равно получается фигня…

Так, переговариваясь непонятно о чем, и ехали.

Через три часа лес кончился. Открылся широкий обзор. На горизонте на фоне безоблачного аугугуйского неба вырисовались стены и башни города под названием Брачик.

— На бескрайность в великом восторге гляжу, — процитировал Алкс.

— Не, — покачал головой Лем, — Фингал похоронен не тут. Но я вам не скажу, где. Он взял с меня слово.

— Кто взял?

— Фингал.

— Да, дела… — протянул я. — Ладно, поехали. Жрать охота. До города еще часа два топать. Привал уже делать нет резону, а еще тянуть — околеем.

— Не, — возразил Лем, — самое большее через час приедем. Как раз к обеду.

— Ага, ты чтось, собираешься на мне весь этот час торчать?

— Куда ж ты денешься?

— Хм…

Через полтора часа мы, уплатив небольшую пошлину, въехали в Брачик.

Брачик — захудалый городишко со скучным и серым населением. После кричащей древней и современной красоты Куимияа безликость улиц Брачика выглядела просто пошлой. Многочисленные семьи сбежавших от вулкана не оказали заметного влияния на атмосферу убожества. Здешние порядки совершенно не изменились; мне показалось очень странным, почему купцы, во множестве проезжающие город, не сумели подействовать на настроения и характеры жителей. Местная богема тоже была скучной и заторможенной, несколько зверского вида сонных личностей вяло посмотрели в нашу сторону и лениво отвернулись, даже не потрудившись поподробнее разглядеть, чем можно поживиться.

— Тут всегда так, — сказал Лем, шагая рядом с Серотом, с которого он наконец слез. — Ощущение, будто вся красота Куимияа скомпенсировалась серостью Брачика.

— Верно подмечено, — сказал я. — И что, везде так?

— Да нет, вообще-то. Хотя в каждой стране можно найти подобные места, в которых с лихвой возмещаются достопримечательности столиц и других городов. В Тратри это Брачик, в Глюкляндии — Чукоган, в Глюкостане, кажется, Чечерони. Впрочем, не помню точно, давно там не был.

— Ой, глядите, — воскликнула Жуля, — старый знакомый!

Мы последовали взглядом согласно направлению ее указующей руки… Хм. Действительно. Фингонфиль.

Эльф повернул на восклицание голову, увидел нас и побледнел. Я не понял, от ярости или страха. И не понял этого и дальше, ибо на Фингонфиля тут же наехал какой-то пьяный извозчик… Раздался вопль. Начался переполох.

Лем потащил нас подальше от места происшествия.

— Разберутся. Если останемся там, застрянем надолго.

М-да, похоже, это — необычайно яркое событие в Брачике. Пока мы удалялись, мимо промчалась ватага мальчишек, несколько городовых и солидного и важного вида страж порядка. Он окинул нас подозрительным взглядом, видимо, прикидывая, не стоит ли задержать для выяснения личностей… Тьфу, мать честная, неужели у всех стражей такой бзик? Мы ответили невинными взглядами. Он поприкидывал и пошел своей дорогой, тем более, что переполох усиливался, уже доносился разгневанный голос Уриэля, что было сил костерившего пьяниц и извозчиков. Мы с Лемом возмущенно переглянулись, но возвращаться не рискнули. Мало ли чего еще случится с беднягой. А мне потом всю жизнь с тяжестью на душе ходить?

Остановились у первого трактира, вид которого не вызывал немедленного откровенного недоверия. Жуля с облегчением слезла с кобылы, мы с Алксом тоже.

— Ага, а выпить тута еся?

— Найдем.

Никто не вышел за нами поухаживать, хлопот у всех хватало. Мужик, что стоял, подпирая плечом стенку и отмахиваясь от мух, лениво махнул на немой вопрос в сторону корыт. Рядом с ними были вкопаны крепкие столбы с перилами.

Лем кинул мужику монету, тот сейчас же вытащил из какого-то грубо сколоченного ларя небольшой мешок и сунул ему.

— Маловато! — возмутился поэт.

— Дык вить времена тижолые пошли, мил человек.

— Даже в тяжелые времена за такую деньгу можно телегу купить.

— Дык меняюца вить, времена-то.

— Тьфу!

Лем предложил нам привязать лошадей к перилам.

— Наши кони смирные и преданные, — возразил Алкс. — Не убегут.

— Убечь-то не убегут, да увести могут.

— Не, — авторитетно заявил я. — Пахтан не позволит. Вот ты Серота привяжешь?

— Крыша поехала?

— Во-во. И я о том же.

— Ну, смотрите. Народ здесь ушлый, проходимческий. Вечно что-нибудь да свистнут. В прошлый раз с одного башмаки стянули. Прямо на ходу. Он, правда, пьян был…

— О, Лем, а ты говорил, городок серый. Тут, похоже, подобные ремесла достигли наивысшего расцвета.

— Да нет, что ты, — махнул рукой поэт. — Не был ты в Глюкотае, братец. Вот там, это да! С бегущей лошади, бывало, подковы воровали. Одного такого мастера я знал, ему обе руки отрубили, а потом на место пришили.

— Пришили-то зачем? — не понял я.

— Чтобы хоронить в целости.

— А как насчет просто положить рядом?

— Это уже не в целости будет, а в разрозненности.

— Слушай, а если им там что-то при жизни удаляют хирургическим путем, тогда как?

— Они хранят все эти части собственного тела в укромном местечке. Когда мрут, родственники пришивают или вставляют на место. Во имя соблюдения традиций. Так велит их воплощение Тбп.

— Что, там тоже тбписты? — ахнул я.

— Конечно, разве не помнишь? Демиурги ушли туда. По сути, они и организовали все четыре Глюкаловых государства. Правда, тбпизм там слегка другой, со своими глюками.

— Поня-атно…

Лем равномерно высыпал в корыто овсу, мы с Алксом добыли из горбатого колодца воды и налили в другое корыто. Я наказал Пахтану никуда не уходить. Он умно посмотрел на меня и подмигнул. Я, как всегда, немного ошалел. До чего ж умен, бродяга!

Оставив лошадей кормиться, пошли заботиться о себе. Трактир как трактир, ничего особенного. Только хозяин — тролль.

Даже не знаю, как описать. С виду — громадный валун, которому матушка-природа неведомым образом придала слегка симметричные очертания. Башка сидит прямо на плечах, минуя всякую шею как совершенно ненужный компонент. Волос нет. Лицо оборудовано двумя большими глазами с красными круглыми зрачками, приплюснутым носом, громадным ртом с ослепительно белыми, крупными и острыми зубами. Руки — как у большинства прочего населения талия в обхвате — и так же каменны, как и все остальное тело. Тролль увидел нас и радостно осклабился. Я замер в ужасе.

— Здорово, Камень, — радостно завопил Лем, — давно не виделись!

— И тебе привет, — прогрохотало чудище, почесывая лысую макушку. Посыпалась мелкая каменная пыль. — Что-то редко заходишь.

— А говорит, здесь достопримечательностей нет. Серый, видишь ли, городок, — пробормотал Алкс, приходя в себя.

— Это Камень, — сказал нам Лем. — Камень, это мои друзья! — заорал он троллю. — Обслужишь по высшему классу?

— А как же, — добродушно прогудел тот и потопал снабжать нас едой.

Лем потащился к ближайшему свободному столику. Впрочем, здесь их было достаточно; похоже, посетители боялись тролля и редко сюда приходили. Даже сегодняшний наплыв народу почти не затронул трактир.

— Камень чуть глуховат, поэтому приходится орать, — пояснил поэт, когда мы расселись и были готовы начинать трапезу. Не было только предмета поклонения… — Он тролль, как вы уже заметили…

— Я думал, тролли не выносят солнечного света, — заметил я. — Превращаются в булыжник.

— Это пещерные тролли. А Камень — горный. Два родственных, но все же разных народца. Горным Солнце не опасно, они же целые дни проводят под ним.

— А чего этот тут делает? Горы ведь уже не близко, верно?

— Трактир содержит.

— Это вижу…

— А причин не знаю. Посетителей у него, конечно, кот наплакал, но все — с толком. Камень готовит так, что не только оближешь пальчики — обгрызешь их до костей. Потому ему много посетителей и не резон иметь, а завсегдатаи — они, брат, сюда только богатые приходят. Да и грех за такую жратву денежку хорошую не отдать.

Произошло маленькое землетрясение — к нам притопал хозяин. Легко, словно пушинку, поставил на стол увесистое блюдо — жареного в яблоках гуся, присовокупил к нему громадный каравай, дополнил графином воды и завершил натюрморт большой бутылью известного содержания.

Я отчаянно замотал головой.

— Не, не буду. Шо хошь делай, не буду. Пиво есть?

— Пива, увы, не подаем, — развел тролль в стороны свои небольшие скальные образования. — Могу эль сообразить.

— Давай.

Камень ушел.

— Ты чего, Хорс? — сделал большие глаза Лем. — Крыша едет не спеша, тихо шифером шурша?..

— Вот еще немного — и точно поедет. Я пока завяжу, ладно? Надо же иногда и что-то иное пить, не все время алкоголем питаться. Так, глядишь, и Бодуна с трона Похмелья скинут, да на его место меня посадят. Нет, не хочу.

— Ну, воля хозяйская. Алкс, тебе? Будете, Жюли?

— Я, пожалуй, тоже пока обойдусь, — покачала головой Жуля.

Лем притворялся мастерски. Ни за что бы не поверил, что он не огорчился, если бы не слышал давеча разговор.

— Жаль, — искренне сказал он. Алкс тоже отказался. — Что же мне теперь, одному все это ухлопать? — вскричал Лем, в притворном ужасе глядя на бутыль.

— Шо ухлопать? — тут же сунулся Серот. — Офигел? А я че, буду сидеть рядом и зыркать, как ты спиваешься? Вместе бум, понял?

— Серот, ты сам — как водочный завод…

— Я же не говорю, шо ты — как цех писателей-рифмовиков.

— Не понял…

— А неча понимать. Ага, похоже, самогончик-то из нашенских будет, из самодуровских. Только попробуй не дать — зад подпалю.

— Ух, воплей-то будет, — ответствовал Лем. — Драконьих.

— Ага, довольных. И воплей поэтических — поджаренных.

— Ладно, бери, — сдался Лем. — Подожди немного, я себе отолью.

— Ага, щас полбутыли…

— А то!

— А я че делать буду? С другими полбутылями? В глаза закапывать?

— Лопату сперва найди подходящую. Вон, не докопаешься.

— На зуб цедить?

— Да ты зальешься этой фигней! На век хватит.

— Ага, ежли яду подсыпешь, то хватит. Хотя сомневаюсь.

Лем страдальчески закатил глаза.

— Никогда не мог переспорить негодника, — сказал он, улыбаясь. — На, злыдень, поперхнись, — Лем вылил из кувшина воду, заполнил сосуд до самых краев вонючей бражкой и сунул Сероту бутыль в лапу. — Только не до смерти, а так, чтобы самогонки еще и мне хватило. Впрочем, если иначе нельзя, можешь и до смерти…

Гусь оказался вкусным, тем более для нас — оголодавших после побега из Кму. Землю время от времени покачивало, но так незаметно, что я понял, в чем причина моего беспокойства, только где-то на четвертый или пятый раз, когда по поверхности не начатой еще мною кружки эля пробежала заметная рябь.

— Землетрясение?

— Да, — Лем оглянулся, — небольшое. Мурфи бушует. В Кму сейчас совсем нехорошо. Сюда только отголоски доходят. Вовремя убрались.

— Неловко как-то, — смутился я. — Вроде сбежали…

— Ты что, хотел там угробиться? С твоим-то везением?

— В самом деле, — поддержал Алкс, — зачем рисковать без смыслу?

— Да ну вас, — обиделся я. — Во мне совесть играет, а вы…

Эль — похожий на пиво напиток, но слабее и горше. Впрочем, лучше провести аналогию с медовухой и брагой. Брага хватает за мозги, но ходишь более или менее твердо. Медовуха оставляет разум незамутненным, но ноги совершенно не слушаются. Так и тут. Пиво хмелит, туманит, но ходить позволяет. От эля же у меня совсем отпали копыта, особенно когда я прикончил третью большущую кружку. Уж очень понравился…

— Ну обещал же — не пить, — простонал я, при помощи рук и Алкса взбираясь на стул, с которого по опрометчивости действий встал, намереваясь выйти проверить лошадей. — Ну чего я обещал?

— Обещания, даваемые самому себе, — воздел палец Лем, — бывают либо нерушимыми, либо мгновенными. В смысле, на одно мгновение.

— Спасибо, утешил. Как я теперь ходить буду?

— Через часок оклемаешься.

— Правда?

— Конечно. После обеда же выходить.

— Куда? — в один голос возмутились Жуля и Алкс. Серот, урча, приканчивал бутыль. — Зачем выходить?

— Время, братцы, время не ждет. Алкс — в Ехтасу, если я не ошибаюсь. Вы двое — в сторону Габдуя. Ну, это уже проще, по Облегченке пойдете, без особых приключений достигнете завтра к вечеру. А я по следам вашим пойду с утречка. Смотрите там, особо не буяньте.

Лем сказал это шутливо, но я заметил строгий взгляд, брошенный на Жулю. Девушка скромно опустила глаза. Впрочем, поэт тут же исправился, его взгляд вернул свою шаловливость.

— Ну ладно, — вздохнул Лем, вставая и хлопая себя по пузу. — Пора ухи давить. Что-то устал я сегодня.

От гуся на столе остались лишь обглоданные кости, пустой графин сиротливо лежал на боку. Алкс лениво ковырялся в зубах тонкой косточкой. Жуля тихонько млела, развалившись на стуле. Как можно развалиться на стуле, я так и не понял, но что есть — то есть. Серот налакался и теперь лежал, пуская пузыри, и дрых.

— Что, концертов не будет? — спросил я.

— Какие, к черту, концерты? — возмутился поэт. — Я третий день сутками не сплю, и все из-за вас. Все, вообще, уйду в монастырь, блин… С курами спать. С утками надоело…

— О, — оживился Алкс, — это хорошая мысль, понимаете? Уйти в монастырь, в женский, далекий…

— И стражем одиноким стать у порога, — продолжил Лем. –

А когда некий муж волоокий

Поглядит на монахинь строго,

Тут с отцом-настоятелем важным,

Завершая молитвы немного,

Став единым на многих, отважно

Позабавить служительниц бога…

Знаем-знаем мы эту пошлость. Ровуд, помнится, сварганил. Безвкусица, по моему мнению, полная. Ритм хромает, рифма надуманная, смысл теряется. Я бы и то лучше сочинил. Беда только, что похабствами не занимаюсь, а то б завернул… Все, пока, — Лем махнул нам рукой, мимоходом пнул Серота ногой в чешуйчатый бок, отчего тот дернулся и икнул, поднялся по лестнице и исчез наверху.

Я поудобнее устроился на двух стульях, полагая, что, раз уж скоро выходить, то и комнату снимать не обязательно. Камень, возможно, был со мной не согласен, так как несколько раз недовольно пропыхтел мимо, производя маленькие земле… или, скорее, полотрясения; но в конце концов отстал. На редкость миролюбивый тролль…

Проснулся, как всегда, от воды в лицо. Жуля хихикала и капала холодную гадость прямо на меня, спящего. Я от негодования схватил ее за руки, притянул к себе и поцеловал.

— Тихо, тихо, — испугалась она, — народ кругом.

Я уселся, стараясь навести порядок в сумбуре, воцарившемся в голове после почивания. Мысли шли с трудом, но потихоньку прояснялось. Я взял у Жули кружку и выпил — действительно оказалась вода… Не так уж часто в последние дни приходилось пить обычную воду.

Никто в нашу сторону не смотрел. Взоры посетителей были прикованы к Сероту, он на спор проделывал свой любимый трюк — выпивал залпом бочонок пива. Причем, похоже, уже не в первый раз. Лем и Алкс отсутствовали, я резонно предположил, что они еще отдыхают.

Кто-то мягко, но настойчиво потянул за воротник. Я оглянулся — никого.

— Тянет? — спросила Жуля понимающе. — Меня тоже.

— Стало быть, пора идти, — я поднялся, отряхивая с одежды крошки. — Негодяев подождем? Попрощаться?

— Уже, — хихикнула девушка. — Лем-то что сказал? Пока, мол. Алкс тебе спящему сказал «до встречи» и уже ушел. Так что теперь наш черед.

— Хм. — Я подумал немного. — А ты не боишься?

— Чего?

— Меня.

— А чего тебя бояться? Я с первого дня поняла, что ты не страшный.

— Я не страшный? Еще какой! На деле я жуткий пессимист, надоедливый зануда и вообще большая редиска. Нет, серьезно, все, кто меня знает, просто вне себя от счастья, если меня нет рядом. В противном случае они хором кричат «Заткнись!», что я успешно и умело игнорирую.

— А тебе это нравится?

— До чертиков.

— Ну, значит, я тоже буду кричать, чтобы ты не скучал.

— Ха-ха-ха. Ладно, пошли.

— Хорсик…

— Да, я…

— Я все равно тебя люблю.

— Я тоже. В смысле, себя. Просто обож-жаю.

— Фу, негодный!

Посмеиваясь, я вышел из трактира. Пахтан ответственно охранял кобылицу Жули по имени Хала, — ух, запомнил я все-таки, какой молодец! — и ревниво окорачивал других жеребцов, намеревавшихся тесно пообщаться с ней. Я похлопал коня-демона по шее и начал взнуздывать и седлать. Жуля то же творила с Халой. Я отвлекался, отвлекался посмотреть, как она все это изящно проделывает, и в конце концов сам сделал криво и косо. Пришлось исправлять. Пахтан в конце от обиды даже пузо надул. Но я, поднатасканный быстрыми уроками харисова конюшего, раскусил хитреца. Хлопок по брюху — и Пахтан с сожалением шумно выпустил воздух. И лукаво глянул на меня.

— Знаю, знаю, — почесал я ему лоб. — И понимаю. Сам такой.

— Поехали? — Жуля уже сидела в седле.

— Угу, — я упаковал в седельную сумку припасы, которыми снабдил Камень, и вскарабкался на Пахтана. — Как там было… Он сказал «Поехали» — и махнул рукой. Но собаки брехали, свистнули покой…

Брачик кончился быстро. По сравнению с просторами Кму, хотя и расположенного в ограниченном пространстве посреди леса, этот странный городок был совсем маленьким на окраине равнины. Но имел свои крепостные стены. Плохонькие, правда; я заметил наконец, что во многих местах кладка была такого качества, что ее обрушил бы самый случайный слабый удар. Видимо, враги никогда не брали город приступом.

Жуля несколько раз оглянулась на Брачик, пока он был еще виден. Но вскоре холмы, по которым тянулась дорога, скрыли город. Земля, блин, круглая…

Мы въехали в лес. Странно. Вот уже в третьем лесу я веду свое путешествие по Тратри, и ни один из них не похож на другой. Лес Судеб был мрачен, густ и молчалив. Куимион напоминал муравейник, в котором поселились несколько муравьиных кланов, изобиловал вырубками и обжитыми деревьями и полянами. Этот же лес не являлся ни тем, ни другим — обычный лесок, в меру голосистый птицами, в меру густой и редкий, со в меру утоптанной дорогой… Даже скучно становится.

— Лес похож на город, — сказала Жуля. — Такой же серый.

— Да, — заметил я, — но Брачик скрывал под серостью неожиданное. Лично я не хотел бы встретиться здесь с монстрами. Ибо, если он действительно похож на Брачик, то и сюрпризы должон преподнести…

Впереди на дороге послышались страшные ругательства. Я прислушался и смутился; даже мне с моими закаленными ушами стало стыдно. Впрочем, я узнал несколько новых интересных слов. Жуля же вообще ничего не поняла, судя по озадаченному выражению.

Итак, один ругался, другой спокойно отвечал ему. Ругательный голос показался смутно знакомым. Я легонько пнул Пахтана, чтобы шел быстрее. Хотелось узнать, кого сюда черт приволок. Пахтан возмущенно фыркнул, но послушался.

Двое общались посреди дороги. Странного вида огненно-рыжий человек держал за шиворот карлика, не прикладывая особых усилий, дабы удержать его, отчаянно пинающегося и плюющегося натурально слюною и бранными выражениями. Я вспомнил, как не сумел удержать дварфа, столь же яростно сопротивляющегося.

— А, … ты … Хорсом, — увидел меня карлик. — Скажи этому … который … чтобы … освободил от своих … и … отсюда!

— Хм, — сказал я. — Мамбарагранадрахарванипримсансадрананду, что из Второго Солнечного пояса. Какая встреча. Ты разве уже не прячешься от демона-коня?

— Это что, заклинание? Так ты колдун?! — воззрилась на меня Жуля.

— Нет, просто имя у него такое…

— Жуть!

— Какого … я буду прятаться, — возопил карлик, многоэтажно матерясь, — если этот … демон не справился даже с … человеком? Ты будешь его первым обедом, вторым — баба, и вот тогда я спрячусь …. Скажи, … этому … чтобы отпустил меня, едрен качель … …!

Странный человек внимательно посмотрел на меня.

— Не будете ли вы столь любезны, — сказал я, — отпустить достопочтенного дварфа. — Я попытался вспомнить хоть что-либо хорошее, чтобы избавиться от неприязни к карлику и ощутить какое-нибудь расположение к нему. Получилось. — Он однажды угостил меня пивом в критический момент, и я ему за это обязан.

Человек кивнул, осторожно опустил Грана на землю и отпустил его. Гран тем не менее картинно повалился на землю, потом вскочил, пнул человека по ноге и отпрыгнул, опасаясь, что тот набросится на него. Рыжий, однако, стоял спокойно и даже не схватился за ногу. Похоже, ему совершенно не было больно.

— Я тебя … достану … будешь! — орал Гран.

Пахтан тихонько подкрался к карлику и громко заржал над его ухом. Дварф замер, испустил истошный вопль, отпрыгнул, топнул и начал быстро-быстро зарываться в землю, подобно буру. Только почва полетела в разные стороны.

— Эй, погоди, — возмутился я. — А поговорить?

— На том свете поговорим, — уже из-под земли донесся ответ. — Ох, наговоримся, твою мать! — Поверхность дороги удивительно быстро приняла прежний вид, даже след от колеса телеги восстановила.

— Мать, мать, мать… — отозвалось эхо.

Рыжий человек с сожалением посмотрел на меня.

— Зря вы попросили отпустить плута. Теперь его не найти.

— Что он вам сделал? — полюбопытствовала Жуля.

— Украл кошелек. Монет там, конечно, мало, но есть пара камней.

— Дварфам на монеты наплевать, — заметил я, — кажется. Но вот камни их должны интересовать очень сильно. Вам следовало бы держать их в разных местах… Поскольку я виновен в бегстве преступника, то восстановлю вам потерю, тем более что средства вполне позволяют… Позвольте представиться, я — Хорс Мемраластест, невольный путешественник, иду в Райа. Мою спутницу зовут Жуля, она тоже направляется в столицу. — Я достал кошель, выбрал несколько крупных самоцветов и отдал рыжему. Возражения отмел как несущественные и пообещал как-нибудь надрать дварфу задницу.

— Андро, — представился он, — искусственный человек. С некоторыми отклонениями держу путь в Габдуй на встречу со старыми друзьями.

— Что, действительно искусственный? Ой, как интересно, — ахнула Жуля.

— Хм, гомункулюс? — тоже удивился я.

— А то, — важно кивнул Андро. — Нас мало, но мы в этих самых… как же их…

— Тельняшках, — подсказал я.

— Да нет. Вот поганство, забыл. Ну ладно.

— Что, и гомункулюсы мучаются несовершенством памяти?

— Этим все мучаются. Даже один мой знакомый поэт, а уж его никак забывчивым не назовешь.

— Не Лем ли случайно?

— Вы его знаете? — оживился Андро.

— Кто ж не знает! Он, как говорится, что прыщ — каждая собака рада увидеть…

— Странное сравнение.

— Только что придумал, — похвастался я. — Красиво, правда?

— Хм. Возможно… А далеко ли Лем, вы не в курсе?

— Остался в Брачике, — махнул я рукой назад. — Завтра с утра выходит в Габдуй.

— У-у, как хорошо! Надо будет его пригласить выступить.

— Не советую.

— Почему?

— Он без Серота никуда не пойдет. А Серот сейчас кальян ведрами курит, всех там у вас отравит.

— Ничего, мы стойкие. И не с такими общались.

— Разваливается, как арбуз.

— Мы рядом развалимся.

— Он еще и пьет…

— Не страшно!

— … Лем тоже.

— И это знаем. Однажды я с ним соревновался. И знаете, каков результат?

— Нет.

— Ничья.

— Не может быть!

— Нет ничего невозможного, как говорил Иожик Митиган. А все то, что невозможно, когда-нибудь случается в первый раз, добавлял Отук… Только я с тех пор совсем не употребляю.

— Почему же?

— Какая-то шестеренка заржавела…

— Так вы робот? — удивился я еще более.

— Да нет, я так просто, пошутил. Просто разлюбил с тех пор алкоголь. Даже с запаху воротит.

— О, вот это уже веская причина, — удовлетворенно сказал я. — Вот, тоже хочу так поступить, только не хватает духу.

— Понадобится — хватит, — сварливо заметила Жуля. — А понадобится, я надеюсь, скоро.

— Как? — Я испугался. — За что? Почему?

— Не знаю. Сказала же — надеюсь.

— Хм.

— Если что-то требуется очень сильно, — сказал Андро, — то обычно выполняется рано или поздно.

Я подумал немного над этим утверждением.

— Что, даже относительно того, чего не знаешь?

— Относительно того — тем более. Ибо, если не знаешь, чего хочешь, то все случившееся можно представить желаемым ранее. И наоборот, все не случившееся обозначить ранее отрицаемым и не желаемым.

Я вообще-то имел в виду что-то другое, но при таком ходе мысли…

— Гм. Интересное рассуждение. И что, если что-то может случиться, то его надо пожелать?

— Напротив, оставаться в нейтральном мнении относительно этого чего-то. И сформировать собственную точку зрения уже по факту его происшествия.

— А если оного не произойдет…

— То оставаться нейтральным.

— Так…

Пожалуй, пора бы завершать разговор. А то мозги закипят. Уже закипают.

— Так, говорите, вы в Габдуй?

— Именно. Ну, почти.

— Тогда пойдемте с нами.

— К сожаленью, не могу, — покачал головой Андро, — мне еще надо заглянуть по дороге в несколько мест. Но вы приходите в Квартал Ювелиров, там будет проходить встреча. Представлю вас как моих друзей.

— С удовольствием… Как вы сказали? Квартал…

— Ювелиров. Да вам любой скажет, только спросите.

— Договорились, — сомнительно, конечно, что предстоит побывать на вечеринке, но зачем огорчать хорошего человека… Ах да, он же не человек.

— Тогда до свиданья.

— До свиданья, — сказала Жуля.

— Пока, — махнул рукой я и начал залезать на Пахтана.

Андро вытащил из-за пояса широкую плоскую дубину, перехватил ее за середину и поднял над головой. Я насторожился: неужели гомункулюс решил напасть на нас? Но в следующее мгновение пришлось выскребать остатки хладнокровия из самых глубоких ям моего насквозь проржавевшего, бедного, измученного мозга…

Рыжий завертел доской. Вертел все быстрее, и скорость с каждым мгновением возрастала многократно. В конце концов он издал отрывистый вопль и взмыл в воздух… Согнув одну ногу в колене, Андро воспользовался ею как рулем — и полетел… Рук не было видно, только сплошное размытое пятно в воздухе.

— Ух, — сумел сказать я, когда стрекот доски уже порядочно удалился в направлении Кму. — Ух. Вот это да.

— Мне не показалось? — спросила девушка, хлопая ресницами. Глаза у нее были большие, круглые.

— Не знаю.

— А ты тоже видел?

— Ну… Да…

— Значит, обоим показалось.

— Значит, так, — согласился я. Что-то в логике не клеилось, но я был настолько растерян, что так и не сумел уловить, что.

Мы продолжили путь. Встречные не обращали на нас особого внимания. Несколько раз мимо промчались всадники на взмыленных лошадях — наверное, гонцы. Здесь ведь быстрой связи, скорее всего, еще нет — феодальный строй, средневековье. Хотя что я говорю! Самый яркий пример современности — меня не далее как пару недель назад разбудил телефон. И сейчас направляюсь в Райа, чтобы узнать, кто хулиганил, и наказать… А почему я так уверен, что хулиганы именно в Райа? Ха! Где ж еще могут они скрываться, как не в столице?

М-да, логика хромает. Причем целый день только этим и занимается…

Ладно, потом разберемся.

Вечерело. Лес кончился, дорога продолжилась между засеянными полями; от основного пути то и дело ответвлялись тропинки, и где-то вдали временами виднелись кучки маленьких аккуратных домишек. Порой на полях наблюдались рабочие спины крестьян, внимательно изучавших зрелость урожая. Однажды проехали мимо деревни, в которой вовсю шло веселье. Попытались присоединиться, но, взглянув на свирепые, красные и пьяные рожи гуляющих, отказались от такого намерения. Тем более, что один из встреченных по дороге сообщил, что в скором времени будет трактир.

Глава 18. Покушения во сне и наяву

1. Hастал Мой час, и Я взываю к вам.

«Книга Тьмы»

Наконец, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, но на него еще трудно было смотреть — хорошо, что мы держали путь на юг, плохо, когда лучи бьют прямо в глаза, — из-за очередного пригорка показалась треугольная крыша широкого двухэтажного строения, по всем признакам являющегося трактиром. Признаки эти — большой двор, коновязь, гостеприимно распахнутые двери, несколько разжиревших собак во дворе и звуки пьяной драки изнутри. Рядом от основной дороги отделялась еще одна, небольшая, и вела куда-то в сторону, вдали в сумерках лишь с большим трудом различались слабые огоньки деревни. У обочины отходящей тропы торчала табличка, и, напрягшись, я с удивлением прочитал: «Величавый Ай». Недоумение было обусловлено тремя причинами. Первая — что я сумел это прочитать, хотя черт знает на каком языке. Вторая — то, что здесь вообще делали таблички с указанием названий. Третья — факт того, что табличка все еще держалась, хотя, судя по внешнему виду, ее возраст никак не менее пяти сотен лет…

Лишь только мы приблизились к постоялому двору, как отворилась внутренняя дверь, и вперед головой вылетел человек… Знакомый человек, черт возьми. Тот самый купец, потерявший лошадей. Он грохнулся наземь, вскочил, погрозил кулачищем в сторону двери, изрыгнул нечто нецензурное — у меня возникло желание закрыть Жуле уши, чтоб не слышала всего этого; да и вообще, сколько можно на сегодня мата?! — развернулся, увидел нас, еще раз мастерски ругнулся и, бодро ступая, ушел прочь.

Мы с Жулей переглянулись и слезли с лошадей. Девушка едва сдерживала смех. Пока я привязывал Пахтана и Халу и заботился о корме для них — овес был тут же, рядом, — Жуля потихоньку давилась смехом. Но когда грубиян удалился достаточно — расхохоталась в голос. Я присоединился, Пахтан тоже. Хала озадаченно фыркала, не вполне понимая причину веселья.

На входе в трактир было что-то напоминающее сени, где посетители могли в случае нужды стряхнуть с себя признаки непогоды. Здесь же в углу находился прообраз гардероба — старик, сидящий у окошка, вяжущий что-то старомодное и цепкими глазками следящий за всеми входящими и выходящими. Напротив него подпирал стену верзила, лишь взглянув на которого, я понял, какая такая неведомая сила заставила того мужика покинуть гостеприимное заведение. Ручная кладь у нас отсутствовала, на улице непогоды не наблюдалось, поэтому мы вежливо поздоровались со стариком, с вышибалой и устремились внутрь.

Дверь была прикрыта неплотно, и я, еще не доходя до нее, услышал разговор сидящих рядом со входом. Ба! Сколько осен, сколько весен! Черт, ну когда перестанут, наконец, попадаться старые знакомые?

— Когда встречаю его, злой рок начинает меня преследовать, — звучал голос Фингонфиля. — Что-нибудь обязательно происходит. Ничего не случилось лишь когда я увидел его впервые, но в тот раз, видимо, злой колдун только присматривался ко мне… или рок, за ним следующий как преданный пес.

Я ухмыльнулся, распахнул дверь и зашел в трапезную.

— Здрасте! А вот и я. Что, не ждали?

Потрепанный невзгодами Фингонфиль вытаращил глаза и вскочил со стула; стул с грохотом упал. Эльф не обратил на несчастную мебель никакого внимания, он медленно пятился прочь. Внезапно я заметил какое-то шевеление наверху. Голубь встрепенулся и слетел с балки, неосторожно задев крылом ворох пыли, скопившейся там благодаря нерадивости трактирщика. Все это посыпалось на Уриэля, причем некоторые лохмотья упали на пол, и я с некоторым удивлением услышал тихий грохот. Плюс ко всему, голубь описал круг над эльфом и какнул…

Фингонфиль в ужасе глянул вверх, закрыл лицо руками и покорно принял удар судьбы. Потом, не утруждая себя чисткою, обошел меня, прижимаясь к стене, и стремглав выбежал из трактира, причитая при этом:

— Великий Эру, ну чем я провинился, о, чем?..

— Тебе не кажется, что мы его достали? — спросил я Жулю.

Ответа не последовало. Впрочем, он и так был очевиден.

Хозяин хмуро оглядел нас. Одеждой мы особо не выделялись, внешней роскошью не блистали, и он решил, что мы простые люди. Даже происшествие с эльфом не особо впечатлило. Откуда ж ему знать, что у меня в кармане скрывается мешочек, заполненный драгоценными камнями. Потому хозяин окликнул нас довольно невежливо.

— Чего надо?

Мне сразу не понравился этот тип. Он из породы заискивающих перед сильными и унижающих слабых. Видимо, нас принял не только за простых, но и за слабых. Хм. Что ж. Сам виноват. Мы ничего особенного творить не будем. Только вот я заметил, что большинство посещенных мною мест в конце концов обозначились некоторой катастрофой. Причем места те мне более или менее нравились. Что же будет, если не понравится? А?

— Выпить, пожрать и поспать, — просто ответил я.

Мужик окончательно убедился в своем мнении. Но все же остатки вежливости дали о себе знать:

— Одну комнату или две?

— Две. — Конспирация никогда не помешает.

— Деньги вперед. За еду платить отдельно.

— Ладно, — кивнул я и вытащил пару монет. Трактирщик скривился при взгляде на них.

— Мало.

— Еще? Не лопнешь?

— Придержи язык, лысый. Давай еще столько же или выметайся.

Я подумал немного, не начать ли бузу тут же. Потом рассудил, что пока не стоит, устали больно, да и ночь на носу. Спать хочется. Ладно. С меня не убудет. Я швырнул на стол еще несколько медяков и подумал: «А за лысого потом ответишь».

— Ну, а столько хватит? — я уже не скрывал своего сарказма и нерасположения. Впрочем, мужика мой тон особо не тронул. Он нарочито демонстративно проверил монеты на фальшивые. Жуля побледнела от гнева, и я осторожно тронул ее за руку, чтобы удержать взрыв негодования. Помогло. Девушка ушла искать свободное место в зале, поудобнее и поконфиденциальней.

— Комнаты наверху, — сообщил наконец трактирщик. — Найдете свободные, можете забирать. Ключей нету. Засовы внутри.

— Хорошо, — согласился я. — А пожрать и выпить?

— Гони деньгу.

— Тьфу! — я добавил еще.

Трактирщик сунул руку под прилавок и вытащил бутылку какого-то дрянного вина. Даже через запыленное стекло виднелся густой осадок неопределенного тошнотворного цвета, заполнивший едва ли не четверть емкости.

— А как насчет пива?

Мужик без вопросов выставил небольшой бочонок и выжидающе уставился на меня.

— Это что, все?

— Ты заплатил только за выпивку.

— Слушай, братан, это же грабеж, — проникновенно сказал я. — Могу ведь приятелей позвать.

— Попробуй, — маленькие глазки зловеще уставились на меня. — И себе навредишь, и им. Вам, мастеровым, лучше не ввязываться в драки. Потом на жизнь зарабатывать будет нечем.

Я так и не понял, с чего трактирщик взял, что я мастеровой. Ладно, пусть пока остается в блаженном неведении… Хм. Относительно чего? Я и сам пока не в курсе, кем являюсь.

— Ладно, уговорил, — я бросил еще медяк. Хозяин, ухмыльнувшись, что-то невнятно крикнул в кухню. Оттуда вылезла крупная женщина с широкой тарелкой, на которой мелкими кучками были разложены картофель и несколько кусков мяса. Вот что мне нравится в мире — так это доступность и дешевизна неплохого обеда. Или ужина, на худой конец…

Забрав снедь и добавив бесплатно две кружки, я направился к Жуле. Открыв бутылку и хмуро обоняв вонь застарелого уксуса, ударившую в нос, я прикрыл посуду и отставил ее в уголок. Можно будет потом использовать в качестве нервно-паралитического средства. Пиво оказалось тоже плохим, но все же лучше вина. Оно явно отдавало хлебом, дрожжами и еще какой-то тухлой гадостью, но — на безрыбье, как говорится, и баба — рыба. Или не так говорится?.. К черту!

Картофель недоварен, мясо непрожарено, зелень наполовину сгнила. С каждой новой ложкою я находил очередные недостатки у еды. Советуют ведь думать о еде только хорошее, тогда, мол, и она сама будет соответствующей. Ну никак, никак не получалось!

— Здесь невежливые люди, — сказала Жуля.

— Я заметил. Что-то у них, видать, не в порядке.

Вот и весь разговор. Поужинали молча. Оба устали как собаки, хотелось спать, спать и еще раз — спать. К черту путешествие. Да еще люди попадаются нехорошие, доброго слова сказать не могут.

Я вдруг ударился в печаль. Прямо сам не знаю, настроения меняются стремительно и непредсказуемо, внезапно выскакивает неудержимая ярость, призывая крушить все вокруг; и с такой же неожиданностью подступает меланхолия, сообщающая, что весь мир — дерьмо, и солнце, понимаешь, светит непонятно зачем, да и кому ты нужен, в конце концов, бяка одинокая… Чушь, конечно, разная лезет в голову, но такая чушь, которая всей чуши чушь — не сразу выкинешь, да не скоро и забудешь.

Куда опять подевалась разговорчивость? Надо бы развлечь девушку — вон как пригорюнилась, устало склонилась над столом, едва ли не спит… Глаза слипаются что-то. Нехорошо…

Завершив трапезу без эксцессов, мы двинулись наверх. Лестница скрипела как старая виселица на ветру, каждый шаг вызывал такой отвратительный скрежет, что чудилось — еще немного, и ступенька провалится. Останется только кости собирать. Запущенный коридор был не лучше. Даже в достопамятных Куз-Кубадах второй этаж трактира помнился гораздо более ухоженным. Здесь же не только лохмотья паутины свисали из углов, но и всякая гадость валялась, запинутая туда заботливыми ногами брезгливых клиентов. В тусклом свете свечи я с отвращением углядел в одном уголке давным-давно истлевший труп крысы.

— Если и в комнатах так же, — пробормотал я, делая заметку на память, — разнесу завтра к черту всю ночлежку.

— А-а? — не то вопрос, не то зевок. Я не счел обязательным отвечать. Жуля не переспросила.

Наверху из-под некоторых дверей пробивались слабые отблески света. Остальные комнаты, похоже, были нежилые. Я наугад толкнул одну дверь, она с отвратительным скрипом отворилась, отверзлись недра зловонной комнаты. Чем тут занимались, хотел бы я знать… Впрочем, нет, не хотел бы. Ради собственного душевного спокойствия.

Все остальные комнаты оказались такими же. Пришлось выбирать одну, наименее грязную. Я побыстрей открыл форточку, в лицо дунул свежий ветер, пришедший откуда-то с моря. Стало заметно свежее, да и в комнате задышалось легче.

Жуля встряхнула старую рваную простыню, полетела пыль, клочья ткани и разный мусор. Грязные пятна так и остались на месте. Девушка выбрала сторону почище и постелила. Улеглась, не раздеваясь. Посмотрела на меня.

— Спать будешь? Или так всю ночь простоишь?

Я присоединился к Жуле. Мы обнялись и мгновенно погрузились в сон.

Сны, как всегда, если и снятся, то — необычные. Вот и сейчас я оказался в странном мрачном месте. Большой парк окружала высокая неприступная стена, сложенная из камня какой-то особенной кладкой. Она словно выписывала руны, отдельные из которых напоминали детали фразы в Обсерватории. Стена была настолько высокой, что самые рослые деревья в парке не достигали и середины ее. Деревья же здесь росли не самые маленькие, они возвышались надо мной словно гиганты, подобно башням. Впрочем, они и напоминали башни, — мертвые деревья. Голые почти до самой вершины стволы будто бы обожжены, опалены жестоким огнем, сорвавшим всю кору, но оставившим древесину. Кроной деревья обладали совсем небольшой, но и та состояла только из веток и сучьев, никакие листья уже не зеленели. Такие вот устрашающего вида представители растительного мира во множестве торчали тут и там. Больше никаких растений не наблюдалось, кроме, пожалуй, желтовато-серого мха.

Итак, и стены, и деревья были впечатляющими. Но более всего поразило меня здание, находящееся в самой середине парка. По сути, именно его и окружала стена, защищая странный замок от нападения.

Высота его просто подавляла, все башни далеко возносились над крепостной стеною, а центральная — втрое. Остроконечные, мрачного темного цвета, они угрожающе — такое создалось впечатление — устремлялись в небо, впечатляя зловещим величием. И окна, и двери отсутствовали, непонятно, каким образом хозяева проникают внутрь. Стены, покрытые вездесущим мхом, потемнели от времени, но когда-то они, возможно, были сделаны из светлого камня. Сейчас об этом свидетельствовали лишь царапины в некоторых местах и несколько выбоин. Я оценил характер повреждений и ужаснулся силе, с которой их нанесли; ведь этот камень — не что иное, как орихальк, вдруг понял я. Мертвый орихальк…

Живому орихальку даже в десять крат более сильный удар не повредит.

Странные мысли…

«Не такие уж и странные. — Я вдруг понял, что это звучит в голове. Мгновением раньше я воспринимал их за собственные, но — опять же, внезапно — понял, что кто-то пытается общаться таким образом. — Нужно ведь, чтобы ты понял, в чем дело.»

«Кто говорит? Покажись!»

И в самом деле, не очень приятно, когда с тобой мысленно говорит кто-то, кого ты не только не видишь, но и не можешь дать в рожу, коли потребуется.

В ответ на такое размышление раздался смешок.

«Я весь перед тобой».

«Кто же?» — я начал озираться, но никого не узрел.

«Прямо впереди. Посмотри на основание замка, — я опустил взгляд. — Теперь проследи до стыка стен и крыши, — я перевел взор повыше. — И окинь взглядом башни, — я послушно последовал совету. — Вот. И это все — я! Я!»

«Где?!»

«Да вот же! Не видишь, что ли?»

«Нет.»

«Ну… Не слепой же ты! Опиши, что видишь.»

«Хм. Землю. Деревья… Преотвратные, кстати, штуки.»

«Оставь свое мнение при себе, ладно? Дальше.»

«Стену вдали. Так, замок…»

«Во! А говоришь, не видишь».

«Так это же замок!»

«Ну да, вот я и есть он».

«Но строения не бывают живыми!»

«Как не бывают?! А я на что?»

«Это такая шутка?..»

«Сам ты шутка! И вообще, щас обижусь и выкину к чертовой матери».

Я почувствовал, как меня начинает приподнимать над землей.

«Все, все, все! Верю! Ты — замок, а я — избушка на курьих ножках. Уговорил. Я вообще легковерный, понимаешь ли…»

Неведомая сила отпустила меня.

«А если честно, то где ты?» — осторожно спросил я через несколько мгновений, убедившись, что земля не уходит из-под ног.

«Что, не поверил?» — устало прозвучал в голове вопрос.

«Если честно, то нет. Не могу.»

«Как же так?»

«Ну не может камень разговаривать.»

«А я не камень. Я — Замок. И выстроен не из камня, а из орихалька.»

«Разве орихальк не камень?»

«Мертвый — да. И все равно куда живее обычного камня. А живой орихальк не просто жив, он разумен. Правда, в необработанном состоянии его разум всего лишь зачаточен. Я же по воле некоторых принял форму, и тем самым обрел высокоразвитый разум и немалую мощь.»

«Что-то трудно поверить, — ответил я и понял, что бормочу вслух. — Теория, так сказать, притянутая за уши.»

«Я не теория, — обиделся собеседник. — Сам дурак. Не хочешь — не верь. Много вас таких, неверующих. Плевать я хотел…»

«Ладно, не расстраивайся. Не хотел тебя обидеть. Просто трудно поверить в некоторые вещи. Я, допустим, могу понять, если говорит кот, или собака, или та же самая птиценция Рухх. Но принять как должное разговоры с булыжником — не мой жизненный путь, пойми. Я стремлюсь обрести рассудок, а не утратить его окончательно. И подобные беседы лишь отвращают от пути возвращения адекватного мировосприятия.»

«Ну, загнул! Даже весело стало. Ладно уж, так и быть. Пока не будем обращать внимания на то, что ты, пытаясь обрести рассудок, утрачиваешь его все более, отрицая очевидное. Забудем. Поговорим просто о делах, а?»

«Поговорим, — согласился я. И робко попросил: — А может… Ты все же покажешься?»

«Тьфу!»

Сверху обрушился водопад. Запоздало отскочив в сторону, я принялся приводить себя в порядок и ругаться. Неведомый собесебник молчал, внимательно слушая изрыгаемые витиеватые обороты. Странно, большинство из произносимых ругательств я еще и сам не знал сегодня.

«Что это значит?» — мысленно крикнул я наконец.

«Извини, — смущенно откликнулся незнакомец. — Не туда попал. Рядом с местом, где ты стоишь, когда-то было озеро. Вот я и пытался не дать воде пропасть даром, раз уж так потянуло на эмоции.»

Я внимательно присмотрелся к земле. Действительно, небольшой пятачок поблизости несколько отличался от окружающего структурой и оттенками мха. Вода, стекшая с меня, направилась к нему, словно металлические опилки к магниту.

«Хм!»

«А?»

«Хм, говорю».

«А что это значит?»

«Да в сущности, ничего».

Помолчали.

— Так-так, — раздался еще один голос. Я сначала не понял, чем он отличался от голоса собеседника, но быстро сообразил, что этот новый не рождался в голове, а исходил из вполне определенного места. Причем это место находится где-то за моей спиной.

Я обернулся.

Зловещая личность в длинном темном плаще, укутанная им с ног по самую макушку, взирала на меня красноватыми огоньками из темного провала капюшона. Возможно, там было лицо, но различить сие оказалось невозможным.

Ростом личность чуть выше среднего, неопределенного сложения — более внятному впечатлению мешал плащ. До меня дошла волна неприязни, почти ненависти этого существа. Не могу понять, каким образом я успел заслужить его нерасположение.

— Так-так, — звук был скрежещущим, неприятным, словно идущим с искажениями. — Ну и что мы, батенька, тут делаем?

— Беседуем, — в тон ответил я. — А вот не с вами ли, случайно?

— Ни в коем случае. Это Иги пытается навязать свое общество.

— Иги? Кто такой Иги? — полюбопытствовал я.

— А вон, — капюшон качнулся в сторону замка. Я снова пристально поглядел, но не увидел никого живого.

— Замок, что ли?

— Разумеется. Только вот не должен он ни с кем беседовать.

«Мне скучно», — донесся ответ.

— Кому какое дело. Мог бы уже и научиться скучать.

— Ну, если ему скучно, — попытался вступиться я, — то почему бы и не позволить пообщаться?..

— Молчи, убогий, — огрызнулась личность. — Не знаю, как ты здесь оказался, но сделал это очень вовремя. Хотя и не в свою пользу. Теперь буду делать с тобой все, что захочу.

— Например?

— Вариант: сварю в кипящем масле. Хотя нет, это слишком старо. Еще: согну пару деревьев, привяжу ногами к вершинам и отпущу. Здорово, правда?

Я представил себе этакое зрелище — две окровавленные половинки, болтающиеся на верхушках гигантов. Не очень красиво.

— Не, — покачал я головой, — неэстетично. Буду висеть там, гнить, вонять… Стервятники слетятся, будет большой бардак.

— Стервятники не слетятся, — возразила личность. — Им здесь страшно. Но твоя правда, грязи будет предостаточно. Ну ладно, вот еще способ: по кусочку живьем сжечь ханурским огнем. Как тебе?

— А что такое ханурский огонь?

— Какая разница? Все равно умирать.

— А зачем я вообще должен это делать? — вдруг удивился я и подумал: почему раньше не посетила эта мысль.

— Как зачем? — удивилась личность не менее меня. — Ты же попал в мои руки. Вот и расплачивайся за неосторожность.

— Откуда ж я знал…

— Сие неважно. Никто не знает. Потому что никто не рассказывает.

«Может, пощадите, госпожа?» — донесся голос Игга.

— Госпожа? — удивился я снова. Что-то многое стало меня удивлять.

«Молчи, болван! Никуда я его не отпущу. Еще чего!»

— А что это вы такая кровожадная? — поинтересовался я. — Разве я вам что-то плохое сделал?

Красные огоньки с ненавистью уставились на меня и полыхнули багровым пламенем ада.

— Ты пришел.

— И… — я растерялся.

— И за тобой идет Хаос, несущий смятение.

— Чего?

— Если тебя не остановить, мир падет.

— Куда упадет?

— Да никуда не упадет! Просто ему придет конец.

— Что, совсем конец? — я туп, ну просто до умиления.

— Не совсем, но почти. Когда одна эпоха сменяет другую, мир рушится.

— А я-то причем?

— На тебе печать вестника.

— Это еще что такое?

— С твоим появлением начнутся перемены, ведущие к падению мира.

— К концу света, что ли? — догадался я наконец.

— Да, сие событие именуют и так, — согласилась личность. — Но нынешний мир еще не изжил себя, поэтому ты пришел слишком рано, вестник.

— Да никакой я не вестник. И появился не только что, а уж лет двадцать пять тому назад.

Личность покачала головой.

— Не совсем так. Знаком ли ты с теорией о множественности миров?

— Мно… мно… чего?

