Артур Гафуров

Учитель Истории

Вместо предисловия

Среди всех людей, с которыми когда-либо сталкивала меня судьба, Евгений Сизов занимает особое место. Так уж вышло, что наша с ним встреча и последовавшая за ней череда событий оставили в моей душе глубочайший отпечаток, сродни тем, что не изглаживаются в памяти даже спустя долгие годы. И хотя мне с высоты моих неполных тридцати лет пока еще довольно трудно судить о жизненном опыте и выборочности воспоминаний, уже сейчас я могу уверенно заявить: людей, подобных Жене, на свете живет очень и очень мало. А может, он и вовсе единственный в своем роде — этого я тоже не исключаю. И потому, не смотря ни на что, я горжусь тем, что он мой друг.

Порой мы думаем, что для окончательного понимания чего-либо нам не хватает одного, последнего шага. Долгие годы трудов и усилий, чаяний и попыток, неудач и прорывов — и вот мы стоим перед финишем. Всего один шаг. Но где гарантия, что, сделав его, мы вдруг не увидим перед собой новое пространство? Огромное, не изученное. Манящее? А ведь только что нам казалось, что всё, финал! Кто-то махнет рукой и остановится на достигнутом, решив, что и так прошел долгий путь и с него хватит. Другой усмехнется про себя — и сделает следующий шаг. А затем еще. И еще. И так — до самого горизонта. А что ждет за ним?

Моим горизонтом оказался Евгений Валерьевич Сизов. Чем больше я узнавал о нем, тем больше удалялся он от меня. Парадокс? Нет, закономерность. В какой-то момент, испугавшись, что так и вовсе можно потерять его из виду, я решился написать о Жене. Не только о нем, конечно, но в первую очередь. Теперь, завершив свою работу (да, как ни странно, предисловие, а точнее нечто, на месте предисловия разместившееся, я написал в последнюю очередь), я могу сделать некоторые выводы. По крайней мере, один и самый главный: теперь он, мой горизонт, точно не исчезнет. Значит, можно не бояться и двигаться дальше.

История, изложенная ниже, имела место быть примерно полгода спустя после не совсем благополучного, но, все-таки, завершения эпопеи с братьями Новиковыми и их неразделенной любовью. На дворе стоял снежный январь, страна еще не в полной мере отошла от празднования Нового года, а меня шутница-судьба занесла в небольшой провинциальный городок в верховьях Волги. Как думалось — для работы, оказалось — совсем для другого.

Помимо Евгения в этом городке мне встретилось много других примечательных персонажей: интересных и скучных, безобидных и опасных, красивых и умных — но именно рядовой школьный учитель, по моему (и не только моему) убеждению, оказался достоин того, чтобы быть вынесенным в заглавие данного произведения. Дело в том, что Женя — говорю без всякого преувеличения — был особенным, уникальным человеком. И едва ли кто-нибудь из знавших его лично думал иначе.

Конечно, «особенный», «уникальный» — это без пяти минут слова-паразиты. Особенным можно назвать и вчерашний ужин, а уникальным — объем выпитого вчера же спиртного или дорожную развязку у нас под окнами, где, несмотря на дюжину светофоров и полторы дюжины различных знаков, еженедельно бьются машины и люди. Но, увы, в богатом на синонимы русском языке все равно найдется слишком мало слов, которые более подходили бы к Сизову. Хотя внешне Женя являл собой образ самого обычного парня, коих немало встречаем мы в повседневной жизни. Встречаем и провожаем, так и не зацепившись ни взглядом, ни самым краешком души. Чудаковатый — да, есть такое дело — но не более того.

Но стоило лишь взглянуть чуть внимательнее, под другим углом…

Лишь узнав его чуть ближе, я понял, насколько он другой. Инопланетянин. Объект, настолько же чужеродный своему окружению, насколько был бы чужеродным ноутбук в руках Моны Лизы. Это знали все, в том числе и он сам. Кого-то присутствие Сизова злило, кого-то веселило, а кто-то просто не обращал внимания — но последних, на беду Жени, было меньшинство. Но чего не замечал вообще никто, так это борьбы. Он боролся всегда и везде, каждую секунду своей жизни, будь то разгар рабочего дня или вечер выходного. Все силы свои, все мысли свои он без остатка отдавал борьбе. К сожалению, я узнал об этом много позже, не тогда, когда было нужно. Не вовремя.

Звезды сошлись таким образом, что мы вместе с Женей оказались втянуты в одну довольно таки нетривиальную авантюру. И хотя в тот раз я имел полное моральное право отказаться от участия в ней (и никто за это меня не осудил бы), однако события завертелись так быстро и так близко, что пройти мимо них мог бы только абсолютно лишенный любопытства человек. То есть, не я.

Но эта история не обо мне. Моя история о другом человеке, ибо без него, без этого человека не было бы и самой истории. А может, была бы — кто ее разберет. Уж точно не я, ибо я — всего лишь рассказчик. И я поведу свой рассказ.

Но началось все немножко раньше и совсем не там.

Глава I: Пока еще Москва

— Лазарев, хорош спать.

— А? Чего?

— Хорош спать, говорю. Чем ты ночью занимался?

Я нехотя оторвал голову от поверхности стола и непонимающим взглядом уставился в тускло мерцающий монитор. Над монитором, еще более тусклое, но не мерцающее, висело лицо моего начальника Павла. Он явно ждал ответа на поставленный вопрос.

— Не поверишь, — выдавил из себя я. — Подарки выбирал в интернете…

— Что, — сочувственно поинтересовался шеф. — Новый год на носу — всю зарплату в дом несу?

— Сам как будто не такой.

— А мне и домой нести не надо, — Паша миролюбиво развел руками. — Я же с женой работаю!

— Ах, ну да… Прости, уже успел забыть. Целых двадцать минут никто не напоминал, что вы с Ириной Санной уже полтора месяца как счастливые новобрачные.

— Двадцать минут? Да ты, небось, уже целый час тут дрыхнешь! Даже не слышал, как я вернулся!

— Мне снились сны…

— Не сомневаюсь. Но где ты еще найдешь начальника, который будет тебе платить за сон на рабочем месте?

— Ну… — я лениво покопался в памяти и извлек ответ. — В Японии есть традиция сна на рабочем месте. Инэмури называется.

— Есть-то она есть, — ответил Паша, на миг придав своему лицу серьезное выражение, словно заправский самурай. — Только вот незадача: здесь у нас не Япония.

— Увы, увы…

— Да и, насколько я знаю, эта традиция восходит к их привычке работать на износ, а в этом плане тебе до японцев — как новогодней петарде «Корсар» до «Малыша».

Повторив сей спич про себя, я понял, что чего-то не понял.

— До какого еще малыша?

— Так называлась атомная бомба, которую американцы 6 августа 1945 года сбросили на Хиросиму. Ну что, дружок, посоревнуемся, кто больше знает про Японию?

— Не хочу, — неторопливым движением вправо-влево я попытался размять шею, но там тут же что-то хрустнуло, и я поспешно прервал это опасное занятие. — Лень. Да и дату ты запомнил только потому, что это день рождения Ирины. К счастью, только число и месяц, а не год. А малышом, небось, она тебя называет, когда вы наедине.

— Ну ты вообще страх потерял! — Паша чуть не задохнулся от возмущения. — При живом муже! При начальнике! При мужчине!

— Только не говори, что я угадал.

— Фиг тебе!

Помещение, в котором происходил сей лишенный всяких предпосылок и последствий диалог, официально именовалось офисом юридической фирмы «Телига и партнеры». На самом деле это была обычная обшарпанная каморка, затерявшаяся в лабиринтах старого складского комплекса, ныне сдающего свои площади в аренду малому бизнесу. Семнадцать квадратных метров сорокалетнего паркета, потертый кожаный диван, два стола, три компьютера да огромный, на полстены, шкаф, оставшийся от предыдущих обитателей — вот и все наше хозяйство. Ах, да, еще окно — главная роскошь. А что, у многих наших соседей по этажу окна не было: сидят, бедняги, как в каземате, не зная, какая погода на улице, и не наступил ли еще конец света. Я бы так не смог.

В таких вот условиях мы и трудились втроем уже почти пять месяцев с тех пор, как все скопом — кто добровольно, а кто и не совсем — оказались уволенными с предыдущего места работы. Я, Паша да Ирина, которая сейчас на заседании в суде — три мушкетера от юриспруденции, три тополя в Колодезном переулке, трое в лодке, не считая наемного бухгалтера, приходящего по четвергам. Дела у новоиспеченной фирмы шли так себе — ни шатко, ни валко. Конечно, поначалу я думал, что будет вообще полный крах, но выручали старые Пашины связи — непонятно, откуда, но клиентов он нам находил исправно. Мы же на пару с новоиспеченной Телигой в юбке выполняли функции рабочих лошадок. Иски и претензии, претензии и иски — привычный и знакомый пейзаж. И хотя по зарплате выходило меньше, чем я получал на прошлой должности, свои плюсы тоже имелись. Например, ненормированный график (чаще в сторону недоработок, нежели переработок), возможность похалтурить на стороне и полное отсутствие дресс-кода. Да и, как метко выразился Телига-муж, на какой еще работе можно спокойно спать на глазах у начальства?

— У меня к тебе дело, — Паша сел в свое кресло и щелкнул кнопкой монитора: что-то загудело. — А что, я и вправду часто говорю про свою женатость?

— Достал уже, — я осторожно потянулся: не хрустнет ли еще что-нибудь? — Как школьник после первого свидания. Это и есть твое дело?

— Нет, это для разминки. Ты как, не загружен сейчас?

— А по мне можно сказать, что я зашиваюсь?

— Не язви, — защелкали клавиши, тон шефа утратил последние оттенки непринужденности: он включился в работу. — Сегодня какое число?

— Двадцать девятое… — я бросил взгляд на календарь. — Если бумажка не врет. Уже третье твое «дело», и все не по существу.

— Бумажка не врет, — невозмутимо отвечал Паша. — Завтра последний рабочий день, после чего вся страна уйдет в десятидневный запой. Выходим на работу девятого.

— Замечательно, — кивнул я и чуть слышно добавил: — Как минимум, до пятнадцатого можно приходить со спальным мешком…

— Лазарев! Хорош, а? Я серьезно говорю сейчас!

Я недоуменно воззрился на босса. Ишь ты, какой слух острый! Да и вообще, Паша, повысивший голос — это нонсенс. Женившись, он стал намного мягче и приветливее, чем прежде, но и раньше он не позволял себе выражать недовольство криками. Один-единственный раз он наорал на меня, когда я, поехав в командировку в Ярославль, по ошибке взял с собой его папку с документами по другому делу. Как итог, облажался сам (все оригиналы доказательств, которые надо было представить судье, остались в Москве) да и его подставил: в тот же день у Паши тоже был суд, материалы по которому были на руках угадайте у кого? О том, ЧТО он тогда сказал мне по телефону, лучше промолчу, даже вспоминать стыдно. Но больше ни разу ничего подобного не происходило. Сейчас же покрикиваний и апелляций к «серьезности» происходящего становится все больше. Видимо, семейная жизнь потихоньку начинает сказываться: отвыкает общаться с мужчинами. А может, эти последствия полугодовалой давности удара по голове. Тогда мне грех жаловаться: сам его под ту дверь поставил.

— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил я, напуская на себя деловой вид и ожидая, что же будет дальше.

— Это правильно, — согласился Паша, тут же успокоившись. — Как раз то, что мне сейчас нужно. Как ты относишься к командировкам?

— Хм… Смотря, к каким, — осторожно ответил я, чувствуя подвох. — Если в Германию или Францию, как летало наше бывшее начальство «на переговоры со стратегическими партнерами», то очень даже положительно. А если Кемерово или Воронеж с их полуторазвездочными гостиницами, как ездил я — то так себе. Дома лучше. А уж если, не дай бог, еще и документы перепутать…

Паша изобразил на лице что-то похожее на прозрение: смекнул, что мне не понравилось, как он повышает голос.

— Вынужден разочаровать, дружище. Поедешь ты в такое место, рядом с которым Кемерово покажется тебе спа-курортом на Лазурном берегу. Называется Младов, это…

— Тверская область! — я, не удержавшись, вскочил со своего места, по пути скинув на пол стопку бумаг. — Что может быть хуже Тверской области?! Зачем мне туда ехать?

Павел обескуражено крякнул.

— Не ожидал такой реакции. Бывал в тех краях?

— Я практически оттуда родом. Парой райцентров южнее.

— Вот оно что…

— Да, и я прекрасно осведомлен о тех местах, как и о том, что делать там нечего. По крайней мере, до выхода на пенсию. И надолго ты собираешься меня туда заслать? Надеюсь, не прямо сейчас?

— После праздников, — осторожно ответил шеф. — На месяц.

— О боги… На черта так долго?

— Производственная необходимость.

А меня вдруг понесло: всю сонливость словно ветром сдуло.

— Тебя Вера подослала, да? Она давно хочет от меня избавиться и собрать у себя всех подруг на недельный загул. Или на шабаш, уж не знаю, что там у них планируется. Или я тебе здесь уже надоел? Или это масштабный заговор? Нет, мне кажется…

— Успокойся, — размеренно ответил Паша. — Вера здесь совершенно не при чем. И заговоров против тебя никто не стоит. Сейчас я все тебе расскажу.

— Ну, рассказывай, — дозволил я. — Надеюсь, это действительно связано с работой.

— Понимаешь, тут такое дело… Там не только юридические вопросы решать придется…

— Ух ты! — «восхитился» я. — Тогда, даже если Вера здесь совершенно ни при чем, мне все равно придется с ней посоветоваться. А то я знаю, какие нравы в этих ваших Тверских областях.

— Тихо, да угомонись же ты, — Паша нахмурился. — Чего взбеленился? Давно же говорил, что устал от Москвы, хочешь немного проветриться. А тут такой шанс. Провинция, тишь да гладь… Красота! Отдых, а не командировка! А ты нос воротишь.

— Тебе правду сказать? — я отпихнул кресло, подошел к чайнику, налил себе в чашку кипятка. — Я восемнадцать лет прожил в небольшом городке под Смоленском и шесть из них, из этих восемнадцати лет, самой заветной моей мечтой было уехать оттуда куда-нибудь подальше. Туда, где есть, хотя бы, кинотеатр. Я уже молчу про театр обычный, тем более, хожу я туда раз в год и то, если жена вытащит. Театр, понимаешь? Я так хотел свалить… Нет, дело не в родителях, их я очень люблю, но сам город… Это кошмарное место, могила для тех, у кого в жизни присутствует хоть что-то похожее на амбиции. Город старый, даже древний, но во время войны был целиком разрушен, так что все до одной постройки — уже советские. «Современные». Исторических не сохранилось, то, что не разрушили фашисты, доломали свои же. После развала Союза начался и вовсе феерический пипец: производство встало, нормальной работы нет. Молодежь, оставшаяся там и не свалившая сразу после школы, в лучшем случае, идет учиться в техникум или филиал областного универа. В худшем — просто спивается. В темное время суток без компании на улицу лучше не выходить. Приличных кафе нет — одни кабаки. Из развлечений только пьянки да драки по причине этих самых пьянок. Хотя, недавно ледовый дворец построили — уже прогресс. Вместо дорог одни ямы, которые латают только перед днем города. Мусор с улиц убирают раз в году: школьники на майских субботниках. Весь бизнес еще со времен девяностых крышуется тамошним криминалом. Такое вот веселенькое место. Всего вышеперечисленного, мне кажется, вполне достаточно, чтобы дать тебе понять, как я отношусь к подобным населенным пунктам. И тут заявляешься ты, такой весь красивый и женатый, и с бухты-барахты сообщаешь, что я должен бросить все и на целый месяц ехать в какой-то Младов, который от моего родного города отличается только названием. Уверен, там даже улицы точно такие же. Ленина, Карла Маркса, Марата, Либкнехта. Угадал? Я когда к себе домой езжу, дальше родительского дома носу не показываю. А тут на целый месяц… Может, через час я отнесусь к этой идее с пониманием, но сейчас я немного в шоке и зол. Кстати, какого лешего я буду там делать?

Я выдохнул и воззрился на начальника: проняло, нет?

— Серьезный пассаж, — прокомментировал Паша, не моргнув глазом. — Мне понравилось, впечатлило, я бы даже сказал. А теперь выпей еще водички, и перейдем к делу. Ты у меня вольнонаемный работник, а приказы начальства не обсуждаются. Это раз.

— Если они не противоречат закону, — вставил я.

— … плюс зарплата по полуторному тарифу, не считая процентов в случае выигрыша дела и оплаты на месте, непосредственно от нанимателя. Это два. Если все сложится, за месяц заработаешь, больше, чем здесь за полгода. И… Не перебивай! Сначала я договорю. Все расходы на саму поездку, проживание и, частично, пропитание фирма берет на себя. Это три. Теперь можешь спрашивать.

— К чему столько масла? — скривился я. — Замануха какая-то.

— Иначе кто согласится ехать из Москвы в глушь? — резонно удивился Паша. — А вопрос серьезный: недвижимость. И люди очень важные, которым помочь нужно.

— Какие-нибудь депутаты?

— У депутатов давно уже свои юристы есть, — усмехнулся шеф. — Может, даже более квалифицированные, чем ты. Даже там, в Младове. Нет, все немного проще. Нужно помочь моей двоюродной сестре.

— Вот как… Сестре. Не знал, что мы с тобой почти земляки. Она молодая?

— Ишь ты, оживился! Не мечтай. Ей тридцать восемь, у нее уже взрослая дочь. Они вдвоем живут. Загвоздка в том, что ее бывший муж по наущению своей нынешней супруги пытается отобрать у них квартиру. Дело довольно сложное: квартира изначально оформлена на него, но он в ней уже лет пятнадцать как не живет. В общем, если они проиграют дело, то могут остаться совсем без жилья. Есть, над чем поломать голову, но, думаю, ты справишься.

— Хм… Ты же понимаешь, мне в любом случае надо посоветоваться с Верой.

Я уже понемногу успокаивался. Предложенные условия и обстоятельства поездки мало-помалу перевешивали накатившее раздражение.

— Посоветуйся. Но кроме тебя мне рассчитывать не на кого. Ирину я не отпущу, уж извини. И сам поехать не смогу: кто здесь будет вам клиентов искать? Да и я уже напел в твой адрес столько различных приятностей, что тебя там уже ждут с распростертыми объятьями.

— А жить я буду у них?

— Нет. Тебе предоставят комнату в общежитии местного педучилища. Елена Ильинична работает завучем в первой школе, она все устроит в лучшем виде.

— Учитель? — обрадовался я, подбирая с пола оброненные бумажки. — Приятно будет пообщаться с образованным человеком!

Паша усмехнулся.

— А ты уже подумал, что она доярка в колхозе? Лена женщина умная — не в обиду дояркам, конечно, среди которых я тоже встречал очень достойных людей, — и педагог первоклассный. В московских школах немного таких найдется.

— Одна на весь город…

— Может, и одна. Первая школа не единственная в Младове, их там две или три. Но об этом уже с Леной поговоришь. Может, она тебе даже расскажет, где у них там культурные и воспитанные, типа тебя, кучкуются. Или вариант: купить себе спортивный костюм, затариться семечками и слиться с иным контингентом, перипетии жизни которого ты так красочно описал на примере своего родного города. Представляю, как у них шаблон порвется, когда они увидят тебя.

— Я подумаю, — уклончиво ответил я.

— Подумай, подумай, — Паша быстро провел рукой по уже начинавшей лысеть голове. — И, кстати, зря ты думаешь, что Младов — совсем уж глухомань. Я тут вспомнил: мы вчера с Леной разговаривали по телефону, и она похвасталась, что у них в подвале заброшенной усадьбы нашли какие-то сокровища. Чуть ли не византийских времен. Шумиха поднялась будьте-нате, сам патриарх приезжал. Вот как. А ты: провинция, провинция…

— Ладно, ладно, убедил, — я замахал руками, призывая оградить меня от излишней информации. — Хоть на ценности ромейских императоров поглазею, если совсем уж скучно станет.

— Думаю, скучать тебе будет некогда, — тон, с которым были произнесены эти слова тут же заставил меня насторожиться. — Ты вот, вроде, умный, а невнимательный совсем. Что я тебе сказал насчет оплаты?

— Ну… — я лихорадочно принялся вспоминать. — Ты сказал, что полуторный тариф по зарплате, процент в случае успеха, что оплата проезда, жилья, частично — питания за счет фирмы… И еще… И что-то еще было?

— Было. Еще я сказал, тебе будут платить на месте.

— Точно! А… За что?

— За красивые глаза, — хохотнул Паша, увидев мой растерянный вид. — Кроме судов я подрядил тебя педагогом в школу к Лене. Прочтешь детишкам про правоведение.

— Прочту? — не сообразил я. — Типа как рэп?

— Нет, типа как учебный курс. То есть, не типа, а в натуре, выражаясь языком, который тебе вскоре предстоит выучить. Месячный учебный курс. Кстати, в гражданском праве тоже есть термин «в натуре».

— Чего? — я повторно вскочил на ноги: собранные было бумаги снова разлетелись по кабинету. — Ты в своем уме?!

— Да ладно тебе! Ты что, уже всю теорию забыл? «Обязательство выполнено в натуре».

— Да я про учебный курс, твою мать! — Ах про курс. Ну да, есть такое дело. Ты не переживай, я же не садист. Забыл уже все, понимаю. Учился давно, вспоминать неохота. Но тамошний контингент, уверяю, знает еще меньше тебя. Расскажешь им про гипотезы, диспозиции и санкции, сдобришь это дело парой анекдотов — только не пошлых! — и дело в шляпе. Ты чего рот разеваешь, словно рыба на бережку? Говори, радость моя.

— Ты хочешь, чтобы я… — блин, даже вслух сходу не скажешь: один мат на уме. — Хочешь, чтобы я работал учителем?

— Да не учителем! — шеф протянул мне свой стакан. — Налей водички? Спасибо. Учителем я бы тебя даже к одному ребенку не подпустил. Обычный факультатив для старших классов. Четыре занятия, максимум, пять. Не больше. Я Лене обещал, она планирует ряд подобных факультативов, но не может найти преподавателей.

— Поэтому ты услужливо предложил меня, — я включил язву. — Одним выстрелом двух зайцев наповал. Молодец. Хорошо хоть жениться на ней не предлагаешь и дочку ее усыновить… Тьфу, удочерить!

— Тебе заплатят, — невозмутимо парировал Паша. — Нет, конечно, ты можешь отказаться и пойти бухать на берег Волги…

— Возможно, даже это принесет больше пользы, — вставил я.

— …но я предлагаю тебе заняться чем-то новым, непривычным. Еще и за денежку. Ладно, решай сам. В суд все равно придется ходить.

— Ездить.

— Как тебе будет удобнее.

— Мне никак не удобно. Ладно, я все понял. Гражданский долг, забота о подрастающем поколении, все дела… Проведу я твой факультатив. Но у меня еще одно условие.

— Какое? — оживился Паша.

— Вере сам сообщишь. О том, что я уезжаю.

— А может, — я не без удовольствия отметил, что шеф тут же перестал улыбаться. — Может, тысячу сверху к премии? Или даже две?

— Я сам заплачу три, лишь бы это увидеть. В натуре.

Глава II: Первое впечатление

(две недели спустя)

— Матерь божья! И тут я буду жить?

— Не богохульствуй мне тут! — угрюмая полная женщина, несколько минут назад представившаяся как комендант общежития, скрестила на груди свои внушительные руки. — Не успели подправить еще. Сегодня рабочие придут, все сделают. Чего ты сразу в крик?

— Да как-то… Первое, что в голову пришло… Вы же сами видите! Где мебель?

— Мне сказали, ты только десятого приедешь. Чего на день раньше заявился? Не готово еще! Пойди найди трезвого ремонтника после нового года!

В ее голосе мне почудилась горечь, и я понял: на самом деле комендантше стыдно перед гостем. Еще бы. Комната, которую мне предоставили, больше походила на декорации фильма о Сталинграде времен пребывания там армии Паулюса, нежели на что-то, пригодное для повседневного обитания. Покрытые выцветшими обоями стены, желтоватого оттенка потолок весь в ржавых пятнах, на полу — дырявый линолеум. Кровати нет, стола нет, из всей мебели только древний деревянный стул да шкаф без одной створки. На рассохшемся деревянном подоконнике живописненький цветочный горшок с засохшими остатками давным-давно почившего в нем кактуса. Уж если даже кактус сдох…

Зато тепло — батарея, вроде бы, работает исправно. И решетки на окне — тоже дело, первый этаж, все-таки.

— Где здесь гостиница? — я повернулся к женщине, заметил на ее лице тень паники и поспешил уточнить. — Сегодня переночую там. Раз уж сам приехал раньше, не хочу доставлять неудобств.

— На Волгарского, пятнадцать. Это на другом берегу.

— Благодарю.

— Вещи оставите?

— Нет, пусть пока в машине полежат. Завтра в это же время приеду.

— Приезжайте, — комендантша благосклонно кивнула. — Но лучше ближе к вечеру.

Мне показалось, или она была мне благодарна?

— Сами понимаете, я бы выделила вам другую комнату, но других свободных нет… Не к девочкам же вас селить.

— Уж точно не к мальчишкам.

Покинув пустующее (большинство студентов на практике в родных городах) здание, я направился к припаркованному через дорогу авто. Ноги непрерывно скользили: гололед, ночью подморозило. Вообще зима была относительно теплой, да и снега выпало мало… в столице. Здесь же обочины утопали в сугробах, некоторые были выше человеческого роста. Свежий снег удачно скрыл все изъяны местности, такие как разбросанный возле уличного контейнера мусор и зияющий прорехами асфальт тротуара. Старые панельные дома выглядели посвежевшими, нарядными. Вдоль карнизов тянулись вереницы сосулек, на проводах местами виднелась наледь. После грязной, засыпанной реагентами и прочей гадостью Москвы тесная улочка показалась мне воплощением идеала настоящей зимы. А воздух-то какой хрустящий!

Я приехал рано утром и уже успел погулять по городу, составить о нем первое впечатление. Ничего особенного. Младов был настолько невелик, что из конца в конец его можно обойти пешком минут за сорок. Это если не торопиться. Население — тысяч восемь, максимум девять. Кругом так тихо, что можно подумать, будто всех местных выкосила какая-то эпидемия. Но нет, стоит появиться на главной улице — здесь она, как я и предполагал, носит имя вождя мирового пролетариата, — как начинают попадаться различные прохожие. В основном пожилые люди, но встречается и молодежь. Двигаются немного заторможено: то ли не выспались, то ли еще не совсем отошли после общероссийского бодуна. Все какие-то угрюмые. Я имел неосторожность улыбнуться одной девушке, так тут же едва не получил в лицо от ее кавалера, который как раз вышел из магазина. Подумаешь, какие мы нервные.

В центре дома все, как на подбор, старички — ни одного современного строения я не приметил. Атмосферно. Только вид легкой запущенности, пусть даже припорошенной снежком, портит впечатление. Еще в городе много церквей, с любой точки можно углядеть купола как минимум двух, если не трех сразу. Заглянув в одну из них, я с изумлением обнаружил пожарную станцию. Серьезно, не вру: две ярко красных машины с мигалками, люди в касках и огнеупорных костюмах — и все это под куполом трехсотлетней церкви! Интересно, а что тогда в остальных? Пивные?

На берегу Волги (здесь она была совсем не широкой и уж точно не походила на самую большую реку Европы) расположилась местная жемчужина — белокаменный Свято-Успенский монастырь XVI века. Говорят, здесь родился первый патриарх всея Руси. Может, так оно и есть, я не проверял. Сейчас у ворот монастыря тесно от припаркованных машин — туристы и просто любопытствующие ломанулись смотреть на свежеобретенное национальное достояние — то самое сокровище Юрьевских, про которое мельком упомянул Паша. Надо будет тоже заглянуть. Если верить газетам, заплесневелые безделушки старого поместного рода, издревле владевшего здешними землями — самая настоящая сенсация.

Сразу за монастырем — чуть подняться наверх по круто загибающейся улице — расположилась городская гостиница, нареченная в честь города: «Младов».

— Простите, мест нет, — толстая тетя-администратор, как две капли воды похожая на комендантшу общежития, сочувственно похлопала по лежавшей перед ней гостевой книге. — Много приезжих, все номера заняты, бронь на неделю вперед.

— Зашибись…

— Вы бы выбирали выражения, молодой человек! — тут же построжела женщина.

— Да, простите… А еще гостиницы в городе есть?

— Нету.

Ожидаемый ответ.

— А где есть? — на всякий случай уточнил я.

— Ближайшая во Ржеве — пятьдесят километров по шоссе на юг. Она большая, не чета нашей. Там места есть точно.

— Ну, спасибо…

Сев в машину, я раздраженно хлопнул ладонью по рулю. Ехать ночевать в другой город? Ну уж извините! Хотя, какие еще варианты. Можно вернуться в общежитие и потребовать себе комнату. Студентов сейчас почти нет, наверняка имеется куча свободных коек. На пару ночей перекантоваться хватит, пока хозяева в отлучке.

Зазвонил телефон.

— Алло, Филипп Анатольевич? Добрый день! С вами говорит Елена Ильинична. Да, Телига. Вы уже приехали? Невероятно! Нет, это не сарказм, просто я немного удивлена, что так рано. Рано, в смысле, я вас ждала только завтра, а не то, что уже обеденное время. Да, обеденное время — это уже не рано. У вас все хорошо? В любом случае жду вас у себя! Я сейчас в школе. О, так вы возле гостиницы! Это совсем близко, запишите, как проехать…

Битва за место для ночлега откладывалась, чему я был даже немножко рад. Ругаться с комендантшей? Да она мне потом жизни не даст, у нее на лице написано: такие дамы даже к друзьям беспощадны. Чего уж говорить о врагах.

Школа оказалась неожиданно приличной, что объяснилось очень просто: когда-то ее выпускником был сам мэр города (об этом эпохальном событии вещала большая памятная доска возле входа). На фоне грязно-серых потрепанных пятиэтажек она производила впечатление только что возведенной новостройки. Но, конечно же, это было не так — просто своевременный ремонт. Трехэтажное кирпичное здание, выкрашенное в белый и желтый цвета, над входом огромная табличка «Добро пожаловать!» — все как в моем собственном детстве. Даже холодок по спине пробежал, когда поднимался на широкое бетонное крыльцо: словно вернулся во времени лет на двадцать назад. Ностальгия.

Внутри светло и опрятно, но тихо: занятия начнутся только с завтрашнего дня. Пустующий гардероб, скамейки для переобувания вдоль стен, чисто вымытые полы…

— А, вы уже приехали!

Я поднял глаза и увидел невысокую чуть полноватую женщину в зеленом строгом платье. Она как раз спускалась по лестнице со второго этажа, и секундой позже, не окликни она меня, я и сам бы заметил ее.

— Приехал, — отозвался я. — Елена Ильинична, полагаю?

— Да, совершенно верно, — женщина подошла ближе, и оказалось, что она очень привлекательна внешне. — А вы Филипп Анатольевич?

— Можно просто Филипп. Я еще не настолько стар, чтобы обращаться ко мне по отчеству.

— А я, значит, стара? — дружелюбно улыбнулась она.

— Вы педагог, — машинально ответил я. — А педагогов всегда называют по имени-отчеству.

— Тем не менее, можете называть меня просто Леной.

Женщина протянула мне руку: помедлив немного, я легонько пожал ее. Ну не целовать же!

Повисла неловкая пауза.

— Поднимемся в учительскую? — наконец спросила Елена Ильинична, точнее, просто Лена. — Я введу вас в курс дела, заодно расскажу, что собой представляет наше заведение. Я так рада, что Павлик согласился выделить одного из своих сотрудников, чтобы помочь мне! Да и не только мне — всей школе! Честное слово, так сложно найти хорошего специалиста в нашем захолустье…

— Боюсь, вы во мне разочаруетесь: весь мой педагогический опыт ограничивается исключительно собаками.

— Если честно, — вздохнула она. — Порой мне кажется, что дети недалеко от них ушли.

— Все так плохо?

— Не возьмусь описать, насколько… Когда я училась, все было совсем не так: желание, энтузиазм, соревновательность. Мы стараемся изо всех сил, бьемся за каждого ученика, но… Осторожнее, здесь высокий порог. Перед самыми каникулами Кирилл Щербаков все передние зубы себе выбил. Просила же убрать, раз в месяц кто-нибудь да споткнется. Дети носятся, как угорелые — неужели сложно выдернуть два гвоздя?

— Да уж… — неразборчиво пробормотал я.

— Ой, — вдруг спохватилась она. — Вы не подумайте чего, я тут прямо с порога начала жаловаться. У нас хорошая школа, лучшая в городе… Из тех трех, что имеются. А я наговариваю всякого.

— Ничего, ничего…

— Просто усталость накопилась, вот и не всегда получается сдержаться. В праздники не отдохнула толком, одни нервы: учителя правоведения найди, дополнительные кружки для первоклассников организуй, сантехника нового из запоя выведи, чтобы он туалет на втором этаже починил — все на завуче. Еще квартира эта последний месяц покоя не дает. Как Юлиан заявился под новый год — так и все, туши свет. Ни сна, ни покоя. Я сейчас тебе документы покажу, ты просто обалдеешь. Это надо же такое написать! Дочка тоже узнала, ходит сама не своя. Они с отцом никогда особо не ладили, теперь же я боюсь, как бы она ему чего не сделала. Яна девочка хорошая, но подросток, а у них каша в голове. Учиться совсем не хочет, ей бы только свою музыку слушать да с друзьями тусоваться. А у вас есть дети? А планируете?

Она болтала без умолку, перескакивала с темы на тему, с «ты» на «вы» и обратно, так что, когда мы, наконец, добрались до учительской, я уже немного притомился. Однако там меня ждала награда: горячий чай со сладостями. После чаепития я был оперативно посвящен в суть имущественного спора, разразившегося между Еленой и ее бывшим супругом. К счастью, исковое заявление имелось в письменном виде, обошлось без пересказа методом «испорченного телефона».

— Ну, что думаешь? — спросила Елена, когда я бегло пробежал глазами короткий текст иска.

А что тут думать? Дело изначально представлялось сложным, а выяснив правовую позицию своего оппонента, я совсем расстроился. Собственность была оформлена на экс-супруга, и теперь он собирался прописать в квартире свою нынешнюю жену и еще двух дочерей. После чего в его планы входило приватизировать недвижимость и продать по долям. Разумеется, ни Лену, ни ее дочку такой вариант совершенно не устраивал — при сложившемся раскладе они бы имели право только на одну треть от своей нынешней жилплощади. Но бывший муженек полностью в своем праве, как тут добиться признания утраты права владения? По данным делам положительная практика — один иск из тысячи. И тот горит уже на стадии апелляции.

— Мда… — наконец, изрек я, перечитав бумажку еще раз (исключительно для того, чтобы потянуть время). — Тут все не очень хорошо… Есть трудности, но…

— Но…?

Это были явно не те слова, которые она рассчитывала услышать. А я что? Пространный ответ — лучшая самозащита от последующих упреков на случай провала. Поле для маневра, так сказать.

— Но я возьмусь за это дело.

Елена тут же снова заулыбалась.

— Я уверена, что вы справитесь! Вы ведь справитесь? Ты справишься. Не пустишь их к нам в дом? Я не хочу, чтобы они селились у нас.

Не хотелось расстраивать женщину, поэтому я лишь неуверенно кивнул, но затем почти сразу добавил:

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Это хорошо! — обрадовалась она. — А здешний юрист сказал, что шансов никаких…

— Что он понимает…

«Честный человек, побольше бы таких среди нашего брата».

Настроение испортилось: похоже, я приехал сюда напрасно. Пашиной сестре едва ли удастся помочь, я только зря ее обнадежил. Но раз уж взялся за гуж, будем дюжить. Предварительное слушанье через пять дней — посвятим их работе. Авось, что-нибудь да найдется.

— А что насчет курсов правоведения, — спросил я, убирая документы в портфель. — Когда начнутся занятия?

— Курсы правоведения, — Лена тут же переключилась со своих проблем на школьные. — Я думаю поставить занятия на пятницу шестым-седьмым уроками. Это будет факультатив для старших классов, с девятого по одиннадцатый, а в пятницу как раз у всех свободный час. Следовательно, первый урок у вас четырнадцатого. Успеете подготовиться?

— Должен успеть.

«Видимо, ради просвещения ваших детишек придется пожертвовать частью времени, которое я собирался потратить на подготовку к защите ваших же интересов. Знать бы еще, сколько именно времени уйдет на эту самую подготовку».

— Замечательно! — она поднялась со стула, на котором до того сидела, и прошла к шкафу. Я ожидал, что сейчас мне вручат методические материалы и прочую полезную информацию для начинающих педагогов, но… — Вот, держите. Это пропуск. В учебные дни на входе дежурит охранник, он вас еще не знает.

— Эээ… Спасибо… — я повертел в руках кусок заламинированного картона, на котором строгим черным маркером были выведены слова «Пропуск временный». — А книги у вас есть?

— Книги? — не поняла женщина.

— Ну, да, книги. По правоведению. На базе которых я буду готовиться к урокам.

В ответ Лена часто заморгала.

— А таких книг нет.

— То есть… — я запоздало сообразил, что лицо мое в тот момент вытянулось, как у мастиффа. — Как нет?

— Так нет, — повторила она. — Раньше правоведение у нас не преподавалось, в школьной библиотеке никаких актуальных материалов я не нашла. Можно, конечно, сходить в городскую, она у нас большая… Но это уж вы сами, хорошо? Перед началом новой четверти столько хлопот… Я банально всего не успела. Прости, что не предупредила раньше.

— Ладно… — я поднялся с места, понимая, что большего вряд ли добьюсь, но вдруг вспомнил, что у меня есть еще одна нерешенная проблема. — Лена, а вы… ты не знаешь, где бы я мог сегодня переночевать? В гостинице мест нет, а комнату в общежитии еще не подготовили.

Молодая женщина нахмурила лоб.

— Не подготовили? Ах, да, я же говорила к понедельнику… Тогда ты можешь остаться у меня! То есть, у нас.

— У вас? — вообще-то я надеялся, что мне просто подскажут адрес, где можно на ночь снять комнату. — А я не помешаюсь?

— Нет, что ты! Яна переночует со мной, а ты займешь ее комнату. Заодно покажу тебе квартиру, которую придется защищать. Это близко, всего через пару кварталов. У нас тут все близко, как ты мог заметить. Соглашайся, у нас не так часто бывают гости!

Мне ничего не оставалось, кроме как принять ее приглашение.

Глава III: Несогласные

— Молодой человек, вы уходить не собираетесь? Я отлучусь на полчаса. Обед дома забыла.

— Нет, не беспокойтесь… — я оторвался от книги и, подслеповато щурясь, посмотрел на пожилую библиотекаршу. — Идите, конечно. Я пока здесь буду.

— Вот спасибо! Присмотрите за моим хозяйством, хорошо? — не дожидаясь ответа, она тут же упорхнула, только дверь хлопнула, впустив внутрь порцию уличного мороза.

А я бессильно откинулся на спинку ветхого стула. Стул обиженно заскрипел: отвык, бедолага, от подобных нагрузок, да и возраст уже не тот. Но мне было плевать на чувства разваливающейся мебели: сил больше не было. Хотелось спать. И есть. И уйти.

Но нельзя.

С самого раннего утра я всего себя посвятил изучению специальной литературы в бесплодных попытках постигнуть азы преподавательского искусства. Это оказалось не так просто, как представлялось вначале. Требовалось оперативно подготовить сверхсжатый учебный курс (всего на восемь академических часов) и уместить туда все важные аспекты правовой науки. А потом как-то донести все это до учеников. Но как понять, какие аспекты важные, а какие нет? Сколько времени уйдет на изложение той или иной темы? В каком порядке подавать материал? В какой манере излагать его: научным языком или объяснять «на пальцах»? Какие задания давать на дом? Как потом их проверять? Голова кругом идет, неплохо бы чайку… В смысле, напиток, а не птицу.

По счастью, городская библиотека, несмотря на общую ветхость, держала свой фонд в полном порядке. И, более того, активно его пополняла. Так что в моем распоряжении оказались вполне современные пособия по педагогике, теории и истории права, а также мало-мальски актуальные методические материалы. Оставалось лишь все это прочитать, систематизировать и применить на практике. В этом-то и заключалась главная загвоздка. Похоже, за годы непыльной работы юристом-судебником я немного разучился оперировать большими объемами информации. Говоря «большие объемы», я имею в виду действительно большие… Как на сессии в универе, когда за одну ночь выучиваешь больше, чем за полгода хождения на лекции. А многое из университетского курса банально успело забыться, а что-то и поменялось: юриспруденция не стоит на месте, она постоянно развивается, совершенствуется. Нужно наверстывать. Но время, время…

Времени вдруг стало катастрофически мало.

Вчерашний вечер целиком был посвящен выслушиванию проблем, свалившихся на головы младовской ветви семейства Телига. Расположившись на кухне, мы с Еленой досконально изучили все имеющиеся документы, после чего я честно заявил, что особых перспектив не вижу. Ну да ладно, в эфире не новости. Хотя, квартирка, кстати, и вправду оказалась стоящей: просторная, двухкомнатная — за такую не жалко и посудиться.

После моего неутешительного вердикта начались жалобы.

— Ох, ты бы знал, Филипп, как сейчас тяжело приходится. На мне ведь и школа, и дочь. Где-то дашь слабину и все — ту же вылезают проблемы. У нас в провинции с образованием вообще беда. Хороших учителей мало, а те, кто есть… Скажем так, не всегда отвечают квалификации. И это притом, что у нас в городе свое педучилище! Но порой сложно найти даже человека с педагогическим образованием, который согласился бы работать в школе. Да вы сами тому наглядный пример. Вот взять, к примеру, нашего трудовика, Иван Иваныча. Золотой ведь человек! Но пьет, столько пьет… Да ладно бы сам пил, он еще и детей подбивает! С одиннадцатиклассниками в день Победы бутылку раздавил в подсобке! Каково, а? А историк? Нет, он хороший человек, я не спорю. Но с такими тараканами… В другое время такого бы не взяли. Дети ведь… Но все равно мы пока держимся. В прошлом году наша девочка третье место по области заняла, на олимпиаде по русскому языку. И в позапрошлом тоже… Но то капля в море. Работы в Младове практически нет молодежь либо уезжает, либо опускается. И уровень преступности высокий… Вы не смотрите, что городок с виду тихий, в тихом омуте сами знаете, кто живет. А у Янки вообще одна улица в голове. Раньше дома ее было не застать, до темноты где-то носило. Лишь сейчас стала чаще появляться, но тоже не к добру: теперь у нее лучший друг — интернет. С ним днюет и ночует, глаз от экрана оторвать не может. И вот закономерный итог: зрение ухудшаться началось.

Я лишь молча кивал, изредка поддакивая и задавая наводящие вопросы.

Яна, дочка Елены, в разговоре участия не принимала. Встретив нас на пороге, она уперла руки в бока и критически осмотрела меня с ног до головы.

— Это тебе мою комнату отдали?

— Всего лишь на ночь, — попытался оправдаться я, попутно стягивая с ног ботинки.

— Я знаю. Тебе сколько лет?

— Двадцать восемь. Через месяц будет двадцать девять.

— Двадцать восемь… — она оценивающе прицокнула языком. — Не, староват. Но тачка у тебя ничего такая. Только помыть надо.

И ушла к себе в комнату — то ли собирать вещи к временному переезду, то ли просто вернулась к своим виртуальным делам. До конца вечера я больше ее не увидел.

Утром и мама, и дочка ушли в школу: одна работать, вторая — учиться. Меня Елена отчаянно зазывала пойти вместе с ними — познакомиться с коллективом, погрузиться в рабочую обстановку — но я отказался, сославшись на занятость. Не хотелось выслушивать неудобные вопросы типа: «А вы вообще умеете преподавать?» — а потом беспомощно мекать, выдумывая ответ в стиле: «Зависит от того, что считать преподаванием. Вот Гегель говорил…». Нет уж, сначала просвящусь, как следует, а уж завтра пойдем знакомиться.

Но к обеду мой «просветительский потенциал» угас окончательно, так что я еле дождался возвращения с обеда старушки-библиотекарши. К слову, за все утро кроме меня в храм знаний не забрело ни одного посетителя.

— Всего доброго, — поспешил откланяться я, едва она переступила порог. — Завтра снова приду. А может, и сегодня.

— До свидания, — вежливо попрощалась она. — Раз вы еще сами не знаете, вернетесь или нет, я пока ваши книги не буду по полкам раскладывать. Оставлю, как есть, стопкой. Вы уж извините, что с собой не могу их вам отдать, но правила есть правила: в единственном экземпляре — только читальный зал.

— Да ничего, — успокоил ее я и поспешно слинял.

А на снаружи-то как хорошо! Улица залита ярким светом, искрится снег, хрустит под ногами. На стеклах кружевные узоры инея, деревья в снежной бахроме. И солнышко, солнышко! После сырого полумрака библиотеки кажется, что попал в совершенно другой мир, где тебя любят и ждут. И дневное светило ласково обнимает своими чуть теплыми — январь же! — но оттого не менее нежными ладошками. В пальто в самый раз! Люблю зиму! Жалко, что я не поэт, а то сейчас составил бы конкуренцию этому вашему Пушкину. Ой, Александр Сергеевич…

Памятник великому литератору словно сам выпрыгнул мне навстречу из-за ближайшего поворота, приведя в смятение и заставив отступить на шаг. Даже не памятник, а небольшой бюст на гранитном постаменте, но надо же, какое совпадение! Тут и надпись имеется. «Был в Младове проездом в январе 1824 года в сопровождении… написал свои знаменитые стихотворения…». Так-так… Значит, не только на меня произвела впечатление здешняя погода. Приятно!

Волга, на берег которой я вышел десять минут спустя, оказалась наглухо замерзшей — ни единой капельки свободной воды. Только посередине, напротив мостовой опоры, лед был чуть темнее, намекая на некую тонкость и непрочность. На перилах моста — единственного в городе, кстати — весело щебетали синички и воробьи, ведя свои маленькие баталии за оброненные прохожими крошки и семечки. Глядя на них, я вдруг подумал, что тоже не прочь подкрепиться. Но никаких объектов общепита кроме пары замшелых кафешек в городе нет, так что остается либо идти домой, либо терпеть. Как назло, ноздри тут же уловили запах свежего хлеба. Теплый пшеничный аромат разливался над округой, дурманя голодных людей. То есть, и меня в том числе. Я как раз прогуливался по мосту, направляясь на противоположный берег: слева от меня через дорогу высились белоснежные башни и золоченые купола Успенского монастыря. Господи, это издевательство какое-то! Желудок чуть не в лепешку расплющивается.

Тем временем дивный запах, похоже, привлек не только мое внимание.

— Это из монастырской лавки так пахнет, — сказала своему спутнику, видимо, мужу, шедшая передо мной женщина. — У них каждый день свежая выпечка. Надо бы зайти.

«Действительно, надо бы зайти», — подумал я и, выждав удобный момент, перебежал через дорогу.

Парочка неодобрительно посмотрела мне вслед и, покачав головами, направилась к ближайшему пешеходному переходу, благо он находился не так уж далеко. Вот и обвиняй после этого местных в бескультурии!

От дороги к монастырю вела узкая — одной машине как раз проехать — заасфальтированная дорожка. Спускаясь к реке, она в самом конце делала изящный завиток и обрывалась напротив крепостных ворот.

Действительно, не просто монастырь — настоящая крепость. Не только церковь, но и фортификационное сооружение. Аккуратные беленые стены, украшенные зубцами «ласточкин хвост» (как в московском кремле), по углам — укрепленные башни, вдоль зубцов — ряды узких бойниц. Все по-взрослому. Только рва нет, но его, видимо, уже давным-давно засыпали. Младов много лет как утратил свое стратегическое значение, ров тут ни к чему, только место занимает. Но в целом монастырь выглядел солидно. Настоящее укрытие от лихих людей.

— Он даже осаду выдерживал, — услужливо сообщил мне бомжеватого вида дедок, видимо, местный нищий, заприметив, с каким интересом я разглядываю четырехметровые стены и башни-купола. — В 1608 году, во время Смуты, город поляки брали. Взяли-таки, гады. Милый человек, не подашь на хлебушек голодающему?

— А журналисты где? — невпопад спросил я, переводя глаз с сооружения на праздно шатающихся возле ворот людей. Их было человек десять-пятнадцать: мужчины, женщины, дети. Посетители, что ли? Чего тогда внутрь не заходят?

— Дык вчера вечером все уехали, — с готовностью ответил попрошайка.

— И что, совсем никого не осталось? — не поверил я, припомнив бесславное посещение младовской гостиницы.

— Да скоро еще приедут, другие, это как пить дать. Они уже две недели тут крутятся: то с одного канала, то с другого. Вчера из Твери приезжали, — он помолчал немного, потом добавил: — Меня теперь полиция постоянно гоняет. Боятся, что в кадр попаду, картинку испорчу. Так я уже попадал и не раз, хе-хе-хе.

Я дал ему тридцать рублей и двинулся в сторону лавки, однако бездомный за мной не пошел: то ли обманул насчет голода, то ли затаривался хлебом где-то в другом месте. А и ладно. Отстояв небольшую очередь, в основном состоявшую из женщин категории «за пятьдесят», я купил себе обалденную хрустящую булку, в которую тут же с наслаждением впился зубами. Вкуснотища!

Выходя на улицу, в дверях столкнулся с пресловутой парочкой с пешеходного перехода: не столь торопливые, как я, они только-только подошли. Спешно ретировался, сам не понял, почему.

За поеданием булки решил организовать себе небольшую экскурсию по монастырю, благо вход на территорию оказался бесплатным. Внутри оказалось достаточно просторно. Крепостные стены образовывали правильный четырехугольник, в центре которого и ближе к воротам теснились постройки: храм, две церкви, часовня, настоятельский корпус с кельями, где жили монахи, и кое-что по мелочи. Также имелось кладбище, с надгробиями XVIII–XIX веков. Полустертые надписи на дореволюционной кириллице рассказывали о людях, которые умерли сто, а то и двести лет назад. Печальное и одновременно завораживающее зрелище.

Южная стена выходила практически к самой Волге — до кромки воды оставалось всего каких-то несколько метров. Трудившийся здесь монах любезно поведал мне, что в старые времена монастырь стабильно раз в несколько лет становился жертвой весеннего половодья.

— Оттого южная стена самая толстая и прочная: подмывало ее знатно. Даже рушилась несколько раз. Берег здесь пологий, не то, что правый. А, что? Чинили, куда же деваться. Даже в советское время деньги находили, хотя большевики сначала вообще хотели монастырь снести. Да руки и не дошли. Нет, сейчас уже таких проблем с водой нет. Волга обмелела, сильных разливов не случается. На моей памяти еще не было.

Прогулявшись мимо всей этой красоты по расчищенным каменным дорожкам и вволю налюбовавшись стариной, я собирался уже было двинуть к выходу (хочешь — не хочешь, надо возвращаться в библиотеку, читать дальше), когда мое внимание привлекла самодельная вывеска, прикрепленная у входа в настоятельский корпус:

«КОЛЛЕКЦИЯ ЮРЬЕВСКИХ — утраченная и вновь обретенная святыня Верхневолжья».

Чуть ниже стояли часы посещения: с 13:00 до 17:00. Вход сто пятьдесят рублей, детям, инвалидам и пенсионерам — бесплатно.

Что же это за коллекция такая и почему к ней столь повышенный интерес? Есть прекрасный шанс выяснить прямо сейчас.

Но прямо сейчас не получилось. Пока я гулял по монастырю, количество людей возле главных ворот значительно увеличилось. Причем, если часть из них построилась в ровную очередь, ведущую ко входу в музей, то вторая половина так и осталась слоняться поблизости, изображая полную безучастность. Разве что переместились на территорию монастыря. В их числе я с удивлением заметил несколько подростков явно школьного возраста. Сегодня же первый день занятий, разве нет? Хотя, времени уже половина второго, видимо, у кого-то уроки уже закончились. Или еще не начинались.

Так или иначе, пока я размышлял над пространственно-временными парадоксами, собравшаяся толпа развернула самодельные транспаранты, обступила вход в импровизированный выставочный зал и, вежливо, но настойчиво оттеснив прочих людей, взяла его в плотное полукольцо. Действовали они в полнейшей тишине, но чувствовалось, что подобные акции им не впервой, и организованы они на должном уровне.

Далеко не все присутствовавшие отнеслись к митингующим с пониманием, и скоро из рядов «оттесненных» в их адрес полетели недовольные реплики.

— Опять заявились!

— Достали уже! Каждый день ходят, только мешаются!

— И мусорят тут. Тоже мне, защитники хреновы.

— Не ругайся в церкви!

— Не каждый день ходят они. Только когда журналистов нет.

— Почему только без журналистов?

— Потому что тогда и полиции нет. Они сунулись было в первый день выставки, так им живо показали, что к чему.

— Ах, вот оно что… Трусы!

— Перед кем митингуете?

— Срамота.

— А чего они хотят-то? — осведомился я у стоявшей возле меня пожилой четы — не той, что с перехода, а другой.

— Ты что, любезный, читать не умеешь? — вежливо-издевательским тоном поинтересовались они.

Действительно, на плакатах все было написано красным по белому. «Руки прочь от достояния Тверской земли!», «Москва, тебе уже хватит! Оставь и нам!», «Коллекция Юрьевских останется в Младове!» — и все в том же духе. Короче, не отдадим, но пасаран, долой столичных, зажрались и тому подобное. Честный порыв. И даже не скажешь, что тематика высосана из пальца. Вот я тоже недавно…

— Коллекцию собираются перевозить в Москву?

Я снова повернулся к пожилой паре, но те уже направились к выходу и меня не услышали, так что вопрос утонул в голосах других людей. Вопрос, конечно, был риторическим: надписи на транспарантах избавляли от всякой необходимости на него отвечать — но осадок все равно остался. Им-то я что сделал?

Пожалуй, на сегодня впечатлений хватит. Лучше наведаться в общежитие и узнать, как обстоят дела с моей комнатой. А ознакомление с национальным достоянием отложить на потом. Тем более, туда сейчас и не пройти: защитники не пропускают никого в здание, только позволяют выйти тем, кто на момент их появления (а точнее, активизации) уже находился внутри.

Я последовал к выходу, когда уже у самых ворот столкнулся с небольшой группой школьников, заходящих с улицы. На вид — пятиклассники, может, чуть постарше. Завидев митингующих, они возбужденно заголосили и наперегонки побежали к ним, радостно вопя во всю глотку:

— Шизик тут!

— Шизик с вами!

— Шизик, выходи!

Один из пацанов, поскользнулся и полетел на землю, но на него никто не обратил внимания. Тут же подскочив, словно резиновый мячик, он, как ни в чем не бывало, припустил следом за товарищами, горланя громче прежнего:

— Шизик, шизик!

Шизик, шизик… Что еще за шизик? Заинтересованный их поведением, я задержался у ворот, но издалека так и не смог разглядеть, к кому именно обращались дети. Не иначе к кому-то из стоявших в добровольном оцеплении.

Появились монахи и начали успокаивать собравшийся народ: завидев людей в рясах, оравшие про шизика детишки кинулись врассыпную, ловко уворачиваясь от тянувшихся к ним рук и вереща, как резаные поросята.

Похоже, еще одна привычная для местных забава, решил я про себя и отправился восвояси.

Глава IV: Снова в школу

— Уважаемые коллеги, позвольте представить вам Филиппа Анатольевича Лазарева. Филипп Анатольевич любезно согласился на время влиться в наши ряды, дабы поделиться с учениками своими знаниями основ юриспур… юрипрус…

— Юриспруденции, — я вежливо кивнул Елене, а вслед за тем дружелюбно улыбнулся остальным собравшимся в учительской педагогам. — Очень приятно. Надеюсь на плодотворное сотрудничество.

В ответ лишь несколько вялых улыбок да пара небрежных кивков. Вот так прием. Даже не верится. Я метался взглядом от лица к лицу и все больше разочаровывался, то ли в них, то ли в себе. Судя по физиономиям, товарищам вообще глубоко пофиг, новый ли я их коллега или восковая фигура последнего. Абсолютное торжество равнодушия. Да нет, даже не равнодушия, а какой-то смеси брезгливости и разочарования. Что я сделал не так? Только в глазах двух молодых учительниц заметна хоть какая-то симпатия, но, как я сразу заподозрил, это связано исключительно с моей гендерной принадлежностью. Мужчин и вправду маловато: пожилой преподаватель музыки (ровесник безвременно почившего Ростроповича) да алкаш-трудовик, который прославился спаиванием учеников в дни государственных праздников. Все прочие — дамы, причем, большинство уже в хорошем возрасте. Их я не заинтересовал даже как мужчина. Мда, веселая работка ожидается…

Директриса — особа, вроде бы, и не старая, но какая-то вся обрюзгшая, оплывшая и запущенная — лениво посмотрела в мою сторону, поморщилась и уткнулась в экран своего телефона. Тоже мне жюри. Странно, что меня вообще взяли без предварительного согласования и собеседования с ней. Или она так доверяет своему заму?

Елена, завидев реакцию собратьев по цеху (видимо, сама она ожидала чего-то иного), густо покраснела и спешно свернула церемонию.

— Ну, вот и познакомились! Филипп Анатольевич приступает к работе в пятницу, сегодня просто зашел поздороваться.

— Да, да, — поспешил согласиться я. — Был очень рад. Надеюсь, в пятницу получится…

— Да, в пятницу познакомимся поближе!

Странно, но при этих словах на некоторых лицах возникло кое-какое движение. Еще не до конца осознав, в чем здесь суть, я осторожно продолжил.

— Несомненно. Думаю, после уроков можно будет устроить небольшой…

Лица обретали краски, в них пробуждалась жизнь. Но я уже и так все понял. Они ждали стола. «Поляны», если по-простому. И решили, что раз новенький даже тортика с собой не принес, значит, он жмот, жлоб и вообще нехороший человек. Что ж, одной загадкой меньше. Будет вам банкет, дамы и господа, будет, не переживайте.

— Ждем вас в пятницу, — подмигнула мне молодая, не очень красивая учительница с короткими светлыми волосами.

— Хорошо, хорошо, я все понял. А теперь я, пожалуй, не буду тратить ваше время и пойду…

— Простите, я опоздал! Ничего не пропустил?

Я обернулся. В дверях стоял запыхавшийся молодой парень в сером костюме. Сперва мне показалось, что это какой-то заблудившийся одиннадцатиклассник: выглядит соответственно, да и голос какой-то мальчишеский, — но директриса, снова оторвавшись от своего телефона, укоризненно бросила в его сторону:

— Сизов, ну сколько можно? Каждый день одно и то же.

— А что? — вновь прибывший посмотрел на часы. — Еще только двадцать шесть минут девятого. До начала урока целых четыре минуты!

Тут он заметил меня и так широко и радостно улыбнулся, словно я был его старинным другом, которого он не видел много-много лет. Я невольно отступил на полшага назад: показалось, что парень вот-вот кинется обниматься. Но он лишь переложил портфель из руки в руку, освободившейся пятерней пригладил свои короткие растрепавшиеся волосы и поправил лацкан пиджака, под которым вместо рубашки обнаружилась серая, под цвет костюма, водолазка.

— Привет, — осторожно поздоровался я, краем глаза косясь на Елену: не подаст ли сигнал к бегству?

— Привет, привет! — воскликнул он, не прекращая своих манипуляций с пиджаком. — Ты у нас тот самый новенький, который юрист из Москвы? Здорово! А я Женя… То есть Евгений Валерьевич. Историю преподаю.

— Потом познакомитесь, — перебила его директриса. — Все, прошу всех разойтись по кабинетам. Дети ждут. И мне пора…

Через минуту учительская была пуста. Остались только мы с Еленой да молодая светловолосая учительница — та, что подмигнула мне.

— Сонечка, тебе чего? — обратилась к ней Елена.

— Ничего, — ответила та, занимая освободившийся диван. — Просто у меня урока нет.

— Ааа… Ну ладно. Филипп Анатольевич, пройдемте в мой класс? На пару слов.

— Да, конечно…

— Идем, — она всем видом показала, что хочет поговорить со мной тет-а-тет, и так некстати оставшаяся свободной Сонечка немного мешается.

Прозвенел звонок.

— Почему ваш историк так мне обрадовался? — спросил я, пока мы пробирались сквозь стремительно редеющие потоки учеников, спешивших в классы. — Словно я ему денег задолжал, а теперь сообщил, что возвращаю.

— Не обращай внимания, — отмахнулась Елена. — Женя вообще у нас чудак, каких редко встретишь. Это сегодня он в костюме — редкое явление. Бывало, что и в домашних тапочках приходил.

— Да ладно! — не поверил я.

— Я правду говорю. Он безобидный, конечно, но странный. По-настоящему странный.

— В каком смысле странный?

— Ну… Не совсем здоровый, что ли… Ему бы у врача провериться, если по-хорошему.

— Как же такому разрешили в школе работать?

— Я же говорила тебе! С кадрами сейчас беда. Да и предмет свой он знает назубок, лучше него в городе не найти. Другой вопрос, как эти знания он доносит до детей…

Мы зашли в кабинет, где преподавала Елена. Сейчас он пустовал, но судя по всему, это ненадолго — до начала следующей сорокапятиминутки. Обстановка недвусмысленно указывала, что здесь в ходу русский язык и литература. Сразу вспомнилось, что позавчера моя нанимательница упоминала ученицу — призера областной олимпиады. Как раз по русскому языку. Значит, Елена Ильинична не привирала, говоря, что она одна из немногих, кому не наплевать на школу. Судя по обстановке, царящей в учительской, так оно и есть…

— О чем вы хотели со мной поговорить? — я уселся на первую парту — прямо на столешницу.

Моя нанимательница тут же меня одернула.

— Сядь на стул. Ты… Вы, все-таки, теперь учитель. Вдруг кто-нибудь зайдет?

— Да, простите… — я поспешно пересел.

Хозяйка класса расположилась за своим столом.

— Документы о вашем временном трудоустройстве будут готовы завтра.

— Хорошо.

— Я буду очень рада, если перед первым уроком мы обсудим твой учебный план. Чтобы не было эксцессов. Но это желательно сделать уже завтра, иначе может не хватить времени на правку.

— Разумеется.

— План составили?

— Почти. Сегодня будет готов.

— Это хорошо… А моим делом вы уже занимались?

— Увы, нет. Вчера я весь день и вечер посвятил школьным вопросам. Но сегодня засяду за жилищный кодекс.

— Надеюсь, что-нибудь найдется…

— Елена, — я демонстративно постучал пальцем по парте, привлекая ее внимание. — Мы все это еще вчера обсудили. Теперь по второму кругу. Вы думаете, я с первого раза не запомнил?

— А? — она изобразила непонимание. — Нет, конечно же я так не думаю! Просто хотелось поговорить…

— Может, о реакции ваших коллег на мое появление?

— Да, может, и о них… Как вам преподавательский состав?

— Как вы могли заметить, не очень… И, кажется, это взаимно. У вас тут все в порядке?

— В каком смысле, в порядке? — женщина бросила поспешный взгляд на закрытую дверь. — У нас все, как всегда.

— Заметно.

— Не думай, что ты им не понравился, вовсе нет! Заметь, после того, как ты сказал про банкет, они очень даже оживились! Просто люди после праздников, второй рабочий день. Не все еще влились в струю. Да и вчера небольшое происшествие было…

— Происшествие?

— Двоих учеников в полицию забрали. Пытались ночью вскрыть школьный гараж.

— Вот оно что…

— Теперь они в СИЗО, полиция завела дело, выясняют обстоятельства. Боюсь, их будут судить. Самое странное, что ребята не из тех, на кого можно было бы подумать. Раньше ни в чем подобном их не уличали, да и семьи у всех хорошие… Что им могло понадобиться в гараже… Там даже машины сейчас нет, она в ремонте.

Елена выглядела очень расстроенной, и я решил уточнить.

— Такое ведь не часто происходит?

— Увы, чаще, чем хотелось бы, — она сняла со спинки стула шаль и закуталась в нее. — Но этих детей жалко. Я почти уверена, что они не сами, их кто-то надоумил. Но едва ли мы узнаем, кто.

— Почему?

— Они не скажут. Боятся. Есть тут у нас личности, которые любят устраивать себе развлечение — подставлять невиновных.

— Что за личности?

— Школьники. Везде есть дети, которые считают себя лучше других. У нас тоже такие были, когда я училась.

— И у меня, — согласился я, поневоле поежившись. — Но это же не повод, чтобы бросать ребят в беде! Тем более, когда известно, кто зачинщик.

— В том-то и дело, — печально улыбнулась Елена. — Зачинщиков у нас, увы, много, но кто из них поучаствовал именно в этой истории — неизвестно. И дети не признаются, ведь их запугали. Не бери в голову, Филипп. Мы сделаем для них все, что можно. Это же наши дети, детей мы не бросим, пусть даже сейчас не самое простое время. Но давай лучше поговорим насчет твоего плана…

Покинув класс, я решил немного прогуляться по школе. До конца урока еще пятнадцать минут, в коридорах тишина — лучшей возможности для изучения локации трудно даже представить. Вообще, как я уже говорил, здание производило хорошее впечатление: все опрятно и чисто. Двери в классы плотно закрыты, везде идут занятия. Полы на третьем этаже блестят влагой, здесь уже успели прибраться, хотя день только начался. Из расположенного неподалеку кабинета музыки доносится приглушенная мелодия пианино, разбавленная нестройным хором учеников. На подоконниках — цветы в горшках, на стенах — добрые мотивирующие плакаты. Прогулялся — как будто снова в детство попал! Даже неловко стало на секунду, словно прогуливаю урок. Может, мне все это снится?

Стоило зайти в туалет, как в нос ударил резкий запах сигаретного дыма. Знакомо, знакомо, прям как у нас когда-то. Эй, да там кто-то прячется!

— Мужик, тебе чего?

В одну из двух кабинок забилось сразу три старшеклассника. У одного в руках потушенная недокуренная сигарета.

— Да так, ничего… — я с интересом вгляделся в незнакомые лица: будь я сам школьником, наверное, испугался бы подобной встречи (блин, откуда вдруг полезли эти давно уже позабытые школьные страхи?!). — Просто гуляю. А вы чего тут так уплотнились?

— Не твое дело. Иди, гуляй дальше. А то Данилу позовем.

Данилой звали местного охранника. Безобидный дедушка, тем не менее, полный решимости защищать вверенную ему территорию.

— А ты вообще кто такой? — поинтересовался второй старшеклассник.

— Да так… Будущее место работы осматриваю, — ответил я, про себя думая, не щелкнуть ли ребятишек на камеру мобильного телефона? А что, фотка вышла бы классная, пацаны в кабинке — просто наглядная иллюстрация московского метро в утренний час пик. Даже пахнет очень похоже.

— В туалете, что ли, будешь работать? — хохотнул было один, но третий, который и был с сигаретой, ткнул его в плечо.

— Погодь. Ты новый учитель?

Мне почудилось или он испугался?

— Что-то вроде того.

— Ну блиин…

— Что здесь происходит? — прозвучал за спиной знакомый голос.

В дверях стоял тот самый молодой человек в светло-сером костюме, который так обрадовался мне при первой встрече в учительской. Сизов, кажется. Сейчас он, впрочем, не улыбался.

— Евгений Валерьевич! — запричитал один из учеников, тут же выбросив недокуренную улику в канализацию и нажав на смыв. — Тут нас какой-то мужик прессует!

— Прессует? — Евгений Валерьевич втянул воздух, закашлялся. — Филипп Анатольевич, это вы здесь курите?

— Чего? — опешил я. — Это ваши… подопечные тут смолят! Прямо в кабинке.

— Мои? — теперь уже в голосе Евгения проскользнуло удивление. — Это не мои ученики. У меня сейчас седьмой класс, а эти — девятый.

— Чудненько. Седьмой, девятый — мне все равно, я здесь пока еще только гость. Разбирайтесь с ними сами. А я умываю руки.

Я прошел мимо учителя истории и направился к лестнице, когда вдогонку мне долетели слова:

— Вы меня не услышали? Я ведь сказал: это не мои ученики.

— Значит, пусть идут к себе в класс, — не оборачиваясь, буркнул я.

— Нет уж, — он нагнал меня и схватил за плечо. — Вы сами должны решить, что с этим делать.

Вглядевшись в его лицо, я подумал, что парень немного не в себе. Зрачки расширены, на лбу испарина. Тут же в голове всплыли слова Елены: «Он безобидный, конечно, но странный. По-настоящему странный». Интересно, насколько определение «странный» в данном случае коррелирует с определением «нездоровый»? И чего он пристал ко мне?

— Хорошо, — сдался я, помятуя, что с подобными людьми лучше не спорить. — Если вы объясните, что от меня требуется, я постараюсь помочь.