— Некоторые философы полагают, что миров множество, и их число не ограничено никакими законами. Отчасти они правы. Когда грядут перемены, из одного из таких миров появляется вестник, не помнящий своего прошлого и ищущий объяснений. С самого начала он ставит себе некую цель. И когда цель достигается, начинаются великие и трагические события, концом которых обычно становится падение мира. Обыкновенная смена эонов в космологическом определении, но страшные катаклизмы и потрясения — в смысле земном.

— Странно, — пробормотал я, — я тоже ничего не помню и стремлюсь попасть в Райа.

— Вот именно, потому говорю — ты вестник. И если не отпустить тебя отсюда, то падение мира соответственным образом окажется предотвращено. По крайней мере до тех пор, пока не будет подготовлен новый вестник. Но этого события ждать придется еще неисчислимое количество лет.

— И… Что же, если я изменю свою цель? — спросил я.

— Сие бесполезно. Законы нашего мира станут вести тебя только по намеченному пути, любые попытки отвратиться с него потерпят поражение. Любые, кроме одной — немедленной и жестокой смерти. Именно жестокой, иначе даже мертвым ты сможешь завершить свой путь.

— Что, по дорогам мертвецы шляются? — с ужасом спросил я. — Ну, те, которые погибли, не дойдя до места назначения? И давно так?

— Нет, не шляются. Но ты — вестник, а они — просто разумные. Здесь разница.

— Так. Ладно. Сообразим. Значит, если я дойду до Райа, начнется конец света. Не дойти до Райа я не могу, ибо так велят законы мира. Но есть выход, к которому хотите прибегнуть вы, ибо заинтересованы в сохранении и добром здравии старого мира… то есть существующего. Так?

— Именно.

— Хм… Да-а… Но видите ли, есть загвоздка. Я этого не хочу.

— Ну, сие не есть проблема, — ответила личность и махнула полой плаща, что-то пробормотав при этом.

Послышался странный скрип, и две сучковатые ветви схватили меня за руки. Я дернулся, но безрезультатно. Вся моя странная сверхсила оказалась бесполезной перед деревьями гигантами. Всплыло воспоминание об общении с деревом-братом, стало неприятно и страшно. Против ожидания, гиганты не стали ни обвивать меня ветками, ни разрывать надвое — видимо, странная госпожа действительно согласилась с мнением насчет неэстетичности подобной казни.

— Это ошибка, — попытался воззвать я к разуму. — Я всего лишь бедный путник, который хочет вернуть себе память!

К сожалению, разумом здесь и не пахло.

— Вестник не может быть бедным, — убежденно ответила личность. — И памяти у него никакой нет.

— Как же нет, если я постоянно случайно вспоминаю всякие странные вещи? Сам, что ли, придумываю?

— Это остаточные мысли из твоего родного мира. Но память твоя уже стерлась. Напрочь.

— Не, не может этого быть!

— А если даже и не может, какая разница? Все равно ты вестник. Я это знаю, и ты отсюда не уйдешь.

«Отпустите его, госпожа, — попросил Игг. — Мир слишком стар, чтобы продолжать жить».

— Ага, значит, ты хочешь умереть! — воскликнула личность. — Ведь пока существует мир, живешь и ты, старик! Вот оно что!

«Да, я стар, — печально ответил замок. — Никто старше меня не остался уже на этом свете, все давно превратились в прах. Да и я почти умер. Но старый мир держит меня, это невыносимо. Отпустите его, госпожа, дайте свершиться предреченному».

— Никогда! Сему не бывать никогда!

Личность повернулась в мою сторону, выпростала из-под плаща руки — тонкие изящные ладони, явно принадлежащие женщине — и направила их в мою сторону с невнятным шепотом: «Фай!»

Что-то неприятно обожгло руку. Я глянул и увидел, что пляшущий огонек блуждает по тыльной стороне ладони, приседая и покачиваясь, словно отыскивая, куда бы лучше внедриться. Я в ужасе завопил и начал сопротивляться, пытаясь стряхнуть странное пламя с себя и освободиться от мертвой хватки деревьев. Первое не удалось, но вот второе… Личность находилась в позе, явно озадаченной.

— Что-то не так… — произнесла она. — Но что? Иги… Ты?!

Я почувствовал, что цепкие ветви ослабли, и рванулся еще раз изо всех сил. И провалился в бездну…

«Я помог тебе. Помни же и ты, помоги мне умереть», — сквозь пространство тихо донеслось вслед.

Бездна поглотила меня…

Я решил, что личность добилась своего…

И проснулся.

Темно, только ветер свистит в щелях. Мыши пищат где-то далеко внизу. Да доски скрипят в комнате. Доски скрипят?

Я осторожно приподнял голову. Во мраке чуялось движение. Кто-то осторожно ступал по полу, шаря по сторонам загребущей лапою. Я ухмыльнулся. Не там ищет, все богатства под подушкой. Или нет? Или у Пахтана в сумке? Не помню…

— Эй, — громко сказал я в темноту. — Может, свет зажечь? Не видно ведь ничего, а?

Темный субъект подпрыгнул, споткнулся, грохнулся, развалил какую-то старую мебель, выдал порцию грубого мата.

— Ого, — восхитился я, — а еще что-нибудь знаешь?

Ответа не последовало. Громко сопя, незнакомец вскочил, бросился к двери, вышиб ее напрочь и, припадая на одну ногу, ускакал по коридору к лестнице. Дверь захлопнуло отдачей. Грохот шагов затих внизу, подозрительно в стороне проживания трактирщика. Еще один момент на заметку. Потом учтем.

Я посмотрел на Жулю. Она даже не проснулась от зверского шума — так умаялась, бедняжка. Я погладил ее по щеке. Девушка завозилась, пробормотала что-то, свернулась в клубочек подобно котенку, прижалась ко мне, отзываясь на ласку. Обхватив ее руками, я вновь попытался погрузиться в сон.

Но сон уже не пришел.

Утро настало безрадостное. За ночь набежали тучи, моросил грязный дождик. Похоже, непогода пришла со стороны Махна-Шуя и его извергнувшегося вулкана. Отдельные капельки сами по себе казались прозрачными, чистыми, но лужи были черными, с неприятного цвета нездоровыми разводами.

Я спустился вниз, вежливо поддерживая Жулю под руку. С виду — вежливо. На самом деле нежно. Однако необходимо пока соблюдать приличия.

Несмотря на столь приятное соседство, настроение было паршивым. Невыспавшийся, голодный, злой на хозяина за ночное происшествие, сбитый с толку странными снами, я чуть ли не въяве ощущал, как чешутся кулаки. Придется их обо что-то почесать, хотя бы и о чьи-то скулы. Вон громилы стоят у прилавка, ухмыляются. Делать им, видите ли, нечего. Придурки великовозрастные. Вымахали все четверо чуть ли не с меня, а ума — даже сотой части нет, все таланты на силы истратили, да на забавы глупые.

Едва ли не закипая от злости, я довольно резко усадил Жулю за столик; девушка обиженно глянула на меня, открыла было ротик, но ничего не сказала. Поняла, что я не в духе.

Жирный боров — хозяин трактира — стоял у прилавка, сверля меня взглядом и поедая глазами Жулю. Уважения — ни на грамм. Громилы заинтересованно посмотрели на Жулю, криво ухмыльнулись и едва заметно кивнули. Чего радуются, болваны?!

С трудом удерживая себя в руках — помню, каково, когда я разъярен, не сладко тогда окружающим, — я выплюнул трактирщику в лицо заказ. В смысле — несколько слов, означающих заказ.

— Чаю! Давай! Быстро! Хлеба и масло!

Мужик озадачился. Видимо, не ожидал такого тона. Впрочем, его не особенно проняло. Пожав плечами, он брезгливо ответил:

— Какой, к черту, чай? Это не восточная тошниловка, а нормальный тратрейский ресторан.

— Сортир, а не ресторан, — процедил я. — Давай, неси.

— Три монеты.

— Чего? Вчера дешевле было.

— То было вчера. Времена меняются.

О Великие, взирающие иногда сверху на мир, будьте свидетелями — я совершил невозможное. Я сдержался и не размазал трактирщика по стене. Я медленно вложил руку за пазуху, нащупал несколько монет, выбрал три из них и неторопливо положил на стойку.

— А теперь неси, — голос мой был тих и зловещ и не предвещал хорошего. Но хозяин оказался совершенным тупицей.

Он взял одну монету и попробовал на зуб.

— Фальшивая, — неискренне изумился он. — Эй, ты платишь мне фальшивыми монетами! Эгей, люди!!! Грабят!!!

Четверо громил согласно переглянулись и принялись действовать. Умело окружили меня, полагая, что этого хватит, чтобы не выпустить из трактира живым. Или хотя бы целым.

Ох, разнесу лавочку к праотцам!

— Вы видели? Видели? — взвывал хозяин. Пока еще хозяин. — Он заплатил мне фальшивыми монетами! Наверно, и вчера тоже! Я разорен!

— Не бузи, папаша, — строго проговорил самый громильный громила, даже выше меня ростом, а уж шире — раза в полтора. — Этот, что ли? — Он положил руку мне на плечо. Я начал собираться с мыслями, куда бы ударить вначале, чтобы никого не убить. Выместить, понимаешь, злобу…

— Он, он, ирод, — изливался трактирщик. — Разорил, подлец!

— Слухай, паря, — громила развернул меня к себе лицом. Точнее, я позволил ему это сделать. Но от болвана несло перегаром, я даже поморщился. — Мы тут жуликов не потерпим. Ты заплатишь этому доброму человеку все, что задолжал, и добавишь еще трижды по столько же. А потом полгода будешь работать на него бесплатно, возмещая огорчение. Если же попробуешь сбежать, я тебя везде найду.

Откуда-то возникла Жуля и вцепилась громиле в руку.

— Отпусти его, не трогай!

Болван отшвырнул ее.

— С тобой мы тоже разберемся. Чуть позже.

Прочие громилы нагло захохотали. Ну вот. Все. Теперь время. Никто не смеет так обращаться с дамой в моем присутствии. Тем более — с моей.

Едва уловимым движением — и где только научился — я высвободился из хватки громилы. Он удивленно посмотрел на свои руки и попробовал снова схватить меня. Но в следующее мгновение уже летел к противоположной стене.

Болван хлопнулся о стену и медленно сполз на пол. На мгновение воцарилась тишина. Все потрясенно переводили взгляды с меня на болвана и обратно. Трактирщик побледнел, вредная ухмылка сползла с лица.

Я решил нарушить идиллию и, размахнувшись, с рявком обрушил правую длань на стойку, вымещая злость на невинном дереве. Широкая, прочная, с руку толщиной доска переломилась как гнилой прутик, две неровные половинки стукнулись и разлетелись. В это время сзади на меня набросились остальные трое придурков.

С подвыванием и скрежетом зубовным я развернулся и раскрыл объятия. Двоих унесло прочь. Один оказался в руках. Я дружески сомкнул ладони; придурок истошно заорал, извергая в лицо вонь нечистой пасти. Я с отвращением выпустил его, болван тут же упал на пол и, дергаясь и вскрикивая, начал отползать.

Что-то погладило по затылку. Я обернулся и увидел, что хозяин, белый, как полотно, сжимает в кулаке остатки бутылки — толстые остатки, надо заметить. Последние осколки еще сыпались с плеча. Толстяк размахнулся и попытался меня порезать, но ничего не получилось. Захват, бросок, полет — и он сшибает с противоположной стены свечу, с грохотом валится на пол, замирает и тут же вскакивает с воплем, держась за пылающую задницу. Я удивился, чего это так споро загорелось, потом понял — сухо кругом, а где не сухо — спиртом пропитано. Даром что на улице дождик, здесь же пыль столбом. Хорошо зашпатлевано.

Было…

Угол уже занимался огнем. Пожар распространялся на удивление быстро. Люди вышли из оцепенения, раздался истеричный крик: «Горим!», — и началась суматоха. Народ прыгал с лестницы, из окон, ломился в двери, напрочь забыв обо всякой вежливости и предупредительности. Эльф вытащил меч и проложил себе дорогу к выходу, оставив несколько человек баюкать раненные конечности. Впрочем, те баюкали недолго, снова бросались спасаться. Если бы друг другу не мешали, давно бы уже все выбрались, а так… Половина, может, и уцелеет.

Я покачал головой. Жуля лежала без сознания, болван ударил ее слишком сильно. Я размахнулся, грохнул кулаком в стену; посыпались бревна, хрустнула и надломилась перекладина, но пока выдержала. Осторожно взяв Жулю на руки и нацепив на плечо чью-то забытую сумку, я вылез в пролом. Под хмурый, почти осенний, дождик.

Спустя пятнадцать минут все было кончено. Капли шипели, испаряясь с горячих головен, обгоревшие столбы торчали как надгробья. Толпа хмуро взирала на останки постоялого двора. Эльф уже ускакал. Кто-то кого-то успокаивал. Стоя на коленях, рыдал хозяин, мне даже стало его жалко. На мгновение.

Мужик с суровым, как у быка, лицом подошел ко мне. Я опустил Жулю на траву, приготовился драться. Но драться не пришлось.

— Я не знаю, кто ты, — холодно сказал мужик. — И знать не хочу. Ты причинил здесь немало вреда. Уходи. Я видел, что ты сильный воин, но против всех нас не выдержишь, пусть даже и покалечишь многих. Уходи. Мы не хотим увечий, но тебя здесь не потерпим.

— Но я даже не начинал драку, — запротестовал я. — Я простой мирный путник, ни в чем не виноват…

Однако толпа взирала злобно, с ненавистью, непонимающе. Какого дьявола нам твоя невиновность, говорили взгляды, мы нашли в тебе козла отпущения, и ты за все ответишь. Если не уберешься. Будь ты даже праведен и чист, как овечка!

Понятно. Окруженный ненавидящими людьми, я прошел к Пахтану, отвязал его, оседлал, сделал то же самое с Халой. Посадил бесчувственную Жулю на коня, сел за нею, придерживая девушку. Тронул поводья. Хала пошла следом, копыта зачавкали в дорожной грязи. Кто-то сзади злобно крикнул. Его поддержали. Полетели камни. Я навис над Жулей подобно щиту, дрожа при мысли, что ее ударит булыжник, хотя бы и на излете. Вскоре все кидались мне вслед. По спине забарабанили камни, но — странно — боль не чувствовалась. Толпа преследовала нас, пока я не пустил лошадей галопом. Тогда преследователи отстали. Я тут же перешел на шаг — боялся навредить девушке.

Дождь все моросил и моросил. Я въехал в очередной лесок, жиденький и прозрачный, над дорогой было пустое, незамутненное листьями небо, и все отвратительные мелкие капли падали прямо на нас.

Зашевелилась Жуля. Пришла наконец в себя. Жаль, не удалось как следует врезать тому подонку. Впрочем, он и так долго будет налаживать здоровье. Но недостаточно долго.

— Хорс?..

— Да, это я.

— А-а… Где мы?

— Как обычно, — вздохнул я. — В дороге.

Жуля мотнула головой и заскрипела зубами.

— Больно?

— Да, немного. И еще челюсть ноет.

— Ничего, я ему тоже врезал, — обрадовал я девушку. — Напялил его на стену, как шкуру медведя. Будет знать…

Жуля устроилась поудобнее в моих объятьях и едва ли не замурлыкала.

— Хорошо ли? — осторожно спросил я. — Увидеть ведь могут.

— Пусть видят, — беспечно махнула рукой девушка. — Кто сейчас тут будет по дорогам шляться, в такую погоду? Я еще и лицо закрою, чтоб не узнали.

— Че, могут узнать?

— Ну-у… У моего отца много разных гостей бывает.

— Например, Лем?

— Например, Лем, — согласилась Жуля после недолгого молчания.

— Хм.

— Ну и что? Папа — богатый… вельможа, он часто устраивает приемы, и если на них присутствует самый знаменитый менестрель мира, то это только повышает престиж. Разве не так?

— Пожалуй, — согласился я.

Глава 19. Три охотника

Если вы пожелаете увидеть прекраснейший в мире пейзаж, вам надо подняться на верхушку Башни Победы в Читоре. Там с кругового балкона открывается вид на все стороны света. К балкону ведет винтовая лестница, но взойти по ней дерзают лишь те, кто не верит легенде.

Хорхе Луис Борхес. «Книга вымышленных существ»

Сквозь мерный шелест дождя по листьям донесся какой-то странный вопль из поднебесья — словно стая журавлей разом издала крик. Торжествующий и призывный, он заставил меня поежиться. Жуля тоже передернула плечами.

— Что это? — спросил я. — Жуткий звук.

— Брачные песни драконов, — сказала девушка. — Гм. Да.

— Гы-гы. Может, мне тоже что-нибудь заорать такое-сякое, а?

— Тебе не нужно, — засмеялась Жуля. — Зачем?

— Чтобы почувствовать себя… кхгм… самцом.

— А ты не чувствуешь?

— Вообще-то чувствую… Именно сейчас особенно… э-э… чувствую.

— У, ненасытный.

— А сама-то!

«Песни» приближались, по-прежнему вызывая дрожь. Не обращая на нее внимания, мы задрали головы. По небу, выделывая замысловатые пируэты, пронесся громадный белый дракон. Развернулся, полетел обратно, встретив в воздухе другого дракона, черного, поменьше и поизящнее — видимо, драконшу… Или, лучше сказать, драконицу? Дракониху?..

Драконы красиво взмыли далеко ввысь, переплелись и, паря на сложенных вместе крыльях, устремились вниз. Жуля ахнула, когда дуэт исчез за деревьями, но почти тут же облегченно вздохнула, потому что пара, уже разделившись, вновь находилась в вышине. Белый дракон извернулся, издал крик и ринулся вдаль; драконица ответила подобным же образом — и полетела следом.

— Здорово, — выдохнула Жуля, когда драконы исчезли из виду. — Такое увидеть — никакой дождь обидным не покажется, правда?

— Угу. Это Станс был, что ли?

— Ледяной царь? Думаешь?

— А разве есть еще белые драконы?

— Не слышала.

— Вот-вот…

Словно отправившись вслед за резвящейся парочкой, кончился дождь. Вылезли из укрытий звери и птицы, послышалась бодрая песня соловья, завыли вдали волки, застучал дятел… Черт! Волки?

Ехали неторопливо, помня, что говорил Лем. Мол, к вечеру будем в Габдуе. А раз так, то нечего лошадей гнать.

Появилось солнце. Начало припекать. Такой резкий переход от хмурого осенего ненастья к благодати позднего лета забавен… Одежда высохла, и я наконец смог оторвать взгляд от фигурки Жули. Девушка смущалась, но встречных пока не попадалось, а теперь предмет смущения оказался скрыт. К сожалению и к облегчению…

Я в озеро взгляну, злату рыбку позову!

Я точно блевану, рыбке накажу: «Убери!

Мне настойку принеси, да покрепче, пасть порву,

Принеси, принеси, и не вздумай, не хитри!»

Нестройные вопли понеслись спереди. Я с трудом понял, что говорилось в песне… если это можно назвать песней. Голоса были хриплые, пьяные.

— Совсем как ты в Кму, — сказала Жуля. — Такие же непристойности пел.

— Я?! — изумился я. — Пел? Я ж петь сроду не умею.

— Откуда ты знаешь? Вроде ничего не помнишь. А две недели — это за «сроду» не считается.

— Хм… — И вправду. С чего я так уверен, что не пел? Или, по крайней мере, не пытался? С меня станется. — Ну, и что же я… исполнял?

— Не помню. Что-то непристойное.

— А почему не помнишь? Потому что непристойное или, — я хитро прищурился, — потому что тоже… хм… пела?

— Ну тебя, Хорс, — покраснела Жуля. Замечательно! Я уже соскучился по ее смущенному румянцу. — Сам знаешь, что я пою только когда много выпью. А пью я всегда очень мало…

— Ага, как говорит Серот, ага. Пьешь, и тебе все мало…

— Ну перестань…

За поворотом дороги открылась лесная полянка, на которой полулежали три дюжих мужика. Одеты они были очень неприхотливо, но добротно, в шкуры, умело обработанные и сшитые наподобие шуб. Зачем поздним летом шубы носить?.. В сторонке аккуратно лежали три больших охотничьих лука, из колчанов торчали пучки длинных тонких стрел. Перед мужиками прямо на траве, небрежно подстеленная широкими листьями лопуха, лежала всякая снедь. Курочка, хлеб, соль. На прутьях, воткнутых в землю, нанизаны кусочки мяса. В свернутых листьях была икра, красная и черная, а еще вперемешку. Я оценил и поморщился: какой же там кошмарный вкус… Выделялась пузатая бутыль, наполненная чем-то прозрачным и пахучим. Рядом догорал костер. За костром блестели осколки еще нескольких бутылок.

— Йаааа! — взревел один мужик, завидев меня. — А вот и добыча пожаловала!

Все трое зашлись в жутком хохоте. Я терпеливо ждал продолжения, ибо пока что не понял смысла восклицания. Но Жуля, похоже, поняла. Она сердито нахохлилась и тронула меня за руку, призывая проучить грубиянов.

— У-у-у! — взвыл другой волком. Тот самый звук… Все трое вновь заржали.

Выйдет кочка за ворота,

Кидану ее в болото!

Резать, жарить и топить,

Все равно потом курить!

— Ха-ха-ха! — заливались троглодиты. Я с непроницаемым — надеюсь — лицом слез с Пахтана и подошел поближе.

— Каков вкус? — спросил я, кивая на смесь черной и красной икры.

— Вкус? — посерьезнел один. — Вот представь себе: взял красную рыбу, вырвал у нее трахпричиндалы, выковырял глазки, все смешал и кушаешь. Представил? Ну и как? Ха-ха-ха!

Я размахнулся и пнул предмет описания. Зря, наверное…

Мужики мгновение глазели ошеломленно, икра с глазками уморительно распределилась по их наглым рожам. Тут уже смеяться начал я. Здорово получилось!

— Е-мое, как индейцы, право! Гы-гы!

— Мужик, ты че? — поднялся один охотник. — С ума сошел? Чего икрой разбрасываешься? Думаешь, ее легко найти?

Он вытер лицо, стряхнул икринки на землю и с любопытством посмотрел на меня. Я ждал, когда вся ватага набросится с воплями, предпочитая избить послаще и повпечатлительнее.

— Пить бушь? — внезапно спросил другой. Первый придвинулся и навис надо мной как башня. Я икнул от внезапности.

— А че есть?

— Брага.

— Буду. Жюли, будешь пить брагу?

Девушка с отвращением, презрением и еще целой гаммой эмоций и выражений на лице покачала головой.

— Ну, как хочешь. И правильно. А я буду.

— Спиться хочешь, да?

— Во дает, — толкнул третий мужик второго в бок. — Такая молодая, а уже пилит. Че, строгая жена, э?

— М-м-м, — промычал я, опрокидывая стакан вонючести, предложенный охотниками. Жуля предпочла промолчать, но яростно сверкала глазами в мою сторону.

Я поспешил дать себе установку не пьянеть. Кто знает, подействует ли; но подстраховаться стоит. В конце концов, получилось же тогда в таверне с Лемом.

— Далеко до Габдуя? — спросил я, закусывая непонятного происхождения шашлыком. — А то, понимаешь, идем, идем, давно уже, причем. Да все никак не дойдем.

— Это вы-то идете? — хмыкнул один из охотников. — То-то я погляжу, лошади у вас измученные.

Пахтан возмущенно зафыркал.

— Габдуй, — тягуче, утробным басом начал третий охотник, прежде не подававший голоса, — в полудне ходьбы. Верхом, стало быть, до вечеру можно бы добраться.

— Можно бы? — непонимающе переспросил я.

— Кто ж тебя отпустит?

Я ощетинился.

— Как понимать?

— …Такого компанейского.

Уф. Можно и расслабиться.

— Извини, приятель, но нам правда пора.

Может, я зря это сказал? Двое тут же нависли надо мной с боков, а утробный поднялся и уставился в лицо, дыша перегаром.

— Мы тут подумали и порешили.

— Кого порешили?

— Думу порешили. Порешили, что будешь ты с нами троими сейчас соревноваться. Устроим такое состязание. Выиграешь — пойдешь дальше. Проиграешь — тоже пойдешь. Но уже один.

— Бован! — сказал первый охотник укоризненно.

— Что? Ах, да… Ну, тогда даже один не пойдешь. Будешь нашей законной добычей.

Я немного подумал.

— А если я откажусь?

— Хы-хы! Будем считать, что ты проиграл. Ну что, откажываешься? — охотник перевел взгляд на Жулю, которая с некоторой растерянностью и нарастающим страхом слушала откровения мужика.

— Погоди пока. Что за соревнование?

— Самогон будем пить. Когда свалишься, значит, проиграл.

— А-а… И с кем сражаться?

— Да с нами тремя, однако. — Верзила ухмыльнулся.

— Но это нечестно!..

— Правила устанавливаем мы.

— Нехорошие правила надо менять…

— Кто сказал, что это нехорошие правила? Уж не ты ли? — все трое вплотную приблизились ко мне, дыша перегаром, и, чтобы избавиться от злой пытки, я сдался.

— Ну ладно, давайте соревноваться.

Бутыль, конечно, была большая, но уже почти пустая. На троих этого хватит ненадолго, так что я вполне справлюсь…

— Вабон, сходи принеси угощение гостю.

Первый охотник напролом ушел в кусты, окружавшие полянку. Послышался шум, скрежет, — откуда тут скрежет?!! — мат, потом кусты раздвинулись и появился Вабон, держащий обеими руками нечто чудовищное. Жуля полузадушенно пискнула.

Вабон поставил это на землю, и я умудрился как-то поверить в то, что это действительно бутыль. С самогоном. Челюсть моя отвисла. Такого количества гадости хватит, чтобы споить целый город. И зачем я ввязался в авантюру?

— Как вас всех зовут-то? — спросил я, пытаясь отвлечься. — Меня, например, Хорс…

— Вобан… Вабон… Бован… — представились мужики. — Братья мы. Тройняшки.

Дальнейшее развивалось словно по плохо написанному сценарию. Братья пили много, очень много, но втроем выпивали столько же, сколько я один. Мне начинало уже казаться, что я весь — одна громадная бочка, до краев заполненная самогоном. Чуть только из ушей не течет… В то же время, собутыльники на глазах теряли остатки трезвости, я же не увидел даже веселого тумана пред глазами, обычно плывущего после первых двух чарок. Неужто действует?

В общем, спустя час бутыль опустела. Братья валялись на земле в доску пьяные, не в силах сказать внятно даже свои имена. Я с трудом поднялся, чувствуя себя удавом, проглотившим стадо жидких кроликов, и повернулся к Жуле, сидевшей с большими глазами на пеньке рядом с лошадьми.

— Поехали, что ли?

Девушка закивала, вовсю уставясь на меня. Кажется, таких потрясенных глаз я еще в жизни не видел.

Мы поехали не очень быстро, от тряски Пахтана переполненный желудок чувствовал себя очень неуютно. Конь-демон, зная, каково мне сейчас, специально старался идти вприпрыжку. Я начал икать. Взор Жули утратил изумление и приобрел сочувствие, а потом и раздражение. У меня слегка отлегло от сердца.

Несмотря на малую скорость движения, вскоре мы выехали из леса.

Просторы, раскинувшиеся впереди, потрясли меня. Находясь в лесу, я не мог узреть великолепия местности, хотя и можно было как-то почувствовать величие края. Я вспомнил драконов и, прикинув, какая картина раскрывалась перед ними, искренне позавидовал.

Мы находились на возвышенности. Сразу от опушки начинался долгий, затяжной, но очень пологий спуск. Зато все на исключительные расстояния вокруг было видно как на ладони. Справа тянулись луга, вдали голубело большое озеро, за которым темнел лес, а еще дальше — синел Махна-Шуй. Кое-где торчали небольшие селения, тонкие нити дорог соединяли их, образуя хитроумную сеть. По дорогам двигались едва различимые точки — путники.

От озера отходил ручей; наверное, канал, слишком уж неестественно прямо устремлялся он к заливу. Невдалеке впереди канал пересекался с дорогой, и через него был перекинут красивый мост.

Слева от края до края обозримого пространства лежал залив. Это незабываемое и неописуемое зрелище… Синие-синие спокойные воды, ярко освещаемые летним солнцем, с яхтами, рыбачьими лодками, торговыми и военными корабликами… Вдали темнеет противоположный берег, но уже ничего не разглядеть, слишком далеко.

— Это Гемгек-Чийр, — тихо сказала Жуля. — Пристань Пяти Стихий. Так его назвали эльфы.

— Не очень-то мелодично звучит для эльфийского языка, — усомнился я.

— Кардиолий, один из древних диалектов. Племя, им владевшее, погибло во время Братоубийственной войны. Они покинули Ионафат вместе с Эгландилем. Но название сохранилось…

Я оторвался от созерцания залива и взглянул на путь, лежащий перед нами. Дорога вела вдаль, почти не сворачивая, мимо заливных лугов, через мост, мимо полей, почти готовых к жатве, мимо небольшого леска. В нескольких часах пути находился город, видневшийся отсюда в таком великолепии, которое просто не могло оказаться подлинным. Город стоял на берегу залива, что говорило о многом. Это богатый порт, изобилующий экзотикой, преступностью, роскошью, бедностью, мудростью и извращениями. Следовало бы как можно быстрее миновать его, дабы избежать предлагаемых соблазнов, но я понял, что этому не бывать.

— Габдуй, — произнесла девушка. — Жемчужина Северного берега. Низкий и величественный град. Построен эльфами во времена величия Ионафат, и с тех пор несколько раз разрушался войнами, катастрофами и наводнениями. Сейчас здесь владения людей.

— Хм. Габдуй… Тоже кардиолий?

— Да.

Налюбовавшись всласть пейзажем, повергающим в благоговейное восхищение, я с трудом вернулся к реальности… Да полно, реальность ли это? Разве может такое великолепие существовать на самом деле? Ведь явно мой бред!.. Ладно, оставим пока.

— Поехали, — сказал я Жуле. — К вечеру надо быть в городе. А то придется ночевать у ворот. Вон, солнце уже садится. Нужно спешить.

Я тронул пятками Пахтана, и он, уже нетерпеливо косившийся в мою сторону, с готовностью загарцевал вниз по дороге.

— Тут, наверно, хорошо на телегах спускаться, — поделился я мыслями с Жулей, догнавшей меня и поехавшей рядом. — Никаких лошадей не надо. Отпустил колеса — и все.

— Да, и все. Телеге конец. Здесь никакие колодки не выдерживают, все тормоза сгорают в буквальном смысле. Возницы считают этот спуск самым опасным на побережье. Этот — и еще другую его часть, находящуюся с другой стороны Габдуя. Отсюда не видно, но там почти такая же дорога. Если бы ты пошел другим путем, который трехнедельный, то как раз по ней бы двигался. Оба спуска даже называют одинаково, хотя они расположены с разных сторон Габдуя. В общем, так и говорят: Габдуй-Поломак Западный, Габдуй-Поломак Восточный.

— Габдуй-Поломак?

— Ну да. Что значит «до Габдуя, не поломавши колес, не доберешься».

— Хитро…

— А ты думал!

М-да… Если бы я поехал другим путем, — трехнедельным, как сказала Жуля, когда бы оказался в Габдуе? Завтра? Сегодня? А ведь я двинулся однонедельным! Верно говорят: поспешишь — людей насмешишь… Хм. А где говорят? Не помню…

Вскоре мы добрались до моста. Он оказался не таким уж большим, как представлялся издали — расстояние обмануло, — но прелестным. Явно произведение искусства, только не знаю чьего — для эльфийского, хоть искусен и красив, но все-таки простоват, для человеческого — слишком витиеват и сложен. С искусством других рас я мало знаком, поэтому ничего не могу сказать.

Мост удивлял весьма необычной конструкцией. Он не тянулся прямо, не изгибался дугой, а образовывал некую овальную форму; две изогнутые части, составляющие его, симметрично нависали над каналом, имея в качестве подпорок лишь этот и противоположные берега. Больше ничто не поддерживало их ни в середине, ни в каком другом месте. Я недоумевал, каким это образом дуги не только остаются целыми, не ломаются от нагрузки, но даже не переворачиваются вниз горбом. Попробуйте сами. Возьмите, к примеру, коромысло, положите его на бок на три стула — по краям и в середине. А теперь уберите средний стул и посмотрите, что будет.

Так вот, почему-то здесь такого не происходило.

— Его построили гномы, — сказала Жуля, видя мой интерес. — Триста лет назад. Не спрашивай, как у них получилось, никто не знает. Даже сами гномы. Те старики, что сделали это чудо, давно умерли, а из молодых никто в строительстве не участвовал.

— Магия? — с сомнением предположил я. Все-таки еще не слишком-то верилось в возможность таковой.

— Нет, — уверенно отвергла предположение девушка. — Уже проверяли. Здесь нет чар. По крайней мере, известных. А неизвестные… Надо очень-очень постараться, чтобы их не обнаружили случайно, и еще больше — чтоб не нашли при целенаправленном поиске. А искали очень даже упорно. Кроме того, даже если это неизвестная магия, которая позволяет применять невидимые чары, то за триста лет ее бы уже открыли и научились пользоваться. Нет, здесь что-то другое. Но что — никто не сможет сказать.

Мы поехали по правой ветке моста. По левой двигалось встречное движение. Странно. Мне что-то напомнил этот порядок…

Перила, бордюры, да и сам мост были густо усеяны мозаикой и разными наскальными изображениями. Вот тут я уже узнал творения и людей, и эльфов, узрел нечто, отличающееся и от того, и от другого, и от самого же себя, только в другом ракурсе. Чего только здесь не было… Герои, чудовища, принцессы, самые обычные люди, эльфы и карлики, существа, которых не увидишь и в страшном сне, равно как и создания, подобные ангелам. И все не просто так, а в действии. Некоторые занятия вызывали улыбку, некоторые — благоговение, некоторые вгоняли в краску, а иные могли заставить смутиться даже Ровуда. Впрочем, именно его могли бы и не затронуть; у меня возникло предположение, что Ровуд родился в каком-нибудь селении рядом и всю историю постигал посредством этого архитектурного и художественного шедевра.

Я старательно рассматривал рисунки. Часть была выполнена со тщанием и любовью, другие — наспех, словно автор сильно торопился, но был одержим желанием закончить художество. Впрочем, даже эти властно приковывали взор, заставляя разобраться в порой хаотичных нагромождениях линий и узоров. Пару раз в таких запутанных клубках засечек на камне я сумел узреть великолепные картины, и стало ясно, что авторы, с первого взгляда дилетанты, иногда являются подлинными гениями. Впрочем, об этом я знал и прежде; но только сейчас до меня дошел смысл сего утверждения.

Миновав мост, мы выехали на обычную дорогу. Теперь она стала более ухоженной, приобрела резные столбики по краям и — время от времени — указатели расстояния. Только непонятно, в чем измеряется указанное расстояние — в часах, шагах или еще каких-то единицах пути. Я попытался рассчитать, прикинув дальность до Габдуя, но либо строители дороги имели в виду иной ориентир, либо Габдуя тогда вообще не было, по всему выходило, что до некоего места оставалось еще сто дней странствий.

— Что это значит? — спросил я у Жули.

Девушка пожала плечами, лицо у нее было недоуменное.

— Здесь очень странные края. Какая-то магия говорит о том, сколько еще осталось идти путнику, чтобы достичь главной цели в данное время.

— Так это не до Габдуя?

— Нет… Но и до Райа всего день остается, если пересечь залив на корабле. Сколько ты видишь, Хорсик?

— Сто… дней, наверное.

— А я — три. Твой путь гораздо дольше моего. — Жуля расстроилась. — Я не хочу, чтобы ты оставлял меня.

— И не оставлю, — я обнял девушку, что довольно затруднительно делать, сидя на движущемся коне. — Мы теперь всегда будем вместе.

Жуля расстроилась еще больше.

— Как бы я хотела этого. Но знаки говорят другое!

— Может, мне просто придется идти кругом… Но я все равно приду к тебе. Не сомневайся.

— Может быть… — На лице девушки все же было написано сомнение. Я рассердился на глупую магию.

— К черту знаки! Давай поскорее доедем до этой проклятой Жемчужины и устроимся на ночлег куда-нибудь в тихую гостиницу…

Глава 20. В Габдуе

На второй день пути, к вечеру, мы сделали привал на вершине небольшого холма, по которому пролегала наша дорога. С этого холма мы увидели красивую, плодородную равнину, на которой был расположен город Луу. Он занимал огромную для туземного города площадь: думаю, что с прилегающими к нему пригородными краалями он был не менее пяти миль в окружности.

Генри Райдер Хаггард. «Копи царя Соломона»

К вечеру, как и предсказывал Лем, мы остановились перед вратами Габдуя. Самыми настоящими вратами в высокой крепостной стене, глухой преградою окружающей город. Сомнительно, что габдуйцам довелось испытать когда-либо прелести военной осады; не исключено, что причиной такого везения явился сам факт присутствия прочного охранения. С другой стороны, Габдуй уже довольно долгое время находится в весьма мирных краях, последняя война здесь, как говорят, отгремела много столетий назад.

Тем не менее, стража здесь оказалась бдительна, гвардейский контроль на воротах едва ли не строже, чем на входе в эльфийскую часть Куимияа. Дотошные солдаты под присмотром мрачного офицера тщательно осматривали все, что стремилось попасть в город — от грязи на колесах телеги вплоть до секретов, которые везут между грудями дородные матроны. Впрочем, на это дело здесь имелась солдатка, так что особых нарушений приличий не происходило.

Надо отдать должное сноровке и опыту стражи, очереди на вратах почти не наблюдалось. Хотя и время не слишком многолюдное.

— Куда, зачем, с какими целями, надолго? — скороговоркой спросил гвардеец, которому достались мы. Молодой парень, опыт небольшой, сразу загляделся на Жулю. Я же просто обязан был показаться ему подозрительным, с моим небритым рылом и едва начавшей зарастать плешью.

— В Габдуй, по делам, не знаю точно, на день или два, — так же скороговоркой ответил я. И невинно воззрился на офицера, ради такого случая подошедшего поближе.

— Шутить, значит, любим, да? — вокруг мгновенно образовалось кольцо вооруженных людей. — Шпион?

— Да нету, какой из мя шапыен, — махнул я рукой. — Дярсвенские мы, в город щемим. Давныть хочели позырять на дивоты шивилизации.

Ну и как вам выговор?

— А почто голова лысая? — привязался офицер. Прочая стража, хоть и расслабилась, но алебарды не опускала.

— Дык поспорили мы с брательником, кто глубже башку в навоз засувает…

— Да? И кто же выиграл? — удивился офицер.

— Брательник…

— А на что спорили?

— Дык, кому башку брить.

Солдаты, посмеиваясь, опустили алебарды.

— И ты, значит, побрил. А брательник что же?

— Дык так и ходит, с навозем в кудрях-то…

Офицер поперхнулся, солдаты в открытую ржали.

— Деньги есть? — Я показал несколько монет. — Плати и проезжай. И не бузи в городе. Будешь с грязной головой ходить, в тюрьму посажу.

— Головой? А че енто? — я сунул в руку солдатику монеты.

— Башка по-твоему. Давай, не задерживай других. Девка с тобой? Ладно, проходи.

Офицер лишь скользнул взглядом по Жуле, хотя прочие вовсю заглядывались на нее. Гомик, что ли? Или фанатик своего дела? А, черт с ним…

— Эй-эй! — вдруг остановил нас офицер. — Откуда лошади такие?

Я чертыхнулся про себя. Надо было Пахтана и Халу предварительно измазать грязью; но кто ж знал, что попадется придирчивый офицер. Впрочем, надо было предвидеть — мне все время такие попадаются.

— Дык, мы жа коневоды, вот, сталбыть, и ведем… на пра… про… продажу, — с видимым усилием проговорил я, чтобы продемонстрировать, сколь долго выучивал заумное словцо.

— Коневоды, вот как? — с сомнением проговорил офицер и вновь обвел меня изучающим взглядом. — Ладно, попробую поверить. На продажу, говоришь… Когда продавать-то будешь? Завтра? Смотри, я приду, проверю. Может, и куплю — вот этого, — Пахтан возмущенно всхрапнул, когда офицер покровительственно похлопал его по боку. — Сделаешь скидку. Ладно, проезжай.

Габдуй встретил нас воплями базара, обосновавшегося почти сразу же за воротами. Что бросилось в глаза — основным товаром здесь являлась рыба, Габдуй же портовый город, да и рыбачий квартал совсем под боком. Рыба самых разных сортов — сырая, сухая, сушеная, живая, копченая, жареная, вареная, вяленая, летучая, плывучая и еще черт знает какая; самых разных пород — от мелкой златочешуйчатой зубатки до акульей требухи… вот не знал, что она отдельно от акулы плавает…

И все столь мощно благоухало, запахи так впечатляюще сочетались друг с другом и еще непонятно с чем, что, когда, спустя несколько минут, с трудом прорвавшись сквозь баррикады прилавков и агрессивно атакующих торговцев, мы выбрались с рыбной части базара, я понял, что значит чистый воздух для человека, всю жизнь просидевшего в помойной яме.

— Интересно, — произнесла Жуля, отняв ладошку от носа и с наслаждением вдыхая спертый городской воздух, — как они здесь живут?

— Жизнь заставляет, — сказал я. — Если б не заставляла, не жили бы.

Вечерело. Мы двинулись по главной улице, справедливо рассудив, что здесь будет легче всего отыскать какую-нибудь таверну с постоялым двором. Квартал Ювелиров, упомянутый Андро, поищем завтра, выспавшись, отъевшись и на свежую голову. Да-да, на свежую голову! Сегодня я пить не собирался.

Как говорится, благими намерениями дорога в зад вымощена…

Кроме пива, в таверне «Пьяный голубь» ничего не подавали. Другие заведения подобного рода либо ломились от посетителей, либо были слишком грязны, либо изобиловали таким количеством подозрительных рож, что даже я предпочел убраться подальше. Впрочем, думаю, что и в тех местах пиво да вино — единственные средства утоления жажды.

Пришлось пойти наперекор намерениям. Жуля, скривив гримасу, отхлебнула пиво и тут же отказалась. И оказалась права — такой гадости я даже в Похмелье не пробовал, потому не стал рисковать здоровьем, потребляя черт знает что. Но мясо с картофелем оказались вполне сносным.

Вечер обошелся без происшествий, что сильно удивило. Обычно каждый раз перед тем, как поспать, я вступал в конфликт с тем или иным представителем той или иной части общества. Может, на сегодня хватило утренних и дневных приключений? Очень на это надеюсь. Устал уже от такого разнообразия. Неплохо бы и отдохнуть.

Да и девушка тоже устала. Отужинав, я без возражений заплатил за еду и ночлег и, получив от хозяина координаты жилья, направился туда, поддерживая отчаянно зевающую Жулю.

Комната оказалась аккуратной, что тоже удивляло. Но — что вообще бы потрясло, будь я более бодр и весел — дверь крепко запиралась изнутри. Чем я и не преминул воспользоваться, а потом вслед за Жулей упал на кровать и, крепко обняв девушку, провалился в тяжелый сон.

… Я шел по мерзкой местности, уже знакомой по недавнему хмельному бреду. По-прежнему из недр бесплодной земли били едкожидкостные фонтаны, в наполненном зловонием воздухе висели сташненькие птички, которых горячий воздух, струившийся от песка вверх, увеличивал до абсурдных размеров и форм. Вохепсы летали, плевались, гадили, дрались, ругались и хулиганили. Ни на что другое они, похоже, просто не были способны органически.

Неподалеку стоял обшарпанный стол, рядом с ним — стул. На стуле, закинув обе ноги на столешницу, развалился Бодун. Сцепив руки на затылке, он раскачивался на стуле и во все горло пел. Развлекался, значит.

Так чтоб оно конечно это,

Так нет же, ерш ее всегда!

И спиртом выпитым согрето

Оно не это, а туда.

Когда все это чтоб и слава,

Как ерш зазря ее тудысь.

Как если б чтоб ее направо,

Того на это навались.

Когда б туда оно в болото —

Японский бог и до буя.

А так — нормально. И работа.

И славься выпивка моя.

Пел Бодун отвратительно, это я еще по прошлому случаю помнил. А пение способом ора — вообще нечто ужасное, если исходит из его луженой глотки.

— Хай, Бодуниссимо, — сказал я, подходя сзади.

Мужик замолк, резко вывернул голову, пытаясь посмотреть на меня. Стул не выдержал такого издевательства, ножки подломились. Бодун грохнулся на землю и развалился в останках мебели. Все же увидел меня. Взвыл, вскочил, шарахнулся лбом о край стола, вновь упал, вновь вскочил, вновь ударился. Упал еще раз. Подергался немного и затих.

Я подошел поближе. Мужик явно валялся в отключке. Рядом стояла достопамятная бутыль с не менее славной памяти мутным содержимым. Я взял сосуд и плеснул Бодуну в лицо.

Он дрыгнул ногой. Потом рукой. Открыл глаза. Узрел физиономию, склонившуюся над ним, взвыл, вскочил, снова саданулся об стол, сел на землю. Схватился рукой за быстро набухающую многоэтажную шишку и заскулил, обреченно на меня глядя.

— Челом тебе, Хорсище, бьем…

— Да уж, — усмехнулся я. — Уж бьем — так бьем. Всем бьемам бьем.

— Клизму ставить не будешь? — с надеждой спросил Бодун. Впрочем, надежда была весьма слабой.

— Пока не знаю. Скажи-ка, что я тут делаю?

— А мне откуда? Я сам в изумлении! Сюда никто дважды не попадает. Никогда такого не случалось. А тут — погляди ж ты! Не, ты точно клизму делать не будешь?

— Сказал ведь: посмотрим.

— А-а, ну, значит, не будешь, — неуверенно протянул Бодун и поднялся, пошатываясь и держась за стол. — Мне и того разу хватило. Насилу отошел.

— Не шути погано, — пожал я плечами. — Не такое схлопотать можно.

— Куда уж хуже, — содрогнулся Бодун. — Пять ден в коме валялся. Шутка ли — тридцать литров спирту в задницу! Такое даже прадед не выдерживал, глубокое ему плаванье…

— Плаванье в чем?

— А, он в Оне утонул. Это река такая в Алкостане.

— Разве Алкостан существует?

— Конечно, но на задворках мира. И это далеко не такая веселая страна, как рассказывают досужие выдумщики. Там все алкоголики — даже собаки, даже рыбы. Причем рыбы — самые отъявленные, поскольку реки-то текут алкогольные. Фу! Даже я такого не вынес бы — сутками пьянствовать. Причем всю жизнь. Бр-р-р-р…

И Бодун очень натурально содрогнулся.

— Скажи мне, — попросил я, — что за «японский бог»? Это слово вроде бы что-то пробудило в моей памяти, но я не уверен…

— Японский бог? — мужик пожал плечами. — Не знаю. Красиво звучит. Это я сам придумал.

— Так уж и сам…

— Угу. А че? Думаешь, не могу? Могу! Хочешь, еще придумаю? Вот, например, термореактивный ежик…

— Какие новости? — поспешно перебил я. — Что-нибудь новенькое приключилось?

— Ага, а как же! Ты пришел! Во второй раз! Слушай. Давай выпьем за это, а?

Я замотал головой, решительно отказываясь от заманчивого предложения.

— Не, — говорю, — мне еще предстоит. С андроидами будем гулять.

— Ого! С андроидами, — Бодун уважительно посмотрел на меня. — Вот это да-а! Крутой! Их еще никто не сумел перепить, даже мой прадедушка, прах его пуху, крутой был выпивоха…

Странно…

— Мне один повстречался… ну, тот, который пригласил на торжество. Так он сказал, что вообще не пьет, — возразил я.

— «Вообще не пьет» — понятие весьма и ах растяжительное. Если некто зараз выпивает бочку и даже не косеет, то пара небольших бутылок, к примеру, рому для него будет совсем не опасной, а скорее — двумя каплями к обеду. Или завтраку.

— Хм-м…

Исключительно бодрящие сведения.

— Ты на своем опыте знаешь?

— Да нет, говорю ж — прадед экспериментировал. Великий практик был, помер от передозировки пива в самогоне…

— Ты же говорил, он в Оне… хм… утонул.

— Это другой прадед.

— А-а…

Бодун потер шишку на лбу и поморщился.

— Надолго к нам?

— Я? Откуда мне знать? Я бы с удовольствием узнал, как вообще сюда попадают.

— Ну, тут способ простой — напиваешься как сапожник, ложишься и засыпаешь. Если достоин, просыпаешься здесь.

— Странность в том, что я не пил… ну, почти. И тем более как сапожник. Слушай, а тут часто сапожники бывают?

— Почти половина всех, кто удостоился глотка похмельной бормотухи.

— А остальные?

— В основном дворяне. Лем. Ты вот еще. Ну, и шваль разная.

— А ну-ка погоди, ты что, меня со всякой швалью в один ряд ставишь?..

— Ой, извини, вырвалось случайно.

— За такие «случайно» можно и клизму!

Бодун побледнел и передернулся.

— Не надо клизму! Ну, сказал, не подумал… Шваль всякая — это там Эд-Ар, Мамбара… тьфу, не могу запомнить это имя… в общем, дварф один…

Бодун осекся, увидев, что я мрачно смотрю на него и перевожу взгляд на бутыль — и обратно. Прикидываю, значит.

— Жрец меня чуть к праотцам не отправил, — голос был холоден, словно лед на Марсе. — Он имел надо мной полную власть. Значит, ты хочешь сказать, всякая шваль может помыкать мною как хочет?

Бодун открывал и закрывал рот, побледнел аж до оттенков голубого, мелко дрожал. И зачем я его так пугаю? Хм. Блажь…

— Ладно. — Я поднялся. — Надоело. Пойду пройдусь. Может, и не вернусь. Даже надеюсь на это. Живи пока.

Пройдя мимо мужика, я направился вглубь Похмелья — как и в прошлый раз. Тогда помогло, может и сейчас получится?

— Великий Хорс, — позвал меня Бодун. Вот как, уже великим стал? Что, для величия надо всего-навсего дважды попасть туда, куда никто второй раз не попадает? — А… клизму не будешь делать?

— Пока не волнуйся, — разрешил я. — Вот если вернусь — точно сделаю. Так что уж в твоих интересах, чтобы меня сюда больше не заносило.

— Да как же я смогу… — донесся горестный возглас бедолаги.

— Постарайся, — я был неумолим, словно горный обвал. — Не пощажу.

— Ох…

Ничего нового вокруг не наблюдалось. Я шел долго, ибо не чувствовал усталости, но видел все тот же унылый пейзаж, все тех же до смерти надоевших вохепс, все те же непонятного цвета облака и пески. В конце концов я в сердцах плюнул, остановился у ближайшего чахлого кустика, пинками содрал его с корней, потоптал, помял; улегся, сунул под голову импровизированную подуху и попытался заснуть. Что, к удивлению, оказалось довольно легко. Единственно, перед тем, как провалиться в сон, я поворошился немного, и нежданная колючка впилась в щеку…

— Как спалось? — спросила Жуля.