— Понимаете, — Евгений наклонился к моему уху и зашептал. — Курить в школе запрещено. Если про это узнает директор, ребят должны будут исключить. Ну, или поставить на учет в соответствующей инстанции. А я этого не хочу. Я хочу, чтобы меня здесь не было, и я ничего этого не видел. Но так уж получилось, что мое желание в данный момент неисполнимо…

— Евгений Валерьевич? — тихонько позвали его ученики. Они тоже вышли из туалета и сейчас опасливо жались к стене, оглядываясь по сторонам: понимали, мерзавцы, что решается их судьба. — Можно мы пойдем в класс?

— Стойте здесь, — бросил им учитель и снова обратился ко мне. — Так вот, я к чему. Мне нельзя вести их к директору. Но и сделать вид, что ничего не было, я тоже не могу. Поэтому давайте вы сами решите, как поступить? Вам будет проще, вы их даже не знаете: не знаете, кто и как учится, у кого какие родители, кто из них исправим, а кто — нет. Вам проще. А я буду спокоен, что вверил их под вашу ответственность, а не просто прошел мимо. Хорошо?

— Оу… Даже не знаю…

— Вы согласны, что это единственный вариант, который устроит всех?

Несмотря на изначальный скепсис, я вынужден был признать, что в предложении учителя присутствует здравое зерно. Исключение из школы едва ли положительно повлияет на этих ребят, а они, вроде бы, не такие уж отморозки, какими изначально представились: вон как преданно смотрят. Правда, если слухи о моем либерализме дойдут до руководства… Ай, все равно я здесь ненадолго, так чего бояться?

— Ладно, вы меня убедили. Я сам с ними разберусь.

— Спасибо! — он буквально расцвел, как бутон. — Я так вам благодарен! Вы действительно хороший человек! Ну, все, мне пора. Класс ждет, сами понимаете…

И он просто ушел. Оставив меня наедине с тремя охламонами.

— Ну что, охламоны? — подбодрил я их. — Перед смертью не накуришься? Какой урок прогуливаем?

— Физику… — мрачно отозвались те.

Похоже, мое общество не внушало им особого оптимизма.

— Физика гадость, согласен… Ваши фамилии? — они переглянулись, и я на всякий случай уточнил. — Врать бесполезно, я ведь все равно потом уточню у Евгения Валерьевича.

— Лапин, — нехотя назвался один.

— Сомов, — вздохнув, сказал, второй.

— Горовец, — засунув руки в карманы, представился третитй.

— Вот и славно, Лапин, Сомов, Горовец, — резюмировал я. — В качестве наказания будете ходить на мой факультатив. Заодно обеспечите мне хоть какую-нибудь посещаемость. Придете на все четыре занятия — забудем про нашу неприятную встречу. Поняли?

— Поняли.

— Вот и молодцы. На следующем уроке чтоб были. Потом по журналу проверю.

Вот так и вливаются свежие кадры в новый коллектив.

— Филипп Анатольевич, вы уже уходите?

На лестнице меня перехватила Сонечка.

— Да, Софья… Как вас по отчеству?

— Можно просто Соня, — рассмеялась она. — А то развели тут официоз, как на королевском приеме.

— Тогда меня можно просто Филипп, — согласился я. — Да, надо идти. До конца дня еще кучу всего предстоит успеть, но конкретно здесь мне делать нечего.

— А как вам обстановка в учительской?

— Первый круг ада, — честно ответил я.

— Вы не обращайте внимания на этих старперов, — подмигнула девушка. — Тут все в своих панцирях закостенели, их уже не расшевелить. Я тоже такой стану… Лет через десять. А что вы вечером делаете?

Я посмотрел на нее несколько с другой стороны.

— Заседаю в библиотеке.

— Это шутка?

— Ни в коем случае. Нужно доделать учебный план, хотя бы на два первых занятия. Боюсь, просижу до самого закрытия.

— Я могу к тебе присоединиться! — предложила она. — У меня сегодня всего два урока, потом я свободна. Буду рада помочь!

Мы вышли на школьное крыльцо: в глаза ударил яркий солнечный свет. Морозит.

— А твой молодой человек не будет против? — осторожно поинтересовался я и только тогда понял, что сглупил: сейчас она подумает, не проверяю ли я ее на наличие обязательств. И не дай бог окажется, что она свободна…

— Да не, он сегодня в вечернюю смену работает, — отмахнулась она. — Ну так что, составить тебе компанию?

Я не мог понять, подкатывает она ко мне или нет? Девушка совсем не красавица, но и не сказать, что страшненькая. Скорее, приятная. Может, ей действительно просто нечем заняться вечером и на фоне дефицита общения она рада любому новому лицу? Казалось бы, проверить легче легкого: просто сказать, что я женат. Но мы же не ищем легких путей…

— В общем-то, почему бы и… Это еще кто там?

— Где там? — Соня близоруко прищурилась, проследив за моим указательным пальцем. — Эти, что ли?

— Да, вон там, в сквере. Господи, почему у вас столько прогуливающих учеников? Это ваши?

— Да, — она смахнула с глаз набежавшие слезинки. — Проклятые линзы… Это одиннадцатый класс. Но они у нас особенные, им в школу можно и не ходить.

— Особенные? — не понял я. — Когда я учился, у нас, конечно, тоже были особенные, но не настолько, чтобы на глазах у учителей прогуливать уроки. Ходили все.

— У вас таких не было, а у нас есть. Элитой себя считают. Хозяевами района. И с ними в самом деле лучше не связываться. Вон тот, что слева, это Елизаров — лидер местной банды. Гелик, как они его зовут. У него связи.

— Понял, учту, — кивнул я.

— Так что, я с тобой?

— А давай. Где библиотека, знаешь?

— Я все детство там провела, — снова подмигнула мне девушка. — Могу показать короткий путь. Давно ходил по льду?

Глава V: Сенсация

Прошло два дня. Я потихоньку втянулся в дела, готовился к первому уроку, который должен был состояться в пятницу (то есть, завтра), а также к пятничному же суду — работы хватало. Информационный шок, казалось, остался позади.

Совместно с Еленой и при посредничестве Сонечки мне удалось составить, вроде бы, приличный учебный план, с помощью которого я попытаюсь вбить в головы детишкам некоторое количество знаний. Надеюсь, основы правоведения не станут для них непреодолимой препоной. «Но ты ведь умный, ты сможешь объяснить им все так, чтобы они поняли — даже самым непроходимым тупицам», — приободряла меня моя добровольная помощница. Но я был с ней не совсем согласен, и на то имелись свои причины. Когда-то давно, бытность мою студентом первого курса лекции по теории государства и права нам читал весьма ученый дяденька-профессор, подлинный теоретик от науки, имеющий несколько ученых степеней и кучу различных наград, в том числе международных. Казалось бы, для студентов такой лектор — настоящая находка, просто манна небесная. Как бы не так. При всей своей учености-переучености наш препод не понимал одной простой вещи: мы все еще были детьми. Лекции его были настолько скучны, монотонны, а главное — перегружены обилием совершенно непонятных нам терминов, что мы ну просто ни фига не понимали из его бормотания. Вот вообще ноль. О том, чтобы конспектировать, не шло и речи: первую половину слов невозможно было разобрать из-за лингвистического несварения, вторую — из-за веселого гомона забившей на все аудитории. Так прошел целый год. А перед летней сессией мне пришлось изучать предмет заново, практически с нуля. Самому, по книгам. Ибо жидкими конспектами моими можно было смело растапливать печь.

Вот почему я знал, что передо мной стоит действительно сложная задача: объяснить ученикам, которые знают еще меньше, чем я тогда, сложные вещи простым, понятным им языком. Труд немалый, что бы ни говорила Сонечка. Но, повторюсь, полученным результатом я был вполне доволен. Посмотрим, как сложится на практике, не исключено, что посетившее меня удовлетворение — весьма себе временное.

С «квартирным вопросом» дела обстояли сложнее, но тоже не безнадежно: вскрылись кое-какие обстоятельства, позволяющие надеяться на лучшее. Правда, судья, как я успел выяснить, была не на нашей стороне… Что поделать, маленький город, у всех есть знакомые и связи. Но у меня в голове уже созрел один хитрый план, а позвонивший вчера Паша еще больше укрепил мою уверенность в завтрашнем дне, заявив, что командировочные мне все равно выплатят, а гонорар в случае хоть какого-нибудь успеха будет увеличен. С надбавкой за сложность.

Стоило постараться, а потому половину среды и весь четверг я почти безвылазно просидел в комнате, вникая в судебную практику и отыскивая аргументы в пользу своих подопечных.

Кстати, комнату мою таки привели в божеский вид. Я не верил, что это в принципе возможно, но комендантша сдержала слово. Невесть где найденные рабочие налепили новые обои, замалевали ржавые пятна на потолке, принесли мебель: кровать, стол, стулья, тумбочку. Я тонко намекнул насчет холодильника, но меня вежливо попросили не борзеть. Да и дверцу к шкафу приделывать не стали: так и висела моя одежда у всех на виду. Ну, как, «у всех»… Ко мне никто не заходил, да и сам я носу наружу не высовывал, разве что дойти до кухни (когда чувствовал, что начинаю дуреть от запаха свежей краски), душевой или по нужде. В период зимней практики население общежития едва ли составляло человек десять вместе с персоналом, так что здесь было очень тихо и безлюдно.

В школу я заглядывал ежедневно, но каждый раз ненадолго. Приучал потихоньку народ к себе. Пока что не очень успешно: без обещанной «поляны» все как были буками, так и остались. Кроме Сонечки и Евгения. С первой пришлось разбираться на месте: когда она снова предложила провести вечер вместе, я сказал ей, что женат. На несколько секунд лицо ее застыло, словно где-то в голове перекрыло нервный канал. Я даже испугался, не последует вслед за затишьем бури.

Однако ступор длился недолго.

— И что? — наконец улыбнулась она. — Я ведь по-дружески предлагаю. У меня тоже парень есть.

— Если по-дружески, то без проблем, — согласился я, мысленно проклиная себя за бесхребетность.

Что же до Сизова, то после встречи в школьном туалете, он старательно меня избегал. Вежливо здоровался, улыбался — и отходил. Как от прокаженного, которому запретили сообщать, что он прокаженный. Не скажу, что я сильно огорчался по этому поводу. Уж лучше холодноватая отстраненность, чем чрезмерное радушие, какое я наблюдал во время нашей первой встречи. К тому же, уже на второй день этот парень приперся на работу в черных брюках, лаковых туфлях и белоснежном пиджаке. Где он такой вообще раздобыл? Ограбил негра-пианиста? Выглядело просто дико. Ученики смеялись и тыкали пальцами вслед.

Спрашивал у Лены про попавшихся на краже учеников: вопрос с ними, вроде бы, удалось разрешить благополучно. Ну и слава богу, еще не хватало влезать в уголовный процесс, в котором я не в зуб ногой. Что же до провокаторов, про которых говорила моя нанимательница, то из Сонечки путем долгих уговоров мне удалось вытянуть только короткую ремарку, что они де как-то связаны с пресловутым Елизаровым-Геликом, тем самым, который не боялся открыто прогуливать уроки. Больше она просила этот вопрос не поднимать. Ибо тема больная и неприятная.

Вечером в четверг я подошел к окну и был немало удивлен, увидев на улице Евгения Валерьевича. Школьный учитель, облаченный в огромную синюю куртку, прогуливался возле общежития с таким видом, словно оказался здесь совершенно случайно. Тем не менее, время от времен он бросал осторожные взгляды в сторону окон не то второго, не то третьего этажа. Очевидно, высматривал кого-то.

— Нет, — сказал я сам себе, задергивая шторы. — Не сегодня.

Завтра слишком важный день, чтобы отвлекаться на местных малохольных.

Погрузившись в работу, я почти сразу же напрочь забыл о странном прохожем, так что прошел целый час, прежде чем я снова решил размяться. На этот раз мне захотелось пройтись до ближайшего магазина, прикупить кое-какой снеди на завтрак. Накинув пальто, я вышел на крыльцо и обомлел: в двух шагах от меня, разинув от удивления рот, стоял Сизов.

— Филипп Анатольевич? — неестественно высоким голосом без тени былой доброжелательности спросил он. — Что вы здесь делаете?

— Я здесь живу, — ответил я, в свою очередь насторожившись. — Это запрещено?

— Нет, что вы! — молодой человек хлопнул себя по лбу, словно вспомнил что-то важное. — Какой же я дурак! Надо было сразу догадаться, что вас поселят именно в общежитии.

— Бывает, — холодно бросил я. — Позвольте поинтересоваться, с какой целью вы сами здесь оказались?

— Я? Да я просто прогуливался… Размышлял о периоде правления Годуновых… У меня завтра урок по этой теме, понимаете… А тут за углом руины церкви начала XVII века, построенной как раз по распоряжению самого Бориса Федоровича… Располагает к осмыслению…

— Ну-ну, — перебил я. — За то время, что вы здесь ходите, можно было передумать еще с десяток тем. А вы все на одной зависли. Ладно, это не мое дело. Всего доброго.

— Филипп Анатольевич! — окликнул он меня, когда я уже отошел шагов на тридцать. — Вы же не думаете, что я ненормальный?

Я остановился, собрался с мыслями.

— Перефразируя Коко Шанель, отвечу, что я вообще о вас не думал. Но если подумать, то мне кажется, вы не более ненормальный, чем большинство жителей этого города.

— Что вы имеете в виду?

— То, что объективных критериев нормальности не существует, — задул ветер, по земле между нами пробежали снежные завихрения: мне пришлось повысить голос. — Даже в одном обществе они сильно рознятся. Вот вы ходите по ночам возле церковных руин. Нормально? Едва ли. А кто-то другой тайком от жены ходит по борделям. Третий купил себе рогатку и убивает ворон. Четвертый… допустим, четвертый, принципиально не платит присылаемые ему штрафы. Это все ненормально. Но одна-две ненормальных черты — еще не признак ненормальности человека.

— Ах, вот оно что, — протянул он, казалось, не особо удовлетворенный услышанным ответом. — Да, здесь вы правы.

— Очень рад. Теперь простите, я забыл дома перчатки, а без них холодно. Кстати, не подумайте, что второе, третье или четвертое — это про меня.

— Я так и не подумал, — махнул мне рукой учитель.

И чего я вдруг решил перед ним оправдываться?

Когда я вернулся из магазина, Евгения уже не было.

А утром город потрясла сенсация. Да такая, что на время все жители напрочь забыли о своих делах. Даже о самых важных. Даже я забыл. На время.

О сенсации, как ни странно, мне сообщила моя любимая жена Вера. За десять минут до будильника в безмятежный сон вашего покорного слуги ворвался телефонный звонок.

— Алло…

— Спишь, соня?

— Соня? — я мгновенно открыл глаза. — Какая соня?

Последние несколько дней это слово ассоциировалось у меня исключительно с женским именем. А тут с утра пораньше в ухо голос Веры, и сразу же — соня. Кто угодно растеряется.

— Не какая, а какой, — поправили меня на том конце провода. — Соня и есть. Ты в курсе, что у вас монастырь ограбили?

— Монастырь? Успенский, что ли?

— Да, кажется, его. А у вас там много монастырей? Украли коллекцию Юрьевских.

— Чего?! — я аж подскочил на кровати.

— Сейчас в новостях рассказывали. Пропала сабля князя Андрея Младовского и золотое ожерелье тринадцатого века. Два других предмета не тронули. Ты хоть успел на них посмотреть?

— Нет, не успел. Думал на выходных…

— Теперь и не увидишь, — философским тоном подытожила жена.

— Может, найдут, — я свесил ноги на пол, протяжно зевнул. — По горячим следам.

— Ага, с собаками. Лазарев, ты как первый день в нашей стране живешь. Или еще не проснулся. Ладно, я лишь поделиться впечатлениями звонила, мне на работу собираться надо. До вечера, радость моя!

— Пока, любимая…

В суд собирался на автопилоте. Документы, паспорт, доверенность… Одеться опрятнее, галстук… или к черту его? Ох, я ведь хотел прочитать еще постановление этого, как его… Какого-то там областного суда. Надо позавтракать еще… И побриться.

Но мысли упорно отклонялись в сторону от предстоящего слушанья, отпихивались от него, как кошка от тазика с водой. Вот бывает же так: если долго чем-то заниматься и настраиваться, то в самый ответственный момент тебя может сбить с толку любая ерунда. А тут и не ерунда даже, а происшествие как минимум регионального масштаба. Интересно, как власти отреагировали? А общественность?

Наконец я не выдержал и за завтраком вместо чтения постановления «какого-то там областного суда», открыл прихваченный из столицы ноутбук и залез в интернет. Мне срочно захотелось узнать, что же это за супер ценная коллекция Юрьевских, которую минувшей ночью, несмотря на охрану, кто-то успел ополовинить. Пока завтракаю, ведь можно?

Никто не возражал.

Пресловутая коллекция представляла собой не что иное, как собрание ценностей из усадьбы Юрьево. Усадьба эта находилась в одноименном селе, в двух десятках верст от Младова. В царские времена тамошние земли являлись родовой вотчиной одной весьма состоятельной графской фамилии. Да, да, графья Юрьевские, ваше сиятельство-с. За свою двухсотлетнюю историю представители рода успели собрать немало реликвий, чем порядком пошатнули собственное финансовое благополучие, однако снискали себе репутацию заядлых коллекционеров. Родоначальником коллекции стал граф Александр Петрович Юрьевский, живший еще в начале позапрошлого века. Сей почтенный господин какими-то темными путями (насколько темными, станет понятно чуть ниже) заполучил себе в собственность саблю князя Андрея Младовского — дяди Ивана Грозного и одного из последних удельных правителей Руси. Реликвия ценнейшая, особенно учитывая тот факт, что граф приходился князю Андрею земляком и, пусть и очень дальним, но родственником. Потомок Рюриковичей, ага. Сам Младовский, будучи мужчиной в самом рассвете сил, по навету недоброжелателей угодил в опалу — обычное дело в те времена, учитывая личность правителя земли Русской. А вслед за тем бедолагу отправили в темницу — тоже привычный сценарий, тогда многие сидели. Там, в темнице, князь помер то ли от яда, то ли от асфиксии верхних дыхательных путей — ну, все всё поняли, правда же? Летальный исход, конечно же, был обеспечен благословением его венценосного племянника, которого в те времена еще не называли Грозным, а именовали чуть менее поэтично — Кровавым. Фамильное оружие князей Младовских пропало в запасниках царской сокровищницы, где про него, как водится, все тут же забыли. И безвинная сабля пролежала в темном сундуке больше ста лет, пока снова не увидела свет божий при…

Ну, конечно же, при Петре Первом! Основатель моего любимого города, как мог, изыскивал средства для войны со Швецией, которая по состоянию на 1701 год складывалась не очень успешно (Нарвская конфузия, все дела), а потому потрошил любые закрома, до каких удавалось дотянуться. Дотянулся он и до сундука с сабелькой, которая ушла в заклад, да не абы кому, а самому Федору Ромодановскому — был такой государственный деятель, очень харизматичный дяденька.

В тот момент никто уже и не помнил, кому на самом деле принадлежит старинное оружие, эфес которого украшали многочисленные каменья и золотая скань, а клинок был выкован из лучшей персидской стали. Во время очередного раздела Польши, случившегося под конец XVIII века, сабля переехала из Москвы в имение потомков Ромодановского под Варшаву, где спустя три десятка лет попала в руки французских молодчиков Бонапарта, которые маршировали… Ну да, как раз в сторону Москвы.

О том, что было дальше, знает любой школьник. Для нашей истории важно лишь то, что молодой майор граф Александр Юрьевский после войны привез в свою родовую усадьбу под Младовым красивую саблю, взятую в Тарутинском бою. Каково же было его изумление, когда один из друзей графа, увлекающийся стариной молодой поручик, признал в трофее клинок предательски убитого князя Младовского! Сомнений быть не могло: имелась и старая парсуна (то есть, портрет) князя Андрея, изображенного с саблей на боку.

Так спустя две с половиной сотни лет семейная реликвия княжеского рода вернулась на свою вотчину.

Вдохновившись саблей (продать ее он не согласился ни за какие деньги), Александр Петрович начал разыскивать и выкупать прочий дорогостоящий хлам, когда-либо принадлежавший венценосным особам. Денег у него хватало: в статье про это ничего не говорилось, но подозреваю, что из боя с французскими мародерами граф вывез не одну лишь сабельку. Так или иначе, поиски продвигались вполне успешно, ибо в давние времена, когда каждый второй город на матушке-Руси являл собой отдельное государство, местных посаженных монархов из числа потомков Рюрика имелось более чем в избытке. И почти все они оставляли наследников. И наследство.

Однако найти — это еще полбеды. Дворянские семьи, обладавшие тем или иным сокровищем, с большой неохотой расставались с оставшимися от седых предков золотыми и серебряными финтифлюшками. Только исключительно стесненное финансовое положение могло заставить их решиться на продажу, чем и пользовался впавший в собирательство граф Юрьевский. За свою долгую жизнь Александр Петрович, спустив немалое состояние, разжился аж дюжиной предметов, ранее украшавших покои великих и не очень князей. Разумеется, ценность представляли не рядовые вещи, а особенные, единичные. Те, которые что-либо значили для владевшей ими особы или, хотя бы, для истории. В ином случае коллекция была бы значительно больше. Славное дело, пусть и не с таким размахом, было успешно продолжено потомками графа. К октябрю 1917 года в усадьбе Юрьево скопилось примерно три десятка «княжеских» предметов: оружие, утварь, одежда, украшения и даже предметы личного пользования — все они были выставлены в большом зале графского особняка. Впрочем, коллекция теперь уже не увеличивалась, а наоборот, сокращалась. Последний хозяин усадьбы, граф Николай Николаевич, испытывал определенные проблемы с кредитами и потихоньку распродавал накопленное добро. Однако распродать все не успел. Революция положила конец как дворянству в целом, так и любым атрибутам роскоши в частности. Усадьба Юрьевских была разграблена — с тех пор она стоит необитаемая, — а коллекция пропала. Считалось, что Николай Николаевич, чувствуя неладное, заранее распорядился вывезти сокровища за рубеж, однако сам выехать не успел: был перехвачен на границе, посажен в тюрьму, а позднее расстрелян людьми в буденовках.

Но поиски коллекции, точнее, оставшихся от нее двадцати трех предметов, так и не увенчались успехом. Искать начали уже после Великой Отечественной, когда в народ просочились слухи от переживших «чистку» бывших слуг графа. Искали не очень тщательно и, как итог, ничего не нашли. Тогда стали возникать альтернативные версии. Например, что ценности были присвоены мародерами и безжалостно распилены ими на куски драгметалла. Или что их, этих самых сокровищ, никогда и не было. В любом случае, до конца века никакой информации о пропавшей коллекции больше не появлялось. Однако на излете девяностых в прессе стала муссироваться гипотеза, что часть сокровищ могла сохраниться в подвале особняка, в одном из замурованных тайников. Кто был автором гипотезы, неизвестно, однако в Юрьево ломанулись толпы энтузиастов с металлоискателями. Но многочисленные дилетантские раскопки, как и все предыдущие, закончились большим пшиком: ни в усадьбе, ни в окрестностях не удалось обнаружить ничего кроме кучи металлолома, ржавевшего в земле еще с царских времен. Тут же выдвинули новую теорию: коллекция была обнаружена и вывезена немцами в 1941 году, когда Младов был оккупирован гитлеровскими войсками. Казалось, слух так и останется слухом, пока в конце прошлого года археолог-теоретик Борис Ааронов не указал-таки на карте точку, где должен был скрываться клад. И этот самый клад там действительно нашли. Всего четыре предмета: сабля Андрея Младовского, золотой оклад, ожерелье византийской принцессы и парадный рыцарский доспех польской работы. Что любопытно, истлевший холстяной сверток был обнаружен всего в двух сотнях метров от заброшенного особняка, под фундаментом позабытого семейного склепа Юрьевских. Каждый день десятки людей проходили мимо заваленной булыжниками канавы, и никому не пришло в голову, что это — останки когда-то стоявшей здесь постройки. Сокровища немедленно были переданы в местный краеведческий музей при монастыре, в дальнейшем их планировалось перевезти в Москву для досконального исследования, но… Не успели. Нынешней ночью кто-то проник в здание музея и похитил два из четырех экспонатов: саблю и ожерелье.

Такая вот «Бронзовая птица».

Взглянув на часы, я не удержался от пары крепких слов, после чего вскочил, как ужаленный, и со всех ног помчался в суд.

Глава VI: Дилетантская педагогика

— Вы уже слышали о коллекции?

Такими словами поприветствовала меня Елена, едва лишь я объявился на пороге учительской. Как будто даже забыла, где я только что был. И по какому вопросу.

— Слышал, — ответил я, снимая верхнюю одежду и пристраивая ее на вешалке. — Уже раз двадцать успел послушать: и от жены, и на улице, и в суде, и даже по радио в машине, пока ехал сюда. Ах да, и когда проходил мимо импровизированной курилки на углу школы. У вас что, даже пятиклассники балуются?

— Бывает же… — она оторвалась от заполнения классного журнала и задумчиво посмотрела в окно. — Как такое вообще могло произойти? Я думала, их хорошо охраняют…

— Все так думали. Но, как я понял из репортажа по радио, их вообще не охраняли. Странно даже, что сперли только два предмета, а не все четыре.

Информация о краже была крайне скудной, но на тот момент уже стали известны некоторые подробности. Например, о том, что сигнализация не сработала, ибо с незапамятных времен пребывала в отключенном состоянии. Действительно, кому она нужна, если еще три недели назад самым ценным предметом из экспозиции музея был деревянный ткацкий станок, собранный местными умельцами по старинным чертежам. А пропажу обнаружили случайно: сторож проснулся (!!!) и почувствовал, что в здании сквозняк. Если бы не его бдительность, в полицию пришлось бы звонить первым посетителям музея, а сами работники и не прочухались бы. Злоумышленники проникли внутрь через окно третьего этажа, спустились на второй, где хранилась экспозиция, забрали саблю и ожерелье и покинули здание тем же путем, каким пришли. Стеклянные ящики, в которых хранились сокровища, были заперты, однако ночные визитеры принесли с собой стеклорезы. Такие дела. Удалось ли найти какие-нибудь улики, не сообщалось, но следователи, по словам репортера, блещут энтузиазмом и бьют землю копытом.

— Ну да ладно, — по-видимому, Елена не услышала от меня ничего нового и быстро потеряла к теме интерес. — Как прошел суд?

Доброе утро, барыня. Вспомнила, наконец.

— Пока никак, — я, сам не зная, зачем, взял со стола пресс-папье — грубую китайскую подделку под антиквариат, и принялся увлеченно разглядывать ее, словно нечто, заслуживающее внимания. — Это лишь предварительное слушанье, на нем лишь уточняются исковые требования, как основные, так и встречные. Основное слушанье через десять дней.

— Ясно… Он там был?

— Он? Если вы про вашего бывшего мужа, то да, был.

— Один?

— С юристом.

— Хорошо, — чуть слышно прошептала она. — Очень хорошо.

— Они уверены в своих силах, — сказал я, кладя безделушку на свое законное место. — И судья на их стороне. Но я заявил ей отвод: посмотрим, что из этого выйдет. В любом случае, если она попытается пренебречь законом, будет даже лучше: мы без проблем обжалуем ее решение в областном суде.

— Спасибо, Филипп, — ответила Елена, думая меж тем о чем-то своем. — Спасибо, что не оставляешь нас с Яной.

— Да пока не за что…

— У вас же через двадцать минут первый урок! — вдруг спохватилась она. — Волнуетесь?

— Если честно, то очень волнуюсь, — я был рад возможности перевести тему со скользкой дорожки внутрисемейных отношений. — Даже не могу представить, что буду там один полтора часа… Как в клетке со львами.

— Ну, вы уж преувеличиваете, — улыбнулась Елена. — Это старшие классы, в большинстве своем адекватные ребята. Кстати, всего набралось двадцать три человека. Вот список.

— Так много? — ахнул я, беря в руки листок. — И что, все добровольцы?

Моя работодательница на секунду замялась.

— Ну… Почти. Желающих было всего пятеро, поэтому мы произвели, так сказать, добровольно-принудительный отбор. Но никто особо не возражал! Честное слово!

— И какой же ценой вы их купили?

— За исправление долгов по русскому, — сконфуженно промямлила Елена.

«Зашибись. Теперь я получу класс ненавидящих меня детей, которых практически против воли заставили отсиживать в пятницу два дополнительных урока».

— И часто вы проводите подобные добровольно-принудительные наборы?

— Среди старшеклассников — чаще, чем хотелось бы, — вздохнула завуч. — Чем ближе выпуск, тем меньше в них энтузиазма. Появляются новые интересы, новые увлечения. Да и соблазнов вокруг много, а они ведь уже взрослые… По крайней мере, они сами так полагают. Хочется всего и сразу. Ограждать их бесполезно, только хуже будет. Поэтому мы пытаемся хотя бы направлять тех, кого еще можно.

— А есть те, кого уже нельзя?

Еще один глубокий вздох.

— Такие, увы, тоже встречаются. Я понимаю, нельзя так говорить, тем более вслух, но шила в мешке не утаишь: есть дети, помочь которым мы уже не в силах. Это не вина учителей — они и так делают все, что могут. Это порок всей системы. Всего нашего общества. У нас сейчас система ценностей перевернута с ног на голову. Никто не хочет работать, все хотят зарабатывать. А еще лучше — легкие деньги. Отнять, украсть, обмануть, подставить — вот путь к успеху. И это сейчас муссируется везде, это то, что они видят вокруг себя ежечасно. По телевизору, в кругу сверстников, дома, на улице. Как тут воспитать нормального человека?

— Так везде, — вставил я свои пять копеек. — Не только здесь.

— Я понимаю, что так везде, не думайте, что я закостенела в границах Младова. Но не зря же говорят, что все счастливые семьи похожи, а все несчастные… У нас, например, есть две молодежные группировки. Они сплочены, организованы и состоят сплошь из… Не побоюсь этого слова, отморозков. Как минимум, одна из них, вторая поменьше, и она… впрочем, это не важно. Важно другое: их боятся все. Даже взрослые. Даже учителя. И мы ничего не можем поделать. Лидеры этих группировок имеют покровителей в таких сферах, до которых нам при существующих порядках никогда не достучаться. У них свои планы касательно нашей молодежи. Нам же приходится жить вот так, приспосабливаясь и надеясь на лучшее. Поэтому я и решила провести несколько факультативов с приглашенными преподавателями: пусть дети узнают что-то новое, определятся со своим выбором. Пока еще у них есть время определиться. Понимаете?

— Да, понимаю, — ответил я. — И постараюсь сделать, все, что в моих силах.

— Благодарю, — сердечно улыбнулась молодая женщина и тут же построжела. — Через три минуты звонок.

— Да, пожалуй, пора идти, — я поднялся. — Только у меня еще один вопрос. Из этих пяти добровольцев, про которых вы… Ты говорила… Трое из них случайно не с фамилиями Лапин, Сомов и Горовец?

Ответом мне послужил недоуменный возглас:

— Откуда ты знаешь? Где они уже успели отличиться?

— Да так, нигде… Я просто предположил.

Жалкая попытка отвести подозрение.

— А я сидела голову ломала, чего это они сами пришли… Опять в туалете курили? Или еще что? Ладно, ступай, потом с ними разберемся.

Едва зайдя в класс, я почувствовал витающий в воздухе легкий привкус раздражения и злобы. Очень приятно, будем знакомы.

А вот и звонок.

— Очень приятно, будем знакомы, — произнес я, стараясь унять легкую дрожь в голосе. — Садитесь.

— А что, и в самом деле будем знакомиться? Со всеми по очереди? Тогда урока не хватит.

«Ну вот, уже началось».

Вопрос прозвучал с одной из задних парт. Задавший его парень радостно ухмыльнулся — радовался первому пробному залпу.

— Фамилия? — вместо ответа поинтересовался я.

— Чупров.

— Есть такой, — сверившись со списком, констатировал я. — Одиннадцатый «А». Отныне мы с тобой знакомы. Доволен? Теперь разрешишь мне представиться?

Чупров лениво подернул плечами: он не возражал.

— Отлично. Зовут меня Филипп Анатольевич…

— Как Киркорова, что ли? — выкрикнул теперь уже другой ученик — массивный белобрысый детина с маленькими глазками.

— Фамилия? — список снова оказался у меня в руках.

«Это дети, всего лишь дети. Не надо в первую же минуту знакомства с ними начинать думать, кого и каким способом ты будешь убивать».

— Откуда мне знать вашу фамилию, — хмыкнул детина. — Вам виднее, это же ваша фамилия.

По классу пробежал смешок.

— Твоя фамилия, — с нажимом уточнил я.

— Ну, Сливко моя фамилия.

— Это как у известного советского маньяка? Слыхал про такого? — одиннадцатиклассник отрицательно помотал головой. — Теперь знаешь. Кстати, отчество у Кирокорова, да будет тебе известно — Бедросович, а не Анатольевич. И фамилия тоже отличается. Еще вопросы? Если нет, уточню на будущее: я не знаю, какие порядки действуют сейчас в школах, и могут ли ученики перебивать учителей. Но прошу впредь, если хотите высказаться, поднимать руку. И не на ближнего своего, а просто вверх. Учли?

— Ага… — нестройно ответил класс.

— Чудесно. Вопросы есть?

Вопросов не последовало.

В процессе беглого ознакомления со списком я не без удивления обнаружил фамилию Телига. Пробежав глазами по рядам учеников, я не сразу смог углядеть Яну — она довольно умело пряталась за спинами впереди сидящих. Увидев, что я смотрю в ее сторону, девочка демонстративно опустила взгляд, спрятав глаза под челкой.

— У меня есть вопрос, — подняла руку девушка, сидевшая рядом с Чупровым. — Вы серьезно собираетесь нас учить, или мы просто в чем-то провинились?

— Уверяю, вполне серьезно. Раз вы пришли на правоведение, будем изучать правоведение. И первой темой нашего урока… — я подошел к доске и попытался накарябать на ней название темы, но вышло так криво и убого, что лучше было этого не делать. — В общем, первой темой будет «Что есть право».

— Это там, где не лево, — сострил кто-то.

Класс заржал, а я почувствовал, что краснею.

— Мне даже лень выяснять, кто этот умник, — произнес я, не оборачиваясь, чтобы не демонстрировать горящие алым пламенем щеки. — Но если он подаст голос еще раз, пусть пеняет на себя.

— А мы обязательно должны все записывать? — спросила девушка с первой парты.

— Не обязательно. Только то, что я скажу.

— То есть, все?

— То есть, то, что я велю записать.

— Ясно, спасибо…

— Не за что, — я повернулся к классу лицом и встретился взглядом с учениками. — Кому не интересно, тот может не записывать. Но молча. Просто сидите тихо и молчите в тряпочку. Остальные тоже молчат, но помимо этого внимают моей речи и записывают тезисно в конспект.

По классу прошел ровный шорох открываемых тетрадок.

— А у меня ручки нет, — пожаловался кто-то из задних рядов.

— Правой или левой? — не выдержал я.

— Шариковой.

— Ты пришел в школу без ручки?

— Нет, приходил с ручкой… Но она делась куда-то.

— В заднице у себя поищи… — прошипел я себе под нос, будучи уже порядком раздраженным всем происходщим.

— Чего? — переспросил удивленный ученик.

— Ничего. Возьми мою. Вернуть не забудь.

Урок не задался с самого начала. Школьники были рассеяны, отвечали нехотя и невпопад, а когда я пытался давить, тут же начинали возмущенно качать права. Мальчики кривлялись, передразнивали мои слова, швырялись бумажками, когда я отворачивался — красовались перед девочками, засранцы. Девочки не отставали. Нет, конечно, надо быть совсем наивным дяденькой, чтобы верить в то, что им не наплевать на то, что мы здесь проходим. Но можно ведь как-нибудь не столь явно демонстрировать свое отношение? Хотя бы из вежливости! Я невольно проникся глубоким уважением к труду учителей. Если они такое выдерживают по пять-шесть часов каждый день — это покруче всего, что мне встречалось ранее. Господи, неужели и я сам десять лет назад был точно таким же ушлепком?

К концу первой сорокапятиминутки я едва успел надиктовать четверть того, что стояло в плане на сегодняшнее сдвоенное занятие. И был все ближе и ближе к тому, чтобы сдаться. Они же просто издеваются! То бумажный самолетик прилетит в спину, то они по очереди начинают проситься в туалет, то у кого-то на телефоне вдруг громко заиграет мерзотный «уличный» рэп, от которого у любого нормального человека неизбежно начинаются рвотные позывы. Одно за другим, другое за третьим — как будто меня проверяют на прочность. И ведь проверяют же! Ладно, не хотите по-хорошему…

— Так, ты! — я ткнул пальцем в жилистого паренька, который развалился на своем стуле, словно на пляжном шезлонге и небрежно приобнимал сидевшую рядом одноклассницу.

— Чего? — сразу же набычился паренек.

— Встань.

— Не хочу.

— Фамилия?

— Иванько.

— Такой фамилии в списке нет.

— А вы проверьте, — презрительная усмешка, прямой вызывающий взгляд.

«Провоцирует гаденыш… Стоит только опустить глаза, они снова начнут ржать».

— Я уверен.

— Молодец.

— Может, — я старался быть нарочито вежливым. — Ты сообщишь мне свою настоящую фамилию?

— Не хочу. Зачем вам? Это мои персональные данные.

— Не в школе.

— Где я захочу.

— Ну, ладно…

Я бросил взгляд на список. Вас тут всего одиннадцать, соплеменники Адама. Лапина, Сомова и Горовца я знаю, с Чупровым, Сливко и Ненашевым успел познакомиться по ходу урока. Остались Бояринцев, Михайлов, Сухов, Галиакберов и Глазунов. Но первые двое, судя по сделанным Еленой отметкам — девятиклассники, а этот постарше. И на Галиакбекова явно не тянет — внешность чисто славянская. Галиакбеков вот, за второй партой сидит. Остаются Сухов и Глазунов. Сухов и Глазунов… кто из них?

В растерянности я бросил взгляд на Яну, та, вопреки ожиданиям не отвернулась, а чуть заметно подмигнула мне. Сочувствует, что ли? Ай, была не была.

— Ну ладно… Сухов.

И класс взорвался таким оглушительным хохотом, какого мне еще слышать не доводилось. Смеялись все, от первых до последних парт. Разноголосый хор не стихал добрую минуту. А я стоял, смотрел на них и еле сдерживался, чтобы не выбежать вон из класса.

Не угадал. Не угадал, блин, долбаную фамилию этого коз… Ученика.

И только сейчас, когда последние остатки моей репутации окончательно растворились в гоготе радующихся чужой неудаче детей, до меня дошел истинный смысл подмигивания Яны. Посмотрев в ее сторону, я увидел, что она не смеется, а лишь неодобрительно качает головой. Остриженные под каре темные волосы колыхались в такт ее движениям. Сидевшая рядом с Яной подружка тоже молчала, в ее взгляде сквозило сочувствие. Стало немного полегче.

— Запишите домашнее задание, — выдохнул я, когда класс наконец поутих. — До конца урока еще десять минут, мне строго-настрого запретили отпускать вас раньше. Поэтому, если у вас есть вопросы по теме, я их выслушаю, если вопросов нет — просто посидим до звонка.

— А вы уже все рассказали на сегодня? — спросила худенькая девочка со второй парты.

На нее тут же зло зашикали.

— Нет, не все, — решил признаться я. — Боюсь, вашу программу придется переделывать. И сокращать.

— Сокращать — это правильно, — оживился Сливко. — А то вы столько наболтали…

— Вам хотя бы немножко было интересно? — молчание в ответ. — Понятно… Тогда скажите хоть, кто из вас хоть на самом деле Сухов?

Тут же выяснилась причина такого бурного веселья по поводу моей ошибки. Сухов оказался чем-то вроде местного «омеги»: щуплый (я даже не поверил сначала, что он учится в десятом классе), затюканный и сидевший отдельно от всех. Не чета «альфе» Глазунову или здоровяку Сливко.

— А скажите, — обратилась ко мне все та же девочка со второй парты. — Вы занимались расследованиями преступлений?

Я напрягся, ожидая очередного подвоха, но, кажется, она спрашивала всерьез.

— Нет, расследовать преступления мне не приходилось. Ну, если точнее, приходилось, но… В частном порядке. Я не служил в полиции.

— А что за преступления? — заинтересовался Чупров.

— Различные, — уклончиво ответил я.

— Да ладно, не ломайтесь! Мы же записали всю ту дребедень, что вы нам рассказали. Имеем право на расслабон.

— Вы и так, смотрю, на расслабоне, — я исподлобья, словно затравленный зверь, оглядел класс: вроде, молчат. — Ну, ладно. В первый раз я расследовал махинации с землями лесного фонда, которые незаконно присваивались в частную собственность. Второй раз — похищение человека с целью промышленного шпионажа.

— Вау, — притворно восхитился Глазунов. — Настоящее похищение. И как, успешно расследовали?

— Вполне, — кивнул я.

— Брешете, — возразил Чупров. — Я у Елены Ильиничны про вас спрашивал. Она сказала, вы — гражданский юрист.

— Да, я тоже слышала, — заговорила полненькая девочка с пышной копной рыжих волос на голове. — Вы ей с квартирой сейчас помогаете. Вон, у Янки можно узнать.

— Закрой рот, — прошипела Яна, пихнув ее в спину.

Я поспешил вмешаться, пока не начался конфликт.

— Вы меня не слышали? Я же сказал: расследование в частном порядке.

— Это вы типа частный детектив? — уточнил Сливко.

— Типа нет, — я повернулся к нему. — Просто так сложилось.

— А расскажите! — не сдержался Горовец.

— Не думаю, что вам это… — я вдруг осекся, ибо к своему удивлению как минимум у половины учеников заметил в глазах неподдельный интерес. — Хорошо. На следующем занятии, если останется время, и мы успеем все записать — расскажу. Это и вправду занимательная история.

— Обещаете? — недоверчиво прищурился Чупров.

— Обещаю. Вопросы по существу предмета есть?

— Класс! Он расскажет!

— Лес рук…

«Хуже, чем сегодня, все равно не будет, — размышлял я, когда ученики обрели наконец свою долгожданную свободу и со скоростью воздуха в разгерметизированной орбитальной станции испарились из аудитории. — Так что почему бы и не попытаться заинтересовать их, если не знаниями, то хотя бы историями из собственной жизни? Правда, не исключено, что за неделю они и вовсе забудут о моем обещании. Весельчаки дыроголовые».

— Филипп Анатольевич?

Я оторвался от бессмысленного изучения списка учеников, к которому сегодня так часто приходилось обращаться за помощью. В дверях стояла Яна.

— Я лишь хотела попросить, чтобы вы не пытались задирать Глазунова.

Только сейчас я обратил внимание, что она чуть заметно картавит. Удивленный этим открытием, я не сразу вник в смысл сказанного, но затем…

— Попросить? Ты хочешь за него попросить? Он что, твой протеже?

— Нет, — Яна отрицательно покачала головой. — Я неправильно выразилась. Не попросить — предупредить.

— Почему это я не должен задирать Глазунова? Он такой же ученик, как и все в этом классе. И если он ведет себя неподобающе, он должен держать за это ответ.

— Он не должен. Он из громобоев. С ними так не обращаются, как вы пытались сегодня. Хорошо, что все свелось к шутке. Иначе могли быть… Ну, проблемы.

По ее лицу было видно, что она говорит на полном серьезе. Хотя, говорит, вроде бы, чушь. Что может сделать подросток учителю за справедливую взбучку, устроенную на уроке?

— Кто такие громобои? — спросил я между тем.

— Это… — Яна замялась, после чего ответила, понизив голос на полтона: — Я не знаю, как объяснить. Они, вроде как, за старый порядок. Они славянисты.

— Славянисты? Какие еще славянисты? Фанаты Достоевского, Тютчева и Даля? — и тут я вспомнил слова Елены о «двух группировках». — Стой, подожди! Ты ведь имеешь в виду каких-то других, особенных славянистов? Которые другие книжки читают?

— Да, — последовал ответ. — Других. Славянистов, то есть, громобоев, — их трогать нельзя.

— Почему?

— Опасно. — Яна забросила сумку на плечо и повернулась к выходу. — Если любопытно, спросите у мамы. Я в это дело лезть не хочу, И вообще, мне в салон пора. Всего доброго.

— Зачем тогда предупредила? — спросил я у удаляющейся спины.

— Шутите? — девушка обернулась, словно ужаленная, ее глаза удивленно округлились. — Вы защищаете нас… Защищаете наш дом от этого человека. Которого я почему-то должна называть отцом. Я на вашей стороне, кто бы там что про вас ни говорил.

Сказав это, она вышла прочь.

Глава VII: Разговоры со старожилами и встречи с ними же

— Ты серьезно решил остаться на выходные?

— Да, серьезно. Нужно кардинально переделывать учебный курс. Вот уж не думал, что педагогика — такая трудная штука. Да и с судом не все ладно.

— Ну и хрен с тобой, — Вера была расстроена. — Как хоть урок прошел?

— Полный провал.

— Так уж и полный? Не верю!

— А вот придется, — вздохнул я. — Эти детишки, эти… Нет, стоп, я не матерюсь… В общем, я понял, почему у нас падает рождаемость. Я бы тоже не хотел, чтобы у меня дома поселилось хотя бы одно такое чудовище… А их там был целый выводок! Целый табун всадников апокалипсиса!

— Вот оно что, — сочувственно отозвалась жена. — Ты не переживай так. Вспомни, какими мы сами были, когда учились в школе.

— Я был нормальным.

— Ага. А кто мне рассказывал, как вскрывал после уроков кабинет математики, чтобы переписать контрольную, пока учительница не проверила?

— Эээ… Это совсем другое! Пусть они вскрывают, что их душенькам угодно, хоть головы друг другу. Мне без разницы. Лишь бы не хамили и конспект вели.

— Ого, как мы заговорили! Не хамили! Конспект вели! Может, мне вас теперь исключительно Филиппом Анатольевичем величать?

— Мы можем разыграть сей эпизод по ролям, когда я вернусь, — сам не заметил, как воодушевился. — Я буду преподавателем, а ты…

— Лазарев, ты маньяк, — рассмеялась Вера. — Одно на уме. Ладно, раз ты меня сегодня продинамил, я подружку позову. Будем смотреть романтические комедии, грызть чипсы с пивом и обсуждать мужиков.

— Отличный план, — протянул я, делая акцент на слове «отличный».

— Да ну тебя. Лучше бы приехал… На следующие выходные точно будешь?

— Обещаю.

— Ладно, верю. Тогда пойду Маринке звонить, может, она опять со своим разругалась. Тогда примчит, как миленькая. А если нет… Тогда Вальку Зарипову. Все, целую, дорогой.

Разговаривая с женой, я прогуливался по небольшому безлюдному скверу, разбитому возле библиотеки. По соседству высился бюст Александра Сергеевича, чьи бронзовые бакенбарды в сгущающихся сумерках придавали лицу поэта на редкость отталкивающий вид. И бюст, и сквер, и библиотека (а также служившее мне временным пристанищем общежитие) располагались на правом берегу Волги, более высоком и крутом. Школа, дом Елены и ограбленный намедни монастырь — на левом, низком и пологом. Сквозь переплетения голых древесных ветвей хорошо просматривались мост через реку и маковки монастырских церквей. Кому пришло в голову строить крепость в низине да еще и на участке, заливаемом во время весенних половодий? Едва ли наши предки были глупцами, этому должно быть рациональное объяснение. Надо спросить при случае, только вот у кого? Разве что у Евгения Валерьевича, он ведь историк. Нет, от него лучше держаться подальше. Своих психов хватает. Лучше сам посмотрю в какой-нибудь энциклопедии. Или не посмотрю.

Черт, еще немного, и я начну ненавидеть книги. Надо же, столько читать, и все мимо кассы…

Мимо сквера, беззвучно сверкая мигалками, промчалась полицейская машина. Когда я ехал из суда в школу, с полдесятка таких же расположилось у ворот монастыря. Когда ехал обратно после урока — уже ни одной. Интересно, как у них там продвигается расследование. Нашли что-нибудь или, как обычно, лапшу на уши прессе вешают?

В сквере тихо, ни души. В этом несомненное достоинство городков, подобных Младову — здесь еще можно найти места, избавленные от человеческого присутствия. Пока болтали с Верой, я и не заметил, как окончательно стемнело. Сегодня ночью обещали сильный мороз, но пока тепло и в пальто: градуса два-три, не больше. В принципе, до следующей пятницы мне в этом городке делать нечего. Может, и вправду махнуть домой? Четыре часа пути — и я обниму свою любимую жену. А так еще целую неделю куковать в одиночестве, просиживая штаны по библиотекам и убивая зрение за чтением скачанных из интернета электронных документов.

За спиной захрустел снег: обернувшись, я увидел свою новую знакомую — пожилую библиотекаршу. Вцепившись в два объемных пакета, она бодро семенила по расчищенной от снега аллее и, по-видимому, не боялась ни гололеда, ни лихих людей.

Я вышел ей навстречу и поздоровался.

— Ох, Филипп, голубчик! — обрадовалась она, продемонстрировав неплохую память. — Ты чего здесь гуляешь в такое время?

Времени было только начало восьмого, но я не стал уточнять.

— Да вот, Валерия Степановна, наслаждаюсь вечерней тишиной, воздухом дышу. Воздух просто чудо какой чистый.

— Да, — согласилась старушка. — У нас тут хорошо, душевно… Не то, что в вашей Москве: завод на фабрике сидит и комбинатом погоняет. Грязища да вонища.

— Не поспоришь, — с оттенком фатализма в голосе ответил я, как вдруг ощутил, что слова старушки неприятно царапнули где-то внутри: пусть не родной, но все-таки только что обругали мой дом. — Помочь вам с пакетами?

— Ну, помоги, если не сложно.

Мы пошли по заснеженным улочкам, разговаривая о том о сем. Валерия Степановна оказалась уроженной младовчанкой — родилась в сорок первом году, в самый в разгар немецкой оккупации. Пережила и ее, и последовавший за освобождением голод, и строительство послепобедного коммунизма. Казалось, она знает про город все и вся. Даже имена школьных учителей — да что там учителей, даже учеников! — были ей прекрасно известны. Так, в ответ на мои расспросы, она весьма одобрительно отозвалась о Елене.

— Хорошая женщина, работящая. Болеет за свое дело. Ресурсов бы ей побольше да помощников толковых — она бы из школы образцовое заведение сделала. А так… Весь ее труд — капля в море. Она это понимает. Но не сдается, за что лично я ее уважаю.

Теплых слов удостоились еще несколько педагогов, в том числе Евгений Валерьевич и Сонечка. Но далеко не все. В адрес многих раздались слова едкой критики.

— Болваны и коновалы, — отрезала Валерия Степановна. — А директриса у них — жаба. Гнать такую надо поганой метлой, да разве ж ее выпихнешь, когда жопа в кресло вросла и корни пустила?

Обрадовавшись недюжинной осведомленности своей собеседницы, я решил расспросить ее о пресловутых громобоях-славянистах, насчет которых предупреждала Яна. Ответ меня огорошил.

— Я полагаю, это они монастырь ограбили. А раз так, никто эту саблю теперь не увидит.

— Почему вы так считаете? И кто они вообще такие, эти громобои? Добро крадут, страх наводят… И название какое-то дебильное.

— Громобои, Филипп — это наша местная молодежная банда. Назвались так, видимо, и вправду из-за слова мощного. Красиво звучит. Хотя, на самом деле это всего лишь праздник такой славянский, его еще Ильиным днем называют…

— Второе августа! — не сдержался я. — Как же, я хорошо его знаю! Мы, когда маленькие были, этот праздник всегда отмечали в деревне! После Ильина дня нельзя купаться, но мы все равно купались, нам казалось, что мы нарушаем древние запреты предков — это было незабываемо! А еще второе августа — это день ВДВ, так что наш сосед, старый десантник, всегда взрывал в поле какой-нибудь крутой боеприпас или запускал сигнальные ракеты! Было так весело…

— Умничка, — похвалила меня Валерия Степановна, таким тоном, что я тут же заткнулся. — За знание славянских праздников ставлю тебе пятерку. Теперь, если ты не против, я продолжу о громобоях, тебе это знать будет не лишним. Ты же не против? Отлично. Как тебе быть против, когда ты сам спросил.

— Да, да, я внимательно слушаю, — часто закивал я, словно китайский болванчик, и вправду весь обратившись в слух. — В чем их суть?

Библиотекарша хрипловато хмыкнула и продолжила:

— Лидеры громобоев сплачивают вокруг себя молодежь призывами о возрождении славянского духа. Об очищении русской земли от иноземного ига. О следовании заветам предков… Фашисты, одним словом. А проще говоря, малолетние бандиты. К себе они берут только ребят славянской внешности и со славянскими фамилиями. Живет у меня по соседству паренек, так он на вид вылитый русский: высокий, светловолосый, голубоглазый. А фамилия татарская, и сам татарин. Его не взяли, хоть он и просился.

— А чем эти ваши славянисты занимаются?

— Я те дам славянисты! — разозлилась бабушка. — Еще раз так их назовешь — вообще с тобой разговаривать больше не буду!

— Простите, — тут же поправился я. — Громобои эти чем занимаются?

— А кто чем. Пьянствуют в основном да по кустам валяются. Или разбойничают потихоньку: то прохожего оберут, то машину угонят и разберут на запчасти в ближайшем гараже. Иногда просто номера воруют и возвращают за вознаграждение. Но порой, когда вожак требует, что-нибудь серьезное отчебучат. Прошлой осенью вон устроили набег на армянскую свадьбу — побоище было, мама не горюй. Даже полиция приезжала. А года три назад у них вообще война с пришлыми была.

— С пришлыми?

— Да, с ордой. Это наша вторая банда, из приезжих. Она поменьше, но куда как более организованная. И телефоны у второклашек не отымают… Старший их, Аяс Ганеев — хороший был мальчик, к нам в библиотеку часто заходил — в пику славянам берет к себе только нерусских. Так вот, три года назад они чуть не стенка на стенку драться выходили. Порой и до поножовщины доходило, до смерти даже… Но сейчас у них, вроде как, перемирие. Не мир, но и не война. Сторонятся друг друга. Громобои при желании раздавили бы этих пришлых, как муж — впятеро больше их! — но потерь боятся. Трусы.

— Как же власти подобное допускают? — не мог взять я в толк.

— Ой, голубчик, ты как с луны свалился, — бабушка захихикала. — Их же эти самые власти и прикрывают. Милиция сквозь пальцы смотрит. Выгодно им это, а почему, не спрашивай — не знаю.

— А в школе… В школе они есть, эти громобои?

— И громобои, и пришлые. Все со школьной скамьи и начинается. Кто у них сейчас главный, мне не ведомо, но большинство из них — именно школьники. Самый опасный возраст: буйные, неуправляемые. И еще в колледже нашем тоже много их. Потом, когда постарше становятся, отходят от дел, начинаются другие заботы: заработок, семья… Кроме тех, кто у них главные. Эти — прожженные, по-другому жить не умеют.

— Понятно, — от новой информации я немного прибалдел, но не настолько, чтобы забыть об интересовавшем меня вопросе. — Вы сказали, что сокровища Юрьевских были украдены громобоями. Зачем они им? Продать?

— Нет, не продать. Как я слышала, они считают, что все исконное, младовское, должно оставаться в Младове. Год назад они чуть ли не с дубинами разогнали строителей, которые собирались снести дом XIX века. У них такая, вроде как, реклама — не отдадим родной край на разграбление. Это многим нравится. А вот того, что их покровители, что по кабинетам в кожаных креслах сидят, грабят этот край уже лет двадцать как, обычные люди предпочитают не замечать… (Я мысленно восхитился бабушкой: какой же трезвый ум!). Ты ведь слыхал, что умыкнули не все сокровища, а только два предмета: саблю и ожерелье? Так вот сабля принадлежала князю Андрею Младовскому, а ожерелье — Евдокии Романовне Одоевской. Это невестка князя Андрея, жена его сына Владимира и…

— Тоже Младовская княгиня?

— Верно, верно. Остальные предметы к истории города отношения не имеют, они им и не интересны.

— То есть как это не имеют? — не согласился я. — Они же находились в коллекции Юрьевских, а эта фамилия жила на Младовской земле!

— Не совсем. Юрьево стало частью Младовского района только в 1935 году, когда была образована Калининская область. До этого Юрьево находилось на Зубцовской земле. А во времена Младовского княжества такого населенного пункта и вовсе не было.

— Ааа… — понял я. — То есть, они как бы патриоты в границах своего уезда?

— Они бандиты, — отрезала Валерия Степановна. — Не более того. Вот мой дом. Спасибо, что помог, голубчик. Завтра придешь книжки свои умные читать?

— Приду, — пообещал я.

— Вот хорошо! А то ведь за весь день порой зайдет человека два-три, не больше. Кому нужны теперь библиотеки… Кому нужны мы…

— Нужны! — горячо уверил ее я.

— Ну, хорошо, хорошо, не кричи только, — усмехнулась она. — Ступай уже.

Распрощавшись с Валерией Степановной, я двинул в сторону общежития, однако не прошел и двадцати шагов, как понял, что заблудился. Увлеченный беседой человек, как правило, не следит за дорогой, что может привести к неприятным последствиям… Особенно если дорога незнакомая. Как назло, в голову стали лезть разные мысли об уличной преступности, которая, судя по рассказу библиотекарши, здесь цветет буйным цветом. Еще и холод стал пробирать сквозь одежду: видимо, обещанный мороз уже заявился в город. Ну да, вон уже придорожные лужицы льдом затягивает. А я тут, как дурак, шатаюсь по пустым переулкам, рискуя напороться на каких-нибудь «громобоев». Которые любят отнимать мобильники у заплутавших пешеходов. Во славу великой Руси.

Интересно, почему Валерия Степановна так разозлилась, когда я назвал обсуждаемую компашку славянистами? Для нее это слово значит что-то важное? Или просто близко по духу? Мысли вдруг потекли по странному руслу. Быть может, в среде образованных пожилых людей так же силен фанатизм, как и у молодежи? Только если подростки тащатся кто по английскому футболу, а кто по всякой монгольской попсе, то эти живут своими кумирами — из другого времени. Вешают на стены плакаты с Достоевским или Буниным (я представил себе такой над кроватью Валерии Степановны и громко рассмеялся, чем невольно спугнул женщину, у которой как раз собирался спросить дорогу), а на их дни рождения покупают торты со свечами. И спорят насчет актуальности идей западников и славянофилов. Или устраивают словесные баталии на тему, что лучше: проза Пушкина или поэзия Кэрролла? Если так, то такой фанатизм мне больше по душе: по крайней мере, тут в ходу бренды и тренды, проверенные временем. А вот назовите мне хотя бы одного футболиста, что играл хотя бы полвека назад, и о котором до сих пор помнят люди, далекие от «темы»? Я, как ни напрягал память, никого кроме Бобби Чарльтона вспомнить не смог. Да и то, он, кажется, до сих пор жив, хоть и выходил на поле еще в шестидесятые. Блин, что вообще за бредовые мысли, откуда они взялись?

Уточнив направление у попавшегося навстречу лысого дедули, я свернул направо и уже через две минуты вышел к берегу Волги. Ориентируясь по ней, можно было добраться куда угодно. Мне было угодно домой, но для этого требовалось дать солидный крюк, чтобы обогнуть многочисленные частные постройки. Настоящий полутораэтажный квартал практически в самом центре города! И как они сами в нем ориентируются? Проходы между дворами либо отсутствуют в принципе, либо забиты снегом. Напрямки никак, только в обход. Или спуститься к воде и срезать вдоль берега?

Наверное, будь немного потеплее, я бы не рискнул соваться на темный, заваленный глыбами колотого льда и при этом довольно крутой берег лишь ради того, чтобы сэкономить двадцать минут времени. Но подмораживало довольно ощутимо, а у меня с собой не было даже перчаток, не говоря уже о шапке. Рискнем, сказал я сам себе и, отыскав расчищенную тропку, бодро преодолел половину спуска. Чахлое уличное освещение осталось позади.

— Темно, блин.

Не скажу, что, делясь с миром этой короткой фразой, я рассчитывал получить ответ, однако…

— А ты чего хотел? Ночь на дворе.

— Жеваный крот! — от неожиданности я поскользнулся и шлепнулся на покатый склон. Тут же попытался подняться, шлепнулся повторно и беспомощно заозирался по сторонам. — Кто здесь?!

Бедро пронзила тупая боль: землица нынче не то, что в июле. Твердая.

— Я здесь, — отозвался голос из мрака. — А что?

— Да так… Неожиданно просто. Я, кажется, ногу ушиб.

— Иди мамочке пожалуйся.

Из темноты прямо передо мной возникла размытая человеческая фигура. Мужчина был одет во все светлое и неплохо сливался с фоном местности. Надо же, а промолчи он в ответ на мою реплику, я, наверное, просто прошел бы мимо. Маскировка, что надо.

— Вы здесь охотитесь? — на всякий случай поинтересовался я, хоть и вопрос был довольно идиотский: ружья у незнакомца при себе не было, да и кто охотится в городской черте? И на кого?

— Не совсем, — сварливо ответил мужчина, помогая мне подняться. — Не охочусь, а ищу. Друга.

— Друга? Интересное место для поисков друга.

— Какие друзья, такие и места. У меня вот друг немножко ху… Ладно, не буду травмировать твои нежные ушки. Учишься быть Таней?

— Очень смешно… Какой еще Таней?

— Не важно. И чего ему дома не сидится, чудику…

Тут до меня дошло, кого он ищет. Что ж, это логично. И уж всяко лучше, чем повстречать какого-нибудь громобоя.

— Может, вам помочь? У меня тоже есть такой друг, и я знаю, как с ними иногда сложно бывает.

Рот незнакомца скривился в усмешке.

— Прям точно такой же? Чеканутый? Которого людям показать стыдно? И который тоже сбегает время от времени?

— Нет, с этим мне повезло, — дождавшись, когда он отвернется, я быстро ощупал ногу: ничего серьезного, только ушиб. — Он у меня домосед, так что с выходом в свет проблем не бывает. Но если что в голову стукнет, становится таким доставучим, что просто беда. Особенно жену мою любит. Может часами за ней ходить из комнаты в комнату, пока не прикрикнешь разок.

Мужчина аж присвистнул от удивления.

— Ого, даже так… Не, такого я бы не стерпел. Сразу в табло. Без разговоров. Друг, не друг — это уже дело третье. Нахрена нам враги, когда у нас такие друзья.

Он начал спускаться к самой воде, я — за ним.

— Жалко бить… Хотя иногда руки чешутся… Но обычно достаточно за шкирку взять, он мигом успокаивается.

— Он у тебя совсем отбитый, что ли? Ты лечить его пробовал?

— Не, я же говорю, его не били никогда. Только стреляли один раз, ранили даже. Но это никак не отразилось на его характере: как был балбесом, так и остался.

Незнакомец сочувственно кашлянул.

— В Шиза тоже как-то стреляли… Из пневматики, в спину. Неделю в больнице провалялся. Детишки баловались. Так и не нашли, кто это сделал. Твари.

— Козлы, — согласился я. — На большее смелости не хватает, только беззащитных обижать. Он у тебя крупный?

— Крупный, — в голосе мужчины послышалось недоумение, как будто бы его посетила мысль, что мы с ним говорим о разных вещах. — Ну, такой, средний… Худой, правда, как велосипед.

— Мой тоже был худой, пока мы с ним в лесу жили. Но потом жена откормила. Меня, кстати, Филипп зовут.

— Лев, — мужчина протянул руку для пожатия и тут же сменил тему, которая, как мне показалось, была ему неприятна. — Ты, Филипп из леса, хворей не боишься? Чего поперся на берег без шапки? От воды вон как холодом дует.

— Да я случайно… Забыл.

— Забыл он… Не местный, что ли? У нас морозы коварные. И вякнуть не успеешь, как головушку продует. Или тебе уже… Судя по разговорам. Хотя, ты же из леса…

— Да, заметил уже, что коварные, — я досадливо потер леденеющие уши. — И в лесу я не жил, а жил… Да это не важно. Слушай, Лев, может, позвать его, друга твоего? Если ты будешь молча таращиться в темноту, он так никогда и не узнает, что ты его ищешь. И я еще с тобой…

«Зачем-то поперся».

— Нельзя его звать, — ответил Лев. — На него иногда нападает приступ социофобии: если услышит меня, уйдет еще дальше. Я потому и в белом — чтобы не спугнуть. А ходит он каждый раз сюда: и зимой, и летом. Но летом хоть по берегу бродит, не так страшно. Вот лед…

— Какой у тебя неординарный питомец — задумчиво изрек я, ногой проверяя прочность льда у берега. — Не знал, что собаки тоже страдают социофобией.

— Какие еще собаки? — он так резко обернулся, что я невольно отпрянул от массивной фигуры. — Какой питомец? Ты думал, я тут псину ищу?

— А кого еще? — растерялся я. — Не человека же.

Лев повернулся ко мне всем корпусом. Лицо его, смутро различимое в темноте, производило зловещее впечатление: глаза блестят, как угольки, на усах и бороде застыл иней. Губы мужчины едва заметно шевелились, но до меня не долетало ни звука. Казалось, он пытался что-то сказать мне, но никак не мог подобрать правильные слова. Я же на всякий случай приготовился бежать: мало ли, вдруг он такой же «социофоб», как и его собака. Или кого он здесь ищет на этом льду.

Но тут нас окликнули с середины реки. Голос был человеческий.

— Лёва, я здесь! Лёва, Лёва! Иди сюда! А кто это с тобой? Неужели Филипп Анатольевич? Поверить не могу! Как он нас нашел?

— А вот и менингит, — пробормотал я, с блаженной улыбкой обратив взор на бездонное звездное небо.

Голос принадлежал Евгению Сизову — школьному учителю истории.

Глава VIII: Эхо ушедших веков

— Девушка, девушка, постойте! Вы листок обронили!

— Ой, спасибо! Здравствуйте, Филипп Анатольевич!

Молодая учительница обернулась, и я узнал ее. Она была второй, кто улыбнулся мне во время «знакомства» в учительской. Второй и последней, не считая опоздавшего Сизова. Подруга Сонечки. Звали ее, кажется, Татьяна.

— Наверное, из какой-нибудь тетради выпал, — я кивнул на толстую стопку в руках у своей новоиспеченной коллеги. — Тяжелая. Вам не помочь?

— Нет, спасибо, — поблагодарила она. — Мне только до машины.

— Вы водите?

— Звучит, как будто это что-то недопустимое, — Татьяна вежливо улыбнулась, поправив прядь волос. — Но, тем не менее, нет, сама я не вожу. За мной брат моего жениха заехал.

Внешне Татьяна была полным антиподом «нордической» Сонечки: невысокая, темноглазая, с длинными вьющимися волосами цвета каштанового дерева. В тонких чертах лица девушки угадывался отголосок Востока: ее хоть сейчас, безо всякого кастинга, можно было брать на роль Шахерезады или принцессы Жасмин. Когда она улыбалась, на ее щеках играл легкий румянец здорового, счастливого человека. Пожалуй, из всего педагогического состава школы именно Татьяна обращала на себя внимание в первую очередь: настоящая лилия среди зарослей репейника. Ну, за исключением, разве что, Сони и Елены Ильиничны — их бы я репейником называть не стал.

— Я тоже ухожу, — я протянул девушке сложенный вчетверо листок бумаги, только что поднятый мною с пола: она положила его сверху на стопку тетрадей. — По крайней мере, пытаюсь. Но вот беда: никак не могу найти человека, который обменял бы вот эту жестянку на мое пальто. Надо было взять его с собой. Пальто, я имею в виду. Не человека.

— Возможно, вы здесь надолго, — Татьяна тихонько засмеялась. — У нас это обычное дело. Хотя, нет, сегодня вам повезло: вот и Мария Арсеньевна. А мы как раз о вас говорили!

Наконец я снова стал счастливым обладателем своей собственной верхней одежды, и мы вышли на улицу.

— Вы вчера так быстро ретировались после урока, — как бы между делом обронила Татьяна. — Тяжелым вышел дебют?

— Да, было дело, — признался я. — Голова разболелась.

— Ах, вот оно что… — понимающе протянула она. — Надеюсь, эта официальная версия была доведена до руководства?

— То есть?

Где-то в голове промелькнуло недоброе предчувствие того, что я крупно накосячил, но пока что было непонятно, где именно.

Татьяна пришла мне на помощь.

— Вы бы слышали, что вчера про вас говорили в учительской. Про вас и… несостоявшийся банкет. Надеюсь, Елена Ильинична в курсе, что у вас была уважительная причина, иначе эти старые клячи вам проходу не дадут.

— Ее сегодня нет в школе…

Я отчетливо услышал лязг падающего лезвия гильотины, хруст шейных позвонков и глухой «бум-бум» — это отрубленная голова катилась к подножию эшафота. Вот это отмочил так отмочил… Публично обещал всем «поляну» — и сам же забыл про нее! Наладил отношения с коллегами, молодец, чувак.