— Ум-м-м, — я повернул голову и зажмурился: в лицо ударил яркий солнечный свет.

— У тебя кровь на щеке, — сказала девушка.

Она осторожно провела пальцем; что-то кольнуло меня снова. Жуля вытащила колючку.

— Странно.

— Что?

— Это шип таубантарийского чертополоха. Как он здесь оказался?

— Из сна притащил, — я поморщился, вспоминая Бодуна и тот глупый разговор. — А что?

— Таубантарийская пустыня в месяцах пути отсюда, а ее флора живет за пределами пустыни от силы неделю, после чего быстро сгнивает. Неужели кто-то нашел способ сохранять растениям жизнь?

— Говорю же, — терпение, только терпение! — притащил из сна. Был в Похмелье. Спать там тоже надо, вот и сделал себе постель. Из песка, грязи и этого… как его… табуретийского чертополоха.

— Таубантарийского, — машинально поправила Жуля и задумалась.

— О чем думаешь? — ласково спросил я, склоняясь над нею. Капелька крови стекла по щеке и капнула Жуле на подбородок. Она вздрогнула и быстро стерла кровь. — Извини.

— Ничего страшного, просто я боюсь крови.

— Я тоже. Страхи надо перебарывать. Вот побываешь на поле брани, сразу весь страх пройдет. Просто испугается и не сумеет удержать позиции.

— На поле брани? Это где бранятся?

— Ага. — Черт, что за плоский юмор? — Но лучше тебе никогда не бывать в подобном месте… Да и мне тоже.

— Да. Лучше здесь, рядом…

— Обязательно.

— Обними меня, Хорсик.

— С радостью…

— Время у нас есть?

— Ну… — Я глянул в окошко. Полдень явно еще не наступил. — Есть.

— Ах, как хорошо…

В трапезной народу оказалось немного, еще довольно-таки рано, многие даже не завтракали. Вот что значит хороший сон… в хорошей компании…

Перекусив, я решил уважить Андро, и мы принялись искать квартал Ювелиров. Впрочем, что там искать, — хозяин таверны подсказал, куда идти: выйдя отсюда, направо, потом прямо, прямо, снова прямо, налево, прямо до памятника Неизвестному Рыболову, там завернуть в узкий неприметный переулок, отмеченный тремя каменными сидящими собаками… нет, уже двумя, третью не далее как на прошлой неделе разбили хулиганы; далее опять прямо, пока не появится цветочница, сидящая рядом с нищим, — да они всегда там вместе сидят, это муж да жена, хоть и страхолюдные оба; не доходя до цветочницы двадцать шагов, завернуть налево по средней главной улице, и через еще сто шагов будет как раз пересечение с улицей, ведущей прямиком в квартал Ювелиров… Я внимательно выслушал маршрут и честно постарался запомнить.

— А как насчет траектории попроще? — спросил я.

— Еся. Но по ней ты бушь полдни щемить. А так — за пару часов добересси. Эт точно.

— Ну ладно, спасибо. Не повторишь еще разок?

Хозяин повторил.

Расплатившись, забрав накормленных лошадей, мы отправились плутать по Габдую. Я пялился на достопримечательности как деревенщина, но все и в самом деле было настолько экзотично, что особой простоты за собой не ощущал. Габдуй — крупнейший после Райа порт Тратри, принимает корабли из самых разных городов и стран, далеких и неведомых. Еще одно обстоятельство популярности города заключалось в том, что столица находилась в полудне пути от собственных портовых районов, тогда как Габдуй непосредственно располагался на берегу, что снижало требования к перевозкам. И, в-третьих, именно через Габдуй шли товары и прочий предмет, а также паломники и туристы в сторону Брачика, Куимияа и Махна-Шуя. Здесь начинались три дороги на север: в сторону Кахту, Леса Судеб и Северных Пустошей — и далее, на сухопутные караванные пути в Глюкаловые государства. Морское путешествие в эти странные страны было опасным, кораблям угрожали многочисленные холодные течения, гигантские водовороты и огромные чудовища, обитающие рядом. Поэтому купцы в основном предпочитали дорогу через Габдуй, а Глючный океан бороздили редкие военные корабли, пираты, спешащие на родину, и — совсем уж редко — торговцы, решившие рискнуть всем ради богатой выручки.

Все это рассказала Жуля, пока я проникался разнообразным духом Габдуя, Жемчужины Северного берега. Благоухания здесь и впрямь наводили на размышления об исключительно широких возможностях человеческого обоняния, равно как и о способностях живых существ заполнить весь спектр существующих запахов. Спустя несколько минут я потерял способность их ощущать, что стало благословением, ибо еще немного — и я бы грохнулся в обморок. Здесь воняло дорогими духами, гнилой рыбой, протухшими яйцами, отбросами и помоями, дорогой и дешевой пищей, дарами моря самого различного приготовления, потом, грязными телами и ногами, свежим мылом, морем, фекалиями, цветами, козлами и еще черт знает чем. Все смешивалось в единый мощный конгломерат запахов, который ударял в нос не хуже доброго боксерского кулака.

Впрочем, атмосфера, очевидно, не единственная достопримечательность города. Отсутствием разнообразия населяющих его рас Габдуй не страдал, хотя подобное я уже встречал в Кму. Архитектура отличалась от Кмуйской, все-таки Габдуй много раз перестраивался после того, как перешел к людям, и от прежних эльфийских мотивов остались лишь редкие намеки. Трудно передать, ведь эльфийское искусство состоит не только в красоте произведения, но и в сложности; здесь же многое не было красивым, ни сложным, однако изредка что-то такое проскальзывало.

План города составлялся явно не в лучшие времена. Полагаю, что даже самый умный и трудолюбивый географ не смог бы полностью разобраться в нагромождениях переулков, улочек, улиц, трактов, площадей, тупиков и закоулков Габдуя. Стоит только вспомнить, как описывал путь к кварталу Ювелиров хозяин таверны, и становится вполне ясной картина запутанности… хм… В то же время, местные жители вполне успешно ориентировались на местности. Существовали даже гиды, бравшие кругленькие суммы за то, чтобы довести несчастного заплутавшего купца до ворот. К нам пару раз пристали такие — голоногие мальчишки с голодными глазами, — но я отказался от посторонней помощи, понадеявшись на свою память, чувство направления и удачу.

И на этот раз удача не изменила мне.

Проследовав по запутанным переулочкам, улочкам, улицам и проспектам, не доходя до действительно страхолюдных цветочницы и нищего, на очередном перекрестке я увидел покосившуюся от времени и птиц табличку, на которой было нарисовано ожерелье.

— Да, — подтвердила Жуля, с трудом разобрав корявую облупившуюся надпись под рисунком. — Квартал Небесных Ювелиров.

— Небесных? Точно здесь? Мы не ошиблись? Андроид ничего про небеса не говорил…

— Здесь, — успокоила девушка. — Длинные названия редко приживаются, обыватели сокращают их как могут. Есть в Райа улица Старых Переулков, там когда-то снесли кучу древних домов, между которыми переулки были настолько узкими, что два человека не всегда могли разойтись. Дома снесли, улицу сделали широкой, а название оставили. Но обыватели его сократили… хм… сейчас называют улицей Старперов… хи-хи!

— Ладно, — с сомнением проговорил я, — пошли, проверим.

Оказалось, сомневался я напрасно, Жуля была права. Уже через сотню шагов из питейного заведения донесся шум веселья. Вывеска над кабаком была сделана с некоторым художественным вкусом и изображала весьма забавную картину. Различные существа собрались у стойки и вели непонятно какие беседы — здесь присутствовали гремлин, тролль, карлик, надменный эльф и златовласая девица, русалка, андроид и еще несколько непонятно кого. Крупный хозяин довольно глядел на собравшихся, приносящих ему доход, а за его спиной — вот странная фантазия художника — висела еще одна картина, превращающая публичное, в общем-то, заведение во вполне благопристойное место для встречи интеллектуально настроенных субъектов. Наверху большими буквами что-то накарябали, я спросил у Жули, что именно.

— «Корчма», — прочитала девушка. — Здесь, наверно, и будут гуляния.

Как бы в ответ на ее слова, широко распахнулась дверь, и с громкими отвратительными ругательствами наружу вылетело странное существо. Непонятного полу, непонятной расы; вылетело, приземлилось на лапы, вскочило, погрозило кулчаком в сторону двери, матюкнулось, раскрыло небольшие крылышки и, уморительно часто ими замахав, улетело.

Я озадаченно проводил существо взглядом, потом обратил взор на корчму. Интересно, меня тоже так выпинывать станут?

Осторожно толкнув дверь, я шагнул в зал, следом вошла Жуля. Первое, что бросилось в глаза, был многострадальный Фингонфиль Уриель, который при виде меня распахнул рот, да так и остался сидеть.

Несмотря на жуткую картину над входом, публика внутри находилась вполне пристойная. За исключением непонятного существа, принудительно покинувшего заведение перед нашим приходом, все остальные были знакомы: три эльфа, включая Фингонфиля и прекрасную эльфийку, пара человек, гном, тбпист и несколько андроидов. Как я это узнал? Не знаю. Узнал — и все тут. Сам удивляюсь…

Высокая привлекательная женщина встретила нас. Хм… Хозяйка корчмы? Интересно. Раньше все хозяины встречались.

— Лиллианн, — представилась она. — Вон там свободные места есть. Вы приглашенные или просто поесть?

— Ну, — неуверенно сказал я, — вообще-то, Андро…

— А, понятно. Великолепно. Тогда проходите сюда, здесь как раз зарезервированные для гостей места. Трапезничать будете?

— Неплохо бы, — это уже Жуля. — Правда, Хорс?

— Да, — согласился я. — И лучше б чего-нибудь поплотней, давненько сытно не обедали.

— Щи сгодятся? Мясо, рыба? Вино, пиво? Картошка, если хотите. Ключевая вода, мальчишка соседский специально каждое утро из-за города возит, так что никаких солей и нечистот. Коли хотите что-то поэкзотичнее, только скажите, но придется подождать.

— Да нет, — махнул я рукой. — Давайте что есть. Только вина с пивом не надо, лучше воды… А платить нужно?

— Нет, все оплачено гильдией Гомункулюсов. Приглашенные угощаются за ее счет. Так что даже плоды эвгульской яблони можно заказать — я с вас не возьму ничего.

Хозяйка ушла отдавать распоряжения. Я поинтересовался:

— Эвгульская яблоня?

— По легенде, прародителя этого дерева вырастил один из Демиургов, — сказала Жуля. — Хотя вряд ли, в те далекие края они не забирались.

— Куда это?

— Эвгульская пропасть — на другом конце света. Чтобы до нее добраться, надо сначала плыть по морю просто ужас сколько, потом пересечь ту самую Таубантарийскую пустыню, затем смертельно опасные джунгли, после чего будут странные края, в которых властвует не то ночь, не то день, далее еще много дней пути, и на самом краю изведанных земель между земным диском и небесным сводом протянулась Эвгульская пропасть, дно которой столь глубоко, что брошенный камень летит несколько дней, прежде чем его достигнет. В этом гиблом месте обитают только демоны и порождения тьмы, питающиеся страхами демонов. И вот, на самом краю пропасти, как говорят, растет сад эвгульских яблонь, плоды коих столь необычны и заурядны в то же время, что испробовавший их навегда потеряет покой, но в то же время обретет все спокойствие мира.

— И что это значит? — не понял я.

— Не знаю, — Жуля пожала плечиками. — Так говорят поэты. В частности, наш уважаемый Лем.

— Он что, там был?

— Не думаю. Но точно слышал. А он ведь сочинитель, ему своего Антора туда запихнуть и историю выдумать вместе с подробностями ничего не стоит.

— Так на самом деле эвгульские яблоки существуют или нет?

— Я ни разу таких не видела.

— А что же Лиллианн?..

— Ну, так то ж присказка такая. В смысле, про самый редкий фрукт…

Появился слуга с большим подносом и выложил с него на стол перед нами большую гору снеди. Все, как и говорила хозяйка — и притом с одуряющими запахами, от которых у нас, давно не евших как следует, потекли слюнки.

Я не думал, что вдвоем с Жулей мы сумеем одолеть столько еды. Но — факт остается фактом. Через час усердного сопения, чавканья, чмоканья, хлюпанья, хруста и восторженных, а затем и сокрушенных вздохов не осталось ничего, кроме горы пустой посуды и разбитых костей. Я отвалился на спинку крепкого дубового стула, пытаясь хотя бы так облегчить участь своего пуза, но это мало помогло.

— Здорово, — сдавленно сказала Жуля; она тоже с трудом дышала. Повертела головой и вдруг прыснула.

Я глянул. Фингонфиль так и сидел с отпертым ртом. Друзья-эльфы пересадили его на скамеечку и прислонили к стенке, чтобы не упал. Возможно, они пытались привести его в чувство, но безуспешно, и сейчас продолжали свое общение за кружкой эльфийского меду, время от времени озабоченно поглядывая на Уриеля.

— Бедняга, — сочувственно сказал я. — Это ж он из-за нас…

— Сам виноват, — злорадно ответила Жуля. — Не надо вредничать.

— Да ведь у него должность такая.

— Ну и что? Кто его заставлял идти туда?

— Хм… Ну, может, семейная традиция такая…

— Традиции надо ломать время от времени, — возразила девушка, поучительно наставив на меня указательный палец. — Иначе они превращаются в закоснелость.

— Это тоже Лем сказал? Или Серот?

— Это я сказала, — явно обиделась Жуля. — Что уж, у меня и своих мыслей не может быть?

— Может, — я почувствовал себя виноватым. — Извини.

— Да ладно…

Помолчали.

— Хорсик, не хочешь прогуляться по базару? Мне нянюшка много про габдуйский рынок рассказывала, хочу увидеть все его чудеса.

Я нутром ощутил отвращение к долгим прогулкам, посвященным бесцельному рассматриванию ненужных товаров. Нет уж, лучше посмотреть город, чем тратить время на какой-то рынок.

— Мы же хотели выплыть в Райа…

— Но это не раньше, чем завтра! Ты же обещал Андро…

— Ничего я не обещал!

— Обещал. И даже воспользовался сейчас гостеприимством гильдии. А теперь хочешь сказать, что пропустишь празднество?

Я почувствовал себя озадаченным.

— Жюли, ты же вроде не любишь, когда я напиваюсь…

— А почему ты должен напиваться?

— Ну… Как… Так ведь праздник же…

— Неужели праздники нужны лишь для того, чтобы употребить немеряное количество пива, вина и самогона? — укоризненно сказала девушка. — Ах, какое ограниченное мировоззрение…

Я почувствовал себя полным невежею. Ну не умею проводить время культурно, не научился, за две с половиной недели-то… Чему тут научишься?

— Ладно… Только давай так. Ты пойдешь на базар, раз уж так хочешь, а я по городу прогуляюсь. В порт зайду, поищу попутный корабль, может, даже места найду. Чтоб завтра без проблем оказаться на судне, идущем прямиком в столицу… Но ты в толпе поосторожней, в таких городах полно мошенников. Чуть что — зови стражу, они должны помочь. Все-таки цивилизованный город. Если кто обидит, скажешь мне. Разберусь…

Хе-хе…

Запустив руку в карман, я нащупал монеты, сгреб их в кулак и вытащил на свет. Вложил их в руку Жуле. Она недоверчиво и оскорбленно посмотрела на меня.

— А что такого? Только не говори, что ничего не купишь на базаре, все равно не поверю.

Следующая попытка сунуть руку в карман увенчалась тем же успехом. Что у меня там монеты, действительно размножаются, что ли?..

Снабдив таким образом Жулю достаточным количеством средств, я отпустил девушку. Все еще неуверенно, сомневаясь в правильности решения, она приняла деньги.

— Трать, сколько хочется, — благосклонно разрешил я. — В моих карманах — все богатство гномов…

Я с трудом поднялся из-за стола и пожалел, что сделал это. Но садиться обратно было уже совершенно невмоготу.

Лиллианн уже наготове:

— Уходите?

— Не, — помотал я головой. — Мы еще вернемся. Нам бы… э-э… комнатку, я там вещи оставлю. Мы прогуляемся, красоты города посмотрим. Может, ваши эвгульские яблоки купим.

Хозяйка улыбнулась.

— За комнату придется платить, гильдия только угощает. Но вы можете рассчитаться завтра.

— Не боитесь обмана? — поинтересовался я.

— Ничего, — в приветливом лице мелькнула жесткость, — у меня есть способ наказать обманщиков. Равно как и воров с воришками.

У меня мурашки по коже пробежали от того, как хозяйка произнесла это…

Вслед за Жулей я покинул гостеприимные стены корчмы. Жуля целомудренно чмокнула меня в щеку и легким быстрым шагом ушла. Светлая курточка девушки мелькнула в толпе впереди и исчезла. Я покачал головой, не одобряя такой поспешности, и двинулся в сторону порта… как я полагал, он находился в правой стороне, хотя чувство направления могло и подвести. Впрочем, неважно, город не так уж и велик. Вроде бы…

Глава 21. Сеанс прикладного чародейства

…Они независимы, и все же их взаимосвязь непрестанна, ибо они непрестанно влияют друг на друга.

Аллан Кардек. «Книга духов»

Я шел по улицам, временами продираясь сквозь толпы различных существ, занимающихся черт знает чем, временами — следуя почти пустынными улицами и перекрестками.

В переулке сбоку кого-то били. Удары каблуками и носками ботинок по животу и ребрам смачно раздавались в стенах, чмокая и хлюпая в грязи. Я поглазел немного и побрел себе дальше.

В чужой монастырь со своими бабами… Может, за дело бьют, откуда знать. Тогда, если вмешаюсь, обязательно наврежу. Да еще и по морде получу…

И все равно в душе остался неприятный осадок… Может, стоило вмешаться?

Яркое объявление привлекло мое внимание. «Услуги квалифицированного мага — недорого!» Внизу была начертана стрелка. Я проследил за направлением и увидел брата-близнеца объявления, которое указывало куда-то дальше. Интересный трюк. Я пошел вдоль пути, указуемого стрелками, размышляя, надо ли прибегать к услугам мага. Почему-то тогда, еще недели две назад, я решил, что помочь способен только король, но в действительности? Король мог ничего не сделать для меня — и не потому, что он не чародей, как раз он и являлся, судя по впечатлениям, сильнейшим магом, — а из-за разницы в положении. Он — король, я — неизвестно кто…

Шансов получить помощь у обычного платного волшебника гораздо больше. Возможно, мне даже не понадобится добираться до Райа… хотя в столице побывать все-таки стоит. Если, как говорит Жуля, Райа затмевает своими величием и красотой все остальные города, кем я буду, если не увижу его?

Да и вряд ли странная особенность местных дорог позволит свернуть с пути.

Колоритный тип привлек мое внимание. Я пригляделся и разинул рот. Хотя ничего особенно удивительного в нем не было. Почему бы, собственно, и нет? Ведь есть самые разные люди — на юге наверняка с темной кожей, на востоке — с желтой. На севере — с белой. Значит, вполне могут существовать и негры-эльфы…

Я напомнил себе, что пялиться на людей, пусть это даже эльфы, пусть даже чернокожие, неприлично, захлопнул пасть и пошел дальше по направлению стрелок, стараясь придержать глаза, что пытались съехать назад, любуясь редким зрелищем.

Запутанный стрелочный путь привел к небольшому аккуратному особняку, окруженному невысоким, но внушительным забором. Ворота были закрыты, но калитка открылась сразу. Я прошел к крыльцу, по обеим сторонам которого сидели каменные сфинксообразные бестии, и поднялся к двери. Сбоку висел молоточек, судя по всему, для извещения прислуги о появлении посетителя.

Схватив молоточек — тяжелый оказался, зараза — я пару раз грохнул им в дверь. Но грохота не услышал, за дверью раздался мелодичный перезвон. «Техника», — уважительно подумал я.

Дверь открылась, на пороге появился увесистый старец. Я не понял, то ли это сам хозяин, то ли действительно дворецкий одевается так роскошно.

— Слушаю вас, — бесстрастным вежливым голосом произнес старец.

— Э-э… Я, знаете ли, по объявлению…

Старец наморщил лоб, что-то обдумывая или вспоминая, потом пригласил меня войти.

— Извольте подождать, господин Крамблер сейчас выйдет.

И ушел по лестнице вверх.

Я огляделся. Холл невелик, но уютен. На стенах висят несколько портретов, с которых на меня уставились мрачные аристократические физиономии, видимо, предков хозяина дома. Или предков бывшего хозяина дома — кто ж их знает? Диван и несколько кресел манили отдохнуть на них, чему я и последовал.

У достопочтенного барона Кахтугейниса холл был побольше, но менее уютен, здесь же царил мягкий полумрак, кое-где прерываемый лучами солнца, проникающими сквозь узенькие окошки почти под самым потолком.

Столик, бар, камин в стене — все что надо, чтобы почувствовать себя счастливым…

— Что за ерунда! — донесся раздраженный голос. — То неделями никого нету, а мне делать нечего, то приходят толпами, когда экзамены на носу!

— Это ваша работа, вы сами сказали, мой господин, — это уже вежливый старец. Стало быть, все-таки лакей.

— Мало ли что я сказал… Ну ладно, ладно, где там твой клиент…

— Ваш клиент, сэр.

— Мой, демоны побери, мой! Где он?

— Сэр, прошу вас, не поминайте нечисть, это для вас чревато. Вы же не простой смертный…

— Ладно, иди. Прикажи готовить обед, я проголодался. И чтобы вместо масла сегодня подали авокадо, мне так больше нравится.

— Да, сэр.

По лестнице застучали башмаки. Я увлеченно разглядывал портреты, делая вид, что ничего не слышал.

— Добрый день, — сварливо приветствовал меня хозяин дома.

Этот человек был чуть выше среднего роста, с характерными чертами лица, которые могут принадлежать с равным успехом как аристократу, так и крестьянину. Выглядел он устало и безразлично; впрочем, может, у него всегда такой вид… Одежда явно выдавала представителя сидячей профессии — похоже, много времени приходилось просиживать в изучении тайных наук. Ну что ж, тоже в какой-то мере занятие…

Я поднялся навстречу и подал руку. Он внимательно меня оглядел, словно прикидывая, достоин ли я такой чести, потом изучил ладонь, видимо, на предмет грязи, и наконец неохотно пожал ее.

— Хорс Мермаластест, или Потерявший память, — представился я. — В данный момент странник в поисках истины.

— Крамблер Хасиахулла, — не слишком любезным тоном отозвался колдун. Похоже, я и в самом деле оторвал его от важных занятий. Он героически пытался быть любезным, хотя не слишком успешно. — Мастер Второй ступени Магии Огня.

— Магии Огня? Значит, есть и иная магия?

— Разумеется. Существует более десятка школ, а различных мелких направлений и того больше.

Я несколько приуныл. Какая же магия нужна, чтобы заставить вспомнить прошлое? Хм…

— Какая магия способна помочь вспомнить прошлое? — спросил я, когда мы удобно уселись в кресла друг напротив друга.

— Прошлое? — Крамблер задумался. — Так, посмотрим… Память относится к области души, стало быть, имеет прямое отношение к Астралу. Это прерогатива Магии Воздуха. Но так как память текущей инкарнации напрямую зависит от течения времени, то уже относится к стихии огненной, ибо только время сжигает все быстро и надежно. Получается, что в равной степени восстановлению воспоминаний могут поспособствовать и Магия Воздуха, и Магия Огня. Равно, впрочем, как и ни одна из них. Сложнее с тонкостями, ибо здесь вступают в силу иные вариации — такие как, например, срок потери памяти, продолжительность, дата и точное время рождения… Все перечисленное накладывает свои отпечатки на профиль задачи, и способ решения может варьироваться от водно-биологического уровня до чисто астрального.

— Замечательно! — с восторгом воскликнул я. — Вы так понятно все объяснили… А теперь, если можно, попроще.

Колдун нахмурился.

— Опишите проблему.

— Я пытаюсь обрести свое прошлое, если можно так сказать. Видите ли, всего две с небольшим недели тому назад я проснулся в кровати посреди дремучего леса. И ничего не помнил такого, что могло бы объяснить мое появление там. Вообще говоря, я и сейчас внятно могу вспомнить только события последних дней, то же, что было ранее — или могло быть, изредка проявляется странными словами и видениями, но более ничего осмысленного не происходит. Я даже не способен объяснить значения некоторых слов, произносимых в запале или по инерции.

— Например?

— Например, «аллах». Подруга сказала, что я выкрикнул это в забытьи… Ах да, совсем забыл, несколько дней я тяжело болел, находился почти на грани смерти. И какие-то странные видения, почти реальные, преследовали меня. Но это, наверное, к делу не относится. Перво-наперво хотелось бы вспомнить, кто я такой и что здесь делаю. Видите ли, имя, которым я вам назвался, придумано. Ибо не удалось выяснить даже такой малости.

— Хм…

Колдун ненадолго задумался. Потом встал.

— Не знаю, сумею ли вам помочь. Но попытаться можно. Хуже, во всяком случае, не станет. Прошу вас, следуйте за мной.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж, прошли коротким, уютным же, коридором к запертой комнате, изукрашенной различными мистическими символами и исписанной заклинаниями. Крамблер что-то неслышно шепнул, поворачивая ключ в замке, вошел в лабораторию и жестом пригласил войти и меня. При этом внимательно за мной наблюдал.

— Что-то не так?

— Если бы что-то было не так, вы бы сгорели на пороге, — хладнокровно ответил колдун. Я почувствовал запоздалый озноб.

— О… И часто что-то бывает не так?

— Раза два в год. Ну ладно. Проходите, садитесь вот сюда.

Он усадил меня в видавшее виды кресло, обладавшее страховочными ремнями, находившееся в самом центре пентаграммы, изрисованной и исписанной не менее загадочно и витиевато, чем дверь.

— Это еще зачем? — поинтересовался я, когда он принялся закреплять ремнями мои руки, ноги и голову.

— Для вашей же безопасности. Возможно, в процессе действа вы будете дергать головой, руками и ногами, что существенно усложнит задачу.

— Вы хотите сказать, будет больно? — Затея мне постепенно нравилась все меньше.

— Нет, не беспокойтесь. Больно не будет. Дело в том, что некоторые ритуалы вызывают судороги мышц у пациентов, в результате чего они сами могут причинить себе вред. И боль. Но с вами все должно пройти без эксцессов, ремни — лишь страховка. Посудите сами, ведь если в результате моих заклинаний ваша правая рука взбесится и будет бить вас по лицу, сломает нос и в кровь разобьет губы, кого вы будете винить? Не руку же! Меня!

— Да, действительно, — с сомнением пробормотал я, но все же позволил Крамблеру закрепить ремни.

Он тщательно проверил их крепость и отошел. Я украдкой подергал рукой, затем ногой. Безуспешно. Головой тоже невозможно было повертеть. Внезапно сильно зачесалось под мышкой. Я мысленно выругался и почесал палец о палец, надеясь обмануться. Удалось: зуд ослаб, а затем и вовсе исчез.

Оставалось лишь наблюдать за колдуном. С интересом. Иначе зачем это вообще делать? В смысле — наблюдать…

Крамблер покопался в книгах где-то за моей спиной, пошуршал страницами, затем зашелестел травой. Что-то уронил, судя по всему, на ногу, ибо издал короткий вопль, а затем шипение, и нечто тяжелое покатилось по полу. Наконец, появился в поле зрения, прихрамывая на левую ногу, нагруженный чашами, тиглями, пакетиками трав, увесистыми томами магической литературы. На корешках книг виднелись потертые временем непонятные символы.

Свалив добычу в одну кучу на стол, колдун быстро разложил вещи по краям стола и аккуратно вытер тряпицей середину. Зажег два тигля и с превеликой осторожностью и точностью установил их симметрично на краю стола между собой и мной.

Взяв по щепотке сухих трав, он одновременно бросил их в огонь, в результате чего произошла яркая вспышка, и комната наполнилась едким дымом. Колдун закашлялся, я тоже, но мне было очень неудобно кашлять, ведь голова не могла двигаться. Попробуйте сами так покашлять. Незабываемые впечатления…

Когда дым рассеялся, я увидел, что Крамблер внимательно, вытирая слезящиеся глаза, просматривает книгу, видимо, отыскивая подходящие заклинания. Спустя некоторое время он досадливо покачал головой и взял другой том.

На четвертой книге поиски увенчались успехом. Крамблер просветлел лицом и выпрямился. Снова бросил в тигли по щепотке травы, предусмотрительно прикрыв лицо смоченной в воде тряпкой. Кашлял я в гордом одиночестве.

Дождавшись, когда рассеется дым, и я перестану надрывать глотку, колдун заговорил.

— Про Грам! — громко произнес он.

Я хотел переспросить, но яростный взгляд любителя авокадо меня остановил. Судя по всему, началось магическое действо, и клиент не имел никакого права прерывать его дурацкими вопросами.

— Лет А Эквал Хорс!

Щепоть травы в огонь. Сквозь приступы кашля я все-таки слышал, что он там бормотал.

— Лет Бэ Эквал Мемор!

Вспышка. Клубы дыма…

— Калл! Ретурн! Бэ! А!

У меня голова начала раскалываться от кашля. Колдун еще добавил травы.

— Мать твою! — заорал я. — Хватит, блин! Кха-кха-кха…

— Аборт, аборт! — возопил колдун, когда от моего вопля один из тиглей завалился на бок и хрястнулся на пол. Нечего хрупкие вещи на край стола ставить…

— Сам дурак! — отозвался я, безуспешно пытаясь избавиться от ремней. — Угркгхххаааа!!!

Пучки травы на столе разом вспыхнули и сгорели, и лаборатория погрузилась в дымную тьму. Со стороны Крамблера послышался грохот, вопль, отборный мат, что-то снова покатилось по полу, тяжелое и круглое… Затем раздался яростный рев:

— Калл! Го! Авей!!!

Что-то подхватило меня сзади, жарко-холодное и неумолимое, закрутило, завертело — и швырнуло неизвестно куда, во тьму и пустоту…

С легким хлопком я материализовался в странном помещении. Тесная каморка, стены и потолок почти давят на плечи, но кроме меня здесь же поместились книжный шкаф во всю стену, еще один шкаф у другой стены, крохотное ложе, на котором, судя по всему, как-то можно умудриться заснуть при самой острой необходимости, странный сложный механизм больнично-белого цвета в углу комнаты с креслом перед ним. Обшарпанный стол стоял рядом со вторым шкафом, причем обладал он наиболее замечательным беспорядком, какой только можно себе представить. В каморке из-за всего перечисленного обилия мебели оставалось так мало места, что сложно было даже повернуться. На ложе дрых громадный серо-белый котище, лениво развалив в разные стороны конечности; судя по всему, ему оно и принадлежало; при моем появлении кот проснулся, зашипел, махнул на меня лапой с растопыренными когтями, затем сипло мяукнул и удрал в открытую дверь.

В кресле перед механизмом сидел престранный тип, тощий, полуголый, с длинной нечесаной шевелюрой, растрепанными бородой и усами. Он хищно склонился над доской, по которой быстро и с каким-то непонятным порядком стучал пальцами. На светящейся коробке одновременно отражались не менее непонятные символы.

Меня вновь скрутил кашель, видимо, остатки колдовского дыма еще находились в легких. Тип как ужаленный подскочил и обернулся. Глаза его вытаращились, челюсть отвисла… Впрочем, спустя полминуты, пока я кашлял, глаза вкатились обратно, челюсть подобралась, а на лице проявилось настороженно-равнодушное выражение.

— Ты кто такой?

— Я? — удивился я. — Хм… Я — Хорс Потерявший Память. А вот ты кто такой?

— Хорс Потерявший Память? — изумился тип. Равнодушное выражение как корова слизнула… — Где ж ты ее потерял?

— Не знаю… Видишь, везде ищу. У тебя она тут случайно не завалялась?

— Н-нет-т…

— Эх, жаль, — сокрушенно помотал я головой. — Опять искать…

Я шагнул к светящейся коробке и вгляделся в символы. Внезапно они обрели смысл, и я смог прочитать фразы, ими составленные!

«Я шагнул к светящейся коробке и вгляделся в символы. Внезапно они обрели смысл…»

Что такое?

Я помотал головой, пытаясь прочистить мысли. И снова глянул на ящик.

«Я помотал головой, пытаясь прочистить мысли…»

Тьфу, черт! Что за ерунда?

«Тьфу, черт! Что за ерун…»

Я поскорее отвел взгляд от ящика и уставился на типа. Он тоже пялился в странные символы, и идиотское выражение не исчезало с лица.

— А ты кто такой? — толкнул я его в плечо. Тип встряхнул головой, отчего шевелюра приняла окончательно покореженную форму, и воззрился на меня.

— Я?.. Кто я такой?

— Ну да! Кто ты такой?

— А! Так, значит, кто я такой, да?

На роже появилось хитрое выражение, я заподозрил, что сейчас будет издевательство. И не без оснований.

— Я — твоя тень! — гордо провозгласил тип.

— Кто-кто?

— Тень.

— Это почему?

— Патамушта!

— Э-э-э… Почему ты моя тень?

— Да потому что я — твоя тень!

Я понял, что здесь все, финиш, больше ничего не добиться. Или добиться?

— Что ты делаешь? — осторожно начал выведывать я.

— Как что? Фигней занимаюсь!

— Почему это ты фигней занимаешься?

— Дык ведь тень не может не заниматься фигней! Где ты видел тень, которая занималась бы не фигней?

— Хм…

— Ну? Видел или нет?

— Пожалуй, не видел…

— Вот!

Что тут такое творится?

— Скажи, — проникновенно начал я, — ты можешь, как моя тень, вернуть мне потерянную память?

Тень сокрушенно покачал головой.

— Увы! Я помню лишь то, что помнишь ты… Я знаю лишь то, что знаешь ты… И даже меньше, ведь я всего лишь тень!

Явно не лишен чувства поэзии. Эх, Лема бы сюда…

— Так… — Я лихорадочно обдумывал сложившуюся ситуацию. Что сейчас может оказаться лучшим выходом? — А не знаешь ли, как мне отсюда выбраться?

— О! — Тень просветлел лицом. — Вот именно это я и могу узнать…

Он снова склонился над доской и быстро застучал по ней. По ящику побежали разнородные строчки, к которым я не успевал приглядеться, а потому и прочитать.

— Прога не завершена… так… хорошо… тогда можно повернуть вспять… но как это сделать… ага… интересный опер… ух ты, какой ход… так… так… мать его… забавно… ага, щазз… енто, что ли… чертовы регистры…

Вернулся кот, вспрыгнул на колени к типу, помурлыкал, потерся о разные выступающие части Тени и стола, на котором лежала доска, причем несколько раз с силой стукнулся об эти выступы. Затем потоптался на коленях Тени, свернулся и заснул. Меня демонстративно проигнорировал.

— Щас сделаем, — оторвался от доски Тень. — Встань в позу.

— Какую, — не понял я.

— Какую-какую… В которой был, когда здесь появился.

— Думаешь, помню? — с сомнением произнес я и попытался принять указанное положение. Рука задрана вверх в попытке сохранить равновесие. Правая нога вывернута вправо, левая — назад. Левой рукой я придержался за шкаф, чтобы не грохнуться на пол, и вопросительно посмотрел на Тень.

— Так, что ли? — озадаченно переспросил он. И хмыкнул, видимо сдерживая смех.

— Кажется, так, — процедил я.

— Ну ладно… Хе-хе…

Тень внимательно прочитал найденный текст, почесал в затылке и встал, поворачиваясь ко мне. Кот недовольно мявкнул в полете с колен, пытаясь цапнуть хозяина, грохнулся на пол и снова удрал прочь… Тень навис над своим чудны'м механизмом, — удивительно, он оказался выше меня, едва ли не одного роста с Эд-Аром!

— Приготовься, щас будем тебя восстанавливать!

— Чего?

— Неважно… Калл! Ретурн! — Тень загадочно всплеснул руками, повел их в разные стороны и хлопнул в ладоши. На меня навалилась непонятная тяжесть, но ничего не произошло.

— Что за на фиг? Чертов компиль… — выругался Тень. — Ладно, попробуем по другому, на отладку времени нету…

Он воздел руки над головой, правую сжал в кулак и постучал себя по макушке. Раздался гулкий звук, словно стучали по барабану.

— Калл! Превьюс!

Свет потемнел, и комната затряслась. Тень с подозрением огляделся, но положения не изменил. Постучал по голове левой рукой и рявкнул:

— Калл! Ретурн! Тру!

Сверкнула молния, грянул гром, тьма поглотила мир… и я снова ощутил, что падаю, падаю… падаю…

Выпал я в лабораторию, в кресло, откуда исчез ранее. Ремни, разумеется, оказались подо мной, уже бесполезные. Комната все еще была затянута дымом, но колдуна уже не наблюдалось. Кашляя, ругаясь и спотыкаясь, я вывалился в коридор, вынеся дверь плечом.

Прогрохотав башмаками вниз по лестнице, я застал чародея в позе наизготовку, в бешенстве. Лишь завидя меня, он вытянул руку и заорал:

— Фай!

Я с трудом уклонился от рукотворных молний и скрылся за креслом. Колдун воздержался от атаки, опасаясь попортить мебель.

— Эй, — осторожно позвал я. — Ты чего?

— Выходи, трус! — заорал тот. — Выходи, подлый!

— Ты объясни, чего так орать-то? За что ополчился?

— Да кто ж просил тебя материться во время магического обряда? Сейчас только Тбп знает, какие законы нарушились в результате твоего несдержанного языка!

Мамочки мои, еще один тбпист…

— Что ж ты не предупредил?

— А, вот сейчас я и останусь виноватым, да? Любой дурак знает, что ругаться во время магии — все равно, что самому себе башку резать. Вылезай, кретин, убивать буду!

— А я не хочу убиваться!

— Кто ж тебя-то спрашивает?

И Крамблер послал новую молнию, не пожалев даже кресло. К счастью, оно полностью поглотило смертоносный заряд. Однако нужно что-то предпринимать. Так, подумаем…

Магия здесь, видимо, весьма примитивная штука. По крайней мере, разрушительная и грубая ее часть. Достаточно напустить дыму или постучать себя по голове, а потом произнести несколько невнятных слов — и результат не заставит ждать… Попробовать, что ли?

Я вывернул руку под немыслимям углом и ущипнул ногу, чуть не взвыв при этом от боли; на битье себя по голове не хватало места — размахнуться, на клубы дыма требовались сухие травы и огонь… Надеюсь, шипка хватит — тоже ведь какой-никакой ущерб себе любимому…

— Калл! Фриз!

Очередной мат колдуна внезапно прервался на полуслове. Я выждал несколько секунд, потом осторожно выглянул из-за спинки кресла. Крамблер застыл на месте с протянутой наизготовке рукою.

— Ах! — раздался сверху возглас. Я перевел взгляд на источник шума. Увесистый старец, спускаясь по лестнице, узрел неподвижного хозяина, споткнулся и лениво прогрохотал по ступеням, неторопливо кувыркаясь через голову. Когда он достиг пола и растянулся на животе, я подумал, не надо ли помочь подняться или он уже все… того… Но лакей невозмутимо встал, отряхнул одежду и как ни в чем не бывало подошел к хозяину. Я стоял в недоумении, не зная, что предпринять, куда бежать…

— Что же вы наделали? — укоризненно произнес старец.

— Не знаю, — пролепетал я.

— А кто же тогда знает? — риторически вздохнул он. Ответа явно не требовалось.

В это время раздалась мелодичная трель звонка. Дворецкий пошел открывать, а я стал искать, куда бы спрятаться. Пришли явно за мной — арестовывать по поводу причинения неисправимого вреда имуществу и физическому состоянию уважаемого Мастера Второй ступени, а также за попытку поставить мир на край гибели. Чушь какая… Но здесь все могло случиться.

За дверью никого не оказалось. Однако в воздухе парил какой-то странный предмет, который и влетел в открытую дверь, а затем мягко опустился на подставленную ладонь дворецкого.

Предмет оказался подносом с возложенным на него пергаментом, обвязанным затейливой лентою, на коей были вышиты всевозможные руны и узоры.

Дворецкий поднял на меня отчаянный взгляд.

— Это приглашение на экзамен, — сказал он мужественным голосом, никак не отвечавшим отчаянию в глазах. — Экзамен, к которому мастер тщательно готовился последние полгода. Который даст ему третью ступень. Но вы, сэр, своим невежеством разрушили всю жизнь моего хозяина. Извольте снять с него заклятие. Или, на худой конец, идите сами сдавайте экзамен, раз уж мой господин по вашей вине вынужден его пропустить.

— Что?

— Да, сэр, именно так!

Мне сдавать экзамен на Мага Огня Третьей ступени? Ну конечно! Уж лучше оживлю колдуна, нежели займу его место. Пусть даже это будет грозить новыми молниями…

Минут пятнадцать я приплясывал вокруг остолбеневшего Крамблера, выкрикивал бессмысленные слова, стучал себя по голове, наподобие того странного типа, невозмутимый дворецкий в такие моменты шарахался к двери и проверял, нет ли за ней кого… Заставив его принести бубен, я несколько минут гремел над ухом колдуна, но тот, бедняга, даже не поморщился…

Разумеется, ничего из оживления не вышло. А дворецкий торопил. В конце концов, когда времени осталось в обрез, пришло ощущение, что экзамена не избежать.

И в самом деле…

Глава 22. Экзамен по магии

…Колдуна можно было обнаружить нехитрым испытанием.

В. Харитонова. «Черная и Белая Магия славян»

Я торопливо шел, почти бежал, за конвертом, который подобно путеводной звезде летел впереди, указывая дорогу. По словам увесистого старца, Экзаменационная Комиссия Академии постоянно меняет свое местонахождение, поэтому туда можно попасть только по приглашению. Он вообще много знал, этот дворецкий. Удивительно, что он сам не пошел сдавать экзамен вместо хозяина.

Конверт привел к невзрачному полотняному фургончику, в каких обычно странствуют менестрели, и нырнул внутрь. Я с недоумением обошел повозку кругом, пытаясь представить, какой бедностью должна страдать Академия, чтобы даже экзамены проходили в столь малопригодном помещении. Или конверт просто ошибся адресом?

Набравшись храбрости и наглости, я отодвинул край ткани и взглянул внутрь, ожидая узреть нескольких оборванных старичков… Ага, как же!

Перед глазами соорудилось просторнейшее помещение, богато и ярко разукрашенное всевозможными статуями, фресками, картинами, мозаиками… Стены уходили далеко вверх, и лишь где-то на немыслимой высоте угадывался резной потолок.

Я осторожно отпустил полог, отступил на шаг и вновь взглянул на фургон. Еще раз обошел его кругом. Каша в голове не упорядочилась, мысли полностью сбились с пути истинного, и среди них каким-то образом уложилось вполне логичное представление того, что в игольное ушко действительно способен пролезть слон. По крайней мере, особого удивления я не испытал, хотя и был потрясен. Странное ощущение — я понимал, что такого не может быть, потому и находился в шоке, но в то же время ожидал чего-то подобного, и по этой причине не слишком удивился…

Собрав мысли в кучку, я постучал по деревянным перилам, громко сказал: «Можно?» — и шагнул внутрь фургона. И сразу же оказался в упомянутом помещении. Сзади оказалась впечатляющих размеров дверь, которая гулко захлопнулась за мной. Никаких признаков обшарпанного фургона не наблюдалось.

Когда я сделал еще шаг, в воздухе четко проявилась лестница, которая, впрочем, была прозрачной. Запылала огненная стрелка, указавшая идти вверх. Оробев и смутившись, я поднялся, причем идти оказалось ни долго, ни коротко — ступеней примерно пятьдесят, никаких перил, внизу ясно виден мраморный пол с мозаичными пента-, гекса— и декаграммами. Стены словно расширились еще более, и я шел будто бы по громадному полю, окруженному высокой крепостной стеною.

Когда лестница закончилась, я оказался в помещении, куда меньшем прежнего, однако обладавшем тяжелой, насыщенной магией атмосферой, настороженность почти физически ощущалась вокруг. Передо мной в высоких креслах за массивными столами восседали двенадцать суровых мужчин и одна суровая женщина посередине. Все они смотрели на меня сверху вниз, видимо, имея склонность оценить скромные познания Мага Второй Ступени Огня на предмет присвоения ему Ступени Третьей…

— Крамблер Остограм Хасиахулла, — звучным, глубоким, не лишенным приятности голосом произнесла женщина. — Девятнадцатого дня седьмого месяца третьего года вами была подана заявка в Королевский Магистериум на предмет квалификации практического искусства владения Силами и теоретических познаний в области Огненной Магии. Теоретический экзамен был успешно сдан вами четвертого дня пятого месяца первого года, после чего вы пожелали ускорить аттестацию. Комиссия изъявила согласие на подобного рода поощрение в награду за отменное владение теоретическими основами и неоднократные успехи в изысканиях, направленных на совершенствование общемагических знаний. Вы подтверждаете это, коллеги?

— Подтверждаю, — по очереди высказались суровые мужи и вновь мрачно уставились на меня проницательными глазами.

— Вы подтверждаете это, экзаменуемый?

Я не сразу сообразил, что вопрос обращен ко мне.

— Э… ммм… кха-кха… Да, коллега, подтверждаю…

Видимо, я сморозил какую-то чушь, ибо лица приобрели потрясенные выражения, а женщина поперхнулась подготовленным словом.

— Хорошо, — справилась она с собой. — В таком случае, напомню, что меня вам следует называть «госпожа Председатель», а прочих членов комиссии — «господин Член комиссии». Странно, что вы это забыли.

— Хмм… — пробормотал я. — Господин член… комиссии… Ладно…

Похоже, меня не услышали.

— Итак, вам следует привести нам весомые доказательства вашей компетентности в области Огненной Магии на уровне Третьей Ступени Познания. Если вы готовы, экзаменуемый, извольте приступить.

Я тупо посмотрел на «госпожу Председателя», на «господ Членов комиссии», соображая, к чему же должен приступить. Они с надеждой поглядывали на меня, ожидая каких-то осознанных действий… я же категорически не мог догадаться, чего все-таки ждут. Наконец, осенило! Они ждут, что я начну показывать фокусы! Ничего себе…

Я почесал в затылке, чем вызвал очередную порцию недоуменных переглядываний магов, затем покряхтел.

— Кхе-кхе… Да… Что же вам показать-то…

Мозги судорожно перебирали события последних часов, выискивая в них подходящий для разработки сценарий… Что-нибудь такое, связанное с огнем. Ну хотя бы самое примитивное! Потом можно будет плясать от него дальше…

— Кхе-кхе, — снова покашлял я. — Я умею, например, разжигать костер…

Члены комиссии изумленно переглянулись. Похоже, сами они этого делать не умели.

Выхватив из-за крайнего стола свободное кресло, я несколько раз хрястнул им по полу, в результате чего образовалась небольшая кучка дров. Расположив над нею ладони, я постарался представить, что от них к дровам идет некая энергия, коей подвластно все живое и неживое, способная обратить их друг в друга. Опустив веки, я подумал и тихонько прошептал: «Фай!»

Ладони обожгло, но я успел их отдернуть, так что волдырей скорее всего не будет. Открыл глаза, увидел веселое пламя на мозаичном полу экзаменационной и потрясенные лица экзаменаторов. Такого они, судя по всему, еще не видели. Госпожа Председатель подобно рыбе открывала и закрывала рот, но ничего произнести не могла.

— Что бы еще вам продемонстрировать? — задумчиво сказал я, озираясь по сторонам. — Во! Придумал!

Оказывается, я разжег костер в самой середине каббалистического символа — пентагона. Углы знака были расписаны различными иероглифами, явно имеющими отношение к Магии Духов Огня… Что навело на эту мысль, не могу сказать. Однако уверенность в сем факте возникла сразу.

Я аккуратно, четко чеканя шаги, обошел пентагон, следя, чтобы линии оставались точно посередине стоп, и при этом бормотал какую-то бессмыслицу, надеясь, что она окажет нужное воздействие:

— Имп! Лисит! Чар! Актер! Ин! Тегер! Рил! Дубл! Преци! Жон! Лож! Икал!

По зале пронесся прохладный ветерок.

Завершив периметр, я развернулся лицом к пентагону, воздел длани и, состроив такую зверскую рожу, какую только мог, заорал, надрывая голос:

— Калл!!! Сабрутин!!!

Прохладный ветерок мгновенно превратился в ледяной шквал, чередующийся с обжигающими порывами адской бури, на моих едва отросших волосах образовалась постоянно тающая снеговая шапка, брови и ресницы заросли сосульками. Одежду едва не сорвало, остался бы я голым… однако она оказалась крепче этого каприза магии. Господа Члены комиссии вместе с госпожой Председателем сидели тихо, едва слышно стуча зубами.

Костерок же посредине пентагона не снесло вихрем. Напротив, он разгорелся ярче, еще ярче, запылал яростно… и вдруг взорвался! Но клочья огня и головешки не раскидало по зале, они внезапно закрутились в смерче с жутким стуком, перерастающим в вой. Постепенно в воздухе из огня, дыма, сажи и угля вырисовалась устрашающая фигура демона.

— Ты кто? — дрожащим голосом спросил я.

— Я? — взревело чудовище, — ты спрашиваешь меня?! Уа-ха-ха-ха-ха! Ты вызвал меня! Я свободен!

— Но… Как так? Я же назвал имена, чтобы линия стала преградой…

— Ты назвал моих братьев, а меня — нет! И я свободен! Свободен!!!

И демон шагнул ко мне, протягивая чудовищные когтистые лапы. Жаркое дыхание опалило голову, мгновенно растопив иней. Однако не было зловония, лишь очищающий запах пламени окутал меня…

— И я голоден! Голоден!!! — проревел демон. — Я всех вас съем!

— Погоди, — сказал я. — А ты уверен, что я не назвал твоего имени?

— Как это, — опешил он. — Конечно, не назвал, я бы услышал.

— А ты не чихал в это время?

Демон только презрительно рассмеялся.

— Может быть, зевал?

Чудовище гордо смотрело на меня. Правда, немедля съесть уже не порывалось.

— Или беседовал с кем-нибудь из братьев?

Гордая рожа дрогнула и смягчилась. Не на мои, впрочем, слова, а на воспоминание о чем-то. Я лихорадочно нащупывал мысль.

— Или не братьев? Ага! Беседовал с сестрицей! А сестрицу зовут Аей?

— Кто сказал?!!

— А тебя, значит…

Демон взревел и потянул ко мне лапы.

— …зовут…

Коготь зацепил меня за рукав и вонзился в плечо.

— … Аз!

Вновь взвыл воздух, возвращая шквал обратно в пентагон. Демона оторвало от пола и швырнуло внутрь, при этом из моего плеча был выдран здоровый кусок мяса. Но почему-то боль ощущалась где-то далеко, почти нереально.

Аз бесновался внутри пентагона, Члены комиссии сидели бледные, осунувшиеся, всю их надменность как рукой сняло… Я взмахнул руками — при этом правая двигалась замедленно, нехотя, орошала пол кровью.

— Успокойся, — сказал я. — Никто тебя не тронет.

Демон замер и уставился на меня желтовато-красными глазищами, в которых пылал адский огонь. С ощеренных клыков капала мутная слюна и испарялась, не долетев до полу.

— Ты кто такой? — прошипел он, и в голосе слышался рев пожара. — Я о тебе не слышал, и это странно, ибо маг, способный усмирить вырвавшегося на свободу демона, подобен Мастеру. Мастеров же в мире слишком мало, чтобы я не знал их всех наперечет.

Аз хищно повел головой, оскалился в сторону Членов комиссии и вновь повернулся ко мне. Я невольно залюбовался этой зловещей грацией, торжеством дикой, злой красоты.

— А маг, способный вернуть за Ограду меня — Мастер из Мастеров. Так кто же ты?!

Полыхнуло пламя, взревело, заполнило все пространство внутри пентагона, скрыв на мгновение чудовище, но за пределы знака не вырвалось — и опало. Наступила тревожная тишина. Аз внимательно смотрел на меня, приняв позу настороженного демона, не шевелясь.

— Кхм… — просто сказал я. — Хорс прозываюсь… Память Потерявший.

И неожиданно Аз низко склонил голову.

— Прими мое почтение… о Хорс. — Почему у меня сложилось впечатление, что он запнулся не случайно. Неужто Демон знает, кто я на самом деле?

— Принимаю, о Аз.

— Что повелишь, о вызвавший?

Вот так уже, да?

— Перво-наперво, излечи плечо.

Демон крякнул, что-то пошептал, дунул. Я ничего не почувствовал, но рука вдруг стала двигаться уверенней. Глянув на нее, я увидел под порванной тканью гладкую чистую кожу, куда чище, чем кожа вокруг. Давно пора помыться, скоро уж вонять начну, как козел…

— А теперь скажи, кто я!

Аз сник и вмиг погрустнел.

— Не могу, о вызвавший. Сие не в моих силах совершить!

— Даже под угрозой вечного заточения? — не поверил я.

— Увы! Вечное заточение не так страшно, как возмездие за разглашение!

Ничего себе! Что это за «разглашение» такое?

— И что же можешь ты мне сказать, несчастный?

— Все, что не касается упомянутого, о вызвавший.

Слагалось странное ощущение, что демон одновременно преклоняется предо мной и издевается. Ладно, к черту глюки…

— Значит, ничего.

— Увы, о вызвавший, так оно и есть. То, что могу поведать, тебе не потребно, а нужное я сообщить не в силах. В твоей власти повергнуть меня в вечную воду, — тут я заметил, как Аз едва передернулся, — и если так решишь, то подчинюсь!

— Да нет, иди с миром, — устало махнул я рукой и хлопнул себя ладонью по макушке. — Калл! Ретурн!

Вновь полыхнул огонь, взревел в пентагоне, распластался по невидимым стенам, достиг уже закопченного потолка, вдруг опал… и на пол посыпались малочисленные недогоревшие головешки, пепел, угли…

Посозерцав примерно с минуту этот бардак, я оглянулся и увидел, что во всей зале, только недавно сиявшей чистотой, великолепием и роскошью, насыщенной тяжелой магической атмосферой, царил такой же беспорядок. Стены заляпаны сажей, редчайшие и древнейшие гобелены прожжены до дыр, края некоторых столов обуглены, по всему помещению разбросаны полусгоревшие бумаги, когда-то содержавшие важную информацию… Господа Члены комиссии и госпожа Председатель сидят с отваленными челюстями, вытаращенными глазами, посыпанные пеплом и в грязных, закопченных одеждах. Словно трубочисты, пришедшие на собрание своей Гильдии сразу после работы.

— Кхе-кхм, — громко произнес я. — Вот, например, у меня есть еще в запасе один трючок-с…

— Стойте! — вышла из прострации госпожа Председатель. — Стойте, колега! Аттестационная комиссия имеет необходимость обсудить продемонстрированный опыт!

Почувствовав в ее голосе истерику, я решил уступить женщине, хотя действительно думал попробовать вызвать еще одного демона. Или не демона, если уж на то пошло. А именно — того, кто наложил запрет… Как посмел?!

Господа Члены комиссии выбрались из ступора и, тесно сгрудившись, о чем-то начали горячо спорить. До меня доносились только отдельные слова, из которых никак не получалась ясная картина спора. Спустя две минуты я заскучал, перестал подслушивать и начал прикидывать, станет ли вот эта мозаика сюрреалистичной, если полить ее сверху жидким огнем. По идее, цвета должны резко измениться, что внесет в картину свежесть, необычность, фантазию, заставит зрителя задуматься о бренном и о космическом…

— Официальная Экзаменационная Комиссия Королевского Магистериума, — оторвал меня от мыслей звучный, не лишенный приятности, а сейчас и несколько истеричный голос, — после непродолжительного обсуждения поставленного опыта и навыков опытующего пришла к следующему заключению. Продемонстрированный эксперимент показал высокую компетентность соискателя в разрабатываемой области, выявил глубокие практические познания оного, а также значительный творческий потенциал. Исходя из вышеизложенного, комиссия пришла к решению прекратить аттестацию как излишнюю трату времени и постановила присвоить соискателю Пятую Ступень Познания с предоставлением сопутствующих прав и привилегий.

Все господа Члены комиссии торжественно встали, я же — напротив — ошарашенно сел на пол.

— Крамблер Остограм Хасиахулла, — медленно, тягуче произнесла госпожа Председатель. — Сим удостоверяю присвоение! — и она сняла с шеи крупный серебряный медальон, а затем с размаху стукнула им по столу. Раздался грохот. Побрякушка, вопреки ожиданию, не отскочила от поверхности, а осталась на ней как приклеенная.

— Сим удостоверяю присвоение! — рявкнул старец слева от женщины и так же поступил со своим медальоном. Друг за другом их примеру последовали и остальные Члены комиссии, причем грохот каждый раз был все сильней, а после пятого удара начали появляться вспышки.

Когда последний, тринадцатый Член комиссии присоединился к общему мнению, шум не смолк, а усилился, разорвал пространство. Далекий потолок треснул, разошелся, и молния ударила из кучи медальонов вверх, сверху же ей навстречу неслась молния другая. Встретившись в пути, они брызнули в стороны осколками ярчайшего света, отчего у меня потемнело в глазах, и я на несколько минут совершенно ослеп.

Окружающее проявлялось медленно, нехотя, сначала крупными, контрастными деталями, потом вычищалось, становились заметны менее яркие цветовые переходы. Я с интересом следил за процессом обретения зрения и думал, что вот, наверное, восстановление памяти должно быть чем-то схоже…

— Решение принято и освидетельствовано! — с некоторым удивлением заявила женщина и забрала свой медальон из кучи. Все остальные по очереди повторили ее действия.

Значит, тот фейерверк был проявлением согласия небес? Интересно…

— Волею Королевского Магистериума объявляю заседание комиссии завершенным и закрытым.

Маги молча уставились на меня. Я понял, что пришла пора уходить. Но сделать это просто так я не мог. Обязательно нужно оставить этим сердечным, добрым людям что-нибудь на память.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я. — Не могу уйти без подарка. Давайте я вам усовершенствую эту мозаику, будет напоминать обо мне и о бренности сущего…

В кругу господ Членов комиссии возникла легкая паника. Не обращая на них внимания, я простер руки в сторону мозаичного панно и пожелал немного жидкого огня.

— Калл. Фай, — шепотом завершил я заклинание.

И словно откуда-то из громадной бочки на картину выплеснули пламя. Оно хлынуло, мгновенно меняя цвета красок, обесцвечивая яркие детали и подчеркивая доселе незаметные штрихи… Однако огонь не остановился на этом. Хищно пожирая полусгоревшие листочки бумаги, он быстро пополз во все стороны. Я едва успел развернуться и сигануть в раскрывшиеся двери, задом почувствовав жар.

Споткнувшись об оглоблю, я с размаху сверзился с телеги прямо в грязь. Рядом кто-то весело захохотал. Недовольно повертев головой и стерев рукавом с лица жирную землю, я осторожно встал.

Матерчатый полог фургона потихоньку тлел. Изнутри еле слышно доносился рев огня, треск лопающегося от жара дерева, грохот падающих балок… Похоже, я напоследок вызвал там нешуточный пожар. Оставалось надеяться, что господа Члены и госпожа Председатель имеют достаточную квалификацию, чтобы суметь выбраться живыми.

Громкий хохот не смолкал. Я недовольно развернулся и узрел перед собой двоих упитанных верзил, которые, уперев руки в бока, глазели на меня, оборванного, обгоревшего, усталого, грязного и недовольного.

— Ну, чего? — спросил я.

Один из верзил подошел ко мне и сильно ткнул пальцем в плечо. Понятное дело, я не ожидал такой подлости и, не удержавшись на ногах, вновь плюхнулся на землю.

Новый взрыв хохота потряс пространство… Я подпер подбородок рукой, утвердил локоть на колено и задумчиво уставился на верзил, соображая, что с ними делать. Вроде вредить не хочется…

А придется.

Я поднялся, отряхнул зад — безуспешно, впрочем, глянул на ближайшего увальня, размахнулся и врезал правой ему в живот.

Против ожидания, он не отлетел на двадцать метров, но лишь крякнул и согнулся пополам. Впрочем, тут же распрямился и выдал великолепный хук мне в челюсть снизу. Громко лязгнули зубы, я почувствовал, что отрываюсь от земли, описываю эдакую дугу в воздухе и хлопаюсь на землю. Больно…

С некоторым трудом поднявшись, я ощупал челюсть. Вроде бы цела. Но как он посмел!

Увалень схватил меня за воротник, размахнулся и швырнул в кучу мусора. Я, как пьяный мужик, с размаху врезался в нее и распластался поверх отходов, раскинув руки и с интересом уставясь на карниз, нависающий над кучей. Встать оказалось на этот раз труднее. Однако я совершил и этот подвиг, а потом, разозлившись окончательно, набычился и двинулся на противника, который с удивлением смотрел на меня, видимо, пытаясь понять, каким образом я умудрился выстоять против него. Ха! Я еще всем тут покажу!..

Под громкий заливистый смех второго верзилы я, наклонив голову подобно быку, бросился на увальня, намереваясь врезать ему как следует и покончить с этим малоприятным делом. Проскочив мимо, я удивился, ибо довольно трудно промахнуться в такую тушу… и тут же ахнул, так как в бок врезался пудовый кулак и напрочь отбил дыхание. Меня развернуло, перед глазами тут же возникла грязная ступня необъятных размеров, аккуратно стукнувшая в лоб. Я прореагировал очень активно — произвел своего рода сальто, в конце которого уткнулся лицом в грязь, уже не первый раз за последние десять минут, а ноги бодро шлепнулись на землю спустя секунду.

Вставать что-то не хотелось, но я себя пересилил и сел. Потом попытался подняться, что тоже получилось, хотя и с куда большим трудом, нежели раньше. Сквозь заливавший глаза пот я разглядел довольного и слегка удивленного противника, растиравшего в предвкушении кулак.

Не следует давать ему еще одну возможность сделать меня… Подковыляв на нетвердых ногах чуть ближе, я ловко повернулся на левой пятке, одновременно вздымая правую ногу на уровень лица… и наткнулся развилкой на уже знакомую необъятную ступню. Больше я ничего предпринимать не стал, ибо был не в состоянии. Выпучив глаза и судорожно хватая воздух, я пытался унять дикую боль в промежности; равновесие оказалось в этот момент наименее важной вещью, поэтому я рухнул в том положении, в каком стоял. А сознание милосердно меня покинуло…

Когда я очнулся, хохот еще звенел в ушах, в голове раздавались какие-то гулкие звуки, а в паху невыносимо болело. Спустя несколько секунд все объяснилось просто. Второй верзила до сих пор хохочет — у него не все дома, что ли? — вырубивший меня противник бьет по щекам, приводя в чувство, ну а пах… да, пах… эх-хе-хе…

— Эй, ты жив?

— Кто, я? Не знаю. Щас подумаю…

— Значит, жив, — удовлетворенно произнес верзила. — А то я уж думал, что угробил тебя. Крепок оказался, надо же…

— Зачем ты меня так побил?

— Как зачем? Сам напросился!

— Я?

— Ну да. А кто же в в грязь кидался, кулаками махал? И вообще мог… прибить.

Я открыл глаза и оглядел недавнего противника. Мелькнувшая догадка оказалась верной, одет он странновато.

— Только потому, что я далеко от родины, усомнился в знании местными наших обычаев. Ты, конечно, сделал вызов по всем правилам, но мало ли чего на свете не бывает — даже такие невероятные совпадения.

— Ага.

— Чего?

— Ага, говорю.

— Чего «ага»?

— Совпадения. Бывают. Вот и случилось. Стал бы я в грязь прыгать, чтобы с незнакомцем подраться. Здесь желающих кулаками помахать за каждым углом пруд пруди.

— Да? Хм. Странно, — почесал затылок верзила. — Тут что, за каждым углом мастера рукопашного боя скрываются?

Он встал с корточек, подал мне ладонь, помогая встать, и прикрикнул на своего веселого спутника, чтобы тот замолк.

— В таком случае, раз это было досадное совпадение, приношу свои извинения, — виноватым тоном сказал он. — Немного ошалел от неожиданности — так далеко от родины, и вдруг знакомые обычаи… Хочу сказать, что деретесь вы совсем неплохо.

— Обычно-то лучше, — скромно потупил я глаза. Впрочем, это сделать было нетрудно — веки стремительно заплывали, и держать их открытыми становилось все проблематичнее. — Просто сейчас, после тяжелого испытания…

— А! О! — похоже, собеседник не очень-то поверил. Ну и ладно…

— Можно спросить, откуда вас привели сюда дороги? — осторожно подступился я.

— О… — глаза верзилы мечтательно затуманились. — Это долгий путь через чудесные края… Но в самом начале его лежит прекрасная страна, называемая Артанией. Там нет больших городов, как здесь, в тоже по-своему красивых землях, но это только достоинство нашей земли. По бескрайним степям бродят кочевые племена, не признающих большей радости, чем нестись на боевом коне вперед — неважно, в битву ли, в соревновании или просто так.

— Наверное, вы в своем народе вроде менестреля? — предположил я, уловив уже знакомые интонации.

— Да, а как вы догадались?

— Имею счастье быть лично знакомым с несколькими местными вашими коллегами.

Вот черт, похоже, зуб расшатался, шепелявить начинаю…

— А, случайно, не знакомы ли вы с неким Лемом?

— А что такое? — осторожно спросил я.

— Давно хочу повидать проходимца, — мрачно ответил менестрель. — Есть один старый должок…

— Эээ… Нет, пожалуй, я его не знаю… Вернее, знаю одного Лема, но на проходимца он не очень похож, так что, скорее всего, вы ищете не его.

В глубине души я, разумеется, был искренне убежден в обратном.

— Ну что ж… — вздохнул верзила. — Если вдруг встретите, передайте, что его ищет Антрох из Артании. А сейчас скажите, могу ли я чем-то оплатить вам неверно понятый мною ритуал?

— А?

— Я ошибся в понимании ваших действий, — терпеливо объяснил он. — Вина на этом лежит целиком на мне. Желательно не оставлять позади себя подобные неотплаченные приключения, посему хотелось бы сделать что-то для вас, дабы вы не держали зла.

Я посмотрел на довольное сытое лицо менестреля, на его рост, бывший полголовою выше моего, на плечи, в которые вполне могли бы поместиться двое меня, на мускулы, весело выпирающие из одежд… Трудно держать на такого человека зло, — только портить себе жизнь и нервы несбыточными фантазиями об отмщении.

— Ну, хоть ничего от вас не стал бы требовать, — неуверенно отвечал я, — но, исключительно ради вашего спокойствия… Видите ли, я собирался пойти в порт, чтобы договориться о месте на каком-нибудь судне, следующем в Райа. Однако сейчас, с моим нынешним видом, — я бегло осмотрел себя и вновь ужаснулся увиденному, — вряд ли кто-нибудь окажется столь опрометчивым, чтобы согласиться на еще одного пассажира. Вот если бы вы смогли мне помочь в этом…

— О! — лицо Антроха просветлело. — Как раз завтра во второй половине дня мы собираемся отплыть на корабле в столицу этого замечательного государства! Если вы будете так добры принять мое приглашение и осуществить совместное путешествие…

— Да, было бы неплохо, — несколько удивился я удаче. — Но я… эээ… не один. Со мной спутница.

— Увы, — сразу же помрачнел странный менестрель, — капитан не приемлет женщин на борту.

— Да, жаль, — без особого, впрочем, сожаления согласился я. — Ладно, не стоит утруждаться, постараюсь сам найти судно.

Сердечно попрощавшись, мы двинулись в разные стороны.

— Вы все-таки имейте в виду, — крикнул мне вслед Антрох, — корабль называется «Принцесса Жюльфахран», и если вы избавитесь от спутницы, милости просим.

Что?!!

Я мгновенно развернулся.

— Простите, как называется корабль?

— «Принцесса Жюльфахран».

— Хм… Видите ли, мою спутницу зовут именно Жюльфахран.

— Вот как? Вы серьезно? Но тогда совсем другое дело! Капитан, несомненно, будет рад принять у себя на корабле женщину с именем, принесшим ему богатство и удовлетворение жизнью. Хотя нынче каждая десятая девица в Тратри носит упомянутое имя, все же это достаточно веская причина, чтобы отменить ради нее запрет.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я. — Непременно будем. Когда, вы говорите, отплывает корабль?

— Ближе к вечеру. Гемгек-Чийр — залив спокойных вод и ровных дон, поэтому ночное путешествие по нему ничем не опасно. Утром уже будем в стольном граде!

Машинально шагая обратно по извилистому пути в сторону дома колдуна, я пытался прокрутить в голове события последних часов. Нельзя сказать, чтобы все складывалось наилучшим образом, однако и жаловаться не приходилось. Мимоходом, намереваясь найти способ добраться до Райа, я вывел из строя опытного чародея, получил вместо него статус мага Пятой Ступени Познания Огня, набил несколько шишек и синяков о землю и пятки чудаковатого заезжего менестреля-единоборца, вдоволь вывалялся в грязи, родил некоторые подозрения в отношении Жули — и тут же их уничтожил, ибо, если каждая десятая девушка зовется так… То ничего удивительного в том, что дочь богатого купца получила это имя, нет.

Когда я очнулся от мыслей, передо мной была дверь с дверным молотком, издающим, как помнится, совсем не характерный для него звук. Как я добрался сюда? Ведь лабиринт переулков и улиц Габдуя не так-то просто преодолеть, а таблички со стрелками в этот раз на глаза не попадались…

На вежливый звон дверь открылась, и на пороге возник дворецкий.

— А, это вы, — без особого энтузиазма сказал он. — Входите. Господину Крамблеру будет интересно послушать о вашем провале. Конечно, когда вы его расколдуете.

Старик, похоже, и мысли не допускал об обратном. Что ж, попробую не разочаровать. Тем более, что маг Пятой Ступени должен суметь добиться такого незначительного результата, как разморозка мясных изделий в живом виде…

Крамблер Остограм Хасиахулла стоял в прежней позе, направив изготовленные к запуску колдовского огня руки на меня; недоделанный бутерброд с авокадо размазался по полу, когда чародей выронил его при моем появлении. Слуга не стал убирать беспорядок, и правильно сделал — тогда появились бы излишние затруднения в обращении процесса.

Обошедши несколько раз ледяную статую, я осмотрел ее; глаза Крамблера грозно сверкали, как живые… однако направление взгляда не менялось. Хотя, когда я взглянул в них в упор, показалось, что колдун меня видит и осознает, и не может следить постоянно только потому, что не способен не только делать телодвижения, но и вращать глазами.

Как там было-то?..

Я встал в импозантную стойку, похлопал себя по макушке, скорчил страшную рожу и заорал:

— Калл! Рестор!

После чего сообразил, что, если чародей разморозится, то шквал огня от его руки понесется прямо на меня…

Я отпрыгнул в сторону как можно скорее, заодно свалив и старика, чтобы его не задело. Ничего не произошло.

— Я, конечно, знал, что вы не в себе, но к чему бросаться на людей? — ядовито осведомился слуга, вставая и тщательно отряхивая ливрею.

— Жизнь вам спасал, — хмуро ответствовал я, пытаясь сообразить, почему заклинание не сработало.

— Ну и как? Спасли?

— Не знаю пока…

Чуть изменив позу и предусмотрительно встав в сторону от направленной руки чародея, я проследил, чтобы слуга не оказался на линии огня — и попробовал еще раз. Та же история.

— М-да… Хм…

Что бы еще предпринять? Ага, придумал!

Отломив от обуглившегося в прошедшем сражении кресла кусочек, я начертил на полу пятиугольник, стараясь сделать его как можно более правильным. Слуга с неудовольствием наблюдал за этим варварством.

— Вы хотя бы знаете, что творите?

— Надеюсь, что да…

Бросив в центр пентагона остатки уголька, я простер руки, ухмыльнулся и, пощелкав языком, громко произнес:

— Аззззз!

Хлопнуло, помещение наполнилось удушливым дымом; очевидно, защита получилась неидеальной, коли дым смог преодолеть ее границы. Словно из ниоткуда появился сноп пламени, мгновенно увеличившись, превратился в огненную фигуру демона.

— Кто-о, — зарычал он, — кто посмел?! А! — увидел меня Аз. — Это вы. Примите мое почтение.

Он не пытался прорваться сквозь преграду, хотя и я, и демон прекрасно знали, насколько она слаба и хрупка.

— Можешь выполнить одну мою просьбу?

— Все что угодно в пределах разумного.

— Разморозь этого человека, пожалуйста.

Аз медленно повернулся к Крамблеру, рожа чудовища хищно скривилась.

— Это мы в момент…

— Но только чтобы он был живым, — предупредил я.

— Само собой.

Демон выпрямился во весь свой чудовищный рост, взмахнул лапищами и направил на Крамблера огненный поток. Фигуру колдуна объяло пламенем. Увесистый старец за мной сдавленно вскрикнул. Когда огонь опал, чародей неподвижно стоял в прежней позе, и даже на палец не изменил своего положения.

Аз озадаченно посмотрел на результат неудачи, потом виновато обернулся ко мне.

— Сейчас, сейчас…

Вторая попытка, еще более впечатляющая, чем первая, и третья, самая грандиозная, имели такой же успех.

— Никак, — развел лапами Аз. — Можно я позову братьев?

— Зови, — согласился я, рассудив, что вреда особого от толпы демонов ожидать не приходится, если нужно будет, справлюсь со всеми.

Аз взревел злобно, заорал что-то неразборчиво… Атмосфера мгновенно заполнилась миазмами, дымом, стало трудно дышать. Я закашлялся, согнулся пополам, а когда выпрямился, стало еще и тесно, к тому же… Хотя помещение не такое уж маленькое, но тринадцать демонических существ, каждое из которых притом вдвое больше человека, заполнили его под завязку.

Стараясь не вглядываться в злобные оскаленные морды, хищно уставившиеся на меня, я махнул рукой:

— Приступайте.

И началось…

Не буду описывать все безобразия, которые вытворяли эти твари в попытках вернуть жизнь заколдованному чародею. Я просто стоял, наблюдал и дивился, до чего же может дойти извращенная нечеловеческая фантазия… И все-таки ни одно из ухищрений не принесло результата.

Выдохнувшиеся демоны встали передо мной, виновато опустив головы.

— Ничего не получается, — растерянно отрапортовал Аз. — Никакой реакции не наблюдаем, хотя работали очень и ах усердно!

— Да, я видел, — безнадежно махнул я рукой и устало опустился в кресло. Старец тут же заворчал, что грязным задом порчу дорогую мебель. Ничем его не проймешь…

Побарабанив пальцами по подлокотнику, я задумчиво сказал:

— Ерунда какая-то. Тут уж никакой «калретурн» не поможет…

Сноп пламени промелькнул мимо, врезавшись в Аза. Аз жалобно всхлипнул, отлетел назад и провалился в узкую щель в пространстве, раскрывшуюся у стены. С диким воем туда же затянуло и остальных демонов, сплющив их почти до двумерных фигур. Спустя полминуты в комнате остались только я, старец да статуя…

Статуя?

Я быстро вскочил с кресла, развернулся и наткнулся на разъяренного и озадаченного Крамблера, приготовившегося выпустить в меня следующий снаряд.

— Что здесь происходит? — вкрадчиво спросил он тоном, от которого мурашки побежали по коже.

— Демоны, сэр, — выступил старец.

— Я сам вижу, что демоны! Что этот проходимец делает у меня в доме? Вместе с демонами!

— Вас расколдовывает, сэр.

— Меня? — Крамблер недоумевающе уставился на старца, затем оборотился в мою сторону. — От чего меня расколдовывать?

— Я вас заморозил, сударь. Случайно, — сказал я. — И, чтобы не причинять вам вреда, предпринял попытки разморозить.

— Не причинять мне вреда? — судорожно хихикнул колдун. И обвел взглядом разгромленную демонами гостиную. Потом поднял глаза кверху — явно вспомнил безобразие, творящееся в лаборатории. — Не причинять мне вреда! Ах да… Припоминаю… Вроде как прыгали вокруг и что-то делали. Размораживали, значит? Ну-ну… А…

Крамблер вдруг резко сел в кресло.

— Приглашение было? — спросил он дрожащим голосом.

Мы со слугой переглянулись.

— Да, сэр…

— О великий Тбп, — застонал чародей. — За что мне такое испытание!

— Сэр…

— Какой черный час привел этого проходимца в мой дом!

— Сэр…

— Крамблер, черт подери, я сдал за тебя экзамен!

— Ты? — чародей безумно взглянул на меня. — О, моя карьера, моя репутация…

Несчастный схватился за голову и с тоской закачался в кресле.

— Дали Пятую Ступень Познания, — невинно продолжил я.

— Пятую Ступень, Пятую Ступень… О, бедный я… Пятую Ступень?!!

Наслаждаясь всеобщим вниманием, я отвесил вежливый поклон.

— Ага. Пятую Ступень. Прервали экзамен на середине.

— Почему? — не понял Крамблер.

— Им демон очень понравился.

— Демон?

— Да. Аз. Ну, ты его видел, вместе с семейством. Недавно.

В глазах колдуна начало проявляться понимание.

— Ты что, вызвал эту свору на экзамен?

— Да нет, только Аза, а что?

— Тогда все понятно…

— Ага, они жутко перепугались…

— Никогда, — наставил на меня палец чародей, — ни один экзаменуемый не вызывал духов на испытаниях. Просто потому, что сие невозможно. Аттестационная Палата защищена столь могучими заклинаниями, что даже магу Десятой Ступени не преодолеть их. Заклинания накладывали Мастера. Видно, только случайность позволила тебе обойти защиту…

— Может быть, — пожал я плечами. Вид у меня был самый разнесчастный. — Кажется, Аттестационной Палаты больше нету…

— Как так?

— Ну… Пожар, знаете ли…

— Пожар?

— Да так… Хотел оставить о себе память, подправить немного мозаику на стене… до сюрреализма. Но не рассчитал.

Крамблер молча посмотрел на меня, на слугу, огляделся, вздохнул и сказал:

— Я закончу свои дни в сумасшедшем доме. Считайте, что ваша память навеки оставила вас, так будет легше…

После чего устало прошел мимо, поднялся по лестнице и исчез где-то в недрах дома.

— Полагаю, вы закончили здесь дела, сэр? — вежливо осведомился старец.

— Да, пожалуй, — тоже устало согласился я и поплелся к двери. Она захлопнулась за мной, послышался устрашающий скрежет запоров, ставни на решетчатых окнах разом закрылись, дом быстро превратился в неприступную крепость. Сфинксообразные бестии с двух сторон крыльца ощетинились и зашипели, и продолжали скалиться до тех пор, пока я поспешно не отошел подальше от негостеприимных стен…

Глава 23. Пьянка в Квартале Ювелиров

Мы, в общем-то, еще не дошли до полнейшего маразма, но к тому стремимся. Так легче воспринимать действительность. Очки ТБП становятся все мутнее, плывут кругами и застилаются бессмысленным туманом.

Демиурги. «Теория беспокойного пинания»

Выбравшись на большую улицу, я остановился в задумчивости, куда направить стопы, дабы вернуться в «Корчму». Получить внятный ответ от прохожих не удалось, их смущал мой весьма непрезентабельный внешний вид. Раз пять приходилось сворачивать в переулки, завидя где-то вдалеке стражей порядка, спешащих навстречу… Общение с ними явно не доставило бы морального удовлетворения.

В конце концов, спустя несколько часов, когда уже наступили поздние сумерки, и я окончательно заблудился в габдуйском лабиринте, донесшиеся издалека вопли радости и крики восторга, а также смех и песни возродили уже угасшую было надежду. Я поспешил на шум, и через несколько минут начал узнавать местность; причем я явно уже неоднократно проходил здесь в ходе бесплодных поисков. О, сколь же близок был к искомому! Увы, коварное свойство лабиринта — сбивать с пути истинного на ложный, отвращая взор манящими искусами поворотами…

На улице рядом с «Корчмой» было людно, весело, горели костры, огни же фонарей погасили — дабы создать особую атмосферу. Тут смеялись, танцевали, пели на непонятном языке… Среди присутствующих я разглядел не только людей, эльфов и андроидов — последние были чем-то неуловимо похожи на Андро, — но и гномы, карлики и прочие мелкие любопытные твари присутствовали здесь, как и представители более крупных народов. Например, горный тролль, очень похожий на Камня, трактирщика из Брачика. Возможно, это он и был, а может, и нет — все представители других рас настолько похожи друг на друга для нашего глаза, что, не являясь их сородичем, почти невозможно уловить различия. Дварф со скверным характером также крутился в толпе, портил всем настроение; впрочем, подвергшиеся его экзекуции не расстраивались, а просто не обращали никакого внимания на Грана, чем он был весьма разочарован, а потому вид имел кислый, унылый и исключительно колючий.

Вместо одного из костров на земле расположился Серот. Он крутился на месте подобно танцору диско, весело взрыкивая на нападения местных ребятишек, и обдавал их несильным жаром из пасти. Время от времени же выпускал длинную струю огня, отчего дети с визгом и хохотом рассыпались в стороны.

У двери в «Корчму» меня остановил дюжий детина. Будучи озадачен моим видом и настойчивостью, с которой я пробивался внутрь, он попытался все же не пустить… Но, пресыщенный произошедшими событиями, я оставил его отдыхать рядом с дверью, у стены, а сам наконец пробрался в помещение.

В «Корчме» тоже было тесно, шумно и весело. В воздухе витал сложный аромат пива, вина, крепкого самогона и дыма от жаровен, которые, кстати, стояли в углу в количестве трех штук, украшенные почти готовыми, подрумянившимися поросятами.

Лиллианн уже подоспела ко мне и с некоторым недоумением оглядывала. Я хотел что-то сказать, оправдаться, но она только покачала головой и изящно указала на лестницу в конце зала. Я кивнул и потопал туда. Лиллианн же подозвала служанку и отдала какие-то распоряжения.

В противоположном конце зала концентрация народу была наибольшей, и по доносившимся оттуда знакомым звукам я заключил, что Лем, как всегда, собрал аудиторию и сейчас рассказывает очередную небылицу из жизни. Жуля, скорее всего, среди слушателей. Захотелось тоже послушать, но сперва следовало привести себя в порядок.

Поднявшись в комнату, я сбросил грязную, прожженную в некоторых местах, засаленную одежду. Раздался стук в дверь. Это служанка принесла горячую воду в ведрах, за что я ее сердечно поблагодарил… Ванна нашлась тут же, за перегородкой, и в течение пяти минут я предавался блаженству, намокая, а следующие десять — тщательно драил тело, смывая признаки не только сегодняшних бурных похождений, но и предыдущих нелегких дней.

Завершило штрих бритье щек и подбородка, после чего я вовсе почувствовал себя обновленным, едва ли не заново рожденным в свет. Да что говорить, всего две с половиною недели от роду — совсем младенец…

Приведя себя в порядок, я спустился вниз. Там уже произошло четкое разделение на группки — одна веселилась на улице, прыгая через костры, другая — там же, но в стороне, мерно попыхивая курительными трубками и ведя философские беседы; еще одна группка слушала Лемовы побасенки, а четвертая — самая многочисленная — околачивалась у столов с едой.

Разумеется, в первую очередь я присоединился к ней!

Еда… Как много в этом слове звучит, всего в трех буквах скрыта бездна смысла, эмоций, переживаний, чувств… В полной мере ощутить все его очарование можно, только как следует предварительно оголодав, что я и успешно сделал за прошедший день.

— Набрались впечатлений? — спросили справа. Я обернулся. Сверкая ярко-рыжей шевелюрой, Андро намазывал на толстенный кусок хлеба не менее толстый слой масла. — Добрый вечер.

— Да, добрый вечер. Впечатлений действительно много, и не все из них, я бы сказал, мне по душе. Однако из увиденного в конце концов должна сложиться четкая картина, не так ли?

— Не так, — Андро распахнул пасть и махом отправил в нее бутерброд; тот исчез со странным гулким звуком, словно водоворот схлопнулся. Я зачарованно проследил за исчезающим кончиком и поежился. Вот бы тоже научиться! — Увы, не так. Многие из нас полагают подобным образом, но вот на смертном одре… простите, смертном конвейере они понимают, что четкой картины просто не существует.

— Но это касается глобальных вещей, — возразил я. — Определенного мировоззрения, претендующего на всю полноту видения, действительно невозможно достичь. Однако относительно каких-то сиюминутных положений, действий, событий есть вероятность познать всю подноготную происходящего до мельчайших подробностей. Скажите мне, что это не будет четкой картиной.

— Не скажу, — покачал головой Андро. — По одной простой причине. Вы видите подноготную со своей точки зрения. Для вас картина и в самом деле будет четкой. Но другой узрит нечто совершенно иное, и для него это иное, возможно, явится не менее отчетливо. Таким образом, имеем два истинных мнения. Какое из них имеет право существовать, а какое — нет?

— Оба? — предположил я.

— Полагаю, так. Но в то же время, разве не будет отрицать одно из них другое?

— Необязательно.

— Да, необязательно. Но, увы, не всегда. И когда два истинных мнения вступают в противоречие, наступают времена разрушительных процессов. Приведу не самый правильный, зато очень актуальный пример. Горы Махна-Шуй имеют, скажем, мнение, что они якобы должны находиться на своем месте еще долгое время. С другой стороны, магма Земли не согласна. Обе точки зрения одинаково правомочны — горы правы, потому что они здесь стояли долго и способны делать так еще дольше; магма же справедливо считает, будто долгие застойные процессы приводят к деградации. И вот обе точки зрения вступают в противоборство, в результате чего имеем извержение вулкана и землетрясение, один из великолепнейших древних городов на грани гибели, населения целых городов сдвигаются с обжитых мест. Скажите мне, что это процессы не разрушительные.

— Не скажу. Согласен.

— Увы, кроме двух упомянутых точек зрения есть еще бесчисленное множество иных — принадлежащих жителям покинутых городов, загубленным духам, элементалям, растениям и животным. И все противоречат друг другу, хотя каждое имеет право на существование и каждое верно! В результате имеем некую катастрофу локального — заметьте, всего лишь локального! — масштаба.

— Что же может привести к глобальному? — спросил я, так как Андро явно вел разговор к этому.

— А вот вопрос, над которым уже многие века бьются философы. — Гомункулюс соорудил еще один колоссальный бутерброд, моментально исчезнувший в утробе. — И за все время споров так и не пришли к единому выводу. Здесь мы также видим пересечение различных взглядов. Бывало, что несхожая позиция приводила к войнам. Например, Кагурская война позапрошлого века, которой, кстати, посвящены «Скорбные записи» знаменитого Эа, родилась из спора двух философов, приверженцев разных верований, по поводу первородства божества.

— В чем же тут глобальность? — не уловил я.

— Весь фокус в том заключается, что проблема, в принципе, ничтожна. А вот результат оказался настолько ошеломляющим, что в течение тридцати лет весь мир приходил в себя. Все расы участвовали в военных действиях, ведшихся на территориях двенадцати государств. Здесь мы также видим относительность причин. Если бы реакция мира на спор гор и магмы оказалась эквивалентной несогласию двух философов, Вселенная уже развалилась бы на кусочки.

Андро разлил по бокалам вино.

— Впрочем, что мы о столь сложных материях разговариваем в эти веселые часы? Философические беседы пристало вести в тесной комнате, утопающей в смрадном дыму. Когда собираются несколько человек и начинают обсуждать вселенские проблемы, вот тогда-то и рождаются порою столь замечательные мысли, кои никогда не смогут появиться на свет в окружении уюта, роскоши и довольства. Посему давайте примем участие в развлечениях.

С этими словами мы выпили, после чего мой рыжий собеседник поклонился и отошел. Я же, держа в руке бокал с ароматным вином, побрел к кучке зрителей, которым еще не надоел голос Лема.

Жуля действительно оказалась среди них. Я осторожно протолкался к ней и присел рядом; толпа с недовольным шепотом пропустила. Жуля, увидев меня, улыбнулась и взяла за руку; я же понял, что успел по ней соскучиться. Это оказалось здорово — сидеть рядом с любимой, держась за руки, и слушать мерный глас поэта.

Вслушавшись в рассказ, я, однако, похолодел…

— Приходул в однажде веливый Антор в едино корулиавство глюкагенное, — баял Лем. — Вповседе огони взгарывают, человечесы радостливо крикают, по всемам виднать, пороздарник у самам што ни на есмь активстве. Завзвидели Антора веливого пороздарнствующие, призналстили, окружствили восторжественно, сподхватили да под псевдоподии бялые, и ко корулу местнствующему глюкагенному привзвели. Корул, знамо, тожно Антора призналстил.

«Здравен будьствуй, Анторище, — гласнул корул. — Множкая осеня тоби да восприветствует радостливо.»

«И тоби поздоровству, — молванул Антор. — Звини як не заходул враньше. Не можствовал.»

Я потряс головой и замычал. Ничего не мог понять, но ясно вспомнил Бодуна, который таким же тоном повествовал ту же самую историю. Почему-то стало очень тревожно, едва ли не страшно… Бокал выпал из руки и разбился, я не успел его подхватить.

— Чтой случалснось? — тревожно спросила Жуля, приметив мое странное состояние.

Взвыв от ужаса, я вскочил и бросился на улицу. Снова продираться сквозь толпу оказалось не в пример труднее, к тому же меня окружал странный вязкий туман, в котором гулко отдавались негодующие голоса окружающих.

Выбежав наружу, я прислонился к стене и постарался глубже дышать. Полегчало. Держась за стену и ковыляя, я зашел за угол; там меня скрутило как следует, только и успел увидеть, как земля несется навстречу.

Прорвавшись сквозь толпу, из «Корчмы» выскочила Жуля. Она бросилась ко мне, подставила плечо, помогая встать. К нам уже спешили Серот и Андро, приметившие мое незавидное состояние.

Издалека донесся утробный бас: «Уй-юй-юй, Анторище, — взвавил корул. — Убюри своя ногарик! Твоя отдавнул моя стопарик. Смилостивлуйся!»

Похоже, кроме меня, никто его не слышал. Я застонал и сжал уши ладонями. Жуля требовательно что-то спрашивала, но я не слышал, что.

Андро встревоженно убежал, Жуля повела меня к скамье, на которую я плюхнулся подобно мешку с неведомым содержимым. Стоило больших усилий не сползти на землю, но как-то удавалось удержаться.

Вместе с Лиллианн вернулся гомункулюс. Видимо, обсуждая мое состояние, они возбужденно спорили, потом хозяйка послала мальчишку в «Корчму», тот вернулся с графином, из которого мы с Андро пили вино. Лиллианн смочила палец в вине, лизнула, сморщилась… Ее лицо стало вдруг чрезмерно строгим, непроницаемым, но я почему-то понял, что она в ярости.

«Вота в таке и ушелствовал Антор веливый изо корулиавства глюкагенного, уносимши со собственногой усю казначейственную содержимость», — донеслось отрывисто… И вдруг все оборвалось. Словно включили свет — окружающее проявилось с обычной четкостью, гул исчез, тягучая боль внутри прекратилась… Я смог нормально усесться на скамью и наконец услышал всполошенные разговоры.

— Да и наши не могли! — убеждал Андро. — Зачем нам это нужно? Мы же невосприимчивы к органическим ядам.

— В своих людях я уверена, — задумчиво проговорила Лиллианн. — Значит, кто-то со стороны. Но кто?

— Ага, а вот и ты! Приветик, Хорсец! — заорал Серот, увидев, что я пришел в себя. Я поморщился под всеобщим вниманием.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Лиллианн, кладя ладонь мне на лоб. Жуля прижалась сбоку и обняла.

— Спасибо, вполне сносно… Но что это было?

— Кто-то отравил все вино в «Корчме», — сказал Лем. — И довольно сильным ядом. К счастью, никто не успел выпить, кроме вас с Андро. У Андро естественный иммунитет к отраве, а ты оказался невероятно устойчив. Другой бы уже откинул копыта.

Меня затрясло в нервном смехе:

— Вот что значит много пить! Глядишь, так и мир когда-нибудь спасу… Хе-хе-хе…

— Сейчас важно другое, — Лем наморщил лоб. — Кому потребовалось подвергнуть смертельной опасности несколько десятков гостей Гильдии? Ведь кроме гомункулюсов, яд подействовал бы одинаково на всех остальных — со смертельным исходом. Был бы знатный морг…

— Мои люди тут ни при чем, — решительно отрезала Лиллианн. — Категорически.

— Да и мои соплеменники тоже не станут такого делать, — заметил Андро.

— Кому это может быть выгодно? — начал допытываться Лем…

Но мне стало тошно от подобных высокомудрых бесед и, извинившись, я поднялся и проследовал в «Корчму», где нынче царили суматоха, бардак и неразбериха.

Я поймал первого попавшегося слугу.

— Принеси выпить, а…

— Сэр, но ведь вино все отравлено!

— Я разве сказал «вина»? Пиво есть тут? — Слуга закивал. — Пиво будешь? — спросил я у Жули. Она нехотя кивнула. — Пиво неси. И побольше, пьянствовать стану!

Слуга притащил большой кувшин и две кружки. Усевшись за ближайший свободный столик, мы с девушкой начали уговаривать емкость… Уровень жидкости в ней быстро понижался, а я ощущал себя все лучше и лучше. Хоть и не люблю пиво, терпеть не могу, — но характер-то бороть надо… И я уже добился больших успехов в этом деле.

Когда в голове зашумело, я дал себе установку не пьянеть больше определенного уровня. Жуля же на такое способна не была, и пиво подействовало на нее сильнее. Мне стало стыдно. Я подхватил ее под руку и потащил на улицу.

— Давай танцевать, — сказал я.

Жуля засмеялась и согласилась.

Это были мои первые танцы. Это был мой первый танец. Я прислушивался к странным ощущениям в себе и ничего не мог понять…

После быстрых, зажигательных плясок наступало время медленных, изящных движений, часть из которых необходимо проделывать в обнимку с партнером, чему ни я, ни Жуля не противились. В такие моменты во мне поднималось что-то светлое, мощное, требовало выхода наружу; тогда я крепко прижимал девушку к себе, ощущал ответный ход и чувствовал себя вполне счастливым… Оркестр играл просто прекрасно, мелодии лились под небом, зачаровывая; и в звуках музыки оставались только мы вдвоем, а весь остальной мир — исчезал.

Когда наваждение кончилось, вместе с мелодиею, — оркестр решил передохнуть, — Жуля стояла и глядела на меня сияющими глазами, лицо словно светилось… Я вдруг понял, что так сильно люблю эту славную девочку, что весь мир не сможет стать помехою…

Обнявшись, мы пошли в «Корчму». Суматоха уже улеглась, посетители успокоились, даже обсуждения виновников и способов их наказания закончились — гости и хозяева не хотели портить праздник. Добрая половина присутствующих внимала молчащему Лему, другая половина завершала беседы, собираясь последовать примеру первой. Лем, правда, не совсем молчал — он степенно прокашливался, настраивал инструмент и многозначительно вращал глазами.

Мы с Жулей тихонько пробрались к ближайшему столику, за которым оказались свободные места.

— Не занято? — спросил я.

— Какого хрена? Конечно, не занято! Кидайте свои задницы и готовьтесь слушать, как дурак!

Я обомлел. Грубиян повернул голову, и я встретился взглядом с Ровудом.

— Здорово, Хорс. Здорово, Жюли. Давайте, давайте, нечего лыжи давить, в ногах правды нет, как дурак.

Я машинально сел. Смутившись, рядышком присела Жуля. Она казалась обеспокоенной соседством со столь неординарной личностью, как Ровуд, но не принять приглашение стало бы оскорблением.

— Вот я и в Габдуе, — заметил Ровуд. — В этом мрачном, дерьмовом, как дурак, сером городишке.

— Да, я вижу…

— Что видишь, что городишко дерьмовый?

— Да нет, я вижу, что ты здесь.

— А, это-то я и сам вижу. А также вижу тебя. А чтой-то ты до сих пор не в Райа? На местных шлюх засмотрелся, как дурак?

— Нет, экзамены сдавал, — холодно ответил я. Впрочем, Ровуда это не смутило, слишком он оказался непробиваемый.

— Экзамены — это хорошо, как дурак. И как сдал?

— Получил Пятую Ступень Познания, а затем какой-то варвар вышиб из меня дух.

— Не дух вышиб, а дерьмо. Сейчас, с меньшим количеством дерьма внутри, будешь его меньше распространять, как дурак.

— То-то я вижу, из тебя его ни разу не выбивали, — съязвил я.

— Из меня-то? Из меня столько всякой дури в свое время вытрясли, что я не знаю даже, где дерьмо, где кишки. А где прочая хрень.

Жуля умоляюще смотрела на меня, в глазах читалась просьба прекратить сквернословие. И я хотел уже одернуть зарвавшегося поэта, когда вдруг в нашу перепалку ворвался глас начавшего говорить Лема.

— Нынче тревожные времена, — проговорил менестрель. — За последние месяцы случилось много такого, что не случалось ранее, но было предсказано давно. Это плохой признак. Мы собрались сегодня по приглашению Гильдии Гомункулюсов на праздник, и большое им за это спасибо. Однако, не боясь испортить торжество, я все же не стану сейчас вещать об очередных героических похождениях Антора Великого. Хотя многие из вас, чую, именно таких рассказов от меня ждут.

Несколько дней назад началось извержение Мурфи. Оно продолжается до сих пор, хотя уже не так сильно, как в самом начале. Появилась надежда, что Куимияа удастся спасти. Однако эльфийская столица засыпана пеплом, и на восстановление порушенных строений уйдет немало времени. Здесь тоже я вижу осуществление древнего пророчества Гилтониэль Хайабиирт: «Быть ему порушенным, и буде восстановлен он быть — избегнуть беды большой». Пророчества, однако, всегда грешат неопределенностями и неточностями. Как правило, мы влагаем в них смысл лишь тогда, когда событие, ими предсказанное — или предположительно предсказанное — произошло. Но никогда, никогда, никогда мы не можем быть до конца уверенными в том, что истолковали речение верно, что не может быть другого его осуществления, еще более верного сказанному, нежели предполагаемое.

Я расскажу вам небольшую историю. Короткую историю, если быть точным. А еще точнее — вовсе даже не историю, но легенду, миф. Сказку о несбывшемся. Пророчество, если хотите. Это древний текст, он восходит к временам, знавшим еще мир до Ионафат, Империи Эльфов. К тем дням, когда Харт был пока всего лишь известным героем, но еще и не помышлял об императорской короне.

Долгие годы, столетия, тысячелетия текст был забыт, похоронен в грудах свитков. Ныне он неизвестен никому, кроме меня. С этого вечера его содержание раскроется многим. И здесь я тоже вижу определенное исполнение пророчеств, ибо сказано, что «не слышанное услышится, и небывалое — сбудется».

Лем тронул струны, начал их перебирать. По зале поплыла грустная мелодия, красивая, но временами обрываемая резким диссонансом. Голос изменился, стал напевно-торжественным.

— Бродил Охважный Туй по Запредельным землям, бродил, взывая к духам и богам: «Да не оставьте меня в неведении!» Но молчали боги, свысока глядя на тщеты смертного.

Долгие годы дороги преодолел Охважный Туй, но достиг преднебесных чертогов, и снова взывал: «Да не оставьте меня в безмолвии!» Но и тогда молчали взываемые, все так же презрительно глядя на него.

И до врат небесных добрался Туй, и стучал в них, но стражи оттолкнули его. И снова звал Туй духов, снова звал богов: «Да отзовитесь же!» Молчание было ему ответом.

Тогда понял Туй, что не дождется внимания, и что нужно его самому добывать. Расправился Охважный Туй со стражами, и разбил врата, и вошел в сады, и прошел по тропе, цветами усыпанной, до самой беседки, в которой боги сидели и дела обсуждали.

И сказал он им: «Слышали ль вы меня?»

Поднялся в гневе первый бог и так ответил, грозно сверкая очами и потрясая жезлом: «Да, смертный, мы слышали тебя! Но кто ты такой, чтобы требовать от нас чего-то? От дел великих отвлекал ты нас, и за то вечное тебе проклятие. А теперь покинь сии места, не мешай нам долее.»

А все остальные боги согласно закивали.

Погрустнел Охважный Туй, приуныл. Но ненадолго. Вскинул он гордо голову и смело сказал, глядя прямо в пустые, белые глаза первого бога, и бог пошатнулся от речи, ибо то не сам Туй говорил, а мир гласил его устами: «Довольно же вы тут сидели праздно. Кто вы есть, что так себя считаете? Боги — и всего-то! Созданные либо создавшиеся раз, вы неизменны по сути своей. И считается, что потому знаете вы все ответы. Но теперь я вижу, что многое вам неподвластно, и подвластным быть не может. Презренно относившиеся к смертным, будете вы навечно прокляты неведением!»