Увидев мое растерянно-обреченное лицо, Татьяна не удержалась от смеха.

— Не переживайте вы так! Все будет хорошо, надо просто объяснить, что к чему. И перенести банкет на другой день. Например, на следующую пятницу.

— Да, пожалуй, я так и сделаю… — только и смог вымолвить я.

— Вон мой брат! Может быть, вас подвезти?

— Нет, спасибо, я на своей. И, если честно, еще пока не знаю, куда мне надо.

— Хорошо вам!

— Не думаю. Просто у меня были кое-какие вопросы насчет…

— Ой, простите, мне уже сигналят. Я и забыла, он же торопится, ему надо сына забрать… Простите, я побегу. Приятно было поболтать!

Я посмотрел ей вслед и увидел, что она на ходу развернула оброненную бумажку и принялась читать содержимое. А сказала, что побежит. Любопытство, однако. Так, ладно, что у нас там дальше на повестке дня?

А на повестке дня был разговор с Еленой. Я хотел больше узнать о Сизове, для этого и заявился в школу в субботу. Вчерашняя встреча не шла у меня из головы, а в таком состоянии я мог найти для себя только один способ успокоения: срочно удовлетворить свербящее в одном месте любопытство.

Конечно, никто не запрещал сделать это еще вчера: Евгений Валерьевич или просто Женя, как он просил себя называть (или «Шиз», как именовал его грубоватый Лев) пригласил меня в гости «погреться и освоить по пятьдесят коньячку». Я уже почти было согласился, но в последний момент передумал. Испугался. Когда встречаешь человека, который время от времени «сбегает на речку погулять в тишине», поневоле начинаешь относиться к нему предвзято и настороженно. К слову, сам факт таких побегов — это еще ерунда, а вот то, что сбежал он в домашней одежде… Да, именно так. И не замерз же. Нет, нафиг. О Жене я знал очень мало, но и того, что успел узнать, хватило для четкого осознания: товарищ явно не от мира сего. А таких я всегда сторонился. Просто на всякий случай, во избежание психологического дискомфорта.

Однако встретиться с Еленой не получилось: в школе ее не оказалось, а когда я додумался воспользоваться мобильным и позвонить ей, выяснилось, что молодая женщина приболела — благо, сегодня уроков русского и не было — и предпочла отлежаться дома. Но на мое предложение приехать ответила вежливым отказом: мол, сейчас не до меня. Как будто я какой-то левый паренек с праздными вопросами. А если у меня срочное дело по квартире? Хотя, вопросы были и вправду не по работе.

— Пацаны, смотрите, это же наш новый учитель! Эй, учило-дрочило! Куда путь держишь?

Ну зашибись… Вот тебе и издержки профессии, которую почему-то всё еще считают интеллигентной. Неужели я настолько похож на завшивевшего ботаника, что удостоился внимания местной молодежи? А, ну их к лешему. Поступим так же, как поступит любой нормальный человек в отношении брошенной вдогонку грубости: проигнорируем.

— Ты че, оглох? Мы с тобой разговариваем!

Меня нагнали трое старшеклассников и, преградив дорогу, принялись нагло скалиться. Блин, это уже вообще беспредел беспределов! Посреди бела дня! Когда вокруг полно прохожих! Ну, ладно, здесь, во дворе, где я припарковал машину, прохожих нет… Но посреди бела дня же!

— Вам чего, ребятки?

— Да так, поздороваться хотели.

— А ты вишь какой невежливый, мимо прошел.

— Хамишь, ага.

Лица все незнакомые. Значит, не с факультатива. Еще бы им не борзеть: за отметки не боятся. На вид лет по пятнадцать-шестнадцать. Рожи довольно гадостные, но одеты на удивление прилично: джинсы, туфли, хорошие зимние куртки с подбитыми мехом капюшонами. Правда, от внешнего вида суть не очень-то сильно меняется: самая настоящая гопота. Прогресс, если к девятому классу нормально читать научились. А уж если осилили пару рассказов Салтыкова-Щедрина, то вообще академический уровень. Хотя нет, академический уровень — это знать, кто такой вообще Салтыков-Щедрин. Какой же я занудный сегодня! Самого себя уже раздражаю.

— Ну, день добрый, — поздоровался я.

Те весело загыгыкали.

— Молодец, вежливый!

— Ваще жжешь!

— У вас есть какие-то вопросы? — разговор мне не нравился, нужно его сворачивать. — Если нет, честь имею. Я тороплюсь.

— Какую еще честь? Что ты там имеешь?

— Куда торопишься, короче? Стоял, тупил посреди улицы — а теперь вдруг заторопился!

— Заблудился, что ли?

— Не, он на училку пялился!

— Не, не, слушайте: он к космосу подключался!

— Точно-точно! К джи-пи-эс! К джи-пи-эс, да!

Охренеть, как остроумно… Мой внутренний Петросян только что написал заявление о выходе на пенсию.

— Вы закончили? Ну я пойду тогда.

— Стой, не торопись! — один из них протянул ко мне руку, я отступил на шаг назад. — Весело же!

— Ага, оборжаться. Ребята, вы чего такие смелые?

— А что ты нам сделаешь? — наперебой затараторили они. — Директору пожалуешься?

— Или ты каратист, или что там у вас… А, кунг-фу, вот!

— Нет, он просто непуганый еще!

Я скептически покачал головой: ну и клоуны…

— Зачем мне жаловаться директору? Вы такие смелые, втроем на одного — очень впечатляет. Но при этом вы понятия не имеете о том, кто я такой, о том, какие у меня связи. А также о том, насколько хорошо я запоминаю лица… Чтобы потом опознать вас. Вы ведь из школы — сами спалились, признав во мне нового учителя. Но даже если вы такие отмороженные, что вам пофиг на все вышесказанное… То перед тем, как приставать к человеку, следует хотя бы подумать, есть ли у него с собой оружие — а у меня оно, кстати, есть. Нет, я не шучу. Правда, не шучу. И смею вас уверить, что как практикующий юрист я без труда смогу доказать законность учиненного в отношении вас членовредительства. Мне продолжать?

Через минуту я снова оказался в полнейшем одиночестве. То-то же. Правильно старший брат меня в детстве учил, что главное — уверенность, а потом уже все остальное. Хорошо, хоть на излете третьего десятка я научился общаться с подобным контингентом — так намного легче живется. Но звоночек неприятный, впредь следует быть осторожнее. И чего они так взбеленились? Откуда вдруг такой праздник вседозволенности?

Ответ на этот вопрос я получил гораздо раньше, чем планировал. Вот уж точно: никогда не знаешь, где найдешь… А где найдут тебя.

Еще по дороге в школу я заметил, что, несмотря на довольно ранний для выходного дня час, возле монастыря потихоньку собирается народ. Ничего необычного, подумалось мне, какая-нибудь церковная служба или что-нибудь вроде того. Не придал я значения и большому проценту молодежи среди прибывающих. Да и вообще, мало ли кто куда идет в с утреца пораньше в субботу.

А вот теперь выяснилось, что все это не просто так.

Поднимающийся над монастырем дым был хорошо виден из любой части города, чему способствовало отсутствие высоких построек. Я тоже сразу заметил его, едва вырулил на центральную улицу. Но далеко уехать не получилось. Дорожное полотно перед мостом было запружено толпой в несколько сотен, если не тысяч человек. Источник дыма находился ниже, у самых стен монастыря, но что именно там горит, я так и не разглядел. О том, чтобы проехать не было и речи: все пространство запружено людьми и обездвиженным транспортом. Гул, крики обозленных водителей и отвечающих им пешеходов, вой клаксонов — неразбериха дикая. А ведь всего сорок минут назад ничего этого и в помине не было!

Пришлось сдавать назад и парковаться на обочине. Здесь тоже люди и тоже машины, но свободное местечко отыскать удалось. Вот так народные гуляния… Может, сегодня какая-нибудь масленица, и это жгут чучело зимы? Не рановато ли?

Завыли сирены: к месту действа прибыла полиция.

— Что здесь происходит? — громко спросил я у попавшейся мне навстречу молодой компании. — Откуда вдруг столько народу?

— Там ад, — коротко бросила девушка.

— Уходите отсюда, — добавила другая.

— Быстрее, — подытожил бывший с ними парень.

Лица у всех взволнованные, если не сказать испуганные.

— Здесь все по приглашениям, — объяснил мне услышавший мой вопрос мужчина. — Я с женой пришел… Где она теперь… Вы не видели?

Неожиданно перед нами сквозь толпу протолкался полный дяденька средних лет. Куртка на нем была разорвана, руки не то в грязи, не то в саже, под глазом светился свежий малиновый синяк.

— Это чья-то провокация! — завопил он. — Там жгут тряпье, бьют бутылки! Да что бутылки — там людей бьют! Всюду флаги этих нелюдей и сами они, в масках… Это настоящий шабаш! У самых стен храма Божьего!

— Ты кого здесь нелюдью назвал, жирный? — рядом с толстяком непонятно откуда образовались два дюжих молодца в черных шапках натянутых на лицо, так, что видны были только глаза. — Ты свой народ нелюдью назвал? Русских людей назвал нелюдью?!

— Помогите!

Но поздно: никто не успел даже ахнуть, как его уволокли в самую гущу толпы, туда, где царили им же описанные страсти. Я замер беспомощным истуканом: версия о народных гуляниях растворилась, как щепотка сахару в кипящем паровозном котле.

И это было только начало. Скоро послышались выстрелы. Объятые паникой люди бросились врассыпную: меня буквально захлестнул человеческий поток. Кто-то спешил к монастырским стенам, кто-то наоборот ломился прочь, дальше от людской массы, дальше от страшного, непонятного. Но как бежать от чего-то, если частью этого являешься ты сам? Бестолковые метания, ор, проклятия: кого-то прижали, кого-то повалили, кого-то уже топтали. Трудно даже представить, что же происходило там внизу, у монастыря, но даже здесь, в относительной отдаленности от эпицентра событий, хватало ужасов. Откуда-то появились молодчики в масках, вооруженные кто битами, а кто и огнестрельным оружием. Их было немного, но они тут же принялись деловито шнырять в редеющей толпе, хватая всех подряд и сея еще больший хаос. Один умник весело палил в воздух из ракетницы, попутно раздавая оплеухи всем оказавшимся поблизости, не разбирая, мужчина перед ним или женщина. Второй тащил куда-то упиравшегося и громко вопящего паренька с намотанной на голову курткой. Третий ухнул на асфальт целую канистру бензина, после чего с радостной ухмылкой указал первому, который с ракетницей, на новую мишень. Яркая вспышка, пламя взметнулось на несколько метров, в ноздри шибанул тошнотворный запах горелых волос.

— Что же творится…

— Полиция, где полиция?

— Помогите… Прижали… Нечем дышать…

Меня сшибли с ног и едва не затоптали, но я смог подняться и поспешил укрыться в боковой улочке, состоявшей из старых трехэтажных домов. Здесь уже было тесно от людей. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то звал своих близких, с кем был разлучен бушующим людским водоворотом. Некоторые особо ошалелые лезли в окна первого этажа, но не пускали перепуганные хозяева. Впрочем, где-то хозяев не оказалось, и скоро к окружающим меня звукам добавился звон разбиваемых стекол. Откуда-то справа донесся протяжный вой…

— Волки! Волки пришли!

Я был растерян, потерян, дезориентирован: ничего не понимал и не соображал. Нужно было действовать, как-то прекратить все это безумие… Но как? Бессмысленно. Значит, нужно бежать. Люди в масках были уже и здесь. Всего в двух шагах от меня какой-то щуплый поц с фиолетовой тряпкой на морде схватил за воротник молодую девушку, по виду, еще школьницу — она, как и многие вокруг, спешила укрыться от подобных ему. Сильный рывок сзади пережал ей горло и повалил на утрамбованный снег. Окрыленный удачей подонок радостно кинулся развивать успех, но в ту же секунду беспомощно рухнул вслед за свой жертвой. Так тебе, ниндзя недоделанный!

От грохота выстрела, а также от вида дымящегося пистолета у меня в руках толпа прянула в стороны, оставив вокруг вашего покорного слуги пару метров пустого пространства.

— Ты в порядке? — я помог девушке подняться и потянул ее за собой. — Бежим!

Подстреленный беспредельщик схватился за раненое колено и что было мочи заголосил:

— Братаны, помогите! Братва, у него ствол! Братва!

Ну все, теперь точно пора линять. Не придумав ничего оригинальнее, я поспешил вслед за остальными в слепой надежде, что куда-нибудь мы таки выйдем. Девушка послушно следовала за мной. Так, держа ее за руку (травмат пока пришлось спрятать в карман), мы и проделали вместе весь путь к спасению. Переулки и дворы сменяли друг друга, людей вокруг становилось все меньше и меньше. Нас не преследовали — это радовало. Но останавливаться рано — где-то за спиной время от времени раздавался пронзительный вой, так похожий на волчий. Пока есть хотя бы искра подозрения, что мы не в безопасности, надо идти вперед.

Наконец между домами и огороженными участками показался просвет. Дорога пошла под уклон. Мы вышли, буквально вывалились на речной откос. Перед глазами развернулась панорама Волги, которая в этих краях только начинала свой долгий бег к морю.

Нас оставалось не больше десятка.

— Кажется, здесь тихо, — успокоил я свою спутницу да и сам себя заодно.

— Смотри! — девушка вдруг подпрыгнула, как от удара током. — Что это?!

В километре от нас за речной излучиной, открытый, как на ладони, стоял древний монастырь. Мы видели, как возле его стен суетятся люди, видели столпившиеся на мосту машины и, опять же, бегущих людей. Видели редкие вспышки выстрелов, их отголоски долетали до нас обрывочными хлопками. Но не это привлекло наше внимание. Совсем не это.

— Дым, — чуть слышно прошептал я, сам не веря, что увиденное можно описать данным словом.

— Боже мой, — спасенная девушка испуганно поднесла ладони к лицу, словно в молитвенном жесте. — Разве это дым?

— Либо это разверзлись врата преисподней, — сказал кто-то.

— Такой густой…

— То, что сейчас было — и есть преисподняя.

— А это?

— Я такого еще не видел…

В полусотне метров над землей, прямо над монастырем расползалось густое антрацитово-черное облако. Оно уже накрыло собой церковные постройки и продолжало расширяться — не прошло и минуты, как правый край его распростерся над рекой. От земли к облаку тянулась узкая, но отчетливо различимая полоска дыма — очевидно, он и питал это эфемерное чудовище, росшее буквально на глазах. Люди замерли, не в силах пошевелиться. Кто-то тихо ругался, кто-то вдруг начал молиться. Я же молчал, весь обратившись в зрение. Такое можно увидеть только раз в жизни.

Похоже, захватившие центр города беспредельщики задумали нечто особенное. Задумали — и воплотили в жизнь. Грозное знамение… Что за вещество могло дать столько дыма да еще и такого плотного и устойчивого? А в воздухе ни ветринки, и никакой возможности разогнать наваждение. Как удачно выбран момент… Похоже, те, кто затеял бесовское представление, были прекрасно осведомлены насчет погоды.

Облако не поднималось выше, но, подпитываясь от своего источника, оно становилось все шире и шире, постепенно закрывая собой небо. Казалось, вот-вот — и само солнце спрячется за его непроницаемым покровом, и наступит тьма. Какое ужасное и одновременно завораживающее зрелище… Растекающееся чернильное пятно на белоснежном холсте безупречного зимнего пейзажа.

Почему бездействует полиция? Почему не зальют костер, вокруг которого пляшут и ликуют, как выяснилось, истинные хозяева города? Хозяева. Они все там, на виду, радуются победе на глазах у побежденных. На наших глазах. Вот уж не ожидал, что со мной в Младове вообще что-нибудь произойдет, и тем более — такое…

Полнейшая тишина воцарилась над старым русским городом. Постепенно ослабли а затем и вовсе замерли людские крики, еще раньше перестали гудеть автомобильные клаксоны. Даже полицейские сирены, и те замолчали. Казалось, все жители в едином онемении лицезреют невиданное — наступающую посреди ясного дня ночь. Край облака уже нависал над нами — а ведь мы находились в нескольких сотнях метров от очага! Я с силой втянул в себя воздух, ожидая почувствовать резкий химический запах… Но ничего подобного. Только дым, только следующая за ним по пятам темнота. Непроницаемая тень накрыла нашу небольшую группу, и тут же наступили сумерки. Я почувствовал почти первобытный ужас: лед сковал мои члены, хотелось упасть на землю и закрыть голову руками, признавая свое бессилие перед явлением, природа которого была неподвластна человеческому разуму.

И вдруг эта мертвая пронзительная тишина взорвалась. Точнее, не так. Она не взорвалась — она была взорвана. Взорвана, растоптана и брошена в небытие. Стоявшая рядом со мной женщина бессильно рухнула на колени. Воздух буквально завибрировал в неистовом порыве, когда над окрестностями разнесся неземной голос — голос самой Вечности.

— Колокола, — одними губами промолвил я.

— Колокола, — хором (шепотом!) подтвердили все.

Я вдруг понял, что прилагаю немалые усилия, чтобы не поддаться наваждению и остаться стоять на ногах.

Бронзовые переливы колокольного звона разнеслись над Волгой. Тягучие, тяжелые — словно отголоски шагов богатыря Святогора. С каждым гулким ударом страх в лицах людей сменялся… нет, даже пока еще не надеждой, чем-то иным. Но это что-то было живым, обратимым вспять. Только смерть по природе своей необратима — но смерть уходила прочь. Я был там, я видел своими глазами. Рядом со мной и ниже, у воды, и на балконах близлежащих домов, и даже на противоположном берегу — везде стояли люди. Обычные люди, точно такие же, как я. И все они слушали пение вековых колоколов, что проникало в человеческие души и согревало их изнутри своим невидимым простому взгляду светом.

Люди ждали.

Сначала я не поверил. Подумал, это какое-то самовнушение. Мало ли что может почудиться в столь волнующий момент. Но вслед за осязанием настал через глаз убеждаться, что все происходит на самом деле. Молодая сосновая поросль, раскинувшаяся над речным откосом, чуть заметно заколыхалась. Сначала едва-едва, одними лишь кончиками веток, а потом все сильнее, ощутимее…

— Ветер… Господи, ветер…

В лицо пахнуло холодом. Еще не забитый черным дымом западный участок неба стремительно заволакивали темно-розовые тучи. Холодные, зимние… Неумолимые. Ветер крепчал, с каждой секундой становясь все сильнее, злее. Полетел снег, из-под ног взметнулась поземка. Подняв глаза вверх, я сквозь прищуренные веки увидел, что черное облако, уже нещадно терзаемое налетающими порывами, изогнулось под напором ледяного воздуха: от краев его отрывались большие плотные сгустки и таяли, таяли без остатка в голубом небе. Плотная горячая масса пыталась противиться неожиданному напору, но длилось это недолго: бой уже был проигран. Не прошло и минуты с начала «сражения», как облако съежилось почти вдвое, а затем и вовсе распалось на части: ветер сносил останки поверженного врага в сторону, за реку, по пути добивая и рассеивая его безо всякой жалости.

Начиналась самая настоящая метель.

Глава IX: Люди в белых халатах

— У меня в почтовом ящике было такое приглашение, — на стол передо мной лег ярко раскрашенный картонный прямоугольник. — И у всех наших соседей тоже. На народные гуляния. Я так понимаю, многие его получили. Потому и пришли. Эти нелюди даже какой-то славянский праздник придумали… И время-то, время: час дня! Как раз когда дети учебу заканчивают. И их хотели заманить. Повезло, я еще с вечера затемпературила, не проверяла утром почту. А Яну друзья звали, но она не пошла. И хорошо, что не пошла! Иначе даже страшно подумать…

— Да, — согласился я. — Иногда болезнь и праздность могут принести больше пользы, чем здоровье и активный образ жизни.

— Ты сейчас буквально процитировал моего отца… Он любил повторять, что лучше хорошо сидеть, чем плохо идти.

— А сейчас? — слово «любил», произнесенное в прошедшем времени, заставило насторожиться.

— А сейчас он развелся со второй женой, продал квартиру в Москве, купил себе домик в Александрии и переехал туда на ПМЖ.

— В египетской Александрии?

— В виргинской.

— Ух ты…

Несмотря на свою, как она сама выразилась, «заразность», Елена без лишних разговоров впустила меня к себе в квартиру. Еще бы, ведь ей так не терпелось обсудить вчерашнее происшествие с непосредственным свидетелем! Ее нисколько не смущал факт, что свидетелей и без того набиралась добрая половина города, и многие из них видели (а некоторые еще и почувствовали на себе) гораздо больше, чем я. Последние сутки все только и говорили, что о субботе. Выясняли судьбу пострадавших, делились впечатлениями, спорили, строили гипотезы. На общем фоне мне и выделиться особо было нечем: слишком быстро ушел, слишком далеко стоял, когда появилось облако. Вся «мякоть» творилась ближе к монастырю, до которого я, по счастью, не добрался.

— Так и не выяснили, кто все это затеял? — рядом с приглашением появились чашка горячего чая и вазочка со сладостями.

— Пока нет, — ответил я, выбирая себе печенюшку, когда на глаза попалась утренняя газета с заголовком ««Бесовская» суббота: черный ужас в Младове». — Метель уже сутки не успокаивается. Полиция покопалась малость да и забросила это дело. Ждут, когда распогодится. Но, вроде как, говорили, что пострадавших не так и много: с дюжину побитых да пятеро подстреленных.

— «Не так и много», — Елена поморщилась, как от зубной боли. — Сказали бы они такое где-нибудь в нормальной стране, посмотрела бы я на реакцию общественности. А наши, как всегда: утрутся и забудут. Понятно же, что многие просто не заявляли о побоях. У нас народ такой: не принято жаловаться, если нос расквасили. Лучше в уголочке капустным листом полечиться, но не дай бог узнают, что в больницу пошел. Засмеют. Потому и пострадавших так «мало».

— Тем не менее, — я бросил быстрый взгляд в сторону Яны: та сидела по правую руку от матери и внимательно слушала взрослых. — Уровень профессионализма наших внутренних органов меня просто поражает. Я, конечно, и так знаком с ними не понаслышке, но это… На протяжении почти целого часа в центре города бесчинствовал отряд вооруженных людей. Полицейские прибыли к месту событий почти сразу же — я сам их там видел! — но ничего не сделали. Ничегошеньки! Ни одного задержанного, ни одной улики, ни одного мало-мальски внятного объяснения! И это на фоне пристального внимания федеральных СМИ в связи с пропажей коллекции Юрьевских! Ей-богу, даже самый закоренелый оптимист начнет думать, что мы зря платим налоги.

— Или что полиции кто-то проплатил их невмешательство, — процедила Елена.

— Немало пришлось платить бы… — возразил я.

— Для тех, у кого есть деньги — не так уж и много.

— Но зачем?

— Уверена, причина всегда есть. Просто мы ее не знаем. Или пока не знаем.

Ее доводы трудно было опровергнуть, но и подтвердить их было нечем, а потому я предпочел сменить тему.

— У вас из знакомых никто не пострадал?

— Да, вроде, никто, слава богу… — женщина перекрестилась и строго посмотрела на Яну: та без видимой охоты последовала примеру матери. — Только родные замучили малость. За день раз десять позвонили. Даже отец объявился, представляешь? Я о нем уже два года ничего не слышала. Говорит, волнуется, как мы тут.

— Хорошо, что волнуется, — я вспомнил вчерашний разговор с Верой и мысленно поежился: стоило немалых трудов убедить ее, что меня произошедшее никоим образом не коснулось. — Было бы хуже, если бы никто не волновался.

— А что толку от волнений? Нам от них спокойнее жить не станет.

— Эмм… Я бы не сказал…

— А ты что думаешь? — Елена вдруг повернулась к дочери.

— Я? — девочка растерянно посмотрела на меня. — О чем думаю? О родных?

— Нет. О вчерашнем.

— Ааа… — она как-то нервно провела рукой по волосам. — Я и не думаю особо. Понятия не имею. Пусть полиция работает, потом по телевизору расскажут, нашли там кого или нет. Тогда уж и подумаем. Так ведь, Филипп Анатольевич?

— Если захотят, найдут, — кивнул я. — Ведь у них есть все шансы найти. Пусть даже не по горячим следам.

— Как это? — заинтересовалась Елена. — Ты что-то знаешь?

— Да что тут знать, — я покрутил в руках приглашение на «праздник»: яркое, красочное, глянцевое. — Хотя бы через типографию. Нужно просто отследить заказ. Или опросить свидетелей. Город маленький, наверняка кто-то кого-то узнал, пусть даже не по лицам. Или… Или…

— Или? — в один голос повторили мама с дочкой.

— Или… — я осекся на полуслове. — Ух ты… Слушайте, а у вас случайно нет знакомых врачей?

— Мозг заклинило? — сочувственно поинтересовалась Яна.

— Держи при себе свои остроты, — шикнула на нее Елена. — В чем дело, Филипп? Плохо себя чувствуешь?

— Есть немного, — не хотелось врать, но и тратить время на досужие поиски тоже не хотелось. — Мне ведь малость досталось вчера. Бок беспокоит. Думаю завтра сходить, записаться к терапевту.

— Сильно досталось? — в голосе женщины читалось настолько искреннее беспокойство, что даже я устыдился выдуманной болячки. — Может, вызвать скорую?

— Нет, нет, что вы! — я поспешно замахал руками. — Не нужно отвлекать врачей: у них и так сегодня дел невпроворот. Но завтра определенно стоит наведаться… В местное медучреждение. У вас там нет знакомых? Жаль… Ладно, придется через регистратуру.

Яна вышла вместе со мной: мы договорились, что я довезу ее до магазина, а потом подброшу обратно. Вечер уже, темно, на улице метет. Да и вообще после вчерашнего страшно отпускать ребенка одного.

Сейчас всем страшно.

— А ты вправду частными расследованиями занимался? — девушка вальяжно плюхнулась на переднее сиденье, проигнорировав ремень безопасности.

В отсутствие других взрослых она сразу же перешла на «ты».

— Было дело, — перед тем, как сесть, я в сотый раз с грустью провел пальцем по длинной, протянувшейся через обе левых двери царапине: по счастью, это был единственный след, оставленный на моей многострадальной машине вчерашними беспорядками. — Ты бы пристегнулась, нет?

— Зачем? У тебя же подушки безопасности.

— Без ремня, без фиксации тела, — начал объяснять я, параллельно настраивая видео регистратор. — От подушек больше вреда, чем пользы. Но разработчики этой тачки не дураки, поэтому, если не пристегнуться, в случае аварии они попросту не сработают. Чтобы не убить тебя ненароком.

С удовольствием отметил, что ее челка удивленно поползла вверх.

— Да ладно? Гонишь! Я не знала…

Но пристегиваться все равно не стала. Как хочешь, мое дело предупредить.

— А почему ты спросила про частные расследования? — поинтересовался я, пока мы осторожно лавировали меж припаркованных автомобилей и снежных заносов, выбираясь со двора. Ветер бил прямо в лобовое стекло, видимость почти нулевая. «Дворники» не спасали.

— Да так, — лениво протянула Яна. — Подумала, что ты и этим делом захочешь заняться. Или ты за бесплатно не работаешь? Бляха муха! Мама забыла дать деньги на краску для волос. Вернемся?

— Черта с два.

— Это ты про краску или про розыск?

— И про первое, и про второе. Почему ты вообще решила, что мне будет это интересно?

— Женская интуиция.

— Ну-ну…

— Просто у тебя на лице написано, что ты с виду весь такой тихий и мирный, а внутри тот еще прохиндей. Главное, помни, что я говорила насчет громобоев: их опасно трогать. Но вообще думай сам.

— Так это были громобои?

— Как вы догадались, Холмс?! — Яна залилась неприятным саркастическим смехом, не отвлекаясь, впрочем, от поисков отсутствующих денег. — Ты же сам говорил, громила в маске что-то там балакал про великий русский народ. На этом у нас только громобои выезжают. У них все, кто против них — не русские. Делай выводы.

— Может, он просто так сказал. Из патриотических побуждений.

— Дурак? — Яна перестала копаться в сумочке и посмотрела на меня. — Это была чистой воды демонстрация. Демонстрация силы, если ты не понял. Позавчера они украли реликвию, которая нужна им. А вчера показали, что не боятся ответственности за это.

— Зачем?

— Затем… Чтобы все знали. И не рыпались. Ты не одолжишь мне сто двадцать рублей?

— Одолжу. А тебе не кажется, что в стремлении продемонстрировать свою самодостаточность они немного перестарались? Репортажи идут по центральным каналам, куча видео в интернете, и вообще реакция получилась довольно бурной. Что само по себе даже не удивительно. Не исключено, что уже завтра в Младов заявится ФСБ.

— А я, — возразила девушка. — Более чем уверена, что полицейские так никого и не найдут. И не накажут. Разве что уволят пару рядовых милиционеров. А через неделю все предпочтут думать, что ничего этого вообще не было. И будут жить дальше.

— Посмотрим, — скептически хмыкнул я.

— Вот увидишь. Так всегда и происходит.

Но ждать целую неделю для того, чтобы или опровергнуть слова Яны или убедиться в ее правоте, мне не захотелось, поэтому уже на следующий день я поперся в городскую поликлинику. Только не в регистратуру, как было озвучено на кухне у Елены, а в приемное отделение.

— Здрасте! Не подскажете, у вас ли я могу найти раненых в позавчерашних беспорядках? Меня интересуют те, кто получил огнестрельные ранения.

— А вы что, из полиции? — инфернального вида женщина окинула меня взглядом, которому позавидовал бы сам Люцифер.

— Эээ… — тут же запнулся я. — Нет, не из полиции. Но у меня…

— Тогда справок не даем, — отрезала она, а в ответ на мои попытки добиться ее благосклонности безапелляционным тоном заявила: — Будешь здесь шляться — настоящую полицию позову. Или санитаров.

Фиаско, однако.

Попытка прорваться через регистратуру тоже закончилась ничем, ибо меня послали обратно в «приемник». Гиблое дело. Пошел искать сам, слепо надеясь на удачу. Однако помыкавшись с полчаса по этажам да по лестницам и так ничего и не найдя, я совсем приуныл. Какой толк бродить здесь, по этим вековым коридорам с вековой давности ремонтом? Ясное дело, что нужные мне люди находятся в стационаре, куда меня никто не пустит.

Смирившись с поражением, я начал уже искать лестницу, которая привела бы меня к выходу, когда, минуя одну из приоткрытых дверей, услышал доносившийся из-за нее хрипловатый женский голос:

— Лев Александрович, Сазонову отпускаем?

— Нет, подожди немного, — отозвался тот, кого назвали Львом Александровичем. — Я с ней еще переговорю.

«Да пусть я облысею в тридцать лет, если в таком крошечном городишке мне встретится второй человек по имени Лев!» — мысленно возликовал я, после чего смело распахнул дверь и шагнул за порог:

— Лев Александрович?

— Вон!!!

— Ааааа!

Я успел увидеть обнаженную до пояса женщину, бородатого мужчину в халате и летящую в мою сторону небольшую дамскую сумочку… После чего в дело вступила реакция, и дверь запахнулась одновременно с глухим звуком удара с обратной стороны. Вопли тут же стали приглушеннее.

— Ты что, офонарел?! — секунду спустя дверь снова распахнулась, и дюжая рука железными клешнями вцепилась мне в плечо. — Читать не умеешь? Что здесь написано?

— «Маммолог», — машинально прочитал я, мысленно уже готовясь к немедленной смерти.

— Правильно, маммолог. А чего ты поперся тогда?! Больной, да? Тебе тоже сиськи проверить?

— Не… Не надо, — разозленный доктор выглядел достаточно угрожающе, чтобы отмести всякие сомнения относительно серьезности его предложения. — Я просто поговорить хотел.

— Со мной, что ли?

— Ну… — я быстро осмотрел его: высокий, мордатый, с короткой бородой без усов и копной медных волос на голове; на лацкане халата потертый бейдж с фото и надписью «Лев Александрович Еремицкий. Врач-маммолог». — Кажется, да.

— А, тогда ладно, — в ту же секунду железная хватка ослабла, а обозленное выражение на лице Льва Александровича сменилось любопытством. — Жди сиди, я осмотр закончу.

Перемена настроения была столь разительной, что я даже заподозрил неладное. Похоже, он такой же чудик, как и его друг-историк. Один учит людей, второй их лечит. И оба такие «приветливые»… В смысле, с приветом оба.

Ждать пришлось недолго, и вот я совершенно официально допущен в маммологический кабинет, женское представительство в котором сократилось до одной персоны — медсестры, которая, к счастью, была одета и молча перебирала какие-то медицинские штуки, разложенные на столе.

— Я тебя вспомнил, — Лев Александрович жестом указал на видавший виды кожаный диван и, дождавшись, когда я сяду, примостился на стул напротив. — Ты тот чудик с речки, что коленочку ушиб. Хорошо, что так, а то я просто послал бы тебя куда подальше, и дело с концом. Чтобы пациентов мне не пугал. Как коленочка, кстати? Не беспокоит?

«Чудик твой друг… Да и ты, походу, тоже слегка того», мысленно возразил я, но вслух спорить не стал, а вместо этого сразу перешел к делу.

— Как раз насчет пациентов я бы и хотел поговорить. Только не знаю, с чего начать…

— Если хочешь сказать мне слово, попытайся использовать рот. Что не так с моими пациентами?

— С твоими — все в порядке. Но мне нужно найти других.

— Каких еще других?

— Которых… Мы не могли бы поговорить наедине?

— Мне от Наташи скрывать нечего, — недовольно протянул доктор. — И обсуждать что-то такое, что потом пришлось бы скрывать, я тоже не хочу.

— Ладно, — смирился я. — Меня интересуют пациенты, которые поступили позавчера. А именно те, что с огнестрелами. Таких же всего пятеро, так?

— Понятия не имею, — на лице врача не промелькнула и тени эмоций: как будто к нему каждый день подкатывают с подобными просьбами. — Не мой профиль. Тебе-то какое дело до них? Друзья, что ли?

— Нет, не друзья. Возможно, одного из них подстрелил я.

— Да ну? — Еремицкий дернул головой, выдав некое удивление. — Как же так вышло?

— Я стрелял в одного из тех, кто был в масках. Он приставал к девушке.

«Которую потом пришлось сдать на руки отцу, а отец этот еще и с кулаками полез… Скотина неблагодарная».

— И куда попал? — спросил доктор.

— В ногу. Точнее, в бедро. Кажется, в правое.

— Думаешь, он у нас в больнице?

— А где ему еще быть? Не дома же лечиться. Он вполне мог снять маску и прикинуться точно таким же пострадавшим, как и все прочие.

— Логично… — Еремицкий встал со своего стула, я тоже поднялся. — Нет, ты сиди. Я схожу в приемник, уточню…

Мы остались наедине с медсестрой. Во время нашего короткого разговора с доктором она перебирала какие-то медицинские инструменты и всем своим видом показывала, что ей совершенно не интересно, о чем мы там болтаем. Теперь же она оторвалась от своего рутинного занятия и смотрела прямо на меня. Молодая, но какая-то осунувшаяся, бледная, с жидкими светлыми волосами — словно она безвылазно жила в этой больнице и давным-давно не видела солнечного света. Каменное лицо, на котором не мелькнуло даже отблеска улыбки, делало ее еще менее привлекательной. Возможно, она осуждала меня за мой поступок. А может, у нее просто были свои планы на свободное время Льва Александровича. Я отвел взгляд и принялся увлеченно рассматривать узор из трещин на ближайшей ко мне стене. Они напоминали очертания Северной Америки, только без Флориды. Не ахти какое открытие, но уж лучше потренироваться в парейдолии, чем просто сидеть под этим холодным, пронизывающим взглядом. Поняв, что заговаривать с ней я не собираюсь, медсестра снова вернулась к своему занятию.

Время тянулось медленно. Я успел еще раз все обмозговать, после чего тут же усомнился в правильности своего решения довериться первому встречному. Вдруг Еремицкий сочувствует громобоям, и на выходе меня уже поджидает небольшая толпа с битами и кастетами? Даже не толпа — для такого задохлика, как я, достаточно будет всего двоих. Или одного, если им окажется сам Еремицкий. А еще доктор может случайно проболтаться коллегам, тем самым выдав своего информатора. Или довериться своему чокнутому дружку, чего бы я уж точно не хотел бы. И зачем я вообще в это ввязался? Меня ведь даже никто не просил. Важный суд на носу и к пятничному уроку надо готовиться, а я уже занимаюсь всякой ерундой, не имеющей никакого отношения ни ко мне, ни к моей профессиональной сфере. Какова цель? Раскрыть, кто стоит за дебошем? Так и так все знают. Найти пропавшие предметы из коллекции Юрьевских? Едва ли это возможно в нынешних условиях, когда кругом царит перманентный бардак, приправленный беззаконием. Меня сметут, как пешку с доски, стоит только заикнуться о своем участии в партии. Ладно, хватит красочных аллегорий. Мне просто нужно выяснить, есть ли среди раненых мой «клиент» и, если его там нет — забыть про это дело и вернуться к насущным заботам. А преступников пусть ловит полиция.

Скрипнула дверь, появился Еремицкий. Я сразу отметил, что видок у него был достаточно мрачный, и потихоньку начал морально готовиться к скорой встрече с битами и кастетами.

— Выйдем, — негромко бросил он. — Наташа, я ненадолго.

— Выйдем, — согласился я, опасливо покосившись в сторону так и не проронившей ни единого слова Наташи.

Едва мы отошли от кабинета на несколько шагов (чтобы не слышали дамы, стоявшие в очереди), он шепотом произнес:

— Ты был прав. Есть у нас в стационаре Артем Бабушкин, шестнадцать лет, огнестрельная рана правого бедра с проникновением, повреждение мягких тканей. Травматика. Он самый?

— Возможно… Мне надо посмотреть.

— Тогда пойдем.

И тут я запаниковал.

— Куда? Прямо к нему?

— А ты как хотел? — Еремицкий остановился. — Чтобы узнать вкус воды, нужно начать пить.

— Это откуда такая мудрость?

— Из песни. Пойдем, говорю.

— Никогда не доверял цитатам из песен.

— Это я тебе говорю. Или ты уже обсикался?

— Ничего я не… — я осекся, сообразив, что уже начал оправдываться.

— Тогда хватит попусту тратить мое время. Видел очередь? Они меня ждут.

— Да, я понимаю, но…

— Господи ты, боже мой! — Лев начал терять терпение. — Да чего ты боишься? Он вдвое младше тебя! И раненый!

— Ладно, уговорил, — поразмыслив, стоит ли делиться с доктором, что боюсь я не самого Бабушкина, а его подельников, буде он меня опознает, я решил, что доктор такого доверия пока что не заслужил. — Пойдем.

— Так бы сразу, — пробурчал Лев. — Все равно пошел бы. Но нет, надо ломаться, как девочка у гинеколога…

Мы заглянули в процедурку, где я разжился белым халатом и бейджем на имя Егорова Ивана Егоровича. Теперь, если молчать, не забывать делать умное лицо и не думать о том, что, согласно легенде, моего отца зовут Егор Егоров, я вполне сойду за врача.

— Готово.

— Отлично, — одобрил мой «подельник». — Тебе он как раз в пору.

Мы зашли в лифт, который перевез нас с четвертого этажа на первый.

— А кто такой Иван Егорович, — спросил я где-то в районе четвертого этажа.

— Доктор, — ответил Еремицкий и на третьем и, после недолгого раздумья, добавил на втором: — Он умер на пошлой неделе.

— Что?! — возмутился было я, но был бесцеремонно перебит.

— Первый этаж. Тихо, не бушуй. Он же не в этом самом халате умер. И вообще, дело в сауне было. Лучше скажи вот что: если ты этого Бабушкина опознаешь, что дальше делать будешь?

— Сдам в полицию.

— И подставишь себя? Не подумал, что его дружки мигом разузнают, по чьей вине загребли кореша?

— Значит, пока буду просто наблюдать, — тут же нашелся я.

Лев недобро нахмурился.

— Какой-то ты непостоянный. Мнения меняешь, как перчатки. С таким подходом далеко не уедешь, извини за каламбур. Ладно, дело твое. Сегодня я тебе помогу, но больше меня не вмешивай. Я сейчас на нервах — у меня там, перед монастырем, друга измордовали. Душа жаждет справедливости. Но лезть в это дело с головой я не хочу. И никто не захочет, можешь мне поверить. Даже полиция. Сам знаешь, как бывает: с головой полезешь — без головы и останешься.

Его слова напомнили мне недавнее предостережение Яны. Но если из уст пятнадцатилетней девочки это звучало скорее как апломб, желание показать себя взрослой, то Еремицкий очевидно искренне верил в то, что говорил. Что лишний раз заставляло задуматься, надо мне все это или нет.

Лев Александрович тем временем продолжал:

— Вот палата, третья от двери. Он там. Держи маску — нацепишь на морду и зайдешь внутрь. Койка возле самого окна. Все, давай.

— Подожди! — я растерялся. — А что мне говорить? Будет странно, если в палату зайдет доктор, посмотрит по сторонам и уйдет.

— Не знаю я, что ему говорить. Придумай что-нибудь, — мне показалось, что Еремицкий нервничает. — На, вот, дай ему таблетку. Скажи, что профилактика от гангрены.

— А что это на самом деле? — я с подозрением принялся разглядывать белый кругляшок.

— Аспирин это. Иди давай! Сестра ихняя сейчас на обеде, я ее задержу, если что.

— Бабушкин? Кто здесь Бабушкин? — я шагнул за порог и огляделся по сторонам. Шесть кроватей, пять из них заняты. Пациенты все в бинтах: у кого верхняя конечность замотана, у кого нижняя. Один и вовсе упакован до пояса, как беглая мумия. Не иначе все пострадавшие во время беспорядков. Знали бы они, что среди них находится один из виновников «бесовской субботы»…

— Я Бабушкин, — махнул рукой субтильный парень с коротко стриженой головой и забинтованной правой ногой. — Чего надо?

— Артем? — зачем-то начал уточнять я. — Артем Бабушкин?

— С утра был Артем. Принес чего?

— Да, таблетку, — послушно выдал я нужный текст. — Профилактика от гангрены.

— Ааа… Я-то думал, ты от Глаза…

— От какого Глаза?

Тот в ответ повел головой сначала вправо, затем влево. Сделано было со всей серьезностью подростка, который считает себя не в меру крутым и солидным. И пусть даже этот подросток весит от силы килограмм пятьдесят и сам, обряженный в казенную пижаму лежит распластанный на больничной койке.

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Но я лишь улыбнулся под маской. Первый шок от встречи с недавним противником уже прошел. Ждал тигра, а получил кота. Точнее, глиста, старающегося быть похожим хотя бы на кота. Ничего он мне не сделает. По крайней мере, здесь и сейчас.

— Ну-ну… — приободрил я его. — Я усек, ты грозный зверь, Артем Бабушкин. Таблетку пить будешь?

— Давай.

— А мне таблетку? — вскинулся мужик на соседней кровати. — Меня тоже из пистолета ранили!

— И меня тоже! — подорвался второй. — Почему ему дают, а нам нет?

Вот любители пожрать таблеток на халяву!

— Тебя из пистолета, что ли? — спросил я у своей «жертвы», игнорируя возмущение окружающих.

— Ага, — булькнул он, запивая «профилактику». — Какой-то козел шмальнул. И сбежал сразу же, гаденыш, представляешь? Ну ничего, мы с ним еще побеседуем.

— За что хоть шмальнул? — невинно поинтересовался я, с трудом сдерживая рвущееся наружу веселье. Знал бы ты, Бабушкин, что твое желание исполняется прямо сейчас, вот в сей самый момент!

— Да к бабе какой-то приставал, а я заступился…

— Вот оно что! Вмазал ему хоть?

— Ну так… — растягивая слова ответил парень. — Припечатал разок об асфальт. Вот он за стволом и полез.

— Да ты мужик, — восхитился я, уже с трудом сдерживаясь, чтобы не засмеяться в голос. — Я передам эту историю в твое учебное заведение, тебя обязательно отметят. Ты где учишься?

— В сельхозе. Передай, если не заломает, — он откинулся на подушку. — Я за славой не гонюсь.

— Охотно верю, — согласился я, покидая палату и направляясь к дежурившему возле лифта Еремицкому.

А тот уже извелся в ожидании?

— Ну? — демонстративное постукивание по циферблату наручных часов: мол, что так долго?

— Всего четыре минуты! — возмутился я. — Да, да, не жестикулируй ты так. Я его узнал.

Глава X: О полиции и женщинах

Два дня провел я в мучительных размышлениях, что мне делать со всем этим дерь… Простите, со всей этой информацией. Когда у тебя на руках имеются ценнейшие улики, которые наверняка помогут выйти на след крупной банды, виновной в субботнем дебоше, очень трудно отказаться от соблазна дать этим уликам ход. Такой шанс… Вывести негодяев на чистую воду, вернуть украденные предметы коллекции, прослыть героем… Звучит очень заманчиво, что ни говори. Однако сразу два человека сказали мне «не лезь», и я не мог найти причины не прислушаться к их мнению. И пусть я сам себе на уме, просто так отмахнуться тоже не получается Они ведь лучше меня знают: они здесь живут. Как говорил один мой знакомый: «если все так просто, как ты говоришь, почему до этого никто не додумался раньше?» Нет, надо призвать на помощь свою врожденную и приобретенную осмотрительность, которая до сих пор меня не подводила, и немного подождать.

Тем более, эти же два дня я внимательно наблюдал за всем происходящим в городе. Наблюдал и, прошу прощения, тихо офигевал.

В понедельник утром, буквально сразу после моего ухода, городскую больницу наводнили люди в форме. Полиция, ФСБ, ФМС… ФМС? Федеральная миграционная служба? Хорошо хоть роспотребнадзор и антимонопольщиков не догадались пригласить. По словам Льва, который позвонил мне вечером и пожаловался на «переизбыток государственных лиц на квадратный метр площади», опрашивали поголовно всех: пациентов, врачей, охранников — причем, даже не разбирая, имел ли опрашиваемый хоть какое-нибудь отношение к событиям минувшей субботы. В итоге за три часа накопился такой объем макулатуры, что один его анализ мог бы продлиться до выхода четвертой части «Назад в будущее». А это, напомню, всего лишь больница, куда свезли раненых! Выслушав гневающегося Еремицкого, я понял лишь то, что во всем происходящем он винит исключительно меня.

— Мне, между прочим, пришлось Наташу успокаивать. Минут сорок плакала бедняжка. Ей все эти твои менты-кранты хуже горькой редьки. И мне тоже. Нет, не стал я говорить им про твоего Бабушкина. Конечно, я не дурак, иначе ты бы сам давно уже давал показания. Что я им рассказал? Что в хорошей империи нет новостей. Да, в нашей империи. Нет, не в больнице, а в стране. Я маммолог, забыл? Что я могу рассказать об огнестрельных ранениях? И зачем я вообще с тобой связался… Надо к тебе Шиза подослать. С ним вы быстро общий язык найдете. Будет тебе мстя.

Следующим утром полиция заявилась в школу, перед этим успев посетить также местный колледж, а также опросить около ста жильцов окрестных домов, которые могли выступить в роли свидетелей. И лишь потом, помучив до кучи еще и школьников с учителями, служители правопорядка отправились непосредственно на место происшествия. Невольно назревал вопрос с подвохом: что мешало провести дознание «по горячим следам» еще в субботу, когда на улице творился снежный ад? По телеку рассказали, что оперативные действия были начаты немедленно, однако непогода препятствовала работе опергруппы, сбору улик, и вообще «все так неудачно складывается…» Но метель утихла еще вечером в воскресенье, после чего дяденьки в погонах отправились… допрашивать потерпевших и свидетелей! То есть, не сразу, а когда произошедшее уже малость поистерлось в сознании. Не говоря уже о лицах. Примет ли суд, буде он состоится, подобные улики? Я изучал криминалистику и прекрасно знаю, что чем дальше событие и его воспроизведение в памяти разнесены друг от друга по временной шкале, тем более искаженными оказываются запечатленные воспоминания. И тем проще внушить наблюдателю, что на самом деле все было совсем не так. Нет, конечно же я не хочу каким-либо образом очернять работу следствия, но против фактов тоже не попрешь.

Второй значимый момент: практически полное отсутствие видеозаписей! Нет, роликами с расползающимся над городом огромным облаком черного дыма интернет был забит под завязку. Лично я нашел не меньше трех десятков. Но все эти записи были сделаны на значительном удалении от эпицентра событий — с балконов и с крыш домов, — в то время, как записей «из толпы», которые могли бы хоть что-нибудь прояснить, как назло, не оказалось ни одной. Объяснялось это просто: люди в масках жестко, а порой даже жестоко пресекали любые попытки запечатлеть их. Они вырывали из рук и разбивали любую технику, которая могла зафиксировать творящийся бедлам. Под раскопанным снегом следователи обнаружили полторы сотни разбитых мобильных телефонов, четыре десятка искуроченных фотоаппаратов и девять автомобильных видео регистратов, выдернутых из оказавшихся поблизости машин. Сейчас записи с них пытаются восстановить, но «сами понимаете, техника двое суток пролежала на морозе, под снегом…» Это какой-то полковник местной газете интервью давал, мне Валерия Степановна вслух зачитала. Умнички они, ничего не скажешь.

Далее. Трасологический анализ пуль в телах жертв и «жертв». Да они, как минимум, должны были выйти на меня! Моя пуля и моего же официально зарегистрированного травматического пистолета была извлечена из ноги мною же подстреленного подростка! И никакой реакции, никакого внимания к моей скромной персоне! Специально озадачившись этим вопросом — как-никак, могут ведь и нагрянуть, лучше заранее приготовиться к проблемам, — я позвонил знакомому в Москву, и тот сообщил мне, что к ним материалы по «важнейшему делу на государственном контроле» (это выдержка из другого интервью) не поступали. Значит, ими занимается местная криминалистическая лаборатория. Только занимается ли? Ко мне так никто и не пришел, чему я, честно говоря, был только рад.

Ну, и как их всех после этого назвать? Очевидно же, что никто ничего не хочет расследовать! Яна была совершенно права. Следователи не найдут ни единой улики, ни единого человека. Потому что не хотят искать. И мне с моей информацией о Бабушкине там делать нечего: я только бессмысленно подставлю сам себя.

Определившись со своей позицией, я спокойно вернулся к работе.

Весь вторник провел в библиотеке, переделывал учебный план. Вечером встретился с Сонечкой: мы сходили в кафе, перекусили, после чего пошли гулять на берег Волги. Сонечка тоже стала свидетельницей беспорядков, была у монастыря в субботу, однако быстро ретировалась и потому не пострадала.

— А вот молодому человеку моему фингал поставили, — пожаловалась она. — Теперь он ходит злой, как собака. И костяшки на пальцах сбиты…

— Он опять в ночную смену сегодня? — на всякий случай уточнил я. Встречаться со злым, «как собака», бойфрендом коллеги в мои планы не входило. Пусть даже мы с его девушкой просто общаемся, и ничего более.

— Да ну его, — отмахнулась Сонечка. — Я сама обиделась. Когда увидела, что там затевается, говорю ему, мол, пойдем домой. А он посмеялся, сказал, если боюсь, могу идти, а ему тут весело. Так я и не переубедила его, ушла одна. А он теперь сердится. Сам получил и сам сердится!

Рассказ о сбитых костяшках навел меня на мысль, что Артем Бабушкин мог оказаться не единственным зачинщиком беспорядков, загремевшим в больницу наравне с добропорядочными гражданами. Но мысль так и осталась всего лишь мыслью.

Сонечка, между тем, продолжила.

— Мы сначала втроем хотели пойти. С Таней Кавериной. Помнишь ее? Она тоже в школе работает.

— Учительница математики? — уточнил я. — Как же, помню. Мы с ней, кстати, утром в субботу в школе пересеклись. Аккурат перед этой самой ерундой.

— Да? — тон моей собеседницы вдруг как-то резко переменился. — И какой она была?

— Она? Да не знаю… — растерялся я. — Нормальной была.

— Улыбалась?

— Да, улыбалась. Настроение у нее хорошее было. Мы еще поболтали немного на крыльце.

— Понятно…

— Что-то не так?

— Нет, нет, — поспешно ответила моя спутница. — Не подумай, я не допрашиваю, просто… С субботы она сама не своя.

— С субботы каждый второй сам не свой, — невесело заметил я. — Она не попала под раздачу?

— Да в том-то и дело, что нет. Мы договорились вместе пойти на этот чертов «праздник», и все было хорошо, но потом она позвонила и сказала, что сегодня не сможет, и чтобы мы ее не ждали. Сразу после ее звонка начался ужас, стало не до Тани. Но в понедельник мы виделись с ней и… На ней лица нет. Я спрашивала, в чем дело, но она не отвечает. Танька обычно веселая, болтушка страшная, еще больше, чем я — а тут сидит, молчит, отвечает невпопад. Костя, жених ее, тоже не знает, в чем дело. Весь извелся уже. Вот что могло с человеком случиться?

— Да разное могло, — пожал я плечами. — Жизнь такая штука: сейчас смеемся, через минуту плачем. Тем более, в свете последних событий… Может, не ее саму, так кого-нибудь из близких зацепило.

— Да нет, — Сонечка остановилась и, облокотившись на перила, задумчиво смотрела на темнеющий горизонт. — Костик говорит, все нормально.

— Ну, Костик может не знать всего. Женское сердце — загадка. Тебе ли не знать.

— Тут ты прав, — улыбнулась она. — Я вот в свое сердце никого не пускаю.

— Даже Славу?

Славой звали его парня.

— Конечно, — серьезно подтвердила Соня. — Он же не знает про тебя. И еще о… Ну, да это не важно. Проводишь меня домой?

Разговор о Татьяне так и почил бы на задворках моей памяти, если бы на следующее утро, заглянув в школу, я не столкнулся с ней нос к носу возле дверей в учительскую.

— Благодарю, — только и сказала она, когда я остановился, чтобы придержать дверь и пропустить представительницу слабого пола вперед.

— О, Филипп Анатольевич! — радостно замахал руками трудовик, стоило мне вслед за Татьяной переступить порог. — Мы тут с коллегами хотели уточнить, когда вам будет удобно посетить наш скромный банкет в вашу честь?

Я замер в растерянности.

— Ваш банкет? В мою честь?

— Ну да, — подтвердила полнотелая ОБЖшница. — Мы подумали, раз уж у вас нет времени, чтобы полноценно влиться в коллектив, мы вам поможем.

— В эту пятницу сразу после седьмого урока вас устроит? — нарочито услужливо поинтересовалась учительница физкультуры, высокая женщина в спортивном костюме желтого цвета и с такими же желтыми глазами.

— Да… Вполне… — я почувствовал, что наливаюсь краской под самую макушку. — Спасибо… Так вышло… Я бы сам… Не стоило себя утруждать…

— Да ладно, — проходя мимо, трудовик так смачно хлопнул меня по плечу, что я чуть было не потерял равновесие. — Нам не трудно для хорошего-то человека.

— Спасибо…

— Ты не стесняйся, подходи. Всегда поможем. Всегда рады!

Вслед за трудовиком ушли и остальные учителя. Остались только мы с Татьяной.

— Они это всерьез или с иронией? — спросил я у нее, но ответа не дождался: девушка уже присела на диванчик в углу и сейчас была погружена чтение чьей-то тетради.

Или делала вид, что погружена.

Поскольку я пришел к Елене, а у нее сейчас был урок, мне ничего не оставалось, кроме как дожидаться здесь. А потому я плюхнулся на диван напротив и, положив ногу на ногу, уткнулся взглядом в циферблат висевших над головой Татьяны настенных часов. Часы показывали половину двенадцатого.

— Что, простите? — учительница вдруг прервала свое чтение и посмотрела на меня. — Вы что-то говорили?

— Да, говорил, — не отрываясь от созерцания часов, ответил я. — Правда, это было четыре минуты назад.

— Ох, простите еще раз, — она закрыла тетрадь и стала теребить ее в руках. — Я какая-то рассеянная сегодня.

— Что-то случилось?

— Да нет…

— Почему-то мне кажется, что вы сами не верите в то, что говорите. В субботу вы были намного веселее.

— Настроение имеет свойство меняться, — с внезапной сухостью в голосе заметила моя собеседница. — Уже одиннадцать тридцать? Мне пора.

— Это как-то связано с запиской? — бросил я вдогонку.

— С какой запиской? — она остановилась на полпути к двери, словно споткнувшись о край ковра.

Черт, а ведь брякнул наугад. Как бы теперь выкрутиться? Но раз уж сказал «А»…

— С той самой, что выпала из стопки ваших тетрадей в субботу утром. Которую я подал вам в гардеробе.

— Вы ее читали?!

Я наконец отвлекся от циферблата и взглянул на девушку. Действительно, совсем другой цвет лица, другая, более строгая одежда, другая манера держаться — все другое. Словно с момента нашей прошлой встречи она успела переболеть какой-то неприятной болезнью. Или потерять кого-то ей небезразличного. Побледнела, ссутулилась, под глазами пролегли небольшие, но заметные круги, которые не скрывал даже слой тональника.

— Нет, я ее не читал. Иначе не спрашивал бы, а утверждал. Что было в той записке? Дайте угадаю. Донос? Вы знаете кого-то из зачинщиков бесовской субботы? Знаете — и боитесь выдать его следствию.

Откуда родилась эта мысль? Как я осмелился ее озвучить? Зачем? Кто его знает. Секундный порыв, один из многих, которому Филипп Лазарев в итоге поддался, хотя изначального не хотел и противился изо всех сил. Чем меньше болтаешь, тем умнее кажешься окружающим. Но она, эта Таня… Видно же безо всяких линз: ее что-то гнетет. Что-то, почерпнутое из той самой записки. Которую я (я!) имел несчастье углядеть на полу.

Но ответ девушки ни единым словом не отражал того, что я ожидал услышать.

— Ничего более глупого мне в жизни не говорили, — с вызовом бросила Татьяна и, гордо вздернув нос, покинула учительскую.

Я остался со своим.

Глава XI: Младовские пещеры

Остаток рабочего дня был всецело посвящен подготовке к судебному заседанию, причем, подготовка выдалась настолько активной, что под вечер у многострадального Филиппа заболели глаза. Желая предоставить им небольшую передышку, а заодно и дать покой разбушевавшемуся желудку, я решил прогуляться до общажной кухоньки и сварганить себе что-нибудь на ужин в таком количестве, чтобы оставшегося хватило еще и на завтрак. А что, не готовить же каждую трапезу отдельно? Так и на более важные дела времени не хватит. На компьютерные игры, например.

Вообще, живя в режиме самообеспечения, я поневоле был вынужден вспоминать и применять на практике навыки, которые не раз выручали меня во времена моего полудобровольного заточения в Зуево. Кулинарные навыки, разумеется. Однако там на помощь всегда был готов прийти брат Андрей, прекрасно готовивший и даже не очень жадный в вопросах дележки приготовленного. А здесь же… Вроде, и не глухомань несусветная, и продуктовый магазин в трех шагах от общежития… Однако меню мое не отличалось оригинальностью и разнообразием. На завтрак яичница, омлет или просто бутеры с сыром. На обед сосиски-пельмени-блинчики — стандартный набор холостяка. Ужин чаще всего состоял из сладостей с чаем либо — крайне редко, — я варил себе супчик. Покупной, из пакетика.

Короче, паршивая диета, с какой стороны ни посмотри. Посидев на такой с месяцок, на ближайший год гарантированно отобьешь себе любое желание ругаться с женой.

Но вернемся к кухне. Как назло, в ней уже трапезничали немногие оставшиеся в общежитии студентки. Учитывая размеры помещения и плотно составленные столы, получалось довольно компактно — только-только протиснуться вдоль стенки до плиты и холодильника. Но все привыкли, никто не жаловался. Девчонки о чем-то увлеченно болтали, краем уха я успел уловить, что разговор идет о каком-то призрачном мальчике. Или о мальчике-призраке. С моим появлением разговор тут же затих.

— Добрый вечер, дамы, — вежливо поздоровался я, проходя к плите.

— Добрый вечер, — хором ответили дамы в количестве шести штук.

— О каком таком мальчике вы беседовали, если не секрет?

Будущие педагоги опасливо переглянулись между собой.

— О мальчике… — начала было одна из них, низенькая и худенькая, с маленькой родинкой на щеке. — Есть тут у нас один…

— Приятно слышать, что хоть кого-то не заботит бесовская суббота, — поддержал ее я, невольно перебив.

— Да мы уже устали от этой субботы… — вздохнула приятная миловидная девушка, выглядевшая несколько старше своих подружек. — Только и судачат, что о ней. Хочется уже чего-нибудь нового.

— Нового?

— Ну да. Какой-нибудь романтики.

Ее подружки весело захихикали, а мне в голову пришла другая мысль, еще дальше уводящая беседу от романтичного мальчика.

— А почему я никого из вас не видел в школе? У вас же практика сейчас, верно? Неужели вы все так дружно проигнорировали первую? Или это она вас проигнорировала?

— Скорее, второе, — фыркнула одна из девушек. — У нее свои есть практиканты, блатные. Мы для нее интереса не представляем.

— К счастью, — поддержала ее любительница романтики. — В городе есть другие школы. Где нормальные учителя. И ученики. А не рассадник криминала.

— Простите? — я так увлекся, что, зажигая плиту, слегка опалил руку зажигалкой. — Криминала?

— Конечно, — утвердительный кивок. — У меня в первой школе друг работает, так он каких только ужасов не рассказывал. И сам столько натерпелся… Те же громобои. Их главный, Елизаров — из вашей школы. И почти все их лидеры — тоже. Вы не знали?

— Догадывался… — холодная вода из-под крана приятно обволокла обожженную руку, я почувствовал, что теряю интерес к беседе. Проходили уже.

— Тогда вот вам и ответ на вопрос, почему мы там не преподаем! — подытожила студентка. — Давайте мы лучше про мальчика расскажем. Это интересней.

— А давайте, — с готовностью согласился я, откладывая в сторону полотенце.

Но сесть на единственный оставшийся свободным стул не успел.

— Лазарев тут? — в кухню заглянула дежурная по этажу, просканировала лица присутствующих и радостно оскалилась, остановившись на мне. — А, вот ты где. К тебе гость пришел, ждет у поста.

— Что за гость? — я замер в том нелепом положении, когда еще не сидишь, но уже и не совсем стоишь. — Я не жду гостей.

— Вот сам ему и скажешь, что не ждешь, — дежурная деловито втиснулась в оставшееся незанятым пространство кухни и бодро протолкалась к холодильнику. — А у меня ужин. Режим питания нарушать нель… Кто опять моё масло спионерил?! Лазарев, ты, что ли?! Девочки?

Мысленно распрощавшись с ужином, я поспешил на пост, возле которого с изумлением обнаружил Евгения Сизова.

— Добрый вечер, Филипп Анатольевич.

В руках у школьного учителя красовалась довольно элегантная шляпа с полями. Он вообще был одет как-то по-осеннему: распахнутый плащ, жилет, брюки, остроносые туфли. А за окном, на минуточку, вторая половина января.

— Добрый вечер, Евгений Валерьевич. Вы не замерзли?

— Нисколечко! — приветливо улыбнулся он. — С начала недели погода установилась на редкость мягкая и безветренная. А сегодня после обеда и вовсе потеплело до минут трех. Почти оттепель!

— Да? Эмм… Я не знал…

Вот тебе псих, вот тебе и тараканы. Всего-то потепление на улице. А к людям надо относиться менее предосудительно, Филипп Анатольевич. И не делать поспешных выводов.

— Как же вы могли пропустить такую красоту? — удивился Сизов. — Неужели весь день сидели дома?

— Был занят, — коротко ответил я, стараясь скрыть смущение. — У вас ко мне какое-то дело? Пройдемте в комнату?

Но Евгений Валерьевич не сдвинулся с места.

— Да, я хотел бы поговорить с вами. Только не здесь. Вы не могли бы проехать со мной в одно место?

— Хм… Серьезно?

Ясен пень, серьезно, кто ж так шутит-то.

— Вполне серьезно, — шляпа, проделав изящный полукруг, водрузилась на голову молодого человека.

— Признаюсь, предложение не из соблазнительных… Вечер поздний, мне еще нужно готовиться… А вы на машине?

— У меня нет машины, простодушно ответил Сизов. — Даже прав нет, извините. Мы поедем на вашей. От себя добавлю, что то, что я хочу показать вам, определенно вас заинтересует. Ехать недалеко и, уверяю, оно того стоит.

— Даже так… — две секунды на размышление, и надо давать ответ. — Ну ладно, поехали. Только мне нужно переодеться.

Попробуйте найти голодного человека, который обрадуется идее вместо планируемого ужина ехать на ночь глядя бог знает куда да еще и в столь сомнительной компании. С другой стороны, лично мне этот Евгений не сделал ничего плохого. Да и вообще за полторы недели пребывания в Младове я не слышал в его адрес никаких обвинений. Только оскорбления. Но если ему взбрело в голову показать мне некое местное диво, то почему нет? Я товарищ любопытный да и не безоружный — уж с этим индивидуумом в случае необходимости точно справлюсь. К тому же, однажды он уже получил от меня отказ на свое приглашение. Повторный отказ с моей стороны выглядел бы, как минимум, невежливо. В третий раз могут и не позвать.

— Вы можете рассказать, куда мы едем? — спросил я, очищая от снега лобовое стекло, пока машина прогревалась, выплевывая из выхлопной трубы густые клубы пахнущего бензином белого пара.

— Конечно, могу, — удивился Сизов. — Иначе как вы найдете дорогу? Мы поедем в деревню Злобино. Это километрах в десяти отсюда.

— Ничего себе «недалеко»… — я даже на время прекратил приготовления. — Хорошо, что не в Тверь. И что же нас там ждет в этой деревне?

Евгений примирительно улыбнулся.

— Я думал, для москвича десять километров — это не расстояние. Насчет того, что нас ждет, я не могу сказать ничего определенного. Могу только показать.

— Вы прям как Том Реддл, — усмехнулся я, возвращаясь к расчистке стекла.

— Кто это?

— Как, вы не читали?

— Про Тома Реддла не читал, — мой спутник плотнее запахнул плащ: пусть и потеплело на улице, а все равно не весна. — И если он не имеет отношения к истории Тверского края или, хотя бы, к истории России, то я не испытываю по этому поводу ни малейших угрызений совести. Вот вы, например, читали Малыгина? А Богданова? Или, хотя бы, Кучкина? Уверен, что нет. А они все писали об истории моего родного края. А ваш Том Реддл про что писал?

Похоже, он решил меня пристыдить.

— Ну, ясно, ясно… Больше никаких Томов Реддлов. Но это не отменяет моего вопроса. Мы сейчас едем в какую-то Кузькину глушь, где находится не пойми что, о чем вряд ли писали даже ваши Мамалыгины и Кучкины. Но вы почему-то считаете, что я должен вам верить и слепо рулить в ту сторону, куда вы укажете пальчиком? Ни фига. Я хочу иметь понятие о том, что меня ждет.

— Вы получите это понятие, как только мы прибудем на место, — не моргнув глазом, выдал Сизов. — Но, увы, не раньше. Ибо, если быть откровенным, я и сам до конца не уверен, что именно мы там найдем.

— Вы чем-то похожи на своего друга Льва, — вздохнул я. — Даже не знаю, успокаивает меня это или наоборот. Ладно, поехали.

До деревни мы добрались без особых происшествий. Евгений молчал всю дорогу, лишь время от времени корректировал маршрут, а на мои вопросы либо просто не реагировал, либо отвечал предельно односложно. Никакой конкретики. Все, что удалось из него вытянуть, это то, что место, куда он меня везет, имеет отношение к громобоям и, возможно, к пропавшей коллекции. Все ясно. Добрый доктор Еремицкий, как и грозился, настучал таки своему дружку про мой визит в поликлинику. Надеюсь, что только ему. Но ладно я, а какой интерес у этого чудаковатого историка?

— Приехали. Ставьте машину, дальше придется немного пройтись пешком. Нет, в саму деревню заезжать не надо, лучше вон там поставьте. Да-да, на обочине, где снега поменьше. Не бойтесь, канавы там нет.

— И долго нам идти пешком? — я полез в бардачок, достал оттуда складной нож и небольшой карманный фонарь.

— Около получаса, — Евгений поежился. — Что-то за городом холодновато.

— Если бы я знал, что нам еще придется куда-то идти, — ответил я. — То оделся бы теплее. И вам бы посоветовал. У вас фонарик есть?

— Нет, нету, — для убедительности он даже похлопал себя по карманам плаща. — Зачем нам фонарик?

— Так темно же.

— Действительно, темно… — Евгений, казалось, только сейчас обратил внимание на сей очевидный факт. — Фонарик не помешал бы.

«Что-то мне подсказывает, что эта прогулка не кончится добром, — подумал я, когда по узенькой, едва различимой в темноте тропинке мы углубились в зимний лес, а мои ботинки черпанули через верх первую порцию рассыпчатого снега. — Одеты оба, как на званый ужин, один фонарик на двоих, на экстренный случай ни спичек, ни аптечки (автомобильная не в счет: в ней одни бинты, даже йода нет). Если кто-то из нас сейчас подвернет ногу, придется куковать до самого утра. Или до появления волков. Кстати, серьезно: а здесь водятся волки?»

Но, слава богу, обошлось. Лес оказался не таким уж большим и непроходимым, как мне показалось вначале, а энергичная ходьба не позволяла замерзнуть. Минут через двадцать мы вышли на небольшой взгорок, за которым простирало широкое засыпанное снегом поле.

— Это не поле, — уточнил Евгений, как будто услышавший мои мысли. — Хотя выглядит именно таковым. Это Волга. Нам надо на противоположный берег.

— Еще и на противоположный? — голос мой прозвучал скорее жалобно, нежели возмущенно.

Признаться, я уже порядком подустал.

— Конечно, на противоположный, — подтвердил мой мучитель. — На этом берегу того, что нам нужно, нет. Точнее, есть, но далеко… Километра три вниз по течению. Проще перемахнуть здесь, чем шагать по невидимым тропинкам.

— Тише! — я вдруг схватил его за руку. — Смотрите! Там кто-то есть.

На том берегу, аккурат напротив нас зажглись два огонька. Горели они ровно, без бликов — электрические. Завидев их, Евгений, не задумываясь, толкнул меня в снег и прошипел:

— Ложитесь!

И сам тут же распластался на белом. Я, хоть и устоял на ногах после первого толчка, поспешил последовать его примеру.

— Кто это? Вы их знаете?

— Тсс… Звук над водой далеко идет.

— Сейчас зима, — наставительно напомнил я. — Вода подо льдом. Но все равно резон в ваших словах есть.

— Вот и слушайтесь меня, если резон есть, — голос учителя тут же сменился: стал жестче, грубее. — Нет, я их не знаю. Но, возможно, они именно те, кто нам нужен. Хотя сейчас это не важно.

— Почему это?

— Да потому что мне снег в ухо попал!

— И что? — не понял я.

— Да ничего. Ненавижу снег в ушах!

— Сочувствую…

— Уфф… вытащил. Так хорошо… Вы не представляете, какая это мука. Ладно, вернемся к делу. Вы когда-нибудь слышали о младовских пещерах?

— Нет, — честно признался я.

— Так слушайте, — Евгений повернулся на бок и подпер щеку рукой, словно участвовал в задушевной беседе, а не лежал в сугробе, скрываясь от неизвестных людей. Про свое ухо он, похоже, уже забыл. — Волжские берега в этих местах изобилуют известняком и различными его производными: я не силен в химии, но знаю, что встречается даже мрамор. Так уж вышло, что на протяжении многих тысячелетий Волга вымывала все эти залежи на поверхность, пока не обнажился исходный слой. А с начала восемнадцатого века здесь начались активные разработки камня — масштабное градостроительство петровских, а позже и екатерининских времен способствовало. Добыча шла на протяжении двухсот лет и прекратилась только после революции. Весь берег под нами — а также на много километров вниз по течению — испещрен шахтами и штольнями. Встречаются и естественные, но большинство рукотворного происхождения. Некоторые из них достигают в глубину сотен метров. Многие до сих пор не исследованы: затоплены речной водой, либо до сих пор не открыты. Настоящий лабиринт.

— Как в «Томе Сойере»? — восхитился я. — Целая сеть из пещер и гротов, где можно плутать сутками?

— Да… — замялся Евгений. — Может быть… Не помню… Дело не в этом! У меня появилась информация, что у громобоев в одной из таких пещер есть что-то вроде склада или штаба. Якобы молодое пополнение собирается там и обсуждает насущные дела. Там же устроено хранилище для оружия и ценностей. Похищенных ценностей, которые по тем или иным причинам не были превращены в деньги. Мол, такой «романтикой» они сразу двух зайцев убивают: и молодежь завлекают необычным образом, и свой материальный капитал в безопасности держат. Я решил выяснить, так ли это на самом деле или нет.

— Штаб-квартира в пещере? — я приподнял голову над снежным покровом: светящиеся пятна удалялись. — Для двадцать первого столетия звучит довольно дико. И вправду марктвеновщина какая-то. Да и риск большой. Если бы молодые люди толпами шастали по берегу реки, да еще и в строго определенном месте, это не осталось бы незамеченным.

— А кто вам сказал, что они шастают именно на виду? — наставительным тоном спросил Евгений. — Входов в пещеру может быть несколько.

— И вы хотите ночью отправиться искать, и, может быть, даже найти один из них? Смешно. У нас даже элементарного снаряжения с собой нет. Не говоря уже о специальном: костюмы, щупы, датчики, металлоискатели. И я совсем молчу о том, что может произойти неприятная встреча. С хозяевами пещеры.

— Еще только начало двенадцатого, — Евгений удивленно посмотрел на часы, включил подсветку. — Вот, видите? Не так уж и поздно. С учетом дискретного времени астрономическая полночь наступит только через два часа сорок четыре минуты.

— Да, это в корне меняет дело… — я закатил глаза: спорить с ним, похоже, бесполезно. — А что по остальным пунктам?

— Я уверен, что сейчас там никого нет, и мы ничем не рискуем.

— А эти? — я кивнул в сторону удаляющихся световых пятен.

— Скорее всего, местные. Как я уже говорил, еще не так поздно, как могло бы показаться. Просто январь…

— Уверены, что местные?

— Нет, — он перевернулся на спину. — Поэтому предлагаю немного переждать. Жаль, что звезд сегодня не видно…

— Если бы они были видны, мы бы тут уже дуба дали, — мрачно отозвался я. — Долго ждать-то? Я планировал немного по-другому провести эту ночь.

— Неужели? — Евгений тут же снова повернулся ко мне. — Вы не хотели бы выяснить, прав я или нет?

— А с чего вы взяли, что мне это вообще интересно? — парировал я.

— Ну, как же… Вы согласились ехать со мной. Вы сейчас здесь. Кроме того, Лев…

— Ага! Я так и думал, что он меня сдаст!

— Он никого не сдавал. Просто я спросил, зачем вы приходили в больницу, а он рассказал.

Я обомлел.

— Вы что, шпионили за мной?

— Нет, — не моргнув глазом, отвечал Сизов. — Просто проходил мимо больницы, увидел, что вы туда заходите… Ну а потом спросил у Льва, не встречались ли вы с ним.

— Понятно… Маленький город, волей-неволей встречаешь знакомые лица… Просто проходили мимо, значит?

— Примерно так все и было.

— И решили, что я смогу помочь вам отыскать коллекцию?

— Предположил.

— А вам она зачем?

— Мне кажется, нам пора идти, — Сизов резко поднялся во весь рост. — Огни удалились на достаточное расстояние, думаю, теперь можно не опасаться посторонних глаз.

— Вы не ответили на мой вопрос, — я также принял вертикальное положение и напряг зрение, но ничего не увидел, кроме двух чуть заметных световых пятнышек. — Зачем вы ищете сокровища Юрьевских?

Мой собеседник начал спускаться к воде.

— Знаете, Филипп Анатольевич, — сказал он, не оборачиваясь. — Я кое-что узнал про вас. Мне кажется, мы с вами очень похожи.

Упаси боже, подумал я про себя, а вслух ответил:

— По крайней мере, в одном мы точно различаемся: вы знаете конечную цель, а я — нет.

— Конечная цель очень и очень благородная. Она стоит некоторого затраченного времени… И некоторых жертв. Однако для ее достижения мне нужен верный союзник, а вы сами понимаете, что когда речь идет о благородных целях, союзников нужно выбирать очень тщательно. Поэтому я подумал и выбрал вас: вы подходите практически идеально. И вы поможете мне.

— Просто так возьму и помогу?

— Просто так.

Вот так святая простота. Так и не придумав, что бы ему ответить такого остроумного и язвительного, я просто молча пошел следом в надежде, что всегда смогу просто убежать. Ступал осторожно, тщательно прощупывая место для каждого шага — все-таки лед. Евгений подобными мелочами не заморачивался, маршировал, как по бульвару. Его, похоже, нисколько не напрягало, что в своих темных нарядах на белом фоне мы видны за километр, даже несмотря на пасмурную ночь. Также его не тревожило, что у нас нет никакого оборудования, мало-мальски пригодного для обследования пещер, да и одежка для сего не самого чистоплотного занятия подобрана весьма неудачно. А уж в риск встречи с охраняющими свои угодья громобоями он и вовсе не верил. Господи, как ему, должно быть, легко живется!

Но почему я так слепо иду следом, словно агнец на заклание?

— Смотри!

— Где, что? — я машинально потянулся за травматом.

— Вон там, чуть выше! Ну вон же, неужели не видишь? За двумя березами!

Я даже не сразу заметил, что он перешел на «ты» — я пытался понять, что именно вызвало такую бурную реакцию. А когда увидел, то и сам не удержался от вскрика:

— Пещера!

— Вход в пещеру, — поправил меня Сизов, тут же вернув себе самообладание. — Сама пещера — это то, что внутри.

— Да будет так, — согласился я.

Секунду спустя мы уже отчаянно карабкались на косогор. Задача оказалась непростой: с этой стороны берег был гораздо круче и выше, чем с противоположной. Пятнадцать метров подъема стоили нешуточных усилий, и когда мы, наконец, оказались возле зияющей в склоне черной дыры, я был мокрый, как после получасовой пробежки. Но оно того стоило!

— Ну, как? — с видом победителя поинтересовался Евгений или Женя, как с тех пор я стал его называть, сначала про себя, а потом и вслух. — Убедился?

— Убедился, — выдохнул я. — Но насколько она глубокая?

— Сейчас проверим.

— Ты что, сдурел?! Стой!

Этот умник уже подошел к краю и начал нащупывать ногой опору для первого шага!

— Что такое? — недовольно осведомился он.

— Нам надо вернуться, — безапелляционным тоном заявил я. — Без мощных фонарей и нормальной одежды здесь делать нечего. Там темно, как в ж… Темно, короче. Мы вернемся завтра.

С полминуты я наблюдал в его глазах мучительную борьбу, пока, наконец, он не признал мою правоту. К моему огромному облегчению. Черт, а ведь он и вправду мог сунуться туда прямо вот так, с чем был!

— Но только завтра тоже вместе.

— Вместе, вместе. Главное, не в пальто. Оно у меня единственное, вообще-то. Жена дарила по случаю первой премии.

Глава XII: Тонкие нюансы общения с детьми

Однако на следующий день с поисками дело не заладилось. Пусть даже с утра пораньше мне удалось, прогулявшись до спортивного магазина, разжиться подходящей амуницией и прикупить средства освещения, ночной поход в итоге оказался на грани срыва.

Виной тому была библиотекарша Валерия Степановна, у которой я решил навести кое-какие справки.

— Пещеры? — она настолько удивилась она моему вопросу, что отложила с сторону свое вязание. — Ты имеешь в виду наши известняковые пещеры, что между Злобино и Канунниками? Конечно, знаю. Все их знают. Там весь берег в дырах, их очень много. Десятки. Некоторые очень глубокие. Но не переживай, все они досконально изучены: летом в тех местах проходу нет от туристов, спелеологов и этих… Слово такое новое…

— Диггеров? — подсказал я.

— Да, вот их самых. Не думаю, голубчик, что у тебя получится увидеть там нечто такое, чего еще никто не видел. Но зрелище, тем не менее, весьма занятное. Настоятельно рекомендую посетить. Я и сама по молодости…

— А укрытие там можно устроить?

— Укрытие? — библиотекарша задумалась. — Можно, отчего нет. Даже бывали случаи — еще в советское время — когда там беглые заключенные прятались. Недолго, правда. Без еды и тепла долго не просидишь. Но сейчас такое если и возможно, то только в зимнее время, пока народу немного. А о том, чтобы организовать постоянный схрон, можно и не мечтать. Мигом найдут и раскопают.

— Ясненько…

Покинув библиотеку, я тотчас направился в школу, дабы высказать свое мнение относительно намечаемого мероприятия. Выходило, что все вчерашние умозаключения Жени есть не что иное, как бред и профанация. И надо же было на них купиться!

Женя очень внимательно выслушал пересказ озвученных Валерией Степановной тезисов, после чего демонстративно зевнул.

— Что она понимает!

— Подозреваю, что не меньше тебя, — возмутился я. — Какого лешего мы вчера ползали по снегу в поисках пещеры, если даже ты знал, что этих пещер там больше, чем блох на собаке? И каждая со своим входом!

Учитель истории поднял руки, словно капитулируя.

— Ладно, ладно, каюсь. Я хотел тебя заинтриговать.

— Заинтриговать?

— Да. Чтобы ты поверил моим словам. Та, пещера, вход в которую мы вчера видели, всем прекрасно известна. Более того, она самая исхоженная, так как самая первая, если считать от деревни. Но есть другие.

— Не сомневаюсь.

— Нет, ты не понял. Среди этих пещер есть замаскированная. Вход в нее закрыт, и посторонние там не бывают. Но она существует, эта пещера. Я уверен.

— Допустим, — я был готов допустить, но лишь при условии, что меня посвятят в подробности поисков. — И как же ты собираешься ее найти?

— Буду искать, — спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся, ответствовал Евгений. — И я очень надеюсь на твою помощь. Вечером расскажу, куда мы поедем. А сейчас извини, у меня через две минуты урок, а одиннадцатый «А» — не самый приятный класс. Я должен настроиться.

В коридоре мне повстречалась Яна. Несмотря на царившую вокруг «послезвонковую» суету, она, кажется, никуда не спешила и даже наоборот, неторопливо, но уверенно и целенаправленно дрейфовала в сторону лестницы, ведущей на первый этаж.

Я окликнул ее и любезно поинтересовался, какого черта.

— Не люблю физику, — нехотя объяснила она свое нежелание идти в класс вместе со всеми.

— Похоже, не ты одна, — усмехнулся я, вспомнив троицу курильщиков из туалета, которые также прогуливали физику. — Чем вам так ваш физик не нравится?

— Физичка. Да она конченая дура. В свое время считалась крутой училкой, но сейчас совсем с катушек съехала. Несет полный бред, спрашивает не то, что задавала, а когда мы возмущаемся, говорит, что «знать надо все, а не только то, что вчера прочитали». Нормально? Сейчас третья четверть, а она спрашивает по четвертой, то, чего мы даже не проходили!

— Тем не менее, идти надо.

— Иначе ты маме пожалуешься? — привычным жестом она отбросила со лба прядь черных, как смоль, волос и смело посмотрела мне прямо в глаза. — Мне все равно, можешь стучать.

Тем не менее, было видно, что она лишь храбрится и совсем не желает, чтобы я шел и «стучал». Коридор опустел, мы остались вдвоем. Подружки Яны, завидев рядом с ней учителя, поспешили спрятаться в классе: уж лучше отсидеть ненавистный урок, чем прогуляться до кабинета завуча, где тебя не ожидает ничего кроме основательной головомойки.

— Ладно, — сжалился я. — Предлагаю сделку. Ты мне помогаешь, а я снимаю тебя с урока. И всем будет хорошо.

— С двух уроков, — уточнила девочка, недоверчиво покосившись в сторону кабинета. — А что за помощь?

— Узнаешь. Ну, так что, согласна?

— Согласна. Только мы отсюда уйдем. Сдвоенная физика — наш последний урок.

— Конечно, пойдем. В школе ты мне ничем не поможешь. Ну, разве что, придя завтра на факультатив по праву.

Мы миновали изумленного охранника и вышли на улицу. Сев в машину и тотчас сняв с головы шапку-«петуха», которую она за минуту до того старательно натянула на голову, Яна категорически заявила:

— Если тебе нужна информация, и не надейся. Я себе не враг.

Я завел двигатель.

— Если ты себе не враг, то вынужден тебя расстроить: ты только что на глазах у всей школы в разгар учебного дня уехала вместе с преподавателем. Уверен, кто-нибудь сие да заметил.

— С чего ты взял?

— Ну, в бытность мою школьником такие вещи замечали сразу. А это было не так уж и давно, хотя, выражаясь твоим языком, я уже «староват».

Уж не знаю, о чем она подумала, но девочка вдруг покраснела до корней волос.

— Мама тебя убьет. И… И не только она.

— Да не за что ей меня убивать, — в салоне было довольно холодно, машина прогревалась медленно. — И другим тоже. Я лишь хотел, чтобы ты показала мне город. Я много прочитал про него, пока зависал в библиотеке, расспрашивал местных, ходил по его улочкам. Но это все не то. Мне нужен живой человек, который мог бы рассказать о Младове нынешнем. О Младове современном.

— Зачем? — не поняла она. — Ты через две недели уедешь отсюда и больше никогда не вернешься.

— Пусть так. Но мне кажется, ваш город заслуживает внимания. Не зря же здесь столько прессы.

— Это все из-за коллекции. Раньше мы нафиг никому не нужны были, — пояснила она и тут же спохватилась. — А ты точно не станешь болтать про меня… Всякое?

Я не сразу понял, что она имеет в виду, а когда понял, рассмеялся.

— Клянусь. Завтра в учительской при всех извинюсь перед твоей матерью, что пришлось оторвать тебя от учебы, так как мне срочно понадобилась помощь в составлении правовой позиции к суду. Такая версия тебя устроит?

— Хорошо, — нехотя согласилась она, видимо, уже совсем не довольная, что смогла прогулять уроки за мой счет. — А куда мы едем?

— К общежитию. Оставим там машину и немного прошвырнемся на своих двоих.

Почти два часа мы гуляли по городу, и за все это время я успел произнести едва ли два десятка слов. Говорила только Яна. Говорила, к моему немалому удивлению, много и охотно. Как будто передо мной был совершенно другой ребенок. Сбросив с себя образ закрытой и неприступной особы, она продемонстрировала мне совершенно новые грани своего характера — гораздо более приятные и, не побоюсь этого слова, привлекательные. Мы прошлись кварталам старых застроек, где сохранились дома, воздвигнутые еще в позапрошлом столетии. Заглянули в заброшенные церкви, коих на территории города располагалось около полудюжины. В действующие заходить не стали. «Не люблю я все это лицемерие ряженое: дым, ладан, слова умные и добрые — а в глазах бабки да барахло». Ознакомились с руинами старой барской усадьбы на отшибе, превращенной местными умельцами в площадку для пейнтбола и лазертага. Побывали в районе, где прошло детство Яны. Выяснили, что за прошедшие семь лет он совсем не изменился, только кто-то выкорчевал все железные карусели на игровой площадке. Перекусили в небольшом кафе, где нам подали на удивление вкусный кофе и свежие эклеры. Спустились к реке, к песчаным пляжам, где летом собиралась молодежь.

— Тут мы праздник Ивана Купала справляем. Знаешь такой?

— Конечно, знаю! — тут же оживился я. — Кто его не знает! Мы, когда детьми были, каждое лето в деревне…

— И мы тоже! И в деревне, и здесь. Это так здорово! Например, в прошлом году…

— А еще было дело…

— Да, да, и у нас! То же самое…

Расслабившись и успокоившись, девочка рассказала мне много интересного: про город, про себя, про школу. С изумлением я узнал, что она очень уважает Евгения Валерьевича, и, хотя все в классе считают его ненормальным и зовут Шизиком, лично ей он нравится. А многие девчонки так и вовсе считают его красавчиком. Вообще, как я успел заметить, это какая-то нездоровая тенденция: Женя всем нравится, но вслух о том никто не говорит, ибо боится реакции окружающих… Которым, как выясняется позднее, он тоже по нраву! Но они не говорят об этом вслух, ибо боятся… Ну, и так далее, по кругу. Как бы это прекратить? Может, провести в школе тайный референдум на тему наличия симпатии к Евгению Сизову? Ну, или, хотя бы, анонимный опрос.

Зато о Сонечке Яна отзывалась весьма нелестно, что меня поначалу немного покоробило, но потом я просто махнул рукой. Насильно мил не будешь.

Единственная тема, которую Яна наотрез отказалась поднимать — это взаимоотношения родителей. Я не спорил.

Посетили мы также и окрестности монастыря, откуда прогулялись до берегового откоса, с которого я наблюдал за черным облаком в бесовскую субботу.

— Отсюда, должно быть, хорошо видно было, — заметила Яна, внимательно разглядывая золотые переливы куполов. — А правда, что когда зазвонили колокола, все разом упали на колени и заплакали?

— Не все, — ответил я. — Но были и такие. Это действительно незабываемое зрелище.

— А ты падал?

— Нет.

— Почему? Ты не веришь в бога?

— Верю. Но не в христианского.

— А в какого тогда? — Яна отвернулась от открывавшейся перед ней панорамы и удивленно захлопала глазами.

— В общего. У которого нет имени.

— Не понимаю…

Ха, если б я сам понимал.

— Это трудно объяснить. Мне кажется, бог, который там, наверху… Едва ли ему важно то, как мы зовем его, какой формы здания возводим в его честь, или сколько раз на дню ему молимся. Едва ли он вообще смотрит на нас. Мне кажется, ему важно, чтобы в созданном им мире его дети жили в гармонии сами с собой и друг с другом. А вот этого у нас никак не получается, сколько церквей не возводи и сколько жертв во славу всевышнего не приноси. Но он дал людям частичку благодати, чтобы каждый мог обрести бога в себе. И потому бога нельзя познать, пока его нет в душе. А мы почему-то думаем, что, соблюдая кем-то придуманные посты и читая заученные молитвы, сможем стать лучше.

Она была не согласна со мной, но не нашла нужных слов, чтобы выразить свое несогласие. Поэтому просто заявила:

— В субботу бог был здесь.

— Возможно, — согласился я. — Пойдем? Ты, наверное, уже устала.

Но Яна не сдвинулась с места.

— Знаешь… Вся эта заваруха началась совсем недавно. Еще месяц назад у нас был обычный городок, тихий, мирный. Да, громобои воевали с пришлыми, но как воевали… Морды били в основном. Те отвечали. Все, как у всех. Но сейчас… Сейчас же мне кажется, что они затевают что-то серьезное. То, что случилось в субботу — это лишь разминка. Ты не местный, ты не чувствуешь, но я хорошо вижу: люди боятся. Боятся, что произойдет что-то еще более ужасное, чем черное облако. И все из-за этого проклятого сокровища. Все помешались на нем. Уж лучше бы его и вправду сразу же увезли в Москву. А сейчас все выходит, как тогда.

Я был сбит с толку.

— Такое уже случалось?

— Да. Три года назад. Никто не понял, что это было, и кто это был. Полиция так ничего и не нашла, хотя приезжали даже из Твери. Поэтому я уверена, что они и сейчас не найдут. Потому что корень один и тот же.

— Что случилось три года назад?

— Вон там, — девочка указала на высокую насыпь на противоположном берегу, как раз напротив монастыря. — В следующую ночь после Ивана Купалы на этом холме загорелся огромный костер. Мы тогда праздновали на пляже — за мостом, где мы сегодня были — тоже жгли костры, веселились. Праздник был вчера, народу на второй день было не так много. Но пламя на холме увидели все. Оно было огромным, просто гигантским! Свет доходил до самой воды, мы видели, как блестят волны. Я подумала сначала, что это горит чей-то дом, но домов на холме нет, он пустой. Зрелище было… Не передать. Всю ночь мы гадали, кто мог это сделать. Кто-то даже вызвался сходить туда — я не знаю, решились они в итоге или нет. Но не это самое главное. Утром мы узнали, что в останках костра нашли обугленные кости. Полиция насчитала пять скелетов. Они сгорели дотла.

Последние слова девушка произнесла шепотом, настороженно озираясь по сторонам. Я же демонстративно поджал губы: уж больно надуманным и неправдоподобным выглядел рассказ. Пять скелетов в костре? Чушь.

— Какая увлекательная история. И что же, полиция так и не выяснила, кем были эти несчастные?

Яна пришла в замешательство.

— Ты мне не веришь?

— Я живу здесь уже почти две недели, и за это время не слышал ни намека на эту историю. Даже в новостях, когда делали обзор по Младову и упоминали все мало-мальски важные события в истории города за последние двадцать лет.

— Значит, ты невнимательно смотрел! — Яна всплеснула руками, ее глаза повлажнели. — Эту историю вообще не принято рассказывать! Плохой знак. Я же доверилась тебе, а ты смеешься!

— Ладно, прости, — я был растерян: не хватало еще на ровном месте довести девочку до слез. — Мне следовало серьезнее отнестись к твоим словам.

— Следовало бы. Но теперь уже не важно. Я хочу домой.

Пришлось уговаривать впечатлительного ребенка, просить успокоиться, извиняться, обещать купить какую-нибудь вкусность. Не помогло. Моя реакция на рассказ о мертвяках в костре действительно очень сильно задела ее. Не иначе, это действительно не байка. Она искренне верит в то, что говорит. А мне теперь стыдно.

Но разум все равно оказывался принять услышанное за чистую монету. Требовалось подтверждение.

— Ладно, пойдем, — наконец сдался я. — До твоего дома здесь недалеко.

— Возможно, скоро он перестанет быть моим, — пробурчала она. — Если ты такой же хреновый юрист, как и мужчина.

— Пардон, мадемуазель, — не сдержался я. — Впредь постараюсь быть более учтивым и внимательным по отношению к благородной особе, дабы не компрометировать ее столь недопустимым поведением. Все будет комильфо.

— Ты что, отморозился? — она с опаской глянула на меня из-под челки.

— Ага, вроде того.

«Надо брать за жабры Женю: пусть дорассказывает, чем там эта иванокупаловская страшилка закончилась».

Когда мы уже подходили к дому, из подъезда нам навстречу вышла Елена Ильинична. Выражение ее лица не сулило ничего хорошего. Нам обоим.

— Марш в дом, — прикрикнула она на Яну, после чего повернулась ко мне. — А с вами, Филипп Анатольевич, мы поговорим отдельно.

Глава XIII: Поклонник

Я получил основательный нагоняй. Влетело и за потакательство прогулам и за то, что под это потакательство попала именно дочка моей нанимательницы, у которой «и так проблемы с физикой». Среди учителей тут же пошли кривотолки, да и ученики наверняка не отстанут. Пришлось выслушивать упреки и нравоучения. И, конечно же, мне придется публично объясниться. Но это еще полбеды. В наше отсутствие объявлялся бывший муж Елены и намекнул на мировую: за половину стоимости квартиры он согласен отказаться от любых претензий на нее. Вообще, учитывая нависающий над Телигами риск лишиться сразу двух третей имеющейся жилплощади, предложенный вариант был не так уж и плох. По крайней мере, так считал я, а мое слово в данном вопросе кое-что да значило. Однако загвоздка состояла в том, что у Елены просто не было таких денег. Даже половины требуемой суммы. Да и никаких гарантий мужчина не дал, все на честном слове. Такая вот информация к размышлению.

Напоследок, излив мне все свои душевные метания насчет нежданного визита своего бывшего супруга, женщина, словно опомнившись, еще разок проехалась по моей совести (которая только-только начала приходить в себя) и строго-настрого запретила общаться с Яной без ее ведома. Ладно, учтем-с.

До общежития пришлось добираться ножками: машину-то я оставил, пешеход доморощенный. А «дома» меня уже поджидала новая напасть.

— Татьяна? Вы к кому-то в гости?

— Да, Филипп Анатольевич, — учительница математики спешно убрала от лица руки, которые перед этим старательно согревала собственным дыханием, и спрятала их в карманы длинной светло-сиреневой куртки. — В гости. К вам. За советом.

Я не смог удержаться от сарказма.

— Странно обращаться за советом к человеку, который говорит самые глупые вещи, что вы слышали в своей жизни.

Ее и без того раскрасневшиеся на морозе щеки стали цвета вареной свеклы.

— Вы запомнили… Простите. Я сказала так, не подумав. Со зла.

— Даже со зла? — после беседы с Еленой я сам был не в своей тарелке и потому говорил предельно прямо. — Что же такого я совершил, что вы разозлились?

— Об этом я и хотела бы поговорить.

— Прямо сейчас?

— Если вас не затруднит… Вы ведь не обижаетесь за вчерашнее?

«Ну, просто вылитая Марфа Васильевна, — подумалось мне. — Стоит такая вся хрупкая, румяная, очи долу — само воплощение скромности и невинности. Ладно, на первый раз поверим на слово».

— Негоже на морозе стоять. Идемте в тепло.

Татьяна как-то странно посмотрела на меня, но последовала за мной.

«Негоже»? «Идемте»? Откуда вдруг взялась эта старорусская мова? Не иначе подсознательные образы выплывать стали. Только и делаем, что базарим то про этих Младовских князей, то про их пропавшее наследство. О, да, «базарим» — так-то лучше. Не ляпнуть бы еще чего-нибудь такого вслух…

Однако когда мы прошли в мою комнату, сходство Татьяны с героиней лучшей комедии Гайдая еще больше усилилось, поскольку густые длинные волосы девушки были заплетены в аккуратную косу. Ей очень шло. Впрочем, все мысли о русских красавицах тут же отошли на второй план, как только я с ужасом понял, что уже неделю как не прибирался. Собственно, с самого первого дня заселения. Вещи раскиданы, где попало, на столе неубранные остатки утренней трапезы, в углу благоухает «мусорный» пакет, в котором чего только не успело накопиться. Кажется, теперь мой черед отводить глаза и стыдливо краснеть.

— Садитесь, пожалуйста. Да, за стол. Нет, стоп, я сначала уберу это. И вот это. И крошки смахну. Да, теперь можно. Чаю?

— Не откажусь, — ответила Татьяна, постукивая зубами.

Видимо, она и вправду основательно продрогла.

Я сходил на кухню и «обворовал» одиноко обедавшую студентку на две чашки кипятку. Сварганил чай, прихватил из холодильника кое-какой снеди (своей, не чужой) и вернулся в комнату, где меня поджидала моя нежданная гостья.

— Ну, рассказывайте.

Девушка аккуратно взяла чашку кончиками пальцев, сделала небольшой глоток.

— Понимаете, я не знаю, как мне быть…

— Такое иногда случается, — согласился я. — Начните с начала.

— С начала… Да, вы правы. Просто с чего бы начать… Я запуталась, я растеряна… Напугана…

— Жизнь не идеальна, — глубокомысленно изрек я, потягивая чай.

— Уже пятый день сама не своя…

— С субботы?

— Да. И не знаю, кому можно довериться…

— Кажется, вы уже выбрали. В ином случае я не понимаю, что вы здесь делаете.

— И Костя… Я не могу рассказать ему… Так глупо получилось… Понимаете, мы поклялись никогда не врать друг другу. Я думала, если кто и нарушит клятву, это будет он. Он, а не я. Или, может, молчание — это не совсем ложь?

— Психологи с вами не согласились бы.

— Если он узнает…

— Будет не очень хорошо, так?

— Будет катастрофа! Он… Нет, я не имею права сообщать ему…

— Это ваше право.

— Пусть даже мы клялись… Но это сильнее меня.

— Никто не совершенен. Впрочем, что-то похожее я недавно говорил относительно всей жизни.

— Потому я и решила прийти к вам! Тем, более, вы уже поневоле оказались замешанным в этой истории…

— Вот, уже прощупывается.

— Прощупывается? — на лице девушки промелькнуло легкое замешательство.

— То есть, — пояснил я. — Мы полегоньку-потихоньку подходим к сути вопроса. Ведь так?

— Да, так, — она покопалась в своей сумочке и извлекла из нее сложенный вчетверо лист бумаги, — похоже, тот самый, из-за которого, по моему глубокому подозрению, и разгорелся весь неведомый сыр-бор. — Вот, посмотрите.

— Ух, ты ж… Целый трактат! — я с недоверием расправил бумагу на месте изгибов, но сам текст пока не смотрел. — Можно прочитать? В прошлый раз вы всем своим видом показывали, что эта бумажка не имеет к вашему настроению никакого отношения.

— Читайте, — попросила она. — И прошу, скажите, что мне делать?

Тихонько вздохнув, я углубился в чтение.

Уважаемая Татьяна Валентиновна,

Уверен, вы меня уже и не помните. Но я запомнил вас очень хорошо. Четыре с половиной года назад мы с вами познакомились в поезде: вы ехали на каникулы в Болгарию, а я — в деревню к бабушке, под Харьков. Тогда я еще мог говорить вам на «ты», хотя вы уже учились в университете. На четвертом курсе. Я хорошо запомнил, что на четвертом. Мне было тринадцать, я тайком от мамы курил в тамбуре. Там, в тамбуре мы и встретились. Два часа ночи, я думал, все давно уже спят! Вы пристыдили меня, несли какую-то чепуху про вред курения и про плохие привычки. Было очень обидно и стыдно. Потом вы потребовали отдать сигареты и демонстративно выбросили их в окно. Зачем? Хорошие были сигареты, я половину скопленных денег на них спустил. Но мне было не жалко, я в тот момент вообще не думал о них. Я смотрел на вас. Смотрел — и не мог отвести взгляда. Уже тогда. Нет, мне было стыдно, правда! Но как-то… Не так. Не о стыде я думал. Хотя, о чем еще было думать в том вонючем тамбуре. Только о самом прекрасном человеке, который когда-либо побывал там. И который сейчас стоял передо мной. Потом вы позвали меня к себе в купе, и мы болтали до утра. Вы сказали, вам не спится. Мне тоже не спалось, и еще долго потом… Но это была лучшая ночь в моей жизни! Я плохо помню, о чем мы говорили. Вы рассказывали про себя, про учебу, про хобби. Потом спрашивали меня: про любимые книги, любимые фильмы. Я отвечал. Врал напропалую, ничего из этого я не читал и не смотрел и даже потом не пытался. Но мне так хотелось вам понравиться! Поэтому я придумывал разную чушь о том, какой я умный и крутой. Наверное, это выглядело очень смешно со стороны. Я и сейчас такой. Врун и брехло. Вы не обижайтесь, ладно? Я не со зла. Но и вы тоже хороши! Позже, когда я стал старше, то понял, что вы тоже кое в чем привирали. Не хотели меня обижать. Типа взрослая, все такое. Вы красивая, очень красивая. Я тогда только об этом и думал, поэтому плохо помню наш разговор. А так хотелось бы запомнить. Каждое слово.

Под утро я сошел на станции в Харькове, а вы поехали дальше. Начинались каникулы, но время для меня пошло иным ходом. Лето пролетело, как один день. И словно в тумане. Я не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме вас. Всюду, куда бы я ни пошел, мне мерещились вы, я видел ваш образ. В каждом встреченном лице, в каждой девушке. Со мной потихоньку перестали общаться ребята, меня больше не звали гулять. Зачем, если этот чудик все время тупит и витает в облаках? Бабушка волновалась, думала, я заболел. А как я мог рассказать ей о своих чувствах? Она бы не поняла. Никто бы не понял.

И как я ненавидел себя, что не догадался взять у вас номер телефона или электронную почту! Хоть какую-нибудь ниточку, по которой я смог бы снова найти вас, иметь хотя бы надежду на это! Я ведь даже фамилии вашей не знал! Только имя — Татьяна. Таня. Я молил бога, чтобы мы снова встретились в поезде по дороге обратно. О, как я молил его! Даже в церковь ходил несколько раз. Ох, бабушка тогда так перепугалась, думала я и вправду помираю. Но бог все равно не услышал меня. Мы с вами больше не встретились. Я вернулся в Младов, жизнь пошла по-старому. Почти по-старому. Я взрослел, набирался сил. И я не забывал вас, нет! Я работал над собой. Этим летом, глядя на себя в зеркало, я вдруг понял, что случись наша встреча не тогда, а сейчас, все было бы по-другому. Я не отпустил бы вас. Но кого волнует то, что могло бы быть, а не то, что произошло на самом деле? Не вас, это точно.

И вот первого сентября я пошел в свой последний, одиннадцатый класс. Последний год, повторял я себе, последний год — и я стану жить по-новому. Я знаю, что стану. Но нет. Бог, к которому я безуспешно взывал все эти годы, внезапно… Неожиданно… Когда я уже почти начал забывать вас… Да, это были вы. Я узнал сразу же, едва вы вошли в класс. Учитель алгебры и геометрии. Зачем тогда, в поезде, вы врали мне, что учитесь на кафедре естественных наук? Потому что перед этим я сказал, что ненавижу математику и все, что связано с цифрами?

Плевать. Я нашел вас. Нет, не так. Мы нашли друг друга. Но вы об этом, конечно же, даже не знали. Едва ли вы вообще помнили о нашей встрече. Не помнили, точно: за прошедшие полгода я хорошо это понял. Но я вас не забыл. Не забыл, понимаете? Всеми правдами и неправдами, я тут же разузнал про вас все: где вы живете, когда у вас день рождения, замужем ли вы. Я знаю, что у вас есть жених, что вы переехали к нему в Младов этим летом. Жених! Счастливчик. Но не он ваша судьба. Не он, а я. И я говорю это вам, Татьяна… Нет, не вам. Тебе. Тебе, Таня. Я сделаю все, чтобы ты была моей. Я решил открыться тебе, потому что больше не могу. Не могу ждать, не могу страдать. Не могу мечтать. Я буду действовать. У меня есть силы, есть возможности. Но я прошу лишь одного: ответь мне. Я подожду неделю. После этого… Нет, лучше тебе не знать, что будет потом. Ты будешь моей. Ответь мне, Таня.

Твой А.Д.

Я закончил чтение. За все это время Татьяна не произнесла ни звука, лишь время от времени отхлебывала чай, не сводя с меня выжидающих глаз. Она ждала ответа.

— Так, — начал я, собираясь с мыслями. — Теперь я определенно понимаю, почему этого не должен был увидеть никто из школы. И как вам обоим повезло, что я вовремя заметил, что записочка выпала. Но почему вы решили показать ее именно мне?

— Я получила записку пять дней назад, — ответила она, отставив в сторону опустевшую чашку. — И все эти пять дней я только и делала, что ломала голову, как мне быть. Мне некому довериться. За полгода, что я здесь живу, я не успела завести надежных друзей. Разве что Соня, но она такая болтушка… Вы понимаете?

— Понимаю. Поэтому вы решили положиться на слепой случай. В моем лице.

— Да, — подтвердила Татьяна. — Если бы вы не подобрали эту записку, и ее прочел бы кто-нибудь другой… И догадался, кто автор…

— Ваше пребывание в данном учебном заведении сделалось бы немножко нестерпимым.

Утвердительный кивок.

— Я подумала, раз уж вы нашли записку, только вам я и могу…

«Вывалить на уши ее содержимое», — подумал я про себя.

— Довериться в столь деликатном вопросе, — произнес я вслух. — Ладно, давайте подумаем вместе. Вы знаете, кто такой А.Д.?

— Да, знаю, — она чуть заметно улыбнулась: кажется, против своей воли, я ее обнадежил. — Это Веня Ремез из 11-го «А».

— Веня Ремез? — удивленно переспросил я. — Вы уверены? Инициалы немного не сходятся.

— Да, уверена. Конечно же, прочитав это письмо, я сразу вспомнила его и нашу встречу в поезде. Это точно он. Мне еще с начала года показалось, что мальчик в моем присутствии как-то странно себя ведет. Теперь все прояснилось.

— А почему тогда «А.Д.»? — продолжал допытываться я.

— Не знаю. Может, чтобы сбить с толку? На тот случай, если письмо попадет в посторонние руки.

— Допускаю, — вынужден был признать я. — Мудрая мысль. Тогда парень не так глуп, как можно было бы подумать после ознакомления с его писаниной.

— Что мне ответить ему?

— А вы уверены, что стоит отвечать?

— Он грозится, что будет действовать, чтобы заполучить…

— Вас, — закончил я за нее. — Еще он говорит, что у него есть силы и возможности. — Он громобой?

— Кто? — похоже, девушка впервые слышала это слово. Занятно, я думал, что после бесовской субботы о громобоях знает вся страна.

— Да так… — я поспешил замять вопрос. — Не важно. Ремез, Ремез… На мои занятия он не ходит. Посмотреть бы на него вживую.

— Хотите, я вам покажу? Приходите ко мне завтра на урок! Он как раз перед вашим. Вы сразу поймете, кто из учеников — он.

— Договорились.

Если бы не скрытые в тексте письма угрозы, я вообще не стал бы придавать этой истории никакого значения. Ну влюбился школьник в учительницу, ну сходит по ней с ума, попутно калеча собственную психику. В какой школе такого не случалось? Весь интернет пестрит подобного рода историями, как говорится, чтиво на любой вкус, цвет и возрастной рейтинг. Сам я не читаю, мне Вера рассказывала. Но без шуток, не хватало еще, чтобы этот Ремез притащил в школу батин дробовик и устроил «шутинг» прямо на уроке у своей возлюбленной. Или отмочил еще что-нибудь покруче. Фантазия у детишек сейчас ого-го, взрослым фору дадут, если не на сто очков, то на десяток-другой точно.

Татьяна, между тем, не успокоилась.

— Так что мне ответить ему? Вдруг он решит действовать раньше? Вдруг он навредит Косте?

Я решил зайти с другой стороны.

— Простите, а ваш жених — он кто?

— Предприниматель, — не чувствуя подвоха ответила она.

— Сколько ему лет?

— Тридцать.

— Спортом занимается?

— Да, ходит в спортзал.

— То есть, — я начал загибать пальцы на руке. — Вы всерьез думаете, что семнадцати-восемнадцатилетний школьник способен навредить взрослому тридцатилетнему мужику, спортсмену, который, к тому же, имеет свой бизнес, а значит, может постоять за себя?

Татьяна отвела взгляд.

— Вы правы, это глупо.

«Святая простота, — подумал я про себя. — И мышь завалит быка, если найдет, какое сухожилие ему перегрызть, пока он мирно жует травку и думать не думает о возможном нападении какой-то мыши. Но безопасность твоего жениха — уж точно не моя забота».

Мы еще немного поговорили и пришли к выводу, что будет правильнее, если она напишет в ответ на письмо что-нибудь максимально нейтральное, но вразумляющее. Я набросал примерный текст ответа, оставив учительнице поле для маневра, то бишь для корректуры. Чтобы мальчик понял, что его узнали и не забыли, послание будет вложено в ту же самую тетрадь, откуда оно по счастью (или несчастью — посмотрим, как это все аукнется лично мне) выпало. Интересно, как он отреагирует? Может, там все не так плохо, и Веня Ремез не такой уж клинический маньяк, каким хочет показаться. Во всяком случае, после нашего с ней разговора Татьяна немного воспряла духом.

Блин, а ведь перед тем, как начать читать письмо, я дал себе твердое слово, что ограничусь лишь советом, а сам лично помогать не буду. Может, еще не поздно дать задний ход?

Сколько раз я так обжигался уже.

Глава XIV: По тонкому льду

После ухода Татьяны я погрузился в скорбные мысли касательно некоторых отрицательных черт своего характера. О своем патологическом неумении отказывать людям. Об отсутствии какой-либо твердости в общении с людьми, особенно с противоположным полом. О необдуманных словах и поступках, которые, решая проблему здесь и сейчас, в перспективе подставляют под удар других.

Короче, я думал о своей врожденной бесхребетности.

Вот зачем нужно было тащить с собой ребенка шляться по городу, когда я прекрасно знал, что она должна находиться в школе? Какой пример подал девочке, как проявил себя в глазах Елены? Паршивенько проявил. Бедная Яна, теперь ей достанется, если уже не досталось. А все почему? Потому что Филиппу Анатольевичу вдруг стало скучно, захотелось общества, компании. Нашел компанию, молодец.

А Татьяна? Ну что стоило дать ей пару «разумных» советов и отправить восвояси? Но нет же, впрягся еще в одну упряжку. Она красивая, очень красивая. И глаза у нее добрые. Но это же не повод лишаться здравого смысла!

Яна и Татьяна. Смешно, смешно, удачная рифма. Что ж тогда настроение такое паршивое? А вечер еще даже не закончился.

Когда в девять часов ко мне завалился радостный Евгений, на этот раз упакованный по всем правилам диггерского ремесла, я пребывал не в самом лучшем настроении и в ответ на вопрос о готовности выступить навстречу новым приключениям чуть было не послал его матом. Выручила природная вежливость и уж больно комичный вид, в котором предстал передо мной мой новый приятель. Это уже был не тот слегка сумасшедший интеллигент с гардеробом, состоящим из вещей, бывших в моде лет десять-двадцать-тридцать-сорок назад. Теперь уже не Евгений, нет. Жеха! Холщовые армейские штаны, из-под которых весело торчали черные подштанники, свитер грубой вязки с «горлом», ветровка, кирзовые сапоги — для полного образа участника Грушинского фестиваля не хватало только старой гитары с приклеенной к деке выцветшей женской фотографией.

Но вместо гитары учитель истории держал в руках две больших лыжных палки, о назначении которых можно было только догадываться — лыж у него с собой не было. Если только он не припарковал их на улице.

— У тебя что-то случилось? — сходу догадался Женя, едва заглянув мне в лицо. — Расскажешь?

— Не могу, — покачал головой я, попутно размышляя, как бы на сегодня отмазаться от поисковых работ.

— Почему? — тут же расстроился он, с досадой швырнув палки на пол. — Я думал, мы друзья. Уфф, как у тебя жарко…

— Может, и друзья… — осторожно согласился я. — Но и друзьям всего не доверишь. Ты сколько свитеров надел?

Ничего себе, он меня уже в друзья записал!

— Настоящим друзьям можно доверить все, что угодно! — с чувством заявил молодой человек. — Даже если ты кого-то убил, я помогу спрятать труп. Или расчленить его перед этим, если ты еще не начал сам. А свитеров надел три. Могу и тебе одолжить, если надо.

— Эээ… Спасибо, я учту на будущее. Это я про дружбу, не про свитер. И не про расчленеку. Ты уже наметил квадрат поисков?

— Вроде того, — оживился Женя, вытирая пот со лба. — У меня возникла одна идейка насчет того, где можно поискать. Готов поделиться.

Я поломался пару секунд, но больше для вида. После чего полез за своей экипировкой.

— Ладно, поехали. Все равно хуже времяпрепровождения, чем сегодня уже было, я вряд ли придумаю.

— Ура!

Я испугался, что он кинется обниматься, и спешно отступил на шаг назад, прикрывшись пакетом с вещами, как щитом.

— Тише, мой друг. Ночь не любит шумных.

Пока мы добирались до Злобино, я поинтересовался, в курсе ли Женя истории с костром на холме, про который во время дневной прогулки мне рассказала Яна.

— А кто не в курсе? — беспечно ответил он. — Я сам его видел. Огромный! С костями.

— А чьи кости, так и не выяснили?

— Неа, — равнодушное пожатие плечами. — Заявлений о пропажах не поступало — так полицейские сказали. Скорее всего, какие-нибудь нелегалы. Гастарбайтеры там.

Гастарбайтеры в городе, где орудует банда воинственных славянофилов? Даже не смешно.

— А после того случая ничего необычного не происходило? — продолжал допытываться я.

— Я не знаю.

— Почему?

— Я в тот год весь июль в Москве пробыл. Лечился. Сразу после праздника Ивана Купалы и отправился.

— От чего лечился?

— Эээ… Я не могу сказать.

— А как же дружба?

— А как же «но и друзьям всего не доверишь»?

— Ну, как тебе угодно.

Слава богу, наконец, приехали. Я хотел припарковаться в том же самом месте, что и вчера, но мой спутник сказал, что нужно проехать чуть дальше в лес. Прошло еще минут десять шебуршания днищем по заснеженной колее, прежде чем мы, наконец, остановились.

— Неплохо бы ее снегом засыпать, — заявил Сизов, разгоняя обступившую нас темноту светом мощного охотничьего фонаря. — А то тут какие-то подозрительные следы. Давай палки, я понесу. А ты с машиной разберись по-быстрому.

— Сам разбирайся, если хочешь, — возмутился я. — Откапывать ее потом тоже сам будешь. И вообще, ничего, что мы дорогу перегородили? А если поедет кто?

— Ладно, — после недолгого раздумья уступил Женя. — Оставим, как есть, авось пронесет. А дорога… Да кто тут ездит в темное время?

Подобные фразочки оптимизма не внушали.

Минут пятнадцать мы брели куда-то, освещая себе путь, в одном ему известном направлении. Иногда сворачивали, огибая буреломы, но затем снова возвращались на маршрут. Похоже, в теплое время здесь пролегала тропа. Постепенно я начал терять ориентацию в пространстве. Предварительно скачанное на телефон приложение-компас показывало, что мы все больше отклонялись к северу. А кругом снег да деревья, деревья да снег. Лесу, казалось, не будет конца.

— Где ты собрался искать? — наконец не выдержал я.

— В Гороховце, — не оборачиваясь, ответил Женя.

— Что это? Город? Село?

— Нет. Вот он, Гороховец.

— Где?

— Да вот же. Аккуратнее, не сверзься.

Снежный покров перед нами внезапно оборвался. Луч фонаря нащупал лишь пустоту, в которой обреченно кружились одинокие снежинки.

— Овраг? Гороховец — это овраг?

— Не овраг, — чуть не шепотом ответил Женя. — Река. И тише, пожалуйста. Забыл, что сам говорил про темноту и про тех, кого она не любит?

Мы спустились, точнее, скатились в овраг, на дне которого действительно оказался замерзший ручей шириной метров семь-восемь. Справа и слева вздымались высокие — выше человеческого роста — и довольно крутые крутые берега. Как подниматься обратно, я не представлял. Разве что идти до самого устья.

— До Волги недалеко, — успокоил меня Женя. — Около полутора километров Но где-то здесь должна быть пещера. Мне так кажется. Понимаешь, летом в ручей никто особо не суется. Вода в нем ледяная, течение сильное, берега… Сам видишь, какие. По-моему, идеальное место для убежища. Не находишь?

— Может быть… — неуверенно согласился я. — Если руководствоваться исключительно логикой.

— Не только логикой, — уклончиво ответил Сизов. — Есть еще кое-что…

Но что именно, уточнять он не стал.

— Пусть так, — плюнул я, поняв, что уговаривать все равно бесполезно. — Как мы найдем твою пещеру? Полтора километра заснеженных склонов — это не картошку ночью копать.

— Почему ночью? — он удивленно воззрился на меня. — Картошку днем копают вообще-то.

— Ночью, потому что участок чужой.

— Все равно не пойму: почему не днем?

— Днем хозяева картошки спалить могут.

— Кого спалить?

— Сено спалить, — не выдержал я. — Спалить и утопить.

— Какое еще сено? Филипп, ты вообще о чем?

— Я о полутора километрах, — нет, с этим парнем нельзя шутить: это даже мне не смешно, а он и вовсе просто-напросто не догоняет. — Что насчет полутора километров, которые нам предстоит обследовать?

— Нет, ты не понял, — наставительно уточнил спелеолог-теоретик. — Полтора километра — это только до устья. А если вверх по течению подниматься — это еще примерно столько же. Дальше берега понижаются.

— Зашибись…

— Но я думаю начать именно отсюда и спускаться вниз, к Волге. Примерно отсюда склоны особенно крутые. Если ничего не найдем сегодня, то завтра пойдем в другую сторону.

Делать нечего: раз приперлись, надо браться за работу. И мы искали, честно и усердно. Лыжными палками (теперь я понял их предназначение) мы прощупывали укрытые где снегом, а где и прошлогодней травой склоны в надежде обнаружить, если не вход в пещеру, то хотя бы что-то интересное. Под «интересным» я подразумевал какое-нибудь доказательство правоты теорий, выдвигаемых достопочтенным Евгением Валерьевичем. Ибо пока что на его стороне была одна лишь уверенность. Уверенность человека, которого все окружающие считают психом… Обнадеживает, не правда ли?

По прошествии часа я уже порядком задубел. Вслед за теплом быстро улетучивался и энтузиазм. Мерзли пальцы в тонких перчатках, мерзли ноги в новых, неразношенных ботинках. Мерз нос. Зато Женя не испытывал ни малейшего дискомфорта: три свитера, и две пары шерстяных носков, натянутых поверх друг друга — вот залог успеха! А не синтетические штанцы с теплой подкладкой, которые неплохо подходят в деле обследования пещер, но никуда не годятся для их поиска. Плюс мой коллега не утруждал себя такой мелочью, как прощупывание льда под ногами на предмет опасности. Возможно, это и было излишним, но никто не заставил бы меня разувериться в обратном. Лед есть лед, какая бы глубина под ним не скрывалась.

Тем не менее, несмотря на все доставляемые погодой неудобства, наши поиски продолжались. Каждый обследовал свой берег, я — левый, а Женя — правый. И нашли же! Я ведь всерьез настроился на то, что чапать придется до самого устья, но… Черт, уж лучше бы поиски вообще не принесли никакого результата.

Находка оказалась совсем не той, что мы ожидали.

— Тут какая-то леска, — нарушил Евгений царившее до того молчание.

За прошедший час он успел опередить меня метров на тридцать и продолжал продвигаться вперед стахановскими темпами. Поначалу мы даже пытались болтать о том о сем, но очень быстро я понял, что болтовня ведет к дополнительной теплопотере, и предпочел «тыкать палкой» молча.

— Что за леска? — отозвался я, прекращая бесплодные попытки вызволить свой инструмент, который запутался в мерзлых корнях росшего наверху дерева и наотрез отказывался выпутываться обратно.

— Не знаю… Я чуть не споткнулся! Иди сюда, посмотри.

Бросив ставшую бесполезной палку, я направился к нему, по пути извлекая из кармана запасной фонарь. В основном уже почти сели батарейки. Мелькнула мысль: «Этих хватит максимум на час».

— Что там у тебя?

В ответ раздался еще один удивленный возглас Жени:

— Она тянется к середине реки! Не поддается… Вмерзла в лед, наверное. Кто мог ее здесь оставить? Для рыбалки место не самое подходящее…

Я вдруг почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо, и стало жарко, как в тропиках.

— Стой! — возопил я не своим голосом — Не трогай ее!

— Почему? — удивился он, продолжая теребить треклятую леску.

— Просто не трогай! Отойди!

— Хорошо, сейчас… Ой, еще одна… Я растяпа, пропустил…

И в ту же секунду между нами возникло нечто. Я не успел даже попрощаться с жизнью, а в том месте, где только что было гладкое, ровное пространство, в одну секунду вырос грязно-серый тускло мерцающий ледяной столб. Брызнула острая, как тысячи иголок крошка, ударила по лицу, по глазам. Уши заложило, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут от чудовищного напряжения, к которому их никто никогда не готовил. Я потерял равновесие и нелепо завалился на спину, подсознательно ожидая болезненного удара о твердую поверхность… Но вместо этого я рухнул в воду!

Обжигающий поток подхватил мое беспомощное туловище и потащил за собой, туда, где в пене внезапно нахлынувших брызг хищно блестела ледяная кромка. Она уже была близко, всего в нескольких шагах. Угодить под нее, быть затянутым беспощадным течением под лед — это же верная смерть.

Смерть.

Короткая, как пистолетный выстрел, мысль тут же вытеснила все прочие и заставила мое безвольное тело ожить и рьяно замолотить по воде ногами и руками в отчаянной попытке спастись. Если не справлюсь, думать будет некому, мечтать будет некому, ругать Женю будет некому. И Вера… Я больше никогда не увижу Веру.

Нет! Борись! Рви, хватай, подминай! Режь пальцы об острые льдины, выворачивай суставы, хватаясь за болтающиеся наверху травинки, терпи этот сводящий мышцы, невыносимый холод… Выживай! Иначе все (все!), что ты сделал за свою недолгую жизнь, окажется напрасным. Ибо тебя в этой жизни уже не будет.

Рывок, гребок… Тянет на глубину! Неужели усилия напрасны, и я обречен? Но в ту же секунду мои ступни уперлись во что-то мягкое, податливое и вязкое. Я попытался уцепиться за это «что-то», яростно забарахтался… И встал на ноги! Сила течения тотчас ослабла, практически сошла на нет. Воды было меньше, чем по пояс.

— Да хранит Господь мелководье… — одними губами прошептал я сквозь звон в ушах и только сейчас спохватился. — Женя! Женя! Где ты?

Вместо крика получился хрип.

— Я здесь, — раздался из-за спины голос, глухой и тихий, словно из потустороннего мира.

Я резко обернулся, едва не потерял равновесие. Женя стоял совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Лицо его было похоже на нечеловеческую маску, плод фантазии больного гримера.

— Ты в порядке? Надо выбираться!

— Я хотел поймать тебя… Не успел. Не успел поймать…

— Ничего страшного. Я и сам не успел бы. Давай наверх!

Слова давались тяжело, через силу.

— Ты бы успел… А я… А я… Я тянулся к тебе…

— Женя, твою мать! Не время сейчас причитать, как бабка! Выбираемся отсюда, говорю!

— Да… Ты прав, выбираемся. Очень холодно…

Он схватил меня за плечо и помог выбраться на мелкое место у самого берега, где воды было по щиколотку. Затем я точно так же помог ему. Похоже, когда проломился лед, Женя, в отличие от меня, смог устоять на ногах и не попал в объятия смертоносного потока. Как у него это получилось, я так и не понял, но факт: волосы его были совершенно сухими. В отличие от моих.

— Спа… спасибо. Давай скорее наверх… Пока мы тут не вмерзли в лед… Как «Челю… Челюскин».

Пальцы рук отказывались слушать. Оглушенный взрывом я первое время вообще плоховато соображал, что происходит, и действовал скорее на рефлексах. Сейчас же, с «включением» головы, стали «выходить из строя» остальные органы. Я протянул руку, схватился за свисавшую сверху растительность и попытался подтянуться. Безуспешно. Задубевшие конечности отказывались сгибаться, словно вместо живой руки у меня была пластмассовая имитация.

— Я подсажу тебя, — заявил Женя и, не успел я опомниться, как вознесся над высотой своего роста. Откуда у этого субтильного паренька такая сила? Я же откормленный лось…

— Еще чуть выше… Тут дерево, достать бы до него… Еще чуть-чуть… Еще… Готово! Я держусь!

Зацепившись локтем (пальцы не слушались) за тонкий ствол растущей на самом краю обрыва молодой березки и бешено орудуя ногами, я в итоге смог выкарабкаться из оврага. Тут же распахнул промокшую насквозь сумку (походная, блин, непромокаемая!), извлек оттуда напитавшуюся водой и уже начинавшую твердеть веревку, сбросил конец вниз.

Минуту спустя Женя был подле меня. Что-то в его движениях показалось мне подозрительным, и дело было вовсе не в холоде.

— Нужно срочно идти к машине. Пока одежда совсем не замерзла вместе с хозяйством.

Но он вдруг повалился на снег и замер, глядя в небо немигающими глазами. Я поначалу подумал, что это сердечный приступ, и кинулся на помощь. Но Женя резким взмахом руки остановил меня, после чего заговорил быстро и бессвязно, словно торопился:

— Мне гадалка в детстве сказала, что я утону. Я не верил, я всегда хорошо плавал… А оказывается, утонуть можно даже там, где мелко. Представляешь? Ты чуть не погиб, а я не успел тебя поймать. Что бы я сказал твоим родителям? Ничего не сказал бы, сам тогда утопился. Как гадалка и говорила. Кстати, я чуть не забыл… Где мои книги? Я же клал их здесь… Наверное, Лев забрал. Или ты? Или Женя… Женя такая красивая… Я отдал бы ей все свои книги. Но я не нравлюсь ей. Я не нравлюсь даже себе. И ей не нравлюсь… Она бы и не узнала ничего. И Юрьев… Юрьев скотина! Он бы тоже ничего не узнал. Вот было бы смешно… Он ничего не отдал бы ей. А я отдал бы всё. Я так испугался за тебя, Филипп, друг мой. И за нее всегда боялся. Боялся, да. Только она не знает. Не говори ей. И ему не говори. Я ведь зря все это затеял… Зато выжил. И сейчас тоже…

Я не мог понять, бредит он или говорит осознанно. Больше похоже на первое, но… Он называет меня по имени, он обращается ко мне! В любом случае, сейчас не время ставить диагнозы: нужно любой ценой добраться до машины.

— Дружище, дружище! — с трудом наклонившись, я потеребил его за плечо. — Давай ты договоришь по дороге в Младов! Но тщетно: парня понесло.

— Взрыв такой громкий… Я думал, голова лопнет… Ты ведь понял, что я был прав? Это они заминировали реку. Пещера где-то здесь… И сокровища. И мои книги… Боже, завтра ведь урок, а я совершенно не готов! Культурные аспекты правления первых Романовых… Михаил Федорович… Алексей Михайлович… Федор Алексеевич… Софья… Сонечка… Она говорила о тебе в учительской. Ты знаешь, что она спала со старшеклассником два года назад? Скандал был, но все замяли. Повезло пареньку… А ты ей нравишься… А вот Женя меня не любит. Но я докажу ей, что я прав! Я найду пещеру, найду сокровища… Если нас не найдут раньше… Они ведь наверняка слышали и… И они придут сюда! Нам нужно уходить! Срочно уходить отсюда!

— Наконец-то здравая мысль! — воскликнул я, уже близкий к отчаянью. — Идем же!

Я с силой вздернул его на ноги. Он пошатнулся, но устоял, лишь оперся рукой о дерево. Я же сделал первый пробный шаг: штаны в коленях не гнулись, как и пальцы ног.

Лишь бы Вера ни о чем не узнала.

Глава XV: О вреде откровенности

— Филипп Анатольевич, вы здоровы?

— Да, выглядите паршиво.

— Похоже, он вообще спит. Ау! Проснись и пой!

— Сливко, — устало отозвался я. — Ты, как и твой знаменитый однофамилец, буквально режешь меня на части. Правда, без ножа.

— Какие мои годы, — важно отозвался Сливко со своего места. — Вы урок-то будете вести? Он уже минут пять как начался.

— Да, да, конечно… Вы выполнили домашнее задание?

Никто не отозвался, и я опять впал в прострацию. Похоже, температура все-таки поднялась. Этого еще не хватало. В самый ответственный момент выставляю себя на посмешище перед всей школой!

— Я выполнила задание, — наконец отозвалась одна девочка, поняв, что я никак не реагирую на ее поднятую руку. — Но мне кажется…

— Кажется, ему сейчас не до тебя, — ехидно хмыкнул Чупров. — Сейчас свалится. Эй, вы бы сели?

— Его бы с нашим Шизиком подружить. Такой же чудной.

— Шизик, кстати, тоже того… Заболел.

— Может, они друг друга заразили?

— Ого! Это ты загнул. Целовались, что ли?

— Ага. Взасос. По-мужски.

Хлопнула дверь: это Яна без разрешения вышла из кабинета.

— Я тоже пойду, — Сливко начал собирать вещи в портфель. — Не хватало еще какую-нибудь бациллу от него подцепить.

— Оставайся на месте, — осадил его Глазунов, и тот молча подчинился.

Яна говорила, что Глазунов из громобоев. Сейчас он сидит и буквально сверлит меня глазами. Словно знает что-то, чего я не знаю. Даже соседку свою сегодня не обнимает. Возможно, он уже в курсе произошедшего на ручье. Мы уехали со всей возможной поспешностью, но где гарантия, что нас никто не видел? Тем более, если Женя был прав, и где-то поблизости действительно находится потайная пещера. Четверть часа ковыляния по лесу на негнущихся ногах, затем еще минут десять в ожидании, пока прогреется машина, и к рукам вернется хотя бы часть былой чувствительности — если кто и находился поблизости, у него была куча времени, чтобы нас засечь. И, при желании, идентифицировать. Да, выражаясь языком моего друга Вити Мазина — это, брат, попадалово.

Женя свалился еще с утра: температура тридцать девять, ангина. Лев остался его выхаживать, попутно высказав мне все, что думает по этому поводу. А я вот продержался до обеда. Посреди ночи ворвался в общажную душевую, бесцеремонно выгнал оттуда двух студенток и как был, в одежде встал под горячую струю. Так и стоял целый час, пока не пришла разгневанная комендантша, возмущенная перерасходом воды. Но процедуры по тотальному обогреву организма не помогли, как и горсть противовирусных таблеток, которыми я закинулся перед сном. Эх, не зря говорят: греться надо изнутри, а не снаружи! Обидно, что вспомнилась эта мудрая мысль только сейчас. А ведь сегодня вечером думал ехать домой… После посиделок с учителями. Только вот состоятся ли теперь эти посиделки? И урок Татьяны, на котором она должна была показать мне своего поклонника. Урок!!! Господи, я совершенно забыл про ее урок! Почему-то решил, что он будет ПОСЛЕ моих занятий, а ведь он был ДО…

Распахнулась дверь, в класс вошла Елена в сопровождении дочери.

— Что с вами, Филипп Анатольевич? — спросила она с тревогой в голосе, но только лишь взглянув на меня, сразу все поняла. — Так, факультатив отменяется. Все свободны.

Кабинет вмиг опустел.

— Ему совсем хреново, мам, — подала голос Яна.

— Вижу, — бросила та. — Возьми мой телефон, вызови такси. Отвезем его в общежитие. Филипп, где твоя машина?

— Там, — неопределенно ответил я. — У общаги. Я на такси и приехал. Машина… Она немного мокрая была. Сейчас, наверное, уже замерзла… Изнутри.

— Он бредит? — девочка удивленно округлила глаза.

— Цыц. Звони давай.

Я позволил отвезти себя в общежитие и уложить в постель. По дороге пытался донести до женщин, что мне надо связаться с женой, что она ждет меня… А мой телефон после купания приказал долго жить. Не помню, получилось или нет, но они вежливо отвечали в два голоса, иногда даже перебивая друг друга. Зато я хорошо помню, что перед сном в меня влили что-то горячее и приятное. И сон помню… То есть, как засыпал. Сладко так. Хоть и один.

— Можешь не притворяться, мерзавец, я вижу, что ты не спишь. Тоже мне хитрец нашелся! Домой не едет, жене не звонит, еще и заболел — ну не нахал?

— Верочка…

— Надо же, заговорил! Что же раньше молчал?

— Ну… Я думал…

— Отрадно, что ты еще умеешь. Сейчас мы с тобой разберемся.

На самом деле я не спал уже несколько минут. Просто никак не мог определиться, в какой из реальностей нахожусь. Сквозь щелки глаз комната казалась той же самой, в которой я уснул до того: старые обои, наспех подмазанные потолки, за утепленным бумажными лентами окном неторопливо падает редкий снежок. Я в Младове! Но что здесь делает моя жена?

— Верочка, радость моя любимая…

— Не стенай, как умирающий, — в своей характерной манере оборвала меня жена. — Я тебя знаю: только горло заболело, уже саван готов заказывать.

— Несправедливо! — слабо возмутился я, высовывая голову из-под одеяла, как черепаха из панциря. — Знаешь, какая температура у меня вчера была?

— Знаю, — тут же построжела она. — У тебя на тумбочке градусник лежал, я перед тем, как встряхнуть, посмотрела. Да и без него догадаться несложно: на батарее одежда сушится, под батареей — мокрые ботинки, телефон взбухший, словно утопленник. Ты где купался, любимый?

— В речке, — хмуро ответил я.

— И как ты в нее угодил?

— Провалился под лед.

— И сколько же тебе лет, дорогой? Ты не знаешь, что по льду ходить нельзя? Ты сейчас так спокойно заявляешь мне, что провалился… Конечно, обычное дело! Мы ведь с тобой каждый день проваливаемся под лед! Такая семейная традиция Лазаревых.

— Ни кричи, — поморщился я. — Голова болит. И там было неглубоко. По пояс.

— Хоть это радует, — вздохнула она. — Но ты все равно скотина.

— Я не успел позвонить… Меня напичкали лекарствами и уложили спать. Я пытался им сказать…

— Да, я в курсе. Мне позвонил Паша, которого предупредила твоя нанимательница. Как я поняла, ты вчера сорвал урок.

— Было дело…

— Кстати, пока я не забыла про скотину: это Паша просил передать. Ты за прошедшую неделю хоть раз позвонил начальству? Ладно про меня забываешь порой, но про работу…

Я, не отрываясь, смотрел на жену. До сих пор не верилось, что она действительно здесь. Вдруг это лишь наваждение, как тогда, два года назад, когда ее образ явился мне в разгар лихорадки? Может быть, я и сейчас лежу с жаром, а все происходящее происходит в моем воспаленном сознании? Я оторвался от любимого лица и посмотрел по сторонам в поисках опровержения своей теории. Все, как обычно, ничего нового… Тут мне на глаза попался краешек Вериного пальто, выглядывавший из-за уцелевшей дверки шкафа, а затем и ее сумка, повешенная на ручку двери. Нет, не сплю.

Вера села ко мне на кровать.

— Рассказывай.

Вот и настал мой конец.

— А? Что? — потяну время, вдруг она отвлечется. — О чем рассказывать, любимая? Я ничего не… Ай! Больно же! Прямо в живот!