Вскричал тут первый бог гневно, потрясая руками: «Сии речи отверженности достойны быть! Изыди, ибо проклят ты отныне и отвержен!»

Но не исчез Охважный Туй из сада небесного, чем поверг богов в изумление. А сказал он так: «Открылось мне, что время ваше ушло. И на смену идет иной бог, больше внимательный и кроткий. Уже происходит это, ибо власть ваша пошатнулась. Но лишь сами вы тому виной».

Сказано также: «Сотрясется мир до основания, ибо после придет Он и возгласит новые истины. От нового бога будут его речи, и каждое слово пропитанным глубокой мудростью, кою не все поймут».

И еще добавил Охважный Туй: «Но и того пора пройдет, и когда сие сбудется, не станет нужды в богах, потому что смертные сами уподобятся вам. И станут даже выше, ибо им-то известно свое несовершенство. И слушайте: в этом они и сейчас превыше вас».

Сказав такое, презрительно посмотрел Туй на изумленных богов, повернулся и покинул сад, покинул чертоги, ушел из Запредельных земель и вернулся в мир. Боги же остались в своем величии и ничтожестве обсуждать его слова.

Так-то…

Лем умолк, заглушил струны, посмотрел на зрителей и почему-то виновато улыбнулся. На мгновение его одутловатое лицо стало даже симпатичным.

Поэту не хлопали. Я, к примеру, и в самом деле ощутил некое странное чувство соприкосновения с древностью, с сокровенной тайной, приоткрывшейся на мгновение. Аплодисменты сейчас были бы просто неуважительны по отношению к ней… Ровуд, похоже, давно испарился, даже не попрощавшись, проявив в очередной раз неуважение к собрату-менестрелю. Впрочем, возможно, еще встретимся…

— Спасибо, спасибо, друзья, — с чувством сказал Лем. — Мне очень важно ваше внимание и понимание. Я надеюсь, что только что рассказанная мною история не станет запретной, как всем нам известная притча о… — Лем попытался произнести что-то, но слова никак не выходили. — Вот видите, — развел он руками, — чтобы не было вот такого…

Поэт широко раскрыл глаза и уставился куда-то за наши спины. На его лице вдруг появилось отчаяние.

— Деодери Лемон! — раздался вопль от двери. — Наконец-то! А я вас по всему миру ищу!

Расталкивая зрителей — впрочем, ему это было очень легко, растолкать — к Лему протискивался Антрох из Артании. Лем поискал взглядом пути к отступлению, но все они находились в пределах досягаемости верзилы.

Антрох навис над тщедушным менестрелем горой, хищно обхватил за плечи и бодро потряс. Я поежился, вспоминая первую встречу с этим пришельцем из варварских стран. Лем же вообще выглядел несчастным. Похоже, наступал момент, когда надо вмешаться.

Однако сделать этого я не успел.

— Что ж вы, уважаемый Лем, — прогремел Антрох, — так быстро и не вовремя нас покинули?

Я поперхнулся негодующими словами, которые уже собирался произнести в защиту поэта. Судя по сдавленным звукам вокруг, то же самое случилось с некоторыми другими зрителями.

— Свадьба друга моего из-за вас почти накрылась, — продолжал Антрох. — Вот он и ждет до сих пор, когда вы вернетесь… Они ждут.

— Они? — переспросил Лем потерянно.

— Да, они, все гости до сих пор не покинули праздную кибитку. Ибо неслыханно — остановить праздник, пока не свершилось событие, его собравшее! Было неслыханным и нарушение, вами совершенное, но по прошествии двух месяцев вас решили простить, если вы вернетесь и позволите наконец закончиться торжеству.

— Двух месяцев, о великий Тбп, — пробормотал поэт. — О, нравы… Нет, увы, я не смогу вернуться, иные дела влекут меня и требуют участия.

Улыбка Антроха не стала уже, но несколько изменилась, и меня почему-то передернуло от жуткого ощущения безнадежности.

— Что поделать, любезный Лемон, — произнес он мирным тоном. — Порою важные дела оказываются не столь неотложными, нежели по первому впечатлению.

Лем отчаянно посмотрел на нас и вдруг рванулся из рук Антроха прямо к двери. И тут же угодил в лапы спутника варвара, в которых затрепыхался подобно карасю, попавшемуся на крючок.

— Ну, довольно, — не выдержал я. — Что за комедия, позвольте спросить? К чему вы, досточтимый, — это с подчеркнутой ехидцей, — Антрох, пытаетесь принудить нашего уважаемого Лема?

— Разве? — удивился Антрох. — Разве я пытаюсь его принудить? Он же сам рвется, глядите, как устремился на помощь моему другу, мой спутник еле успел удержать от столь решительных действий. Перво-наперво следует подкрепиться и передохнуть, дорога предстоит долгая. В конце концов, праздновали десять лет, попразднуют и еще немного.

— Десять лет?!

— Да, вот так долго и пируют, — сокрушенно сказал варвар.

— И вправду непорядок, — я устремил взор, полный упрека, на Лема.

Поэт уже перестал вырываться и угрюмо стоял, исподлобья глядя на нас.

— А что я мог поделать, — сказал он. — Ведь не цель же моей жизни — заставить беспрестанно пьянствовать поселок. Нет, тут другие причины. Ибо так же не ставил я себе целью осесть в оных дремучих краях на веки вечные местной достопримечательностью. И в данный момент, извини, Антрох, нет возможности отправиться к твоему другу.

— У вас отсутствует выбор, — возразил варвар.

— Да, ты прав, — сказал он. — Отсутствует. Именно поэтому. Если бы я мог выбирать, то поехал бы с тобой, ибо десяти лет наказания за произвол вполне достаточно. Но выбора нет.

— Я что-то не понял…

Лем выпрямился и строго глянул на Антроха. Тот даже съежился под этим взглядом.

— Близятся перемены, друг мой, — сказал поэт. — Большие перемены. И я должен их увидеть.

— К демонам перемены! — рявкнул Антрох. — Едешь со мной, и этим все сказано!

— Эх, Антор, Антор… Много ли тебе известно? Когда ты прибыл? Вчера? Сегодня? Знаешь ли, что Блудливый Старик закурил трубку? Блистательный Град покрылся пеплом? Древний Шутник явил миру лик? Что говорят древние книги артанских мудрецов, которые ваши шаманы хранят как напоминание о великом прошлом?

Антрох побледнел, однако я не совсем понял, отчего — от упоминания ли иного его имени или же неизвестных мне имен и событий.

— Неужели все это произошло? — прошептал он. — Ведь это почти треть предзнаменований.

— Да, друг мой, — Лем был необычно грустен. — Именно потому я не могу ехать с тобой. Да и не нужно. Ведь вскоре все традиции и ритуалы будут взломаны, изменены. Что, возможно, произойдет даже раньше, чем мы смогли бы прибыть на столь затянувшуюся свадьбу твоего друга.

— Запреты падут…

— Да. «Запреты падут, а Солнце изыщет нового друга», как говорится в священной книге твоего племени. Время близко.

— Тогда, — Антрох гордо выпрямился, отчего вновь стал выше всех едва ли не на голову, — тогда мне должно быть со своим народом, ибо сказано там же, что «Бездна хлынет в мир, и немногие на пути ее встать смогут».

— Твоя правда, — согласился Лем. — Артания окажется первой на пути Бездны, что спасет многие достижения цивилизации.

— И, возможно, — Антрох взглянул на Лема с некоторой снисходительностью, — вас, Лемон, и в самом деле можно оставить пока в покое.

Выражение лица Лема не изменилось, но я почти ощутил его ликование.

— Но если, — продолжал варвар, — если выяснится, что все роковые события были подстроены вами, дабы продолжить бесчеловечное издевательство над свадьбой моего друга, тогда я вас вновь найду, и судьба ваша будет весьма и весьма печальной.

— Что касается вас, — Антрох обратил взор на меня, — то я не держу зла за то, что вы сказали мне, будто не знаете Лемона. И ежели путь ваш все так же лежит в Райа, прошу пожаловать завтрашним вечером на корабль, места останутся за вами.

Варвар столь церемонно поклонился, что я даже устыдился того, что по привычке называю его варваром, повернулся и решительно вышел прочь, не удостоив более взглядом никого, кроме Жули, на которую посмотрел почти восхищенно.

Напряжение, охватившее всех, начало постепенно отпускать. Я ощутил, как словно какой-то камень свалился с души. Однако его место тут же занял иной, поскольку вспомнился недавний сон, и в сопоставлении его со словесной баталией Лема и Антроха я узрел нечто зловещее.

— Лем.

— Да, друг мой?

— Объясни мне кое-что…

— С удовольствием, — Лем вовсю сиял тем самым удовольствием, которым собирался приправить ответ на вопрос.

— Что значат эти странные речи насчет Бездны, падения запретов, блудливых шутников, древних старцев и прочих пакостей, вместе с разговорами о десятилетних праздниках? И почему вскоре должна наступить Бездна? Это что, наводнение предвидится, что ли?

— Ох-хо-хо… Ты все понял не так, — Лем покачал головой и предложил мне и Жуле пройти к столику. — Сегодня больше песен не будет, — заявил он остальным. — И не пугайтесь так, я наплел ему небылиц, чтобы отвязался.

Публика, недовольно переговариваясь, разошлась по другим развлечениям. На улице Серот демонстрировал фейерверки, соревнуясь с каким-то гомункулюсом, прибегавшим к помощи высоченного костра. Дурным голосом орал Ровуд, просвещая слушателей новыми похабствами. Небольшой оркестр играл попеременно веселые и грустные мелодии, там до сих пор были танцы. Похоже, короткая стычка менестрелей прошла почти незамеченной прочими гостями, и если бы не некая странная тревога, я бы, пожалуй, тоже решил, что она не стоит и выеденного гроша… или яйца?

Лем прихватил с собой кувшин с пивом и аккуратно разлил в три кружки. На мой настороженный взгляд он успокаивающе ответил:

— Все нормально, яда нет. Отравлено было только вино, и скоро, надеюсь, выяснят, кому это понадобилось.

— А кто проверял?

— Что?

— Что пиво не отравлено.

— Да вон, — поэт мотнул головой, — соседской собаке споили целую миску, даже не поперхнулась.

Я поискал глазами псину…

— Нет ее здесь, дрыхнет под крыльцом. Давай лучше вздымем бокалы.

— За что?

— А просто так. Повод выпить ищут только алкоголики, а нормальные люди могут и без причины.

— Логично, — согласился я. — Ну что ж, давайте тогда за нормальных людей.

Лем закатил глаза, но поддержал. Выпили. Жуля только слегка пригубила и недовольно посмотрела на нас, утирающих рты аки сытые медведи…

— Опять пьянка начинается… Ну вот, когда мужчины ни соберутся, обязательно должно закончиться непотребствами.

— Вы, Жюли, — благодушно заметил Лем, — возможно, еще не в курсе, что два конкретных мужа, имеющих честь в данный момент находиться рядом с вами, обладают редкой способностью почти не пьянеть при любых количествах поглощенного алкоголя. И это действительно так, могу вас в этом уверить и убедить.

— Нет уж, лучше не надо. Ни уверять, ни, тем более, убеждать.

— И тем не менее. Несмотря на то, что мы сейчас уговорим по несколько кружек этого превосходного пива, а после еще и присоединимся к компании, собирающейся злостно употреблять самогон, после всех перечисленных возлияний все же окажемся почти трезвыми. Или даже совсем.

— Мужчины… — угрюмо пробормотала Жуля и отхлебнула пиво.

А меня разобрал следующего рода интерес. Если уж, как Лем говорит, я вполне могу приказать своему организму не пьянеть, и это действительно так — испытано, — то почему бы не испробовать несколько иной вариант: приказать опьянеть чужому организму. Причем не просто чужому, а тоже защищенному такой своего рода стеной. То есть — организму Лема.

Что я и сделал. Пока Лем разглагольствовал перед Жулей, я мутно уставился на его кадык и послал мысленный сигнал — то есть это мне так показалось, что послал… На самом деле просто молча сообщил этому кадыку, что его хозяин должен сегодня так опьянеть, как никогда не пьянел — даже до посещения благодатного края.

И кадык молча со мной согласился…

Сперва я даже решил, что окончательно свихнулся, никогда еще со мной не разговаривали неодушевленные предметы. Потом пришло убеждение, что просто не подействовала защита от алкоголя, и это глюки… Однако к концу лемового пространного рассуждения на предмет дальнейших действий относительно празднества я понял, что моя затея в самом деле удалась.

Лем азартно доказывал Жуле, что он просто физически не может напиться в стельку, потому что побывал в далекой загадочной стране, называемой Похмельем, и там принял участие в религиозно-магическом ритуале, навсегда изменившем его организм в лучшую сторону… Глаза блестели, поэт говорил все громче, а по мере поглощения кружек пива и речь становилась невнятней. Я с великим интересом наблюдал за ним. Жуля тоже примолкла и озадаченно уставилась на Лема.

Когда же он вдруг резко оборвал свою речь и мутным взглядом обвел пространство, девушка несчастно посмотрела на меня.

— Лем пьян, — сказала Жуля. — Я никогда не видела его пьяным.

Я решил пропустить мимо ушей эту маленькую оговорку. Пусть и дальше пытаются держать меня в неведении относительно своего старого знакомства. Надо будет — просветят.

— Разумеется. Когда столько выпьешь, трудно не захмелеть.

— Я… Я не пьжан! — выговорил Лем, что-то усиленно обдумывая. — Ето… Это… Эт, как его… П-п-просто я немного уштал…

Внезапно в его глазах отобразилось удивление. Я понял, чему — это до Лема дошло, что он никак не может заставить себя протрезветь. И то дело.

— Иногда, — заметил я, — даже самый яростный трезвенник способен посрамить заядлого алкоголика.

— Ты думаешь? — с сомнением пробормотала Жуля.

— Да, Жюли. Это называется исключением из правила, которое только подтверждает правило.

— Какой ты умный!

— Нет, дело не в этом. — Ну, уж в скромности мне не откажешь. — То, что я сказал насчет исключения, является досужим вымыслом древних философов, подхваченным всяким быдлом в оправдание своих неудач.

— Но как же…

— А Лем просто напился. Нет, вправду, может же поэт хоть иногда напиться до зеленых чертиков? Не все же время трезвым ходить!

— Но ведь он очень стойкий…

— Значит, не судьба, — развел я руками. — Не его день.

Лем мутно глазел на нас, переводя взор с одного на другого, потом вдруг резко сел на лавку, уронил голову на руки и захрапел.

— Ага, а че енто вы тута делаете, ась? — загрохотало у меня над ухом. Пахнуло гарью, перегаром и озоном.

— Лема спаиваем, — ответил я. — Здравствуй, Серот.

— Ну и как, получается?

— Видишь ведь, — кивнул я на храпящего поэта.

— Ага… — Серот осекся.

Через несколько секунд молчания я забеспокоился, обернулся и увидел, что дракоша обалдело пялится на друга.

— Лем, — тихонько позвал он наконец. — Лееем.

— Дрыхнет же, не видишь, что ли? — грубовато сказал я. — Напился и спит.

Серот вытаращил на меня глаза.

— Как такое могло случиться?

— Не знаю… Но случилось вот.

— Ага…

Он потоптался на месте.

— Ага…

Подошел, слегка боднул Лема. Тот замычал, но не пошевелился. Серот озадаченно плюнул пламенем в сторону. Взвизгнула какая-то девица, Серот рассыпался в извинениях.

— Ага, — снова повторил он, повернувшись к нам. — Уникальный случай, знаете ли. За все пятьдесят лет я ни разу не видел Лема пьяным. Ни разу…

— Просто устал? — фальшиво предположил я.

— Может быть, — согласился дракоша. — А может, и нет. Может, что-то другое подействовало.

— Что бы это могло быть? — остро заинтересовался я, чувствуя, что захожу уже слишком далеко.

— Не знаю, — потрепетал кожистыми крылышками Серот. Похоже, этот жест у него был сродни нашему пожатию плечами. — На Лема мало что вообще способно подействовать.

Серот остро взглянул на меня, тут же его взгляд потускнел, помутнел, стал обычным полутрезвым… Но у меня мурашки по коже пробежали, — дракон далеко не так прост, как кажется. И есть вероятность, что он догадывается о причине опьянения Лема.

— Ага! — воскликнул Серот, узрев служанку, появившуюся из кухни с большим кувшином. — Прошу сюда, сударыня, отдайте мне сей драгоценный предмет, не то уроните его, не удержав хрупкими ручками!

Он почти силой вырвал из мозолистых крупных ладоней девицы сосуд, поддел клыками пробку, сорвал ее, выплюнул в угол через всю корчму, после чего раскрыл пасть и опрокинул в нее посуду. Была видна мощная струя напитка, льющаяся из кувшина прямо в глотку Сероту. Не переводя духа, он опустошил сосуд и сунул его в руки растерянно улыбающейся служанке.

— На, девушка, возьми. Принеси ишшо, мене мало будет.

Девица хихикнула и исчезла.

Серот плюхнулся на пол, поелозил немного, устраиваясь поудобнее, вытянул шею и положил подбородок на край стола. Зеленый нос дракоши оказался прямо посередине столешницы; вырывающиеся порой струйки дыма шевелили волосы Лема. Хвост вытянулся почти до центра корчмы, пьяные периодически на него наступали, но дракоше, похоже, было плевать… Серот выдал очередной трюк — одновременно посмотрел на нас с Жулей, раскосив глаза.

— Ой, — сказала Жюли.

— Чего у вас тут, как дурак, творится? — раздался рядом грубый голос.

Серот застонал, прикрыв глаза лапой.

— Приветствую, любезный Ровуд, — отозвался я, деликатно напоминая о вежливости.

— Да плявать я хотел на манеры, — Ровуд рывком вытащил из-под ближайшего соседа табурет, в результате чего сосед с грохотом упал на пол, да так и остался лежать, похрапывая и пуская пузыри. Не спрашивая нашего согласия, Ровуд придвинул табурет к столу и сел, схватил кувшин пива, принесенный служанкой, жадно приложился к нему. — Никакого проку от них, как дурак. Лучше скажите мне, с чего это Лемище дрыхнет, как последний алкаш.

— Напился, — неохотно отозвался Серот. — С горя.

— С горя? — изумился Ровуд и глотнул еще раз. Я с грустью следил, как исчезает драгоценная влага. Дракоша тоже был в тоске… — Экое пойло… Да, с такого и утопиться можно, как дурак. Но если ему это дерьмо не понравилось, какого хрена он тогда его жрал?

— Да не с этого, с другого горя, — объяснил я. — Женитьба у него сорвалась, вот он и расстроился.

— Женитьба, как дурак?! — взревел Ровуд. — Какая еще женитьба? А ну, рассказывай, почему я не знаю?

Я рассказал.

— Гыр, — глубокомысленно сказал поэт, в очередной раз вгрызаясь в нутро кувшина. — Ха-ха. Как дурак.

Мы с Жулей переглянулись. Неужели получилось? Ровуд не нашелся что сказать?

Но не тут-то было.

— Я всегда знал, что с ним что-то нечисто, — заявил поэт-похабник. — Не может человек, как дурак, годами пропадать в Артании, а потом десять лет туда ни ногой. Бессмысленно. Тем более такой бабник, как Лем. Ему ж трахнуться — что в сортир сходить.

Жуля покраснела и умоляюще посмотрела не меня: уйми, мол, сквернослова.

А Ровуд беспощадно продолжал:

— Долбаные североартанские традиции, мать их, тут же заставили бы придурка укоротить копыта. И не только копыта. И он, как дурак, то есть, совсем как не дурак, решил всех обломать. Потому и не лазил в те края, хотя за Артанией есть еще Куявия и Славия, а там очень любят заезжих менестрелей. И вот чтобы Лемище из-за какой-то прогнившей традиции перестал таскаться по тем землям… Да, нужна важная херня причинистая, как дурак…

Я уже хотел вправду попросить Ровуда попридержать язык, но не успел. Еще один знакомый голос опередил; ну почему все новости приходят ко мне из-за спины? Может, стоило сесть лицом к двери?

— Изволь быть поразборчивее в словах, любезный Ровуд, — тихо посоветовал Алкс. — Не хотелось бы заставлять тебя замолчать силою.

— А-а-а, наш пятиканареечный друг! — воскликнул Ровуд, вскакивая. — А где твой выносливый ослик? Офицьянт! Вина моему тридцатисовиному братцу! Тьфу, черт, вино же здесь все отравили… Тады пива! Или самогону, если есть такой, как дурак.

— Во-первых, у меня не ослик, а конь… — начал заводиться Алкс.

— Уймись, Ровуд, ты пьян, — сказал я.

— Нет, дружище, я не пьян, — возразил он чересчур громко, чтобы в это поверить. — Я не способен напиться, как дурак.

Алкс возвел очи горе, явно вспоминая характерный случай. Я же просто кивнул на Лема:

— Вот он тоже так считал.

Серот отнял лапу от глаз и тихонько пробормотал:

— Ну за что? За что-о-о…

— Не трусь, драконистый, — похлопал его по гребню Ровуд. — Скоро Бигстас прилетит, вместе будете небеса драить.

— Я не умею летать, — еле слышно отозвался Серот.

— Ха-ха-ха, — сказал Ровуд. — Как же, видел я, как ты не умеешь… Алкс, не стой как дурак, хватай табурет и хлопайся рядом. Будем пить за встречу, за дам и за не дам…

— Чтоб демоны разобрали этого пошляка, — проворчал Алкс, следуя доброму совету.

— Демоны меня боятся, — среагировал тот. — Встречал как-то парочку. Щас обходят за полсотню шагов, как дурак.

Лем внезапно поднял голову, обвел всех мутным взглядом и внятно произнес:

— Ыгза!

После чего уткнулся лбом в столешницу.

— Чего? — не понял Ровуд.

— М-да, — произнес Алкс. — Надо же… Так напиться…

Лем вновь поднял голову и, ни на кого не глядя, продекламировал:

— Hеизлечим я. Пpогpессиpую упоpно, но излечимости пpедел давно пpеодолел! Хоть есть пpостpанство для pазвитья, — Лем потряс назидательно пальцем и хитро ухмыльнулся неведомо кому, — но в ужасе себе тот мpачный день пpедвижу иногда, в котоpый вдpуг пойму — я к совеpшенству в маpазме и бpеде пpиблизился настолько, что стоит лишь шагнуть — и вот! она! тончайшая чеpта, пpеодолев какую, я стану психом завеpшенным. И да пpебудет с вами Тбп…

Заснул опять.

— М-да, — невпопад повторил Алкс. — Напиться…

— Вечной пьянки не бывает, — поучительно наставил на него палец Ровуд. — А Лем у нас думал, что бывает. И вот щас, как дурак, бодуну поклоны бьет. Он, оказывается, еще и скрытый тбпист…

— А вот у меня — ни в одном глазу, — похвастался я, делая глоток пива.

— Ага, еще бы, — отозвался Серот. — Кады не пьешь, глазки не кучкуются.

— Уметь надо…

— Фигня все енто! Давай лучче тяпнем.

— Да что тяпать-то! Ты все вылакал…

— Офицьянт! Пить, твою мать! — заорал Ровуд. Я поморщился. Может, лучше было бы промолчать?

Через некоторое время я обратил внимание, что уже довольно долго Серот не отнимает лапу от морды. Приблизив ухо, я уловил мерный сип могучих прокуренных легких. Дракон, судя по всему, спал. Давно и Лем не подавал признаков жизни, как заснул мордой к столу, так и находился в этом положении… Ровуд с Алксом что-то серьезно обсуждали, и даже Ровуд меньше грубил, чем обычно. Жуля привалилась к моему плечу и сладко посапывала.

— Эльфы — проклятый народ, — втолковывал Ровуд. — Сам посуди, уже четыреста лет у них не было нормального короля, столица находится в какой-то дыре, куда нормальные люди не суются. Теория незабвенного Эа о преходимости рас вполне оправдывается, как дурак. Через еще какую-то сотню лет они начнут писать кипятком, вспоминая дни славы, и брызгать слюной, доказывая, что не верблюды… А телега-то уже уехала! Как были когда-то в расцвете гномы, а сейчас поди сыщи хоть одного приличного. За несколько лет я видел только одного — и тот валялся под стеной кабака… Вон, кстати, и щас валяется, за дверью, можешь посмотреть.

— Ну хорошо, но кто их проклял, а? Чтобы навести порчу, много ума не надо. Но на целый народ, да еще сведущий в магии? — Алкс покачал головой. — Весьма маловероятно. Полагаю, они просто переживают некий период застоя, спада культуры.

— Четыреста лет, э?

— Ну и что? Живут-то они куда дольше.

— Это теоретически. Ну и было так раньше. А щас — поди найди эльфа в возрасте между восьмистами и тремястами зим. Только старше или моложе. Да и старших с каждым годом убавляется, скоро одни сопляки и останутся. Наподобие того умника, Фингонфиля Уриеля. Разругался, как дурак, с королем и ушел из Кму по миру бродить. А хрен ли разругался? Видите ли, обидным показалось, что слово человека выше его перед сюзереном…

— Лем был тем человеком, — вмешался я. — Эльф хотел задержать нас зачем-то, но Лем его убедил так не делать.

— Тем более! Гниль выпирает из эльфов, как из обжоры — дерьмо…

— Ровуд! — поморщился Алкс.

— Не ндравится — не слухай. Этот Уриель такой же, как все эльфы — самовлюбленный, надменный, причем совершенно необоснованно…

— Но Лем, помнится, сказал…

— В задницу Лема! Не все, что говорит этот напыщенный кретин — истина. Вон, дрыхнет без оглядки. Не забывай, он профессиональный лжец, как дурак.

— Ты тоже, — заметил я.

— И я тоже, как дурак, — легко согласился Ровуд. — Ну, хорошо. Так что там поведал Лем?

— Он сказал, что в глубине души Фингонфиль — хороший человек, — ответил я. Немного подумал и добавил: — Или, лучше, эльф…

— Тьфу! — сплюнул Ровуд. — Чушь все это, про глубины души. Брехня. Нет хороших людей и нет плохих. Все мы такие, какие есть в данный момент. Ты — алкоголик. Я — сквернослов. Лем — ханжа. Жюли — гулящая девка. Алкс — мудрец из уборной. Серот — болван, каких поискать… Это сейчас, не надо на меня так свирепо пялиться, вы, оба… Завтра все изменится, ты, Хорс, будешь странником, ты, Алкс, исследователем, Лем — поэтом, Жюли — смазливой благопристойной девчонкой, Серот — мрачным драконом, как дурак. Послезавтра снова все станут иными. Все мы живем только сейчас. Уже спустя минуту на смену приходит кто-то другой.

— Характер остается постоянным…

— Херня! Не характер это, а склонности. Склонность делать одно или другое. Характер — такая же выдумка ученых идиотов, как и тройственность человека, как и глубины души. Может быть глубина стакана, глубина задницы, в конце концов, но души… Ты видел ее вообще, эту душу-то? Вот и характер — тоже чья-то больная фантазия.

— Это абстракция, — попытался я переубедить Ровуда и защитить философов. — Попытка описать на словах то, что сложно измерить физически.

— Да-да, конечно. Да-да… И отсюда все беды. То, что не удается измерить физически… Каждый начинает давать свое описание абстракции. В результате рождается новое псевдонаучное течение какой-нибудь хреновой философии, наподобие тбпизма. Или еще этого, как его там… роялизма. Ты думаешь, байки про херанутую роялем шлюху — правда? Ни черта подобного, как дурак. Было там тоже… что-то про глубины души, чувства сердца, порывы совести… выродилось в дикие пляски, дурные обряды и безумные оргии. Как-то я участвовал в одной, — Ровуд недовольно поморщился. — С тех пор я, как дурак, категорический сторонник моногамии.

— И как же то, что ты пишешь, вяжется с этим убеждением? — подколол я. Но поэта не так легко смутить.

— А что я пишу? Я же говорю — человек живет сегодняшним моментом. Сейчас я — сторонник моногамии, как дурак. Когда буду писать — стану самым развратным из ныне живущих. Положение обяжет, как и наоборот.

— В смысле?

— Я создам положение, которое меня обяжет, — любезно пояснил Ровуд.

Жуля потерлась во сне щекой о мое плечо, устраиваясь поудобнее. Я почувствовал, что сейчас зевну. Зевнул… Да. Похоже, долгий день с драками, встречами, экзаменами, покушениями, отравлениями и беседами, которые отнимают сил не меньше прочих приключений, вконец меня утомил.

— Ну что ж, господа, пожалуй, доброй ночи, — сказал я. — Время позднее…

— Ха! Разве это позднее! — воскликнул Ровуд. Жуля шевельнулась и что-то недовольно пробормотала. — Молчу, молчу, — извинился он. — Доброй ночи, как дурак.

Алкс тоже высказался, и я, подняв Жулю на руки, направился в комнаты. Девушка обхватила меня руками и ткнулась лицом в шею, что оказалось весьма приятным…

Уложив Жулю на кровать и прикрыв одеялом, я осторожно пристроился рядом и попытался заснуть. Спать не хотелось совершенно. Тогда я стал любоваться девушкой. Во сне она еще прекрасней, ведь спадают оковы, сдерживающие эмоции днем, и все чувства проявляются в истинной форме… Луна — узилище лжи, сон — зеркало правды… Ночью желания, кажущиеся немыслимыми днем, принимают очертания возможных и — порой — сбываются.

Даже не заметил, как заснул и сам.

Глава 24. Теории

Мое восприятие мира под воздействием этих психотропных веществ было таким запутанным и внушительным, что я был вынужден предположить, что такие состояния являлись единственной дорогой к передаче и обучению тому, чему дон Хуан пытался научить меня.

Карлос Кастанеда. «Путешествие в Икстлан»

Утро выдалось на редкость ясным, не только в отношении погоды, но и в голове. Слишком часто приходилось просыпаться либо с гудящей от попойки репой, либо на жесткой земле, прикрытой лишь тонким походным одеяльцем… Так что я от души возблагодарил неведомого Тбп, который якобы является местным божеством, за предоставленные минуты блаженства. А если еще принять во внимание девушку, доверчиво прижавшуюся к моему боку… Я обнял Жулю. Оказалось, что она уже не спит и просто смотрит на меня — как я прошедшей ночью. Роли поменялись…

Несколько минут блаженно целовались, не торопясь, с чувством… Потом я вздохнул и с сожалением отстранился.

— Пора вставать.

Внизу, в трапезной, было малолюдно. Куда-то задевались все гомункулюсы, хотя перед моим уходом они вовсю голосили песни на непонятном языке и никуда уходить не собирались еще в течение недели… Тем не менее, сейчас только Лем и Серот усердно наворачивали плов, заливая пивом, да в углу храпел гном. К Лему, видимо, все-таки возвернулась его способность, и он вовсю ею наслаждался. Жуля извинилась и отлучилась, а я присоединился к друзьям.

— Серот тут рассказывает байки о том, что я, якобы, напился как цуцик и весь вечер проспал пьяным. Кста, привет, Хорс.

— Доброе утро, господа. Между прочим, Серот нисколько не преувеличивает. Все именно так и было. Ты выпил пару кружек и отключился.

— Неужто? — с сомнением проговорил Лем, повертев в руке ложку с пловом. Я присоединился к поеданию и понял, что пиво здесь стоит не зря — специи были настолько острыми, что в скором времени язык и нсбо уже горели как в огне.

— Специальный куявийский рецепт, привезен мною когда-то давно из южных земель. Там климат жаркий, и если пищу не готовить сильно приправленной, она скоро портится. Впрочем, в остроте есть своя прелесть, куявийцы нашли, как сделать из просто полезного и необходимого — приятное.

— Интересно, — сказал я, — каким образом вообще умудряются найти такие сочетания разных вещей, которые обладают вот этими тремя свойствами?

— Ага, методом тыка, — пробулькал Серот.

— Не совсем, — возразил Лем. — Хотя доля правды тут есть. Но она в основном касается прочих рас, как то: эльфы, гномы, драконы, дварфы…

— Ну ладно, хватит, — Серот страдальчески прикрыл глаза. — Он может так до бесконечности. Поэтишка…

Лем не обратил особого внимания на ворчание дракона, но перечисление оставил.

— Практически у всех рас есть перед людьми преимущество — а именно, неизмеримо больший срок жизни. И что же мы видим? Девять десятых всех потрясающих блюд, называемых даже у известных гурманов — Огненных Гномов — божественными, были изобретены человеческими отпрысками… Чем объяснить такое? Чем?

Лем пытливо уставился на меня, даже жевать перестал. Я подождал немного продолжения, потом не выдержал:

— И чем же?

— Да все просто, Хорс! Лишь люди имеют некоторую сложную структуру души, которой не обладают прочие. Именно она дает возможность предвидеть будущее, влиять на богов и Время, изобретать невиданные кушания с легкостью необычайной. Необычайной, разумеется, для прочих.

Серот обреченно застонал.

— Человек, в отличие от других рас, — продолжил Лем, не обращая внимания на дракона, — тройствен.

— Тройствен?

— Да, — поэт пожал плечами, — остальные, как правило, двойственны, а человек — тройствен.

— Hет, я спрашиваю, что это значит.

— Hу… Как бы объяснить… Hа аналогиях частично, пожалуй. Личность человека состоит из трех частей. Первая — аналог темного у прочих рас, материальная составляющая, тело. Это не зло, как могло бы следовать из обозначения «темный», просто нечто, тянущее человека к земному, к миру господства Hочи. Вторая часть сродни свету прочих рас, душа, нематериальная составляющая. Опять же, собственно к светлым силам здесь намека нету, в данном случае «свет» — всего лишь характеристика бесплотной субстанции.

— Темное и светлое есть у всех рас, так? — спросил я.

— Да. А вот третья присутствует только у человека. Некая тонкая прослойка между светом и тьмой, своеобразные сумерки. В простонародье ее называют «крышей». Весьма капризная часть человеческого «я», надо сказать. В астральном плане все три составляющие можно представить как две глыбы, имеющие между собою тонкую щель постоянной толщины, в коей находится крыша. Если крыша толстая, она прочно сидит между светом и тьмой, и личность устойчива. Чем крыша тоньше, тем больше вероятность того, что она может выскользнуть из щели…

— Щель… Фу, как пошло! — фыркнул я.

— И тем не менее. Если крыша выскользает, она может передвигаться и удаляться от двух остальных частей. При этом происходят определенные изменения в психике человека. Про него в таком случае говорят, что «крыша поехала».

— Ах вот оно что! — хлопнул я себя по лбу. — Вот оно что! Черт возьми!

— И в этом, — резюмировал Лем, — причина того, что люди по природе своей куда более способны к свершениям в масштабах Вселенной, нежели тролли, гномы или даже эльфы. Ведь уже изобретение шербета способно привести к падению мира, не так ли?.. В этом благословение и одновременно проклятие людей. По сути, сия тройственность ставит человека выше всех рас, и только врожденные пороки, которые также во многом обусловлены наличием оной, удерживают на месте…

— Гы, — сказал я, ничего более не придумав. Убийственная логика поэта привела меня в состояние сомнамбулы — и попыткам понять, что же такое в очередной раз рассказал Лем.

— Гы, — ответил он, немного поразмышляв над моим возгласом.

— Гы-гы.

— Гы-гы-гы-гы.

— Гы-гы.

— Какая у нас содержательная беседа.

— Это разве беседа?

— Конечно. Глубокий философский разговор на такие глобальные темы, что обычные слова просто не могут передать исключительный смысл доводов и тезисов. Ты со мной согласен?

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Никогда нельзя соглашаться полностью. Всегда должна оставаться хотя бы малейшая надежда на несогласие. В этом вся соль политиканства и тонкостей управления государством.

Лем засмеялся.

— Сдаюсь. Один-ноль. Ты переплюнул своей чушью мою чушь. Гордись. Такое редко случается. Ты настоящий тбпист.

— Что-то мы все время чушь несем, — заметил я. — Вроде бы взрослые люди… Нет, чтобы о глобальных проблемах современности поговорить.

— Разве не проблема? — обиделся Лем. — Тройственность человека, между прочим, уже долгие века ставит в тупик всех философов.

— Тогда это общемировая проблема. Одна из тех, которые не имеют решения. Глобальные же проблемы ставятся для того, чтобы их решить.

— Назревает тут одна такая…

Лем замолчал и вновь вернулся к поеданию плова.

— Ага… Назревает… — пробубнил из-под лапы Серот. Я с удивлением посмотрел на него. С утра — и уже навеселе? Впрочем, удивляться-то особо нечему. Так, по привычке.

Появилась Жуля, оглядела всех по-очереди, вздохнула. Я подвинулся на лавке, освобождая место. Девушка села, прижавшись под столом к моему бедру.

— Проблему всегда можно найти, — вдохновенно возгласил я. — Главное, задаться целью. И — найти. А потом — решить. Чтобы было чем гордиться…

— И разразилась элоквенция, — прочавкал Лем.

— Кто разразился?

— Элоквенция. То бишь все болтать начали.

— Все?

— Ну, в данном случае ты один. Но тебя хватает, чтобы можно было решить, что все. Есть одно забавное племя, ты прям как они…

— Тбписты, что ли?

— Во-во. И еще хуже.

— Вот тут врешь. Хуже — невозможно…

— С миру по рюмке — пьяному похмелка, — возгласил Ровуд, подходя к столу, хватая пивную кружку Лема и опрокидывая себе в пасть. — А как там наш Десятивохспсовый друг, как дурак?

Жуля закатила глазки и тихонько простонала.

— В наше сумбурное время, — сказал мне Лем, — только такие вот и становятся знаменитыми. Истинные же герои остаются неузнанными.

— Ну почему же, друг мой, — возразил Ровуд, глотая на этот раз уже мою порцию. — Мир исключительно, как дурак, разнообразен в своем безумии. Почему-то тебя, например, больше ценят, чем меня.

— Ты же — не я! Не надо путать понятия о растяжимости прекрасного и его истинном свете.

— Чего-чего?

— Я говорю, — терпеливо начал объяснять Лем, — что я создаю истинный свет, который временно может быть тьмою, а потому растяжим подобно резине, закладываемой в гнездо мастодонта, дабы матери было тепло. Твое же творчество, если его можно так назвать, растяжимо не более, чем ветвь старого сухого дерева, обуглившаяся после лесного пожара. Оно предназначено для этого века, в будущем же обречено на забвение.

— «Тбпимбрии» будут вечны! На хрена тогда я их писал бы, как дурак?

— Сомнительно…

— А что собой представляют эти «Тбпимбрии», — встрял я в многоученый разговор. — А то вот слушаю, ни фига не понимаю. Да и слышал — тоже не понимал… Объясните. Может, лучше разбираться в теме начну.

— В самом деле хочешь почитать? — проникся моментом Ровуд.

— А есть что?

— Да… Вот, у меня тут наброски, — он с величайшей осторожностью вытянул из-за пазухи толстую пачку пергамента. — Почитай, только смотри, как дурак, не помни.

Я протянул часть листов Лему. Тот махнул рукой.

— Да я уже читал. Больше ни в жисть не стану. Ты тоже, я думаю…

— Не настраивай человека! — сердито рявкнул Ровуд. — Иди в задницу со своими воспоминаниями. Или в передницу — куда удобней, как дурак.

— Спасибо, мне и здесь хорошо.

— Устроить «плохо»? Могу помочь, как дурак.

— Как дурак себе помоги. А я тут посижу, пивка попью. Хоз-з-зяйка!!!

Жуля тоже отказалась. Я пересел, устроился в сторонке, полистал пергаменты, исписанные невообразимо корявым почерком, будто левой рукой в состоянии тяжелейшего похмелья. Найдя самый разборчивый фрагмент, принялся читать.

«…Если фигня промеж ног болтается — то это кто? А если промеж ног не эта фигня, а другая, и не болтается, а иным образом устроена, так, что в нее ту фигню засовывают? Скажем, херня? Тогда это кто? Вот так и разделяются, как дурак, мужики и бабы…»

Что такое? Может, ошибся? Случайная страничка залетела из иной оперы? Я открыл наугад в другом месте.

«Бульон из куриного помета является национальным блюдом коренного населения Сахасси. Приготовляется он следующим образом. Берется, как дурак, куриное семейство, накармливается до отвалу отборным зерном, после чего в широко раскрытые клювы насильно пихается пурген и обильно заливается пивом. Широко раскрытыми клювы может держать помощник, а лучше помощница, повара. Спустя некоторое время появляется достаточное количество сырья для приготовления блюда. Поглощение оного ведется на торжественных собраниях советов племен…»

— Ой-ей-еййй, — взвыл я, проникшись духом бессмертного труда. Так взвыл, аж зуб заныл. — Что это?!!

— Ты в первый раз с луны свалился? Я же сказал: «Тбпимбрии», величайший историко-философский, как дурак, научный трактат…

— Это не трактат, — сказал Лем, — а хрен знает что… Извините, Жюли. Зря ты, Ровуд, полез в писатели. Строгал бы себе пошлые стишки и остался в памяти народной лучшим похабником. А так обосрешь всю историю и останешься в памяти… хм… народной — величайшим придурком, когда-либо ступавшим по земле.

— Иди ты! — обиделся Ровуд, отбирая рукопись. — Я к ним со всей душой, сокровенный труд, видите ли, как дурак, даю почитать, такую честь оказываю, а они… Критиковать принимаются, нет чтобы похвалить. Скотины…

Бух! Бух! Кто-то попытался открыть дверь. Наконец догадался дернуть за ручку. Дверь открылась. Опасно пошатываясь после вчерашнего, вошел Алкс. Впрочем, несмотря на состояние души, щетина была аккуратно доведена до трехдневного состояния.

— А-а, вот и наш Тридцатиголубиный друг! — громогласно провозгласил Ровуд, мгновенно обретая хорошее настроение. — Как делишки, как детишки?

— Ровуд, — устало и брюзгливо сказал Алкс, мрачно отнимая у подоспевшей хозяйки корчмы кружку с пивом. — Я сотни раз тебе говорил, моя фамилия Франфариар, что значит Сорокагалковый, а не Двадцативоробьиный, и не Трехорлиный, и уж никак не Десятивохспсовый. Потрудись запомнить. Я тебя, конечно, уважаю, но в плохом настроении могу в конце концов и врезать. Доброе утро, господа, мое почтение, Жюли.

Алкс поморщился и залпом проглотил содержимое кружки. Похмелье-с…

— Вот я и говорю, — не смутился Ровуд, — наш Пятипетушиный друг. Только зачем концами-то врезать? Лучше кулаками, ими сподручнее, как дурак. У конца конец отобьешь, чем потом детишек делать будешь? Или их уже и так — немеряно?

Ровуд умело уклонился от стакана, летящего прямо в голову, и продолжил разглагольствования. Но я уже не слушал.

В дверях в сопровождении Фингонфиля Уриеля и нескольких человек весьма странного вида появился сам Крамблер Хасиахулла, мой старый знакомец. Окинув трапезную хмурым взглядом, он кивком поприветствовал нашу компанию и проследовал к противоположной стене. Спутники его аккуратно перетащили гнома в самый центр залы, положили на стол и вернулись к колдуну, устроившемуся на освобожденном месте. Гном почмокал губами, поворочался и продолжил спать.

— О, — сказал Ровуд. — А вот и Крамблер с роялистами, как дурак.

— Это роялисты? — против воли заинтересовалась Жуля. — Вот как они выглядят?

— Да, — вступил в разговор Лем. — Традиции роялизма не менялись уже много сотен лет, потому-то их и считают чудаками. Хотя в свое время роялизм был самым передовым религиозным движением. Правда, странности имелись уже в то далекое время.

— Кстати, сколько столетий насчитывает роялизм? — спросил Алкс. — В наших хрониках об этом не говорится.

— Этот вопрос к Сероту.

— Серотище, — ткнул дракона в бок Ровуд. — Вставай, как дурак, тебя щас допрашивать будут.

Серот промычал что-то и сочно захрапел. Ровуд принялся пинать его ногой под крыло. Я подумал, не нужно ли вмешаться, но Лем спокойно наблюдал за экзекуцией. Наконец, Серот зашевелился, вынул голову из-под лапы, вежливо отвернулся, рыгнул, вновь повернулся к нам и воззрился на Ровуда.

— Чаво?

— Сколько лет этим дурикам? — поэт кивнул в сторону пришедших, таращивших на нас глаза.

Серот глянул, подумал, воздел лапу, поскреб в затылке когтем, от чего у меня внутри все сжалось — такой жуткий получился звук, — и честно ответил:

— Не знаю. Судя по виду, в среднем — лет по сорок. В целом — лет пятьсот. Но если среди них есть долгожители, то куда больше.

— Кретин, — отозвался Ровуд. — Я про роялизм говорю, как дурак.

— Сам кретин, — огрызнулся дракоша. — Уточнять надо, я-то думал… Роялизму? Щас скажу… В год, когда стукнули ту даму, как раз второй выводок моего младшего брата покинул гнезда. Стало быть, уж тыщи две с половинкою…

— При чем тут дама? — удивился я.

— Роялизм — очень древняя хренлигия, — начал объяснять Ровуд. — Жила-была шлюха, драла глотку в дешевой забегаловке. Поимела проблемы в результате сложных объяснений с правителем города, от сына которого понесла ублюдка. Ублюдка утопили, а сама девица едва успела слинять. Улиняла она в другой город, где опять стала давить всем уши воплями в трактире. А город-то был не столичный, стражи мало, драки частые, как дурак. И вот однажды трахнули ее крышкой рояля по башке, отчего девка сдвинулась умом. И начала зреть всякие дивные картины, описывать их куцым языком. А народ слушал и дивился, как такая краля может видеть то, чего больше никто не способен. Люди тогда были простые, очень простые, пошла молва о ней как о пророчице. Эльфы и прочие чудики смотрели да хихикали, как долбанутые человечки очередному бзику предаются. А хренлигия все набирала и набирала обороты. Кто-то вызнал, что пророчицу выгнали из столицы, да по какой причине, собралась толпа, пошли, вытащили правителя и вздернули на ближайшей пальме, вместе с отпрыском его длинночленным, как дурак. И стража не помогла, переметнулась на сторону хренлигиозцев. А шлюхе уже все нипочем — знай себе вещает. Тронулась после удара. Так, собственно, ее и назвали — Херанутой-по-Роялю. А хренлигию — роялизмом.

Жуля сидела, заткнув уши. Ровуд воодушевленно размахивал кружкой, брызгая пеной на сидящих рядом, а слюной — на сидящих напротив… Серот опять заснул, Лем непроницаемо смотрел на компанию в противоположной стороне, уже не таращившую глаза, а злобно скалящую зубы. Уже несколько раз то один, то другой роялист порывался встать и с очевидными намерениями требования сатисфакции двинуться к нам, но колдун с Фингонфилем пока их сдерживали.

— Ровуд, — тронул я его за рукав. — Видишь, во-о-он там сидят… Им, по-моему, не нравятся твои громкие слова.

— Мало ли, кому что не нравится. Мне вот тоже постная харя того болвана задницу напоминает, так я же не кричу об этом!

Третий самый представительный член сообщества, после колдуна и эльфа, при этих словах решительно встал и с искаженным яростью лицом двинулся на Ровуда. Меня накрыл мощный запах давно немытого тела. Я вспомнил, что спутники старались держаться подальше от него, хотя тот и выглядел весьма пристойно.

— Рвач тебе в глотку, — проникновенно заявил он. — Ты, бесплодный, на мою сторону поклеп возвести намерился?

— Что он сказал? — переспросила Жуля. — Такой интересный диалект…

— Древний выговор роялистов, — тихо пояснил Лем. — Традиционная школа.

Ровуд воззрился на подошедшего и выразительно сморщил нос.

— Да и воняет также, — заявил он. — Даже хуже.

Роялист принял угрожающую позу.

— Не желает ли многословный наш побиться ликом об кулак?

— Ого, — удивился Лем. — Оказывается, еще есть и знатоки Высокой речи.

— Я — менестрель, — Ровуд с кряхтеньем, при помощи рук задрал правую ногу и ткнул себя пяткой в грудь. Я выпучил глаза. — Чертов радикулит, как дурак… Более того — я похабный менестрель. Ты знаешь, дурила, как я могу тебя описать? Все равно, что описаю — и все узнают, как дурак.

— Скулой тебе в бок, — парировал роялист. — Моей стороне глубоким образом чхать на твои байки. А вот предоставить кулак вполне возможно.

— Не, спасибо, кулак у меня и свой имеется, как дурак. А вот задницу твоей стороне надо почистить, не хрен вонять как куча дерьма.

Роялист вдруг просветлел лицом. Я едва не поперхнулся, настолько неожиданным был поворот.

— Спасибейше, разлюбезный! В драке обязоном встану близ, по типу, как в чистой улице!

Лем тихонько ахнул. Ровуд побледнел, отшатнулся и, против ожидания, ничего не сказал. Роялист победно развернулся и прошествовал обратно к своей компании, унося с собой запахи. Не похоже, чтобы там были ему рады…

Ровуд молча сел и, схватившись за кружку, залпом осушил ее. Лем тихо пробормотал:

— Да… Вот уж не думал, не гадал…

— Что случилось? — спросил я, так и не поняв происшедшего. — Это был какой-то ритуал?

— Да уж… Ритуал… Настолько тонкого оскорбления я еще не слышал. И ведь никто бы не сказал!

— Да чего не сказал?! Ох и вонючий же тип… Отчего от него так несет? Вроде выглядит неплохо, в гробу не валялся…

— Лет двести назад на него кто-то в отместку, то ли в шутку наложил заклятие вони. Да так удачно наложил, ни один маг снять не может. Вот и ходит теперь по миру, мается. А впрочем, мается ли? Это же такой образ, о котором даже и не помечтать!

— Ты его знаешь?

— Еще бы! Но только понаслышке, а вживую встречаю впервые.

— Это Гарун, — проскрипел Серот. Хм… А я думал, что он спит. — Еще один менестрель. Ага… Только такой, что о нем самом уже давно легенды складывают. Лем под столом пешком топал, когда Гарун уже несколько поколений учеников похоронил.

— Да, — Лем взглянул на меня. — Никто более него не знаком с искусством Тонкой речи. Понять можно, если специально обучаться, но вот составлять фразы и свободно говорить могут лишь единицы. Гарун — один из них. Странно, что я не догадался сразу. Впрочем, я и предположить не мог…

Я обернулся еще раз взглянуть на живую легенду, знатока чудных диалектов, но роялисты с колдуном и эльфом уже ушли. Ровуд все так же и сидел, как пришибленный.