— Нечего юлить, умник, — маленькая, но достаточно тяжелая ручка нежно провела по моим волосам. — Так больше нравится? Я все твои уловки знаю. Со мной не прокатит ни прикидывание дурачком, ни имитация срочной занятости, ни все твои коронные шуточки-прибауточки. Дай угадаю: ты решил поискать пропавшую коллекцию семейства Юрьевских?

— Не совсем, — без особой охоты признался я, попутно пытаясь сохранить положение мягкой ладони на своем лбу. — Сам я коллекцию не ищу, но помогаю, одному энтузиасту, который ищет. В меру своих сил.

— Энтузиаст тоже искупался?

Я невесело усмехнулся.

— Лежит дома с температурой.

— Кто он?

— Учитель истории, из школы.

— Опрятный, интеллигентный, не ругается матом? Наверное, очкарик?

— Верно, по всем пунктам. А, нет, очков не носит. Но вообще он немного не от мира сего… С закидонами.

— С какими еще закидонами?

— Ну… — я не знал, как бы так описать Женю, чтобы с одной стороны, передать некоторые его странности, а с другой — чтобы жена не подумала, что я с связался с психом. — Мне кажется, он очень долго прожил в человеческом окружении, средний интеллектуальный уровень которого намного ниже, чем его собственный. Нет, он не говорит заумными фразами, но по нему сразу видно, что он здесь чужой. Он нелепо одевается по местным меркам («и по всем прочим меркам тоже»), порой от него можно услышать действительно незаурядные вещи, а иногда он обнаруживает полную неспособность мыслить логически. Но при этом Евгений Валерьевич очень добрый, открытый и общительный человек… По крайней мере, ко мне он относится исключительно дружелюбно. Он попросил у меня помощи, и я решил помочь.

— Похоже, ты нашел родственную душу — повторно вздохнула Вера, выслушав меня. — Сюда бы твоего братца Андрея, и на время я вообще могу забыть, что у меня есть муж.

— С чего это ты решила, что мы с ним родственные души? Я совсем не похож на него, и с логикой у меня все в порядке. А уж как я ругаюсь матом… Так ругаюсь… Правда, в те моменты, когда ты не слышишь.

— Дело не во внешности, — рассмеялась она. — И не в словах. Просто ты у меня мальчик разумный и каждый свой шаг продумываешь наперед, никогда не рискуя без надобности. Но раз уж ты пошел вслед за своим новым другом на тонкий лед, значит, чем-то он тебя зацепил, увлек. Потому и родственная душа. Только не забывай про меня, ладно? Я ведь волнуюсь… К тому же, по всем каналам показывали, что у вас тут творилось на прошлых выходных.

Я со всей возможной искренностью уверил, что ни на секунду не забываю ее, совсем наоборот. И что мы с Женей не лезем на рожон, поступаем разумно, обдумываем каждый шаг и ставим собственную безопасность в приоритет. И не покраснел ведь даже. А еще я сказал, что «бесовская суббота» — не более чем хулиганская выходка местных маргиналов, коих и в Москве можно встретить, да еще и в куда больших количествах, чем здесь. Вера поверила и, кажется, даже немного успокоилась. В отличие от меня. По душе назойливо скребли тощие кошки сомнения. Она ведь не в курсе, что за пропажей старинных побрякушек стоят серьезные ребята, с которыми лучше не ссориться. И что украденные сокровища не просто спрятаны — они, скорее всего, охраняются. Такие дела. А может, ну их к лешему? Что с того, что мы найдем эту мифическую пещеру, в которой якобы спрятаны разные ценности, похищенные бандой чуть ли не с каких-то лохматых годов? Если мы и попадем внутрь, то обратно, скорее всего, уже не выйдем. Так зачем тогда искать? Ради ржавой сабли местного удельного князька да ожерелья, которое когда-то таскали на своих отъевшихся шеях византийские императрицы?

— А вы узнали, почему воры взяли только две вещи из четырех? — как бы между делом спросила Вера.

Пока я давал волю царившему внутри меня негативу, она распаковала привезенные продукты и сейчас нарезала хлеб для бутербродов.

— С чего вдруг такая заинтересованность? — насторожился я.

— Расслабься. Я же женщина, женщинам свойственно любопытство. К тому же я имею право знать, чем увлекается мой муж. А в том, что ты увлечешься историей пропавшей коллекции, можно было и не сомневаться. Я прочитала в интернете, о чем пишут в прессе, что говорит полиция… Они вообще ерундой занимаются, ведь так? Никто так и не объяснил, почему пропали только две вещи.

— Потому что именно они имеют значение для истории Младовского края, — ответил я, думая о своем. — Остальные предметы не так интересны, не считая того, что все они — часть одной коллекции. А громобои интересуются именно историческими реликвиями.

— Ага, то есть, деньгами они не интересуются?

— Какими еще деньгами?

Кажется, разговор ушел от основного русла. Русла. Бррр…

— Но они, эти предметы, ведь дорого стоят? — продолжала гнуть свою линию жена.

— Немало.

— Получается, вашим громобоям деньги не нужны? Раз они не взяли такие дорогие вещи. Или…

— Или? — я выжидательно задрал голову, глядя на Веру снизу вверх.

— Любимый, ты меня разочаровываешь. Это же очевидно! Вор был один.

— Один?

Но тут и до меня начало доходить.

— Ну да, один. Раз он взял самое ценное из того, что смог унести. И самое легкое. Согласись, в одно лицо тащить доспех весом в пятнадцать кило или здоровенный оклад для метровой иконы не очень сподручно. Да и шумно.

— Ну да, эти железяки так просто не утащишь. Я видел их: тяжеленькие фиговины. То есть, ты думаешь… — я не договорил, пораженный внезапной догадкой. — Блин! Ну я и раззява! Нам нужно ехать!

— Куда? — Вера так удивилась, что даже не успела рассердиться. — Ты с температурой!

— Плевать. Это не терпит.

— Пока я здесь, не одному тебе судить…

— Ну любимая! — взмолился я. — Неужели ты думаешь, я стал бы подрываться просто так! Вопрос очень важный!

— Ладно, — наконец согласилась она. — Споря с тобой, больше времени потеряем. Только я поведу. В твою машину все равно не сядешь. Вы же в ней болото устроили! Сейчас там, как в избушке у у бабушки Зимы: все в инее и потолок ледяной. Ее нужно обогревать и сушить…

— Вечером обогрею.

— …и еще царапина на двери. Ты звонил в страховую?

— Неа, — я спешно натягивал сухой свитер. — Некогда было.

— А когда я бампер на парковке поцарапала, трое суток мне плешь проедал…

— Вам чего? Как вы вообще адрес нашли?

В дверях Жениной квартиры в недружелюбной позе стоял доктор Еремицкий. Окинув нас хмурым взглядом, он ровно на секунду задержался на Вере — и снова вернулся ко мне.

— Как он, Лев Александрович? — место ответа спросил я.

— Как, как… Тело пляшет качучу. Температура, плохо ему.

— Адрес мы в школе узнали, — зачем-то вставила Вера, хотя было очевидно, что Еремицкому плевать, и спросил он исключительно для проформы. — А я его жена. В смысле, Филиппа жена.

— Да я понял, что не Жехина. Ох, я с ним намучился ночью. Лежал, дергался, нес какую-то ахинею. И так часа три с перерывами. Я температуру сбил, сейчас спит.

— Не сплю, — отозвался слабый голос из глубины жилища. — Филипп, заходи. Кто там с тобой?

— Только что спал! — всплеснул руками доктор. — Как ты меня достал, Шиз!

Мы разулись и прошли в комнату. Там, на небольшом разложенном диване почивал Евгений свет Валерьевич. Выглядел он, на удивление, неплохо. По крайней мере, для человека, всю ночь мучаемого приступами. Тот же Еремицкий, с его отекшим лицом и массивными кругами под глазами, казался куда более подходящим кандидатом на получение больничного листа.

— Не ругайся, Лева, — примирительно ответил учитель, при нашем появлении попытавшись принять сидячее положение. — Я же не специально. Спал только что, честное слово… Ой…

Это он заметил Веру.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась та, пока я мимоходом осматривал обстановку. — Я Вера. Жена вот этого оболтуса. А вы, стало быть, Евгений?

— Он самый, — манерно отозвался Женя, выпростав из-под одеяла тонкую руку. — Филипп говорил, что у него красивая жена, но я и подумать не мог, что вы настолько прекрасны.

— Он, видимо, бредит, — не удержался я, за что получил испепеляющий взгляд от моей благоверной. — Надо было завтра приходить.

— Напротив, — возразил Женя. — Я очень рад вашему визиту!

— Узнать бы только его причину… — процедил Лев. — Правду говорят, что некоторые старятся раньше, чем успевают начать взрослеть. Вы как малые дети, оба: ты сам, Лазарев, как себя чувствуешь?

— Нормально я себя чувствую, — ответил я. — Мы пришли по одному конфиденциальному вопросу.

— Вот как, — уважительно протянул доктор. — Мне выйти?

— Даже не знаю… — я и вправду задумался, но тут в разговор влез Женя, которому, видимо, очень понравилась моя жена:

— Вы знаете, Вера, ваш муж буквально спас мне жизнь. Сам бы я ни за что не выбрался из того оврага.

— Да вы что? — заинтересовалась Вера. — И как же так вышло, что вы оказались в овраге?

— Там было очень высоко, — охотно пояснил этот идиот. — Когда произошел взрыв…

Я постарался как можно незаметнее пнуть диван, но не вышло: жена снова повернулась ко мне и, глаза ее горели пламенем преисподней.

— Ах, там еще и взрыв был?

— Да, взрыв. В лед была вморожена взрывчатка. Я своими неосторожными действиями вызвал детонацию. Филипп предупреждал, чтобы я не трогал леску, но я не послушался. Это была большая глупость.

— Кхм, — предельно громко кашлянул Лев, предчувствуя наступающий конец света, но его «прозрачный» намек также остался незамеченным.

— В итоге произошел сильный взрыв, нас обоих оглушило. Лед проломился, и мы упали в воду. Филиппа едва не затянуло под лед (я, уже не скрываясь, бессильно закрыл глаза ладонью), но он смог выбраться, а потом вытащил и меня. Так что я очень благодарен вашему мужу, Вера. И за его помощь, и за поддержку. А вот вы, должно быть, злитесь: ведь по моей вине он чуть не погиб…

— Кхм-кхм, — Лев кашлянул повторно, да так внушительно, что у меня зазвенело в ухе.

Уж лучше бы оно совсем отвалилось, чтобы не слышать всего этого…

— Лева, я тебя заразил? — забеспокоился Женя. — Тебе нужно срочно принять профилактику!

— Да со мной все в порядке… — отозвался Лев. — А вот своему другу Филиппу ты сейчас, похоже, скостил пару лет жизни. Ох, Фемида, где ж твой меч…

— Вера, нам надо поговорить, — скороговоркой выпалил я, преданно глядя на уже потерявшую дар речи жену.

Прошла минута, показавшаяся такой долгой, что я даже успел подумать о несостоявшемся завтраке.

— Да, — наконец ответила она. — Определенно нам с тобой надо поговорить. Только не здесь. Всего доброго Женя, приятно было познакомиться. Желаю скорейшего выздоровления.

С этими словами она вышла из комнаты. Лев — за ней.

— Ну дела… — задумчиво бросил он, проходя мимо.

— Вы уже уходите? — расстроился Женя. — Только же пришли…

Он так ничего и не понял.

— Ну ты и подстава, — прошипел я, прежде чем последовать за женой и доктором. — Я тебе это еще припомню. Как и твое вранье. Это ведь ты спер саблю и ожерелье из монастыря?

По его вмиг остекленевшему взгляду я понял, что попал в точку.

— Я категорически запрещаю тебе заниматься этим делом. Слышишь меня? Категорически.

— Слышу, слышу… — нервно отозвался я. — И в первый раз тоже слышал. И в двадцатый.

Машина ехала обратно к общежитию. А внутри, несмотря на январский мороз, было жарковато.

— Ты обманул меня! Я понимаю, почему, конечно… Но не оправдываю!

— Угу…

— Я не ожидала от тебя подобного. Я думала, ты во всем честен со мной. Я верила всему, что ты…

— Угу…

— Это все, что ты можешь сказать?! Только «угу»? Утром ты был куда разговорчивее!

Она и вправду была зла. И, что расстраивало куда больше — она была права. А что можно сказать человеку, правоту которого ты даже не думаешь оспаривать? Только одно:

— Угу…

— Я не шучу! Еще одно «угу», и я засуну твой градусник тебе в задницу! Понял?

— Понял, — тут же ответил я.

— Молодец. А теперь я хочу знать правду. Всю.

— Сизов все тебе рассказал.

— Наконец-то еще кое-что кроме междометий! Он рассказал, да не все. Что вы искали на реке? Почему лед оказался заминированным? Как так вышло, что ты чуть не погиб?

— Хм… Столько вопросов…

— Послушай, дорогой, — Вера резко припарковалась у обочины, при этом так лихо крутанув руль, что я чуть не ударился головой о боковую стойку. — Или ты сейчас же все выкладываешь начистоту, или я звоню Паше и аннулирую ваш договор с его сестрой. И забираю тебя отсюда! Что за фокусы? Мне до конца жизни хватило тех страхов, что мы натерпелись прошлым летом! А тебе, выходит, мало?!

— Не мало, — я старался собраться с мыслями: от криков жены начала болеть голова. — Хорошо, хорошо. Если ты помолчишь минуту, я все тебе расскажу. Все, что знаю сам. Клянусь.

Вера недоверчиво покачала головой, но ответила уже нормальным голосом:

— Слушаю внимательно. Но запомни: что бы ты сейчас не рассказал, я свое решение не изменю. Я запрещаю тебе искать эти долбаные сокровища.

Я невесело усмехнулся.

— Тогда мне тем более нет смысла что-либо скрывать.

Глава XVI: Возвращение

Тем не менее, свою последнюю догадку я от Веры утаил. Насчет истинного вора. Как бы там ни отреагировал Женя на мои слова, прямым текстом он их не подтвердил. А значит, у меня появилась возможность умолчать об этом и в разговоре с Верой. Конечно, это не совсем честно, но я был обижен на нее за сцену в машине, да и по возвращении в общежитие мне еще досталось… Короче, такая вот вышла маленькая месть.

История об украденной коллекции, о бесовской субботе и о сокрытом в пещерах убежище громобоев заняла весь остаток субботнего вечера. Выслушав меня, Вера уместила свой ответ в два коротких предложения:

— Все это безумно интересно, честно. Но ровным счетом ничего не меняет.

Выходные мы провели вместе, но не в романтических прогулках, как можно было бы надеяться, а в койке. То бишь, в койке был один я. Сразу после возвращения от Сизова у меня снова подскочила температура, пришлось вызывать дежурного терапевта. Тот засунул мне подмышку термометр, послушал легкие и, заявив, что воспаления нет, прописал каких-то новых таблеток. На прощание бросил обнадеживающе, что, мол, «если станет совсем хреново, вызывайте скорую».

В болезни ведь главное — это настроить себя на скорое выздоровление, верно?

К счастью, «совсем хреново» мне не стало, однако воскресный день прошел в четырех стенах. Данное времяпрепровождение могло бы даже стать в какой-то степени приятным, если бы к Вере вернулась хотя бы толика ее хорошего настроения. Но она была неумолима, и все мои попытки свести вчерашнюю ссору к шутке разбивались, как шлюпки с терпящего крушение парусника о прибрежные скалы. Да, именно так все и было: трудишься, стараешься, надеешься на спасение, а потом вдруг одно-единственное неосторожно брошенное слово, и хлоп! — всё идет ко дну вместе с захлебывающимися в соленой воде матросами. А мне после этого только и остается, что трагически вздыхать и начинать сначала. Осторожно спускаем шлюпку на воду…

По состоянию на вечер воскресенья Вера успела утопить небольшую флотилию, но благодушнее отнюдь не стала. Потому я с трудом сдержал вздох облегчения, когда она поднялась к с кресла и достала из сумки ключи от своей машины.

— Уже уезжаешь?

Это были первые слова произнесенные за два прошедших часа. Забив на тонущих матросов, я включил плеер и погрузился в мир музыки. Жена все это время сидела на стуле и с кем-то переписывалась в телефоне. Может, с любовником?

— Да, — ответила она, убирая аппарат в карман. — Надо ехать, чтобы совсем поздно не было. Агат ждет.

— Ладно тогда…

Вера подошла к шкафу, долго стояла перед ним, словно выбирая, какое именно пальто из огромного выбора в количестве одной штуки ей надеть. Наконец она глубоко вздохнула и, так и не взяв с вешалки одежду, повернулась ко мне.

— Я видела, что ты хочешь помириться. Но и ты пойми: я очень зла на тебя. Ты обманщик. Я не думала, что такое вообще возможно. Это очень обидно.

— Прости, — я сел на кровати, свесив босые пятки на пол. — Мне вправду стыдно. Но я не хотел, чтобы ты волновалась.

— Зато теперь я буду и волноваться, и подозревать тебя в нечестности. Так лучше получилось?

— Нет, — сконфуженно признал я.

— Подумай об этом на недельке. И очень тебя прошу, не лезь в эту дрянь. Не стоит оно того. Хотя… Ты же все равно полезешь, если попросят?

— Скорее всего, — вынужден был согласиться я после недолгого раздумья.

— Тогда чего я тут распинаюсь?! — она вдруг взорвалась, но затем также быстро успокоилась. — Нет, тише, Вера, тише… На него все равно бессмысленно кричать, он лучше, чем наша собака умеет имитировать раскаянье. Вот и сейчас… Нет, любимый, я поступлю иначе. Я просто прослежу, чтобы все было в порядке. САМА прослежу.

Истинный смысл ее последней фразы я понял лишь на следующий день, когда после обеда ко мне заявилась хмурая Яна.

— Привет, — с порога бросила она, проходя в комнату. — Говняный день понедельник, правда? Я, кстати, пришла следить за тобой.

— Чего? — я чуть не выронил на пол только что сделанный бутерброд с паштетом. — Кто тебя вообще сюда пустил?

— Я эту комендантшу знаю, — метким броском она зашвырнула свою сумку в шкаф, попав аккурат в отсутствующую дверь. — Жрать охота.

Не дожидаясь моего приглашения, она схватила с тарелки один из бутеров.

— Угощайся, — запоздало разрешил я, спешно осматривая себя на предмет степени запущенности гардероба. — Так что там насчет слежки?

— А ничего. Мама сказала, что ты болеешь и тебе нельзя ходить по улице. Только до библиотеки, но она недалеко. И видеться с нашим историком тоже нельзя. Почему-то. И вообще, у тебя в среду суд, поэтому ты должен готовиться к суду. А на завтра тебе перенесли наш факультатив. На два часа. Так что сиди и готовься заодно к нему. А я буду следить.

— Ни фига себе… — вот так и узнаешь, что где-то, куда тебя не позвали, решается твоя судьба. — А с какого перепугу твоей маме вдруг стало важно, куда я хо… Ааа… Я, кажется, понял.

— Маме позвонил дядя Паша из Москвы, а дяде Паше — твоя жена. Ты, похоже, сильно накосячил, так? А причем здесь наш Шизик? Почему тебе нельзя с ним видеться? Он что, заразный?

— Шизик, то есть Евгений Валерьевич здесь совершенно ни при чем, — я спешно схватил последний бутерброд, заметив, как подозрительно косится на него юная шпионка. — Ты можешь быть свободна.

— Вот еще, — ничуть не смутившись, парировала Яна. — Я буду уроки делать. Здесь. Кстати, как у тебя с геометрией?

— Никак.

— А с биологией?

— Чуть получше.

— Насколько получше?

— Вот на столечко, — между моими большим и указательным пальцами не пролез бы даже муравей.

— Двоечник. И как тебе еще детей доверили учить.

— Эй, девочка, ты бы выбирала выражения…

Я начал ощущать, что внутри меня медленно, но уверенно просыпается холодная клокочущая ярость. Ну, Вера! Ну, заботливая супруга! Подослала ко мне соглядатая… Я тебе это еще припомню!

— Ладно, простите, Филипп Анатольевич, — язвительным тоном извинилась Яна, так и не заметив, что стоит рядом с кипящим паровым котлом. — Тогда я пойду куплю чего-нибудь поесть и вернусь. Раз ты такой жадный, что ребенка голодом моришь. Никуда не уходи.

— Подожди! — остановил я ее. — Что тебе обещали за работу?

— За работу? — не поняла она. — Да ничего не обещали. Ремня пригрозили дать, если ослушаюсь и пойду к подружке. Кстати, я должна каждые два часа отзваниваться маме, рассказывать, что здесь как. Мне на это дело даже денег на телефон кинули.

— Здорово. То есть, если я не ошибаюсь, твоя верность стоит недорого?

— Смотря, какая верность, — осторожно ответила Яна. — Верность — она разная бывает.

За ее спиной что-то тихонько бумкнуло об пол: это вывалилась из шкафа закинутая туда сумка.

— Как насчет верности материнским заветам? — продолжил я. — То бишь, я плачу тебе денежку, а ты обеспечиваешь мне алиби.

— Сколько? — тут же уточнила она.

Хваткая особа, ничего не скажешь. Такая не пропадет.

— Пятьсот рублей. В сутки.

— Две тысячи.

— Обалдела?! — опешил я. — Да я сам в день меньше получаю!

— Ты сам предложил, — хмыкнула Яна. — Это моя цена.

— Семьсот, — надо торговаться, иначе она меня разорит.

— Одна тысяча восемьсот.

— Тысяча.

— Полторы.

— Тысяча двести… Последняя цена!

— По рукам.

Так я стал обладателем сомнительного контракта, за который с меня содрали в два с половиной раза больше, чем я рассчитывал изначально. Не то, чтобы я хотел снова с головой нырнуть в увлекательный омут изыскания истины, но… Да, признаюсь честно, я сделал это назло Вере. Если бы не ее недоВЕРчивость (прошу прощения за каламбур), я, скорее всего, действительно больше внимания уделял бы работе и меньше — всему остальному. А теперь же… Теперь я хотел действовать. Не дожидаясь, пока поправится Сизов.

— Отлично. Даю тебе час на еду и уроки, после чего сразу выдвигаемся.

— Может, сразу? — с надеждой в голосе спросила Яна. — Я могу даже с обедом потерпеть. Поем дома.

— Нет уж, — отрезал я. — Не хватало еще, чтобы ты задним числом свалила на меня вину за свою неуспеваемость. В магазин, можешь не ходить, я тебя покормлю… В счет аванса.

— Ну ты и гад, — восхитилась она, уже забыв, что только что развела меня на лишние семь сотен.

— Юристы мы, — скромно ответил я, стараясь не думать о том же.

— Вам чего? — заспанный Еремицкий приоткрыл дверь своего кабинета и зыркнул недобрым глазом. — Сколько можно ходить? То с одной бабой, то с другой… Просто так пришел или с девочкой что? Ей, наверное, еще в детскую поликлинику… Ты где такую молодую нашел?

— Иди ты к проктологу, дядя маммолог, — ласковым голосом ответила Яна и отошла в сторону. Я почувствовал, что краснею, как вареный рак.

— Я насчет одного твоего пациента поговорить хотел… Бабушкин, кажется, его фамилия. Артем.

— А, стреляный-то? — Лев, широко зевнул, обнажив крупные ровные зубы. — Он не мой, вообще-то. Я маммолог, как тебе только что напомнили, вообще-то. А у него не сиська прострелена была, а нога. Вообще-то.

— Да, точно, извини, — что ж за день сегодня такой… — Ты можешь узнать, что с ним сталось?

— Могу, конечно. Только не буду. Я и так знаю, что его выписали позавчера. А тебе-то зачем? Думаешь, раз не слег пластом, в отличие от Женьки, можно и дальше жалом водить по сторонам? Думаешь, сейчас ты в дамках? Так они тебе жало мигом оторвут, а потом обратно вставят. Острием.

— Да в курсе я, в курсе… Ты мне его адрес скажешь?

И чего все так озаботились моей безопасностью? Ладно жена, но этому-то какое дело?

— Адреса я не знаю, сам ищи. И вообще ты, конечно, заботливый друг: хоть бы узнал, как там Женька поживает.

— Прости, — запоздало спохватился я. — Как он?

— А я тебе не скажу, — сварливо отозвался Лев. — Сам приходи и спрашивай. И вообще, больше ты от меня ничего не услышишь. И… Ой, все, мне пора.

Дверь торопливо захлопнулась прямо перед моим носом. В коридоре послышались шаги. Я подумал, что это Яна куда-то намылилась, но нет. К нам приближалась неулыбчивая медсестра Наташа, ассистентка Еремицкого.

— Добрый день, — поздоровался я.

Она лишь кивнула в ответ и тут же скрылась за дверью кабинета.

Минус один.

— А здесь-то мы что забыли? Я, если ты не заметил, не очень хорошо одета для прогулки по лесу.

— Не канючь. Тут не лес, а так. Одно название.

— Я могу заболеть, ты не подумал?

— Ну, твоя мама же не подумала об этом, направляя тебя следить за больным человеком. За бесплатно. А я тебе плачу. Так что терпи.

— Ты злой.

— Немного. Зато честный. И вообще, веди себя потише.

— С чего бы это?

— Ты же не хочешь, чтобы нас услышали посторонние?

— Мне пофигу.

— А вот мне нет. Где-то здесь, выражаясь языком блатной романтики, «малина» ваших громобоев.

— Да ну! Ты шутишь? Тогда какого хрена мы вообще здесь делаем?

Девочка встала, как вкопанная, скрестила на груди руки и твердо заявила, что дальше не сделает и шагу. Но я упорно чапал вперед, не обращая на ее выкрутасы ни малейшего внимания, и бунт был подавлен в зародыше: испугавшись остаться в одиночестве, Яна скоро снова присоединилась ко мне. Мною же двигал жгучий интерес. Ох уж это любопытство: только оно могло заставить меня забыть о холоде, болезни и прочих гадостях, коими так изобиловал окружающий мир. Только вперед, только туда, где можно увидеть новое, узнать новое, понять новое. И найти разгадку.

— Вот здесь все и произошло.

— Что произошло?

— Не важно. Мысли вслух.

— Раз не важно, думай молча. И быстро. Я уже пальцев ног не чувствую.

Мы стояли на краю того самого оврага, у подножия которого я едва не сложил голову два дня тому. При дневном свете обрыв казался не таким уж крутым и высоким, каким виделся ночью при свете фонариков, однако я все равно не сразу смог поверить, что сумел на него забраться. Без помощи Жени наверняка ничего бы не вышло.

Образованная взрывом полынья уже успела затянуться свежим льдом, однако очертания ее до сих пор были хорошо различимы сверху. Мда, судя по размерам дырки, шарахнуло неслабо. Никаких следов взрывчатки сверху не заметно, а спускаться вниз… Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз. Зато брошенная мною лыжная палка так и осталась висеть, запутавшись в переплетениях корней. Кто теперь ее оттуда достанет…

— Чужих следов, вроде бы, не видно… — пробормотал я себе под нос, осмотревшись по сторонам. — Значит, никого здесь не было. Хотя, они могли подойти с того берега… Да и снег ночью шел…

— Там люди! — отошедшая было в сторону Яна, так быстро снова оказалась рядом, что ответный вопрос я задал уже шепотом ей на ухо:

— Где?

— Вон там, на взгорке.

Проследив за ее пальцем, я ничего не увидел.

— Где же?

— Ушли… — она опустила руку, растерянно посмотрев на меня. — Но они только что были там… Ты мне веришь?

— Верю, — ответил я. — Идем.

— Сдурел? — она вцепилась мне в руку так сильно, словно я рисковал сорваться с обрыва в пропасть. — Мы пришли как раз с той стороны! А если нас подкараулят?

— И что они нам сделают? Мы тут гуляем. И у меня пистолет есть, если что.

— Ты точно из дурки сбежал, — девочка в ужасе схватилась за голову. — Да если это громобои, они утопят нас обоих в этой самой речке и никому не скажут. И не важно, есть тут у них убежище или нет. Достаточно будет, что ты просто покажешься им подозрительным. А ты, блин, даже мне кажешься подозрительным! Чего уж тогда говорить про них?!

— Ты права, назад нельзя, — резюмировал я. — Тогда давай вниз.

— Вниз? Туда, на лед? Но я не хочу сама…

— Прыгай, живо… — прошипел я сквозь зубы, ибо всего в сотне метров от нас из-за припорошенных снежком елочек…

— Эй, вы! Кто такие? Ну-ка стоять!

Яна молча сиганула вниз. Я — следом. На склонах скопилось много снега (в тех местах, где мы с Женей не успели его сбить), так что посадка выдалась достаточной мягкой. В десятке шагов от нас отливал чернотой тонкий лед свежезатянувшейся полыньи. Туда нельзя. Остается только в другую сторону.

— Бежим!

— И зачем я тебя послушалась, — причитала девочка, пока мы бодро улепетывали в сторону Волги. — Знала же, что этим всё и закончится…

И тут я запоздало вспомнил, что бежим мы по льду, а не по земле. Запоздало — потому что в тот момент нога моя уже поехала в сторону, а секунду спустя я всей массой рухнул на твердую шероховатую поверхность. Испуганно вспорхнули потревоженные снежинки.

— Ой! — обернувшись посмотреть, что произошло, Яна также не удержала равновесие и бухнулась рядом.

— Ты как, не ушиблась?

— Ой… — лишь повторила она, глядя куда-то вверх.

— Добегались, голубчики?

Прямо нашими головами из кустов выглянули две человеческих головы. В фуражках.

Даже не знаю, радоваться или нет…

Глава XVII: Люди в синих мундирах

— Бегство от полиции — вообще-то уголовно наказуемое деяние, — внушал нам оперуполномоченный Младовского ОВД старший лейтенант Канин, провожая до машины.

— Административное, — машинально поправил я.

— Чего?

— Административная ответственность за это предусмотрена. Не уголовная.

— И вообще, откуда мы знали, что вы полицейские? — добавила Яна. — Издалека не видно, а мигалок у вас на фуражках нет.

— Кстати, да, — согласился я.

— Какие все умные стали, — поморщился Канин. — Мы в форме, разве этого мало? Серый, берем их?

— Да, в отделение, — ответил второй оперуполномоченный, с капитанскими погонами. — Там побеседуем. А то здесь холодновато.

— Надеюсь, побеседуем в рамках правового поля, — уточнил я. — А то вы так не представились.

— Не бойтесь, — хмыкнул он так, что мне стало не по себе. — Ничего с вами не случится. Капитал Лоенко меня зовут, если уж вам так важны формальности.

— У меня здесь машина. Вы меня потом вернете сюда?

— А мне домой надо позвонить, — вставила Яна.

— Звони, никто не запрещает, — разрешил Лоенко и отстал, видимо, заинтересовавшись торчащей в нескольких шагах от тропинки трухлявой корягой.

Мой вопрос про машину он проигнорировал.

— Я не могу звонить, — обиженно заявила Яна. — Я же на улице. А должна быть дома. В помещении.

— Вот как, — заинтересовался старший лейтенант Канин. — А почему ты не дома? Это он тебя привез?

— Конечно, он, — кивнула девочка. — Не сама же я сюда притопала.

— Насильно привез?

— Нет. Он обещал заплатить.

— Ух ты! И сколько?

— Тысячу двести.

— Ничего себе, щедрый дяденька! А за какие услуги, солнце моё?

Я громко хлопнул себя по лбу: что за люди меня окружают?!

— Не слушайте ее, товарищ старший лейтенант. Она слегка не в себе. Как и все.

— А кого нам слушать? — обратился ко мне старлей. — Не тебя же? Я пока что даже твоих документов не видел.

— Еще не вечер: увидите.

Я злобно зыркнул на Яну, та виновато втянула голову в плечи: поняла, что ляпнула немного не то.

— Давайте по порядку, — нас нагнал Лоенко. — Кто такие, откуда, куда шли?

Поняв, что рядом с этими ребятами лучше не строить из себя шибко умного (ну, не любят они такое обращение!), я решил закосить под простачка.

— Из Младова мы. Это дочка моей… Моей начальницы. Мы здесь просто гуляли. Слышали про взрыв и решили посмотреть.

— Я ничего не слы… — начала было Яна, но вовремя спохватилась, увидев выражение моего лица.

— Откуда слышали? — деловито спросил Канин.

— Да все говорят… — я неопределенно махнул рукой.

— Кто — все?

— Да все…

— Ну, кто же? — настаивал старлей. — Кого из местных жителей вы знаете? Из Злобино? Из Мальцево? Или, может, из Ковынево?

— Я знаю мальчика из Мальцево, — снова влезла Яна. — Гриша Антипенко. Он мой одноклассник бывший, мы с ним… Ой, нет, он из другого Мальцево. То Мальцево дальше, в Зубцовском районе… Извините, я запуталась.

«Похоже, за машиной придется возвращаться отдельным рейсом, — грустно подумал я. — И не факт, что сегодня».

Пришлось ехать вместе с сотрудниками правопорядка в город, в отделение. Там нас деликатно досмотрели, изъяли документы, телефоны и мой пистолет. Затем, разместившись в тесной прокуренной каморке (в похожей я проходил практику на втором курсе, еще в бытность моей учебы в Питере), следователи начали допрос. Точнее, пока что опрос.

— Без протокола? — удивился я.

— Не выделывайся, — Лоенко положил передо мной лист бумаги и ручку. — Если то, что, вы расскажете, не покажется мне интересным, никакого протокола не понадобится. Просто побеседуем, может, кое-что запишем. Сереж, пробей их по базе.

— Без проблем. Документы их у тебя?

«Ну почему почти всех полицейских зовут Сергеями? Мало мне было одного Лопарева? А эти вон сразу оба Сергеи».

— Да, держи, — мой паспорт и Янин ученический билет перекочевали за соседний стол. — Итак, Филипп Анатольевич, двадцать восемь лет, женат, детей нет, постоянно проживает в городе Москве — начнем с вас. С чем связано ваше появление на берегу реки Гороховец двадцать четвертого января сего года?

— То бишь, сегодня?

— Да, сегодня. Сегодня ведь двадцать четвертое января.

— Да, — согласился я. — Двадцать четвертое. Понедельник.

— Слушай, друг, не надо паясничать, — Лоенко нервно забарабанил пальцами по столу. — Не думай, что раз ты заканчивал юридический вуз, тебе все сойдет с рук. Здесь не столица, а я — не твой дружок по факультету. И церемониться с тобой не стану. А потому отвечай прямо на поставленные вопросы.

Второй раз в его голосе послышалась скрытая угроза, и я предпочел не шутить.

— Мы пришли посмотреть место взрыва. Из любопытства.

— Откуда вы узнали про взрыв?

— Услышали.

— Откуда?

— Не могу сказать.

— А я думаю, что можешь.

Ну и взгляд! Как канцелярское шило. И глазом моргнуть не успеешь — проткнет насквозь. Может, их и вправду учат оказывать психологическое давление на подозреваемых? Охотно верю. Но, как бы не было тяжело под его взглядом, правды говорить нельзя. Не оценят они искренности.

— Я был там впервые в жизни.

— Это не ответ на вопрос.

— В интернете прочитал.

— Ладно, допустим, — неожиданно смягчился Лоенко и вдруг резко сменил тему. — А что вы можете сказать относительно беспорядков пятнадцатого января?

— Если вы насчет бесовской субботы, то скрывать это причин не вижу: я там присутствовал.

— То есть, причины скрывать информацию относительно вашего пребывания у Гороховца вы видите?

— Я этого не говорил, — максимально равнодушным голосом ответил я, мысленно откусывая свой дурацкий язык. — Я лишь хотел сказать, что присутствовал на беспорядках.

— В какой роли?

— В роли случайного свидетеля.

— Не пострадали?

— Нет.

— Вам повезло, — заметил Лоенко. — Многие мужчины были избиты и сильно. У вас вот оружие… Вы пускали его в ход?

— Не понимаю вопроса, — я не выдержал и отвел взгляд. — Пускал ли я его в ход вообще или конкретно в день беспорядков?

— Меня интересует лишь, стреляли ли вы из него за время вашего пребывания в Младове. Учтите, у нас есть несколько образцов пуль, извлеченных из тел раненых. В том числе несколько травматических.

— Ну… Ладно, хорошо, — скрываться больше не имело смысла. — Я стрелял из него. Один раз. В парня в маске, который приставал к девушке. Да, я знаю, что должен был сообщить об этом в органы, но не стал.

— Вот оно что, — несмотря на попытку выглядеть невозмутимым, капитан нервно притопнул ногой под столом. — Попали?

— Да, попал. В ногу.

— Вот так так… Это нужно проверить.

— Проверяйте, я не против.

— Еще бы вы были против.

— Серый, ты зацени, — зарождающуюся перепалку прервал удивленный голос Канина. — Я тут прогнал информацию о Лазареве: пассажир-то нам достался непростой!

— Что ты имеешь в виду? — Лоенко отвлекся от сверления меня взглядом и повернулся к коллеге, стараясь сбоку рассмотреть буквы на экране его монитора.

— Да то, что, если верить базе данных, его дважды пытались замести… То есть, привлечь к ответственности… И оба раза дело закрывали на ровном месте. Смотри. Октябрь одиннадцатого: в отношении Лазарева Ф.А. возбуждено дело о нападении на сотрудников полиции Лопарева и Рощина, Псковская область. Объявлен в розыск. Дело закрыто два месяца спустя за отсутствием состава в действиях подозреваемого преступления. А Лопарева и Рощина, кстати, осудили за… Ох, ничего себе! Одиннадцать эпизодов… Да тут на целую ОПГ материала хватит! Ладно, дальше. Июль тринадцатого: в отношении Лазарева Ф.А. возбуждено дело о похищении некоего Всеволода Новикова — гражданина Германии, между прочим. А также: совершение разбойного нападения на частный жилой дом в Воскресенском районе Московской области… Причинение тяжкого вреда здоровью в отношении двух или более лиц… И, до кучи, поджог другого частного дома. Все дела закрыты… За отсутствием в действиях подозреваемого состава преступления! Эй, Лазарев Ф.А., ты что за Фантомас такой на нашу голову свалился?

— Обычный такой Фантомас, — пожал я плечами, стараясь не смотреть в сторону потерявшей дар речи Яны.

Лоенко поднялся с места, подошел к компьютеру, замер перед монитором. Читал он долго, вдумчиво, возможно, не один раз перечитывая заинтересовавшие его моменты. Надо же, а я и не знал, что в анналах Министерства внутренних дел на меня собрано такое объемное досье. Ладно, бог с ним. Зато теперь они трижды подумают, прежде чем что-то мне сделать. Дурная слава — тоже слава, что ни говори.

Я оказался прав, но лишь отчасти. Когда капитан вернулся на свой стол и продолжил беседу, тон его заметно изменился от пренебрежительно-самоуверенного к напряженно-осторожному. Так-то дядя. Хотя, какой он дядя: мне ровесник. Ну, может, на пару лет старше. Это я по старой памяти себя к двадцатилетним отношу. Пора уже взрослеть.

Однако возвращение с небес на землю состоялось гораздо раньше, чем я хотел бы надеяться.

— Ну, что же, Филипп Анатольевич, — Лоенко смял лежавший перед ним чистый лист и швырнул его в урну. — Вижу, что без протокола с вами разговаривать бесполезно. Значит, пока что придется вас отпустить. И вашу подружку тоже.

— Это радует, — степенно ответил я, пока еще не чувствуя подвоха.

— Тем не менее, у меня есть основания подозревать, что из вашего пистолета был ранен один из пострадавших во время беспорядков пятнадцатого января. Оружие я заберу. На экспертизу.

— Я бы не хотел с ним расставаться…

Еще как не хотел бы: с таким населением, как здесь, впору покупать пулемет.

— Лицензия на ношение у вас с собой?

— Эмм… Она осталось в машине.

— То есть, лицензия в машине, а пистолет здесь, с вами?

— Вы сами забрали меня! — возмутился я. — Я сюда ехать не собирался.

— Допустим, — смягчился капитан. — Но в любом случае, до выяснения обстоятельств произошедшего вы не имеете права носить оружие с собой.

— Допустим, — повторил я, признавая его правоту. — Но что, если вы найдете человека, который был ранен из данного пистолета?

— В таком случае мне придется вас задержать. До выяснения обстоятельств. Но не сейчас, а позже.

— Этого бы мне тоже не хотелось. Ни сейчас, ни позже.

— Тогда думайте, Филипп Анатольевич. Думайте, что для вас приоритетнее: свобода или любопытство.

Капитан снова пристально посмотрел мне в глаза. В них я прочитал угрозу и… Сочувствие? Он не хотел задерживать меня, ибо понимал, что если до громобоев дойдет, кто стрелял в их кореша, я могу заказывать себе заупокойную. Но и отпускать нас просто так, без информации, Лоенко также не желал. Что же тогда? И тут до меня дошло! Он хочет сделку! Сведения в обмен на его покровительство! Обмен справедливый, но… Есть одно «но»… Как всегда. Черт, оно постоянно присутствует, это самое «но». В данном случае все очень просто: у меня нет такой информации, которая могла бы заинтересовать их. Кроме, разве что…

— Что вы хотите узнать? — спросил я напрямую.

— Кто ограбил музей, — также прямо ответил Лоенко.

— И где пропавшие предметы коллекции Юрьевских, — добавил Канин.

Ох, и настрадаюсь же я потом! Но выбора нет, нужно что-то отвечать. Пусть даже ради сиюминутной выгоды я рискую позднее оказаться в западне.

— Я не знаю ни того, ни другого. Но подозреваю, что на берегу Гороховца можно найти ответ. Взрыв на льду это подтверждает. Где-то поблизости находится тайный схрон. Возможно, пропавшая коллекция там.

Опасные это игры — пускать по ложному следу людей, которые понимают в поисковом деле гораздо лучше твоего. Но у меня не оставалось выбора: либо поставить себя, либо Женю… Либо рискнуть. Я рискнул.

Следователи переглянулись.

— Кто рассказал тебе про схрон?

— Один знакомый.

— Сизов?

— Да, — я обомлел от их информированности. — А откуда вы знаете?

— Все ясно, — Лоенко поднялся во второй раз. — Можете быть свободны. Серег, верни им документы и телефоны. Да, и травмат верни. Пока что.

— Вы не ответили на мой вопрос… — начал было я, но капитан лишь коротко дернул головой, и стало ясно: лучше не настаивать.

Выходя из кабинета, я обернулся и увидел, что Канин раздраженно стучит кулаком по столешнице, а его коллега раскуривает сигарету.

— Ну ты вообще… — стоило нам выйти на улицу, Яну буквально прорвало. — Я уж думала… Они нас… Всмятку… По стенке размажут… В цугундер, к бомжам… А ты такой спокойный… А он как прочитал… А ты как ответил… А он такой в шоке… И Шизика нашего знают… А это все правда?

— Что правда? — отозвался я, оглядываясь по сторонам в поисках машины, после чего досадливо сплюнул: вспомнил, что та осталась в лесу.

— Что тебя два раза пытались посадить и не смогли.

— Тебя это больше всего удивило? — я скептически покачал головой и натянул на уши капюшон. — Я вот не могу понять другого: ты сама говорила мне, что в Младове вся полиция повязана с теми же людьми, что крышуют ваших громобоев. Но эти, судя по всему, ведут настоящее расследование и действительно хотят найти зачинщиков беспорядков перед монастырем. И похитителей коллекции.

— Может, им забыли сказать, что искать не надо? — предположила Яна. — Я бы так подумала. А они ничего, кстати. Особенно старший. Мужественный такой.

— Не знаю, не знаю… Я невольно дал им наводку на Бабушкина. Хотя, как невольно: выбора другого не оставалось. Ладно, посмотрим, что будет. А вот история про схрон их, кажется, совсем не впечатлила.

— Меня, кстати, тоже, — девочка поежилась. — Куда мы теперь? Ух ты, времени уже пятый час! Надо маме позвонить!

— И не только маме… — я тоже потянулся за телефоном.

Глава XVIII: «Проповедник»

Во вторник с утра пораньше я хотел навестить Женю — поинтересоваться его здоровьем и порасспрашивать кое о чем. Однако не успел я ступить за порог общежития, как все перевернулось с ног на голову. Оказывается, Женя уже сам заявился ко мне в гости.

— Пойдем скорее внутрь, — махнул он рукой, проходя мимо меня прямо в распахнутую дверь, откуда веяло хоть каким-то теплом. — Тут ужасно холодно, а меня знобит.

— Ты совсем с катушек съехал, — всплеснув руками, я нагнал больного в коридоре и отвел его в свою комнату. — У тебя температура под сорок, а ты бегаешь по улицам без шапки! Хочешь дурачком до конца жизни остаться? Или просто коньки отбросить?

— Нет, я поговорить хотел, — Сизов, как был, в верхней одежде плюхнулся на стул, плеснул себе кипятку из еще не успевшего остыть чайника и с вожделением припал к дымящейся чашке. — Хорошо, что ты не ушел. Уфф, хорошо…

— Да я как раз к тебе направлялся, — с чувством какой-то странной досады, какая бывает, когда твои первоначальные планы вдруг резко меняются, я скинул куртку и повесил ее обратно в шкаф. — Ты реально больной на голову. Если поговорить хотел, не мог позвонить, что ли?

— И кстати, температура у меня всего лишь тридцать восемь, — обиженно протянул Женя, на секунду перестав цедить кипяток. — А звонить… У меня твоего номера нет.

— Это в корне меняет дело… В школе узнать не судьба? Мы же узнали твой адрес через Елену. Как тебя вообще Лев-то отпустил? Или… Или он не отпускал?

— Не, Лёва на работе. Я сам пришел.

За те два дня, что мы не виделись, Евгений, казалось, еще больше осунулся и похудел. Запястья рук как у пятиклассника — пальцами обхватить можно. Заметно впали щеки, заострился нос, глаза нездорово блестят — не человек, а восставший труп! И приспичило ему в таком виде по улице бродить. Самоубийца. Допив воду, Женя откинулся на спинку стула, хотел вздохнуть, но закашлялся и едва не свалился на пол.

— Я дам тебе жаропонижающее.

— Да… — прохрипел он. — Если можно.

— Черт, нельзя… — я сунул нос в свою «походную» аптечку и выругался. — У меня его нет. Сам все выпил.

— Дома… Есть… — кашель не прекращался. — Поедем ко мне?

— Нет уж. Поедем в больницу.

Но он все-таки смог уговорить меня отвезти его домой. Там, приняв таблетки, Женя почувствовал себя немного лучше.

— Спасибо, — сказал он, устраиваясь на своем диване под двумя одеялами. — Прости, что побеспокоил. Лев рассказал, что ты поругался с женой из-за моей болтливости. Я боялся, ты не захочешь со мной разговаривать.

— Ерунда. Ты здесь ни при чем. Я сам виноват.

Он тут же успокоился и поведал мне о том, что уже встречался со следователями Каниным и Лоенко.

— Канин — мой одноклассник. Я еще в начале года ходил к нему, говорил, что громобои могут попытаться украсть сокровища. Просил похлопотать, чтобы их лучше охраняли или побыстрее сплавили в Москву. Поделился с ним идеей насчет схрона в одной из пещер. Он меня выслушал, а потом посмеялся и отправил восвояси. Но я не в обиде. Я привык, что меня не воспринимают всерьез.

— Это ты спер саблю и ожерелье? — напрямую спросил я.

— Да, я, — сразу же признался он. — Но не для себя. Чтобы оборонить.

— От громобоев?

— Ну да. Это было несложно: я с самого начала года ходил на митинги несогласных с вывозом ценностей из Младова. Их организовал один мой знакомый. Человек — патриот до мозга костей, не думал я, что такие еще встречаются. Он еще давно говорил мне, что громобои имеют виды на коллекцию, но в те времена о ней ходили только слухи, а теперь вот есть находки, во плоти. К тому же, подобное уже случалось раньше: один раз обворовали краеведческий музей. Поэтому я и захотел предотвратить. Хождением на эти митинги я добился сразу двух целей: во-первых, хорошо изучил местность, что помогло мне, когда я пошел «на дело», а во-вторых — снискал себе репутацию сочувствующего идеям громобоев. Это отвело от меня подозрения. Они ведь зорко следят за всем, что происходит вокруг коллекции. Но тут недоглядели. Когда сам планируешь кражу, мало кому придет в голову, что тебя могут опередить. Я смог вынести лишь два предмета, больше не сдюжил, но после кражи охрану заметно усилили… Теперь им не так просто будет завладеть остальными. Однако громобои ищут пропажу, я точно знаю это. Поэтому и полицию подключили — чтобы те искали по-настоящему, а не как обычно, сквозь пальцы. На меня у них ничего нет: я хоть и выгляжу не от мира сего, голова у меня варит. И ты правильно сделал, что ничего им не сказал про свои подозрения. Спасибо тебе.

— Да не за что…

Я был сбит с толку. Какого черта мы ползали по льду и искали какой-то схрон, если Женя с самого начала знал, что пропавших предметов там нет? К чему были все эти ненужные телодвижения в сторону громобоев? Ведь поймай они нас там на реке, и сразу стало бы понятным, кто стоит как за кражей, так и за поисками. А наследили мы изрядно. Но ничего, живы пока. Громобои, громобои… Все про них говорят, все их боятся… А где они? Я и не видел их почти. Разве что Бабушкин да Глазунов из группы факультатива — только этих знаю. Видел еще их лидера мельком пару раз — ничего примечательного. Но то все школьники. Где старшее поколение? Кто ими руководит, что ими движет? Почему они не показывают себя, если, как говорят, им все про всех известно? Выходит, про Женю они не знают, раз решили подключить полицию к поискам. Так, стоп. Куда-то не туда меня мысль завела… Я ведь хотел про другое спросить.

Женю тоже интересовали некоторые моменты.

— А как ты догадался… Ну, кто настоящий вор?

— Вера подсказала, — ответил я. — Навела на мысль, что преступники взяли самое легкое и ценное с исторической точки зрения. Значит, вор был один и не ставил перед собой корыстных целей — иначе польстился бы на золото, а не на ржавую сталь. Потом я вспомнил, что ты шлялся перед общежитием вечером накануне кражи. Ну и вообще ты странный и даже отпираться не стал. Кстати, зачем ты приходил? И еще…

— Вижу, у тебя много вопросов, — перебил меня Женя, натягивая одеяло до подбородка. — Увы, не на все я смогу ответить. Например, я не могу сказать тебе, где спрятаны сабля и ожерелье. Не хочу подвергать тебя опасности.

— Я и не собирался спрашивать, — соврал я. — Скажи мне лучше вот что. Если сокровища, как ты сам говоришь, у тебя, то что мы искали на берегу Гороховца? Зачем тебе нужен схрон?

— Ответ на поверхности, — улыбнулся Сизов. — Стоит только немного подумать.

— А если у меня нет желания думать? Я ведь полагал, что ты хочешь защитить наследие предков.

— Именно этого я и хочу, — серьезно сказал он. — Поэтому у меня будет к тебе небольшая просьба. Ты можешь съездить в имение Юрьевских?

— Туда, где были найдены сокровища?

— Да. Боюсь, я иммобилен, как минимум, до следующей недели. А промедление было бы крайне нежелательным.

— И что я должен там делать?

Идея мне, честно говоря, показалась не самой удачной.

— Я дам тебе координаты одного места. Нужно сходить туда и посмотреть…

— Посмотреть что? — в его словах определенно чувствовался намек, что одним осмотром дело не ограничится, и это напрягало еще больше.

Женя виновато улыбнулся.

— А я и сам не знаю. Просто там может оказаться кое-что интересное. И тогда ты сам поймешь, что именно мы ищем. Съездишь?

— Я бы предпочел понять это прямо сейчас.

Он покачал головой.

— Тогда ты не проникнешься. А это важно. Проникновенность — залог искренности. Поверь, я знаю, что говорю. И можешь не бояться. Усадьба давно заброшена, и после находки части коллекции все поисковые работы были прекращены. Как минимум, до весны. Громобоев там тоже быть не может — слишком далеко от Младова. Ну что, съездишь?

С минуту мой скептицизм боролся с любопытством, пока последнее, наконец, не победило.

— Это далеко? — выдавил из себя я.

«Если дальше двадцати километров от города — откажусь. Пусть сам ездит и смотрит, сам не зная, на что».

— Тринадцатый километр по шоссе на юго-восток, — тут же воспрял он. — Оттуда еще пять километров по сельской дороге до деревни Юрьево, а там спроси у любого — тебе покажут. Ты съездишь?

Нужно было загадывать, хотя бы, пятнадцать…

— Черт с тобой, — я с силой вытолкнул воздух из легких, словно перед прыжком с десятиметрового трамплина. — Завтра после суда съезжу. Но не дай бог я встречусь там с твоими громобоями.

— Ты всегда можешь сказать, что просто осматриваешь достопримечательности, — не моргнув глазом, ответил Сизов.

Святой человек! Конечно, я могу так сказать. Да только кто же мне теперь поверит?

А после обеда — бегом на урок!

— Добрый день, дорогие детишечки, — поприветствовал я своих подопечных, входя в класс. — Что-то вас сегодня маловато.

— Мы надеялись, что вы не успели поправиться, — разочарованно протянул Чупров, переместившийся с четвертой парты на вторую, не иначе как для того, чтобы было удобнее полемизировать с учителем. — Остальные уже ушли.

— Подозреваю, что остальные даже не приходили, — я прошел к доске, демонстративно швырнул свой портфель на стул и взял в руки мел. — Иначе они непременно повстречались бы мне в коридоре, где я добрых десять минут общался с Татьяной Валентиновной.

— Вы нас раскусили, — дал знать о своем присутствии вездесущий Сливко. — Да, всем нам пофиг на ваши занятия. Но мы все равно пришли, так что давайте начинать, что ли. Я вот страсть как хочу показать вам свое домашнее задание.

— Хорошо, Сливко. Кстати, ты не забыл, что перед обращением к учителю нужно поднимать руку? На второй раз прощаю. Отсутствующим же передайте, что на итоговом зачете они получат отметку на полбалла ниже. И так за каждый прогул. Отметка, кстати, пойдет в дневник.

— Брехня, товарищ учитель, — это Глазунов, ну кто же еще. — Учебный план утверждается не школой. Нам в аттестат не могут идти оценки за самопальный факультатив тети Телижки. Янусик, кисулик — без обид.

— Ты тоже прав, Глазунов, — невозмутимо отвечал я, краем глаза заметив, как налилась краской Яна. — Но я говорил не об аттестате, а о дневнике. Там отметка стоять будет.

— А, дневник… Да всем класть на дневник.

— А на что вам не класть, бляха-муха?

Вопрос вырвался против воли. Я ведь уже почти настроился на урок, уже почти поверил, что в этот раз все получится… Надо было, что ли, не так громко и без вызова в голосе… Но теперь поздно, вырвавшиеся слова обратно в рот не запихнешь.

Воцарилась полнейшая тишина. Класс замер в ожидании. У одних в глазах застыло непомерное удивление, у других — легкий испуг. Я обвел взглядом «святую троицу»: Сливко, Чупрова и Глазунова — но и те воздержались от своих обычных «остроумных» комментариев. Остальные — тем более. Яна и вовсе закопалась в учебник ОБЖ, старательно делая вид, что все происходящее ее нисколько не касается.

Наконец, девочка с первой парты неуверенно подняла руку.

— Мы не понимаем, о чем вы.

Я был непомерно удивлен.

— Не понимаете? Никто не понимает?

— Она не понимает, — уточнил Глазунов. — Мы — другое дело. Мы очень понятливые. Куда понятливее, чем вам кажется.

Мне показалось, или в его словах спрятан тонкий намек?

— Я надеюсь, это относится и к учебе, — осторожно ответил я.

— И к ней в том числе. Но если вам что-то не нравится, вы говорите. Не стесняйтесь.

И тут я сорвался. Наверное, стоило молчать в тряпочку, не выступать лишний раз, но… Глядя на полторы дюжины пустых лиц, уставившихся на меня в тупом безразличии, я не выдержал. Когда я был маленьким, отец учил меня, что перед тем, как что-либо сказать или сделать, следует хорошенько подумать. Я давно уже вырос, но это его наставление старался не забывать. А вот в ту секунду забыл. Я сказал, не подумав. Сказал то, что накипело.

— Хорошо, я вам поясню. Думаю, мне нет смысла разговаривать с вами, как с детьми. Вы ведь уже взрослые мальчики и девочки, так? Вам тут по пятнадцать, шестнадцать, а некоторым даже семнадцать лет.

— Есть и восемнадцатилетние… — неуверенно поддакнул Сомов.

— Вообще шикарно. Совершеннолетние! И вы не понимаете, что здесь происходит? Не верю. Я провел в Младове чуть больше двух недель, и увиденного хватило, чтобы возопить в немом ужасе! Красивый город, древний. Какая история, какая атмосфера… Какое наследие! Из него можно было бы сделать сказку, пряничный домик. А вы превращаете его в помойку. Да, не думайте, что ослышались. Именно вы! Все, что происходит здесь, у вас, идет снизу. Не сверху. Повальный разгул преступности, наркомания, даже коррупция — все отсюда. Я сам лично вчера видел, как два восьмиклассника раскуривали «косячок» на заднем крыльце. По-вашему, это нормально? Нормально, что ваши одноклассницы беременеют в четырнадцать лет и идут работать уборщицами в туже самую школу, которую им так и не суждено закончить?

— У нас нет таких одноклассниц, — отрезал Чупров. — Вы ошибаетесь.

— У вас нет, — поправил его одиннадцатиклассник Ненашев. — А у нас была. Кира Переченцева. Помнишь такую?

— Ой, точно…

— Бог с ней, — отмахнулся я. — Ошибки в молодости совершают все: кто-то в большей, а кто-то в меньше степени. — Но плохо, когда последствия этих ошибок переходят вместе с вами во взрослую жизнь, когда с ними приходится жить. И дети — не самый худший вариант.

— А что же хуже? — хмыкнул Глазунов.

— Как будто ты сам не знаешь. Болезни, судимости. Воспоминания о непоправимом. Мне продолжать? Взять, к примеру, ту же бесовскую субботу? Это, по-вашему, нормально? Нормально бить мирных людей на улице, прикрываясь какими-то там высокими целями? Да, я знаю, там участвовали и взрослые, в основном взрослые… Но все свои навыки они приобрели еще в школе! Потому что еще здесь, за этой самой партой, ваши предшественники решили пойти по простому пути. По пути жизни за счет других. Но вот загвоздка: простой путь — узкий путь. На всех его не хватит. Кому-то из вас — большинству! — придется стать теми, за счет кого будет жить «избранное» меньшинство. Стать теми, кого будут грабить, насиловать и убивать.

— Мне кажется, вы преувеличиваете… — начала было вездесущая девочка с первой парты, фамилию которой я так и не запомнил.

— Да что ты говоришь? — перебил ее я. — Конечно, я уверен, что каждый из вас говорит сам себе: «нет, я не стану расходным материалом, я попаду в число избранных». Но вы же понимаете, каковы ваши шансы на этом узком пути, когда конкуренция зашкаливает, а все мало-мальски пригодные места уже давно заняты? Вы могли бы нормально выучиться, получить специальность, профессию — и работать. Здесь или где-либо еще. И приносить пользу. Да, наша страна переживает сейчас не самые простые времена. Но это лишь потому, что все ломятся на этот богом проклятый простой путь! И хоть бы кто попытался жить по-другому. Попытался сделать что-нибудь действительно стоящее для своего родного города. А не прикрываться его интересами, параллельно обогащаясь за счет разграбления своих земляков. Те, к кому я обращаюсь, меня поймут. Это ваша земля и вам здесь жить. Вам решать, какой она будет. Не мне. Остальные же… Вас я прошу лишь об одном: не сидите без дела. Не смотрите на меня глазами дохлой рыбы! Вам не изменить мир, да. И мне не изменить. Поэтому все, что от вас требуется — не попасть в ту западню, в которую попали другие, сидевшие здесь до вас. А для этого надо учиться! Хотите всю жизнь гнить в Младове, в окружении преступников и обреченных? Хотите? Нет? Если нет, слушайте меня, мать вашу. Слушайте здесь и сейчас. И, возможно, кто-нибудь из вас сможет поступить в нормальный вуз и свалить отсюда. Как я свалю, как только проведу этот никому не нужный курс. Пока что сейчас он не нужен никому, в том числе и мне. Но я уеду. А вы оставайтесь, если хотите.

Я выдохнул. Уфф… Что это на меня нашло? Вроде бы, и не собирался ничего такого говорить. А вот на тебе. Что теперь будет? Меня сразу пошлют на три буквы или просто сделают вид, что ничего не было? Я бы послал: тоже мне, приехал какой-то левый дядька и учит всех, как правильно нужно жить. Как будто сам много полезного сделал для своего родного города. Да и вообще как будто хоть что-то полезное сделал. Тут я заметил, что все еще сжимаю в руках мел, который почти целиком уже раскрошился в пальцах. Куда его теперь? Написать что-нибудь на доске или просто положить на место?

— Вы это хорошо сказали.

Молчание ошалевшего класса нарушил Глазунов.

— Спасибо, — ответил я, думая меж тем о меле. — Надеюсь, до кого-нибудь дошло. Теперь приступим к уроку?

— Вы кое-чего не поняли, — продолжал меж тем молодой громобой. — Вы живете здесь чуть больше двух недель. А мы — всю жизнь.

— И что? Срок не имеет значения. К тому же, я вырос точно в таком же городе.

— Вы не могли вырасти точно в таком же городе, — Глазунов покачала головой. — Второго такого города, как Младов, нет. Он один и он уникален.

— Так считаешь ты, — я всеми силами старался не ввязываться в небезопасный спор, но и промолчать не смог. — Ты бывал в других городах?

— Бывал. И за границей бывал. Во Франции был, в Чехии. Вы что же, думаете, раз мы не москвичи, то сидим здесь безвылазно в своей деревне и по выходным лапти плетем, сидя на печке? Можете говорить про мою родину все, что угодно, но не смейте ее оскорблять. Младов — не помойка. Младов — святой город. И скоро это поймут все. Вы поняли? Все до единого. Но это время еще не пришло. Если вы посмеете еще раз ляпнуть что-нибудь про гнилые места — ответите за свои слова очень скоро. Запомните, я не шучу.

Он не вскакивал с места, не повышал голос. Он даже не менял выражение лица. Но его короткая речь произвела на присутствующих куда большее впечатление, чем долгая моя. Ученики не то, что затихли — они, казалось, перестали дышать. Даже Сливко и Чупров сидели, уткнувшись в столешницы своих парт, и не поднимали глаз.

— Я верю тебе, — таким же ровным голосом ответил я.

— Вот и правильно.

Но взгляд Глазунов недвусмысленно обещал: «Мы с тобой еще поговорим». Он поправил воротник своей рубахи и покачал головой. Вот у кого Артему Бабушкину следовало бы поучиться угрожающим жестам.

В кармане брюк завибрировал телефон, пришла смс с незнакомого номера: «Не зли его. Пожалуйста».

Я окинул взглядом безмолвный класс. Яны не было видно. Только из-за спины Горовца торчала чуть заметная черная макушка.

Глава XIX: Усадьба Юрьевских

— И какого хрена ты притащил меня в еще большую глухомань, чем позавчера? — скрестив на груди руки, Яна недоверчиво рассматривала руины старинного трехэтажного особняка.

— А не знаю, — ответил я, вдыхая свежий «загородный» воздух (здесь он был еще чище и свежее, чем в Младове). — В принципе, ты могла не ехать, а просто подождать меня в общежитии. Я же плачу тебе за молчание, а не за компанию.

— В следующий раз так и сделаю, — пробурчала она. — После того, что ты отмочил вчера на уроке, мне вообще лучше держаться от тебя подальше.

— Что, боишься? — передразнил ее я.

— Ага. Уже поседела от страха.

— Что-то незаметно.

— Так я крашу волосы каждые четыре дня.

— Зачем так часто? — удивился я.

— А ты угадай.

— И не собираюсь, — я извлек из чехла фотоаппарат, перевел рычажок в положение «on». — Женские проблемы на то и женские, чтобы их решали женщины.

— Да ну тебя, — обиженно прогнусавила Яна, но, увидев камеру, заинтересовалась. — Зачем она тебе?

— Фотографировать, — в свою очередь съехидничал я. — Логично, не правда ли? А вообще я люблю всякие развалины.

— Любишь развалины — купи себе «жигули».

Я прервал изучение электроники и повернулся к ней.

— Это из интернета шутка?

— Сама придумала, — девушка вдруг стушевалась. — Только что.

— Молодец, хвалю… Из тебя мог бы получиться неплохой собеседник. Со временем. Ладно, хорош лясы точить. Пошли дело делать.

Как ни странно, сбивчивые объяснения Яны о нашем понедельничном времяпровождении не возбудили подозрений у ее матери, так что Елена пребывала в блаженном неведении относительно экскурсии на Гороховец, а также всех последующих событий. А сегодня я сходил в суд и добился там некоторого прогресса, после чего моя нанимательница и вовсе буквально растаяла. Конечно, до полной победы нам было, как до Австралии на роликах задом наперед, но мне удалось снискать расположение судьи, а это уже немало. Уточню: расположение нового судьи. Старому был объявлен отвод в связи с возможной заинтересованностью в исходе дела. Я и сам не поверил, что мое гневное ходатайство «прокатило». На фоне первоначальных прогнозов подобный результат уже был равносилен триумфу. Яниному папашке не помогло даже то, что его нынешняя супруга имела выходы на работников суда. Облом просто феерический! Теперь будем бодаться на равных.

Так что я был полностью реабилитирован в глазах Елены и даже получил кое-какой карт-бланш на дальнейшие глупости. Надеюсь, его хватит хотя бы до конца недели.

Кстати, сам папашка оказался настолько мерзким субъектом, что сейчас мне даже не хочется заострять на нем внимание. К тому же, он еще появится на горизонте. В свое время. Следующее заседание уже в понедельник, и надо быть во всеоружии. А сейчас, забрав после уроков своего платного «соглядатая», я устремился в поселок Юрьево. Сегодня я буду глазами, ногами и руками Евгения Валерьевича.

— Куда пойдем? — поинтересовалась моя спутница.

— Подожди, — одернул я ее, уже и сам забыв, что только что упрекал ее в излишней праздности. — Я хочу посмотреть…

— На что? На это?

— Да, на это. Видишь?

— Вижу. Развалины.

— Ну да. Только не совсем…

Прежде чем следовать полученным от Жени инструкциям, я задумал осмотреть останки усадьбы. Точнее, я собирался сделать это походя, как бы между делом. Но, задержавшись взглядом, вдруг понял, что не могу оторвать глаз. Обширный пустырь, оставшийся на месте родовой вотчины графского рода Юрьевских, даже спустя сто лет мог дать четкое представление о благосостоянии древнего рода. То тут, то там высились остовы старинных построек, в которых с трудом угадывалось их прежнее назначение. Наверное, здесь был флигель для прислуги, чуть левее — конюшня, а на месте вон той груды кирпича — оранжерея, где даже зимой выращивались лимоны и дыни. А может, все было совсем не так — откуда мне теперь знать. Сейчас от каменных зданий остались лишь обвалившиеся стены, а деревянные не сохранились вовсе. Только невысокие четырехугольной формы сугробики, силуэты на снегу, подсказывали случайному путнику: смотри, здесь когда-то тоже жили люди. Да, здесь жили люди. Я закрыл глаза и отчетливо услышал стук молота по наковальне, лошадиное ржание, женский смех… Казалось, вот-вот, и ноздри уловят запах свежеиспеченного хлеба, вприпрыжку промчатся мимо расшалившиеся дети, а из горницы, стуча подбитыми сапогами и позвякивая редкими орденами, выйдет грузный хозяин усадьбы. Но в лицо пахнуло морозным воздухом, я открыл глаза — и наваждение исчезло. Только звон молота все также продолжал доноситься из-за перелеска — рядом располагалась деревенька Юрьево, которая пережила своих хозяев и уже успела забыть про них.

Удивительно, но лес, росший в каких-то двух-трех сотнях метров от крайних построек, за столь долгое время так и не посмел пересечь границ усадьбы и продолжал пугливо топтаться в отдалении, словно робел перед померкшим величием здешних хозяев. Десятки лет поколения крестьян старательно уничтожали всякий молодняк, рискнувший попытать счастья и прорости поближе к людям. Теперь же молодые деревца никто не трогал, но царство Флоры продолжало держаться на почтительном удалении и не отваживалось на штурм незанятых территорий. Для деревьев сто лет — не срок, а кто знает, вдруг люди еще вернутся?

Едва ли.

Наглядную картину бренности человеческого бытия венчал заброшенный трехэтажный особняк. Выполненный в стиле неоклассицизма, он, судя по всему, был построен во второй половине XIX века. В очертаниях величественных руин еще угадывались отголоски былой роскоши: наверняка в свои лучшие годы дом считался жемчужиной уезда. Увы, с тех пор он сильно изменился и сейчас больше напоминал декорацию фильмов ужасов — даже яркий дневной свет был не в силах сгладить накатывающее ощущение забвения и замогильности. Облупленные грязные стены, черные провалы окон, ржавые кружева балконов, на которые уже никогда не выйдут хозяева, дабы насладиться прохладой июньского утра — тоскливое, жалкое зрелище. Больно даже думать, что ожидает нас внутри.

— Зайдем? — предложил я, и Яна согласно, впрочем, без особой охоты кивнула.

Но внутри нас ожидало нечто совершенно невероятное. Сделав несколько шагов за порог, я замер в немом восхищении, не в силах выразить словами нахлынувших чувств. Какой разительный контраст с тем, что я видел снаружи! Мы оказались посреди просторного круглого холла, стены которого уходили вверх, сквозь все три этажа, до самой крыши. Последнюю украшал расписанный резной купол. Солнечный свет, пробивавшийся через потолочные окна и дыры в самом куполе, обеспечивал прекрасную видимость. Справа и слева от нас на второй этаж вели две роскошные мраморные лестницы, украшенные ажурными, уже насквозь проржавевшими перилами. Изогнутые полукругом, они идеально вписывались в общий интерьер, каким он виделся безвестному зодчему. Но не купол и не лестницы заворожили меня. Фрески. Всюду были фрески. На стенах, на декоративных колоннах второго этажа, на потолке, в оконных проемах — везде. Выцветшие, полинявшие, а во многих местах и осыпавшиеся, они, тем не менее, смогли сохранить былую трепетную красоту. И только люди. Никаких пейзажей, никакой анималистики, никаких натюрмортов. Одни лишь люди, изображенные в полный рост, обычные люди, немыслимые в своей реалистичности. Некоторые портреты, казалось, вот-вот оживут и заговорят с тобой. Особенно захватило меня изображение матери с сыном на одной из стен. Богородица и ее дитя. Они стояли рядом, держась за руки — молодая женщина и мальчик. О божественной природе говорило только чуть заметное свечение у них над головами. Такие живые, такие красивые… Такие настоящие. И, одновременно — недосягаемые. Я никогда не считал себя религиозным человеком, но тут… Какая-то неземная благодать исходила от смотревших на меня ликов. Из глубины веков улыбались мне давно покинувшие этот мир люди, которым в силу небесной воли было известно все: что было, что есть, и что будет. А я? А что я… Я лишь пыль на ладони Вечности.

Как же выглядела эта красота во времена, когда дом был обитаем, если даже сейчас, спустя столько лет разрухи и запустения, она способна лишить дара речи неискушенного гостя?

— Говорят, предпоследняя графиня Юрьевская была очень повернутой тетенькой, — нарушила молчание Яна. — Это по ее распоряжению в усадьбе поверх старых мирских фресок налепили новые, вот эти. Муженьку ее это не понравилось, но он стерпел. А ее младший брат, которому незадолго до начала первой мировой отошло имение, не стал ничего менять. Хотя, как тут можно жить, когда на тебя со всех стен смотрят эти — не представляю. Я уже успела во всех грехах раскаяться, еще на десять лет вперед прощения попросила.

— Откуда ты знаешь про графиню? — спросил я, продолжая с глуповатым видом разглядывать изображение молодой матери, словно надеялся найти в ее образе ответы на все волнующие меня вопросы.

— «История родного края», шестой класс. Учись ты у Шизика, тоже все запоминал бы. Он в этом плане просто зверь. Хоть с виду тюфяк соломенный.

— Понятно…

Оторвавшись от созерцания фресок, я только сейчас осознал, что дом мертв. От пола не осталось ни камушка, ни дощечки — только голая земля, вся в ямах и рытвинах. В стенах зияют дыры и выбоины, местами торчит шпоновая оплетка, давно уже истлевшая до состояния крайней ветхости. Поднявшись на второй этаж, я увидел ту же картину, что и внизу — голый камень и сгнившее дерево. Третий этаж — аналогично.

— На крышу пойдем? — Яна, как тень, следовала за мной: то ли тоже интересовалась историей старого дома, то ли просто боялась оставаться одна.

— Выход замурован, — я кивнул в сторону заложенной кирпичами дверцы. — Видимо, местные сделали, чтобы дети не лазили.

— Снаружи лестница есть. Деревянная.

— Да? Я не заметил. Пойдем посмотрим.

Мы спустились вниз. С анфилады второго этажа я сфотографировал Богородицу с ребенком и сделал еще несколько общих снимков. На память. Так увлекся, что не сразу обратил внимание на длинную человеческую тень, тянущуюся по полу от входной двери. А заметив, чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Там кто-то стоит.

— Да… — девушка в растерянности сделала несколько шагов назад.

— Будь здесь. И тихо.

Сунув Яне фотоаппарат, я спешно спустился вниз. Возможно, кто-то из местных увидел машину и зашел посмотреть…

— Филипп Анатольевич! Какая встреча!

В дверях стоял Глазунов. Да не один — с друзьями.

— Здравствуйте, мальчики, — ответил я, мысленно весь сжавшись в плотный комок. Перед глазами тотчас встал вчерашний разговор в школе. — Что вы здесь делаете?

— То же, что и вы, видимо. Стариной любуемся. Как вам?

— Ну… Впечатляет, — я постарался напустить на себя эдакую небрежность, но голос предательски дрогнул. Вот тебе и громобои, на отсутствие которых ты еще вчера сам себе жаловался. Теперь пожалуйте, Филипп Анатольевич, все для вас. Появились, голубчики, во плоти да при статусе.

— Мы тоже премся, — согласился светловолосый парень без шапки, лица которого я не видел из-за спин товарищей. Теперь он вышел вперед, и я узнал Сливко — другого своего ученика. — А вы что, историк?

— В какой-то степени, — отвечал я, безуспешно изображая полное спокойствие. — Если тебе так интересны все мои хобби, можешь остаться в пятницу после уроков — я с удовольствием расскажу. Как вам, кстати, вчерашний урок?

Ой, зря я это сказал, зря напомнил. Зря, зря, зря…

— Так себе урок, — махнул рукой Сливко. — Обещали, что интересно будет, а сами диктовали полтора часа без передышки. Даже пацанам рассказать нечего.

— Нам нужно было наверстывать материал с первого занятия. В следующий раз писать будем меньше, больше поговорим. Я же обещал…

— Поговорим мы прямо сейчас, — Глазнув вошел внутрь, его сразу же охватил полумрак помещения. За ним последовали и его дружки. — Я хорошо запомнил твои вчерашние слова. И я предупредил, что ответишь за них в свое время. Но сейчас не об этом, совсем не об этом… Тебе чего здесь надо, учитель?

Только бы не ляпнуть лишнего, не ляпнуть лишнего…

— Я смотрю усадьбу. Это запрещено?

— Не вешай нам лапшу. Ты ищешь коллекцию Юрьевских, так? Все ее ищут, и ты подрядился.

— Только не я.

— Гонишь, Анатолич.

«Сейчас меня будут бить. Долго и больно. Ладно, главное чтобы Яну не заметили. Похоже, они действительно не ожидали меня здесь встретить. Или ожидали? А может, даже выследили. Тогда они должны знать, что я не один. Ой, блин, как помирать-то не хочется. Да еще посреди такой красоты…»

— Зачем искать то, что уже найдено? — удивление вышло не очень искренним, но уж как получилось. — Сокровища выкопаны и находятся в музее. Часть из них украдена, да. Но глупо предполагать, что воры спрячут их здесь. Вы бы стали так поступать? Я бы точно не стал. Так что, какой с меня спрос?

— Ну ты и лох, — зрачки Глазунова недобро расширились. — Или прикидываешься? С виду такой умный, а сам даже почитать не удосужился про то, что ищешь. Ты что не знал, что вся коллекция состоит из двадцати предметов? А найдены были лишь четыре.

Несмотря на всю нешуточность ситуации, я вдруг почувствовал, что меня по голове словно стукнули пыльным мешком.

— Ээээ… Да, я читал о чем-то таком… Но ведь ее вывезли, эту коллекцию?

— Вывезли, ага. Считалось, что обнаруженные четыре предмета тоже вывезены. А они оказались здесь, в Младове. Смекаешь?

— Смекаю…

Боже, как много я смекнул в тот момент! Прав был Женя, говоря, что прозрение придет ко мне в усадьбе! Правда, он обещал, что громобоев здесь не будет, а вышло так, что «просвятился» я как раз от них… Но это уже мелочи жизни. Остальная коллекция! Вот что ищут все! Я-то, наивный, полагал, что весь сыр-бор только из-за четырех предметов! Но раз нашлись эти четыре, то могут найтись и остальные! Ведь могут же? И громобои хотят их заполучить. Всю коллекцию. Вы ошиблись, Валерия Степановна, им нужны не реликвии Младовской земли — им нужны деньги. Которых будет тем больше, чем больше предметов окажется в одних руках. А причем здесь схрон в пещере, про который говорил Женя? Так он полагает, что какая-то часть сокровищ громобоями уже найдена! Не просто же так поиски на протяжении многих лет упорно ни к чему не приводили. Возможно, приводили, но… Сие не афишировалось. И действительно, где-нибудь в глубине Младовских пещер сокрыта коллекция Юрьевских — вся коллекция! Нет, не вся… Есть еще музей, есть Женя, есть… Есть эти ребята. Которые тоже ищут. Значит, есть, что искать. Правда, набрели они пока только на меня. Одно радует — у меня при себе никаких ценностей нет, кроме записки от того же Жени, а он просил меня проверить… Вот блин, ёжкин кот, ведьмина кобыла, мать-перемать! Теперь я точно встрял.

— Мы видим, дядя прозрел, — широко улыбнулся Сливко, продемонстрировав присутствующим свои кривые желтые зубы. — Ты и вправду думал, что с находкой четырех железяк все успокоятся? Нет, друг, это еще не конец.

На манер Яны я скептически скрестил на груди руки.

— Но и не начало, так? Что-то уже есть? Хотя, с другой стороны, зачем это все мне? Хоть четыре предмета, хоть двадцать четыре — я не кладоискатель.

Молчи, дурак, молчи! Замочат же и на поминках не всплакнут!

— Правда, не кладоискатель? — голос Глазунова стал вкрадчивым, как у льва Шрама из всем известного мультика. — А что же вы тогда одеты в этот дебильный костюм спелеолога, а не в свои любимые брючки-пиджачки? Почему на ногах у вас сапоги, а не туфли? И ваша машина. Давайте посмотрим, что у нее лежит в багажнике? И может, поспорим, что я найду там лопату и заступ?

«Вот ты и попал, Филипп. Как кур в ощип. Первая же очная встреча с настоящей местной властью окажется и последней. Надо было слушаться Веру…»

— Чего молчишь? — Сливко сделал шаг вперед и попытался схватить меня за ворот, но я резко отступил к лестнице.

— Только тронь…

— И что? Что ты сделаешь?

— Взять его, громобои, — скомандовал Глазунов.

— Даниил, не смей!

Мы все вшестером замерли, кто как стоял. Отмечу, что из всех присутствующих наиболее глупое лицо было у меня. На лестнице тем временем показалась Яна.

— О, Телига, — обрадовался Сливко. — Лучшая подружка Филиппа Анатольевича. У вас тут что, свидание? А мама в курсе?

— Даниил, не вздумайте его тронуть, — игнорируя нападки одноклассника, Яна обращалась напрямую к Глазунову. — Это я привезла его сюда, потому что он интересуется древностями. Это я сказала ему так одеться, потому что здесь всюду грязь и земля после раскопок. Он ничего не знает. Он ни во что не лезет. Я клянусь.

— А почему я должен тебе верить? — презрительно ответил Глазунов. — Думаешь, я не забыл?

— Я знаю, что не забыл. Но я говорю правду. Он не в теме.

«Я не забыл, ты не забыла…» О чем это они вообще?

Лидер громобоев задумчиво покачал головой.

— Я не верю ему. Кто сказал, что должен верить тебе? Откуда я знаю, что вы с ним не заодно?

Яна отвечала спокойно, словно на уроке, который перед этим досконально выучила.

— Ты здесь в своей власти. Вы все здесь в своей власти. Никто этого не отрицает. Даже он. Но надолго ли ее хватит, твоей власти, если вы станете потрошить всех подряд по малейшему подозрению? Не забывай, что он не местный. Случись с ним что, вы так просто не отмажетесь.

— Ха! — не удержавшись, воскликнул один из «свиты». — Да что нам будет-то? Вон в субботу…

— Пасть закрой, — одернул его Глазунов, и тот мигом умолк. — Ты ручаешься за него?

Последний вопрос был обращен к Яне. Та кивнула.

— Ручаюсь.

— Хорошо. Будем считать инцидент исчерпанным. Но это в последний раз. Объясни своему другу, что здесь к чему. А вы, Филипп Анатольевич, слушайте. На тот случай, если по здешним оврагам не только гулять будете, но и вздумаете поискать каких-нибудь ценностей. Яна расскажет вам, какие именно ценности находить не стоит. И что бывает с теми, кто проявляет ненужную инициативу.

— Не думаю, что мне это интересно, — выдавил я, ощущая себя в тот момент полным ничтожеством.

— Тогда до свидания. Не будем вам мешать. Но вот что: если, все-таки, что-нибудь найдете — пусть не сами, пусть случайно, мало ли бывает, — дайте нам знать. Мы придумаем, как вам помочь. Или же смотрите пункт первый. Яночка, адью. Передавай привет маме. И Джунгурову.

Они ушли. Любому набитому дураку было понятно, что пытаться следовать за ними — смерти подобно. Но я и не хотел следовать. Я думал, что делать теперь, после этого разговора. А делать было нечего. Обо всех поисковых операциях можно забыть. Надолго, если не навсегда. Господи, если бы не эта девочка, страшно даже представить, что они могли бы со мной сделать! Она спасла меня, по-настоящему спасла…

Сунув руку в карман, я невольно вскрикнул: спрятанный там лист бумаги больно резанул по ладони. Все беды из-за дурацкого любопытства!

— Они уехали, — тихонько подошедшая сзади Яна, тронула меня за плечо. — Слышишь?

— Слышу, — глухо ответил я. — Значит, нам тоже пора.

Глава XX: Мудрые решения и их первые последствия

— Неожиданно, неожиданно… Хотя, если подумать, не совсем же они дураки. Ты для них новое лицо, волей-неволей должен был привлечь внимание. Вот и привлек. Прости, нам следовало быть осмотрительнее. Ой, а место? Ты место проверил, которое в бумажке было указано?

— Не проверил, — я нервно отхлебнул кофе, даже не сразу заметив, что он без сахара. — Не успел. Решил сначала осмотреть дом. Это и спасло. Застукай они меня за раскопками…

— Ох, даже подумать страшно!

— И так все чуть не кончилось очень плохо… Спасибо Яне, выручила.

Выслушав мою историю об инциденте в Юрьево, Женя в прямом смысле слова схватился за голову. Я подумал, он вот-вот начнет рвать на себе волосы, но обошлось. Тем не менее, и без этого молодой человек поначалу был на грани истерики: самодеятельный кружок археологов-любителей накрыли прямо на месте «преступления»! Все замыслы и чаянья оказались на краю пропасти, путей для обхода — никаких. Малейший чих в сторону громобоев чреват преждевременным эпилогом. Кроме того, сами громобои оказались неожиданно близко от фигуры самого учителя истории, который, в отличие от меня, был местным и в случае чего вполне мог попасть под профилактическую раздачу. Так что, на месте Евгения кто угодно поддался бы позорной панике. Но чашка свежего кофе и пара вразумляющих окриков сделали свое благое дело: скоро парень пришел в себя.

— Мне кажется, лучше пока попридержать лошадей. В смысле, не высовываться. Я очень благодарен тебе за помощь. Правда, не усмехайся так — ты многое для меня сделал. Но рисковать тобой и уж тем более подставлять под удар… Нет, у меня не так много друзей. Через недельку поправлюсь, а там посмотрим. Или… Не будем смотреть.

— Они ведь ищут коллекцию, так? — задал я тревоживший меня вопрос.

— Я думал, ты давно уже догадался, — удивленным тоном ответил Евгений, вынимая из-под мышки градусник. — Тьфу ты! Тридцать восемь! Когда же это кончится…

— Догадался-то я, может, уже давно, — обиженно промолвил я, игнорируя гневное встряхивание термометра прямо у меня перед носом. — Но ты мог бы и сказать. Просто так, для страховки. Поддержать товарища. Сверить данные. Я ведь понятия не имел, что встречусь в Юрьево с громобоями. А вот если бы ты сообщил, что им нужна вся коллекция, а не только те два предмета, которые ты…

— Тссс… Ты что сдурел? Даже не вздумай произносить такие вещи вслух!

— Какие? Тут никого нет?

— А ты уверен? — встряхивания прекратились, дрожащими руками Евгений засунул градусник обратно в чехол. — Я вот не стал бы делать подобных заявлений. Нет, хватит. Берем паузу. Никаких сокровищ, никаких громобоев, никаких нервов. Бумажку с координатами выброси. Или лучше мне верни. Ты читал ее?

— Нет, — честно признался я. — Тут же написано на сгибе: «Вскрыть на месте». Я и не вскрывал. Держи, вот. Меньше знаешь — меньше соблазнов. Тем более, насчет поисков ты прав. Яна здорово перепугалась. Да и я, врать не стану, тоже чуть не сплоховал. Повременим пока с этой коллекцией. Так будет лучше для всех.

— Для тебя — точно, — подтвердил Женя, спешно разрывая листок на мелкие, размером не больше женского ногтя, клочки. — Ты теперь под подозрением, что бы там не наплела им Яна. По-хорошему, тебе и ко мне не стоило приходить сегодня. Не исключено, что громобои следят за тобой, а если они выйдут на меня, могут пострадать и другие люди…

— Какие еще люди?

— Разные, — уклончиво ответил Сизов. — Но сейчас я больше всего хочу, чтобы не пострадал ты. Мы можем общаться, но тему коллекции больше поднимать не будем. Хорошо?

— Да без проблем.

Легко соглашаться с человеком, чья точка зрения полностью совпадает с твоей.

— Но мне еще понадобится твоя помощь. Не сейчас, позже. Поможешь?

— Чем смогу.

— Спасибо, Филипп, — сердечно поблагодарил меня Евгений. — Ты настоящий друг. А сейчас тебе лучше уйти.

Говоря, что Яна перепугалась, я, мягко выражаясь, сгладил углы. Стоило нам сесть в машину, с девочкой приключилась самая настоящая истерика. Она плакала, ругалась матом, билась головой о спинку кресла, требовала отвезти ее домой, грозилась обо всем рассказать матери. Такой я ее еще не видел. Когда мы выехали на шоссе, рыдания сделались просто неконтролируемыми: от обилия влаги в салоне стали запотевать стекла. Пришлось спешно останавливаться на обочине, включать взрослого, уверенного в себе мужика, коим я по своей природе никогда не являлся, — и придумывать разные успокаивающие слова. Немного помогло, особенно когда я открыл окна, и в салон авто ворвался десятиградусный мороз. Так, на холоде, просидели минут пятнадцать. Я снова тронулся, лишь окончательно убедившись, что Яна пришла в себя. Но глазки у нее были краснее крольчачьих. На мой вопрос, кто такой Джунгуров, привет которому передавал Глазунов, ответа я так и не получил.

Решил навести справки у Жени.

— Джунгуров учился в одиннадцатом классе. Он из пришлых, как они сами себя называют. А пришлые — это все неславяне, кто только есть в нашей школе. Те, кто старше тринадцати, конечно же: совсем дети не в счет. Они стали появляться лет десять назад, когда Россию захлестнула волна эмиграции из неблагополучных соседских стран. Узбеки, киргизы… Встречаются и наши, российские: есть ребята из Башкирии, Тывы, с Кавказа. Их поначалу здорово шпыняли, буквально не давали проходу. Громобои так и вовсе начали откровенную травлю. И тогда в границах школы ребята объединились в свою собственную группировку. С тех пор у них с громобоями давняя вражда. Но сейчас уже не такая ярая, как раньше — чуть успокоилось всё. Но почему Глазунов упомянул именно Джунгурова, я понятия не имею. Он у нас с декабря не учится. Уехал.

Уехал, значит.

Тем не менее, уходя от больного, я твердо решил, что поисками коллекции больше заниматься не буду. Пусть Женя считает, что это временно. Потом скажу ему правду. Пусть обижается, если захочет. Игра не стоит свеч. Я уже имел возможность на собственном опыте убедиться, до каких границ могут дойти человеческая жестокость и корыстолюбие. Больше не хочу. Вера была абсолютно права: я люблю тайны и загадки. Люблю, наверное, даже больше, чем собственную работу. Да что там наверное — абсолютно точно. Если бы за разгадывание этих тайн и загадок еще и денежку платили… Но вот опасности меня совершенно не заводят. Пока они, эти опасности, присутствовали лишь опосредованно, где-то в сторонке, я не придавал им большого значения: ездят же машины по шоссе, но это не значит, что каждая из них норовит тебя переехать. Зато теперь, столкнувшись с ними (с ними!) нос к носу, я принял окончательное решение: пора закругляться. А пропавшие сокровища-коллекции пусть ищет кто-нибудь другой.

Вечером позвонил Вере. Мы долго разговаривали, спорили, ругались, но в итоге смогли понять друг друга. Она даже извинилась за надзор, я ответил, что не обижаюсь. Снова немного соврал. Совсем чуть-чуть. Договорились, что эти выходные я проведу дома, помогу жене с делами. Да и соскучился уже.

Все, вроде бы, начинало налаживаться.

А в начале девятого в общежитии объявилась заплаканная Сонечка.

— Филипп! — завидев меня в коридоре, она бросилась, словно тигр на добычу, и крепко обняла, прижавшись всем телом. — Как хорошо, что я нашла тебя!

— Да… — я поспешно спрятал за спину смену чистого нижнего белья: угораздило же именно сейчас пойти в душ. — Я, собственно, всегда здесь по вечерам… Тоже рад тебе… Давненько не виделись… Что случилось?

— Мне очень нужна помощь… — она отстранилась и заглянула мне в глаза. — Я не знаю, к кому еще обратиться.

— Действительно, к кому же еще… И чем я могу тебе помочь?

Сонечка не была красавицей, но и дурнушкой тоже не была: подобных ей принято называть миловидными. Однако я никак не мог понять, почему при всей своей внешней приятности, она вызывает у меня несколько смешанные чувства. Вроде бы все черты ее лица были правильными и пропорциональными: но вот гармоничного образа все равно не получалось. Не лицо — шаблон. Не было чего-то выдающегося, заметного, на чем мог бы остановиться взгляд. Так бывает иногда: порой достаточно одной лишь маленькой родинки на щеке или россыпи веснушек на носу, чтобы внешне непримечательная мордашка стала интересной, привлекающей внимание. То же самое с фигурой: вроде, девушка высокая, стройная, но плечи явно широковаты, а вот рельеф, наоборот, подкачал. Я разглядывал Сонечку и не мог понять, нравится мне она или нет. Короткие светлые волосы, обычно уложенные в аккуратное каре, сейчас были безбожно растрепаны — проклятие всех людей, носящих зимой шапку. Косметики было явно многовато для столь молодого лица, да и подобрана она была не совсем удачно. Цвет глаз какой-то водянистый. Блеск для губ… Не знаю, немного пошловатый, что ли. Вроде, все есть, все нормально, но как-то… Посредственно. Впрочем, чего это я засматриваюсь на чужих женщин? Она же не руки моей пришла просить.

— Мой Слава пропал, — выпалила Соня. — Уже два дня дома не появляется.

— Вот как, — вяло отреагировал я, отрываясь от размышлений о природе человеческой индивидуальности. — Может, забухал?

Ляпнул первое, что пришло в голову.

— Нет, — она одарила меня взглядом полным праведного возмущения. — Он не пьет. Ну, то есть, пьет, конечно, но не настолько много. Не бухает. Я боюсь, не случилось ли с ним чего…

— Чего, например?

На редкость бестактный вопрос, дающий напуганной и растерянной девушке неиссякаемую пищу для подпитки собственных страхов. Но что поделаешь, если сегодня я весь такой прямолинейный?

— Ну, вдруг… — она перешла на шепот. — Понимаешь, сейчас ходят слухи, что громобои новую акцию готовят. На эти выходные. Ты не слышал? Вот, а в школе сегодня говорили, что будет покруче, чем в бесовскую субботу. И народ наш решил сплотиться против провокаций. Я в интернете видела, идет набор молодых людей в дружины. Это такие объединения, чтобы патрулировать улицы, ловить хулиганов. Наводить порядок, в общем. Вот я и боюсь, не подался ли Славка в одну из этих… Дружин.

— В таком случае, в субботу он найдется, — осторожно предположил я. — По крайней мере, в этом нет ничего криминального, и он жив-здоров. А что еще за новая акция? Я как-то пропустил мимо ушей последние новости.

Соня нахмурилась.

— Странно, что ты не в курсе. Все сейчас только и говорят, что о следующей субботе. Люди заранее закупают продукты, чтобы из дома не выходить весь день. Боятся. Но я сейчас не об этом! Помоги мне найти Славу!

— Не знаю, как тебе помочь, — я задумчиво потер лоб и вдруг заметил, что именно в этой руке до сих пор старательно комкал свои труляля, пытаясь сделать их как можно компактнее и незаметнее. — Вообще, пропавшими полиция занимается. Надо идти туда.

— В полиции меня все равно пошлют: мы ведь с ним даже не женаты!

— Тихо, тихо… — я снова спрятал руку за спину. — Ты то шепчешь чуть слышно, то кричишь, как контуженная. Пойдем в комнату, подумаем, что можно сделать.

А ведь мыслями я уже почти был чистый и душистый…

— Когда он пропал? — я жестом предложил Сонечке сесть на стул, сам разместился на кровати, незаметно запихнув белье под покрывало. — Расскажи подробнее.

— В среду, — девушка села, расправила на коленях юбку. — Утром он вернулся с ночной смены, а я как раз уходила на работу. Казалось, все как обычно. Но когда я вернулась, дома его уже не было. Причем, судя по всему, он ушел сразу после меня: еда нетронута, посуда чистая — а он ее никогда за собой не моет. Обычно он спит до обеда, потом ест и идет в спортзал. Потом встречает меня с работы… Иногда. Но вчера не встретил. Я ждала его дома до ночи, звонила — он не брал трубку. И до сих пор не берет.

— Значит, связь с ним есть? — уточнил я. — Телефон работает? А ты писала ему смс?

— Писала, — всхлипнула Соня. — Штук двадцать написала — он ни на одну не ответил. Если вчера я могла еще предположить, что он загулял… То сегодня уже не знаю, что думать.

— Но ты думаешь, с ним все в порядке?

— Не знаю… У нас маленький город, все про всех знают. Если бы что-нибудь случилось, мне бы уже позвонили. Но понимаешь, я очень боюсь, что он пошел в этот отряд самообороны, в эту дружину. После субботы он сам не свой стал. Ему тогда досталось, помнишь, я рассказывала? Так вот, мне кажется, он решил отомстить. И ждет выходных. Но громобои не дают пощады тем, кто сопротивляется. Может случиться что угодно, вплоть до стрельбы или поножовщины. А на полицию никакой надежды. В прошлый раз она даже не вмешалась. Вот почему мне надо найти его и вернуть. Прежде чем он наделает глупостей.

— Ясно…

Блин, и чем я могу здесь помочь? Прошвырнуться по местным подвалам, из которых каждый третий — подпольная качалка? Или самому начать названивать этому пропавшему Славе? «Здравствуйте, я тот парень, который пару раз гулял с вашей девушкой, пока вы были заняты неизвестно чем. Вас домой скоро ждать?» Спасибо, в проявлении суицидальных наклонностей я пока еще замечен не был. И вообще, если кто-то решится дать отпор громобоям, так я только за. Интересно будет на это посмотреть… Со стороны, разумеется. Мда… А я ведь обещал Вере приехать на выходные. Как же быть? Ладно, обойдутся без меня. К тому же, как показывает практика, если о планируемой публичной акции известно заранее, то едва ли что-нибудь действительно произойдет. Скорее всего, обычная дезинформация, нагнетание паники. Или попросту беспочвенные слухи. А Соне надо было идти в полицию, а не ко мне. В полиции ее, может, и пошлют, но ведь всегда можно обжаловать в вышестоящие инстанции… Ага, обжаловать… Едва ли она вообще знает, как правильно общаться с правоохранительными органами. А уж как заставить их работать… Идея! Надо пойти вместе с ней и написать заявление. Вот в чем я смогу помочь! Уж это всяко лучше, чем бродить ночью по улицам. Бинго, выход найден!

Зазвонил телефон.

— Сизов у тебя?

Это Лев.

— Нет, — на всякий случай я осмотрелся в комнате, чтобы окончательно убедиться в своей правоте, чем несколько смутил свою гостью. — Он сегодня не приходил.

— Твою дивизию, — охнул в трубке доктор. — Опять на Волгу убежал! С воспалением! Ну я его, когда поймаю… Так отделаю… Все его проблемы ему сразу покажутся раскрашенным воздухом…

— Помочь? — с надеждой спросил я, но Еремицкий уже бросил трубку. — Ладно, Сонечка, пошли.

— Куда? — тут же вскочила учительница.

— Куда-куда… Вестимо, куда. В полицию. Давненько я не бывал в полиции по своей воле.

Ну вот, Женька уже сбежал. Когда моя очередь?

В отделении нас, разумеется, никто не ждал. Дежурный лейтенант в пол-уха выслушал историю Сони и предсказуемо отказался принимать заявление. Кажется, он даже собирался нагрубить, но не успел: я демонстративно положил перед ним телефон с включенным диктофоном.

— Теперь можете говорить.

— Ааа… Эээ… Так нельзя! Уберите немедленно!

— Уберу, как только примите заявление о пропаже человека.

— Дык, с чего вы вообще решили, что он пропал?

Вот, уже некая конструктивность наметилась.

— Есть основания полагать.

— Какие основания?

— Это все будет указано в заявлении.

— Я не могу…

— Не можете отказать, совершенно верно.

— Ладно, пишите, — буркнул офицер. — Один хрен, начальство его завернет. До свидания, Серег.

Последние слова были обращены к проходившему мимо коллеге. Еще один полицейский Серега, машинально подумал я. Но тут мужчина поднял голову, и я узнал его.

— Капитан Лоенко! Добрый вечер.

— А, Лазарев, — капитан остановился и с некоторым подозрением оглядел всю представшую перед ним сцену. — Что вы здесь делаете?

— Пытаемся написать заявление о пропаже, — пожаловался я. — Но товарищ лейтенант не дает делу хода.

— Все я даю, — проворчал дежурный. — Вот, на, даже чистый листок даю. Ручка на столе есть, там же форма для заполнения.

— А кто пропал?

— Молодой человек моей подруги, — я указал на Соню. — Вот, ее.

— Понятно, — кивнул Лоенко. — Давно пропал?

— Вчера утром видела его последний раз, — ответила Сонечка, дежурно всхлипнув. — С тех пор ничего о нем не известно. Дома не ночевал, на работе не появлялся…

— Да, есть основания для беспокойства, — согласился капитан. — Сереж, прими у девушки заявление.

«И этот тоже, оказывается, Сережа. Нет, точно проклятие какое-то».

— Я уже принимаю, — выразил свое недовольство лейтенант. — Пишите, девушка.

— Лазарев, а с тобой я бы поговорить хотел. Поднимемся ко мне?

— Если это просьба, а не приказ, — осторожно ответил я. — То без проблем. Соня, товарищ лейтенант поможет тебе с заявлением. Я быстро. Без меня не уходи.

— Хорошо, — вздохнула та, принимая их рук офицера бланк заявления. — Куда я пойду… Что мне дома делать одной…

Мы же прошли в знакомый мне кабинет, где не так давно состоялась наша первая беседа.

— Ну и накурено у вас тут, — заметил я, с отвращением глядя на огромную пепельницу, утыканную окурками, словно морская мина.

— Работа вредная, — капитан жестом предложил мне сесть, сам разместился напротив. — Ну как, нашел что-нибудь?

— В смысле? — я аж опешил от его бесцеремонной прямолинейности.

Он бы еще спросил, когда я планирую детей заводить и в каком количестве!

— В смысле и есть, — Лоенко сделал вид, что его очень заинтересовала пылинка на лацкане кителя. — Ты же искал там у речки, вот я и спрашиваю: нашел или нет? Если ничего не нашел, так и скажи.

— Ничего не нашел, — послушно повторил я, не совсем понимая, к чему может привести данный разговор.

Капитан достал из кармана шоколадный батончик, развернул.

— Хочешь? Ну, как хочешь. Я тут почитал твое дело и понял, что ты парень нормальный. Не то, что местные. Я сам здесь лишь полгода — переехал из Вязьмы, к жене. У нас там тоже не праздник был — хватало всякой дряни по работе. Но здесь вообще беда. Одна история с коллекцией Юрьевских чего стоит. Да и бесовская суббота — мне чуть не прямым текстом запретили расследовать это дело. Ты ведь прекрасно понимаешь, что ноги растут из одного места. И тоже хочешь разобраться, ведь так?

К запаху сигарет присоединился запах шоколада.

— Не то, чтобы очень уж хочу, — спокойно ответил я. — Скорее праздное любопытство. И отсутствие высокоскоростного интернета, дабы было, чем заниматься по вечерам.

— А ты шутник, — одобрительно усмехнулся мой собеседник. — Тем не менее. Если ты поможешь мне, я буду очень благодарен.

«Из всех, с кем я за сегодняшний день имел счастье общаться, один Лев не стал просить помощи. Надо будет как-нибудь позвать его на кружку пива. Заслужил».

— Чем я могу помочь вам, товарищ капитан?

— Да ничем особенным. Просто смотри по сторонам. Будет что-нибудь интересное — скажи мне. Вместе обмозгуем, как быть. Понимаешь, ты здесь единственный приезжий, у тебя нет личной заинтересованности. Поэтому тебе можно доверять.

— Ах вот оно что… — догадался я. — Вы хотите завербовать меня в сексоты?

— Нет, что ты, — рассмеялся Лоенко. — Сексоты работают за деньги. Тебе же, я думаю, деньги не нужны.

— В России деньги нужны всем, — резонно возразил я.

— Ты же не как все. Ты другой.

Зря он это сказал. Слишком грубо подмазал. Фальшиво.

— Вы что, — я демонстративно откинулся на жесткую спинку стула и слегка прищурился. — Думаете, я идейный? Простите, но это не совсем так. Или было бы правильнее сказать, совсем не так. Я просто любопытный. Немного другой тип. Не настолько внушаемый, наивный и доверчивый. Мне не сложно было бы делиться с вами информацией, но… Сегодня днем я сам для себя решил, что все, происходящее здесь, меня не касается. Даже краешком. Громобои, пришлые, коллекции, пещеры, беспорядки, костры с костями… Нет, я лучше потом в газетах прочту, чем тут все закончилось. А сам доделаю свою работу и уеду. К жене. И помашу вам ручкой.

Лоенко чуть заметно улыбнулся. Одними лишь краешками губ.

— Прости, Филипп. Но ты уже влез. И газетами не отделаешься.

— И что? Как влез, так и вылезу. Уже вылез. Вот, нет меня там.

— Нет, — капитан поднялся с места, давая понять, что короткий разговор подошел к концу. — Ты и вправду не глупый и не доверчивый. Но наивный, как моя дочка. Тебя давно уже взяли на заметку: и мы, и они. Так что не мечтай о спокойной жизни. Пока ты здесь, тебя будет касаться все, что происходит в этом городе.

Я встал следом за ним, но уходить не спешил.

— С чего бы это вдруг?

Лоенко охотно ответил:

— А с того, что я так решил. И Гелик с Пледом тоже так решили. Знаешь таких?

— Знаю.

На самом деле, Гелика я лишь пару раз видел мельком, а о Пледе и вовсе услышал впервые. Чего от них можно ждать, я понятия не имел.

— Тогда какие вопросы? — капитан упер руки в бока.

— Теперь никаких. Никаких вопросов у меня нет.

Действительно, какие теперь могут быть вопросы. Мама дорогая…

Лоенко потянулся за служебной курткой, что висела на спинке его кресла.

— Заметь, я честен с тобой. Я сам назвал имена. Ладно, не имена — прозвища. Но за ними стоит кто-то еще. Кто-то, кого я не знаю. Кто-то, чей заказ они выполняют. Заказ с коллекцией. Они ее не для себя ищут, понимаешь? Если мы узнаем, для кого — нам будет проще. Намного проще.

— Если мне что-то станет известно, я непременно сообщу.

Искренности в этой фразе было ровно с горсть.

— Замечательно, — одобрил полицейский, набрасывая верхнюю одежду на плечи. — Ты хоть и наивный, но догадливый. А теперь учти: никакого снисхождения тебе от меня не будет. Думаешь, я дурак? Попадешься мне где угодно: в лесу ли, в поле — тут же окажешься здесь. В обезьяннике. За что — позже придумаю. Это в том случае, если я не услышу от тебя ничего полезного. Ах да, чуть не забыл. Травмат сдал.

— Не имеете права, — я почувствовал, как предательски подогнулись колени. — Это беспредел!

— Беспредел — в людей стрелять. Расскажу тебе еще историю напоследок. Мы проверили твоего Бабушкина. И знаешь, что? Он чист. Мало того, он нашел трех свидетелей, которые подтвердили, что правдивы его показания, а не то, что ты мне наплел. Так что, если не хочешь проходить у меня по сто одиннадцатой, ствол на базу. Или мне сообщить Бабушкину фамилию человека, который в него стрелял?

Мы стояли по разные стороны стола и сверлили друг друга взглядами: я — ненавидящим, он — изучающим. Но долго так продолжаться не могло. Он был прав, куда ни кинь. По крайней мере, с точки зрения гребаного закона, который наделил его полномочиями на правоту.

— Да подавитесь, — я обреченно швырнул на столешницу свое единственное оружие. — Если вам так легче жить. Не пугайтесь так, он не заряжен. Обойма в боковом кармашке. Все по закону.

— Да, так легче, — подтвердил Лоенко. — И не думай, что тебя кто-то всерьез опасается. Все, теперь свободен.

Спустившись вниз, я застал Сонечку сидящей на коленях у лейтенанта: они совместно писали заявление о пропаже Славы.

Глава XXI: 19:55

Холодный юго-восточный ветер налетает порывами, пробирает до дрожи. От него не спасают ни плотная ткань мундира, ни теплая шерстяная накидка, наброшенная на плечи. Лед. Я чувствую его дыхание, слышу его шепот. Он совсем близко, хоть и невидим, но ощутим. Огромный, титанический массив льда, скрытый за горизонтом, вот уже много веков он остужает этот богом забытый край. Солнце совсем не греет. Оно медленно клонится к закату: вечер вступает в свои права. Скоро, очень скоро станет темно, начнется ночь.

Но я не увижу этой ночи. Раньше, чем скроется за горизонтом последний луч дневного светила — я умру.

Меня зовут Крэдок. Сэр Кристофер Джордж Фрэнсис Морис Крэдок. Я родился ровно пятьдесят два года три месяца и двадцать девять дней тому назад. Пятьдесят два года — немалый возраст. Но много ли это? Едва ли. Мне и ста лет было бы мало. Когда чувствуешь вкус жизни, время летит незаметно. А я чувствую этот вкус. Большую часть жизни я провел вдали от дома: путешествовал, служил Отечеству, воевал. Не самая плохая жизнь, многие мальчишки мечтают о такой. И я мечтал. Но в придачу к такой жизни неплохо бы получить спокойную старость. Тихий домик в каком-нибудь западном графстве, молодая жена, дети, вкуки… Чтобы было тихо и размеренно, как всегда бывает в старой доброй Англии. Чтобы было время обдумать, осмыслить прожитое, написать скучные мемуары, поностальгировать с заехавшим в гости сослуживцем о прожитых годах. Только вот беда: мне не суждено дожить до старости. Мне не суждено дожить даже до завтрашнего дня. Только сегодня и только — до захода солнца. И окружающие меня люди — они тоже обречены. Все до единого. До единого. Все эти бравые парни. Бравые? Право, смешно называть их так. Большинство из них не должны были оказаться здесь, вместе со мной. Ни при каких обстоятельствах. Резервисты, новички, добровольцы…Они могли бы находиться сейчас где угодно: дома, с семьей, в угольной шахте, в бакалейной лавке, на почтовой станции. Где угодно. Однако судьба распорядилась иначе, и до ближайшей бакалейной лавки много-много сотен миль. А смерть уже совсем рядом.

На море сильное волнение. Баллов шесть, не меньше. Приходится держаться за поручни, чтобы сохранить равновесие и не опозориться перед подчиненными. Невыносимо ноет левое колено, сказывается старая травма. Но я держусь. Крейсер раскачивается, как безвольная консервная банка, его не спасают ни специальные «океанские» обводы корпуса, ни слаженный труд рулевой и машинной команд. Нижние орудийные казематы то и дело захлестывает ледяными брызгами. Как там прислуга у орудий, держится? Им сейчас куда хуже, чем мне. Глупостью было в такую погоду отправлять их на боевые посты. Они все равно не смогут стрелять. В момент максимального крена, стволы нижних шестидюймовок едва не касаются воды. С высоты ходового мостика пляшущие внизу буруны кажутся безмерно далекими, безобидными. Но вот нос судна вспарывает очередную набежавшую волну — и весь многотонный бронированный корпус мощно сотрясается, как боксер, принявший на блок всю силу удара соперника. Мачты вибрируют, из труб вырываются клубы густого угольного дыма, застилая пространство за кормой. Курс — зюйд.

Давно уже пробита боевая тревога, члены экипажа заняли свои места согласно боевому расписанию: в штурманской рубке, у орудий, в машинном отделении, в лазарете. Отшумел горн, стихла беготня и суета. Люди ждут. А где-то там, из-за глубин горизонта, на нас надвигается враг.

Броненосный крейсер «Гуд Хоуп». «Добрая Надежда». Хороший корабль. Еще совсем не старый, он, тем не менее, уже успел устареть морально и оказался вне Большого флота. Четырнадцать тысяч тонн водоизмещения, восемнадцать орудий главного калибра, экипаж — девятьсот человек. Грозный противник для любого в здешних водах. Для любого ли? Я уже знаю, что это не так.

Следом за флагманом идет «Монмут». Он тоже сильно страдает от боковой качки, и он точно также не сможет ввести в действия все свои пушки: орудия на нижней палубе нещадно заливает волнами. Но самое главное, «Монмут», как и «Гуд Хоуп», укомплектован резервистами — людьми, которые еще полгода назад и понятия не имели, что им предстоит воевать. За «Монмутом» тащится бесполезный «Отранто» — бывший лайнер, на который с началом войны установили несколько малокалиберных пушек и гордо поименовали получившееся недоразумение вспомогательным крейсером. А ведь у них даже хватило наглости тыкать меня носом, словно щенка, обмочившего хозяйские тапочки, и ласково приговаривать: смотри, Крэдок, мы заботимся о тебе, смотри, Крэдок, мы прислали подкрепление! Это его-то я должен считать подкреплением?! Этот металлолом?

Направленный в дозор «Глазго» просигналил, что видит противника. Офицеры радуются, они в предвкушении. Но оказалось, это совсем не тот противник, какого мы ожидали. То ли ирония судьбы, то ли спланированная ловушка: гнались за одним лишь «Лейпцигом», а встретили всю эскадру фон Шпее. Тысячи миль прошли немцы с северо-запада, на юго-восток, гонимые австралийским и японским флотами, пересекли весь Тихий океан, чтобы здесь, в самой дальней его точке, встретиться с англичанами. Если им удастся проскочить в Атлантику, все усилия, направленные на их поимку, окажутся напрасными. Но австралийцы сейчас далеко, и японцы тоже. Между фон Шпее и его свободой стоим только мы. Жалкие огрызки величайшего в мире флота, брошенные на убой в бессмысленной попытке остановить прорыв германской эскадры.

«Англия ожидает, что каждый исполнит свой долг».

Один за другим на фоне далекого восточного берега проступают вражеские корабли. Вот они уже как на ладони: движутся слева параллельным курсом, потихоньку сближаясь с нами. Значит, вместо охоты на одинокого, отбившего волчонка нас ожидает бой со всей стаей. Ваш последний бой, сэр Кристофер. Четыре вымпела против пяти. Казалось бы, не такой уж и плохой расклад. Британский флот выходил победителем и в куда более неприглядных условиях. У немцев, как и у нас, два броненосных крейсера, а «Глазго» по весу бортового залпа вдвое превосходит тот же «Лейпциг» или «Дрезден» — легкие крейсера эскадры Шпее. Кроме того, «Нюрнберга» не видно, он отстал. Расклад четыре на четыре. Равный бой?

Нет, не равный. Совсем не равный.

Немецкий флагман, огромный четырехтрубный «Шарнхорст», взял чуть правее, прибавил ходу. За ним последовал однотипный «Гнейзенау». Сокращают дистанцию, хотят сразу ввести в действие артиллерию среднего калибра. Не поздновато ли для начала сражения? Скоро стемнеет. Посмотрев в противоположную сторону, на запад, я вижу, что солнечный диск уже коснулся глади океана. Вражеские крейсера едва заметны на восточной, темной стороне. Для моих немолодых глаз они всего лишь четыре мутных кляксы на линии горизонта. Еще чуть-чуть — и совсем растворятся в сгущающихся сумерках. В отличие от нас. Наши корабли освещены лучами заходящего солнца и четко выделяются на поверхности моря. Дневное светило уже не слепит вражеских дальномерщиков и наводчиков. Идеальные мишени, идеальные условия… Для немцев. Не для нас.

«Дистанция пятьдесят пять…» — монотонно бубнит артиллерийский офицер. На мостике тесно от людей: мой штаб, командир крейсера, офицеры, рулевые, сигнальщики. Я обвожу взглядом всю эту толпу и только сейчас понимаю. Все они смотрят на меня. И смотрели, практически не отрываясь, все то время, что провел я здесь в своем наивном уединении. Пусть не всегда глазами, но мысленно. Они глазели на меня, когда еще на Фолклендах я размышлял о тактике перехвата. Лицезрели, когда я мысленно признавал тщетность всяких попыток воспрепятствовать прорыву германской эскадры из Тихого океана в Атлантический. Таращились, когда я кусал губы от горьких мыслей о глупости и недальновидности Адмиралтейства, оставившего нас здесь, на краю света, без всякой помощи. Когда я раз за разом перечитывал в уме их последнюю телеграмму, в который они фактически обвинили меня в трусости. Все это время мои подчиненные видели меня. И ждали команды. Мои люди. Я для них царь и бог, палач и судья, священник и языческий жрец. Так принято в британском флоте. Сильнейшем флоте всех времен. Сильнейшем флоте, который не смог наскрести сил, чтобы закупорить один-единственный пролив, отделявший немецких разбойников от забитых британскими торговыми судами просторов южной Атлантики.

Дьявольский холод. Так хочется спуститься вниз, в салон, туда, где тепло. Но нельзя. Нельзя подавать виду, что мне холодно. Я у всех на виду, я должен терпеть. Если командующий выкажет слабость, то какой спрос со всех остальных?

Часы показывают начало восьмого. «Шарнхорст» открывает огонь. Стреляет он удивительно метко: у нас даже на учениях в спокойную погоду выходило намного хуже. Одиночная вспышка с кормы германского крейсера — и в трех сотнях футов от левого борта «Гуд Хоуп» вздымается высокий водяной столб. Недолет. Еще выстрел — что-то со свистом проносится над мостиком — перелет. Третья вспышка — и в броневой пояс моего флагмана впиваются осколки от ближнего разрыва. Накрытие! Сейчас будет залп.

«Открыть огонь», — командую я. «Гуд Хоуп», повинуясь воле набегающих вод, валится с правого борта на левый, но в тот краткий миг, когда палуба принимает строго горизонтально положение, носовое 234-миллиметровое орудие выплевывает в сторону противника первый снаряд. Уши закладывает от оглушающего раската, прокатившегося от полубака до кормы. За первым снарядом следует второй, третий… Заговорили остальные пушки, отдельные выстрелы перешли в ровные залпы, залпы слились в монотонный гул. Корабль мелко дрожит, словно от холода… Холодно, как же здесь холодно…

И мимо, все мимо!

Немцы стреляют много точнее. Куда нам, запасникам и резервистам, тягаться с образцовыми кораблями кайзеровского флота, в прошлом году взявшим призы за лучшую стрельбу! Море вокруг «Гуд Хоупа» кипит от сыплющегося с неба раскаленного металла. Мы отвечаем: медленно, неторопливо — словно это и не бой вовсе, а учебные стрельбы. И вдруг страшный грохот, перекрывающий общий гул канонады: носовая башня окутывается клубами густого дыма и замолкает. Прямое попадание. Я оглядываюсь назад, ищу «Монмут». Он уже вовсю пылает, избиваемый снарядами с «Гнейзенау», но продолжает вести яростно отвечать. Бессмысленный ответ: все его «чемоданы» ложатся с большими недолетами, но старший артиллерийский офицер крейсера и не думает корректировать стрельбу. Жив ли он еще? «Отранто» не видно. Лишь порядком напрягая зрение, удается разглядеть на фоне бушующего моря удаляющийся дымок. Он ушел. Ушел без ведома командующего! Бросил нас! Что ж, может, так даже лучше. Пусть хотя бы он спасется.

Шедший в авангарде легкий «Глазго» затеял дуэль одновременно с двумя противниками. Но он самый быстроходный и маневренный корабль в эскадре, а его капитан — настоящий сорвиголова. Они справятся, я уверен.

Они, но не мы. Дела у «Гуд Хоупа» все хуже и хуже. Приняв на себя основной удар тяжелых орудий противника, он, ценой своей собственной жизни, отчаянно пытался спасти остальных. Один за другим врезаются в борт крейсера жестокие посылки с «Шарнхорста». Уже добрая половина артиллерии выведена из строя, а та, что осталась, палит вслепую — приборы центральной наводки вышли из строя. В борту зияют многочисленные пробоины — рваные раны с вогнутыми внутрь краями. На рострах, спардеке и на кормовом мостике бушуют пожары, с которыми не справляются даже перекатывающиеся через палубу волны. Появился заметный крен на левый борт.

Мне вспомнилось, как когда-то давно, казалось, еще в прошлой жизни, я был награжден немецким орденом Короны. За храбрость, проявленную в битве за форты Дагу, во время подавления Боксерского восстания в Китае. Тогда немцы были нашими союзниками. Вспомнилась церемония награждения, нарядные офицеры, красивые и не очень дамы, музыка, оркестр помпа. Все крупнейшие европейские нации объединились тогда против общего врага. Теперь же наши враги — сами немцы. Почему так вышло? Кто так решил? Почему я должен ненавидеть этих людей, не сделавших лично мне ничего плохого? И какой резон у команды «Шарнхорста» желать нашей смерти? Никакого. Я даже не знаю ни одного из офицеров эскадры Шпее, а самого Шпее видел лишь однажды, и то мельком. Так почему мы сражаемся сейчас? Почему так яростно хотим уничтожить друг друга?

Прямым попаданием снесена третья дымовая труба, в котлах упала тяга. А немцы, как заведенные, продолжают стрелять, продолжают убивать нас и наш корабль. И будь я проклят, но не похоже, чтобы мы смогли нанести им хоть какой-нибудь урон. Долго так продолжаться не может. Скоро все закончится.

Солнце почти уже село.

Германский восьмидюймовый снаряд пробивает тонкую обшивку надстройки и взрывается прямо под ходовым мостиком. Палуба под ногами превращается в кашу, меня отбрасывает в сторону, прикладывает обо что-то спиной. Дикая боль пронзает поясницу. В ноздри шибает едкий запах порохового дыма. Я оглушен и, кажется, не чувствую ног. Краем глаза вижу надвигающуюся сбоку тень: это валится за борт сбитая другим снарядом фок-мачта. Пространство, десять секунд назад, заполненное людьми, сейчас опустело, словно кто-то сыграл отбой, и моряки разошлись по каютам и кубрикам. Но нет, на самом деле они все еще здесь: то тут, то там на искореженных взрывом досках палубного настила видны человеческие останки: руки, ноги, тела. И кровь. Все залито кровью. Даже я сам, словно мясник, весь в крови с ног до головы.

В лицо бьет холодный ветер, смешанный с запахом горелого кордита. Я цепляюсь за останки поручней и нечеловеческим усилием вздымаю свое наполовину безжизненное тело над плоскостью мостика. Вижу вспышки на горизонте: это огонь немецких крейсеров. Меткие сукины дети. Перед началом боя капитан просил меня перейти в боевую рубку. Обзор внутри нее отвратительный, но зато она бронированная. Безопасная. Где ты теперь, капитан? Не твоя ли кровь у меня под ногами, у меня на кителе? Не она ли сейчас стекает через шпигаты в равнодушные волны Тихого океана?

Бой продолжается, «Гуд Хоуп» получает новые попадания. Казалось, он давно уже должен пойти ко дну, но мы пока держимся. Мало этого: никем не управляемый крейсер продолжает стрелять! Редкими, одиночными выстрелами — но продолжает. Он, словно избитый старшеклассниками школьник, сплевывая на песок кровь и утирая разбитые губы, упорно лезет в драку. Неужели кто-то еще жив на этом корабле? Теперь он ни капли не напоминает тот красавец крейсер, каким был еще полчаса назад. Изуродованный, искореженный, объятый пламенем кусок металла весом в четырнадцать тысяч тонн, под завязку набитый людьми, которых от объятий бездны отделяет лишь несколько миллиметров клепаного металла. Тонкая, ненадежная оболочка… Сквозь которую уже вовсю просачивается вода. Да что там просачивается — хлещет.

Ледяная, смертоносная вода.

На уцелевшей грот-мачте продолжает развиваться британский военно-морской флаг. Мы не сдаемся. «Шарнхорст» прекращает огонь и отворачивает в сторону, увеличивая дистанцию. Его тень, «Гнейзенау» — за ним. На немцах не заметно и следа каких-либо повреждений. «Монмут» исчез из поля зрения, «Глазго» тоже не видно. Где они? Уже утонули? Над волнующимся морем воцаряется непривычная тишина, нарушаемая лишь треском пожираемой пламенем верхней палубы да редкими стонами раненых и умирающих. Обреченный крейсер кренится все сильнее, зарывается в волны…

Не в силах больше держаться беспомощным кулем падаю на обломки настила, прямо в лужу капитанской крови. Натянутые тросы лееров не дают мне скатиться дальше, свалиться за борт. Минутная отсрочка! Море уже близко, оно надвигается на меня, неумолимое, равнодушное. И холодное. Холодное, как могила. Впрочем, это даже хорошо. У моряков не должно быть иных могил. Только море. Не отдавая себе ни малейшего отчета в совершаемом, я открываю подаренные мне на годовщину службы карманные часы и смотрю на время. Девятнадцать пятьдесят пять.

Бесполезный хронометр выпал из обессилевшей руки и скрылся в волнах. Теперь и мой черед. Устав сопротивляться неизбежному, крейсер беспомощно валится на левый борт. Стальная махина, всё существо которой заключалось в противоборстве стихиям, теперь готовилась уступить. Крен уже критический, изрешеченный осколками флаг вот-вот коснется воды. Гремит страшный взрыв, из недр корабля вырывается слепящий сноп пламени и взлетает выше мачт, выше облаков. Над пучиной раздается полный ужаса и отчаянья крик: крик девяти сотен перепуганных людей, которым не суждено увидеть завтрашний день. Прощайте, братцы.

Водяная стена приближается, стремительно наступает: еще пять секунд, четыре, три… Это конец.

Холодно.

Где я? Что со мной? Почему мне так холодно? И почему так темно? Что случилось? Здесь кто-то есть? Кто здесь? И, черт побери, где я вообще нахожусь?

Так, спокойнее, спокойнее… Я у себя в комнате, в общежитии. Вот окошко, вот дверка, из-под дверки свет. А это был всего лишь сон. Да, точно: я вернулся из полиции, прилег на десять минут и сам не заметил, как задремал. А холодно… Холодно, потому что форточка распахнулась! Открывал ее совсем чуть-чуть, только чтобы проветрить. Проветрил, называется…

На ощупь нахожу выключатель, загорается лампочка. Сквозь щелки век проступают очертания знакомой обстановки. С чего бы вдруг такая напасть могла присниться? Не сон, а целая эпопея: море, бой, погибший адмирал… Иду к шкафу: там должен быть плед. Холодно-то как, аж пальцы на руках сво…

— Да чтоб тебя!

Подумаешь, эка невидаль. Ну, споткнулся о собственные ботинки, ну шлепнулся на пол, ну ушибся малость… Не в первый же раз. Чего сразу ругаться-то?

— А я и не ругаюсь… — задумчиво сказал я сам себе, когда заметил, что из-под шкафа выглядывает край какого-то темно-серого прямоугольника.

То есть, я и раньше его замечал, этот прямоугольник, но как-то не придавал ему особого значения: мусор и мусор. Но тут на пыльной поверхности блеснули золотистые цифры: 19… Что это?

Всего лишь книга.

Книга, которую много лет тому какой-то умник приспособил вместо отломавшейся от шкафа ножки. Так и жила она с тех пор, придавленная сверху грузом дерева и одежды, пока не наткнулся на тебя дядя Филипп посреди ночи.

Так, не шумим… Аккуратно приподнимаем шкаф, извлекаем находку, заменяем ее… Кстати, да, чем ее заменить? Об этом я не подумал. А так, без опоры он не устоит? Сейчас проверим… Нет, определенно не устоит. Надо искать замену. Или приподнять край шкафа повыше и метким ударом ноги отломать вторую ножку? Вот, так лучше. Перекосился бедолага, как тот гибнущий крейсер. Зато не падает. Можно осмотреть трофей. О, а она не такая и старая, как могло показаться в начале! А название…

«Боевые действия кораблей британского военно-морского флота в период 1914–1918 годов на океанских коммуникациях».

Все еще не веря своим глазам, спешно пролистываю фолиант и натыкаюсь на фотографию пожилого моряка в адмиральской форме. Спокойное умное лицо, высокий лоб, нос горбинкой, седая борода аккуратным клинышком… 1862–1914. Годы жизни.

— Вот те на… Так и начинаешь верить в мистику. А ведь ничего не предвещало… Ну, здравствуйте, сэр Кристофер.

Теперь я точно не скоро усну.

Глава XXII: День, которого все боялись

— Ты какой-то сам не свой сегодня, — Вера сняла очки, убрала их в футляр и поднялась из-за компьютера. — Может, сходим куда-нибудь? На каток, например?

— На каток далеко ехать, — лениво протянул я. — Пробки там…

Хотел добавить еще что-нибудь, для убедительности — но так и не придумал, что.

— Тогда просто погуляем по центру?

— Просто гулять не хочется.

— Тогда на каток!

— Но он же далеко…

— Или посидим в пиццерии? Или в суши?

— Может, домой закажем?

— Может, и мужа на час закажем? — в голосе жены просквозило чуть заметное раздражение. — Ты посмотри: я уже и прибралась, и в магазин сходила, и по Интернету побродила… Набродилась на неделю вперед! А ты, как проснулся утром, с собакой погулял, да так и уселся, словно сфинкс, напротив телевизора. Может, включишь его, хотя бы?

— Нет, не надо, — я проворно перехватил пульт. — Не хочу я телевизора.

— Зачем тогда пялишься в него, как в зеркало мира? Постигаешь дзен?

— Да нет никакого дзена, — я нехотя поднялся с насиженного места, влез в тапки и побрел прочь из комнаты. — Ты новости не читала?

— Читала, — Вера кивнула в сторону мерцающего бежевым цветом монитора. — Только что. Ничего интересного. Хочешь тоже? Там вкладка осталась, я не закрывала.

— Не хочу, — я посмотрел на компьютер с таким выражением лица, словно на его месте стоял террариум с большой бородавчатой жабой. — Нет новостей — хорошие новости. Пойдем лучше в кино сходим?

— Ты чего-то не договариваешь, — она недовольно поджала губы, как делала всегда, когда начинала в чем-то меня подозревать. — Что ты такого натворил в своем Младове, что даже новости боишься смотреть? Может, имеет смысл заранее обговорить твое алиби?

— Какое еще алиби? — я застыл в дверях.

— На случай, если заявится полиция и начнет спрашивать, где ты был такого-то числа.

— Типун тебе, — отмахнулся я и продолжил свое неторопливое движение по жилплощади. — Хватит нести чушь. Ничего я не натворил.

— Агат! — тихонько позвала Вера, и в коридоре на моем пути тут же выросла серая махина, до того мирно почивавшая на коврике у входа. — Ну что ты такой мрачный? Улыбнись, друг! Погладь песика! Смотри, какой он…

— Дай пройти, шкура.

Я небрежно отпихнул тянущуюся за лаской сонную псину и двинулся дальше, но Вера уже нагнала меня и схватила за локоть.

— Не смей меня игнорировать! Я же как лучше хочу…

— Я знаю… Знаю.

Короткий выбор перед тремя дверьми: туалет (одиночество и полная изоляция), ванная комната (теснота и сырость) и кухня (не запирается изнутри, вот досада). За бегство в уборную Вера точно обидится, в ванной долго не проторчишь, душно там… Вздохнув, я толкнул перед собой стеклянную дверь, украшенную цветастыми наклейками, и прошел в царство вкусных запахов и чистой посуды.

— Если знаешь, почему тогда ведешь себя, как муд… Как бука? — жена тенью проскользнула следом. — Боишься, что обратно в Младов не отпущу?

— Вроде того…

Вера вздохнула, словно смиряясь с чем-то очень неприятным.

— Ладно, хорош придуриваться. Ты ведь таким своим поведением ничего хорошего не добьешься. Мы только рассоримся еще больше.

— Я не хочу, чтобы мы ссорились, — осторожно ответил я, опасаясь подвоха.

— Тогда не придуривайся. Я и так давно все поняла. Твой Младов уже седины мне изрядно прибавил. Снова сокровища, снова тайны. Снова ты куда-то влез. У меня не муж, а какой-то шкодливый подросток. Я замужем за ребенком! Но лучше я все узнаю от тебя, чем из новостей.

Она была права на все сто, но я все равно боялся. Не хотел, чтобы она… Чтобы она… Черт, даже не знаю, чего бы я не хотел! Но на всякий случай переспросил:

— Ты уверена, что мне нечего опасаться?

— Уверена, — подтвердила Вера. — Ты ведь еще не забыл, что когда-то давным-давно мы обещали друг другу решать все проблемы вместе? Вот давай и будем решать, отпускать тебя обратно или нет. Я понимаю, ты все равно поедешь. Но мне будет спокойнее, если ты скажешь, что тебя там ждет. Колись, что за новая напасть.

И я «раскололся».

Слухи о планируемой новой акции громобоев впервые донеслись до меня лишь вечером в четверг, однако на следующее утро выяснилось, что они, эти самые слухи, каким-то невероятным образом уже успели проникнуть чуть ли не в каждый дом. А укрепившись в умах младовчан, они стали основной темой для разговоров. Куда бы я ни пошел, где бы ни появился — везде одно и то же. И в школе, и в библиотеке, и даже в очереди в магазине только и было пересудов, что о новой дьявольской субботе. Люди гадали, что же произойдет на этот раз, делились предположениями, строили гипотезы одна чуднее другой. Но все твердо сходились в едином: эти выходные проводят дома, на улицу — ни ногой. Хватило ужасов двухнедельной давности. Конечно, шли речи и о создании ополчения, и о народных дружинах, но о подобных вещах говорили как-то вскользь, по принципу «вот было бы хорошо, если бы…» Поэтому у меня сложилось твердое ощущение, что в субботу улицы Младова будут такими же безлюдными, как безлюдны они в Припяти последние лет двадцать. Страх есть страх, и едва ли найдется много желающих добровольно рисковать своим здоровьем.

Так или иначе, к пятнице слухи достигли немыслимых размахов, практически перерастя в массовую истерию. Трудно даже представить, на что способна человеческая мысль, пущенная на самотек. Особенно если мысль эта сварена в общем котле и совместными усилиями обильно пересолена. Даже не верилось, что вполне адекватные и образованные люди, многих из которых я знал лично, могли нести подобный кислотный бред. Поговаривали о терактах, о газовых атаках («как в Токио»), о захвате города («как в третьем Бэтмене»). Кто-то даже вслух (!!!) рассуждал о том, что неплохо было бы найти супергероя, который встал бы на защиту простых жителей. Как вам такой поворот сюжета? Уж не знаю, был ли тот малый завсегдатаем заведения, в котором работал один мой знакомый по фамилии Еремицкий, но сие я слышал лично, собственными ушами. И данные тезисы даже находили поддержку у сограждан в очереди к кассе. Сограждане, видимо, все поголовно сбежали из дурки. Но, несмотря на воззвания и надежды обывателей, к вечеру супергерой в Младове так и не объявился, что лично меня, если честно, не очень-то и расстроило. Зато сам я, проникнувшись серьезностью ситуации, решил не затягивать с заточкой лыж, а потому перенес свой отъезд в столицу на вечер пятницы. Сразу после уроков решил свалить, короче.

Пятничный факультатив больше походил на открытую лекцию по синтезу алифатических аминокислот на факультете театрального искусства. Детишки слушали невнимательно (а точнее вообще не слушали), нервничали, шушукались между собой. То и дело приходилось прерываться на полуслове и утихомиривать особо непоседливых. Толку — ноль. Всем было абсолютно плевать на урок. Ну, ладно, почти всем: кое-кто таки вел конспект. Глазунова не было, Сливко и еще двоих — тоже. Отсутствие близких к рядам громобоев людей повышало градус царившего напряжения. Яна сидела тихо, как мышка, в мою сторону вообще не смотрела, лишь старательно записывала все продиктованное — только кончик ручки мелькал в воздухе. Мальчишки косились в ее сторону и тихонько посмеивались.

В перерыве между уроками ко мне подошел Сомов и, выяснив, что я уезжаю из города, на полном серьезе попросил взять его вместе с мамой и сестрой с собой в Москву.

— У меня сеструха в прошлый раз на улице наподдала одному из них по шарам. Да приставал он к ней, хотел полапать, а она у меня тхэквондистка. Я боюсь, не пришли бы мстить… Я серьезно, Филипп Анатольевич, возьмите нас! Или, хотя бы, одного меня…

Еле удалось от него отвязаться.

Вообще многие мне завидовали. «Валишь? Ну, везунчик, есть куда…» — подобную фразу я слышал с интервалом примерно раз в полчаса, если не чаще. Кто-то из учителей даже высказал (точнее перестал скрывать) свою неприязнь: когда я выходил из учительской, в спину полетели ехидные пожелания подольше не возвращаться из «тепленькой столицы». Такая вот, блин, местная интеллигенция. К концу дня я стал опасаться за свою «Пенелопу» — не подгадил бы на дорожку кто-нибудь из «доброжелателей». Но обошлось.

Зато теперь я места себе не находил. Как оно там всё без меня? Может, уже что-нибудь случилось? Я, даже будучи в Младове, едва ли смог бы повлиять на происходящее, но полная неизвестность была еще хуже. Что задумали громобои? Удалось ли им задуманное? Есть ли пострадавшие? А вдруг под удар попал кто-нибудь из моих знакомых? Кто? Женя? Яна? Сонечка? Елена? А может быть, капитан Лоенко? Хотя, его не жалко: пусть из моего пистолета от хулиганов отбивается, гад четырехзвездочный.

— Какой ты желчный… — дослушав мой рассказ, Вера оперативно пресекла последовавший вслед за ним поток жалоб и заочных оскорблений. — Подумаешь, отобрали игрушку. Давно пора было. Я вообще порой жалела, что Андрей подарил тебе этот пугач.

— Надо будет купить новый, — в продолжение своих мыслей прошептал я, а вслух сказал: — Ладно, бог с ним, с травматом. А по делу что скажешь?

— По делу скажу, что тебя все это не касается. Точка. Но… — тут она заметила мое изменившееся лицо и поспешила сгладить углы. — Если ты так уж хочешь быть в курсе событий, что мешает тебе включить телевизор и убедиться, что все в порядке? Или хотя бы позвонить?

— Кому позвонить?

— Да кому угодно! Хоть доктору твоему. Из всех жителей этого городка, с которыми ты успел познакомиться, он кажется мне самым нормальным. По крайней мере, исходя из твоих рассказов.

— Ну, как адекватный… — усомнился я. — Иногда он говорит странные вещи…

Но пальцы уже вбивали в поисковик телефонного справочника короткое слово из трех букв: «Лев».

— На проводе, — раздался в трубке глуховатый баритон. — Филипп, тебе чего? Если хочешь узнать, как у меня дела, то я жив-здоров, но немножко занят. Чем занят, спросишь ты? Нашим с недавних пор общим другом. Который снова умудрился провалиться под лед. Правда, у самого берега и лишь по колено.

— Ух ты… — сам не слыша себя, обрадовался я. — Это здорово! В смысле, здорово, что лишь по колено! И что у тебя все хорошо. А на улице как?

— На улице летом метет метель. А сейчас январь и… Тоже метет. Немного. Так что сидим дома.