— М-да, — произнес я после некоторого молчания. — Круто у вас. Великий Антор, бессмертный Фингал, бесстрашный Харт, вонючий Гарун… Кто еще?

— Поживешь — увидишь, — пожал плечами Лем. — А может даже и встретишь. Охважный Туй, например… Хм… Злосчастный Фингонфиль? Э?

— А ведь я учился на его творчестве, — грустно произнес Ровуд, забыв спошлить. — И, восторгаясь пикантной стороной таланта, выбрал для себя путь в стихосложении. Вот, послушайте одну из его ранних виршей.

Ровуд мечтательно закрыл глаза и продекламировал:

Злобный старый пердун,

Наширявшийся сдуру,

На десятом мгновении сна околел.

Но как всякий хвастун,

Возомнив себя гуру,

Мне оставил в наследство нелегкий удел.

Мне бы стадо пасти,

За рекой наблюдая,

Где девчонки тайком собрались вечерком.

Я же кисну в пути,

Я безвинно страдаю,

Черен я, черен мир, стукнутый кулаком.

— Каково, а?

— Бесподобно, — мрачно сказала Жуля. — Спасибо за беседу, господа. Я буду наверху.

Девушка ушла. Ровуд обратил на меня взор.

— Что, ей и правда понравилось?

— Нет, — ответил Лем. — Ты не уловил сарказма?

— Сарказма? А он разве был?

— Что случилось, старина? — икнул Серот. — Где твои грубые словечки?

Ровуд ошалело покрутил головой.

— Странно, Жюли не стала больше ничего говорить, обвинять, угрожать, — сказал Лем. — Наверное, чему-то научилась. Женщины обычно пытаются остановить мужчин слезами и уговорами. А ведь за многие века уже давно стало известно, что таким образом успеха не добьешься. Если женщина начинает давить на мужика клятвами типа «навсегда уйду», то это совершенно глупо, ибо только сильнее сподвигнет того на совершение задуманного. Причем ему будет хуже, ибо он сознательно пошел против своей второй половины. Так что ничего хорошего от ситуации, когда мужчина хочет одного, а женщина другого, не жди.

— О чем ты? — не понял я.

— Да уж, здесь они в разных положениях. Женщина-то от этого другого и понести может, а вот мужчина…

— Ровуд, ты пошляк!

— Родился так, как дурак.

— То-то, видать, тебя в борделе рожали, да еще и при психушке.

— Не, все было наоборот, как дурак! Психушка находилась в борделе!

— Ага, воскрес, — облегченно возгласил Серот. — А я уж подумал, совсем плохой стал…

— Это у тебя плохой, — огрызнулся Ровуд. — А у меня стоит хорошо…

Алкс, до сих пор мрачно молчавший, простонал с обреченностью ведомого на казнь:

— Заткнись…

— Разве Охважный Туй существует? И если да, то неужто еще жив? — спросил я. — Помнится, он ходил ругаться с богами, но ведь это — деяние давно минувших дней, стало быть, прошли столетия…

— Не знаю, — пожал плечами Лем. — Могилы я не видел. Быть может, до сих пор бродит где-то. Правда, и его самого тоже никогда не встречал.

— Ага, дык потому и не встречал, что еще одна твоя пьяная фантазия!

— Что значит «еще одна»?

— Ну, блин, клянусь хвостами моего троюродного дядюшки, у которого их было никак не меньше четырех! Великий Антор, бессмертный Фингал — тоже твои глюки!

— Не-а, — помотал головой Лем, — не-а. Великий Антор недавно тут побывал, меня за собой пытался утянуть.

— Ага, ну да, конечно, он же уже матерьялизовался давно!

— Хм, как дурак… — Ровуд озадаченно воззрился на Лема. — Так ты что, гермафродитик наш, уже и мыслями рожать научился?

Поэт схватился за голову. Алкс зарычал на Ровуда, но тот, ухмыляясь уткнулся в пустую кружку. Серот крякнул, отчего столик подпрыгнул, и вернулся в излюбленую позу.

Я хмуро посмотрел на квелого дракона, на собутыльников, опять начавших чесать языки по поводу и без повода, и решил, что пора уходить. Тем более, что надо попасть на корабль по любезному приглашению Антроха, пока тот не вернулся повторять его, а заодно и менестреля своего прихватывать. Не могу больше видеть лицо Лема — и хотя на корабль он вряд ли пойдет, но вдруг Антрох решит, что судьба племени все же важнее судьбы мира…

Смутно ощущая, что забыл нечто важное, я поднялся, раскланялся и отбыл наверх. Меня проводили небрежными кивками, только Алкс соизволил произнести напутствие. Впрочем, я не обиделся, поскольку Лем, Ровуд и Серот были уже заняты спором по поводу действий ровудовских предков — где же все-таки рожали поэта-похабника. Лем умудрился как-то задеть чувства собеседника, и тот угрожающе навис над менестрелем.

— Не бей меня! У меня жена, дети…

— Что, серьезно? — озадачился Ровуд.

— Ну… Только наполовину, — сразу помрачнел Лем.

— Как так?

— Жены нет, дети есть.

— Как это может быть?

Следующая фраза Лема прозвучала как-то даже с жалостью по отношению к слабоумному верзиле:

— Не знаю, вот. Сами как-то появляются…

Жуля сладко сопела во сне — видимо, не выспалась со вчерашнего. Я полюбовался на нее, и меня тоже потянуло прилечь. Оглядев комнату и придя к выводу, что сборы займут от силы десять минут, я решил немного покемарить. Спустившись снова вниз, велел мальчишке-слуге разбудить нас спустя часа два, вернулся и пристроился рядом с девушкою…

Корчму мы покидали немногим после обеда, который в Габдуе приходился на время, когда в прочих местах принято нежить пузо на солнышке в предвкушении ужина. То есть солнце уже начало клониться к закату, но день еще был в разгаре. Я прикинул, и получилось, что мы как раз успеваем на судно.

Сердечно распрощавшись с хозяйкой корчмы, щедро — ну как же, если деньги в кармане сами появляются! — расплатившись за постой, обменявшись несколькими словами с хмурым, словно бы с похмелья, Андро, мы с Жулей подхватили котомки, воссели на бодрых лошадушек и отправились в порт. Вернее, отправилась Жуля, я же следовал за ней, ибо так и не удосужился узнать его месторасположение. Поэты, драконы и горцы в поле зрения не появлялись, отчего я рассудил, что они либо отдыхают после вчерашнего и сегодняшнего отдыха, либо бродят по городу — а в таком случае их не достать, либо уже убрались восвояси — а тогда их тем более не найти.

Габдуй открывался во всей своей многоликости. Жуля старалась выбирать путь попросторней и почище, но за внешним лоском то и дело проглядывали грязные переулки, обшарпанные стены, старые, хотя в основном прочные, дома… Удивительно, как я этого не замечал ранее? Хотя… Все верно, первое впечатление оказалось внешним, поверхностным, как обычно и бывает. Лишь после некоторого времени начинаешь воспринимать вещи, прежде скрытые внешним лоском.

Когда воздух, наполненный ароматами грязных улиц и близкого моря, стал заметно свежее, заблагоухал рыбой, я стал выискивать впереди портовые строения, однако ничего не увидел, хотя дома пошли более официальные, а значит — ухоженные.

Глава 25. «Принцесса Жюльфахран»

— Ну, твой Боливар выдержит пока что и двоих, — ответил жизнерадостный Боб.

О'Генри. «Дороги, которые мы выбираем»

Порт открылся внезапно. Свернув в очередной раз вправо, дорога влилась в большую площадь, на которой развернулся рыбный рынок. Здесь торговали всевозможными дарами водной стихии, и оставалось только сожалеть, что нужно торопиться… На другой стороне площади за солидным ограждением находились доморощенные механизмы, лебедки, небольшие подъемные краны, слаженные в основном из дерева.

И по всей ширине берега — насколько хватало глаз — стояли суда. Большие, средние, маленькие, очень маленькие… И несколько очень больших — вероятно, издалека, они сильно отличались друг от друга во всем, кроме величины.

Я не разбираюсь, — да и не знаю, разбирался ли, — в типах кораблей, поэтому ни за что не смог бы назвать даже десятой части посудин, стоявших у причалов. Однако красоту оценить мог. Несмотря на кажущийся хаос расположения судов, угадывался некий строгий порядок, обеспечивающий безопасность движения, швартовки и прочих штурманских уловок, дающих право на существование этих средств передвижения… И порядок был тем более красив, что едва угадывался в хаосе, но более этого «едва» угадать его было невозможно.

— И как мы будем искать эту… как ее… «Принцессу Жюльфахран»? — спросил я, обведя взглядом пристань.

Жуля хмыкнула. Вопрос явно не требовал ответа.

— Здесь где-то диспетчер должен сидеть, — сказала она. — Нужно же учитывать пошлины, пассажиров, грузы…

— Да? — с сомнением пробормотал я. — Вряд ли в этой толкотне можно хоть что-то верно учесть. Впрочем, давай поищем…

Искать долго не пришлось. Диспетчер расквартировывался в приземистом каменном здании рядом с проходом за ограждения, который охраняли несколько гвардейцев в форме, несколько похожей на мундиры эльфов Куимияа, однако все же другой… Военные, что с них взять?

Внутри энергичный полуэльф-полугном деловито сновал между столиками, за которыми сидели скучные служащие порта. Кипы бумаг громоздились на столах, и время от времени то один, то другой сотрудник бросал на них полный ужаса взгляд. Однако работа спорилась, и если б не посыльные, а то и сами капитаны, постоянно приносившие все новые документы, закончилась бы в несколько часов.

— Чем могу помочь? — эльфогном подлетел к нам, размахивая руками. Вот бы его энергию, да в мирных целях. Хотя…

— Нас интересует корабль под названием «Принцесса Жюльфахран», — сказал я. — Один из важных пассажиров был столь любезен, что…

— Корабль! — фыркнул эльфогном. — Да… Если нынче такие «корабли» пошли, то совсем беда…

Он выжидательно смотрел на меня. Мы несколько секунд недоуменно строили друг другу глазки, после чего я хлопнул себя по лбу и полез в карман.

— Девятнадцатый причал, — удовлетворенно сообщил эльфогном, виртуозным движением пряча взятку. — Вправо, почти до конца. Если визы нет, не забудьте про стражников, — он многозначительно похлопал себя по карману.

— Надо же, — удивился я, — вы помните все корабли? Хорошая память…

— Да нет, — хихикнул тот, — просто ваш «важный пассажир» вчера тут сцену устроил и за волосы меня оттаскал. Попробуй не запомнить.

— Господин Антрох из Артании?

— Он самый. Вспыльчивый тип.

— Мне показался весьма рассудительным, — возразила Жуля. Эльфогном воззрился на нее.

— Возможно, он просто не переносит полукровок.

— Нет, думаю, у него переменчивое настроение, — надо же и мне высказать точку зрения. — Иногда спокойный, иногда бурный и взрывной… Вчера и меня, например, тоже, образно говоря, оттаскал за волосы, так что, уважаемый, не расстраивайтесь. Меня не так уж и легко… говоря образно… схватить за волосы…

— Да я и не расстраиваюсь, — хихикнул эльфогном. — Господин Антрох за оскорбление и побои компенсацию выплатил… Извините, дела, дела… Миледи, — он быстро, но вежливо кивнул и мигом потерял к нам интерес.

— Ты дрался с Антрохом? — спросила Жуля, когда мы, сунув взятку гвардейцам, охраняющим проход к причалам, направились «вправо, почти до конца», ведя лошадей в поводу. — Зачем?

— Так получилось, милая. Случайно. Я попал в сложную ситуацию, а он оказался рядом и воспринял мои жесты как вызов на поединок.

— Представляю, как ты с ним расправился, — засмеялась Жуля. Хм… Не знал за ней такой кровожадности.

— Увы, — голос был грустен и несчастен. — Все получилось совсем наоборот. Антрох сильно превзошел меня в бойцовском умении, и в результате пришлось просить пощады.

— Ты — пощады? — изумлению не было предела. — Не верю.

— Ах…

— Все равно не верю.

— Ну и правильно. Потому что я пощады не просил. Он просто шутя вырубил меня, а потом принялся выяснять, почему это я, не умеючи драться, полез на него.

— Ну и?

— Выяснил.

Я поглядел на Жулю, совершенно сбитую с толку. Потом расхохотался и обнял ее.

— Не бери в голову. Все это ерунда. Главное — то, что ты рядом со мной.

И я в это действительно верил. Как и Жуля, надеюсь.

К кораблю мы успели вовремя. Завидев далеко впереди могучую фигуру Антроха, я с сожалением убрал руку от Жули, и она отстранилась от меня. Хоть никаким секретом наши отношения уже давно не являлись, тем не менее следовало соблюдать хотя бы внешние приличия. А окружающие делали вид, что все в порядке — тоже из приличий.

Антрох приветственно замахал нам. Я решил, что он призывает ускорить шаг, ибо мы опаздываем, и поторопил Жулю. Оказалось, напрасно. До отплытия оставалось еще достаточно времени, это Антрохова широкая натура…

Глянув на «Принцессу Жюльфахран», я понял, что имел в виду эльфогном. Судно действительно совсем не тянуло на корабль. Скорее, так, яхточка. Суденышко. Довольно старое, местами заметно залатанное.

— И что, на этом чуде мы собираемся переправляться через залив? — недоверчиво спросил я после приветствий. Жуля тоже заметно разочаровалась. Название вселяло некоторые надежды, однако в очередной раз было явлено доказательство тезиса о том, что не все то золото, что назвали.

— Не стоит пренебрежительно относиться к неброским вещам, — укоризненно сказал Антрох. — Корабль уж пятьдесят лет бороздит воды, и еще столько же сможет.

— Вот я и боюсь, что не сможет, — пробормотал я тихо. Антрох не услышал.

— «Принцессу» водил по морям еще дед нынешнего капитана, — вдохновенно начал он. — Тогда она была одним из лучших кораблей во флоте Его Величества Альтеррада. Разведданные, добываемые ее командой, могли запросто решить судьбу целой войны…

Мы с Жулей переглянулись.

— Какой войны?

— А какая здесь была последней? Двадцатилетняя? Тогда еще вашу столицу почти стерли с лица земли… Но, конечно, это было давно. С тех пор «Принцесса» вышла в отставку, остепенилась, теперь вот перевозит товары с одного берега Гемгек-Чийр на другой. Капитан, конечно, мечтает о дальнем плавании… Но если он уйдет в океан, если другой тоже последует за ним, если все уйдут в глубокий рейс… то кто будет перевозить грузы через залив? Мы приносим великие дела в жертву малым, однако без малых дел не бывает великих.

Я хотел что-то сказать, но по размышлении решил промолчать. Любое слово может вызвать поток красноречия, граничащий с недержанием речи. В этом Антрох, увы, как всякий менестрель, был мастером и ничуть не уступал ни Лему, ни Ровуду.

Зато спросила Жуля.

— Корабль называется «Принцесса Жюльфахран», ведь так? — Антрох кивнул. — Но я слышала, что принцессе не пятьдесят лет. И даже не сорок… Каким же образом прадед капитана смог угадать имя принцессы?

— Все просто, — отвечал Антрох, — новое имя корабль получил с рождением королевской дочери, лет уж восемнадцать тому назад. Да, тогда был всенародный праздник… И вовсе неудивительно, что едва сошедшую со стапелей ремонтных верфей бывшую «Райскую медузу» капитан решил переименовать.

— Так это — «Райская медуза»? — восторженно прошептала Жуля. — Не может быть!

— Она самая, — Антрох выглядел настолько довольным, будто сам привел кораблик на вершину славы… о которой я, кстати, ничего не слыхал. Впрочем, я много чего не слыхал.

— Прекрасно, — заметил я. — А теперь, быть может, позволим себе ма-а-аленький труд во благо общества и капитана этой самой «Прекрасной медузы»… Погрузимся, что ль, на корабль? А то, глядишь, скоро уплыветь, причем без нас…

— Без нас — не уплывет! — заявил Антрох. Но все же начал суетиться во имя размещения на корабле Пахтана и Халы. Люди, как я понял, менее прихотливы, нежели лошади.

Капитаном «Принцессы» оказался милейший человек, видом очень напомнивший мне Алкса. Он рассыпался в любезностях перед Жулей, крепко пожал мне руку при знакомстве, после чего сослался на неотложные перед отплытием дела, выразил надежду на совместный ужин в капитанской каюте, отрывистыми воплями отдал несколько приказов матросам и отбыл в неизвестном направлении в сторону диспетчерской… Что-то мне говорило, что капитан не так прост, как кажется, и с этим чем-то я предпочел согласиться. За красивые глаза капитанами не становятся.

Прошел где-то час суеты перед отплытием. За этот, казалось бы, короткий промежуток времени почти пустая палуба «Принцессы» успела наполниться различным хламом, называемым громким именем «груз». Обшарпанные ящики, обладающие неимоверным количеством острых углов, от столкновений с которыми я получил множество синяков и царапин… Что? Ах, ну да, конечно, меня наравне со всеми матросами привлекли к работе по загрузке судна. Снова появился капитан, поглазел на лоботрясничающих матросов и тихо велел им заняться делом. И почему-то следующее осознанное мною действие оказалось подъятием очередного остроугольного ящика на головокружительную высоту. Причем ощущения говорили, что я уже довольно долго этим занимаюсь. Мелькающие в нескольких шагах мощные плечи Антроха дали понять, что я не единственный из пассажиров, отрабатывающий таким образом проезд.

За час количество груза на берегу заметно уменьшилось. Капитан снова вышел, удовлетворенно крякнул и махнул кому-то рукой. Стремление во что бы то ни стало побыстрей перенести ящики на «Принцессу» сразу же пропало. Зато навалилась усталость. Я стянул с себя мокрую рубаху, сошел с палубы на берег и присел рядом с Жулей, которая с интересом наблюдала за трудящимися… Антрох присоединился к нам. Часть матросов тоже куда-то испарилась, осталось лишь несколько ответственных лиц, быстро перетаскавших остатки груза на корабль и вскоре ушедших пьянствовать.

— Здорово он нас, а? — хмыкнул Антрох.

— Кто? Что?

— Капитан. Вот ведь… Чуть-чуть подтолкнул, и все с радостью бросились спины гнуть. Оч-чень полезное умение.

— Так это было наваждение?

— Ну… — Антрох покрутил головой, потом пожал плечами. — Можно сказать и так.

Я подумал, что теперь уже не так хочется добираться до Райа на «Принцессе». Если капитан оной — телепат, что еще может учудить в пути?

— Да ты не беспокойся, — понял Антрох мои сомнения. — Он моряк от Тбп. Можно сказать, родился в воде.

— От Тбп, говоришь? Этого-то я и боюсь…

Антрох расхохотался и ушел. Жуля грустно смотрела на меня. Мне стало не по себе от этого взгляда.

— Ты чего?

— Да так, ничего. — Девушка быстро огляделась и прижалась ко мне.

Еще через час, когда солнце ощутимо склонилось к западу, «Принцесса» отплыла от Габдуя. Капитан позволил полюбоваться с кормы на удаляющийся город, после чего прогнал нас на нос, где мы увидели величие безбрежных вод… И неважно, что за горизонтом совсем недалеко находится другой берег, а не океан. Ведь здесь этого совсем не чувствуется.

Весь вечер мы провели, перемещаясь вдоль бортов «Принцессы» так, чтобы не мешать матросам исполнять работу. Хотя после отплытия работы у них было не так уж и много. Работали только несколько человек, остальные же откровенно бездельничали. Впрочем, у капитана к ним, похоже, не было претензий. Я подозревал, что на бездельниках в жаркую пору он отыграется с лихвой — мало не покажется.

Закат был очень красивым. Солнце било в глаза, и если бы не меркнущая яркость его лучей, стать бы нам слепыми… И так зайчики в глазах прыгали долго. Поверхность воды словно покрылась красноватым огнем, переливающимся от корабля до самого горизонта. Жуля схватила меня за руку, когда стая резвящихся дельфинов пересекла солнечную дорожку и пропала в глубине. Девушка от восторга едва дышала.

— Капитан говорит, плавание будет спокойным, — сказал, подходя, Антрох. Лицо его было бледно-зеленым, однако речь вполне внятна и уверенна. — Здесь порой бывают неслабые бури, но сегодня и завтра, похоже, ничего подобного не ожидается.

— Когда приплываем? — спросил я.

— Завтра к обеду, думаю. Если ничего непредвиденного не случится.

— Да, и зайдем в первый кабачок, закажем целого поросенка на обед, будем запивать кувшинами эля и пива, — Жуля весело подмигнула мне. Антрох из бледно-зеленого стал совсем зеленым, коротко извинился и быстро ушел. Вскоре я услышал приглушенные звуки, которыми бедняга сопровождал свои страдания.

— Зря ты так, — укорил я Жулю. — Тем более что целого поросенка ты не съешь…

— Зато половину хоть сейчас готова слопать!

— Надо же… И морская болезнь тебя не берет. Не то что некоторых…

— Так ведь корабль зовут, как и меня, вот и помогает.

В скором времени объявили ужин. Пассажирам отвели отдельную от матросов каюту для трапезы. Пассажиров за ужином оказалось двое — Антрох страдал на палубе и ни за что не хотел спуститься, подкрепить силы. Мы с Жулей набросились на еду, и девушка подтвердила свое заявление о половине поросенка. Ну, почти подтвердила…

Позже, полюбовавшись на лунную дорожку, убегающую за горизонт по спокойным водам Габдуя, насладившись упоительным морским воздухом, мы решили уединиться. Мерное покачивание кораблика удивительным образом способствовало утолению страстей.

А спустя еще долгое, долгое время, в глухую полночь, мы лежали, тесно обнявшись, слушая далекий плеск воды за стенами и перегородками. Звук этот казался мне музыкой, пока…

Слеза лирически скатилась по щечке Жули. Я удивился и слизнул ее, соленую.

— Ты плачешь? Почему?

Девушка уткнулась лицом мне в грудь.

— Нет. Ничего…

— Скажи, раздели со мной грусть, и я разделю с тобой радость.

— Ты хорошо говоришь, Хорсик. Ты умеешь хорошо говорить.

— Лем — хороший учитель.

— Лем — поэт, но не учитель. Я уверена, в сравнении с тобой он просто дилетант.

— Он профессионал слова, говорить — его профессия, ремесло.

— Все равно ты лучше.

Я погладил Жулю по щеке и снова ощутил влагу.

— Хорошо. Пусть так. Вряд ли действительно так, точно не знаю… Но почему ты плачешь? Ведь не из-за того, что я могу оставить без хлеба профессиональных болтунов Тратри.

— Я плачу о нас, о нашем будущем. Почему все так складывается?

— Как складывается? По-моему, нормально, даже слишком.

— Все хорошо. Сегодня. Но завтра… Ты не понимаешь…

— Так объясни. Что случилось, любимая? Отчего тебя так страшит завтра? Что в нем таится ужасного, способного нас разлучить?

— Нет.

— Нет?

— Нет, Хорс. Я не буду говорить. Если скажу, это произойдет сегодня. Просто поверь мне. Я хочу побыть с тобой, пока это возможно.

— Но…

— Пожалуйста.

Я замолчал.

— Пожалуйста!

— Ладно. Не говори. Не спрашиваю. Но все же не понимаю.

— Лучше не надо. Просто люби меня, пока можешь.

— Люблю тебя. Жюли.

— Да?

— Что бы ни случилось, я все равно буду тебя любить.

— Спасибо, — прошептала она и сомкнула объятия. Ну что ж. Дальше все — как обычно. Как обычно… Разве может это стать чем-то обыденным? К сокровенному ритуалу, совершаемому наедине мужчиной и женщиной, никак невозможно привыкнуть; каждый раз — как первый, исключительный, с полной отдачей сил, самого себя и своей души. Это не может быть как обычно — это всегда внове…

Резкие крики матросов разбудили меня ранним утром. Я выполз, кривя недовольную рожу и протирая глаза, на палубу, и начал интересоваться, из-за чего переполох. Однако пришлось разочароваться — никакого переполоха не было, просто капитан решил прямо в пути обменяться товарами с другим торговцем, идущим вглубь залива. Интересного, в общем, тоже мало — разве что привлекла внимание некая настороженность… несколько матросов на обоих кораблях вооружились и расположились в укрытиях, стараясь держать на прицелах арбалетов капитанов кораблей, наоборот, вышедших на самое открытое место. Ну, это понятно — опасаются пиратов.

Я поглазел на разворачивающееся действо, пару раз зевнул и вновь полез в каюту, досыпать. Жуля, почувствовав мой вернувшийся бок, не просыпаясь, плотно прижалась к нему, что-то ласково пробормотала во сне и успокоилась.

В следующий раз я проснулся от какой-то неясной тревоги. Корабль качает чуть сильнее или мне только так кажется? И еще словно какой-то отдаленный грохот донесся сквозь приглушенный плеск воды за бортом. Я ощутил странное головокружение, испугался, что началась морская болезнь, и мне придется составить компанию Антроху, но почти сразу все прошло. Поглазев на темный потолок, я погладил Жулю по голове и быстро заснул под монотонный скрип корабельных конструкций и редкие крики матросов наверху, — и зачем они кричат ночью, кто их знает?..

Напоследок меня разбудил грохот в дверь. Какой-то матрос стоял с той стороны и зачем-то ломился к нам.

— Иди к дьяволу!

— Капитан велел передать, что скоро прибудем, — пробасил матрос. — Земля на горизонте.

Вот черт, сколько же я проспал?

— Эй, любезный, который час?

— Полдень давно миновал. — Матрос потопал прочь.

Я повернул голову и встретился с удивленным взглядом Жули.

— Полдень? Ну ты поспать…

— А сама-то… — не удержался я от подковырки.

Девушка выскользнула из-под одеяла и стала одеваться. Я с удовольствием наблюдал за ней; вот ведь как, не впервые вижу, но всякий раз — как в новинку. Жуля заметила мой любопытный взгляд, рассмеялась и принялась двигаться еще грациознее, почти танцуя. Когда я, разомлевший, выполз на обозрение и стал натягивать на себя одежду, движенья мои грацией, вероятно, напоминали предсмертные судороги динозавра.

Берег действительно уже был близко. Можно даже различить одинокие деревья, кое-где торчащие между скал. Прямо по курсу белело размытое пятно.

— Это портовый пригород, Орейка, — сказал Антрох, подойдя сзади. Вид у него, прямо скажем, был не очень привлекательным: странного зеленоватого оттенка впадины под глазами, мученический взгляд, потрескавшиеся губы, растрепанные волосы. Да и отощал заметно, даже не верится, что всего-то ночь страдал.

— Пригород?

— Да, — ответила Жуля. — Чтобы беспорядки и преступники, которыми славятся портовые города, не испортили репутацию столицы, было решено оставить место между Райа и Орейкой свободным. От Орейки два часа пути до Райа.

— Что уж, так трудно беспорядкам и преступникам преодолеть каких-то два часа? — насмешливо спросил я.

— Там гарнизон постоянно находится. Патрули, таможня… Просто так не пройти.

— Прямо осадное положение.

— Да все нормально, — Жуля махнула рукой. — Преступников и в Райа хватает. А всякая грязь из Орейки по крайней мере в столицу не лезет.

Я покачал головой, но возражать не стал. В самом деле, кто я такой, чтобы оспаривать выводы, сделанные, вероятно, лучшими градостроителями еще в те годы, когда даже всезнающего Лема на свете не было?

Антрох опять исчез. Наверное, чтобы благополучно завершить страдания. Берег же приближался, хотя и не так быстро, как я предполагал. Тем не менее, обещания Антроха исполнялись — к вечеру будем в Райа. Если, конечно, пропустит таможня.

Какие-то смутные воспоминания тревожили меня. Что-то произошло ночью, я чувствовал. Вроде как просыпался? Или нет? Если просыпался, то почему?

И еще одну вещь я вспомнил. Вспомнил, что так и не узнал у Лема, о какой Бездне он говорил в корчме. Рассказ звучал достаточно зловеще, хотя и мог запросто оказаться очередной вариацией какой-нибудь расхожей легенды. Однако, не раз уже послушав Лема, я начал понимать, что он редко говорит что-либо просто так. Стало быть, чему-то эта возня была предназначена. Только вот чему?

Вопросы, вопросы… С тех пор, как я осознал себя, я только и делаю, что задаю вопросы и задаюсь ими. А вот ответы заставляют себя ждать. Зачем вообще еду в Райа? Нужен ли мне этот путь? Я ведь себя уже об этом вопрошал — и решил, что лучше хоть такой, чем вообще никакой. Но вдруг потом придется возвращаться, так как злоумышленником, пытавшимся испортить мне слух, окажется крокодил во рву барона Кахтугейниса? А как мне его тогда наказывать, позвольте спросить? Ну вот, опять вопрос…

Берег приближался. Смутное белое пятно постепенно превратилось в ухоженные домики, кое-где расположенные на берегу, большие серые здания, по всей видимости, склады, и отвратительного вида гавань, переполненную судами самых различных типов и вариаций. Я решил, что солидарен с человеком, постановившим не сливать Орейку и Райа в мегаполис. Впрочем, когда подплыли еще ближе, вся некрасивость гавани куда-то исчезла, стал просто порт, больше габдуйского раза в три, но ничем остальным не отличающийся. Кроме, разумеется, суеты, которой здесь тоже наблюдалось раза в три больше.

Я сходил, пока было время, почистил и причесал коней, жрать они уже отказались, были сыты… Пахтан уставился на меня умудренными долгим жизненным опытом глазами и словно бы что-то хотел сказать.

— Что, чертенок, — я почесал его между ушами, от чего глазки коня блаженно сощурились. — Или, лучше, демоненок? Что хочешь сообщить?

Пахтан осторожно топнул ногой. В сумраке я заметил искру, вылетевшую из-под копыта, наклонился посмотреть, но ничего не обнаружил. Ничего, даже того, из чего эту искру можно было бы высечь.

— Может, ты и вправду демон? — задумчиво проговорил я. Пахтан фыркнул и затряс головой. Но подтверждал он или отрицал — я не смог понять.

«Принцесса» с трудом протиснулась между двумя крупными, каждый раза в три больше нее, военно-торговыми кораблями, судя по резным носам и геральдическим изображениям на бортах, из далеких северо-восточных стран. Пришвартовались довольно удачно, не слишком далеко от таможни, но и не вплотную, так что орда оборванцев, ошивающихся вокруг приходящих судов, до нас не добралась. Под чутким руководством капитана и насылаемых им наваждений, я и посвежевший Антрох вновь присоединились к матросам, временно ставшим грузчиками. Жуля изумленно наблюдала за этим праздником труда. Спустя еще час усердного вкалывания мы сердечно распрощались с капитаном (удостоившим нас лишь небрежного кивка), забрали откормленных в трюме лошадей, без проблем прошли таможню… разумеется, ведь никакого груза у нас не было, скорее, мы были сами грузом — для Халы и Пахтана. Антрох с товарищем прошел через другой пункт, для «путешествующих без транспортных средств». Офицер оценивающе поглядел на нас и на лошадей, что-то прикинул и решил не привязываться.

Антрох попрощался и отправился отходить от плавания в ближайшем кабаке — пожрать и подраться, как он сказал. Мы с Жулей опять остались вдвоем, что было б весьма недурным, если бы девушка не казалась такой сумрачной.

— Хорсик, — пожаловалась она, — меня мучают дурные предчувствия.

— Меня тоже, — мужественно признался я.

— Да?

— Ага. Меня они мучают постоянно. Даже сейчас вот. А при взгляде на тебя становятся вообще невыносимыми.

Жуля невесело рассмеялась.

— Все шутишь.

— А что же мне еще делать, милая, — ласково сказал я. — Ты ведь причину твоей депрессии рассказать не хочешь… или не можешь, и приходится гадать. А догадкам я не особенно доверяю, так что…

— Хорс!

— Ладно, ладно, молчу. Извини. Ты права, я обещал. Просто поехали вперед, и пусть будет то, что будет.

Орейка кончилась быстро. В общем-то, создавалось впечатление богатства и процветания. Фасады домов пестрели вывесками нотариальных, торговых, адвокатских, административных и всевозможных прочих контор. Они наверняка старались создать о себе благоприятное впечатление. Я подозревал, что окрестности тракта выглядят куда ухоженней и красивее, нежели недра пригорода, не зря же между Райа и Орейкой патрули бродят, однако убеждаться не было желания. Да и времени, если признаться, тоже — солнце уже заметно склонилось к западу, а хотелось не только добраться до столицы, но и попасть в нее, и — предел мечтаний — найти место заночевать…

Потянулись поля, засеянные всякой съедобной всячиной, на многих уже убрали урожай. Сел и деревень видно почти не было, лишь изредка на горизонте можно было углядеть неровности пейзажа — далекие дома. Через некоторое время крестьяне трудились уже под наблюдением военных. Я не понял, в чем причина такой ситуации, но Жуля объяснила, что здесь наиболее опасные места. Когда всякий сброд из Орейки собирается и решает прорваться в Райа, первыми жертвами обычно становятся мирные жители этой своеобразной границы. Поля, что ближе к порту, находятся под покровительством тамошних уголовных авторитетов, а вот на эти их интересы уже не распространяются, по крайней мере, не до такой степени, чтобы защищать.

В общем, у меня сложилось впечатление, что Райа — административная столица Тратри, а Орейка, несмотря на свои малые размеры и подчиненность Райа, столица преступного мира страны. Жуля подтвердила догадку, уточнив, что не только страны, но еще и едва ли не всех соседних государств.

— Замечательно, — сказал я. — И как же ваш многократно при мне хорошо поминаемый король мог такое допустить?

Жуля почему-то обиделась.

— Но это ведь очень разумное решение. Аррад Альтеррад находится в мире с королем преступного мира. Сразу после Двадцатилетней войны была попытка разом покончить с преступностью, но с треском провалилась… И Альтерраду пришлось договориться с Шгрио. Это, наверно, единственное дело, где король оказался вынужден отступить, но то и в самом деле была задача невыполнимая.

Показался пропускной пункт. Несколько мрачного вида мощных гвардейцев хмуро оглядели нас и допустили до святая святых — в недра пункта, где, по идее, должны были раздеть догола, досконально поковыряться в одежде и дырках тела, дабы выяснить, не пытаются ли незваные гости провезти в стольный город нечто запрещенное государственными, человечьими, эльфийскими и прочими законами. На практике, разумеется, ничего такого не произошло. Чиновник опытным глазом определил, что дурного от нас ожидать не приходится, высоких пожертвований на благо его и его семьи — тоже, и пропустил дальше. Таким образом, спустя совсем немного времени мы уже удалялись, сопровождаемые мрачными взглядами других хмурых гвардейцев, которые — я чувствовал! — до смерти завидовали нам и мечтали поскорее отслужить неделю и вернуться домой. А за нами столь же быстрыми темпами уже проходил досмотр следующий путник.

— Все-таки это не дело, — бросил я наконец, нарушая молчание.

Жуля вопросительно посмотрела на меня.

— Пусть даже проверка спустя рукава, но все равно проверка, — упрямо повторил я. — Неприятно. Оскорбительно.

Девушка пожала плечами, но ничего не сказала.

Теперь слева было поле, а справа — темнел лес. Довольно редкий лесок, надо сказать, особенно по сравнению с тем, что находится за горами. Как там его название? Леса Судеб…

Вечерело. Сумерки сгущались, кушать хотелось все больше, но я тешил себя мыслями, что скоро показутся прочные городские стены, за которыми не нужно бояться разбойников и грабителей. Каких разбойников и грабителей? Тут же патрули кругом! А какая разница? Может, патрули, а может, и нет. Вон, громила посреди дороги стоит столбом, голову к небу задрал, что-то высматривает. Путники его обходят-объезжают, ибо боязно такую громадину потревожить.

Я поравнялся с громилой и с интересом поглядел на него. Выражение лица неожиданно оказалось совсем не задумчивым и не философским, с коим подобает наблюдать за звездами или облаками, а обреченным. Действительно, отчаяние было на нем, да и в глазах тоже. Я удивился и не удержал любопытство.

— Уважаемый, — позвал я его. Громила с неохотой отвел глаза от неба и глянул на меня, на Жулю, потом вернулся к созерцанию. — Эгей, любезный!

— Чо?

Глас оказался гулким, глухим, как из бочки. Если б я не видел говорившего, то так бы и решил, и никто б разубедить в том не сумел. Но вот ведь…

— Может, мы можем чем-то помочь?

— Не. Мне ничем не помочь.

И такая безысходность сквозила в этих словах, что я понял: помочь ему просто необходимо.

— А в чем дело?

— Вот. Жду.

— Чего ждешь?

— Да вот, счас камень свалится.

— Чо?

— Камень, говорю, свалится.

— Откуда?

— Оттуда, — громила повел глазами, и я ясно понял, откуда свалится. С неба. Ну, это еще можно понять, в мире и не такое бывает. Но при чем тут камень?

— Ну и что?

— На меня свалится.

— Почему?

— Дык я стою здесь.

— Да? — тупо переспросил я. Ответа не последовало. Видимо, громила тоже посчитал вопрос недостойным ответа.

— А если вы отойдете, он все равно свалится на вас? — осторожно спросила Жуля.

— Не.

Мысль наконец оформилась. Да, порой приходится удивляться собственному идиотизму. Я глянул вверх. Показалось или и в самом деле в небе стремительно вырастала в размерах темная точка?

— Так отойди! — заорал я.

— Чо?

— Отойди, дуболом!

Лицо детины просветлело:

— А! И правда!..

Он опустил взгляд и сделал три неуверенных, но гигантских шага вперед. Пахтан заржал и шарахнулся вбок, отталкивая заодно и кобылицу Жули; я едва удержался в седле. В следующее мгновение рядом что-то просвистело, разорвалось, полыхнуло; ударной волной меня все же сбросило с коня, хорошо хоть Жуля с Халой оказались подальше.

Я ошалело замотал головой, в глазах плясали искры, рядом отфыркивался конь-демон. Жуля соскочила с лошади и с большими глазами кинулась проверять мое состояние. Но вроде как повреждений я не получил, отделался разве что несколькими синяками. В нескольких шагах впереди на дороге зашевелился дуболом, гулко грохнул себя кулачищем по лбу, покряхтел и встал. Похоже, ему почти ничего и не досталось.

Посреди дороги зияла воронка шириной шага в четыре, глубиной в два, с маленьким круглым спекшимся камешком в центре. У меня зашевелились волосы, когда я представил, что было бы, скакни Пахтан не вправо, а влево. Или даже просто стой на месте, все равно не осталось бы ничего, кроме кровавых ошметков. Кто тут камешками кидается, хотел бы я знать.

— Что это было? — Жуля говорила шепотом, как будто в воронке спал кто-то страшный.

— Не знаю. Метеорит какой-то. — Я внимательно посмотрел на дуболома, который стоял на краю ямы и рассматривал камешек. — Может, он знает?

— Чо?

— Откуда, говорю, ты знал, что сюда что-то упадет?

— Я знал?

— Да, ты, конечно. Ты же стоял и ждал?

— А… Ну да.

— Ну и откуда тебе было известно, что сюда упадет метеорит?

Дуболом несколько секунд переваривал вопрос.

— Не знаю.

Вот дубина!

— Чего же тогда стоял?

— Дык упал же!

— Кто упал?

Опять размышления.

— Ну… Камень.

Мы с Жулей переглянулись. Девушка уже оправилась от потрясения и теперь едва сдерживала смех. Мне же было совсем не до смеха. Я ощущал, что стремительно тупею.

— Да. Упал. И ты знал, что он упадет. Так?

— Не. Он не упадет. Он уже упал.

— Ну да, разумеется. Ты знал, что он упал. Так?

— Угу.

— А откуда ты это знал? Вопрос понятен?

Дуболом поразмышлял еще немного, потом кивнул. Наконец-то! Я стал ждать ответа. Дуболом тоже чего-то ждал. Мы пялились друг на друга, пока я не выдержал.

— И?

— Чо?

— Откуда ты знал, что он упал?

Дуболом подумал, потом медленно поднял руку. Я напрягся: вдруг начнет сейчас крошить все вокруг? Не уверен, что справлюсь с такой махиной. Однако детина развернул кисть ладонью вверх, вытянул толстенный указательный палец и ткнул им вверх.

— Во. Оттуда.

Жуля давилась хохотом. А я понял, что ничего не понял. Ну и ладно. Одним вопросом больше, одним меньше — что нам, не привыкать!

Махнув рукой, я плюнул на небесные проблемы и уделил внимание своему несчастному коньку. Пахтан дико вращал глазами и порывался удрать, но после тычка кулаком в пузо быстро присмирел. Отряхнув его шкуру от пыли и грязи, я со стонами вполз в седло и подал команду выступать.

Через какое-то время мы обнаружили, что дуболом следует за нами, не отставая. Вечер уже вступил в свои права, но вот впереди появились белоснежные стены Райа, и лошади, радостно заржав, прибавили ходу без излишних напоминаний со стороны седоков. Фигура же дуболома не уменьшалась.

Ворота еще были открыты, но путников, желающих попасть в город, уже почти не осталось. Только запоздавшие, подобно нам. Стены вздымавшиеся вверх на десять человеческих ростов, завершались замысловато оформленным парапетом, между узорами почти терялись отверстия бойниц, и становилось ясно, что такой узор неспроста, и служит не только для украшения, но и оборонным целям.

Дуболом догнал нас у самых ворот. Я резко развернул Пахтана и направил грудью на громилу. Тот остановился и, тяжело дыша, уставился на меня.

— Ну? Чего тебе?

— Ты… Ты меня спас, господин.

— Чо? — опешил я. Всего ожидал, но уж никак не такого.

— Я… Моя жизнь — твоя жизнь, господин.

Вот не хватало еще благодарных побочных отпрысков великаньего рода, способных притягивать к себе метеоритные потоки…

— Я рад. Я дарю тебе ее, — благосклонно и как можно небрежнее произнес я, надеясь дешево отделаться от нежданного подарка судьбы.

— Не, господин. Не. Низя.

И вся его прежде обреченная физиономия засияла таким восторгом и обожанием, что мне показалось, будто мы просто поменялись масками. Ибо обреченность теперь перешла на мое лицо.

В общем, в Райа мы въехали впятером. Я. Жуля. Кобылица Хала. Конь-демон Краа-Кандрапахтархан. И лучащийся счастьем громила, которого я так с стал звать — Дуболом, ростом лишь немного ниже меня, сидящего в седле. И ширины соответствующей; в его одежду бы шесть таких, как я, влезло.

Проверка въезжающих в город была не в пример тщательней, чем на пути сюда. Я всерьез начал подозревать, что нас сейчас разденут и исследуют интимные места на предмет контрабанды, исправляя халатность предыдущего контрольного поста. К счастью, до произвола не дошло и, кипя негодованием, я повел Пахтана побыстрее в недра столицы, за мной с пунцовым от смущения и ярости лицом шла Жуля, ее лапали не очень скромно, но, увы, не настолько, чтобы я имел повод вмешаться и набить всем морды. Умиротворенный дуболом топал позади, его вообще не стали проверять, только уважительно отметили рост, ширину и стать. Чему он очень обрадовался и гулко хохотал несколько минут.

Глава 26. Райа

…Немного правее по склону, освещенная предзакатным солнцем, покоилась ЛЕСТНИЦА. Огромная каменная лестница, ведущая прямо к вершине Горы, наглая и отвратительная в своей незыблемой реальности.

Наталья Холмогорова. «Сто дорог»

Райа… Столько дней я стремился попасть сюда, пусть и не из-за самого города. И вот я здесь. Как-то даже немного грустно, что первый путь завершен — а то, что первый, никаких сомнений не возникало. Я чувствовал, что предстоит еще странствие, не менее, а скорее, намного более трудное. Но — в будущем. Да и тому, предстоящему, когда-то придет конец — как наступило окончание этого. Грустно…

Я мрачнел, глядя на выбеленные стены красивых домов, темно-серые в сумерках, на мощеные крепким камнем мостовые, сплошь в неярких световых разводах от уличных фонарей. Широкие улицы, четкая планировка — здесь невозможно заблудиться, гармония зданий, выстроившихся вдоль улиц, друг с другом и со всем окружающим пространством… Чем-то мне эта хрустальная мечта поэта не нравилась, слишком уж все сочеталось, ни изъяна, ни режущей глаз серости или грубости найти не получалось. Нехорошо, потому что такого не бывает. Если гладко снаружи, то плохо внутри, и наоборот. Хотя плохо и там, и там тоже бывает, но вот чтоб везде было хорошо… Для этого нужно изменить законы мироздания, а я сомневался, что у архитекторов, строителей и правителей города хватило бы способностей на такое. Стало быть, где-то недалеко существует настолько дурное место, что даже я побоюсь туда пойти.

В общем, настроение мое совсем испортилось, а вот Жуля, наоборот, расцветала с каждой секундой. Она любила город, и его неявная неправильность никак не бросалась в глаза. На каждый уголок девушка смотрела с восторгом, словно привечая что-то, издавна знакомое. Впрочем, так и было.

— Где бы ночь переночевать? — ворчливо спросил я. — Или сразу к твоему батюшке поедем? Он, небось, сам не свой, ночи не спит, за блудную дочь беспокоится.

Жуля тут же утратила всю живость характера, задумчиво уставилась на меня.

— Знаешь, Хорсик, нет. Не сегодня. Поздно, дома все спать легли. А батюшка уже не беспокоится, ему сказали, что я скоро вернусь.

— Кто сказал? — подозрительно спросил я.

— Серот, — честно ответила Жуля. — Я попросила его предупредить отца, чтобы не беспокоился.

Несколько секунд я таращился на девушку, потом отчетливо выразился по поводу всяких там пьяных драконов. Девушка покраснела, но от своего не отступилась.

— Ладно, — сдался я. — Спать легли, ну и ладно. Надо бы и нам тоже где-нибудь заночевать. Хотя не понимаю, почему это мы не можем пойти сразу к тебе, что уж там, никаких служанок нет, чтобы открыть смогли, не будя весь квартал? Ладно, как знаешь…

Жуля честными глазами смотрела на меня, и я сдался окончательно.

Гостиниц в столице было хоть пруд пруди, на каждой уважающей себя улице обязательно находился человек, вменяющий в свои обязанности внести лепту в дело вспомоществования бездомным странникам. Естественно, небескорыстно. И, может быть, обычно такой подход себя оправдывал, однако не похоже, чтобы сейчас был бурный поток клиентов, то бишь странников. Так, в первом же странноприимном доме, куда мы заглянули, нас встретили с восторгом, объятьями и надеждой на долгое поселение. Мои пояснения, что мы, скорее всего, только на один день, лишь немного умерили радость хозяина. После недолгих разговоров он выдал два массивных железных ключа от комнат наверху, поведал по секрету, что ключи эти — от чудесных ворлемианских замков, изготавливаемых далеко на юге, на краю знаменитых смертельно опасных болот, что открыть эти замки без ключей можно лишь полностью их разрушив, а разрушению они поддаются крайне неохотно, что ближайшее местечко, где можно потрапезничать, находится в двух кварталах отсюда, но он туда ходить не рекомендует, потому что там часто происходят смертоубийственные драки, а советует пойти чуть подальше, за пять кварталов, вот там и накормят хорошо, и песенки споют, да и вообще на крайний случай он может супругу кликнуть, она и приготовит, и накроет, и накормит, и споет, если надо, и спляшет, и если вдруг понадобятся такие же замки, как у него, то он знает одного купца, который совсем недорого может привезти подобные, недорого, всего десять золотых, а вот в Райа больше ни в какой гостинице нет таких чистых, просторных и уютных комнат, как у него, и все это почему-то пропадает зря, ведь в последние дни никого не было, только какой-то барон останавливался, побуянил, посшибал все лампы на светильниках и уехал восвояси, и чего ему только надо было, что не понравилось, ведь и накормили, и спели, и сплясали, да и вообще, демоны их разберут, этих аристократов, ведь в каждом городе, небось, по собственному дому имеют, а все туда же — на постоялый двор, романтика, вишь, их привлекает, ну и вкушай себе прелести романтики, и нечего пляшущую хозяйку за задницу щипать…

Где-то на пятой минуте этого треска я перестал воспринимать смысл и, мысленно плюнув, отгородил сознание от лавины ненужной информации. Бормотание хозяина гостиницы превратилось в некий неясный фоновый шум. Жуля же, наоборот, старательно внимала словоохотливому собеседнику, но на лице ее уже проступало отчаяние. Дуболому же было все равно.

Когда я совсем решил отдать ключи обратно и пойти искать другое пристанище, хозяин опомнился и замолк.

— А деньги-то у вас есть? — подозрительно спросил он.

Я согласно кивнул и, пошарив в кармане, выложил на стол несколько монет. На предложение поужинать здесь же вежливо отказался, с содроганием представив обед под дикую скороговорку. Лучше уж пожрать в грязной забегаловке, чреватой смертоубийствами…

Впрочем, никуда мы все равно не пошли. В комнате Жули я вывалил все из дорожных сумок, и оказалось, что, помимо всяких необходимых в дороге вещей, там еще и снеди предостаточно.

Мы уничтожили найденную провизию, причем Дуболом, как я его потихоньку начал называть официально, лишь слегка поклевал, стесняясь, после чего я демонстративно ушел в свою комнату и увел с собой верзилу — Жуле надо хранить репутацию… вернее, то, что от нее осталось. Позже можно будет встретиться тайком и, хихикая, обменяться парой поцелуев. Этакий безобидный юношеский флирт…

Дуболом спросил разрешения отойти ко сну, выбрал себе местечко у стены, повозился немного, устраиваясь, и затих. Я постоял у окна, поглазел на тихую улочку, кое-где освещаемую фонарями. Как-то не верилось, что я, возможно, уже у самого конца своего странствования. Только возможно, ибо есть большая вероятность продолжения его до неизвестных пределов… но человеку свойственно надеяться.

Спать не хотелось. Пошел к Жуле, она приоткрыла дверь, я ужом прошмыгнул в щелку, пока никто не заметил. Жуля уткнулась мне в бок холодным носом. Я нежно обнял ее, уложил рядом, и скоро девушка заснула. А я лежал и смотрел в потолок, и какие-то дикие мысли лезли в голову.

В конце концов, я осторожно, чтобы не разбудить Жулю, поднялся, оделся и вышел. Сонный хозяин уставил на меня квелые глаза, но я успокаивающе покачал рукой, и он опять прикорнул за стойкой. Это хорошо. В случае, если б он снова начал бесконечный монолог, я рисковал утратить все достоинство и малодушно сделать ноги.