— То есть, все тихо?

— Тихо-тихо. Как в морге на пасху. Кто помер — так сразу в рай.

— Спасибо, успокоил…

— Пожалуйста. Всё, я ушел. Пока, всадник с чашей Грааля на линии электропередач.

— Пока, пока.

Нормальный такой дядька, ага. Вообще никаких отклонений.

— Доволен? — Вера забрала у меня телефон. — Ничего в твоем Младове не происходит.

— Да… — я немного растерянно почесал затылок. — Действительно ничего не происходит. И это напрягает еще больше.

— О господи! — трубка хлопнулась на стол в каком-то сантиметре от моей руки. — Лазарев, тебе к психиатру пора! Ты из любой ситуации вывернешь все так, как тебе удобно. А удобно тебе, чтобы все было неспокойно. Семьсот лет стоял твой Младов без тебя. И еще столько же простоит. А если ты не угомонишься, то клянусь, я завтра же отвезу тебя в больницу.

— Завтра воскресенье, — слабо запротестовал я, почувствовав, что запахло жареным. — В воскресенье врачи не работают.

— Я отвезу тебя в платную клинику, — пригрозила жена. За твой счет. Может, хоть это на тебя подействует. Ей-богу, достал уже!

Так мы и провели остаток дня во взаимных переругиваниях и перегавкиваниях. Устали, словно и вправду на коньках откатались несколько часов кряду. Но в перерывах между «разборками» я таки поглядывал в интернет: вдруг что-нибудь случилось.

Но все было тихо.

Вечером Вера выгнала меня с собакой в парк, велев раньше, чем через полтора часа не возвращаться. Вот и славно. Успею немного успокоиться, привести мысли в порядок. И остыть. Ох, и устал я от этих бесконечных измышлений. Не голова, а чугунный котел какой-то. Мысли одни и те же, плавают себе по кругу, только ложкой помешивай… И хоть бы какое-нибудь прояснение!

А ведь вправду: чего я так завелся? Как-то же крутилась жизнь в городке без моего участия. И местные уживались со громобоями, и громобои сильно не борзели. Пока не всплыла эта находка полтора месяца тому: тут все с цепей и посрывались. Что же в ней такого, в этой коллекции? Почему с появлением четырех многовековых безделушек народ стал планомерно сходить с ума? Неужели они настолько ценны? Быть не может. Конечно, не исключено, что сабля князя Андрея еще раньше принадлежала куда более важной шишке… Например, какому-нибудь Меровею или Хлодвигу. Хотя нет, у них прямые мечи были, рыцарские. А может, в предметах коллекции зашифрованы послания? Путь к библиотеке Ивана Грозного? Ах, если бы. Жаль, поблизости нет ни одного знакомого искусствоведа — навел бы справки у него. Ну вот, опять. Сколько можно! Все, диктуем себе краткий план действий: выиграть суд, доучить детей (осталось всего два занятия!) и вернуться в Москву. Готово! Приступаем к исполнению.

А если за две оставшиеся недели ситуация не сдвинется с мертвой точки? Женя поправится и продолжит свои сумасбродные поиски, которые кончатся, в лучшем случае, ничем. А в худшем — пулей из-за угла. Меня уже предупреждали и неоднократно. А кто предупредит его? И кто остановит, если предупреждения не подействуют? Нет, я могу махнуть рукой на все, что имеет отношение к Младову — но только не на него. Сизов странный малый, безусловно, но за прошедшие десять дней я, сам того не замечая, сильно привязался к нему.

Звонит телефон. Так неохота вынимать руку из перчатки…

— Слушаю.

— Филипп, привет!

Легок на помине.

— Здравствуй, Женя. Что у тебя за номер?

— Узнал! Я с городского звоню, от Льва. Я сейчас у него. Просто подумал, с городского же бесплатно, так? Вот и я воспользовался!

— Как здорово… — в уме непроизвольно стали плюсоваться рублики, которые сейчас списывались с моего счета за входящий междугородний звонок с городского телефона на мобильный. — Ты чего-то хотел?

— Да просто поболтать! — радостно отвечал Женя. — Ты не против?

— Ну, вообще, я немножко занят… И холодно… И звонок по межгороду…

— Ничего, связь хорошая! А у Льва в квартире и вправду прохладно… Как у тебя дела?

— Прекрасно, — скрежетнул я зубами. — А ты как? Еремицкий сказал, ты снова провалился под лед?

— Да, было дело… — в голосе Жени промелькнуло смущение. — Не переживай, все хорошо. Надеюсь, у тебя без обморожений?

— Ну, как сказать… — ответил я, пытаясь дыханием согреть леденеющую руку. — Пока держусь.

— Ты молодец! Знаешь, я на самом деле не просто так звоню. Я тут набрел в одной газете на заметку двухлетней давности… Представляешь, как редко Лев убирается у себя в квартире? В общем, я увидел эту заметку, и она натолкнула меня на мысль.

— Что за заметка? — я поменял руки, но легче не стало: эх, сейчас бы гарнитуру. — Что за мысль?

— В заметке говорится об одной археологической находке. Позапрошлым летом у нас в Волге отдыхавшая здесь школьница обнаружила на удивление неплохо сохранившуюся старую польскую кирасу XVII века. Ты наверняка сейчас думаешь, что неуместный артефакт. Не совсем. Поляки брали Младов во время Смуты, в 1608 году. Подошли с запада сожгли посад, затем форсировали Волгу и штурмовали монастырь. Защитники крепости открыли огонь из пушек и мушкетов по переправляющимся врагам, многие в итоге утонули, так и не добравшись до берега. Тогда еще проявил себя молодой воевода Дмитрий…

— Короче, я понял, — перебил я учителя, уже всерьез опасаясь за состояние своих конечностей и, попутно, финансов. — Кираса попала в реку еще четыреста лет назад. Потому что главный поляк не догадался, что переправляться надо было выше или ниже по течению, а не прямо под стенами монастыря. Что за мысль тебя посетила в связи с этим прискорбным событием?

Но мой порыв, направленный на вразумление увлекшегося рассказчика, внезапно возымел прямо противоположный эффект.

— А правда, — голосом прозревшего произнес Евгений. — Какая мудрая идея… Зачем было лезть прямо под пушки? Я уже восемь лет занимаюсь историей Младова, и этот эпизод со штурмом изучил, казалось, досконально… Но до такого не додумался! Филипп, из тебя получился бы неплохой полководец!

— Спасибо, мой генерал, я польщен. Так, с заметкой мы разобрались? Теперь прошу мысль в студию.

— В студию? — вдруг испугался мой друг. — В какую еще студию? Что за студия?

— Это образное выражение, — терпеливо объяснил я. — Ох, Женя, ты вообще понимаешь такой прием, как иносказание?

— Нет, — отрезал учитель, мигом обидевшись. — Не понимаю. Но ты не первый, кто указывает на этот мой недостаток. Вообще, не очень приятно, когда тебе указывают на недостатки. Особенно, если ты не в силах их исправить. Вот если бы я курил… Ладно, оставим. Ты будешь слушать про мысль?

— Да, прости, — с готовностью извинился я. — Я весь внимание.

Господи, наконец-то он сам дошел до сути!

— Я лишь хотел сказать, что, судя по фото, которое было напечатано вместе с заметкой, найденная кираса удивительно хорошо сохранилась. Не похоже, что все эти четыреста лет она провела в воде. Ты когда-нибудь видел фотографии затонувших кораблей?

— Видел, — ответил я, поневоле вздрогнув, ибо вспомнил недавний сон.

— Значит, имеешь представление о том, как они выглядят. Примерно также должна выглядеть и кираса. Однако здесь совершенной иной случай: ржавчина почти не тронула находку. Да и никаких следов растительности на ней не было. Я уже не говорю о том, что вода в реке не стоит на месте, и за прошедшие годы должна была отнести кирасу далеко от стен монастыря. Любой археолог скажет, что эта статья — галиматья и фальсификация. Так не бывает. Скорее всего, кто-то подбросил кирасу в нужное место, чтобы потом инсценировать открытие.

— Зачем?

— В тех же числах, когда обнаружили кирасу, в город приезжал губернатор — освящать отреставрированный монастырь. Думаю, дальше объяснять не имеет смысла.

— Действительно, не имеет, — я уже и думать забыл про отмерзающие руки. — Увы, картина более чем знакомая. Но какое отношение эта кираса имеет к Юрьевским? Она тоже входила в состав коллекции?

— Нет, кираса к Юрьевским имеет отношение ровно никакое, — голос Жени стал глуше: что-то с хваленой связью было не так. — Важна не она, а предположение, которое посетило меня после прочтения этой статьи. Что если находка предметов из коллекции Юрьевских также не была находкой в прямом смысле этого слова? Вот подумай сам, возможно ли такое: сто лет искали, и безуспешно. А потом нашли буквально в полусотне метров от усадьбы.

— Я уже думал, — признался я. — Но причин, почему это не может быть так, не нашел. В жизни чего только не случается.

— Ты имеешь в виду латимерию?

— Хотя бы ее, — подтвердил я, хотя, если честно, имел весьма смутное представление о том, кто такая латимерия, и почему ее проблемы схожи с нашими.

— Но нужно выяснить, — убежденно произнес Евгений. — Если моя гипотеза подтвердится, то… То все буквально перевернется с ног на голову! Я не говорю уже о людях, которые вышли на находку… Что, если они…

«Извините, связь прервалась».

Короткие гудки. Вот и все. Пока, Женя, приятных тебе выходных. В понедельник договорим.

Я с наслаждением засунул руки в карманы куртки.

— Ну что, лохматый, пойдем домой?

«Лохматый», который во время нашей беседы увлеченно закапывал в снег свой любимый мячик, а потом так же увлеченно откапывал, идею в целом поддержал. А потому тут же бросил свое занятие и попытался навострить висячие уши.

— Хорош зырить. Идем, говорю.

Но не судьба. Снова зазвонил телефон. Неужели опять Сизов? Нет, какой-то новый номер.

— Слушаю.

— Филипп Анатольевич, здравствуйте!

— Добрый вечер… А это кто?

— Это Сомов!

Его еще не хватало!

— Здорово… Чего тебе, Сомов?

— Филипп Анатольевич, а я в Москве! Я ваш номер у Яны взял!

— Хочешь пригласить меня на свидание?

Пока мы не на уроке, можно немного побыть самим собой. То есть, не притворяться, что рад звонку совершенно чужого тебе человека.

— Нет… — парень вмиг растерял весь свой пыл и залепетал что-то трудноразличимое. — Я только хотел узнать, что слышно из Младова.

— И для этого ты звонишь человеку, который так же, как и ты, находится в Москве?

— Ой, простите… — голос стал совсем тихим. — Просто я подумал, вы в курсе…

— Ты думаешь, я в курсе, а СМИ — нет? Что по телеку говорят? Друзьям писал?

— Писал… Говорят, все спокойно. И по телеку тоже ничего…

— Тогда смысл твоего звонка мне непонятен.

— Извините… До свидания…

— До встречи… Всадник с чашей Грааля.

Уфф… У этого, похоже, тоже мозги переохладились. Финиш раньше старта. Если в этом и скрывался замысел громобоев, когда они распускали слухи о новых беспорядках — что ж, браво, они своей цели достигли.

— Самоутверждаетесь на детях? Как не педагогично!

В приятном женском голосе, прозвучавшем у меня из-за спины, слышалась укоризна. Проворонивший «нападение» Агат недовольно заворчал: понял, что облажался.

— А я и не педагог, — бросил я через плечо, не оборачиваясь.

— Вот вы врушка, Филипп Анатольевич! Нашли кого обманывать!

— Татьяна? — я не поверил своим ушам, а, обернувшись и различив ее силуэт в тусклом свете развешенных по деревьям новгодних гирлянд — еще и глазам.

— Какой у вас пёс внушительный, — с уважением произнесла учительница математики, не без опаски глядя в сторону Агата. — Не кинется?

— Не кинется, — успокоил я, попутно успокаиваясь и сам. — Как вы узнали мой адрес?

Девушка лукаво улыбнулась.

— От Елены Ильиничны. Мы с Костей остановились у друзей в Свиблово, это совсем рядом отсюда. Какое забавное совпадение, правда? Потому я и решила прогуляться по парку в надежде, что мне повезет. И мне повезло!

— Да, совпадение презабавное… И везение редкостное…

«Надо запретить Елене разбалтывать всем подряд мои персональные данные».

Татьяна поправила на голове огромную белую вязаную шапку.

— Вам, наверное, интересно, почему я оказалась в столице? По той же причине, что и вы: провожу время с любимым человеком. Костя здесь в командировке. И заодно мы спасаемся от этих ваших громобоев. А ведь до встречи с вами я и слова-то такого не знала…

— И, наверное, были единственной младовчанкой, кто его не знал.

— Может быть. Но я пришла поговорить о другом. Простите, что без приглашения.

Агат приблизился к девушке, внимательно обнюхал ее руки и… ткнулся носом в ладонь. Одобрил.

— Мне кажется, — строго заметил я, стараясь не смотреть на свою ласкавшуюся собаку. — Мы с вами все обсудили еще во вторник, на перемене. Ваш Веня Ремез — обычный нерд, который способен напугать разве что ребенка. И то не факт.

— Я не знаю, что такое нерд, но звучит довольно уничижительно. Вы видели его?

— Видел.

Я не врал: на одной из переменок я специально заглянул в класс к Елене, где в то время как раз находился нужный мне субъект. Сказать, что я разочаровался… Нет, этого не скажешь. Я был просто раздосадован, что вообще стал выслушивать Татьяну и читать письмо от ее поклонника.

— И как все прошло? — поинтересовалась она.

— Скажу правду, чтобы во второй раз закрыть эту тему. Не знаю, как вам, но лично мне показалось, он не то наркоман, не то просто очень сильно замкнутый в себе человек. Я не верю, что он может быть опасен. Все, что нужно с ним сделать — с ним и с его письмами — это послать куда подальше. И больше не вспоминать.

Татьяна нахмурила брови.

— Я так и думала, что вы ответите нечто в подобном роде. Но вы не правы. Опасен может быть кто угодно. Даже ребенок. Если его довести до критической точки. К тому же, как можно делать выводы только на основании внешности?

Я усмехнулся.

— Мужчины, как правильно, только на этом основании первые выводы и делают.

— Может быть, и так, — девушка отвела взгляд, и мне показалось, что румянец, появившийся на ее щеках, был вызван отнюдь не морозом. — Но это аргумент не в вашу пользу.

— Татьяна, — я попытался заговорить как можно мягче, но звучало довольно холодно. — Я понимаю, что вы оказались в затруднительной ситуации, и вам нужна поддержка. Но прошу вас, поймите и меня: я сейчас не в том состоянии, чтобы раздавать дельные советы направо и налево. Один мой друг ввязался в авантюру, которая может стоить ему жизни. А он вместо того, чтобы дать задний ход, лезет еще глубже, да и мне предлагает присоединиться. У меня на носу важнейший суд, проиграв который я полностью дискредитирую себя как специалист, а родственников другого моего хорошего друга оставлю без крыши над головой. У моей подруги — кстати, она и ваша подруга тоже — пропал молодой человек, и если он не объявится после этих выходных, придется бить тревогу. Плюс два часа назад я поругался с женой и совершенно не знаю, что ждет меня по возвращении домой. Учитывая характер Веры, это может оказаться как романтический ужин, так и мои вещи в сложенных пирамидкой чемоданах. До кучи меня заставляют заниматься преподаванием, что само по себе не очень для меня интересно, а контингент, который приходится учить, и вовсе вызывает… Короче, не важно, что он вызывает, я не могу придумать подходящий эпитет! И все вышесказанное свалилось на меня всего за три недели, что я провел в Младове! Теперь вы понимаете, почему я не в силах вам помочь?

Татьяна не ответила. Она задумчиво гладила Агата по голове, глядя куда-то мимо меня. Молчание затягивалось.

— Я поняла вас, Филипп, — наконец произнесла она. — Вы правы, не следовало впутывать вас. Это было ложным предчувствием. Извините.

— Простите, если я задел вас…

Девушка через силу улыбнулась.

— Не задели. Просто я полагала, что раз судьба сама подбросила ту записку вам под ноги, то вы… Ладно, не берите в голову. Я рада была повидаться с вами.

— И я рад… Но сами понимаете…

— Вчера вечером я получила от него новое послание. Хотела поделиться с вами, даже копию сняла, но… Бог с ним, — она вытащила из кармана белый конверт, скомкала его и выбросила в сугроб. — Вот и все. Так и надо решать проблемы. До свидания, Филипп, увидимся в школе.

И ушла, оставив меня наедине с Агатом медленно поджариваться в пламени стыда.

Лифт привычно поднялся на заказанный нажатием нужной кнопки этаж. Еще в «тамбуре» я почувствовал растекающийся по пространству подъезда приятный запах. Неужели у нас? В прихожей полумрак, только горит одинокая лампочка на кухне да из-под закрытой двери в большую комнату пробивается тусклый свет. Свечи?

— Вы пришли? — Вера была в комнате. — Раздевайся. Для собаки еда в миске.

— А для меня?

Дверь открылась, и я увидел ее.

— А для тебя — персональное меню.

— Верочка…

— Ляпнешь что-нибудь в своем репертуаре — прибью. Иди сюда. Молча.

Я и не собирался больше ничего говорить.

Глава XXIII: Сделка?

— Филипп Анатольевич! Как хорошо, что вы пришли заранее. Здравствуйте!

Я демонстративно дочитал абзац, подумал о том, что в последнее время меня слишком часто стали величать по имени-отчеству — и только потом поднял глаза и посмотрел поверх страниц на подошедшего мужчину.

— Юлиан Робертович? Доброе утро.

Это был отец Яны, мой главный противник в предстоящем суде. Невысокий плотный мужчина лет сорока пяти, с животиком, уже заметно лысеющий. Широкое, немного мясистое лицо его сейчас лучилось дружелюбной улыбкой. Странная метаморфоза, учитывая, что при первой нашей встрече он грозился размазать меня по асфальту, закатать в бетон и просто сделать много неприятных вещей. Да и глубоко посаженные глаза его как были, так и остались недоверчиво ощупывающими черными точками. Чего он тогда лыбится, словно банкир на приеме у депутата?

— Хотелось бы с вами поговорить.

— Мы скоро поговорим, — я посмотрел на висевшие под потолком электронные часы. — Через пятьдесят пять минут. Если, конечно, начнем вовремя. А почему вы без юриста?

— Да нет же, — нетерпеливо махнул рукой мой оппонент. — Я бы хотел поговорить с вами сейчас.

— Сейчас? Ну, давайте сейчас. О чем?

— О квартире.

— Хорошо, что не о футболе.

— Почему хорошо? — удивился мужчина.

— Потому что сейчас зима, межсезонье. Матчей нет, говорить не о чем.

— Ах, да… — Юлиан Робертович провел рукой по вспотевшему лбу и спешно вытер ее о подол своей рыжеватой дубленки. — Вы совершенно правы. Я просто не понял, что вы шутите…

И чего он так нервничает? Раньше брызгал гонором (и слюной) направо и налево, а сейчас будто узнал, что за ним киллер охотится. Хотя, может и охотится. Судя по рассказам Елены, ее бывший муж — тот еще фрукт. Чуть ли не бывший рейдер, чудом не схлопотавший срок в разгар охоты на ему подобных. Да и нынешняя женка его прославилась далеко не в тех кругах, которыми можно было бы гордиться.

— Так что насчет квартиры? — напомнил я.

— Понимаете ли, — начал Юлиан, плюхнувшись на стул рядом со мной и воровато оглядевшись по сторонам. — Не хотелось бы озвучивать такое прямо в здании суда, но мы здесь одни… Ладно. Короче, мы с моим юристом разбирали старые бумаги, что остались у меня еще со времен, когда я получал квартиру… И тут всплыл один неприятный момент, о котором я, признаться, уже успел позабыть. Точнее, не забыть, но… Скажем так, за прошествием времени я просто перестал придавать ему значение. Документы поддельные.

— То есть, как это поддельные? — опешил я.

— Так и есть. Поддельные. Подлинные документы сгорели еще в девяносто четвертом году. В то время я проходил службу в военной части здесь, в Младове. Молодой лейтенант, только женился на Лене — ей тогда было-то всего девятнадцать. Ни гроша за душой. А в стране бардак, кругом бандиты, жалование не платят… Сами помните, какое время было.

— Смутно.

— Да, вы еще молодой. А я вот прекрасно помню. В регистрационной палате в то время работал мой дружок. Он и предложил небольшую аферу. Не за бесплатно, разумеется. У них по документам проходило несколько квартир, в которые полагалось заселить ветеранов — на носу как раз было пятидесятилетие Победы, решили, так сказать, подарок сделать старичкам. А один из ветеранов возьми да помри. Так вот не повезло человеку — чуть-чуть до заветной недвижимости не дожил. Квартира осталась фактически бесхозной. Тогда дружок мой придумал подделать кое-какие документы таким образом, чтобы жилье получили мы с Леной, но уже по другой программе: как молодая офицерская семья. Сказано — сделано. Квартира стала нашей. Уж не знаю, как ему это удалось, я в эти бумажные тонкости не вникал. Хотя денежки за все удовольствие пришлось отвалить немалые, но они того стоили. Беда в другом. Суд требует представить сегодня все эти документы. Если всплывет, что квартира по факту не принадлежит ни мне, ни Лене, она не достанется никому. А я попаду на скамью подсудимых.

— Едва ли попадете, — на автомате поправил я. — Срок давности уже вышел.

— А, ну хорошо, — облегченно вздохнул Юлиан Робертович. — Уфф… Высказался, и даже легче на душе стало. Теперь вы понимаете, что нам надо действовать заодно?

Блин, ясен пень, понимаю. Выходит, жилплощадь, за которую идет столь яростная грызня, по факту является собственностью государства. И ему же и отойдет обратно, как только вскроется обман. Никакой приватизации, никаких долей, никакой дележки — один вселенский облом. Такой расклад невыгоден никому из нас. В особенности моим клиентам. Попробуем сыграть в одной команде? Напрягала только фраза «за прошествием времени перестал придавать значение». Можно перестать предавать значение шуму электричек в пять утра за окном или прыщику на пятой точке, но не тому факту, что когда-то — пусть и давно — приобрел квартиру незаконным путем. Темнит чего-то этот мужик. Может, поэтому они и не стали ее приватизировать в свое время. И поэтому же Юлиан так долго и не решался идти в суд, боясь, что всплывут левые документы. Зачем тогда сейчас пошел? Жена надавила?

— А Елена в курсе этой вашей проделки?

— Нет, — Юлиан зачем-то придвинулся ближе ко мне, словно хотел поведать что-то еще более секретное. — Она ни о чем не знала. Не хотел ее расстраивать. Деньги занял у родственников. Но теперь, как вы понимаете, они с Яночкой могут оказаться на улице. А такой расклад не по мне.

— По-моему, именно этим вы и грозились мне две недели назад на предварительном слушанье. Что они останутся на улице, и никто им не поможет.

— Это я сгоряча. Простите. Мне жена на мозги капает, нам срочно нужны деньги. Но я не собирался выселять Лену и Яну, я лишь хотел немного… Как бы это выразиться помягче… Потеснить их.

— Да уж, потеснили на славу. Вы покажете мне документы?

— Конечно, — он порылся в портфеле и протянул мне старую пожелтевшую папку. — Знакомьтесь, если не верите. Можете даже сфотографировать.

Взглянув на бумаги, я едва сдержал стон разочарования. Совершенно незнакомые бланки! Еще и древние, как идеи коммунизма. Многие надписи и печати уже выцвели, кое-где текст вообще невозможно разобрать. И с чего он испугался, что его обман двадцатилетней давности вскроется именно сейчас? Ведь все доказательства сгорели. А мне бы и в голову не пришло требовать экспертизы представленных документов!

— Почему? — повторил я свой вопрос вслух.

— Потому что наша судья, Громова, до того, как стать, собственно, судьей, десять лет работала в этой самой регистрационной палате. Я только вчера узнал, добрый люди нашептали. Понимаете? Она мигом раскусит, что дело нечисто. Тем более, сделки с недвижимостью — это ее конек. Любому другому судье я бы не побоялся показать эту папку. Но только не ей.

— Так заявите отвод, — вяло посоветовал я. — У меня ведь прокатило.

А сам подумал: надо же, как удачно все вышло. Мало того, что вывел из игры предвзятую судью, так еще пришедшая ей на замену оказалась экспертом по недвижимости.

— На кого отвод? — взмахнул руками мужчина, обдав меня терпким запахом пота. — И на каком основании?

— Не знаю. Придумайте какое-нибудь, или дайте ей денег. Вообще, почему я должен вам помогать?

— Потому что в ином случае проиграем мы все. Но мне, в отличие от ваших клиентов, есть, где жить.

В его словах был резон. Но мне требовалось подумать. А до заседания оставалось всего полчаса.

— У вас есть идея, как можно отложить сегодняшнее слушанье? — в лоб спросил я.

— Эээ… — он задумался, но ненадолго. — Да, есть идея! Я позвоню юристу, чтобы он не приезжал. А сам подам ходатайство, мол, нет представителя, все дела… Годится?

— А про документы что скажете? Документы можно и без представителя передать, а рассмотреть уже потом.

— Скажу, что они у него! Что он… Заболел! К следующему заседанию будет справка.

— Годится, — кивнул я. — Но отсрочка не избавит нас от проблемы. Как вы собираетесь решать вопрос с документами?

— Оставьте это мне, хорошо? — мой оппонент поднялся, а я вздохнул с облегчением: уж больно неприятно от него пахло. — Юлиан Тихонов всегда решает проблемы. Решит и в этот раз. От вас я прошу лишь не возражать против ходатайства. Тогда выиграем мы все.

«Интересно, — задним числом подумал я. — Почему Яна носит фамилию матери, а не отца? Она ведь с рождения Телига — я видел свидетельство. Надо будет спросить при случае».

— Потому что он мне не отец. А тебе-то какое дело?

Яна нехотя впустила меня в дом, проводила в комнату, усадила в кресло и тут же попыталась улизнуть к себе. Пришлось проявить настойчивость и озвучить интересующий меня вопрос.

И ответить на встречный.

— Дело самое прямое. Мы с ним судимся, между прочим. Но подробности я узнаю у твоей мамы. Спасибо за ответ.

— Это все?

— Не совсем… Хотя, нет, извини, все. Больше не смею тебя задерживать.

Она хотела было уйти, но передумала.

— Если ты хочешь узнать насчет Джунгурова, спроси у него самого. Он с радостью тебе расскажет. Если ты его найдешь, конечно.

— Я не собираюсь спрашивать. Ни его, ни тебя.

— Почему?

Мне показалось, или она удивлена? Или даже расстроена?

— Потому что мне не интересно, — ответил я. — После встречи в усадьбе я решил последовать твоему совету и держаться подальше от громобоев и всех, кто с ними связан.

— В таком случае и от меня держись подальше. Я ведь, по твоему мнению, тоже с ними, — девочка демонстративно развернулась и, выходя, так жахнула дверью о косяк, что зазвенела посуда в серванте.

Отголоском звона послужил возмущенный возглас из прихожей:

— Ты что, мать, совсем с дуба рухнула?!

— Это не я мать, а ты, — последовал невозмутимый ответ. — Тебя там Лазарев ждет. Хочет про моего папца спросить.

— Филипп? — дверь снова распахнулась, в проеме возникло раскрасневшееся лицо Елены. — Как прошел суд?

— Суда сегодня не получилось, — вставая с кресла, ответил ей я. — Его перенесли на следующий понедельник. Перед слушаньем ко мне подошел ваш…

— Твой… — поправила она.

— Твой бывший муж, — послушно поправился я. — И сообщил одну интересную деталь. Ты в курсе, что ваша квартира получена по поддельным документам?

Лицо молодой женщины вмиг сменило цвет, из ярко-розовового став бледно-зеленым, словно она вдохнула ядовитых газов. Я тотчас поспешил к ней на помощь: как бы обморока не случилось.

— Нет, не надо, — она отстранила мою руку. — Со мной все в порядке…

— Точно?

— Да, — Елена выпрямилась, помотала головой, словно прогоняя наваждение. — Дайте мне пять минут, я переоденусь, и мы поговорим.

Но прошло пять минут, десять, пятнадцать, а она так и не вернулась. До моего слуха доносился шум льющейся в ванной воды, сквозь которые порой проскальзывали короткие всхлипы и вздохи. Я сидел, как на иголках, не находя себе места. Больше всего в тот момент мне хотелось покинуть этот дом и больше никогда сюда не возвращаться.

В комнате Яны стояла гробовая тишина.

Наконец, по прошествии получаса Елена таки появилась в комнате. Удивительно, но по ней совершенно не было заметно, что она только что плакала (или не плакала?). Лицо ее, хоть и более бледное, чем обычно, в целом было таким же свежим и цветущим, как всегда. И как у женщин так получается? Я бы так не смог.

— Теперь я готова говорить, — она присела на диван напротив меня. — Рассказывайте.

Я рассказал.

— Он предлагает нам сделку. Треть стоимости квартиры в обмен на мировое соглашение. В этом случае все останутся в выигрыше: он получит деньги, а вы с Яной — квартиру. В противном случае, если он покажет документы судье, все потеряют всё.

— Треть, — она откинулась на диванные подушки. — Он подобрел. До этого речь шла о половине. Видимо, хочет урвать себе хоть что-нибудь.

— Он сказал, что не хочет, чтобы его дочь оказалась на улице, — тут мне вспомнились недавние слова Яны, и я решил уточнить. — А он знает, что Яна не его дочь?

— Знает. Когда мы познакомились, я уже была беременна. После рождения девочки нетрудно было сложить два плюс два и посчитать недели. Поэтому я сразу заявила, что она будет Телига, а не Бруй.

— Бруй? — незнакомое слово резануло слух. — Что еще за Бруй? Он ведь Тихонов!

— Тихонова — его нынешняя жена, — пояснила Елена. — Когда мы поженились, он взял фамилию Телига. Стесняется наследия предков, слишком рифмуется хорошо. Еще со школьной скамьи натерпелся. Да и ты сам, например, хотел бы носить фамилию Бруй?

— Ничего против этой фамилии не имею, как бы она там не рифмовалась.

— Как только мы развелись, Юлиан заявил, что никаких алиментов не будет. А если я подам на него в суд, он будет требовать экспертизы на установление отцовства. Еще он грозился ославить меня перед всеми нашими знакомыми, что дочку я нагуляла на стороне. Так что… Мы замяли этот вопрос. Но он все равно требовал от Яны, чтобы она называла его папой. Та слушалась до тринадцати лет. Потом перестала.

Понятно… — я испытал ту неловкость, какая случается, когда узнаешь что-то, чего знать совершенно не хотел. — Прости, что поднял эту тему.

— Ничего страшного. Дело прошлое.

— Хорошо, — успокоился я. — Что насчет сделки?

— Мне не остается ничего, кроме как согласиться, — вздохнула молодая женщина. — Жить нам больше негде.

— Ему можно доверять? — усомнился я. — Что мешает, получив деньги, сдать вас властям как незаконных жильцов?

И тут моя нанимательница буквально взорвалась.

— А у тебя есть другое предложение?! — Елена вдруг вскочила на ноги и нависла надо мной, словно угрожая. — Я не знала, что он получил эту квартиру нечестным путем. Подозревала, что не все чисто, но не более того. Я всегда считала, что эта квартира — моя. А теперь, спустя двадцать лет, выясняется, что ее могут у нас отобрать! Нас выгонят на улицу, понимаешь? Мы с дочерью будем ночевать в коробках из-под холодильников и стиральных машин! Или придется влезать в огромные кредиты, что равносильно разорению. Поселимся в новой квартире без мебели и обоев, питаясь одними макаронами, сваренными кипятильником. Яне придется сразу после школы идти работать: ни о каком университете не может идти и речи. Ты этого хочешь? Замечательная будет жизнь! Хотя, тебе-то какая разница. Ты — наемник, я наняла тебя за деньги. Все твое сочувствие и участие — липовое. Мы всего лишь твои клиенты. А раз так, изволь отрабатывать хотя бы вложенные в тебя финансы! Найди решение!

— Найду, — я тоже поднялся, сразу же оказавшись на голову выше ее. — Будьте уверены. Можете больше ничего не говорить.

И, не дожидаясь окончания истерики, вышел за дверь. Лицо мое горело, как после пощечины.

— Юлиан Робертович? Это Лазарев.

— Да, Филипп? Как прошли переговоры с моей женой? Все хорошо?

— Все хорошо. Она согласна.

Глава XXIV: Женя и Женя

— Зачем же ты согласился на его предложение, если еще не знаешь, как будешь действовать в дальнейшем? — выразил удивление Еремицкий, отставляя в сторону пустую бутылку из-под пива. Уже пятую по счету.

— Потому что иного способа успокоить Юлиана и потянуть время я все равно не придумал, — ответил я, и, последовав примеру Льва, достал новую стекляшку.

Сидевший рядом Женя посмотрел в мою сторону со смесью удивления и уважения. Он только-только покончил с первой. И это притом, что шел третий час посиделок! Еремицкий же скептически хмыкнул.

— А ты не подумал, что твоя нанимательница может узнать о своем якобы согласии, и устроить тебе комический сюжет для падающих в лифте?

— Не узнает, — отмахнулся я, пшикнув крышкой. — Они с Юлианом контактируют только через меня. Друг с другом даже по телефону не разговаривают.

— Ты же говорил, он к ней заваливался как-то, пока ты их общую дочурку окультуривал. Забыл уже?

— Яну, что ли? — взгляд Жени из удивленного стал настороженным. — О чем таком он говорит?

— Ни о чем таком «не таком», — я демонстративно постучал пальцами по виску. — Мы просто гуляли. Но, возвращаясь к теме посещения Юлианом бывшей жены… Что-то я и вправду позабыл про тот случай. Надеюсь, это редкое исключение.

Доктора нисколько не смутила двусмысленность собственных заявлений, и потому он продолжил, как ни в чем не бывало.

— Будем надеяться, так оно и есть. Ну, ты надейся. При встрече с медвежьим капканом, поди объясни, что ты не медведь. А судя по рассказам Женьки, завуч у вас в школе — настоящая бой-баба. И у тебя в наличии всего шесть дней.

— Семь, — уточнил я. — Считая остаток сегодняшнего. Но сегодня я не хочу об этом думать. Я позвал вас просто так, чтобы отдохнуть, попить пива, пообщаться. Спокойно провести вечер, не думая о заботах.

— Тогда ты выбрал неправильную компанию, — Лев смачно рыгнул, вызвав всплеск немого неодобрения в глазах друга, и потянулся за новой пачкой чипсов. — Вон уже сколько сидим, а хоть минуту поговорили о поэзии или, хотя бы, о синематографе? Все о… Кстати, а о чем мы вообще говорили? О войне в Сирии, помню, о курсе рубля, о президенте нашем. И об американском. Ну и о женщинах немного… Слишком мало, чтобы я чувствовал себя удовлетворенным.

— Ты же и так целыми днями только женщин и смотришь, — заметил я. — Завидуешь? Все равно мало. Профессиональная деформация, видимо, сказывается. Плохо это, наверное. Как думаешь, Женек?

— Нет, — откликнулся Сизов, как оказалось, невпопад. — Я считаю, Филипп хорошо придумал. Мне приятно узнать про своих друзей что-то новое. Про него — про тебя, Лев, я, кажется, и так всё знаю. Только ты скрытный, Филипп. Мне так кажется.

«Кто бы говорил», — подумалось мне, но вслух я лишь выразил вежливое недоумение:

— Почему?

— Ты вот всё нам про свой суд рассказал и про Юлиана этого, про работу — а про себя ни слова.

— Эмм… — я растерялся. — Ну, спрашивай, что ли? Я просто не знаю, что рассказывать.

Любой другой после подобного ответа сменил бы тему, но только не Сизов.

— Ты любишь желе?

— Желе? Необычное начало, ну ладно… Да, наверное, я люблю желе. Почему ты спросил?

— Я тоже люблю желе, — вмешался Еремицкий. — На ощупь оно напоминает мне…

— Лев! — хором осадили мы его.

— Инфантильная малышня… — пробубнил маммолог и после недолгого раздумья демонстративно сбросил на пол несколько салфеток, параллельно посмотрев в мою сторону: возмущусь ли?

Я предпочел оставить его пассаж без внимания.

— Как у тебя, например, выходные прошли? — снова «взял» выбранный курс Женя.

— Вот, это уже больше похоже на дружеский интерес, — одобрил я. — В узком семейном кругу прошли.

И невольно улыбнулся, вспомнив субботний вечер с Верой, плавно перетекший в ночь.

— Везет тебе, — снова влез Лев. — У нас тоже все отменно было. Не в семейном кругу, конечно, но… Вот я, например, делал растирания одному провалившемуся под лед дурачку, после того, как он в очередной раз прогулялся по морозу. А этому товарищу, представь, один добрый доктор делал растирание, спасая от обморожения. Какое совпадение, правда?

— Лёва, я уверен, ему это не очень интересно, — покраснел Женя. — Мы уже давно сидим, и я надеялся, что не станем поднимать…

— Конечно, станем! И поднимать, и опускать! Это не пошлости, это лишь глаголы. А вообще, да, я полностью с тобой согласен: ему совершенно не интересно слушать про растирание одного мужчины, проводимое другим. Он хочет узнать, как у нас с личной жизнью. С этим делом, Фил, паршиво. То есть, вообще никак. Так и помрем холостыми. Ты вон умный, женился в пору, когда еще имел какое-то подобие товарного вида. А мы… Отработанный материал. Он чудик, я хамло. Он ботаник, я быдло. Кому мы такие нужны? А самим что-то делать… Я не вижу причин куда-то стремиться, если в итоге ты всегда оказываешься где-то не там. Спасибо, хоть интернет появился в нашей жизни грешной…

Лев поднялся из-за стола, шатающейся походкой подошел к окну и невидящим взглядом уставился за стекло. Неужели уже захмелел? Всего после пяти бутылок темного, растянутых на двести минут? А с виду такой здоровый мужик. Да и врач, а у них, я слышал, вообще восприимчивость к алкоголю пониженная. В связи с постоянным его употреблением.

— Не слушай его, — Женя отпил свое пиво, поморщился: горчит. — Он себя с прошлого дня рождения хоронит. Считает, раз до тридцати не женился, значит, уже не судьба.

— Понятно, — с видом профессионального психолога кивнул я. — А ты как сам? Собираешься? Хотя бы в обозримом будущем?

— Конечно, — серьезно кивнул он. — Как только найду свою единственную.

— И как поиски?

— Ну… Идут помаленьку.

— Да они у тебя уже года три как, как никуда не идут, — саркастически заметил Еремицкий, с интересом разглядывая останки кактуса в горшке на подоконнике. — Нашел он уже свою единственно ненаглядную, Фил. Только подойти боится.

— Да ладно! — изумился я слишком громко для столь не раннего часа. — Три года?

— Три года, два месяца и… Восемь дней, — спокойно подтвердил Женя. — Мое время еще не пришло.

— Это у тебя он так зимует? — спросил Еремицкий, тыкая пальцем в сухой стручок, оставшийся от зеленого покорителя пустынь.

— Он сдох, — я снова повернулся к Жене, который, воспользовавшись секундной заминкой, сделал вид, что пьет. — Она замужем, что ли? И как ее зовут? Тоже Женя?

— Откуда ты знаешь?! — Сизов вскочил на ноги, совсем, как давече Елена при упоминании больной темы, пиво расплескалось по полу. — Тебе он сказал?!

— Ничего я ему не говорил, — ответил Лев; он поставил цветочный горшок на колени и принялся его баюкать, словно младенца. — Не буянь, Сизый. Не тревожь сон мертвецов.

— Ты сам как-то проболтался, — сознался я. — Когда мы под лед провалились, и я тебя на берег вытащил. Тебя тогда малость накрыло.

— Ааа… — лицо учителя прояснилось. — Да, точно, припоминаю…

Кажется, он врал: нифига он не помнил. Но я решил сделать вид, что верю.

— Ты тогда какие-то не знакомые мне имена называл, и среди них промелькнула Женя. Кто она такая?

— Не важно.

— Секрет?

— Да.

— До могилы?

— Тут уже есть одна могила! Керамическая.

— Лев! Нет, Филипп, не до могилы. Но сейчас я не могу сказать.

— Ну, как знаешь, Женя.

— Знаю.

Не дождавшись нового вопроса, Евгений сел на место и уже по-настоящему присосался к бутылке, не обращая внимания на горечь. А я вдруг подумал, что пригласить этих ребят на пиво было не такой уж хорошей идеей. Сейчас, когда навалились свои собственные проблемы, меньше всего хотелось вникать еще и в чужие. А они, эти самые чужие проблемы, под воздействием алкоголя вдруг полезли наружу, как подосиновики после дождя. Уж только, казалось, мы поставили многоточие в истории с коллекцией Юрьевских…

Нарушил молчание Лев:

— Ох ты ж, уже двенадцатый час! Ты ведь говорил, у вас в одиннадцать все закрывают, нет? Мы тут заперты, что ли?

— Не совсем, — я тоже посмотрел на часы и чертыхнулся про себя: как они теперь пойдут домой под шафе?

— Ладно, вы как хотите, а мне пора…

— Куда ты? — встрепенулся Женя.

— Уйду в тонкий мир… С головой…

— Не понял?

— Поцелуй меня в чакру, друг. И все будет хорошо. Рам Лам Ям Мам Бам…

Легонько похлопав погрустневшего учителя по плечу, доктор вразвалочку покинул комнату.

— Налево, до конца коридора, — запоздало бросил я вдогонку. — Он что, так быстро пьянеет?

Женя не сразу сообразил, что вопрос обращен к нему.

— Да, ему много не надо. Но ты не бойся, он добрый, когда выпьет. К тому же, зря ты думаешь, что его так развязло с пива. Когда ты выходил на кухню за чайником, он плеснул туда спирту из шкалика.

— Ёрш… Твою медь, — выругался я сквозь зубы. — Он же сейчас весь туалет уделает! А кто потом мыть будет?

— Не переживай так, — мой гость отставил недопитую бутылку, и посмотрел на меня снизу вверх; словно побитая собака, отметил я про себя. — Льва не тошнит. Никогда. Он все держит при себе. И прости, что я вспылил.

— Ничего страшного, я все понимаю. Но, мне кажется, стоит проверить…

— Да нет, не понимаешь. Дело в том, что эта девушка, Женя… Она сейчас здесь.

— Здесь? Она из общежития?

— Нет… То есть, да. У нее здесь подружка живет, они вместе учатся. На пятом курсе. Помнишь, ты как-то застукал меня под окнами? Я как раз шел за ней… Хотел подождать, когда она будет возвращаться обратно. Но ты меня спугнул.

Я немузыкально присвистнул.

— Ну, ты и маньячина.

— Есть немного, — Евгений потер ладонью висок. — Кажется, я начинаю хмелеть.

— И часто так за ней ходишь? — не унимался я. — Она в курсе? И вообще, она хотя бы знает про тебя?

— Хожу часто, — ничтоже сумняшеся признал он. — Всегда хожу, когда темно. Мало ли что… Оборонить, защитить… А насчет того, знает или нет… Конечно, знает. Лев ошибается, когда говорит, что я к ней не подходил ни разу. Подходил…

— И что она?

Глупый вопрос: ответ и так очевиден.

— Вежливо улыбнулась и сказала «нет».

— Давно это было?

— Два года назад. Мы с тех пор дружим.

— Она замужем?

— Нет.

— Красивая?

— А сам как думаешь? Она самая красивая девушка из всех, кого мне доводилось видеть.

— Интересно…

— Хочешь на нее посмотреть? Как я уже говорил, она сейчас здесь. Осталась ночевать у подружки.

— Ты мне ее покажешь?

— Она на кухне. Должна быть.

— Пойдем? — повинуясь какому-то не вполне рациональному порыву, я тут же двинулся к двери, но Женя не тронулся с места.

— Иди один. Не хочу лишний раз ее смущать.

— Что за глупости… А ты не против?

— Если бы был против, то не говорил бы, где ее можно найти.

— Логично. Я быстро.

— Давай, удачи. Я пока допью своё. Надо вас догонять… Хотя бы тебя. Льва-то точно уже не догоню.

Я быстрыми, хоть и не совсем ровными шагами пересек коридор, однако на кухне, к моему некоторому замешательству, никого не нашел. Обидно. Но куда больше меня «расстроил» тот факт, что, посетив этажный туалет, я не обнаружил там Еремицкого. Ладно девушка, но этот-то куда пропал?

В поисках разгадки пошел на второй этаж.

— Лев?

— О, Филиппыч, иди сюда! Мы тебе такого покажем!

— Мы?

— Да, мы. Давай сюда скорее!

Пройдя по коридору вдоль ряда одинаковых грязно-рыжих дверей, я обнаружил небольшую рекреационную нишу с диванчиком и окном. Там-то и разместился Еремицкий, да не один, а в компании сразу двух девушек. Причем, все трое расположились отнюдь не лицом ко мне, а стоя под шторой и что-то увлеченно рассматривая за мутными, покрытыми инеем стеклами.

— Товарищи, вы чего… — начал было я, но меня бесцеремонно перебили.

— Тсс… Выключи свет.

— Зачем?

— Так лучше видно. Смотри.

Я послушно щелкнул выключателем, подошел к ним и нырнул под тюль. С минуту всматривался в открывшуюся картину. Ну и что? Засыпанный снегом задний двор с разбросанными по нему допотопными детскими развлекаловками: различные турники, небольшая каруселька, качели всех возможных конструкций, лесенки, вращающиеся барабаны — на любой вкус. Чуть дальше виднелась заброшенная хоккейная коробка, в которую дворники приноровились сваливать снег, а сразу за ней светилась грязно-желтыми окнами панельная хрущевка. Обычный двор, ничем не отличимый от прочих своих собратьев. На что здесь смотреть?

— Вон, по центру качельки. Видишь? Те, что за деревом.

— Ну, качельки, и что? Такие же, как… Мать честная, там же ребенок!

— Это не ребенок, — ответила одна из двух девушек.

— А кто же? Кукла?

— Привидение.

— Что за чушь?

Я хоть и выпил, но не настолько, чтобы видеть привидения.

— Я тоже считаю, что чушь, — согласилась со мной вторая девица. — А вот Полина говорит, что его здесь часто видят.

— Так и есть, — подтвердила та, которую назвали Полиной. — Уже третий год. Я тогда еще на младших курсах училась, когда впервые увидела. Но комендантша говорила, что оно и раньше приходило.

— А кто он… оно?

— Сам погляди.

Я заворожено смотрел на детскую фигурку, сиротливо прикорнувшую на качелях. Она не двигалась, но ее неподвижность только добавляла ощущения нереальности происходящего. Ни лица, ни деталей одежды разобрать было нельзя. Однако мне показалось, что это мальчик. Маленький мальчик, один на улице, ночью, в пятнадцатиградусный мороз… Ни в каких призраков я не верил, но ситуация сама по себе странная.

— Говорят, — продолжила Полина. — Это был сын одной уборщицы, которого во время войны немцы смеху ради заперли в подвале общежития и держали там, пока он не умер с голоду.

— Мне казалось, здание послевоенной постройки, — усомнился я. — Я немного в этом понимаю, увлекался по молодости. Чего-то вы, девочки, не договариваете.

— Я вообще в это не верю, — тут же открестилась вторая, имени которой я пока не знал.

— Раньше здесь стояло другое здание, точно такое же, — огорошенная предательством подруги Полина, тем не менее, сдаваться не собиралась. — С тех пор всё перестроили, а мальчик все равно приходит сюда, ищет маму… И приходит именно в конце января, когда оккупация была… В самое голодное время…

— Что за вздор? — раздался вдруг за нашими спинами звонкий мальчишеский голос. — Немцы взяли Младов двенадцатого октября сорок первого года, а уже тридцать первого декабря, под новый год, наши войска отбили ее обратно. Никаких фашистов в конце января здесь не было и быть не могло. И что вы вообще здесь делаете?

Щелкнул выключатель, сразу же стало нестерпимо светло. В коридоре стоял Сизов. Картинка ему открылась, должно быть, презабавная. Впрочем, в его лице читалось скорее раздражение пополам с… Ревностью?

— Евгений? — вторая девушка удивленно воззрилась на учителя. — Что ты здесь делаешь?

— Женя, — подтвердил он.

Или поздоровался?

— А, — Еремицкий хлопнул себя ладонью по лбу. — Так это и есть твоя зазноба?

— Его кто? — удивилась Полина, разглядывая лицо вновь прибывшего.

— Никто, — отрезал Евгений (с этого момента во избежание путаницы я буду называть его полным именем). — Женя, я очень рад тебя видеть.

— Я тоже рада… — растерянно протянула Женя. — Не знала, что ты здесь…

— Ты многого про меня не знаешь.

— Увы… — непритворный вздох.

Я внимательно присмотрелся к ней. Да, у историка губа не дура. Выше среднего роста, стройная, с правильными чертами бледного лица и большими карими глазами. Густые темно-каштановые волосы, расчесанные на пробор, падали ей на плечи, обрамляя тонкую, изящную шею. Женя была одета в мягкий серый свитер, который совсем не скрадывал стройную фигуру, и в черную облегающую юбку, довольно короткую для этого времени года. Носить с такими ногами, как у нее, что-либо другое было бы, на мой взгляд, равносильно преступлению. Но, несмотря на сногсшибательную внешность, от образа девушки веяло чем-то домашним, уютным. Наверное, она вкусно готовит, а учитывая, какая она красавица… Понятно, почему мой друг учитель положил на нее глаз: такую девушку не пропустит ни один мужчина. Хотя, далеко не каждый серцеед рискнет к ней подкатить… Не простая это девушка.

Женя робко улыбнулась, словно извиняясь сразу перед всеми и за всех.

— Так чем вы здесь занимаетесь? — повторил Евгений свой вопрос. — Я слышал что-то про призрака.

— Так и есть, — поспешил вмешаться я, чувствуя неловкость, возникшую между собеседниками. — Девушки показывали нам живое воплощение местной легенды. Признаюсь, я такого еще не видел. Вот, можешь сам посмотреть… Ой, он исчез.

— А, так вы уже познакомились, — констатировал Сизов, не бросив даже короткого взгляда в сторону окна.

— Еще не успели, — ответила Женя. — Ребята подошли, когда мы уже были здесь.

— Я искал Льва, — подтвердил я. — И пришел сюда.

— А я… — начал было Лев, но призадумался. — Я не помню, на кой хрен поперся на второй этаж. У меня вообще плохая память… И омерзительный нрав. Кстати, до туалета я так и не дошел, так что прошу меня простить…

— На этом этаже нет туалета, — запоздало крикнула ему вслед Полина, после чего обратилась к Евгению. — Так значит, ты и есть тот самый интересный школьный учитель. Я много слышала о тебе.

— От моей зазнобы? — саркастично поинтересовался Сизов.

— Да, от Женьки, — простодушно ответила Полина.

— И что же слышала?

— Ну… Разное… В основном, конечно же, только хорошее!

— Хватит, — оборвала ее Женя, в глазах которой внезапно проблеснула самая настоящая молния. — Вообще, дорогой мой, мне обидно, что ты был здесь в гостях, знал, что я тоже тут — и не зашел повидаться.

— Извини, — нахмурился Сизов. — Не хотел доставать тебя своим чрезмерным вниманием.

— Твое внимание — не чрезмерное. Я уже говорила. Ты мой друг.

— Похоже, это у них привычная песня… — пробормотал я сам себе под нос, попутно размышляя, как бы незаметно улизнуть обратно в свою комнату, пока очередная жертва «френд-зоны» будет исподтишка наслаждаться обществом объекта своего тайного обожания.

Но повода так и не придумалось, а ребята тем временем встали друг напротив друга и, скрестив руки на груди, обменивались неодобрительными взглядами. Похоже, что-то назревает, что-то из старого, сто раз виденного сериала, каждую серию которого знаешь буквально наизусть, вплоть до реплик и вспышек закадрового смеха. И пусть раньше в сериале снимались другие актеры (как и до них, еще раньше), сюжет не изменился ни на йоту. Что ж, освежим в памяти, на тот случай, если вдруг самому придется оказаться в роли какого-нибудь персонажа.

Для начала действа не хватало только первой реплики, и ее произнесла девушка.

— Почему ты так себя ведешь?

— Как веду? — тут же «ощерился» Евгений.

— Избегаешь меня.

— Не избегаю.

— Нет, избегаешь! Что это было сейчас?

— Не понимаю, о чем ты.

— Все ты понимаешь! Иначе почему появился последним, после них? Небось по секрету нашептал про меня дружкам, и те отправились поглазеть на диво? Или как вы девушек за глаза называете? Девахи? Бабы? Телки?

— Эй, ничего, что я тоже здесь? — напомнил я, но Полина дернула меня за рукав: мол, не мешай.

— С чего это я должен про тебя рассказывать? — возмутился Сизов, тут же, впрочем, покраснев. — Я даже не знал, что ты здесь.

— Врешь.

— Ну да, вру. Знал. И что с того? Я к тебе не подходил. Я их искал.

— Ага, искал, как же. Чего их искать, они не пьяные даже!

— Ты Льва видела? Не пьяные…

— Ну ладно, тот второй пьяный. Но куда они из общаги денутся? Она уже час как закрыта!

— Я знаю, что она уже час как закрыта, — передразнил девушку Евгений. — Просто я имею право ходить, где мне вздумается. И хожу.

— Ага, ты это комендантше расскажи. Которая сейчас в своей каморке дрыхнет.

— Кстати, о комендантше, — снова вмешался я. — Вы бы потише…

— Филипп, не лезь, — осадил меня Сизов. — Я хочу разобраться. Почему это ты считаешь, что я тебя избегаю?

— Она уже объяснила, почему, дурашка, — это уже Полина вставила свои пять копеек. — Потому что ты не пошел с друзьями смотреть на нее.

— Поля, помолчи, — Женя нервно дернула плечом и подошла вплотную к учителю. — А сказать тебе, почему ты сейчас здесь появился? Да просто ты струсил. Увидел, что они долго не возвращаются, и испугался…

— Чего? — прижатый к стене учитель неожиданно пошел в наступление. — Что кто-нибудь из них начнет подкатывать к тебе? Так мне-то какое дело!

— Во дают… — восхищенно прошептала Полина.

Я же подумал, что если из немногочисленных обитателей общаги кто-то и спал, то теперь точно должен был проснуться. Хорошо, что комендантша почивает надежно: по рассказам обитателей, до нее не смогли добудиться, даже когда посреди ночи на третьем этаже вспыхнул пожар.

— Я не знаю, какое тебе дело, — Женя убрала с лица прядь своих вьющихся волос. — Но ведешь ты себя глупо. Как маленький.

— Я всю жизнь веду себя глупо, — с каменным лицом ответил Евгений. — Таким уж уродился. Спроси у любого в школе.

— Я не хожу в твою школу. И мне плевать, как там относятся к тебе. Ты мой друг.

Сизов демонстративно приложил ладони к вискам.

— Хватит повторять одно и то же, как мантру. Друг, друг. Я и сам знаю, что друг.

— Так и веди себя, как друг, а не как влюбленный пятиклассник! Кто вчера четыре часа стоял у меня в подъезде и так и не позвонил в дверь?

— Так ты знала? — ахнул он. — Знала и даже не вышла?

— Глупый. Ох глупый… Меня даже дома не было. Сегодня утром соседка сказала, что опять «тот самый» приходил. Хотя это разговор не для посторонних, прости.

— Ничего, я уже привык.

— Привык к чему?

— К публичному унижению.

Молодого человека трясло. Он держался из последних сил, и я прекрасно видел, что парень близок к истерике. Но и она тоже хороша. Если уж и вправду хотела его пропесочить, зачем было делать это при нас? Я не гордый, мог бы и закрыть дверку с обратной стороны. Полина, думаю, тоже. Просто оно как-то неожиданно все началось… Когда они на личности перешли.

— Прости, — девушка сделала шаг вперед и заключила дрожащего Евгения в объятия. — Я не хотела тебе грубить. Случайно вырвалось. Я еще выпила… Мне очень стыдно. Не злись, пожалуйста.

Я подумал, что несчастный учитель подобно неосторожным словам Жени сейчас тоже вырвется и убежит. Но чудо: едва она прикоснулась к нему, он мгновенно успокоился.

— Ничего страшного, все хорошо, — прошептал он, приобняв ее за плечи. — Я не злюсь.

— Хорошо, — она тут же, но совсем не поспешно отстранилась и улыбнулась ему. — Как-то неловко получилось перед твоим другом. И перед Полиной тоже… Ты нас познакомишь?

— С Полиной? — удивился Евгений. — Я сам ее не знаю.

Я был просто в шоке: он ведь только что чуть не плакал, а сейчас выглядит так, словно ничего и не было! Удивительный город, удивительные люди его населяют.

— С твоими друзьями! — рассмеялась Женя. — А я вас, так и быть, с Полиной познакомлю. Если она, конечно, не против.

Полина оказалась не против, и следующие две минуты ушли на взаимное представление друг друга и бурное выражение взаимной приязни и расположения. Полина, кстати, тоже оказалась довольно симпатичной, хотя на фоне живой и обаятельной подруги немного терялась. Но она с радостью согласилась на предложение продолжить знакомство в общей компании, когда неожиданно…

— Эй, народ! Мы призрака-то вашего пойдем ловить? Я уже даже совсем готов. Туалета так и не нашел, зато… Ай, ладно, лучше вам не знать, маленькие еще. Как говорится, на ход ноги. На ход ноги, да. А за окном не видно ни зги.

Это вернулся довольный облегчившийся Еремицкий.

Глава XXV: Как поймать привидение

— Не могу поверить, что согласился на этот бред, — бурчал я себе под нос, попутно натягивая на уши тонкую, совсем не защищавшую от холода шапку. — Почему нельзя было дождаться менее морозной погоды?

— Да, — в тон мне ответил Лев. — Жалко, что ты согласился. Ты, а не Полина. С ней было бы веселее.

— А со мной что?

— А ты нытик и зануда.

— Благодарю покорно. Я тоже отношусь к тебе со всей возможной симпатией.

— Слышу сарказм.

— Да ну? Тогда поздравляю: у тебя шикарный слух.

— Тише вы, оба, — шикнула на нас возглавлявшая шествие Женя. — Спугнете.

— Кого спугнем, — не сдержался я. — Ворон? Так они уже давно все околели.

— Эй, братан, если замерз, у меня тут есть…

— Водка? Лев, откуда у тебя водка в час ночи?

— А ты думал, что после десяти часов вечера вся алкогольная продукция по мановению закона испаряется из бутылок? Заранее купил и с собой принес. Не тупи, Филиппушка.

— Ребята, — подключился Сизов. — Ну тише вы, правда. Женя же просила.

— Каблуук, — протянули мы дружно в один голос.

— Да ну вас, — обиженно засопел учитель.

— Мальчики! — повторно воззвала девушка. — С вами не то, что в разведку — до ларька за пивом не сходишь. Заткнитесь все, ладненько?

— Есть, мэм.

Охотиться за пресловутым призраком мы отправились вчетвером. Полина пришла в ужас от одного только предложения и поспешила скрыться в своей комнате. По ее словам, затея все равно была обречена на провал: за три года поймать местную аномальную сущность так никому не удалось, хотя редкие попытки предпринимались. Опечаленный отказом своей новой знакомой Еремицкий попытался дать задний ход, но было поздно: идеей ночной охоты загорелась Женя. А к ней тут же подключился и несчастный, только-только оправившийся от гриппа школьный учитель. Подумав немного, Лев решил, что пасовать, когда он сам выступил инициатором, как-то не по-мужски, и тоже дал «добро», тем самым лишив себя общества Полины, которая, похоже, ему понравилась. Ну а напоследок он заявил мне (на ушко, разумеется, чтоб никто больше не слышал), что нас вдвоем он не оставит, а потому я тоже иду вместе с ними. На мои увещевания, что мы с Полиной останемся в разных комнатах и даже на разных этажах здания, и вообще я собираюсь спать, и, к тому же, женат, так что никого интереса не имею и конкуренции не представляю, а если бы и представлял, то подкатывать к девушке, уже приглянувшейся другу, как-то не по-мужски… В общем, мне все равно пришлось идти.

Поскольку в одиннадцать часов вечера пустующее общежитие закрывалось, а сторож отправлялся в свою каморку, где у него уже было заготовлен билет на поезд до страны грез, выбираться наружу пришлось через окно моей комнаты. Предварительно содрав с него все утеплители. Я протестовал, но кого это интересовало? Видимо, из всей нашей разношерстной компании я один в свое время вдоволь наигрался в детство и не выражал к предстоящей охоте ни малейшего интереса. Ребят же охватил какой-то непонятный азарт, их вдруг накрыла неуемная жажда открытий, желание совершить нечто особенное, экстравагантное…

Впрочем, и азарт, и жажда, и даже желание были довольно быстро охлаждены температурой окружающей среды.

— Что-то и вправду морозно, — стуча зубами заметила Женя полчаса спустя, когда после долгого петляния дворами, гордо поименованного «обходным маневром», мы наконец вышли к той же самой площадке, правда, с обратной стороны. — Почему эволюция не смогла снабдить нас защитой получше, чем эта тонкая, вечно трескающаяся и покрывающаяся морщинами кожа?

— Потому что тогда, — в тон ей ответил доктор. — Нас не сдерживал бы температурный фактор, и мы захватили бы эту планету намного раньше. И к сегодняшнему дню, скорее всего, уже успели бы полностью ее разрушить. А так пока еще ничего, держится.

— Так себе теория, — заметила девушка. — Но насчет шерсти я не шутила: она бы очень пригодилась сейчас… Ты что, сдурел?! Даже не вздумай!

— А что? — сконфуженный Сизов поспешно застегнул молнию своей куртки. — Я же как лучше хотел…

— Я тебя только-только от обморожения и воспаления легких спас, Шиз, — разозлившийся Еремицкий влепил другу легкую затрещину. — А ты тут в джентльменов играешь? Пусть Фил раздевается.

— Э, а я-то тут…

— Ты болел? — глаза Жени удивленно округлились. — Я не знала… Что случилось?!

— Подозреваю, ты вообще мало про него знаешь, — усмехнулся в услы Лев.

— Может быть…

На секунду над компанией повисла тень недавнего разговора в коридоре общежития.

— Так, — кашлянул Евгений. — Что вы все про меня да про меня? Лёва, у тебя ведь водка есть? Раз холодно, давайте пить.

— А давайте, — согласились все.

Мы разместились в «избушке Бабы Яги» — небольшой детской постройке, что сиротливо возвышалась на самой окраине площадки. Я тоже согласился на «продолжение банкета», ибо замерз не меньше остальных. Хотя обычно водку не пью. Но тут выбирать не приходилось: либо внешние стимуляторы, либо… Блин, и почему я не послал Еремицкого с его дурацкими закидонами еще там, в тепле? Не морозил бы сейчас задницу в этом темном курятнике, где так тесно, что, рассевшись, мы уперлись друг в друга коленями, а мирно спал бы в своей мягкой постельке. В продуваемой всеми ветрами комнате…

— Фил, ты чего хмурый такой? Скучно? Каждый день в таких приключениях участвуешь?

— Не скучно, — ответил я, стараясь сжаться в как можно более плотный комок. — Просто у нас стаканов нет, а из горла пить как-то не комильфо.

— Кто тебе сказал, что нет? — подмигнул мне Лев. — У кого как, а у меня раскладной стопарик всегда с собой. Еще пять лет назад в охотничьем магазине купил. Жеха, держи.

— Алкашня.

— Мы с тобою бодхисаттвы.

— Чего? Ты бредишь?

— Это из песни, — засмеялась Женя. — Я ее знаю.

— Все ее знают, — соврал я. — Товарищи, а вам не кажется, что для ночной засады мы уж слишком шумим? Так больше шансов, полиция объявится, чем это ваше привидение.

— А ведь юрист прав, — поддержал меня Лев. — Тише друзья. Протяните руки. Сейчас я согрею ваши тела волшебством…

Полчаса спустя мы все уже были изрядно навеселе. Ну, кроме Еремицкого. Он, с учетом выпитого ранее, был навеселе уже КОНКРЕТНО. Малюсенькие порции огненной воды, если их принимать достаточно часто, дают куда более интересный эффект, чем потребление того же напитка сразу и в больших количествах. Мало того, что мы согрелись, так еще и благостное настроение накатило. Правда, где-то в уголке моего сознания билась мысль, что всего в полусотне шагов от нас мерно раскачиваются пустые качели, на которых чаще всего видят загадочного призрака. А мы тут устроили балаган в теремке. Да еще и громобои, про которых как-то вдруг все забыли. Пусть вопреки слухам в минувшие выходные ничего не произошло. Но повод ли это думать, что все благостно и мирно, как на итальянских пейзажах Щедрина?

— А вы верите в этого призрака? — вдруг спросила Женя.

Мы все втроем недоуменно переглянулись, после чего дружно замотали головами.

— А ты? — спросил в свою очередь Сизов.

— И я тоже не верю, — призналась она.

— Тогда кого мы здесь ловим? — поставил вопрос ребром Лев.

— Видимо, того, кто ходит сюда по ночам, — предположил я.

— Точно. Хотела бы я на него посмотреть вблизи, — Женя мечтательно откинулась назад, но тут же вскрикнула. — Тут везде холодный иней!

— А вот скажите, — начал Сизов, который налегал на стопарики так активно, что, кажется, уже почти «догнал» своего друга доктора. — Вот ты, Лёва, врач. Ты, Фил, юрист. А мы с Женечкой, стало быть, педагоги. А от кого из нас больше пользы?

— Ууу… Я сразу самоустраняюсь, — заявил я, принимая из тонких пальцев девушки очередной «дриньк». — Нас как только не называют, но ни разу не слышал я, чтобы юристов относили к полезным профессиям.

— А как понять, какая профессия полезная, а какая — нет? — спросила Женя.

— А очень просто, — объяснил ей Лев. — Представь, что произошел конец света, и выжила только горстка людей. Вот кто со своими знаниями будет полезен в новом мире, та профессия и нужней. Нужнее всего будут…

— Ага, врачи и учителя, — перебил его я. — Все, как я и говорил. Юрист самоустраняется.

— Ты категорически настаиваешь на собственной бесполезности?

— Абсолютно. Даже уцелев в апокалипсисе, едва ли я доживу до дня, когда общество снова вернется к сложным правовым системам.

— Ну, был бы хранителем традиций, обычаев… — предложил Евгений.

— Традиций, обычаев… В условиях тотального дефицита всего, в том числе и еды, стали бы вы содержать и обеспечивать человека, все навыки которого сводятся к сохранению обычаев и традиций?

— Какой-то ты неправильный юрист, — подмигнула мне Женя. — Я полагала, юристы всегда готовы биться и доказывать свою правоту. Сейчас ты должен был убедить нас, что именно юрист — самая полезная в мире профессия. Сможешь так?

— Смогу, — неуверенно согласился я. — Но едва ли захочу. Ибо так не считаю.

— А кем ты хотел быть в детстве? — не унималась она.

— Ну, психологом.

— А почему не стал?

— Перехотел.

— Захотел стать юристом?

— Нет. На юрфак пошел, потому что перспективы были хорошие. А еще психологам сложнее трудоустроиться…

— Вот видишь! — девушка чуть было не вскочила, но Сизов удержал ее, и вовремя: еще немного, и не миновать удара головой о низкий потолок. — Ты начал заниматься не тем, что нравится, а тем, что сулило хорошие перспективы. Ты сам отказался от счастья!

— Эмм… Я бы так не сказал, — смутился я. — Не пойди я по тому пути, по которому пошел, я бы не встретил свою жену и не смог бы обрести счастья с ней. И вообще, причем здесь счастье? Мы говорим о работе.

— Да она не о счастье говорила, — вмешался Евгений. — Она говорит, что если бы ты начал заниматься тем, что тебе нравится, то тогда ты оказался бы полезным вне зависимости от того, какая это была бы отрасль. Юрист ли, врач ли или космонавт. Едва ли в случае апокалипсиса — даже если представить, что такая возможность у тебя появилась — ты стал бы снова заниматься юриспруденцией. Ведь так? Ты захотел бы начать новую жизнь.

— Ну… Допустим.

— Вот видишь! Ты сам признался! Значит, в рамках своей профессии ты бесполезен.

— Мы его сделали! — радостно провозгласила Женя и чмокнула своего тезку в щеку. — Ой, какой ты холодный!

— Смелая девушка, — шепнул мне на ухо Еремицкий. — Пошла на мороз пить водку с тремя мужиками, из которых знает только одного, да и тот… Едва ли образец надежности.

— Может, просто глупая? — предположил я, также шепотом.

— Нее… Глупого человека я бы уже распознал. Она не такая.

— Ты бы сейчас даже призрака не распознал, — я с силой выдохнул воздух и удивленно воззрился на вылетевшее изо рта облачко пара, словно впервые увидел подобное явление. — Загляни он сейчас к нам в избушку.