Я посмотрел внимательно вокруг, чтобы потом без особого труда найти гостиницу, и пошел, куда глаза глядят.

Глаза привели к таверне. Веселье изнутри так и перло, за две минуты, пока я размышлял о бренности жизни, наружу, цепляясь ногой за ногу и ищуще раскинув руки, вылетело двое человек. Кто-то могучий выкидывал забулдыг прочь. Философские измышления привели к выводу, что сию пивнушку посетить просто необходимо, хотя зачем — философ, прячущийся в моей душе, не смог бы сказать.

Таверна была полна народу. Неудивительно, что людей отсюда выбрасывали — еще немного, и они выскальзывали бы сами, как намыленные. В чадном тумане изредка проявлялись немытые рожи завсегдатаев, оскаленные в жутких ухмылках лица подозрительных типов, которые здесь, впрочем, были как дома. Кто-то громогласно хохотал, колотя деревянной кружкой по столу и вовсю расплескивая из нее бурый напиток. Двое меланхолично молотили друг друга кулаками, не особенно напрягаясь и не слишком стараясь уворачиваться от ударов. Окружающие лениво отодвигались, не желая быть задетыми дерущимися, но и явно не собираясь вмешиваться в драку. Стоящий у дверей могучий муж на них тоже внимания не обращал, зато очень внимательно и почти мгновенно оглядел меня, оценил, каков я просто так, каков в драке и решил, что неопасен.

Я поморгал, привыкая к чадному сумраку, прокашлялся, пытаясь притерпеться к дыму, пахнущему жареным мясом, горелым луком, острым соусом и какими-то диковинными специями… Могучий муж уже начал поглядывать с подозрением, и я поспешил влиться в разношерстную компанию в таверне.

Откуда-то вынырнул прислужник и вежливо потащил к свободным местам, что оказалось весьма кстати, ибо я таковых не видел, а он наверняка знал, где их найти. Оставив меня в тесноте, но у действительно свободного места, он принял заказ и исчез. Я снова принялся оглядываться.

И почти сразу же обнаружил знакомое лицо. Невольно я протер глаза, но снова увидел его же, столь же изумленно уставившееся на меня.

— Ба… Господин Хорс Мемраластест собственной персоной, — пробасил барон Харис Кахтугейнис и сделал мелкий изящный глоток отвратительного пива из грубой деревянной кружки. — Присаживайтесь.

Барон был одет небрежно, не по-баронски. Но, несмотря на залатанные рабочие штаны и видавшую виды матросскую рубаху, происхождение его ощущалось сильно — в манерах, в способе вести себя… да хотя бы в культурном поглощении напитка, кое выглядело здесь исключительно неуместно. Вульгарный вид Кахтугейниса был шит белыми нитками, и непонятно, почему он все еще оставался здесь, с нравами, царящими вокруг. В том смысле, почему его до сих пор не выкинули…

— Весьма неожиданно встретить вас тут, господин…

— Охара, — любезно подсказал Кахтугейнис.

— … Охара. Да, я так и думал. Господин Охара. Весьма неожиданно. Не будет ли слишком большой наглостью с моей стороны поинтересоваться причинами сего престранного события?

— Да нет, пожалуй, не будет, — барон задумчиво посмотрел на пустую кружку. Я понял и подозвал паренька, послал его за пивом. Для себя и для «господина Охары».

— В таком случае я весь внимание.

— Все просто. Прибыв несколько дней назад в стольный град Райа, я решил не останавливаться в своем имении, поскольку надоело оно мне сверх меры безупречным порядком, а снял комнату в какой-то захудалой гостинице. К сожалению, хозяин с хозяйкою быстро догадались, что у меня денег достаточно, чтобы скупить половину гостиниц в городе, и стали досаждать различными ненужными развлечениями. Я, чтобы не причинять им расстройства, терпеливо переносил все издевательства, а когда решил, несмотря на растущее раздражение, выразить свое одобрение, то получил из уст хозяйки гневную отповедь о распущенности знати.

Я едва не поперхнулся пивом. Вот, значит, на кого так ругались словоохотливые хозяева ночлежки.

— … После чего счел за лучшее отправиться в собственный дом, — продолжал барон. — Однако скука и непроходящее огорчение от несправедливых упреков вновь вынудили меня покинуть дом, теперь уже в сем скверном облике… дабы не выслушивать вечные вопли черни по отношению к тем, кто лучше ее.

Кахтугейнис внезапно наклонился ко мне, схватил за воротник, притянул к себе и жарко задышал в лицо духом, в котором невероятным образом смешались запахи дешевого пива, старинного вина, дорогих благовоний и жареного лука.

— Скажите мне, Хорс, только скажите так, чтобы я поверил, в чем причина ненависти черни к знати? Чернь много счастливее нас — их не одолевает скука, им не надо притворяться любезными с теми, кто им отвратителен, нет нужды беспокоиться о правильном вложении денег в очередной финансовый проект Армахмангулы, а при смене правителя — бояться потери расположения влиятельных людей. Почему каждый бедняк желает стать богатеем, ведь это прибавляет не довольства, нет, — это прибавляет страха и беспокойства!..

Я выразительно посмотрел на Хариса, скосил глаза вниз. Барон понял и отпустил воротник. Откинувшись на табурете назад, он едва успел ухватиться за стол и удержаться от падения. Залпом осушил кружку, установил локти на столешницу, подпер подбородок и сурово глянул на меня.

— Не знаю, что и сказать, — медленно начал я. — Такой вопрос требует долгих и тщательных раздумий в тишине ночи, а не в подобном месте, где нет покоя и безмолвия.

На другой стороне залы как раз началась драка, и могучий муж, бесцеремонно расталкивая людей, устремился туда.

— Тайна в том, — мрачно произнес барон, — что тишина и ночь ни к чему путному не приводят. Уж поверьте мне, милейший Хорс. Таковые условия способствуют лишь повышению активности некоторых особых частей человеческого тела, никоим образом к мудрствованиям и размышлениям не относящимся.

— Тишина и день? — предположил я.

— Отнюдь, — отрицание сопровождалось еще более мрачным видом собеседника. — В данном случае клонит в сон столь настойчиво, что никаких сил не существует, способных преодолеть это.

— М-да… — Я вздохнул и огляделся. Жральня как жральня. Ничего особенного. И не поверишь, что в таких вот местах порой рождается истина. — Скажите, господин… господин Охара, а вы не пытались бросить все и стать одним из… черни, как вы их называете?

Барон выразительно на меня посмотрел, потом на себя.

— О нет, — понял я его намек. — Этого совершенно недостаточно. Вы переоделись так, будто вас породили закоулки Райа, сие верно. Однако вы в любой момент можете вернуться в свой милый особняк, принять подряд несколько ванн, чтобы наверняка очиститься от грязи подворотен, надеть самую чистую, свежую и роскошную одежду, какую только можете достать, а вы таковой явно можете достать немало… И будете вспоминать сегодняшний вечер как забавный эпизод жизни. Однако чернь так сделать не может. У них нет аккуратного домика за пазухой, нет роскошных нарядов в шкафах, весь их гардероб — на них… Впрочем, что я говорю! Я сам сейчас — представитель черни. Мне до сих пор неизвестно, ни кто я, ни откуда, вся моя одежда на мне. Лишь немногое принадлежит мне, и умещается в седельной сумке коня, которого вы, господин… Охара, любезно мне предоставили, за что искренне хочу выразить вам благодарность.

— Коня? — удивился Кахтугейнис.

— Ну да, разумеется. Вы разве забыли? На следующий день, когда вы уезжали, наказали конюху снабдить меня конем. Замечательная, к слову, оказалась конячка…

— Я не давал конюху таких распоряжений, — перебил барон. — Потому как у меня и конюха-то нет.

— Значит, кто-то из ваших слуг…

— Слуг у меня тоже нет, — ответил барон. — Во всем замке только двое — я и Джек.

Вот те раз! Кто же тогда учил меня езде верхом?

— Вы уверены? — с сомнением пробормотал я.

— Абсолютно. Более того, когда я уезжал из замка по срочной королевской депеше, вас уже не было. Вы встали рано утром, вежливо со мной попрощались и пешком покинули Кахту. Никакого коня с вами не было.

— Такой великолепный черный конь с тонкими ногами и умнейшими глазами, — попытался я спасти свой разум. — Шаловливый, как сто ослов…

— У меня в конюшне никогда не было таких лошадей, — покачал головой барон, — как и ослов, впрочем. Все мои кобылы серые в яблоках, а жеребцы — каурые. Да полно вам! Приснилось, наверное, что-то в пути, вот вы и считаете сон событиями, происходившими в действительности.

Я схватился за голову. Сон! Все — сон! И Жуля, и фраги, и тбписты, и разбойники, и гигантские птицы, и города, что попадались в пути. А сам я, наверное, просто так и сижу в гостях у Кахтугейниса, никуда не уходил. Сейчас подниму голову и увижу портреты предков на стенах, веселую морду Джека, камин в стене, барона, сидящего в кресле напротив и положившего ногу на ногу, рассказывающего очередную притчу из своей жизни. А я, как дурак, просто задремал под неторопливый голос рассказчика, и привиделись диковинные события, будто происходящие не с бароном, а со мной…

Грустно.

Кто-то грубо толкнул под руку. Я очнулся и поднял голову, оглядываясь. Вокруг шумел трактир. Господин Охара проницательно смотрел из-за стола.

— Двинь задом, урод, — проревел кто-то в ухо.

— Что? — не понял я. Не отошел еще от наваждения.

Сильным рывком грубиян выдернул из-под меня табурет. Я грохнулся на пол и больно ушиб копчик. Вокруг загоготали.

Наливаясь яростью, я медленно поднялся и встал лицом к лицу с обидчиком. Голову пришлось поднять, он оказался значительно выше меня. Причем шириной его мать тоже не обделила, в такую одежду, если попробовать, можно влезть двоим.

— Вы, сударь, почто стул забрали? — ледяным голосом спросил я. Смешки тут же стихли, во всей жральне установилось гробовое молчание. На меня недоуменно смотрели — неужто осмелился возражать самому?

Верзила сгреб меня за воротник и без усилий подтянул к лицу. Право, я бы предпочел, чтобы это делал Кахтугейнис, у того по крайней мере не так отвратительно воняло из пасти.

Обдав меня перегаром и вонью гнилых зубов, верзила изрыгнул:

— Чо ты сказал, урод?

Не понимают ведь некоторые нормальных вопросов. А жаль… Я взглядом остановил начавшего подниматься барона, мол, сам справлюсь, и для начала со всей силы пнул верзилу в голень. От такого пинка загибаются даже самые крутые, а дальше главное — выиграть несколько мгновений и сделать пару увесистых ударов по чувствительным местам. Тогда уже можно говорить со стороны сильного.

Верзила даже не шелохнулся, только злобно оскалился.

— А за это тебе будет еще больнее, — прорычал он. Я пнул его еще, надеясь, что на этот раз все же дойдет. Глупо… Враг взмахнул рукой и послал кулак навстречу — я почувствовал удар, полет, еще удар, еще полет… Через несколько мгновений такой непрекращающейся скачки обнаружилось, что лежу на полу в куче разбитых бутылок и луже вонючего вина. Несколько порезов даже не ощущались на фоне всеобщих побоев.

Могучий муж у двери не больно-то спешил на звуки драки, чем немало меня разочаровал…

Постанывая, я поднялся и упрямо двинулся на изверга. На него же направился барон, и теперь я не стал возражать — на такого зверя даже пятерых, и то мало будет.

Вдруг весело поигрывающего приготовленным ножиком верзилу резко развернуло, подняло в воздух и встряхнуло… Толпа разом расступилась, и я узрел Дуболома, спокойно удерживающего моего обидчика одной рукой на весу, как тот совсем недавно держал меня. Отчаянные дрыги того, как и мои, ничего не дали, пинки в голень не принесли успеха, и даже ножик при ударе в живот легко переломился пополам. Однако Дуболом не стал отшвыривать жертву по горячим следам, а перевел добрый взгляд на меня.

— Что делать с ним, хозяин? — заполнил помещение гулкий звук, точно из бочки.

Я поперхнулся. Поначалу глаз, уставившихся на меня, было очень много. Потом их стало меньше, и количество уменьшалось с каждым мгновением — люди спешили покинуть гостеприимное заведение во избежание дальнейших конфликтов со мной и моим ручным великаном…

— Отпусти, — махнул я рукой. — Будет с него.

Я полагал, что Дуболом просто разожмет руки, но он неспешно размахнулся и швырнул верзилу в сторону двери. Толпа, спешащая к выходу, моментально раздалась… и бедняга со свистом вылетел на улицу. Оттуда сейчас же послышались грохот, ругательства и звуки удаляющейся драки. Я передернулся, синяки тут же заныли, и я пожелал тому бедняге на своей шкуре испытать такое же.

— Хорош, — оценивающе взглянул барон на Дуболома. — Где вы его купили, господин Хорс?

— Я не покупал, — смутился я. — Это долгая история, быть может, как-нибудь и расскажу. Спасибо, Дуболомище. — Дуболом расплылся в довольной улыбке и махом выпил большущий графин пива, поднесенного служанкой.

— Его совут Дуболом? Как интересно…

Я почувствовал, что краснею, устыдившись.

— Вообще-то нет, это я его так называю. Так вышло. А настоящего имени я не знаю. Как и своего, впрочем.

— А у него самого вы не спрашивали? — спросил барон, продолжая восхищенно изучать Дуболома.

— Нет, — озадаченно ответил я.

— Как тебя зовут, дружок? — миролюбиво спросил Кахтугейнис.

— Куда зовут? — насторожился Дуболом.

— Хм… Как твое имя?

— А… Это… Имя мое — Бдрыщ.

— Ась? — это уже я, от неожиданности.

— Бдрыщ мое имя.

Я попробовал про себя произнести сию дикую комбинацию букв и после нескольких попыток отказался от этой непосильной задачи. Барон, судя по всему, испытывал те же затруднения.

— А можно я буду продолжать звать тебя Дуболомом? — жалобно спросил я.

Тот несколько мгновений переваривал мой вопрос, потом согласно кивнул.

— Те все можно, ты хозяин.

— Ну, хорош! — восторженно вздохнул барон. Я забеспокоился, как бы не случилось с ним припадка на почве крайнего восхищения. Но, вроде бы, падучей Кахтугейнис не страдал. — Продайте его мне, Хорс!

Я развел руками.

— Он ведь не раб. Он сам решает, кому служить, а кому — нет.

— Правда? Бдрыщ, пойдешь ко мне служить?

— Не. Бдрыщ никому не служит, только хозяину, — убежденно прогудел Дуболом, и моя встрепенувшаяся было надежда сразу захирела.

— Ну да, а хозяином могу быть и я, — не моргнул глазом барон.

— Не. Хозяин — он.

— Не пойму, как вы заслужили такую преданность? — удивился Кахтугейнис.

— Ничего особенного… Просто жизнь ему спас.

Барон вытаращил глаза.

— Спасти жизнь такой горе? Научите, господин Хорс, век не забуду!..

Мы выбрались из кабака и пошли искать другой, более гостеприимный. Дуболом при выходе наткнулся лбом на косяк и вышел вместе с ним. Вслед понеслись проклятья, но никто не решился востребовать ущерб.

— Господин… э-э-э… Охара, — начал я. — И все-таки, каким же образом тогда я получил коня, за один день научился на нем ездить, причем неплохо, после чего с полной сумой припасов двинулся в путь? Ко всему прочему, происходило это, я точно помню, в вашем замке.

— Ума не приложу, — покачал головой барон. — Насколько я могу судить, у нас с вами совершенно разные воспоминания. Вот, скажите на милость, как могло так случиться, что я много позднее обеда получил срочную депешу из столицы и был вынужден тут же выехать в Райа? И однако, ни разу за весь день я не встречал ни вас, ни вашего так называемого конюха, ни даже столь загадочного коня, которого я вам, якобы, подарил, и которого у меня никогда и не было в собственности.

— Конь, между прочим, действительно замечательный. Умный, почти как человек. И зовут его очень сложно — Краа-Кандрапахтархан, но я говорю проще — Пахтан.

Барон остановился так резко, что Дуболом, послушно следовавший за нами, едва не сшиб его.

— Что произошло, господин… Охара?

— Во-о-от оно что, — протянул Кахтугейнис. — Тогда ничего удивительного нет и быть не может. Все объясняется весьма просто. Однако же, насколько невероятно и трагически выглядит…

— В чем дело, барон? — забеспокоился я. — Не говорите загадками.

— Есть древняя легенда, — начал Кахтугейнис, не обратив внимания на оговорку. — Согласно ей, когда наступают времена перемен, Дикий Гон проносится по небу и земле и забирает всех неосторожных, попавшихся ему на пути. То скачут призраки и демоны, — призраки самых страшных злодеев, когда либо попиравших землю, и демоны, прислуживающие им или стоящие вровень с ними в иерархиях Преисподних миров. И возглавляет зловещую кавалькаду демон Пахтаер Грхан, один из высших дворян Преисподних миров, обласканный Безымянным Князем, некогда правая рука Ворлема, несущий смерть и погибель не только попавшемуся на пути Дикого Гона, но и всему живому, на что упадет его взгляд, исключая лишь птиц Рухх, коим он является покровителем и кои летят впереди процессии, возвещая ее приближение и грядущие смерть, хаос, болезни и катастрофы… Скачет страшный демон на адском коне Краа, которым нобъяснимым образом сам же и является. Смерть, хаос и бедствия — вот настоящее его имя.

Однако лишь в облике коня может появиться демон изначально. Когда приходит время Дикого Гона, призрачный пастух морготовых пастбищ вручает Краа достойному возглавить кавалькаду, и в него вселяется Пахтаер Грхан. Не сразу, всего лишь постепенно, но очень и очень быстро, ибо по большому счету все события в мире происходят мгновенно… Когда же Пахтаер Грхан овладевает смертным телом и воссоединяется со своей второй частью — конем Краа, — тогда открываются врата, и из Преисподних миров выходят прочие призраки и демоны, и начинается Дикий Гон…

— Какие жуткие вещи вы рассказываете, барон, — содрогнулся я.

Дуболом шумно сопел в затылок. Мне и в самом деле стало не по себе. Я действительно вспомнил или мне просто грезится за давностью времени, что у пастуха были неестественно красные глаза? И, в самом деле, каким таким чудесным образом я стал вполне сносным наездником за неполный день, тогда как реально этому учатся неделями?

— Впрочем, — очнулся от грез Кахтугейнис, — это всего лишь легенда. Не каждой легенде можно верить. Ведь если бы она была правдивой, то примерно сорок лет назад как раз Дикий Гон и должен был произойти.

— А что случилось сорок лет назад?

— Бисхайский конфликт. Он стал началом Двадцатилетней войны. Страшной и разрушительной, от которой только несколько лет назад более или менее оправился мир.

— А вдруг это было не настолько страшное бедствие, что Дикий Гон, как вы говорите, способен освободиться и пройтись серпом по миру?

— Я так не говорил… Впрочем, неплохая аналогия. Что вы имеете в виду? Разве можно назвать нечто более страшное, нежели война?

А существовала ли вообще та неведомая колдунья, пытавшаяся погубить меня во сне? Замок, возомнивший себя живым? Может, они — лишь плод моего больного воображения, как и многое другое? Кто знает… Только не я. И — как уже решил ранее, буду воспринимать мир и его события как реальные, пусть даже потом это отразится на моем рассудке. Если, конечно, будет на чем отражаться…

— Конец Света, барон, — ответил я. — Конец Света.

Кахтугейнис помолчал, прежде чем ответить.

— Ну, этого не знает никто — ни вы, ни я. Возможно, если Дикий Гон в самом деле существует, просто пришло его время — для профилактики, так сказать… Вон, смотрите, чистый, светлый и просторный трактир, давайте посетим его и отдохнем, как полагается нормальным людям, не обремененным заботами о нуждах мира и вселенной.

Мы ввалились в этот уютный уголок и, немного пошумев для начала, устроились в укромном уголке. Бдрыщ осторожно попробовал стул, прежде чем воссесть. Стул жалобно скрипнул, но выдержал.

Появились заказанные бароном, знатоком злачных мест, блюда. Мы сидели и молчали, наслаждаясь поднесенными хорошенькой служанкой дарами подвала — неплохим элем и сушеными плодами эвгульского хлебного дерева. Кахтугейнис, когда узнал, что здесь можно испробовать этот экзотический продукт, сейчас же загорелся желанием истратить кучу средств на его приобретение, чем и был весьма и весьма доволен. На мой же вопрос, нет ли в подвалах, случайно, эвгульских яблок, ответ был дан, увы, отрицательный…

Сушеные плоды хлебного дерева и в самом деле оказались весьма неплохи. С терпким соленым привкусом, они замечательно подходили к элю, смягчали его горечь и кислость. Однако с пивом были бы не так удачны — хоть я и не стал пробовать, однако оценил умозрительно, и угадал — барон подтвердил мое предположение. Эвгульские хлебные плоды с местным пивом дают столь ядовитую субстанцию, что человек, рискнувший попробовать ее, неделю мучается животом сам и мучает окружающих…

Получив столь блестящее подтверждение своего острого ума, я откинулся на спинку стула — здесь были стулья, вот что удивительно, не табуреты! — и принялся неторопливо поглощать эль, грызя эвгульские крекеры. Бдрыщ хрустел и булькал с энтузиазмом, но, к моему удивлению, в малых количествах. Сравнительно с его размерами, конечно… Барон делал то же самое. Ясно было, что он является не меньшим ценителем подобного редко случающегося комфорта, потому и желанного порой, что редкого.

— … Всю неделю, чтоб тбписты свалились им на голову, торговцев шмонали, — донесся возмущенный голос от столика напротив. Некий добротно одетый, добротно же сложенный тип, размахивая руками, громко сетовал на судьбу, обращаясь к собеседнику, грустному невзрачному человечку. — И почему? Какой-то вор, переодевшись торговцем, вывез из столицы фургон, наполненный ворованными девицами!

Собеседник что-то произнес, что — я не расслышал.

— Нет! Да! Всех этих девиц звали Жюльфахранами, вот ведь беда какая. Кто-то серьезно охотится за принцессой, но зачем всех так именуемых тибрить? Хватило бы и одной — самой главной, так нет же, у Гаклека дочь украли, у Роктайхура украли, Йанц тоже всю городскую стражу на уши поднял… Щас все зверски сожалеют, что не придумали других имен, да ведь поздно, да!

Опять неслышная реплика.

— Да всех шмонали, всех! Только пару дней назад осаду сняли — у-у, это самая настоящая осада была, Райа окружили и без тщательного досмотра никого не пускали. Щас сюда ехал — посты, посты, проверки, обыски… Но то — ерунда! Неделю назад я чуть с ума не сошел, проверяли, чтоб их, часа два. А смысл? Принцессу-то ведь все равно свистнули уже, а значит, в Райа ее нету!

Я насторожился. Чем-то история не понравилась.

— Да не, просто, как я слышал, отряд гвардейцев догнал похитителей, разметал на месте, кого живым взяли — повесили, а ее высочество под великой охраною везут обратно. Скоро будет, не сегодня — завтра.

Все понятно. Значит, Жуля — действительно одна из тех похищенных дочерей богатых торговцев, которых угораздило назвать дочек в честь принцессы. Стала жертвой коллективного похищения девушек. А саму принцессу домой везет целая гвардия. Меня же отрядом солдат не назовешь? Хе-хе…

— Скажите, любезный Хорс, — нарушил молчание барон. — Есть ли у вас некие более серьезные мотивы предполагать приближение Конца Света?

— Абсолютно никаких, — помотал я головой. — Разве что… Разве что несколько странных сновидений, случившихся по дороге. В частности, в одном из них прозвучало название замка Эглотаур, якобы тесным образом связанного с моими приключениями.

Я вдруг понял, что вокруг наступила гробовая тишина. Некоторые, в том числе и добротный торговец, в ужасе вытаращили на меня глаза. Кахтугейнис поперхнулся и теперь давился элем, не осмеливаясь почему-то кашлять.

— Что случилось? — недоуменно спросил я.

— Никогда… кха-кхааа… никогда не произносите в Райа этого слова, господин Хорс, — наконец прохрипел барон.

— Какого слова? Эгло…

— Да! Да! Кхааа…

Я огляделся, пытаясь понять причину паники. Все отводили глаза, чтобы не встретиться со мной взглядом; тогда я поспешно уткнулся в кружку носом и минуты две сопел, выцеживая из нее эль. Снова подняв голову, я увидел, что народ успокоился, Кахтугейнис прокашлялся, и только изредка кто-нибудь бросал на меня настороженный взгляд. Несколько человек, правда, спешно покинули трактир, но это уже их проблемы…

— В чем дело, господин Охара? — спросил я. — Что вас так напугало?

Кахтугейнис сердито возразил:

— Кавалера Сребряного Кленового Листа не так-то просто напугать, юноша, поэтому постарайтесь выбирать слова. Иначе можно и шпагу в сердце схлопотать.

— Простите, баро… господин Охара, — смутился я. И вправду, мы ж в столице, здесь нельзя пренебрегать этикетом и ритуалами. — Что вас в моих словах так насторожило?

— Хм… Одно лишь упоминание места, как вы заметили, любезный Хорс, способно вогнать в ужас каждого второго обитателя Райа. Да и не только Райа — во всем Тратри боятся и опасаются его.

— Места?

— Правильнее было бы сказать — замка, однако и прилегающие к нему парк и лес издревле называют так же. Собственно, это место является частью столицы, однако ввиду неких неуловимых и необъяснимых традиций считается едва ли не враждебным государством.

— Неужели? Вы меня окончательно заинтриговали. Чем же замок заслужил подобное мнение?

— Это очень старая история… Впрочем, вы наверняка уже слышали легенду про Харта — Императора Эльфов, проклятого и отверженного сначала своим народом, потом остальными, а в конце концов — и самим собой?

— Вообще-то, эта часть истории мне неизвестна, — пробормотал я. — Я не знал, что его, оказывается, прокляли все, кому не лень… Однако да, легенду я слышал. И что же?

— В замке, являющемся сердцем этого места, прошли последние дни Харта. Согласно одной из версий, разумеется. Другие гласят самые разные варианты, вплоть до того, что Харт до сих пор жив и замурован в подвалах замка. Но все легенды сходятся в одном — что памятник, выстроенный умерщвленному брату, стал роковым в судьбе Эхартиэля. И все же ни одна достойная доверия история никоим образом не доносит до нас сведения о том, когда и как рок настиг Харта. Многие поздние доработки пытаются заполнить этот пробел, но то лишь фантазии. Впрочем, лучше и точнее поведают лишь историки. Вам бы познакомиться со знаменитым Серотаем Федферовани, вот ему ни один другой историк даже в подметки не годится. Только где ж нынче носит неугомонного дракона…

— Я знаком с ним. Не далее как вчера имели продолжительную пьянку…

— О, так господин Федферовани в Райа? — оживился барон.

— Увы, нет, — мрачно ответил я. — Остался в Габдуе. Вместе с господином Лемом. Менестрелем.

Барон кивнул.

— Лемона Деодери в Тратри даже младенцы знают. Почтеннейший поэт и актер. Вы еще не видели его знаменитых «Бесед в преддверии беды»?

— Нет. Хотя я слышал много других сочинений, например, про великого Антора…

— Это не то, — отмахнулся барон. — Бессмертие господин Лемон сделал себе именно «Беседами». О, лишь мастер может исполнять подобное во всей полноте смысла. Каждое слово, каждое движение выверено. Интонации — ключ к пониманию, но даже движение пальца важно. Нет, милейший, если вы не увидите пьесу, считайте, что утратили нечто великое. Я слышал, правда, только о трех выступлениях автора, одно имел счастие зреть собственной персоной… Лемон после этих представлений месяцами отлеживался. А другие актеры, хотя и могут воспроизвести почти все, что требуется для полной передачи эмоций и смысла, но… все же чего-то им не хватает. Может быть, долгой жизни, коею господин Деодери оказался не обделен? Не знаю, не могу сказать, увы…

— Господин баро… Охара…

— Да ладно, — махнул рукой Кахтугейнис. — Чего уж там.

— Хорошо. Господин барон, не уводите разговор в сторону. То, что Лем — величайший менестрель современности, я уже знаю, он мне все уши прожужжал. Мы говорили об Эг… об этом месте. Или местности, не знаю уж, как будет правильней.

— Да. Вы правы. Простите. Так вот. С замком связана не одна сотня жутких, омерзительных, таинственных, страшных и просто пугающих историй, которые по большей части являются досужим вымыслом или бредом сумасшедшего. Как, скажем, того же Ровуда, менестреля, носящего заслуженное прозвище «как дурак».

— Да, знаком, — кивнул я.

— Со всеми-то вы перезнакомились, — усмехнулся барон. — Однако, как обычно и бывает, часть историй все же реальна. Или реальна частично. И это уже не то что настораживает, а пугает на самом деле.

Кахтугейнис подался вперед, состроив заговорщицкую мину, и я машинально повторил его движение. Бдрыщ без какого-либо яркого выражения на лице смотрел на нас, и я поневоле позавидовал ему: ни забот, ни хлопот.

— Некоторые смерти, настигшие побывавших внутри замка, были ужасны. Об этом говорят останки несчастных, найденные много позже в окрестностях. Другие смерти, возможно, были ужасны не менее, о чем, однако, не могут рассказать даже останки, ибо таковых не найдено.

— Какие останки, какие смерти? — не понял я. — Кто и зачем лез туда?

— Искатели приключений всегда находятся. Даже в наше просвещенное время, после того как на заре своего правления король Альтеррад отправил отряд специально подготовленных воинов на штурм, взятие и разрушение замка… и ни один из них не вернулся, — даже после этого находятся смельчаки, безумцы и просто наивные глупые люди, которые пытаются проникнуть на упомянутую территорию и прихватить какой-нибудь сувенир.

— И что же? Неужели никто не может похвастаться успехом? — не поверил я.

— Почему же, было несколько счастливцев. Впрочем, еще как посмотреть, потому что все они в очень скором времени померли в страшных мучениях от неизвестной болезни, секрет которой не разгадали даже придворные маги, хотя и утверждали, что источник ее именно магический… Да и то, дальше парка и леса им не удалось пройти. Из тех же, кто зашел дальше, живым не возвратился никто. Некоторое время подходы к замку охранялись королевской гвардией, но попытки дурней становились только чаще и настойчивей. Потому стражу вскоре убрали. Разумные по доброй воле туда не сунутся, а коль сунется безумец, что ж — туда ему и дорога…

Я задумчиво потянул эль, захрустел эвгульским хлебцем.

— И какие-нибудь мысли у вас есть, барон?

Кахтугейнис усмехнулся.

— Мысли-то есть, любезный Хорс, однако то всего лишь мысли, и вряд ли они представляют какую-то ценность для современности. Посему не буду обременять вас своим видением проблемы, а только спрошу: каким образом вам стало известно слово, не требуемое для произношения? Разумеется, не нужно упоминать про сон, это к делу не относится.

— Напрасно, — пробормотал я, — так как я его действительно услышал во сне. А сон был несколько необычный. Имелись в нем и колдуны, и говорящие здания, и какие-то тухлые пророчества, и тьма, и свет, и надежда… Одного лишь не было — нормального ответа на вопрос, кто я и откуда взялся…

После того, как я рассказал барону свой сон, опустив некоторые подробности, беседа как-то сама собой сошла на нет. Втроем мы одолели еще кружек пять эля, несколько эвгульских хлебцов и решили расстаться. Луна давно перевалила середину ночного пути, когда мы, качаясь, выбрались из трактира.

— Знаете что, любезный Хорс, — заявил барон заплетающимся языком, хлопая меня напоследок по плечу, — завтра у нашего милостивейшего короля прием в честь возвращения принцессы. На правах кавалера Сребряного Кленового Листа, я приглашаю вас на сие событие. Думаю, вы произведете фурор среди придворных, как человек, незапятнанный цивилизацией, неразвращенный комфортом и роскошью. Это тихое общество, в котором постоянно зреют заговоры и интриги, давно пора всколыхнуть. А то скучно жить становится. Вы как, не против, уважаемый, э?

— Да запросто, — уверил я его, — вскохы… вскокы… всколыхнем, во! Как вы умудрились это сказать?

— Пить надо меньше, — мудро рассудил Кахтугейнис.

— Да уж… Однако же, барон, я здесь не один!

— Вы о чем? А, да… Милейшего Бдрыща можете пока оставить присмотреть за вещами. Более двух колоритных фигур двор не выдержит.

И что это у него все милейшие?

— Разумеется, барон. Я хочу сказать, что я с дамой…

— О! Тогда совсем другое дело… Знаете что? — барон доверительно заглянул мне в глаза. — Я пришлю вам двоим пригласительный билет на прием. По нему вас пропустят во дворец без каких-либо проблем. Где вы остановились?

Я сказал. Барон поперхнулся и даже, по-моему, покраснел. Но в неярком свете уличного фонаря трудно разглядеть, поэтому утверждать не стану.

— Да, знаю. Хорошо, я пришлю слугу, который передаст вам документ. А теперь — до свидания. Надеюсь еще и завтра с вами поговорить, любезный Хорс.

— До свидания, барон. Рад был с вами повидаться.

— До свидания, мой большой друг, — сказал Кахтугейнис Бдрыщу.

— Ы? Угу.

Барон усмехнулся, развернулся и неровной походкой зашагал прочь. Дуболом вопросительно посмотрел на меня. Я вслушивался в звук шагов, пока он не стих в темноте ночного Райа. Где-то вдалеке брехали собаки, свистел городовой, по параллельной улице протопал отряд стражи.

— Ну что ж, Дуболомище, — философски выразил я мысль, только-только успевшую оформиться в голове. — Вот и еще один день прошел. А чего мы достигли? Практически ничего! Барон вроде бы задал пищу для ума, но если вдуматься, то ничего нового и интересного не сообщил. Что же, будем пытаться бездельничать и дальше — если получится. Ах, черт! — вдруг вспомнил я. — Вот ведь что беспокоило на корабле! Я не спросил Лема, какую-такую Бездну он имел в виду! Ну и что, нет — так нет. Не плыть же сейчас в Габдуй…

Дуболом согласно кивал и потихоньку тащил меня к ночлегу. Думаю, что сам бы я не смог добраться — количество выпитого эля превысило некие разумные пределы, а насильно объявлять организму, что я совершенно трезв, почему-то не хотелось. Наверное, потому, что уже на все было наплевать.

До постели я добрался уже без помощи Дуболома, рухнул в нее, не раздеваясь. Жуля недовольно поморщила носик во сне — видимо, учуяла запахи алкоголя и вонючих ночных улиц, — но не проснулась, а только натянула одеяло на голову. Я пьяно ткнулся губами ей в щеку, после чего уставился в потолок и очень быстро заснул.

Глава 27. Старые лица — новые лица

Девять заповедей сатанизма:

Сатана предоставляет терпимость вместо воздержания.

Сатана предоставляет полноценное существование вместо духовных мечтаний.

Сатана предоставляет истинную мудрость вместо лицемерного самообмана.

Сатана предоставляет доброту к тем, кто это заслуживает, вместо любви, потраченной впустую на заискивания.

Сатана предоставляет месть вместо подставления другой щеки.

Сатана предоставляет ответственность ответственному вместо заботы о психических вампирах.

Сатана представляет человека только как другое животное — иногда лучше, чаще хуже, чем те, что ходят на всех четырех — который, из-за его «Божественного духовного и интеллектуального развития» стал наиболее порочным животным из всех.

Сатана представляет все так называемые грехи как поступки, ведущие к физическому, умственному, или эмоциональному вознаграждению.

Сатана — лучший друг, которого Церковь когда-либо имела, так как Он единственный, кто сохраняет этот бизнес все эти годы.

Антон Шандор ЛаВей. «Сатанинская библия»

Бодун встречал меня хмуро, закинув ногу на ногу, а руку на руку, развалившись в кресле прямо посреди каменистой площадки, изобилующей щелями, из которых вырывались мутные фонтаны. Одет хозяин Похмелья был как-то необычно, в форменную одежду, никакие знаки различия коей мне, однако, знакомы не были. Впрочем, не так уж много я и знаю, чтобы вот так сразу судить. Может, это мундир кадрового офицера армии Похмелья?.. Я сел напротив него на камень, имевший очертания кресла, с неудовольствием глянул на стаю вохепс, дающую сверху советы на птичьем языке, и воззрился на сидящего.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — приветствовал Бодун.

— Что, Бодунушка, невесел, что ты сопельки развесил? — сострил я.

— Фу, как несмешно и пошло, — ответил он. — Это уже твой четвертый визит ко мне, Хорс. Такого быть не может, однако такое есть. Как объяснишь?

— А никак, — пожал я плечами. — Тянет сюда, вот и все. Разве ж я виноват? Все это — только мой сон, и ничто более.

— Да? Как же тогда расценить твои успешные попытки споить исключительно почтенного похмельника — Лема?

— Я его не спаивал, он сам себя споил!

— Я все знаю, Хорс, — Бодун встал, причем мне тоже пришлось встать, из вежливости; подошел вплотную и… навис надо мной. Сколько помню, он всегда был ниже почти на голову, а тут вдруг оказалось, что я могу увидеть его глаза, только задрав голову. Глаза же… были жесткие, холодные, и в них горел странный огонь безумия. Меня пробрала дрожь. Сверху нагло орали вохепсы. — Я все знаю. Любой, кто побывал здесь хоть раз, навечно остается открыт для меня. Ты же четырежды открыт. Не отпирайся.

Ах вот как? Ну ладно же!

— Что ж! Тогда давай устроим допрос с пристрастием, — рассердился я. — Кто я? Что я такое? Что мне нужно здесь и в мире? Какая тварь осмелилась разбудить меня в лесу дебильным телефонным звонком во Вселенной, где и слова-то такого не знают — «телефон»? Какого черта я притащился в этот имбецильный город, таща за собой несчастную девицу и двух копытных, один из которых, к тому же, возможно, еще и демон? Давай, Бодун, отвечай! Если ответишь исчерпывающе хоть на один вопрос, я признаю твое право на привилегии!

Человечек предо мной съеживался и съеживался, пока не принял прежние размеры. Выглядел он сконфуженным.

— Да уж, — пробормотал Бодун наконец. — Верно говорят, не суй другого в колодец — сам упадешь. Ну и вопросики ты задаешь, Хорс Взыскующий Истины. Ты сам-то хоть понял, что наболтал?

Я яростно посопел в ответ.

— Да, Хорс, истина твоя, — признал Бодун. — Прав у меня на тебя нету. На любого другого, даже на Лема — есть. А на тебя нет. Как это ни странно и ни удивительно. Вот и попытался восстановить справедливость. Неудачно, ты уж согласись и не держи зла.

— Зло я буду держать, когда ты у меня кружку пива отнимешь, — постепенно успокаивался я. — Или снова попытаешься той гадостью напоить.

— Упаси Тбп, — испугался Бодун. — Что мне, задница не дорога? Нет, даже не проси!

— Ладно, убедил.

Помолчали. Причем собеседник мой становился все мрачнее и мрачнее, и это было непонятно.

— Скажи, Хорс, — разомкнул он наконец уста. — Скажи, чем тебе не нравится мир?

— Чего-чего?

— Поведай мне, зачем ты вознамерился его уничтожить?

— Ну, знаешь! — Я рассердился, со злостью пнул камень, на котором сидел. Здоровенный булыжник сорвался с места и улетел в поднебесье, провожаемый моим озадаченным взглядом. — Почему каждый, кому не лень, твердит о каких-то замыслах, про которые я слыхом не слыхивал?!

— Так ты что, не знаешь? — Бодун казался сбитым с толку. Забавное зрелище, скажу я вам! — Нет, в самом деле не знаешь?

— Чего я не знаю, провались ты к черту!

Что-то хрястнуло, земля содрогнулась, пошла трещинами, но выдержала.

— Поосторожней со словами, колдун доморощенный, — испугался Бодун. — Не знаю, кто он такой, твой Черт, но к нему в руки попасть почему-то не хочется. А по поводу знания… Если ты и вправду не ведаешь… Что ж, идем, покажу кое-что.

Он развернулся и зашагал по тропинке. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Бодун шел недолго. Тропа вывела к скалам, попетляла немного между ними и внезапно оборвалась. Отвесная стена нависала над бескрайним полем, мрачным и бесплодным, как и все в Похмелье… однако то было не Похмелье. Потому что солнце светило обычное, пусть и заслоненное тучами — тоже обычными, и вохепсы в воздухе не летали. Но летало нечто другое…

Сначала я решил, что в глазах рябит. Потом с содроганием понял, что вся кипящая от горизонта и до горизонта безликая масса — чудовищная армия, собранная из всевозможных существ, каких только можно представить.

— Вот, — сказал Бодун.

Блестели на солнце начищенные доспехи рыцарей, отполированные до блеска наконечники копий, щиты, шлемы, броня. Всевозможные народы были в этом скопище, бесчисленное множество рас, народностей, племен. Бодро шагали маленькие гномы, сжимая топоры и секиры мозолистыми руками, эльфы двигались подобно статуям, холодные, надменные; великаны топали кривыми ножищами, опираясь на палицы; орки и гоблины, перемешавшись, с гоготом и скабрезными шутками шли в общем потоке. Люди… Солнце затмило тучей громадных тел — драконы летели, преодолевая за минуты часы пешего хода, великолепные черные властители воздуха… сейчас они казались совсем небольшими из-за множественности и размеров войска.

Не знаю, каким образом я все ощутил. Не мог, ну просто не мог увидеть топоры гномов, палицы великанов, луки и стрелы эльфов. Даже отряд драконов отсюда казался не больше стаи ворон. Однако ж каким-то загадочным, неведомым образом вся армия, все поражающее своими размерами войско оказалось мгновенно охвачено разумом, каждый воин — от мелкого домового, которого нелегкая судьба лишила крова и понесла в страшный мир, до могучего Эвгульского Змия, самого хитрого и коварного из драконов, — каждый стал мною, а я — каждым из них.

Армия еще не сражалась. Но была готова к битве и шла на поле боя, и лишь небесам было ведомо, когда и где оно возникнет. Если будет нужно — вырубят лес, чтобы появилось…

— Вот, — сказал Бодун, и я вздрогнул, сбрасывая наваждение. — Вот твое предназначение. Ты хотел знать? Так знай.

— Что это? — спросил я, хотя подспудно уже начал понимать.

— Армия Конца Света, дорогой мой эсхатолог. А ты — тот, кто ее возглавит.

— Но… Зачем?

— Так надо. Так суждено.

— Ты стал пророком, Бодун?

— Нет. Всего лишь констатирую факт.

Я помолчал, взирая на чудовищное зрелище. Что это значит, в конце концов?!

— Все они погибнут, — грустно сказал Бодун.

— Почему?

— Их время истекло. Мир требует перемен.

— Перемены иногда нужны…

— Да. Но они есть всегда. И однако порой происходят перемены такие, что содрогается Вселенная.

Бодун помолчал.

— Хотел бы я, чтобы это произошло после меня, — тихо сказал он. — Или до. Но хотеть — одно, а реальность — вот она. Прощай, Хорс. Больше я тебя не увижу. Чувствую. Иди с миром, и постарайся принести миру как можно меньше бед. Прощай.

Бодун ушел. Я слышал его затихающие шаги, но не мог оторвать глаз от армии, проходящей внизу. Там наконец кто-то меня заметил, и все больше и больше взоров обращалось в мою сторону. И, к великому удивлению, сквозь многоголосый гул, висящий над равниной, вдруг прорезалось радостное «Ура!». Я увидел воодушевленные чем-то лица, уродливые, красивые, прекрасные, усыпанные шрамами и просто — никакие, руки, лапы и конечности, которые ни так, ни эдак назвать было нельзя, потрясали оружием в восторженном жесте приветствия… кого? Главнокомандующего? Бога?

Я проснулся. Переход от яркого сна был столь резок, что несколько секунд глаза ничего не могли разглядеть в полусумраке комнаты. Жули рядом не было. Голова раскалывалась от боли. Маленький зеленый тощий субъект резво перебежал из одного угла комнаты в другой. Я встряхнул головой — надо меньше пить, уже зеленые чертики мерещатся; боль взорвалась в висках от резкого движения. Надо бы пожелать себе скорейшего выздоровления. Но было лень… В дверь вяло постучались.

Проклиная все на свете, я выкарабкался из кровати и босыми ногами прошлепал к двери. Там был посыльный, принес официальный пакет. За его спиной маячила любопытная физиономия хозяина постоялого двора и непроницаемая рожа Дуболома, взявшего, видимо, на себя роль телохранителя. Но я расписался в получении и тут же захлопнул дверь перед их носами, предоставив догадываться, чем я тут занимаюсь.

В пакете было приглашение на королевский прием. Ни больше, ни меньше. Кахтугейнис сдержал слово. Но только наполовину, так как приглашение оказалось одно, именное. Для Хорса Потерявшего Память. Для Жули и Бдрыща — нет.

Прием назначался на три часа дня. Поскрипев зубами, я все-таки велел себе избавиться от головной боли. Потом начал соображать, сколько же сейчас времени. Через несколько мгновений понял, что это бесполезно, и открыл дверь, собираясь крикнуть хозяина. Однако он еще был тут. Я спросил его о времени и едва не начал рвать на себе волосы, услышав ответ. Почти два часа пополудни. Едва ли успею привести себя в порядок и успеть во дворец. А ведь еще искать, где он находится!

Впрочем, проблемы решились просто. Идти я решил так, как есть — все равно больше ничего нет. Ждать Жулю уже не имело смысла: как я ни жалел, что, скорее всего, пойду на прием без нее, не пойти сам не мог, — королевское приглашение просто так не игнорируют.

Заплатив хозяину за постой и пообещав при случае заглянуть еще, я собственноручно вывел Пахтана из стойла, причем обнаружил, что Халы там уже нету. Оставалось только недоумевать, куда подевалась Жуля. Сразу почему-то вспомнились ее горькие слезы и грустные слова о расставании…

У меня похолодело в груди. Неужели… Нет, не может быть. Я бросился обратно.

Припертый к стенке хозяин признался, что девушка рано утром собралась, забрала лошадь и уехала, никому не сказав ни единого слова. Причем глаза были на мокром месте. Однако решимость и отчаяние подгоняли ее куда-то, куда, видимо, совершенно не хотелось попасть.

Отпустив хозяина, я тяжело задумался. Что все это могло значить? Жуля была пылкой, страстной, любящей, ответственной девочкой, но только тогда, когда ни от кого не зависела ни сама, ни кто-то другой не зависел от нее. Как только пришло время вернуться под родительский кров, вся ответственность сразу пропала. Она побоялась представить отцу, наверное — богатому купцу, такого безродного бродягу, как я. Да еще и с нагрузкой в виде слабоумного амбала. Любовь? Что бы ни утверждали разные проходимцы, все это вилами на воде написано. Пока великие деяния мои свелись к полному разгрому произведения искусства, которым являлся экзаменационный зал Академии, да нескольких придорожных трактиров…

Видимо, так. Вряд ли ее снова похитили — в городе едва ли не военное положение, и никто не смог бы стянуть даже пирожок у лоточника, не то что девицу из гостиницы. Да и хозяин подтвердил, что она уехала сама.

Поэтому, скрепив сердце, которое все равно обливалось кровью, я оседлал Пахтана, ревниво косящегося на меня, забрался в седло и поехал на прием. Дуболому строго велел дожидаться здесь — не хватало сканадалов, и от себя-то не знаешь, чего ждать. Дорогу указали прохожие, попутно порекомендовав обратить внимание на те-то и те-то достопримечательности… поняли, что я приезжий. Но не до них было! Все мысли занимала Жуля. И только когда гвардейцы остановили Пахтана за уздцы, я очнулся от тяжелых мыслей, увидел, что приехал и решил отложить переживания на потом.

По широкой длинной лестнице я поднялся, сопровождаемый подозрительными взглядами стражи, через три ступеньки понатыканной по краям. Но вид был надменный и высокомерный, и никто не попытался меня остановить. Впрочем, я и не представлял, что бы сказать им. Разве что грамоту показать.

А почему, собственно, я должен чувствовать себя не в своей тарелке? Чем я хуже всех них — аристократов и дворян? Не то ли еще нынче ночью доказывал Кахтугейнису? Так в чем же дело? Вперед!..

Герольд с некоторым недоумением разглядывал меня. Ну да, одет я не столь пышно, как прочие гости, так ведь то — аристократы всякие, вельможи. Им по статусу положено. А тут всего лишь какой-то непонятный тип, недавно потерявший все воспоминания. Куда там до драгоценностей и бархата! Спасибо, что вообще не в тряпье пришел.

— Как представить? — спросил глашатай.

— Хм-м… Скажи так: Хорс Мемраластест, странник в поисках истины.

— Менестрель? Ну так тебе не сюда, для отродья есть служебный вход…

— Я приглашен. И не зови меня отродьем, могу обидеться.

Герольд презрительно фыркнул. Черт, как надоели мне все эти многозначительные пренебрежительные жесты. Ведь потом каются, что не подумали.

— И кем же ты приглашен, менестрель?

— И я не менестрель. Вот билет.

Я протянул картонку. Герольд двумя пальцами взял ее, будто боялся запачкаться, бросил взгляд… Второй. Впился глазами в иероглифы по краям листка и поднял потрясенный взор. Впрочем, он быстро овладел собой. Почтительно отступив, герольд сделал шаг в зал.

— Хорс Мемраластест, Странник В Поисках Истины. — Именно так он сказал, каждое слово звучало увесисто, будто являлось солидным княжеским титулом. Сквозь неприязнь к недалекости этого человека я почувствовал уважение к его профессионализму.

Стражники расступились. Я вошел. Осмотрелся. Толпа.

Люди как люди. Только пороскошнее да поглупее. Есть хитрые и жестокие лица, есть наивные и простодушные; впрочем, немного — такие при дворе долго не выдерживают. Лица властные, угодливые, порочные, сытые, благодушные и фальшивые — то есть лицемерные. Умные, талантливые, осененные печатью божественного происхождения, а также низвергнутые этой печатью с небес; печальные и задумчивые, равнодушные, безразличные, тоскливые, скучающие; красивые, уродливые и непонятно какие; наконец, непроницаемые. Все о чем-то беседуют. Похоже, давно — разделились на кучки, каждая обсуждает свои проблемы. Я неторопливо пошел по зале, мимоходом прислушиваясь к разговорам; ничего интересного, впрочем. Чувствовались заинтересованные взгляды, еще бы — незнакомый человек, ведь при дворе все давно должны друг друга знать, постоянно общаются. Новые, конечно, появляются, это всегда интересно, но через несколько дней он становятся такими же знакомыми и скучными, как и прочие.

Я ощутил эти мысли словно свои и даже поверил, что они мои. Но потом понял, что нечто подобное уже было — во сне, когда якобы беседовал со зданием. От того сна, кроме интересной гипотезы о вестнике, осталось одно неплохое умение — понимать, что ты думаешь сам, а что тебе пытаются внушить или мысленно передать другие. Я невзначай огляделся. Вроде бы никто не глядел слишком пристально. Похоже, просто я улавливаю мысли нескольких людей сразу. Будь человек один, так бы не получилось; но если сразу три или четыре думают об одном и том же, то кто-то с повышенной чувствительностью — я, например — может прочесть их ненаправленные мысли.

— О, вы давно приехали? — защебетала миловидная девушка, преграждая мне дорогу. Ростом она была почти с меня, то есть — довольно высокой. Я пригляделся. Красива. Бархатная кожа, легкий румянец, что так идет молодым, пушистые ресницы, тонкие брови, правильный нос, четко очерченные губы, лишь тронутые помадой, в противоположность некоторым дамам с этой тусовки, с которых помада аж сыпется. Золотистые волосы, необычные, изумрудного оттенка глаза, в которых помимо искреннего интереса явно присутствует острый ум. Как там говорил Ровуд? Красивая женщина обычно дура. Если женщина и красива, и умна, то она стерва. А если не стерва, то — не женщина. Просто ангел спустился с небес и дурит головы смертным… Или это не Ровуд говорил? Хм. Неважно. Девушка явно и красива, и умна. А вот насчет стервозности… Надеюсь, этого узнавать не придется, у меня ведь есть Жуля. Была… — Я здесь вас раньше не встречала.

— Да, я только вчера прибыл в Райа, — важно проговорил я, почему-то чувствуя себя дураком. — Хорс Мемраластест, к вашим услугам.

— Иллина Коос нан-Террад, — сделала реверанс девица.

— Вы родственница короля?

— О, да. Мой дед был младшим сыном внука двоюродной сестры первой супруги государя. Здесь немало подобных родственничков, если позволено будет повторить ваши слова. Но мы особого значения такому родству не придаем, ведь это почти то же самое, что сравнить по предкам корову и верблюда — смех один.

— Действительно, — пробормотал я, пытаясь проследить по генеалогическому древу, какое расстояние отделяет Иллину от короля. Получалась настолько запутанная картина, что мой мозг с ней не справлялся.

— Откуда вы, Хорс?

— О, я из таких далеких краев, что даже сам не помню о них, — а ведь не соврал!

— Вы, наверно, добирались через пустыни, леса и моря, — изумрудные глазки заблестели. — Ой, как интересно! Я так хочу побывать где-нибудь за морем или в Глюкаловых государствах, но отец не пускает. Знаете, больше всего мне нравится Глюкляндия. Это такая романтическая страна, там почти все — герои, нет зла и войн, все счастливы и каждый день веселятся. Ведь так?

— Наверно, — пробурчал я, оглядывая зал и время от времени возвращая взор на собеседницу, чтобы не выглядеть слишком вежливым. — Наверно. Я там не был, к сожалению. — Помнится, Лем рассказывал про Северное Глюкаловое царство несколько иное, но кто я такой, чтобы разбивать наивные детские грезы?

— Ах, как жаль! Но вы наверняка туда поедете, ведь правда? А потом, когда вернетесь, расскажите мне, пожалуйста. Обещаете?

— Угу. — А что я еще мог сделать? Приперли к стенке. Утешает только, что ездить никуда не придется. По крайней мере пока. А то девица меня уже начала утомлять. Интересно, она только прикидывается или в самом деле такая? Судя по тому уму, что я углядел, не должна бы. Значит, прикидывается. Но зачем?

Ладно, разберемся. Как-нибудь.

От дальнейшей умелой экзекуции меня спасло пришествие короля. Народ зашевелился, подтянулся, нутром почуяв его приближение. Я и сам ощутил нарастающее напряжение, поэтому не удивился чутью придворных, когда распахнулись высокие двери в противоположном конце залы. Гвардейцы взяли мечи наизготовку; впрочем, чисто парадный жест. Я сомневаюсь, что они умели делать мечами еще что-то иное. Вошел герольд. Другой, не тот, что задерживал меня; более солидный и аристократичный. Он встал в торжественную позу и грохнул по полу толстым жезлом. Все смолкли, утих наконец гул, не прекращавшийся с момента моего появления. Да, вероятно, и с более раннего.

— Герцог Тратрейский и Холданский, владетель Ксахану и Фарийона, барон Кремаутский, Его Величество Велимон Аррад Альтеррад, — провозгласил герольд хорошо поставленным голосом. Гвардейцы отдали честь.

В сопровождении нескольких важных государственных лиц вошел король.

Да. Этот человек явно не мог быть никем иным. Даже если б он оделся в рыбацкое тряпье, вымазался в грязи и взял в руки старые порванные сети, — даже в этом случае народ почтительно склонялся бы пред ним. Здесь наличествовало то, что называют харизмой — почти ощутимой аурой прирожденного властителя и лидера. Орлиный взор, орлиный же нос, пронзительный жесткий взгляд черных глаз, резкие, прямые черты лица, властные движения, величественная осанка уверенного в себе и своих силах человека. Что-то знакомое… не относительно меня, конечно, хотя и во мне присутствует многое… хе-хе… И все-таки что-то кого-то напоминает, но кого — не могу понять.

Король прошел по живому коридору, образованному придворными и гостями, кивая некоторым, отдельных личностей приветствуя собственноручно. Высокая честь, надо сказать… Альтеррад миновал меня, едва удостоив взглядом; и правильно — я всего лишь временное явление, скоро исчезну из жизни дворца… Как же добиться разговора с королем?

Его Величество достиг кресла с высокой спинкой и, взмахнув полами мантии, сел. Сразу же возобновились разговоры и споры; король сел — значит, первая официальная часть приема завершена.

К государю подскочили просители; Альтеррад, советуясь с высокопоставленными лицами, принимал решения, раздавал награды. Так, по крайней мере, казалось. Что бы такого придумать, чтобы на первых же словах меня не выкинули из дворца?

Герольд снова стукнул пол.

— Княгиня Таурианская, герцогиня Фали, Ее Высочество Жюльфахран Сиртани Альтеррад.

Что?! Кто?!! Может, я ослышался. Ах да, имя похожее. Каждая десятая девушка…

Вошла Жуля. В длинном белом платье, что поддерживает сзади паж, с открытыми плечами, которые я так нежно целовал, с неброскими, но очень гармонично подобранными украшениями; длинные волосы схвачены бриллиантовой заколкой, падают на плечи черными блестящими волнами. Она прекрасна…

Жуля, не заметив меня, отвечая на приветствия, прошла к трону, присела в поклоне. Король встал, принял руку принцессы, поцеловал, что-то сказал. Во мне начала рождаться боль. Не та, что последние несколько часов точила сердце, то была просто боль потери, которую можно обратить, вернуть, найти… Но — боль потери безвовзратной. Не зря Жуля печалилась тогда, на корабле. Нет, не быть нам вместе. Я, конечно, знаю мало, но понимаю — разница слишком велика. Она — принцесса, наследница великого государства, а кто я? Без роду, без племени… За душой — ничего, кроме нескольких погромленных трактиров, да неудавшегося жертвоприношения. Кто, какой злодей прислал приглашение? Чтобы я прочувствовал всю глубину несчастья… Будь проклят Кахтугейнис!

Король сел. Жуля повернулась и стала искать кого-то взглядом в толпе. Когда наши глаза встретились, она улыбнулась, легко пошла. Придворные недоуменно расступались перед ней, а я не знал, что делать — то ли тоже отступить, то ли стоять столбом на месте. Как дурак…

— Здравствуй, милый, — просто сказала она и обвила мою шею руками.

— Жуля…

Воцарилась тишина. Жуля, не обращая внимания на пораженных людей, впилась губами в мои губы, закрыла глаза. Я неловко обнял ее за талию. Девушка дрожала, в уголке глаза выступила слеза. Нелегко все-таки далось Жуле это представление. Но, наверно, зачем-то все-таки оно нужно.

Я заметил быстрый враждебный взгляд Иллины, брошенный на Жулю. С чего бы?.. Кто-то что-то одобрительно сказал, ему возразили, послышались смешки. Но тут же прекратились. Король встал.

Жуля с неохотой оторвалась от моих губ, отстранилась. Прошептала:

— Так надо, Хорсик…

Взяла за руку и повела к королю. Придворные расступались, лица у всех были изумленные.

Я встретился взглядом с королем и вздрогнул. Гнев и ярость прочел в его глазах, едва ли не бешенство. Будь здесь какой-нибудь тиран, меня бы уже казнили. Но столь славный и долго правящий повелитель не может принимать решения, руководствуясь лишь эмоциями. Что несколько успокаивает.

— Государь, — сказала Жуля. — Позвольте представить вам Хорса Мемраластеста, истинного героя, из тех, кои ныне почти не появляются. Подвиги, им свершенные, неисчислимы, а перечисление достоинств займет несколько дней.

Аррад сверлил глазами то меня, то дочь.

— Мы безмерно довольны, что нам довелось принимать при дворе столь доблестного человека, — ласково сказал Альтеррад, но самый страшный зимний мороз был бы куда жарче, нежели голос короля. — Мы искренне надеемся, что нам удастся выслушать истории о ваших подвигах из первых уст. — Были б наедине — прибил бы, ясно говорили его глаза. И прибью, вот только уединимся.

— Ваше Величество, я…

Все терпеливо молчали, а я не знал, что сказать и уже бранил себя за то, что раскрыл рот.

— Я…

От позора спасло неожиданное событие. Распахнулись двери и, оттолкнув герольда, ворвался человек в запыленной одежде. Сильная усталость читалась на лице, а ноги кривились так, будто последние несколько дней он провел не иначе, как в седле. Ротозеи-стражники ввалились следом и скрутили злоумышленника, когда он мог уже много кого порешить.

— Ваше Величество, разрешите сказать…

Аррад уставился на прибывшего, размышляя. Махнул стражникам, те подтащили гонца к самому трону, чтобы двор ненароком не услышал вестей, предназначенных только для королевских ушей.

— Что случилось?

— О великий, попирающий… — начал вестник славословия задыхающимся голосом.

— К демонам церемонии, — прервал король. — Говори!

— Войска Хануриан пересекли Восточный Волдай. Они находятся в трех неделях от Райа. Объединенная армия Кагу и Касвы направляется на сближение с ними в районе Призрачных равнин. Хан Касвы вступил в союз с каганом хануриков и султаном Кагу. Вместе их будет больше ста тысяч. Это война, государь. Тяжелая война…

Гонец замолк. Пала тишина. Близко стоящие придворные, услышавшие слова, потрясенно переваривали страшные вести. Те, кто не слышал, молчали просто так, из солидарности. А может, из опасения заслужить королевскую немилость. Король посуровел лицом, едва заметно сжал кулаки. На меня уже внимания не обращал. Что там — мелкая помеха, позвать палача, и дело с концом…

— Касва? Какая, проклятье, Касва, она же пятьсот лет сюда не совалась, — пробормотал король, но так тихо, что его услышали только самые ближние.

Раздался шум, донесся раздраженный голос: «Пропустите, важные новости!» Стражники внесли еще одного человек, видом похожего на первого, и принесли к королю.

— Ваше Величество, беда! Куимияа больше нет!

— Как нет?! — вышел из ступора Его Величество.

— Мурфи взорвался, пепел и лава накрыли город. Волчье Гнездо стало Гнездом Мертвых. Все, кто остался, погибли. Кто ушел, больше не вернутся, возвращаться некуда. Сейчас горит лес. Если не потушат, то недели через две на месте Куимиона будет пепелище. А потушить невозможно, Сумсар, глава гильдии куимияайских магов, говорит, что в пожар попала частица Высшего Огня, и вся его команда ничего не может сделать.

Король медленно опустился в кресло. Он старался не подать виду, но я заметил, как напряженно сжаты губы, ногти впились в ладони почти до крови. У Жули выступили на глазах слезы, она вцепилась в меня, почти повисла на плече. Я бережно поддержал девушку.

Прибыл еще гонец. Размашистым шагом прошел по зале, никто не попытался его задержать, стражники почтительно расступились. Лицо было некрасивым, хмурым и сосредоточенным, одежда — зеленой, с темными манжетами, пропыленной. Лем.

Снаружи раздался пьяный рев дракона, Лем досадливо дернул плечом и обратился к королю.

— Государь, то, что начинается война, великое несчастье. То, что погиб древний город эльфов, несчастье не менее ужасное. Но то, что тбписты сошли с гор — уже катастрофа.

— Что?!! — крикнул король, потеряв наконец самообладание. — Что?!! — Голос сломался. Придворные, словно разбуженные срывом монарха, зашушукались, передавая вести друг другу. Дамы начали падать в обморок.

— Перед самым взрывом Мурфи племя под предводительством Эд-Ара миновало Куимияа и Волчий лес. Они уже в Габдуе и направляются сюда.

— Как же так… — король охрип.

— Ваше Величество, им было явление. С небес спустился Тбп и приказал следовать за своим посланником.

— Посла… — король осекся.

— Да, Ваше Величество. Так они считают.

— Ну, и кто же этот… посла… Известно?

— Ваше Величество, сие известно. Известно даже его имя, вернее, то, как он себя называет.

— Ну?!!

— Хорс Мемраластест, Ваше Величество.

Моя челюсть отвисла до пола.

— Ась?

И великосветское общество воззрилось на меня.

— О! — заметил меня Лем. — Хорс! Братан! И ты здесь! Откуда?

— Да так… — Я неловко прочистил горло. — Шел мимо. Дай, думаю, зайду… Вдруг чего интересного узнаю. Вот, — голос мой упал почти до шепота, — узнал…

— Шо ж ты, Хорсушка, невесел, шо ж ты голову повесил… — начал Лем.

— Во-во, — сурово сказал король. — Повесить — и дело с концом.

— Папа, — вскрикнула Жуля и вцепилась в меня.

— Нельзя, Ваше Величество, — осуждающе произнес поэт. — Вас тбписты растерзают. Если их не опередит ваша дочь. Или эльфы.

— Эльфы? А при чем тут эльфы?

— Как, разве я не сказал еще? — Лем хлопнул себя по лбу. — Дырявая башка! Его Величество Кавендиль передает, что Оракул перед самой гибелью Куимияа и Обсерватории сообщил о грядущем возвращении в мир Эхартиэля Хайабиирт. В другом теле, разумеется, с другими личиной и именем. Реинкарнации предназначено искупить страшные грехи предыдущего воплощения.

— Ну, а при чем тут я? — любопытство мой самый главный порок. Иногда. Порою его затмевает собою тупость.

— Ты еще не понял? — удивился Лем. Обвел глазами наш узкий круг. Склонился вперед, мы непроизвольно тоже подались к нему, желая услышать дальнейшие потрясающие известия. — Величайшего героя и преступника звали Эхартиэль Хайабиирт, он же первый император Ионафат, Эльфийской империи. В легендах сей тип известен под именем Харт Лишенный Прошлого.

— И что из этого? — спросил король. Похоже, не я один туп как пробка.

— Да вы что все, ужрались? Когда успели? Мозги не работают?

— До чего же похоже звучит, — почти благоговейно прошептала Жуля. — Харт Лишенный Прошлого и Хорс Потерявший Память.

— Именно! — торжествующе заключил Лем. — Уяснили?

— О великий Тбп, — выдохнул король и грохнулся в тронное кресло. На хамство Лема он внимания не обратил, видимо, такое было в порядке вещей. — За что мне такие мучения, о, чем я заслужил…

— И при чем тут я, — недоумение не покинуло мои одуревшие мозги.

Тут уже все трое с изумлением превеликим воззрились на меня.

— Таких совпадений не бывает, — кротко пояснил Лем. — Итак, ты у нас един во многих лицах, назначениях и возможностях.

— Чего?

— Перечислим. — Лем принялся загибать пальцы. — Тбп осчастливил мир своим посланцем — то есть тобой. Демон Краа-Кандрапахтархан подчинился тебе, вместо того, чтобы подчинить себе и начать Дикий Гон. Впрочем, может, просто еще не пришло его время. Простые люди начинали тебе исповедоваться помимо воли. Оракул сообщил о возвращении Харта. Предсказания Оракула имеют… имели обыкновение сбываться. Беда в том, что порою они сбываются еще до объявления самого предсказания, что, видимо, произошло в нашем случае. Ханурики и кагурки выступили войной на Тратри потому, что жрецы и шаманы сказали, что в Райа идет живое воплощение роялизма и мехнаизма; каждый возмечтал заиметь его у себя. Сначала они отберут тебя у Тратри, а потом начнут разбираться друг с другом. Наконец, алтарь в Эглотауре, не подававший признаков жизни много веков, сообщил, что в мире появился вестник. А это может значить только одно.

Лем замолчал.

— Что? — разом спросили мы с Жулей. Король молчал, сидя на троне, все больше бледнея. Придворные столпились поодаль, но приблизиться не решались, напряженно вслушивались в тихую беседу, пытались уловить слова.

— Мир близится к концу, — просто сказал Лем. И невинно глянул на меня.

Интерлюдия

Солнце вставало над Врановым полем. От горизонта до горизонта протянулись колонны бесчисленной армии, марширующей куда-то на запад. В безумно далеких Эвгульских ущельях стервятник сел на плечо мрачному демону и призывно потерся клювом о его ухо. Однако демон оставался мрачен в раздумьях. Со стоянки тбпистов окрест разносились вопли добровольно приносимых в жертву кровавому Тбп. С ритуального ножа жреца непрестанно стекала кровь на кусок алтаря, унесенный племенем из истекших лавой гор с собою. В погребенном под массой вулканического пепла Куимияа не выдержал чудовищной нагрузки, хрустнул и провалился последний декоративный купол Обсерватории, даровав быструю смерть двум семьям, пытавшимся спастись внутри от катастрофы, но нашедшим лишь недолгий плен. Вышедшее с грузом экзотических товаров в открытое море судно под названием «Принцесса Жюльфахран» развалилось надвое, когда проснувшийся в преддверии перемен Левиафан, ничего не соображая после тысячелетий дремы, обрушился на старый корабль. В столицу Тратри прибыл лжепророк, которому, однако, поверили уже тысячи. Глухие леса пред Махна-Шуем стали последним пристанищем и могилой Старейших клана фрагов, одновременно покончивших с собой во исполнение древнего тайного обряда. Неделей позже в тех же лесах банда Орлов дорог под предводительством Хрома Твоера попала в засаду королевского карательного отряда и была полностью уничтожена на месте, от погони ушел только главарь. В полудиких степях за Кагу и Ханурианом по кочевьям пронесся мор, забрав почти половину жизней, причем не только среди людей и орков, то есть Новых Народов, но и среди Древних — эльфов и иже с ними, чьи разрозненные поселения еще попадались кое-где. Не пустить эпидемию в Хануриан удалось только установкой полного карантина и поголовным уничтожением зараженных деревень с последующим их выжиганием дотла. Все оставшиеся войска были брошены на границы: с одной стороны — поход на Тратри, с другой — эпидемия, грозящая перерости в пандемию. Как следствие участившихся беспорядков, в оставшейся без гвардии столице подожгли ханский дворец — жемчужину Среднего Мира. Когда-то его целостность отождествлялась с процветанием троицы государств — Кагу, Хануриана и Тратри. Теперь же он наполовину сгорел. В далекой Глюкве издал страшный вопль и испустил дух старец Пряпрапатум, уже сто двадцать пять лет томившийся в застенках крупнейшего тбпистского монастыря. Землетрясение, приключившееся чуть позже, обрушило своды на морщинистые останки старца и полторы сотни монахов, собравшихся на панихиду…

Мир близился к концу.

(Конец первой книги)

14 марта 1997 — 9 сентября 1999, Казань

Послесловие автора к первой книге

Я не ставил прямой целью обрисовать характеры моих друзей, которые стали прототипами многих персонажей данного повествования. Поэтому в любом сходстве поведения, речи и особенностей стиля того или иного существа с реальным человеком я не виноват. Если что-то кому-то не нравится, здесь я тоже не виноват. Надо же реально смотреть на вещи, в конце концов. И в этом случае Хорс со своим неизлечимым бзиком никому не поможет, даже несмотря на все его несомненные преимущества в плане физическом, магическом, духовном и образовательном, а также многочисленные достижения в области науки, техники, религиозной и культурной жизни общества… Ну вот, загнался.

Моя глубокая благодарность всем, кто стал — вольно или невольно — прототипом героев романа за их активное, хотя временами и неизвестное им самим, участие. Ежли кто-то из читателей увидит в ком-то из героев самого себя, гордись — ты настоящий тбпист, и не надо прикидываться… А, это уже было. Ну, в общем, тогда считайте, что и вы вошли в число участников подблагодарственной группы.

Эдуард Мухутдинов.

Приложение 1. Расшифровка некоторых имен, географических названий, понятий и терминов, употребляемых в произведении «Мечи Эглотаура»

Аблох Мурфи. В романе — ученый, исследовавший шутеп-шуйский вулкан. Имя делает ссылку на двух людей. Офицер флота США Мерфи, который любил повторять, что «если неприятность может случиться, она случается». И Артур Блох, который на основе этого высказывания создал целый труд, названный им «Закон Мерфи».

Алкс. Прототип — Демиург и Обозватор Алексей Сороков. Комплекцию имеет чуть ниже среднего роста, действительно котообразную. Родовое имя героя в переводе с соответствующего махнашуйско-горного языка также коррелируется с истинным именем прототипа.

Андро. Прототип — Андрей Иванов. И в самом деле рыжий, веселый и общительный.

Габдуй. Название ничего не значит, просто увидел как-то в трамвае на спинке неразборчиво нацарапанное слово, прочел: «Габдуй». Понравилось.

Гемгек-Чийр. См. Габдуй.

Календарь. Тратрианский календарь состоит из двенадцати месяцев. Синтез названий:

январь —> хрюнварь; колют поросенка, шпигуют его всевозможными вкусностями и подают на стол. Не зажаривая

февраль —> фигувраль; устроим темную всем врунам и сочинителям

март —> mars —> snickers> свинкерь; помимо прочего, март — весьма слякотный месяц

апрель —> капель —> закапель; месяц насморков

май —> масло (тюрк.); сбиваем масло, печем хлеб, гоним самогон, отмечаем приход лета

июнь —> юний —> юань —> сычуань; вовсю празднуем воцарение Юа Лютая на троне Глюкотая

июль —> юлий —> гулялий; июль — пора отпусков, время развлечений

август —> аугуст —> аугугуй; грех не заблюдиться в лесу

сентябрь —> september —> тбпембыр; именно в этот месяц нужно отмечать возвращение в сумасшедший дом

октябрь —> oktober —> okto beer —> восьмопив; за раз необходимо выпить не менее восьми кружек пива

ноябрь —> сносябрь; без комментариев

декабрь —> + december —> дегенерамбыр; самый закат всех способностей человека.

Карягиозис. Ссылка на «Этот бессмертный» Роджера Желязны. Кроме того, обработка фамилиозиса Поддержатора.

Кахту. Гибрид «КХТИ» и «КГТУ». Казанский государственный технологический университет до 1993 года носил название Казанского химико-технологического института.

Книги. Упоминаются названия некоторых книг. Часть — выдуманные, часть — искаженные. «Некрономикон» — подлинник, хотя в действительности этот труд является плодом фантазии Р.Ф.Лавкрафта; впрочем, плодом очень живучим, позаимствованным уже не одним поколением фантастов и реализовавшимся въяви постфактум. «Молот ведьм» Хперенеггера и Институтатора — то же название, но авторы — Яков Шпренгер и Генрих Инститорис. «Темное сияние Дуггура» и «Шаданакар» некоего Даню Анри — прямая ссылка на «Розу Мира» Даниила Андреева. «Амбарные летописи» Оловянной Рожи — искажение от «Хроники Эмбера» Роджера Желязны.

Крамблер Хасиахулла. Прототип — Демиург и Мыслеиспускатор Рамиль Хасбиуллин. Пофигист, истинный тбпист, и прочая, и прочая.

Куимияа. Название ничего не значит. Просто занимался фигней, выдумывал слова. Понравилось.

Лем. Аббревиатура от «Long Ed Mouse» — так автора обозвали как-то друзья. Почему, никто не знает.

Ровуд Лукаму. В периодическую бытность свою поэтом, автор написал наряду со вполне приличными стихами вполне неприличные. Стесняясь подписать их своим именем, придумал псевдоним Р.О'Вуд. Вторая же часть имени восходит к русской классической похабщине — самому знаменитому произведению Баркова — «Лука Мудищев». Название «Поэтические экскрементации» — действительное название цикла непристойных виршей Р.О'Вуда.

Серот. Прототип — Сергей Федоров. Действительно заядлый курильщик, действительно в очках. Но не дракон. И не всегда пьяный, хотя тогда, когда автор ввел этого персонажа в произведение, несколько раз встретился с ним — и все разы с пьяным.

Станс Бигстас Драгнфли. О, это долгая история. Прототип — Демиург и Поддержатор Станислав Карягин. Big Stas — прозвище. А dragnfly — это от того, что Стас способен изобразить улыбку, с которой становится до невозможного похож на дракончика, или драгнфли, один из символов тбпизма.

Тбп, тбпизм. ТБП — Теория Беспокойного Пинания (см. Приложение 2), тбпизм — продукт ее всестороннего развития. Вообще, вокруг этих двух понятий частично крутится сюжет первой книги. Чтобы лучше проникнуться духом тбпизма, необходимо прочесть трактат «Теория Беспокойного Пинания, или Бредящие наяву», наиболее полная на сегодняшний день версия которого приведена в Приложении 2.

Хорс. В романе Мэделайн Симонс (или, если угодно, Елены Хаецкой) «Меч и радуга» появляется ложное божество Хорс. Демиург Морган Мэган однажды, будучи вдрызг пьян, восклицает в сердцах на непослушание своих творений: «Хорс милосердный!». Эти два обстоятельства (лжебог и пьяный демиург — весьма символично!) и привели к заимствованию данного имени. Кроме того, Хорс — божество солнца у древних славян, а также «лошадь» на английском языке.

Хром Твоер. Искаженное «Том Сойер». Вспомните, в «Приключениях…» есть момент, когда он презрительно изображает перед Геком Финном: «Шайка Тома Сойера? Фи! Шайка, подумаешь… Какие-то оборванцы…». Бесподобно! Автор давно восхищается загадочным очарованием этой фразы…

Шулярц. Имени и не узнать! Вроде бы хотел «Шварценеггер» обработать, да перестарался…

Эд-Ар. Прототип — Демиург и Летописатор Эдуард Мухутдинов. По совместительству также и Ричард Уайт, и еще Р. О'Вуд, а кроме того, и M. Edward. Некоторое время выглядел в точности по описанному в эпизоде с загробным колдуном-тенью и его загадочным белым механизмом, разве что чуть пониже, но ненамного.

Приложение 2. Теория Беспокойного Пинания, или Бредящие наяву

(канонический текст)

Что такое тбпизм? На этот вопрос невозможно ответить. Можно только проникнуться его духом. Если сие получится — Вы тбпист. Если нет — Вы всю жизнь будете смотреть на тбпистов как на чудаков.

Трактат «Теория Беспокойного Пинания» позволяет приблизиться к пониманию сути тбпизма, но никоим образом не поясняет, что он такое. Лишь ощутив единение с сотнями других тбпистов, можно стать одним из них.

Эд Мухутдинов, Алк Сороков,

Рам II Хасбиуллин, Big Стас Карягин

Теория Беспокойного Пинания

Введение в курс

Симс удостоверямс. Изволим представлямс. Мы — Демиурги. Вот что вещает грамматикус из книги писательницы Мэделайн Симонс (иначе — Елены Хаецкой) «Меч и радуга» (каковую книгу двое из нас зело уважают, а один просто штудирует на ночь): «Демиург, сиречь создатель, в изводе с греческого означает, что сей человек почитает себя за бога, сотворившего некий мир… Возможно аллегория…»

Так вот, здесь никакой аллегории нет и в помине. Мы создали мир ТБП, в котором совсем не тесно никому, потому что там пока только четверо — то есть мы. Хотя, вообще-то, без сомнений, с радостью примем на жительство любого, кто пожелает. Для этого просто необходимо иметь некоторое чувство… этого самого… как бишь его называют? Но просим понять, что больше четырех Демиургов мир не потерпит. В конце концов, даже это уже много; впрочем «четыре» — великое число.

Демиурги — это звучит гордо. Дайте нам самим перед собой наслаждаться лаврами, которые мы себе сами же и создали. Однако ж, кто это мы? Представимси, пора.

Утонченный скептик и заслуженный обозватор (то бишь давший ей обозвание) ТБП, истинный ТБПист: Алк Сороков (подпольная фамилия Сороков).

Попеременно скептик и толкач ТБП, дипломированный мыслеиспускатор (тот, кто испускает разного рода мысли), истинный ТБПист: гн Р.Р. (имя в миру Рам Хасбиуллин, также RAM II).

Всесторонний оптимист и активный поддержатор (тот, кто поддерживает) ТБП, истинный ТБПист, создатель ТБСОС, бессменный dragonfly: Big Stas (житейский псевдоним Статус Карягин).

И, наконец, Главный Толкач ТБП, извечный летописатор (тот, кто летопишет), истинный ТБПист: Эд Мухутдинов, истинный ТБПист (подпольная кличка White, а также Lem).

Начнем, дамы и господа. Берегите ваши мозги.

I. Рождение

Теория беспокойного пинания зарождалась в муках, пытках и страданиях. Мы взбирались по обледеневшим ступеням, и много сапогов было истоптано, пока добрались мы до конца лестницы. Тогда то и был принят третий постулат Теории: «Нет худа без добра». Ибо:

1) мы научились взбираться по обледеневшим ступеням,

2) мы в конце концов забрались наверх,

3) теория обрела свой третий постулат.

Что представляет из себя ТБП, и по сей день до конца не ясно. Частично — учение обобщенного маразма, частично — мысли людей, классические и сверхсовременные, частично — еще что-то. Это нечто вроде противопоставления теории вероятностей, ибо первый постулат гласит: «Если какая-либо неприятность может случиться, она обязательно случается». Более известна другая его формулировка, называемая Законом бутерброда: «Вероятность падения бутерброда маслом вниз прямо пропорциональна стоимости ковра». В теории же вероятностей такое утверждение было бы признано абсолютно лживым. Что ж, истина всегда воспринималась только через большие периоды гонений.

ТБП получила такое название только потому, что теория спокойного пинания, так же как и теория агрессивного пинания, является ее частным случаем. Честно говоря, долго мы названия не искали, а по правде, оно появилось раньше самой Теории. Был такой довод: «Звучит красиво… Надо бы, чтобы это что-нибудь еще и значило».

Каждое новое учение должно основываться на каких-то законах, которые бы обеспечивали необходимость ее существования. У Теории беспокойного пинания таких постулата четыре.

Постулаты Теории беспокойного пинания.

1). Обобщенный закон Мерфи.

2). От добра добра не ищут.

3). Нет худа без добра или, другая формулировка, Мир не так уж плох.

4). Дурость человека разумного нелимитирована.

(К слову говоря, есть среди нас и скептики Теории, и ее ярые сторонники. Ибо как же обойтись без них?)

Конечно же, нельзя обойтись без положений, трактующих каким-либо образом современную действительность. Итак,

положения Теории беспокойного пинания.

1). Математическое. 2+2 не всегда = 4.

2). Психологическое. Каждый деградирует в меру своих способностей.

3). Физическое. Дурная голова ногам покоя не дает.

Второе и третье, думается, пояснений не требуют. А вот для первого немножко места уделить можно.

Попробуйте представить себя директором банка. В кассу завезли большую сумму денег. На ночь в банке остается только несколько, предположим, два, человека. Ну, на всякий случай вы послали туда еще двоих. Итак, 2+2=4, не так ли? Нет! Если вы придете ночью к сейфу, то насчитаете не двоих, а гораздо больше людей. Следовательно, математика подвела. Это и является одним из предметов исследований ТБП.

Описанный пример показывает абсурдизацию науки. А вот следующий — онаучивание абсурда.

Вы никогда не задумывались над тем, что многие используемые в обиходе фразы не имеют смысла? Нет, мало того, что не имеют, в них даже не указываются простейшие и необходимые детали, которые сделали бы эти слова понятными. Обсудим на примере предложения: «Он вращается в высоких кругах». Обратите внимание: ни слова о том, как он вращается. А ведь, если посмотреть внимательно, можно выделить шесть простейших способов вращения. Это:

1) по часовой стрелке,

2) против часовой стрелки,

3) по часовой стрелке с одновременным вращением вокруг собственной оси вправо,

4) по часовой стрелке с одновременным вращением вокруг собственной оси влево,

5) и 6) — то же самое, что 3) и 4), но против часовой стрелки.

В рассмотренной фразе не указывается ни на один способ из указанных. А кроме самого вращения возможны еще и увеличение скорости, колебательные движения в противоположные стороны и прочее! Ни о чем этом нет даже упоминания. А кроме того, ничего не сказано о самих кругах. Ясно, что они высокие, но на высоте скольких метров от земли они расположены, каков их радиус и толщина линии — ни слова! Вот и говори после этого о возможности выразить в одной фразе страницу смысла.

Вот только два варианта анализа двух различных утверждений на основе Теории беспокойного пинания. Их можно произвести на свет великое множество, ибо в мире громадное количество нелепостей, особенно сейчас. Стоит ли смотреть на жизнь сквозь очки ТБП — решать личности. Но будет приятно, если кто-нибудь воспримет эту статью хотя бы наполовину всерьез (что вряд ли произойдет).

II. Мысли в глаз

Развивалась Теория беспокойного пинания в муках, пытках и страданиях еще больших, чем зарождалась. Мы долго ждали автобус на остановке, пропустили один по причине излишней переполненности. Не дождавшись, влезли в трамвай; но трамвай прошел лишь половину долгого пути, остальные километры преодолели пешком, и немало обуви пришлось выбросить за это время. Был такой довод: «Ходит транспорт плохо… Пошли пешком… Да и надо же чем-то похвастаться…»

Мы, в общем-то, еще не дошли до полнейшего маразма, но к тому стремимся. Так легче воспринимать действительность. Очки ТБП становятся все мутнее, плывут кругами и застилаются бессмысленным туманом. Обычная призма рассеивает свет, четко разделяя его на спектр, призма же Теории беспокойного пинания производит обратный эффект — все имеющее смысл и понятие сливается в единый, бескрайний, неразложимый, нерастворимый, неадсорбируемый, неабсорбируемый, несублимируемоый (и так далее) конгломерат. По крайней мере, так должно было бы быть по первоначальному замыслу.

ТБСОС (Теорема Большого Стаса о славе). Слава подходит к человеку тихо, незаметно, крадучись; и, пройдя совсем близко, обходит его стороной. Иногда она настигает его, но вскоре колдовским образом оборачивается позором. Общественно-политическое следствие. Чем выше взлетишь, тем больнее падать.

ДДТБСОС (Десятичное Дополнение к Теореме Большого Стаса о Славе). Иногда Слава настигает этого человека и просит взаймы десять штук.

Вывод из Дополнения. Славе тоже не чужды слабости.

Неисповедимы пути человеческие! Разговаривая о музыке, цепляясь словом за слово, приходим к войне 1812 года, возвращаемся к фильмам с участием Черного Пахаря, углубляемся во времена Одиссея и заново уничтожаем Атлантиду. И все это — с ехидной ухмылочкой на судорожно искривленном в попытках придания крутости лице…

…Отрывочные мысли, не более. Что приходит в голову, то и записывается; а ниточка тянется дальше, вытягивает за собой целое повествование… Вдруг — рвется. Ну, ничего, нащупываем пальцами (извилинами?) новый обрывок и тянем, тянем…

Немного о птичках. Как вам скворцы? А иные пернатые, постоянно обитающие среди нас? Дремучей зимой, ленивым летом и прочими временами года тянутся из дальних краев и рождаются рядышком, вездесущие, лукаво смотрят на нас единственным глазом и нагло ухмыляются щербатым однозубым клювом эти неповторимые, удивительные птицы, — обломинго…

Люди! Не замечали как популярна наша Теория? Всевозможные ТБА, ТББ, ТБВ и так далее буквы алфавита пестрят на всех улицах Татарстана. То есть ТБ алкания, ТБ болванения, ТБ видения и прочая и прочая (придумайте сами). И все это — лишь частные случаи ТБ пинания! А когда появляется ТБП — целое событие! И мы идем отмечать его, устраиваем праздник…

А ведь как развлекаются студенты!..

Риторический вопрос: «Ограниченная компания добрых людей» или «Добрая компания ограниченных людей»? Какую из этих фраз можно применить к группе студентов спустя три-четыре часа после начала праздника?

Многие вопросы ответа не имеют в принципе. К счастью, этот к ним не относится. Чрез два часа, от силы три к упомянутой группе можно применить первый вариант, правда, часто уже с большой натяжкой. Но чем дальше происходит действие, чем больше проходит времени, тем более употребима вторая фраза. Оказывается, если очень долго и много говорить, спорить с кем-либо, то постепенно перестаешь понимать смысл не только разговора, но и происходящего. Полагаем, что это относится к практически любой компании, не только студенческой. Кстати, после таких бесед может сильно болеть голова…

III. Колючая жизнь

Если вы думаете, что то, что говорилось выше, были ягодки, вы очень крупно ошибаетесь. Данное творение вообще не подлежит осмыслению, но если кто-то и нашел в нем зерно смысла, гордись — ты урожденный тбпист, и не надо прикидываться ежиком, чтобы об этом догадаться. И хотя авторы Теории продолжают отрицать свою причастность к написанию ее, это не страшно, все равно они остаются ее толкачами и славными Демиургами (см. Введение в курс. Ну нравится нам это слово, и ничего не поделаешь).

В ходе всесторонних исследований Теория наткнулась на странное преобредение в некотором специфичном журнале ежиков. Подвид колючих и стал одним из подопытующих (объектом тщательного изучения; о методах читай первую часть. Надеемся, копирайтом этот подвид не защищен? живые существа, как-никак) авторов ТБП.

Их (подвидов, не авторов) огромное количество. И в результате кропотливой работы по отбору информации теперь известен Ezhikus Psychodelicus, то бишь психоделический ежик. Чем живет и как питается он, до сих пор остается загадкой, но то, что он живет и питается, это определённо. Распространен также термоядерный ежик, отличительной характеристикой которого является умение летать, неумение плавать и буйный взрывной характер. Ходят слухи о радиоактивном, панкующем и маринующемся ежиках. Все остальные для нас сокрыты в тумане, который очень любят колючие, и поэтому имеют обыкновение постоянно в нем тусоваться (может, там у них гнездо?).

Точно известно, что ежики обладают зачатками разума, умеют говорить, у них есть свой телефон, факс, телефон-факс, E-mail и офис. Кстати, какова связь ежика и крысы? Что будет, если вымыть ежика шампунём, делающим ваши волосы мягкими и шелковистыми?

Конечно, данные, полученные научной экспедицией в недра познания, этими пунктами не ограничиваются. Поэтому стоит, высунувшись из окна метра так на 2,345, проорать во все горло: «Ежикь!» Ласково так, утонченно-эгоистически смягчая опоследнюю буковку. Если послышится ответ (а он обязательно послышится), можно считать, что скоро-скоро будет и другая реакция. Мы же выражаем блыгодарность авторам вышеупомянутого специфичного журнала с неординарным мышлением за создание заповедной зоны, окруженной многими метрами колючей проволоки: «Блыгодарим!»

И в заключение этой части приводим рецепт фирменного новогоднего коктейля ТБП «Ежикь в стакане».

— 1 или 3 стакана,

— 0 или 2 друзей или подруг,

— шампанское, «Кока-кола», «Фанта», водка, спирт — все вместе, но по вкусу,

— ацетон, бензол, толуол, тормозную жидкость добавлять не рекомендуется из-за плохой усваиваивайемости данных компонентов.

После пятикратного (максимум) употребления описанного коктейля он самопроизвольно превращается в «Ежикя в тумане».

(Благодарим Е.Ж.Ика за предоставленный рецепт.)

IV. Независимые исследования

Некоторое введение в Исследование ТБП все же представляется необходимым, несмотря на то, что какие-то части его по отдельности уже отмечались в нескольких разбросанных фразах из предыдущих частей. Тем не менее то, что будет здесь сказано, описывает лишь в общих чертах Исследование, являющееся объемлющей и многогранной областью знаний. Совсем мало к тому же разработанной, с точки зрения возможностей. Ведь предпосылки к этому создавались в течение всей истории человечества, — и только недавно нашли отклик посредством появления Теории Беспокойного Пинания.

Итак, положения Исследования.

Исследователь ТБП называется опытующим. Объект, над которым вышеупомянутое действо проводится, именуется подопытующим, независимо от своего отношения к живой природе. Ежли объект исследования сам, в свою очередь, проводит собственное исследование, то этот предмет изучения второго порядка по отношению к первичному исследователю получает звание изподподопытующего. Более глубокие связи высших порядков в Исследовании Первой ступени, как правило, не рассматриваются.

Таким образом, выбирается объект. Проводится его всестороннее (сверху, снизу, спереди, сзади, а если возможно, то и с боков) изучение. Ежли нужно тщательнее, то учитывается и четвертое измерение, каковым в ТБП является время. То бишь добавляются еще как минимум две категории, предполагаемо из прошлого, предполагаемо из будущего — по одной или более. Это во много раз усложняет Исследование, и оно может перейти в ранг Второй ступени. В Первой ступени обычно применяется только или настоящее, или будущее, или прошлое — в зависимости от необходимости.

Далее по возможности отбрасываются разумные доводы и предпосылки, основанные на убеждениях, традициях и устоявшихся мнениях и производится второй этап рассмотрения объекта, но уже с точки зрения новых позиций.

Проводимые таким образом опыты скрупулезно фиксируются документально. Затем оба описания анализируются, тщательно сравниваются. Из них необходимо исключить все сходные пункты. После этой важнейшей операции описание первого этапа можно выкинуть в мусорную корзину или использовать по какому-либо другому назначению, а второй отчет — это и есть исследование объекта в рамках ТБП, или ТБП-исследование.

Иными словами, мы отделяем зерна от плевел, зерна выбразываем, а из плевел варим кашу, сдабриваем ее кукурузным маслом, посыпаем перцем, сахаром, мажем сверху шоколадной пастой и подаем на стол.

Важнейшей особенностью ТБП-исследования является то, что, если два опытующих исполнят свой долг над одним и тем же подопытующим, то их окончательные отчеты никогда (в 99,99 случаях из 99,999) не будут похожи более чем наполовину. Это — коренное отличие от других исследований, где разброс результатов колеблется все же в пределах 40–50 %. Причиной этого является, конечно же, отличие в психике и характерах опытующих. Цель классических опытов — получить сходные данные, у ТБП-исследования одна из задач — добиться максимальных различий между двумя опытами.

Отсюда вытекает Четвертый Постулат ТБП, принятый в мае 1996 года: «Дурость человека разумного нелимитирована».

Этот постулат идеально характеризуется критерием Похрена: «Отношение действительной характеристики какого-либо процесса или предмета деятельности к минимально возможному ее значению». Критерий Похрена никогда не может быть равен единице или меньше ее. В лучшем случае его величина только приближается к единице. Обычно составляет от 2 до 10. Верхний предел не существует, не ограничен согласно Четвертому Постулату.

Следующий пример несколько пояснит смысл критерия.

Допустим, необходимо преодолеть прямой путь. Если представить его гипотенузой и достигнуть точки назначения по катетам равнобедренного треугольника, то в идеале критерий Похрена равен 1,414213562. Но даже при неестественно прямом преодолении вышеозначенного пути по гипотенузе неизбежны отклонения, обусловленные, в частности, естественным покачиванием корпуса туловища, а также сопротивлением воздуха, заставляющими произвести движение на малую долю миллиметра в сторону. Вывод: единица все равно никогда не будет достигнута.

V. Основы тбпизма

Итак, ТБП — Теория беспокойного пинания, главная цель — абсурдизация вещей серьезных, онаучивание бреда.

Тбпизм (т’эбэпизм) — новое псевдофилософское течение, средством познания и объяснения мира которого является ТБП.

Тбпизм можно разделить на четыре основных линии, тесно между собой связанные. Суть их связи в том, что любое изречение, изложенное в терминах и духе одного, необходимо рано или поздно переложить в терминах и духе другого.

Эти течения:

— классический тбпизм, исходное направление псевдофилософии, рассматривает вещи с разных сторон и действует соответственно главной цели ТБП;

— утонченный тбпизм использует мысли и образы классического, но требует либо изысканных фраз для формулировки их, либо проведения над исходной (классической) формулировкой тщательной и кропотливой работы, в результате которой эта мысль становится либо двусмысленной, либо трехсмысленной, либо труднопонятной, либо вовсе недоступной пониманию в трезвом виде, а в нетрезвом — тем более;

— утолщенный тбпизм использует зачастую грубые по сравнению с двумя первыми течениями выражения для высказывания определенных мыслей, описания образов и передачи эмоций; для этого течения характерны своеобразные сокращения и повелительные приемы, что приводит к некоторым неординарным ситуациям;

— извращенный тбпизм главной после Постулатов ТБП считает следующую мысль: «Любую, даже самую возвышенную и благородную мысль можно опошлить» — и предполагает ее главным лозунгом нашего поколения. Фразы извращенного тбпизма обычно имеют двусмысленность, но отличие их от фраз утонченного в том, что один смысл — соответствен исходной идее, а другой — отвечает приведенному лозунгу.

В качестве примера приведем высказывание о пророках.

Классический тбпизм считает мысль: «Нет пророка в своем отечестве» полностью отвечающей его духу и идее. На самом же деле, пророков в отечестве множество, однако почему-то считается, что их нет. (Естественно, здесь рассматривается не истинный смысл фразы, а буквальное понятие, выраженное этими словами.)

Утонченный тбпизм трактует мысль иначе: «Своих героев нужно знать в лицо». Но как их знать в лицо, этих героев, если их нет (как следует из объяснений классического тбпизма)?

Утолщенный тбпизм имеет несколько иное высказывание: «Своих героев нужно знать!» Как видно, налицо повелительное наклонение, которое не объясняет, каких нужно знать героев и зачем это, вообще, делать. Просто знать — и все. Ежик велел.

И, наконец, извращенный тбпизм и вовсе вносит некоторую двусмысленную пикантность в сию фразу. С точки зрения его, выражение приобретает вид: «Своих героев нужно знать в яйцо», причем не упоминается, в какое именно — левое или правое. А если у героя вовсе нет яйца? Что тогда?

Итак, полтора года всестороннего развития ТБП привели к возникновению тбпизма, который укрепил позиции Теории в глазах ее Демиургов, заполнил некоторые неупоминаемые пробелы в картине мира очами и чувствами ТБП, позволил проще, свободнее, и вместе с тем ехиднее, циничнее, ухмыльчатее взглянуть на те странные явления, что окружают нас всюду.

Осмысление EDORAM:

Яркие мысли, если их не сдерживать, прорываются наружу бурным потоком. Если их сдерживать, они постепенно тухнут. Чем больше их сдерживать, тем больше они тухнут. И прорываются бурным потоком…

Заключение

Не думайте, что работа эта была написана в один день. Долго происходило ее рождение, по ходу развития Теории, и даже сейчас последняя точка не поставлена. Пусть Теория приняла, наконец, более-менее оформленный вид (не спрашивайте, какой вид, — сами не знаем), мы все равно далее и далее настойчиво развиваем ее и совершенствуем, чтоб прийти в конце концов к абсолютному совершенству — и мирно поселиться в сумасшедшем доме, исподволь проповедуя тбпизм. (Шутка. Всего лишь обследоваться в психбольнице.) А вместе с Теорией потихоньку растут толстые тома литературы, посвященной ТБП, тбпизму, их исследованиям и славным Демиургам, то бишь — нам.

Итак, мы говорим — «До свиданья!» Не расстраивайтесь, не до скорого. Но Демиурги к вам еще нагрянут.

We will back…

P. S. от летописатора. Ни в одном слове ентой опупеи нет очепятки, поэтому совет: ищите скрытый или открытый всем взорам, но временами замутненный, смысел. Ежли не совсем ясно, попробуйте прожевать спорное слово и несколько раз произнести его в различных позах. Коль и это не помогет, примите к сведению: временами мы и сами не знали, о чем пишем. Поэтому будем весьма и очень блыгодарны жалобам и откровениям, а также отзывам. Нам, видите ли, интересно знать, какие ассоциации вызывают у иных обладающих разумом существ мудреные наши загоны. Вполне возможно, именно ваша реакция станет источником зрелых, незрелых, перезрелых и совсем еще зеленых мыслей для дальнейших исследований ТБП и тбпистских размышлений.

Content

Эдуард Мухутдинов
Мечи Эглотаура.
Книга первая. ДОЛГАЯ ДОРОГА В РАЙА

Глава 1. Пробуждение. Попытки обретения

Глава 2. Беглые знакомства

Глава 3. Жюльфахран

Глава 4. Фраги. Вопросы без ответов

Глава 5. Первые впечатления

Глава 6. Попытки понимания

Глава 7. Ровуд. Случайные истории

Глава 8. Жертвоприношение тбпистов

Глава 9. Рухх

Глава 10. Абстинентный синдром

Глава 11. Человек гор

Глава 12. Город эльфов

Глава 13 Стычки и философствования

Глава 14. Экскурсы и экскурсии

Глава 15. Стычки и король

Глава 16. Видения

Глава 17. Бегство. Новые встречи

Глава 18. Покушения во сне и наяву

Глава 19. Три охотника

Глава 20. В Габдуе

Глава 21. Сеанс прикладного чародейства

Глава 22. Экзамен по магии

Глава 23. Пьянка в Квартале Ювелиров

Глава 24. Теории

Глава 25. «Принцесса Жюльфахран»

Глава 26. Райа

Глава 27. Старые лица — новые лица

Интерлюдия

Послесловие автора к первой книге

Приложение 1. Расшифровка некоторых имен, географических названий, понятий и терминов, употребляемых в произведении «Мечи Эглотаура»

Приложение 2. Теория Беспокойного Пинания, или Бредящие наяву

Теория Беспокойного Пинания

Введение в курс

I. Рождение

II. Мысли в глаз

III. Колючая жизнь

IV. Независимые исследования

V. Основы тбпизма

Заключение