— А что? — возмутился Лев. — Мы бы и ему тоже налили.

— Кому? Призраку?

— Так точно.

— Это же мальчик! — возмутилась Женя. — Ты бы налил ребенку водки?

— Если бы он замерзал — налил бы, не раздумывая.

— Ну ты злой!

— Я не злой. Я человечный.

— Нет-нет! Вот Евгений Валерьевич — он добрый. И потому человечный. И нравится мне. А ты злой.

— То есть, ты думаешь, девочка, — Еремицкий сделал хитрое лицо. — Что доброта и человечность — суть понятия тождественные?

— Я не девочка, — Женя нахмурилась. — И да, я так считаю.

— Ну, во-первых, это не повод делиться подобными новостями с малознакомыми людьми. Жеха, не бледней так, на лучше выпей еще. А во-вторых, ты не права. Вот скажи, будет ли добром, если водитель задержит отправку автобуса на минуту, чтобы пожилая бабулька смогла доковылять до него и сесть на свое место?

— Безусловно, — кивнула девушка.

— А если при этом в салоне автобуса находится молодая семья, которая опаздывает на поезд, сердечник, спешащий в больницу, и рабочий, у которого в цеху карточная пропускная система, и он не имеет права опаздывать? Каждому из находившихся в автобусе эта минута, отнятая у них ради бабушки, может стоить очень дорого: кому-то отпуска, кому-то премии. А кому-то и жизни. Так будет ли добром то, что в итоге принесет зло?

— Ну… — на лице Жени появилась легкая растерянность. — Тут кому как… Он же не знает про сердечника или про эту пару… Зато он видит бабушку, которой еще четверть часа стоять на морозе, если он ее не подождет сейчас.

— Если серьезно, водитель автобуса вообще не должен думать ни про бабушку, ни про сердечника. У него есть конкретное расписание, которому он обязан следовать. Кроме совсем уж исключительных случаев. Поэтому, задержав рейс, он совершает поступок, который никак нельзя назвать добрым, так как зла он может принести куда больше, чем добра. Но водитель руководствуется человечностью, и с точки зрения большинства он прав. А раз так, человечность в глазах окружающих автоматически трансформируется в добро. Просто потому что они не умеют думать даже на полшага вперед и оценивают лишь то, что видят здесь и сейчас.

— Не понимаю… — девушка совсем смутилась, ее глаза заметались между мной и Евгениям.

— Вот еще пример. Ты видишь, как прохожий в парке бьет собаку. Свою собаку. Он злой?

— Конечно, злой, — не секунду лицо Жени прояснилось, но лишь на секунду. — Хотя, если подумать… Я же не знаю, сильно ли он ее бьет. И зачем.

— Вот именно. Пару раз шлепнуть щенка, вздумавшего рычать на прохожих — не преступление. Зато это поможет избежать куда больших проблем в будущем, когда собака станет взрослой. Ты знаешь, на что способна взрослая неуправляемая собака?

— Догадываюсь…

— Так зло или добро творит этот человек, который у тебя на глазах мутузит молодого пса на поводке?

Женя не нашлась, что ответить.

— А что же тогда добро? — спросил я. — Есть оно вообще? Или все относительно, как говорил один физик?

Еремицкий погладил свою короткую бороду, которая за время наших посиделок также успела покрыться инеем.

— Добро — это миф. Добра не бывает, это сказка, придуманная меркантильными людьми, чтобы играть на наших эмоциях и чувствах. Чтобы добиваться своего за чужой счет, заставляя всех прочих думать, что они совершили доброе дело, и только от осознания одного этого факта им уже должно быть хорошо. К добру очень удобно апеллировать. Купи бургер «в защиту детей» — соверши добрый поступок! И плевать, что девяносто девять процентов прибыли с этого бургера отправится в карман владельца забегаловки. А ваши так называемые добрые поступки? Да разве кто-нибудь стал их совершать, если бы они не приносили никакой выгоды, пусть даже ничтожной? Перевел бабушку через дорогу — да я герой, день прожит не зря! Оп, и самооценка поползла вверх. Порадовал маму, выучив урок, и получил «пятерку» — отлично, отпустят гулять пораньше и в придачу пирожок дадут. Сказал доброе слово человеку — вон как он заулыбался, наверное, думает, что я хороший, и похвалит в ответ. Не похвалил? Вот падла! Люди все — поголовные эгоисты, и творя свое так называемое добро, они подсознательно ждут, если не ответных подачек, то, хотя бы, моральных бонусов. Настоящее добро — это то, что совершается бескорыстно, без каких-либо претензий на встречную выгоду. Такого не существует. А если и существует, то творят его дурачки.

— Нет, теперь уже ты не прав, — подал голос Евгений, до того выступавший в роли пассивного слушателя. — Разве люди, бросающиеся за детьми под колеса автомобилей, думают в тот момент о себе? Или те подбитые летчики, что направляли свои самолеты на вражеские войска, хотя могли спокойно спастись, выпрыгнув с парашютом — для них, по-твоему, посмертный орден более подходящая награда, чем собственная жизнь? А матери, двадцать-тридцать лет своей жизни тратящие на воспитание детей — какую выгоду они получают, отдавая молодость и здоровье другому человеку? Ты не прав, Лёва, добро есть. Пусть его не так много, как твоей человечности, которая, согласись — тоже не самое плохое явление. Наверное, даже лучшее, что мы, люди открыли в себе за миллионы лет эволюции. Но то наше собственное открытие, человеческое. А добро — это данность свыше, от бога. Оно абсолютно.

— Как ты ловко бога и эволюцию в одном предложении смешал, — Лев наклонился и похлопал друга по плечу. — Может, и прав ты, Жеха, может, и есть добро. Видимо, я просто его не встречал. А ты, Фил, что скажешь?

— А что тут сказать, — ответил я, слегка запинаясь. — Я встречал добро, встречал человечность… Все мы их встречали. Добрый поступок всегда оставляет след, пусть даже случился он много лет назад. Время — лучший судья всему: оно отделяет ложное от истинного, ценное от ненужного, добро от зла. То, что сегодня называют преступным, завтра окажется подвигом. И наоборот. Но вообще я оглашусь со… Львом. Я не верю в абсолютное добро.

— Ничего себе! — воскликнул пораженный Лев.

— Как же так… — протянула Женя.

Евгений промолчал, а я продолжил:

— Когда-то давным-давно мой старший брат Илья спас от смерти человека. Они в то время были детьми, играли не в самом подходящем месте… Чуть не произошла трагедия. Но мой брат вытащил паренька из ямы, куда тот едва не провалился. Его поступок, как нельзя лучше подходил под определение добра, данное Евгением: он не думал о себе, не ждал каких-то ответных благ, не надеялся на похвалу — он просто испугался за друга. Это ведь добро? Несомненно, да. Шли годы, друзья разошлись, но память осталась. И когда я сам попал в ситуацию, угрожающую моей жизни, этот самый человек в ущерб собственным интересам пришел мне на помощь.

— И что тут такого? — не понял Лев. — Едва ли твой братан мог полагать, что когда-нибудь в будущем его добрый поступок по-доброму же аукнется тебе. Тут нет никакой корысти.

— Корысти нет, — согласился я. — Но между этими двумя событиями: добрым поступком Ильи и помощью спасенного им человека мне, произошло еще кое-то. Мальчик, которого знал Илья, вырос и стал преступником. Он курировал наркотрафик через границу, и на его совести не один десяток ставших наркоманами подростков. А еще у него родились дети, двое из которых стали настоящим ужасом для тех мест, где они жили: мальчишки повадились поджигать дома, иногда в тех домах погибали люди…

— Какой кошмар, — Женя прижалась к Сизову, в глазах ее заблестела влага. — Получается, твой брат спас человека, но загубил много других жизней… И где здесь добро…

— А еще, — продолжил я. — У этого же человека родились и другие дети. И, как минимум, трое из них — замечательнейшие. Я лично знаком с его дочкой — это добрая и открытая девушка, которая, я уверен, принесет в этот мир много света и тепла. Так вот. Теперь попробуйте измерить все мною сказанное и вынести вердикт: добрым ли был поступок моего брата Ильи, если в итоге он породил, как зло, так и добро? Едва ли у нас получится дать объективный ответ. А ведь это лишь небольшой эпизод, который случился тридцать лет назад. Эпизод из жизни двух человек на нашей многомиллиардной планете. Но последствия его теперь навсегда будут с нами, как ни крути — пусть даже я никогда бы не рассказал вам эту историю.

Еремицкий отправил в рот последнюю стопку.

— Выходит, нет ни добра, ни зла. Чтобы сжечь этот дом, нужен один уголек…

— Выходит, что так, — подтвердил Евгений. — Какая простая мысль, а сколько мы спорили…

— И еще поспорим, — усмехнулся я. — Вы сейчас со мной согласились, только потому что пьяные.

— Это здорово… — восхищенно протянула Женя уже не испуганно, а мечтательно. — Любой добрый поступок со временем может перестать быть таковым, если его последствия окажутся… Какое бы слово больше подошло… Негативными, вот.

— Значит, — лицо Сизова озарилось догадкой. — Любой поступок нельзя оценивать целиком. Только в определенный момент времени.

— И с точки зрения определенного лица, — добавил я.

— Да, да именно так! — девушка повторно поцеловала учителя в щеку, потянулась было ко мне, но передумала. — Так оно и есть! То, что сегодня зло, завтра может оказаться добром. То, что для меня добро, для моей конкурентки на вакантное место в классной конторе — зло! Вы когда до всего этого дошли?

— Только что, — хором ответили мы.

«Хотя, чего тут доходить, — про себя подумал я. — Все и так очевидно, как божий день. Нашли, о чем спорить».

— А пойдемте к призраку на качели? — предложил Еремицкий. — Пить все равно больше нечего, а ваши унылые разговоры о добре и зле меня утомили.

— А пойдем! — тут же поддержал его Сизов.

— Значит, как свою точку зрения отстаивать, так нормальный разговор, — возмутился я. — А как наша возобладала — так сразу унылый?

— Фил, помнишь, что я про тебя говорил? — Лев с силой — не то, что давеча Евгения — хлопнул меня по плечу и, словно получив от этого движения реактивное ускорение, поднялся на ноги. — Ты нытик и зануда. И даже не помнишь, какая у меня точка зрения была. Или помнишь? Ага, попался… Чего тогда возмущаешься?

— Я вообще молчу, — я легонько потер ушибленное плечо. — Пока ты драться не начал. Вылезай давай, ноги уже затекли.

— Я не дерусь, — надменно заявил Лев. — Я раздаю. Хм, а потолочек-то и вправду низковат. Ох, как качает-то…

Мы выбрались следом за ним и, поддерживая друг друга за плечи, поплелись на качели. Разгоряченный беседой я уже и думать забыл о призраке, но когда до цели оставалось шагов двадцать, внезапно заробел. Ноги отказывались слушаться и упорно вели в противоположную сторону. Тут, как назло подул ветер, до ушей донесся зловещий скрип несмазанных подшипников… Все дискуссии на высшие темы мигом выветрились из головы.

— Ну, кто первый? — срывающимся голосом спросил Евгений.

Похоже, ему тоже было не по себе. От сердца чуть отлегло.

— Я что-то не очень хочу… — сам себя не слыша ответил я. — Холодно же. И качели непростые… Же.

— Трусы вы, мальчики. Идите в общагу, грейте свои жо…

Презрительно хмыкнув, Женя первой приблизилась к качелям и, подумав немного, разместилась на обледенелой седушке. Затем, видимо, заскучав, она принялась раскачиваться напевая себе под нос какую-то мелодию: то ли колыбельную, то ли тему из фильма ужасов. Мы подошли ближе. Не выдержав, Лев громко рассмеялся.

— Нервное? — участливо поинтересовалась она.

— Нет, — он ткнул пальцем в сторону общежития. — Смотрите.

И в ту же секунду нам в глаза ударила яркая бело-голубая вспышка.

— Фотоаппарат! — завопил Еремицкий. — Они думают, что фотографируют призраков! Идиоты!

— Идиотки, — вежливо поправил доктор. — Единственный «идиот», представляющий население данной общаги, сейчас стоит слева от тебя. Но боюсь, завтра мы можем стать героями местных новостей.

— Было бы забавно попасть в газеты! — Женя лихо спрыгнула на землю, потеряла равновесие и упала бы, не подхвати ее Сизов. — Спасибо, родной… Ой, кажется, я немного перебрала…

— Кажется уже не немного, — взволнованным голосом заметил учитель. — Как ты себя чувствуешь?

— Ну так, — она улыбнулась. — Немного отвязно. Отвя-азно, понимаете?. Но если меня не провоцировать, все будет хорошо. Ты ведь не будешь меня провоцировать?

— Не буду, — пообещал он.

— Вот и дурак… — начал было Лев, но сообразив, что его все слышат, фразы не закончил. — Эй, братва, что дальше делать будем? Призрак-то так и не пришел.

— Еще бы он пришел на такой балаган… — обронил я.

— Не знаю, — ответил другу Сизов. — Здесь холодно, а в общежитие нас не пустят. Разве что снова к Филиппу в окно лезть.

— Не получится, — я с трудом скрыл ехидство в голосе. — Когда мы уходили, я попросил Полину запереть окна изнутри.

— Что?!

— А что, вы хотели к утру проморозить всю общагу? Или чтобы ко мне ночью кто-нибудь залез? Нет уж, увольте.

— Пойдемте… Домой? — попросила Женя. — Кажется… Зря я стала качаться. Хорошо, что мы без закуски пили… А то…

— Ее срочно надо увести в помещение, — заметил Лев. — Если посчитать, она выпила больше нас. Ну, только я еще больше. Сизый, лови ее!

— Ловлю… Женечка, зачем ты так напилась?

— Домоой… — вместо ответа захныкала девушка. — Я хочу домой. Пойдемте домой?

— Домой нельзя, — расстроено отвечал Евгений. — Дядя Филипп закрыл окно.

— Ладно, хорош придуриваться, — оборвал его я. — Пойдем домой.

— Куда? — изумился он.

— К тебе домой, Валерич. Это, вроде бы, не далеко. Или есть другие варианты?

Как выяснилось, варианты были.

— Лучше тогда ко Льву. Он в том же подъезде живет, что и я… А еще у него двушка.

— Ко мне, так ко мне, — согласился доктор.

Глава XXVI: Утро откровений

— Доброе утро. Кофе будешь?

— Доброе, — девушка буквально втиснулась в ограниченное пространство кухни и бессильно рухнула на свободную табуретку. — Хватит о добром… Давай кофе… А ты чего не спишь?

— Я книжку читаю. Нашел тут одну, очень интересная. Просто Лев храпит, как…

— Какой еще лев?! Ах, Лев…

— Ты хоть помнишь, как меня зовут? — не вставая с места, я протянул руку и в два приема зажег плиту.

— Ты Филипп… — неуверенно произнесла Женя.

— Верно. А где мы находимся?

— Ты тоже не знаешь? — в ее глазах вспыхнул огонек робкой надежды, который тут же угас, когда я покачал головой.

— Конечно, знаю. Я уже был здесь… По соседству. Да и помню, куда мы шли. В отличие от некоторых.

— Я переборщила, — потупилась девушка. — Раньше такого не позволяла себе. Тем более, водку. Это все из-за Полины.

— Из-за Полины? — удивился я. — Она-то здесь при чем? Ее с нами не было, и она тебе сорокаградусную в стопарик не подливала. Молотый или растворимый?

— Молотый. Просто она…

— Тогда сама вари. Я не умею. Турка вон висит.

— Хорошо…

Женя послушно встала к плите и начала шаманить с кофе. Выглядела она довольно печально: под глазами синяки, руки трясутся, волосы спутаны. Кто бы мог подумать, глядя на нее вчера, что под личиной милой девочки скрывается эдакая выпивоха. Мне стало неловко за свою невольную резкость.

— Ты говорила про Полину.

— Да говорила, — отчаявшись найти фильтр, Женя налила воды прямо из крана. — Это из-за нее я выпила лишнего. Из-за нее и из-за Евгения.

— Поясни?

— А тебе и вправду интересно? Судя по тону, не очень.

— Интересно, — я попытался придать голосу больше мягкости, что было сложно, ибо мешала потихоньку зарождавшаяся в груди простуда. — Что не так с Полиной?

— Хорошо, расскажу. На самом деле вчера я только сделала вид, что познакомила их с Женей. Она про него и так очень многое знала. Знала, что мы дружим, что он ко мне неравнодушен. Но она отзывалась о нем… Не очень хорошо.

— Почему?

— Она считает, что он псих.

— Многие так считают. Напиваться-то зачем? Да еще в такой сомнительной компании.

— Женя — не сомнительная компания. А раз вы его друзья, значит, вам тоже можно доверять. Он очень хорошо разбирается в людях. У него дар. Хороших притягивает, а плохие обходят его стороной. Я давно уже заметила.

— Ты, значит, тоже хорошая? — подловил я ее.

— Нет, — отрезала она, нахмурив лоб. — Я плохо себя веду по отношению к нему. И Полина вчера об этом мне напомнила. Потому я и решила провести вечер с ним, даже несмотря на то, что она была против. Показать ей, что Женя хороший, и что он нужен мне не только для повышения самооценки.

— А для чего еще?

— Ты специально, да? — она нервно дернула рукой, уже начинавший закипать кофе разлился по плите, потушив огонь. — Ищешь, к чему придраться?

— Нет. Просто любопытно.

— Оставь свое любопытство при себе.

Кофе пили в гробовом молчании.

— Как ты относишься к громобоям? — неожиданно сам для себя спросил я.

— Это ты к чему сейчас? — насторожилась Женя. — Я никак к ним не отношусь.

— Я думал, все к ним как-то относятся. Все, кто живут в Младове. Если не нейтрально, то положительно или отрицательно. Отрицать их как социальное явление — глупо.

— Я предпочитаю не думать о них.

— А о коллекции Юрьевских?

— О ней тоже. На первом курсе мы с друзьями ездили в усадьбу, пытались что-то там копать, но ничего не нашли. На этом мой интерес к сокровищам угас. Зачем ты все это спрашиваешь?

— Просто интересно.

— Странно, — девушка изучающе посмотрела мне в глаза. — Вчера ты нравился мне гораздо больше. А сейчас кажешься каким-то сомнительным. Как вы подружились с Женей?

— Случайно. Разговорились на улице.

— Ну-ну…

«Дурацкая какая-то беседа получается. Зато определенно ясно, что диагноз неутешительный: Женя для нее — не более, чем друг. Жаль, очень жаль».

Зазвонил телефон.

— Филипп Анатольевич, доброе утро. Это Юлиан. Я не очень рано?

— Доброе утро, Юлиан Робертович, — нехотя ответил я. — Восемь утра — это, конечно не то время, когда хочется говорить о делах, но формально у меня уже начался рабочий день. Так что я вас слушаю.

— Восемь утра?! — в кухню неожиданно ворвался заспанный полуголый Сизов. — Восемь утра!!! Господи, у меня же через полчаса урок начинается!!!

Жалобно брякнула сваленная на пол пустая кастрюля, следом за которой последовала и крышка. Женя от неожиданности дернула локтем — и снесла со стола пустую тарелку, из которой я еще четверть часа назад кушал найденный в холодильнике виноград. Обреченный звон снизу оповестил о неутешительном диагнозе: вдребезги. С криками «Черт!» Евгений бросился обратно в коридор, по дороге уронив прислоненную к стене швабру.

— Что у вас там происходит? — удивленно спросил Юлиан на том конце провода.

— Ничего страшного, соседи, — как можно более безмятежным тоном произнес я и затем уже, зажав микрофон рукой, полушепотом бросил Жене: — Проследи, чтобы он не умотал в школу, закутавшись в занавеску.

— Хорошо, — она в два глотка допила кофе и вышла следом за учителем, а я продолжил:

— Так чем обязан столь ранним звонком?

— Понимаете, — ответила трубка. — Вы вчера сообщили мне, что Лена согласна на предложенные условия. Но обстоятельства складываются так, что деньги мне нужны прямо сейчас. Один миллион рублей.

— Прямо сейчас? — офонарел я. — Вы, должно быть, шутите? Такие суммы в хрюшках-копилках не лежат. Нужно время!

— Времени нет. Мы с моей женой и детьми должны срочно уехать. Надолго. Билеты у нас на вечер пятницы. Билеты из Москвы. Следовательно, крайний срок, когда я хочу видеть деньги — пятница же. Утром.

— То есть, через три дня? Сегодня же только вторник! Немыслимо… И… Подождите, как это вы собираетесь уехать в пятницу, если суд только в понедельник?

— Насчет этого не беспокойтесь. Получив деньги, я тут же передам вам заявление об отзыве искового заявления. В понедельник отдадите его судье. Ваша работа, таким образом, будет выполнена.

— Я бы с радостью не беспокоился, — возразил я. — Но так не пойдет. Где гарантия, что сразу после вашего отъезда на стол какому-нибудь следователю не ляжет кляуза об истинном правовом статусе спорной квартиры?

— Если вы мне не поверите, никакая кляуза и не понадобится. Квартиру отнимут. А так у девочек будет возможность переоформить ее на себя. Помимо заявления об отзыве иска вы получите дарственную на имя Яны — моя доля будет принадлежать ей.

Из-за стенки доносились звуки возни, сдавленные причитания Сизова и недовольное ворчание разбуженного Еремицкого. Жени слышно не было. Затем раздался треск рвущейся ткани, сопровождаемый какими-то неразборчивыми завываниями. Чем они там занимаются? Черт, не об этом сейчас надо думать!

— Хорошо. Давайте созвонимся завтра ближе к вечеру, я сообщу, что мне удалось выяснить.

— Замечательно, — обрадовались на том конце провода. — Завтра в семнадцать ноль-ноль ждите моего звонка. Всего доброго.

Стоило мне отключить связь, как дверь в кухню распахнулась, снова влетел Сизов: взъерошенный, глаза на лбу — но зато одетый практически образцово. Хоть прямо сейчас в театр.

— Ты со мной?

— Зачем? — я с трудом оторвался от подсчетов дней и рублей. — У меня занятия по пятницам.

— А обсудить с Еленой?

Такое ощущение, что он прекрасно слышал, о чем я только что разговаривал с ее бывшим мужем!

— Да, ты прав… Пожалуй, я с тобой.

— Тогда быстро! Я вызвал такси, оно уже вот-вот подъедет!

— Скидываемся на двоих?

— На троих. Женя с нами.

— В школу?

— В общежитие.

— Но это же какой крюк… Ты ведь опаздываешь? Ах, да, не спорю, не спорю. Как вам будет удобно.

— Я не верю ему. Это обман. Зачем ты сказал, что я согласна?

Выслушав меня, Елена была категоричной: сделка не состоится.

— Это был единственный ответ, который можно было дать, — пояснил я. — Сейчас уже не важно, отказал бы я ему сразу или сообщил об отказе завтра в пять. Если они действительно уезжают из города, на слушанье в понедельник твой бывший муж не придет. Придет юрист, который покажет документы на квартиру, что будет означать ее потерю. Или не покажет, что будет означать проигрыш Юлианом дела.

— Полагаешь, он проявит благородство? Я бы даже не мечтала о таком, — Елена окинула взглядом пустующий класс, словно искала поддержки у парт и стульев. — Не получив денег, он выдворит нас на улицу. А если откажется, тогда надавит его жена. Ты ее не знаешь: в этой особе нет даже намека на что-то хорошее. Разве что дети… В своих она души не чает. Но только в своих.

— А может получиться так, что он уезжает, чтобы избежать уголовного преследования?

— Ты же сам говорил, что срок давности по нему уже истек? Юлиан, конечно, трус, но не дурак: бросать свое добро — а здесь, в Младове, у него одних только квартир несколько штук — он не станет.

Я почувствовал себя немного сбитым с толку.

— Тогда не понимаю, зачем ему вообще этот миллион? Выходит, для него это даже не деньги. И жилье ему не очень сильно нужно. Из-за чего весь сыр-бор? Что вдруг изменилось в ваших отношениях?

— Не знаю.

Мне показалось, Елена что-то умалчивает. В другой ситуации я предпочел бы тоже не раскрывать рта, но сейчас был не тот случай.

— Ну хорошо, — сдалась она после недолгого словесного пресса. — Это все из-за Яны. Не делай такое удивленное лицо, девочка имеет к этой истории самое прямое отношение. Полгода назад она стала встречаться с одним пареньком из школы, Аликом Джунгуровым. Приятный был молодой человек…

— Ага, — обрадовался я, перебив женщину. — Вот и Джунгуров объявился. Я-то все гадал, кто же меня просветит относительно… Стоп, подожди, а почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

— Он уехал, — Елена прищурилась, словно пыталась уличить меня в чем-то неподобающем. — Но дело не в этом. Мне Алик этот и вправду понравился. До этого Яна молодыми людьми мало интересовалась. Была этакой пацанкой, как сейчас принято говорить. Ходила неделями в одних и тех же джинсах и футболке, из косметики признавала только гигиеническую помаду, а уж что она слушала… У меня даже цветы дома вяли, не говоря уже о соседях… Те просто на стены лезли. Столько ругани было… Алик сумел как-то заинтересовать ее: они ходили гулять, вместе играли в баскетбол на спортплощадке, ездили летом в Питер, в гости к его родне… Девочка начала следить за собой, переоделась в нормальную одежду, а главное, стала более открытой — начала что-то рассказывать, делиться. Я была только рада таким переменам. Они были вместе четыре месяца, до середины октября. А потом произошла неприятная история. В школе к Яне стали приставать одноклассники. Знаете, так бывает: выберут себе жертву и начинают травлю.

— Простите, — снова не удержался я. — Кто-то в школе рискнул тронуть девочку, мама которой, пардон, завуч? Вы же направили их потом на проверку психики?

— Не направила, — женщина даже не улыбнулась. — Эти ребята были из громобоев. Им что завуч, что директор — все одно. Тем более, ты, наверное, уже наслышан, за ними стоят люди… Которые, скажем так, куда как влиятельнее рядового школьного педсостава. Это настоящие маленькие преступники, будущие воры в законе. Для них издеваться над дочкой завуча — что-то вроде демонстрации силы, вседозволенности. А может, они и не по своей воле, а лишь выполняли чье-то поручение. Я не могу сказать точно. Яна не жаловалась мне, терпела молча. Но Алик терпеть не стал. Он решил — и, возможно, небезосновательно, — что травля начала из-за него. Он ведь приезжий, из Улан-Удэ, кажется. Переехал сюда с мамой после развода родителей.

— И что же случилось?

— Решив отомстить за девушку, Алик подкараулил «шутников» вечером возле подъезда. Удачно подкараулил: оба загремели в больницу. Громобои тут же кинулись мстить — они даже не попытались разобраться, что к чему. Подожгли гараж, в котором он хранил мотоцикл. А на следующий день еще одного школьника-громобоя увезла скорая со сломанной рукой и выбитыми зубами. За дело взялась полиция, но сделать ничего не успела — мальчик исчез. С тех пор его здесь не видели. Поиски ни к чему не привели. Говорят, он вернулся к себе. Даже Яна не получала от него ни весточки.

«Так вот почему она так боится громобоев, — пока Елена наливала себе воду из графина (руки ее при этом слегка подрагивали), я дал волю мыслям. — И откуда так хорошо их знает. Теперь мне кое-что стало понятно».

— Но это не ответ на мой вопрос. Почему на вас взъелся твой бывший муж, который, вроде как, не настолько стеснен в средствах? При чем здесь Джунгуров и эта история, произошедшая с ним?

— Я же говорю, — женщина опрокинула второй стакан. — Он не по своему почину пошел в суд. Это всё его жена. Один из этих покалеченных — язык не поворачивается назвать их детьми — сын ее лучшей подруги. Там все повязаны, поверь мне, Филипп. Иначе мой бывший муж не смог бы спокойно вести бизнес в Младове. За боль физическую он наказывают нас болью нравственной.

— Тогда я все равно не могу понять поведение Юлиана. Куда он собрался уезжать? Зачем? Если его это дело даже не касается… Что-то я совсем запутался.

— Уж если ты запутался, я и подавно, — она протянула мне стакан с водой, я отрицательно покачал головой. — Ты понимаешь, как мне трудно держаться? Вчера я сорвалась… Прости меня. Как бы то ни было, найти миллион за три дня — задача абсолютно невыполнимая. Да и было бы слишком унизительным идти на сделку с этим человеком. Пусть будет, как будет. Уж лучше потерять квартиру сейчас, чем всю жизнь провести в страхе, что ее могут отобрать в любой момент. Если судить по правде, она не наша и нам не принадлежит. Я сегодня же позвоню Паше и скажу ему, что ты прекрасно справился, но услуги юриста мне больше не нужны.

— Подожди, не торопись, — я машинально положил свою руку ей на запястье, словно не разрешая взять воображаемую трубку: женщина удивленно посмотрела на меня, но промолчала. — У нас есть еще три дня. Дай мне их, и я выясню, что задумал Юлиан. А отказаться ты всегда успеешь.

— Зачем? — не поняла Елена. — Если ты хочешь выполнить свою работу до конца, то… Ты ведь и так ее выполнил! Я очень тебе благодарна, честно, но… Пойми, я приняла решение, что сделка не состоится. Так что незачем тянуть.

У меня было, что возразить ей. Напомнить про дочку, которой скоро поступать в университет. Про справедливость, о которой можно и не мечтать, если она сдастся прямо сейчас. Напомнить про собственную жизнь, в конце концов! Молодая красивая женщина, обреченная до пенсии горбатиться ради погашения ипотеки с нечеловеческими процентами? И это при условии, что есть еще три (!) дня на то, чтобы попытаться — я не говорю «исправить», — хотя бы попытаться смягчить положение. Хотелось рассказать ей, как я сам не раз выпутывался из историй, когда, казалось бы, все, каюк, спускайте шлюпки. Рассказать о том, что спасительной может оказаться любая минута, пусть даже самая последняя. Главное дождаться, дотерпеть. Всего минута — а ведь у нас в распоряжении целых три дня! Так зачем отступать так рано, если есть, за что бороться?

Но я промолчал. Она и вправду сильная женщина. Достаточно сильная, чтобы признать свою слабость. И взойти на эшафот.

— Завтра Юлиан сам позвонит мне, и я скажу о твоем решении. Ты подождешь хотя бы день?

— Хорошо, — согласилась она. — Спасибо тебе. Ты хороший человек.

Идите на свой эшафот, Елена Ильинична. Идите и будьте спокойны — палач уже ждет. А я лишь прослежу, чтобы по дороге ничего не случилось. А то уж больно скользкие ступеньки. Грустно, наверное, осознавать, что гибель может подстерегать даже накануне гибели. Впрочем, она этого не осознает.

— И еще, — я понял, о чем сейчас пойдет речь, но не успел остановить свою нанимательницу. — В свете своего решения я буду вынуждена искать деньги на новое жилье… Старого ведь не будет. Вообще с финансами ожидается некоторый… Дефицит. Поэтому я не смогу заплатить тебе прямо сейчас. Как думаешь, Паша согласится на рассрочку?

— Мне почему-то кажется, — ответил я. — Что он вообще не возьмет с тебя денег.

— Почему?

— Не знаю. Я бы не взял.

— А как же твоя премия? — удивилась Елена. — Из каких денег ты ее получишь?

— Мы обсудим этот вопрос с Пашей, — вот о чем мне сейчас меньше всего хотелось говорить, так это о деньгах. — Лучше скажи мне вот что: как Яна живет эти последние месяцы? Как она перенесла расставание с Джунгуровым?

Ответ Елены был несколько неожиданным:

— Как перенесла… А она и не перенесла его. Ты же общаешься с ней. Разве не видишь?

Глава XXVII: В зимнем парке

Вернувшись домой, я первым делом навел порядок в комнате после вчерашних посиделок: вынес пустые пивные бутылки, упаковки от чипсов и сушеной морской фауны, подмел полы, протер стол. Дело недолгое — вот за что я люблю маленькие помещения. Не то, что в большой квартире, где одним только пылесосом надо орудовать не меньше получаса, и то не факт, что потом твою работу не забракуют. А уж разбирать какой-нибудь годами забивавшийся барахлом шкаф, где сломанные теннисные ракетки причудливо перемежаются с коробками от старых, давно выброшенных на помойку телефонов, школьными фотоальбомами и штабелями дырявой одежды… Бррр… Даже вспоминать страшно. Когда разбогатею, куплю себе участок за городом и построю на нем дом своей мечты: маленький, но уютный. Где все будет под рукой. И безо всяких ненужных площадей под захламление. Как вот здесь.

Покончив с уборкой, я на несколько минут открыл форточку, чтобы выветрить скопившийся сивушный аромат, а сам удалился в кухню — готовить обед. Варить сосиски, то бишь. Лишь когда в кастрюльке закипела вода, запоздало сообразил, что нет кетчупа. Расстроился так, словно не оказалось самих сосисок. Собрался уже было прошвырнуться до магазина, но в коридоре был перехвачен вездесущей вахтершей, которая патрулировала вверенную ей территорию, казалось, с единственной целью: до кого-нибудь докопаться.

— О, Лазарев! Ты-то мне и нужен! Это вы вчера шумели?

— Нет, — тут же соврал я.

Хотя, почему соврал? Мы и вправду вели себя довольно тихо. Лично я точно не шумел. По крайней мере, в помещении. В помещении общежития. Интересно, а детская избушка считается помещением? Наверное, нет, ей же не присваивали кадастровый номер. А если бы присвоили?

— Ай, все равно, — махнула рукой вахтерша. — Пойдем, поможешь мне.

— Куда? — обреченно вздохнул я.

— В спортзал. Нужно оттуда кой-чего вниз перетащить.

— Здесь есть спортзал? — удивился я. — Вот не знал.

— Да есть. На третьем этаже.

— Здесь есть третий этаж?

— Ты что, пил? — пожилая женщина уставилась на меня, как Мюллер на Штирлица.

— Нет. А вы?

На секунду на ее лице отобразилась внутренняя борьба: послать меня матом или стерпеть? Наконец победил рационализм.

— Ох, утомил ты меня, дружок. Болтливый не в меру — не люблю таких. Шагай молча, у меня еще куча дел.

В итоге «кой-чего» (а именно всякую рухлядь типа сломанных стульев и рваных матов) я таскал без малого час. Сделал ходок пятнадцать, умаялся до невозможности, как в лучшие годы весной на огороде. Зачем вахтерше понадобилось перемещать помойку из верхнего левого угла здания в нижний правый — ума не приложу, не исключено, что это просто такой изощренный способ мести особо зазнавшимся жильцам. Но она была довольна. А я, вместо того, чтобы по-человечески пообедать, сразу же после освобождения от статуса разнорабочего вернулся в свою насквозь промороженную комнату, завалился в кровать и сам не заметил, как уснул.

Проснулся часа через два от телефонного звонка.

— Слушаю.

— Филипп, привет! Чем занимаешься?

Это Сизов, наш редко, но метко унывающий кладоискатель. Хотя, сейчас, судя по голосу, он был далек от депрессии.

— Зависит от того, сколько сейчас времени, — ответил я, взглянув за окно. — Темно, вроде бы. Если больше девяти, то я сплю. Если меньше…

— Меньше, меньше! — с готовностью подсказал Евгений. — Ты не поверишь, куда меня только что пригласили!

Я перебрал в уме с десяток более-менее язвительных предположений, но так и не подобрал подходящего для озвучивания.

— И куда же?

— На каток!

— Мм… Классно, поздравляю. Кто же?

— Женя! Не знаю, что на нее нашло, но она только что позвонила и пригласила меня!

— Здорово! — вот тут я действительно обрадовался. — Видимо, ночные посиделки на свежем воздухе подействовали на нее положительно. Но почему тогда, позволь спросить, ты сейчас звонишь мне, а не бегом-бегом готовишься к покорению льда? Кстати, я не знал, что в Младове есть каток…

— Конечно, есть! — Сизов буквально излучал счастье, казалось, от его света можно греться прямо через телефонную трубку. — Правда, он открытый, и в морозы там довольно зябко, но сегодня погода идеальная! А по поводу тебя… Ты не мог бы составить мне компанию?

— Зачем? — я уже совсем проснулся и даже начал прикидывать, как проведу остаток вечера за продуктивной работой: предложение друга оказалось более чем неожиданным. — У вас ведь, если я не ошибаюсь, будет что-то вроде свидания?

— Не совсем так, — свет, излучаемый голосом Евгения, чуть потускнел. — Она будет вместе с Полиной.

— Ах, с Полиной… Тогда звони Льву. При чем здесь я?

В трубке вдруг громко забулькало. Он там в ванне, что ли, лежит? Или посуду в тазике моет?

— Я и хотел позвонить Льву, — признался, наконец, мой собеседник. — Но Женя просила его не звать.

— Почему это? Он ведь, кажется, ей понравился?

— Ей — да. Но не Полине…

— Ясненько… — я понятливо присвистнул. — Снова не вышло из Еремицкого донжуана. Правильно, нечего вести себя, как… Как Еремицкий. Постой, надеюсь, ты не хочешь сказать, что Полине приглянулся я?

— Не хочу, — вздохнул Евгений. — Хотя, это значительно упростило бы всё. Нет, ты ей не приглянулся, но они будут вдвоем, а кроме тебя и Льва друзей у меня нет. Но я не могу упускать такой шанс, понимаешь? Она сама — сама! — предложила провести время вместе. Такого не случалось с тех пор, как я рассказал ей о своих чувствах. Может, вчера ночью что-то на нее нахлынуло… Не знаю. Выручишь меня?

Конечно, я согласился. Трудно отказать товарищу в столь личной просьбе. Тем более, мне самому было интересно, какая такая муха-цокотуха укусила девушку, что она сама решилась разрушить барьер, отделявший ее от отвергнутого поклонника, и снова приблизить его к себе. И хотя настроение моё после утреннего разговора с Еленой отнюдь не располагало к праздности и развлечениям, я решил дать себе еще несколько часов отдыха. Проветрить мозги — сейчас это как раз то, что мне нужно. Воздух, воздух… В Москве я буду скучать по здешнему воздуху. Надо уделить ему побольше времени. Заодно понаблюдаю с безопасного расстояния, как оно все сложится у Жени с Женей. И подстрахую при необходимости. Только вот Полина…

Каток работал в городском парке, что располагался в северной части Младова, недалеко от автовокзала. Практически противоположный конец города — пришлось ехать на машине. Мы с Сизовым договорились, что встретимся заранее, но не срослось: девушки проявили просто неприличную пунктуальность. В отличие от вашего покорного слуги.

— А мы тебя уже ждем! — стоило мне войти под сень кленов и осин, щеголявших по случаю зимы первобытной наготой, мне навстречу вырулила веселая компания. — Опаздываешь, дорогой! Лови!

Я еле успел увернуться от летящего в меня снежка. Женя громко рассмеялась, подруга последовала ее примеру. Из-за деревьев доносилась приятная музыка в стиле советских фильмов семидесятых годов. Где-то совсем близко.

— Искал парковку, — отчитался я, краем глаза успев заметить, что Евгений уже смущен донельзя, как младший брат, которого старшие взяли на гулянку, а вот девушки наоборот, веселы и беззаботны. — Все обочины снегом завалены. Пришлось вставать чуть не в сугроб.

— Да будет тебе, — Женя схватила меня за руку. — Встал и ладно. Идем скорее!

— Конечно, конечно… Что это с ними?

Свой вопрос я шепнул я на ухо Сизову, пока мы бодрым шагом пересекали темный парк по направлению к источнику музыки. Девушки, одетые, как сестры, в одинаковые белые курточки и белые шапки, шли впереди, мы же чуть отстали. Я терялся в догадках. Веселость Жени, огонь в ее глазах, казались уж чересчур… Непоследовательными, что ли. В памяти моей все еще отдавалось неприятным отголоском: «Вчера ты нравился мне гораздо больше. А сейчас кажешься каким-то сомнительным». С чего вдруг она снова ко мне расположена? Похмелье отпустило? Или это все из-за Сизова? Черт, знаю ее меньше суток, а уже основательно сбит с толку. То ли еще будет…

— Я понятия не имею, что с ними — жалобным голосом признался мне несчастный влюбленный. — Они такими уже были, когда мы встретились. Сразу начали обниматься, целовать, шутить, за бок щипать. Я совсем не так представлял нашу встречу!

Вот тоже человек: его обнимают, целуют и щиплют за бока две красивые девушки, а он возмущается!

— Не переживай, — я покровительственно похлопал его по плечу. — Вечер только начался. Возможно, скоро и твои фантазии воплотятся в самых красочных…

— Да ну тебя с твоими шутками! — вспылил учитель. — Я серьезно же! Может, они просто пьяные?

— Я тоже так поначалу подумал. Это, кстати, органично объясняло бы факт нашего с тобой приглашения на проведение совместного досуга. Но два дня подряд бухать… Девочки-феечки. Но нет, не похоже. А если и так, нам придется последовать их примеру.

— Тебе нельзя! Ты за рулем.

— Ох прости, — поспешил исправиться я. — Не совсем верно выразился. Тебе придется последовать их примеру.

— Но ты…

— Первое слово дороже второго, помнишь?

— Несправедливо!

— Пришли! — хором объявили наши спутницы. — Пришли же, хватит там шушукаться!

Нашему взору открылся большой замерзший водоем, огороженный бортиками, внутри которых под светом желтоватых фонарей носились по кругу всевозможные представители рода человеческого. В основном молодежь, но встречались и постарше, даже совсем пожилые. Это было неожиданно, но даже как-то приятно. Снаружи, вдоль бортиков прогуливались беспокойные бабульки и мамашки, мониторящие ледовую обстановку на предмет опасности для своих катающихся чад. То и дело всеобщий веселый гомон прорезали их панические возгласы: «Настя, иди сюда! Не уезжай далеко!», «Митя, надень шапку! Надень, кому я сказала!», «Козел слепой, ты куда прешь! Не видишь, там ребенок едет!» Такие милашки… Чуть в стороне на скамеечках кучковались школьники, у которых выражение «отдых на свежем воздухе» вызывало несколько иные, менее полезные для организма ассоциации. Из динамиков, подвешенных на высоченном деревянном столбе, лилась песня Магомаева:

В зимнем парке так бело, так бело…

Словно парк, мою любовь замело.

Дискобол, грустя, в снегу так увяз,

Танцплощадке под снежком снится вальс.

— А прокат здесь есть? — запоздало сообразил я, только сейчас заприметив у Жени и Полины характерные треугольные сумки, которые воспитанному мужчине полагалось увидеть и принять из рук девушек еще в момент встречи.

— Есть, — успокоила меня Полина. — Вон там палатка.

Похоже, ее тоже смущает роль моей пары на вечер, подумал было я, но, как тут же выяснилось, основательно ошибся.

— Пулька-лапулька! — к нам подкатил какой-то быдловатого вида поц, одетый в кожаную куртку и спортивные штаны, и, недолго думая, подхватил «мою» даму на руки, после чего, не поздоровавшись и не попрощавшись, увлек ее прочь, к скамейкам.

Полина вовсе не сопротивлялась а, кажется, даже была довольна. По крайней мере, она мило охала и хихикала, пока расстояние позволяло нам ее слышать. Я же, как был, так и остался стоять с разинутым ртом, переводя ошарашенный взгляд с одного Жени на другую: и на кой тогда я вообще сюда приперся?!

— Это ее молодой человек, — просветила нас зазноба Сизова. — Мы не очень с ним ладим, поэтому предпочитаем гулять по отдельности. Ну что, идем? Вы будете брать прокат?

— Да… Пожалуй, будем, — невнятно проблеял я и снуло поплелся в сторону палатки.

Знал бы, что так все обернется — взял бы с собой плеер. Нет, вообще бы не пошел! Работы невпроворот, нужно спасать Елену… И что за радость играть роль третьей ноги?

Впрочем, судьба оказалась ко мне чуть более благосклонной, чем я мог бы предположить в тот момент.

— А каток-то немаленький! — с восхищением заметил Евгений, ступая на расчищенный лед. — И столько народу!

— Ты ни разу не был здесь? — не совсем тактично удивилась его спутница. — Если бы я знала…

— Я вообще не очень люблю людные места, — ответил он, тут же покраснев. — Маленький город слишком располагает к частым встречам знакомых. А если ты работаешь в школе да еще и не самым любимым учителем, то эти встречи могут быть… Не всегда приятными.

— Глупости, — заявила Женя. — Здесь всё зависит только от тебя, от твоего отношения. Правда ведь, Филипп?

Но я не ответил: я спешил отъехать подальше, чтобы не мешать паре налаживать контакт. Вышло не очень ловко — мое отсутствие тут же заметили — но зато дружеский долг был полностью исполнен: ребята остались наедине, а Сизов получил какой-никакой, но тыл, к помощи которого можно обратиться в трудный или неловкий момент.

Пока же просто покатаемся.

— Филипп Анатольевич, добрый вечер!

Это ученица из моей группы, пронеслась мимо под руку с подружкой и исчезла, как не было ее. Ох, прав был Евгений насчет маленького города… Ну да ладно. С коньками я обращаюсь не особенно виртуозно, но достаточно сносно, чтобы не привлекать чьего бы то ни было постороннего внимания. Поэтому я просто влился в общий поток и принялся методично нарезать круги, не особенно вдаваясь в подробности, кто именно меня окружает. Влюбленные парочки и угрюмые одиночки, игриво поглядывающие по сторонам девушки и выпендривающиеся перед ними «профессионалы», проносящиеся мимо с пугающей «забортных» мамашек скоростью. Родители с детьми: те, кто только еще учится кататься, и те, кто учит. Много разных лиц, совершенно не знакомых и, вроде бы, уже где-то виденных. Посередине, в своеобразном «або офо», где даже в разгар бури царит относительное спокойствие, упражнялись те, чьи навыки катания не ограничивались умением ездить по прямой, поворачивать (почему-то только влево, против часовой стрелки) и тормозить на не слишком больших скоростях. Но мне больше нравилось просто ездить. Скользи себе неспешно вперед, думай о приятном и отрешись от всех забот. То, что нужно сейчас. Музыка, приятная и ненавязчивая, органично дополняла атмосферу вечернего отдыха; на третьей песне я перестал жалеть, что не взял с собой плеер: и так репертуар что надо. К тому же, часто попадались любимые исполнители из категории «ретро»: «Цветы» Намина, Малежик, Никольский, ранние Наутилусы. В общем, было здорово.

В какой-то момент я потерял из поля зрения обоих своих Жень и тут же принялся высматривать: чем занимаются? Не повздорили? Внезапно взгляд зацепился за знакомое лицо.

— Татьяна! Вот так случай!

— Добрый вечер, Филипп, — раскрасневшаяся учительница математики поравнялась со мной и приветливо улыбнулась. — Как часто мы с вами стали встречаться в последнее время! Просто удивительно!

— И главное, в самых неожиданных местах, — поддержал я. — Почему вы одна здесь?

— Я не одна, — она отвернула в сторону к обочине, я последовал за ней. — Костя скоро должен подойти, он позже освободился с работы. — Могу задать вам тот же вопрос?

— Можете, — рассмеялся я. — Но боюсь, ответ получится длинным и запутанным.

— Почему-то мне кажется, что это совсем не так, — Татьяна тоже засмеялась, но глаза ее не сменили вопросительного выражения на какое-нибудь другое, и в итоге мне все равно пришлось отвечать.

— Таким образом, — закончил я свой короткий рассказ. — Я вращаюсь тут, как спутник вокруг сдвоенной планеты, ожидая, когда во мне возникнет необходимость, и увлеченные друг другом небесные светила призовут мою скромную персону к себе.

— Для одинокого покинутого спутника вы выглядите чересчур безмятежно, — со смехом уверила меня она. — Видела, как вы подпевали Боярскому. Но я рада за Евгения Валерьевича, надеюсь, у него всё получится. Он очень интересный молодой человек. Хоть и необычный. Таким всегда тяжело.

— Подписываюсь под каждым словом, — подтвердил я. — Кроме Боярского. Как ваше настроение?

— Если быть совсем откровенной, — она опустила взгляд, и линия ее губ тут же распрямилась. — То с некоторого времени весьма и весьма неважное.

Я тут же принялся выспрашивать, что же такого ужасного могло произойти, что в столь замечательный вечер у столь замечательной девушки испортилось настроение. Но вместо ответа Татьяна лишь коротко кивнула в сторону вереницы катающихся.

— Он тоже здесь.

— Ах вот оно что…

Не было смысла уточнять, кого именно она имела в виду. И так всё понятно. Веня Ремез. Одержимый поклонник, автор слюнявой графомании и расплывчатых угроз, претендующих на серьезность.

— Честно говоря, увидев вас, я поначалу подумала, что вы всё-таки откликнулись на мою просьбу и решили проследить за ним.

— Увы, нет, это чистой воды совпадение, — я уже был не рад, что окликнул её. — Давно вы его заметили?

— Минут пять назад. Хотя сама я здесь уже с полчаса. Вот он, видите? Тоже остановился.

На противоположной стороне катка я и вправду различил худую долговязую фигуру, одетую тонкую черную куртку, и припомнил, что видел ее, эту фигуру, с самого начала катания. Выходит, он здесь гораздо дольше пяти минут. Ремез перешел со льда на узкую нерасчищенную полоску, тянущуюся вдоль бортика, и сейчас неторопливо брел в сторону большой кучи снега: сваленная в одном из углов огороженной площадки, она была буквально облеплена играющей малышней. Подойдя ближе, Вениамин принялся лепить снежки и один за другим бросать их в ближайшее к нему дерево, из тех, что росли неподалеку. Время от времени, думая, что его никто не видит, швырялся снегом и в детей.

Я сочувственно покрутил пальцем у виска.

— Псих.

— Ставший уже, кажется, частью моей жизни, — вздохнула Татьяна. — Мне кажется, я скоро не выдержу и расскажу Косте.

— Не боитесь?

— Чего мне бояться? Я не сделала ничего плохого. Разве только он будет недоволен, что я не поделилась с ним раньше… Но кто же знал, что он никак не успокоится. Вы так и не прочитали письмо, которое я хотела передать вам на этих выходных?

— Вы же сами выбросили его, — напомнил я. — В сугроб. Трудно прочитать то, что так и не побывало у тебя в руках.

— Да, точно… Простите, глупый вопрос.

— Ничего страшного.

На самом деле, это было неправдой. Я действительно не подбирал ту бумажку и даже не собирался ее подбирать. Но вот моя собака… На следующее утро, ближе к обеду, когда я наконец заставил себя вылезти из кровати, то к немалому своему удивлению обнаружил возле миски своего соратника по робинзонству скомканный, перемазанный собачьими слюнями конверт. Тут же всё стало понятно: свято полагая, что любой летящий неодушевленный предмет следует рассматривать исключительно в качестве апорта, Агат подхватил выброшенное учительницей письмо и принес его домой. Как я этого не заметил — понятия не имею. Видимо, пребывал в глубокой задумчивости, а потом из комнаты вышла Вера. Заметила ли Татьяна? — вот это вопрос. В любом случае, решив, что раз так распорядился слепой случай, я ознакомился с посланием Ремеза и… В общем, та же фигня. Очередное унылое «люблю, жить без любимой не могу, соперников на кол посажу, тебя на край света увезу». Поэтому, соврав Татьяне, я не слишком покривил душой: письмо, как письмо, ничего выдающегося, а давать ей дополнительную «воду» для переливания из пустого в порожнее как-то не хотелось. Она милая особа, я тоже ничего так собеседник, а вот Ремез чудило и неприятная личность — остановимся на этом.

— Прокатимся? — предложила Татьяна, потирая ладони. — Я уже немного замерзла.

— Да, конечно, — я оторвал взгляд от фанатично расстреливавшего дерево школьника и оттолкнулся ото льда. — Вечер просто замечательный. Кстати, вы не в курсе, как у Сонечки продвигаются дела с поисками ее молодого человека.

— В курсе, — с легкой иронией в голосе ответила девушка. — Вчера он наконец вышел с ней на связь. Они с друзьями ездили за город на какую-то военную игру.

— С дружиной?

— Да, кажется, она именно так это называла. Я не запомнила.

— Рад слышать, — мне вдруг захотелось замять и эту тему тоже: что за напасть, одни неловкости! — А вы отлично катаетесь.

— Просто лёд хороший, — вежливый ответ на вежливый комплимент. — Да и, к тому же, куда мне до них. Взгляните!

— Louder than words — this thing that we do… — не веря своим глазам, пролепетал я, проследив за направлением ее руки.

— Что? Я не понимаю английского.

— «Громче, чем слова — это то, что мы делаем». Так спел один пожилой гитарист, который, похоже, уже никогда не соберет назад свою группу. Зато теперь я понял, что он имел в виду.

Среди вереницы мелькающих лиц и спин я увидел их. Женя и Женя. Держась за руки так нежно, словно это прикосновение было первым в их жизни, они ехали рядом и ни на секунду не нарушали установившуюся между ними невесомую связь. Хрупкую, как тончайшая ножка хрустального бокала, как трепыхающаяся синичка в детских ладошках… Они не катались — танцевали. Мимо проносились люди, обгоняли, падали, смеялись — они не видели их. Играла какая-то музыка, грустная и светлая одновременно — они не слышали ее. Щеки легонько покалывал подбирающийся к городу ночной морозец — они не замечали и его. Вдвоем, на виду у всех — и в то же время так далеко. Где-то на самом краю галактики. Молодой человек смотрел на свою спутницу и видел лишь ее одну. Девушка улыбалась и отводила взгляд. Всего на секунду, чтобы затем, уже в следующий миг наградить его взмахом длинных ресниц, лукавыми морщинками вокруг глаз, звонким смехом. Он терялся, смущался — она вела, подсказывала. Он сбрасывал оцепенение, рвался в бой — и тут же натыкался на неприступную стену. Это был настоящий поединок. Катались оба просто превосходно: не глядя под ноги, не отвлекаясь на равновесие, на контроль — они буквально парили надо льдом. Словно две птицы, подумалось мне. Черная и белая. Две птицы над безбрежным, недвижимым океаном.

Их замечали, ими восхищались, смотрели вслед. И впору, честное слово, в самую пору было восхищаться. Куда подевался Жеха Сизов, Шизик, Шиз — объект всеобщих издевок, школьное посмешище? Откуда взялся этот изящный и строгий молодой человек, на которого, к недовольству прочих мужчин уже начали украдкой заглядываться их пассии? И девушка, Женя… Она была настолько прекрасна, насколько и недоступна в ту минуту. Тонкая, воздушная, легкая, как снежинка… Мне казалось, весь каток, весь город, весь мир запнулся, замер в смятении, боясь потревожить этих двоих, что забылись в чарующем танце между небом и льдом, в свете огней, в потоке льющейся отовсюду музыки… Две фигуры, два человека. Одно целое.

— Филипп! Вот ты где!

Они подъехали к нам, и только тут я понял, что сам уже совершенно остановился и, не отрываясь, смотрю в их сторону с глуповатой улыбкой ребенка, впервые увидевшего диво, какое до сих пор он видел лишь на страницах книжек. Женя мягко высвободила руку из объятий своего кавалера, и невидимая связь распалась, исчезла без следа. Понимающая улыбка — все, чем мог отблагодарить он ее за эти короткие минуты счастья. Но память… Память останется с ними навсегда.

— Вы — чудесные, — только и смог вымолвить я.

Глава XXVIII: «Они скоро все узнают»

— Увы, у меня неутешительные новости: ничего существенного, что могло бы как-то улучшить наше положение, мне найти так и не удалось. Я полночи просидел за бумагами, но…

— Я не сомневалась. Нет, не потому что считаю тебя плохим юристом, совсем не поэтому! Ты отлично поработал. Просто ситуация и вправду безвыходная. Теперь осталось сообщить Юлиану. Во сколько он обещал позвонить?

— В пять.

— Хорошо. Спасибо тебе еще раз. Мы с тобой тоже созвонимся вечером, если ты не против. А сейчас мне нужно немного побыть одной… Урок скоро.

— Конечно, я понимаю.

Спустившись вниз по лестнице на первый этаж, я внезапно обнаружил, что за время моего недолгого разговора с Еленой в обстановке холла на первом этаже успели произойти некоторые изменения. В углу перед раздевалкой появилась тумба, или «кафедра», как ее принято называть в учебных заведениях. На кафедре, прислоненная к стене, стояла большая черно-белая фотография в обрамлении траурной каймы. Рядом — живые цветы. Перед фото уже столпились ученики (только что закончился урок третий урок, начиналась большая перемена), по одному подходили учителя, дружно вздыхали.

— Что еще за… — я и сам не заметил, как ноги понесли меня в сторону печальной композиции.

«Борис Леонович Ааронов» — гласила подпись под изображением приятного пожилого человека, который улыбался, глядя прямо тебе в глаза, а еще ниже располагались годы жизни: родился 12.03.1928, умер… А умер, получается, сегодня.

— Ночью, — подтвердил подошедший трудовик. — Хороший был мужик. Ученый, настоящий. Интеллигент. Не то, что нынешние.

— Простите, — обратился я к нему. — Он преподавал?

Мужчина покачал головой, не отрывая глаз от портрета.

— Последние три года — нет. Болел сильно. Вместо него вон, Сизова взяли. А так да, вел историю. Шестьдесят лет школе отдал, шестьдесят лет… Его здесь каждая собака знала. Меня как-то спас от милиции, когда мы с мужиками… Ну, попали впросак.

— А что за научная деятельность? — заинтересовался я. — Вы сказали, он был ученым.

— Да, был. Изучал историю Тверского края. Разные исследования проводил, ездил с учениками в экспедиции, на раскопки. И не только по области. Представляете, в семьдесят лет взобрался на Казбек! Не человек — огонь. Но возраст, возраст… Его не попросишь подождать за дверью.

— Три четверти наград, что в кабинете директора висит — его заслуга, — добавила подошедшая «англичанка». — Он работал, еще когда я сама здесь училась. А нынче вот… Пусть земля ему будет пухом.

— Наверное, теперь из кабинета музей сделают, — добавил кто-то.

Люди всё пребывали. Не без удивления я отметил, что даже многих из учеников не оставила равнодушными смерть старого учителя. Видимо, Борис Леонович и вправду был выдающейся личностью, и не только на научном поприще — на это школьникам плевать, — но и как человек и педагог.

Чтобы не мешать остальным, я отошел в сторонку и почти сразу же углядел Женю. Тот, в своем репертуаре, тихо крался вдоль стеночки по направлению к выходу. Лицо молодого учителя выражало высшую степень озабоченности и волнения. Словно собака, взявшая след, мелькнуло в голове показавшееся подходящим сравнение. Что там творилось у него в мозгу, я понятия не имел, да и никого уже не смущало очередное чудачество Сизова. Наверное, вспоминал вчерашний вечер, который и вправду выдался волшебным. А может, просто мечтал. Но тут он бросил беглый взгляд в сторону портрета, замедлился, остановился… И безжизненной массой рухнул на пол.

— Шизику поплохело, — радостно загалдели дети, но прежде, чем я успел броситься на выручку другу, кто-то крепко схватил меня за локоть.

— Не лезь.

— Чего? — я обернулся и встретился глазами с учеником.

— Не лезь, говорю. Без тебя разберутся.

— А ты кто такой?

— Учусь я здесь.

Невысокий, но коренастый и широкоплечий — явно спортсмен. Кожа смуглая, глаза карие, немного раскосые, нос с заметной горбинкой.

— Ты пришлый?

Он высокомерно усмехнулся, но ответил:

— Даже если сам Иосиф Джугашвили. Ты все равно не лезь. И вообще, не стоит тебе с ним общаться.

— Почему?

— Не здесь. Еще увидимся. Расскажу.

— Где увидимся?

— Позже скажу. Все, покедова.

И не успел я даже мяукнуть что-то протестующее, как он отпустил мою руку и скрылся за дверью в столовую. Весь наш разговор занял не более четверти минуты, и со стороны выглядело все так, будто старшеклассник о чем-то спрашивает у учителя — никто и внимания не обратил. Тем более, многие присутствующие были заняты бездвижным Сизовым: кто-то помогал приводить его в чувство, кто-то острил по поводу вновь отчудившего учителя, а кто-то просто стоял и глазел на происходящее. Или фотографировал на телефон. Я тоже подошел, но увидев, что Женя уже в сознании, и моя помощь не требуется, отправился восвояси. Не в первый раз и не в последний — здесь я буду только мешаться.

Но что означает это «позже скажу»? Позже — это когда?

С минуту поколебавшись, идти ли к Елене за разъяснениями или нет, я выбрал второе. Дверь с надписью «выход» вдруг поманила меня с такой силой, словно за ней скрывался портал в иное измерение, а не обычный школьный двор. Видимо, сработал не совсем изжитый рефлекс от времен собственного ученичества: если в школе ничто и никто не держит — уходи прочь.

Никаких дел до пяти вечера у меня не было, и, чтобы немного проветриться, я решил пройтись до дома пешком. Благо, машина все равно осталась возле общежития. Погода располагала, и снова захотелось не забивать себе голову всем подряд, а просто прогуляться по безлюдным улочкам будничного Младова. Насладиться видом старого города, подставить лицо солнечному свету, подумать о хорошем. Последние дни я столько переживал по всякому поводу и без, что накатившее умиротворение (особенно после разговора с нанимательницей) показалось глотком свежего воздуха в затхлой комнате с запечатанными окнами. И как-то сразу на задний план отошли тревожные мысли: о насущном (кто был этот чувак в школе?), о работе (в пять часов должен позвонить Юлиан — что я ему скажу?), о друзьях (надеюсь, с Женей все в порядке, и он ничего не отбил себе при падении), о прочих проблемах — осталась только обычная человеческая радость, порожденная безмятежностью и отсутствием сиюминутных проблем. Дойти до булочной, взять там свежую ватрушку и тут же с наслаждением съесть ее, поделившись крошками с нахальными до неприличия воробьями. Остановиться на мосту, окинуть взором панораму семисотлетнего города, повидавшего за свою долгую жизнь и монгольских ханов, и польских гусар, и танки Гудериана. Заглянуть в небольшой сквер возле гостиницы, прочитать полустертые надписи на памятниках героям войны. Включить не забытый в этот раз плеер и послушать музыку: не в машине, и не ту, которую подсовывает радио — а свою, выбранную лично. Простые, казалось бы, вещи, сиюминутные удовольствия, сладкая пенка на поверхности горьковатого кофе жизни. Но как мало ценим мы подобные минуты, какое ничтожное значение придаем им! Некогда, все некогда, все бегом, все на ходу. А останавливаемся только дома, посреди хорошо знакомого прямоугольника стен, за которыми ничего не видно и не слышно. А что в этом доме делать, чем заниматься? Любоваться ремонтом? Даже прожив почти месяц в провинции, я не перестал быть москвичом, если не по рождению, то, хотя бы, по духу. Зачем идти, если можно бежать, зачем смотреть по сторонам, если можно уткнуться телефон, зачем обращать внимание, если можно не обращать…

Но только не сегодня. Сегодня — хотя бы до пяти часов вечера! — я полностью свободен. Отключу телефон, пусть они все хоть обзвонятся. Я пошел гулять. Похоже, вчерашний вечер окончательно выбил меня из рутинной колеи: мыслями я находился где угодно, только не там, где сложившиеся обстоятельства вынуждали меня находиться. Пытались вынудить.

Час с небольшим спустя, уже порядком нагулявшийся и подмерзший, я оказался возле стен Успенского монастыря. Как-то так получилось, что после бесовской субботы я не часто сюда заглядывал, в основном проходил мимо. Уж больно осадок оставался… неприятный. Однако за прошедшее время, несмотря на события двадцатидневной давности, кражу части коллекции и вывозом ее остатков в Златоглавую, посетителей у главной городской достопримечательности только прибавилось — многих впечатлила история с колокольным звоном. Так что сейчас, несмотря на разгар буднего дня, из приоткрытых ворот торчал внушительный «хвост» визитеров, которых ограниченное пространство внутренних помещений вынуждало стоять в очереди. Стояли тихо, не шумели. Неужели все на службу? Едва ли в краеведческий музей. Ведь уцелевшие экспонаты тю-тю — уже давно в Москве.

— Пройдемся? — справа и слева от меня внезапно возникли два дюжих молодца, в одном из которых я тут же опознал своего нового приятеля — горбоносого из школы.

— Куда? — в свою очередь дернулся я.

Средь бела дня, на глазах у людей… Не, не посмеют. Не должны посметь.

— На кладбище, — ответил второй.

— Куда?! — теперь уже я по-настоящему запаниковал, но горбоносый лишь хохотнул:

— Да внутрь. У дальней стены кладбище есть, тихое. Там и поболтаем.

— Точно, — вспомнил я. — Есть такое. Ладно, пошли, что ли…

Мы протолкались сквозь очередь из паломников и туристов и оказались на территории монастыря. Когда я был здесь в последний раз, помнится, имела место неприятная история с демонстрантами, которые требовали оградить коллекцию Юрьевских от загребущих лап столичных музеев. Да, прямо здесь это и случилось: пришли и молча стояли с транспарантами. Потом еще прибежали какие-то дети и стали кричать «Шизик, шизик!». Женя потом рассказывал, что тоже находился тогда в рядах демонстрантов. Выходит, здесь мы с ним и встретились в первый раз. Эх, все-таки нехорошо я поступил, что не подошел сегодня, когда он упал. Не по-дружески. Надеюсь, он меня не заметил.

— Значит, так, — начал горбоносый, как только мы достаточно удалились от людской массы. — Для начала познакомимся. Тебя мы хорошо знаем, а ты нас?

— Вас? Нет, я вас не знаю.

Я всмотрелся в их лица: оба смутно, но знакомы. Точно из школы. Возможно, даже одноклассники Яны. Но имен я не знал. Второй, что был с горбоносым, тоже восточного типа: казах или узбек. И такой же накачанный бугай.

— Я Аяс Ганеев, — представился он, протягивая мне руку. — Свои зовут меня Ханом. Первый из тех, кого все остальные называют пришлыми.

— А я Хасамеев, Юра, — произнес горбоносый, повторяя жест Аяса. — Второй из тех, кого все остальные называют пришлыми. Друзья зовут Хасаном.

— Филипп Лазарев, — в свою очередь сообщил я. — Юрист и по совместительству преподаватель. Первый и последний в своем роде. Друзья зовут меня по-разному, кому как больше нравится.

Значит, угадал. Пришлые. Вот и встретились мы с вами наконец-то. Вроде как, вы против громобоев, а значит, не должны желать мне зла. Но почему вдруг сами вышли на меня?

— Мы хотели бы поговорить, — ребята дружно проигнорировали мою не очень удачную хохму про имена и обращения. — Предупредить тебя.

— Вы следили за мной? — на всякий случай уточнил я.

— Да.

— Но я же гулял добрый час!

— Мы следили час.

Вот тебе и беспечная прогулка, отрешение от забот и вся та прочая лабуда, которую я сам себе втирал. Зачем, спрашивается. Лучше бы о чем-нибудь действительно важном поразмышлял. Что Юлиану скажу, например.

— Ладно, — я посмотрел по сторонам, убеждаясь, что на маленьком старом кладбище кроме нас, мертвых монахов под гранитными плитами да одного случайно забредшего древнего дедка больше никого нет, и решил перейти к делу. — Я слушаю вас.

— Ты ищешь коллекцию Юрьевских, — начал Ганеев.

— Нет, — тут же возразил я. — Не ищу.

— Значит, искал, — уточнил Хасамеев.

— Возможно. И что?

— Этого нельзя делать.

— Я уже в курсе. Поэтому не ищу.

— Ты в курсе, — согласился Ганеев. — А твой друг Шизик?

— И он в курсе.

— Но он искал.

— До того, как тоже оказался в курсе. Сейчас уже не ищет.

— Это ты так думаешь, — ребята переглянулись между собой. — Он просто решил не подставлять тебя.

— Допустим, — согласился я, сделав пометку в уме. — Тогда почему вы пришли ко мне, а не к нему, раз такие заботливые?

— Потому что ты выслушаешь. И потому что ты соображаешь. В отличие от него. Борис Ааронов, который умер сегодня ночью — крупнейший спец по коллекции. Именно по его наводке были найдены первые четыре предмета, те, что выставлялись здесь. И он был почти уверен, что знает, где можно найти еще два. Этой информацией он поделился сам знаешь с кем.

— Дайте подумать… — я беспомощно почесал затылок. — Если честно, не знаю, с кем. Хотя, стоп… Могу предположить. Он был тем самым информатором, про которого говорил мне Женя?

— Не только информатором, — уточнил Ганеев. — А учителем, вдохновителем и наводчиком. — В среде интересующихся людей давно ходили слухи, что у Бориса Леоновича имеется небольшой частный архив, работе с которым он посвятил очень много лет. Результаты — первые находки. Уверен, они не последние. Шизик говорил тебе, он знает, где спрятаны остальные сокровища?

— Нет, — соврал я. — Ничего такого он не говорил. Но он искал. Так вот откуда у него были сведения…

— О чем? — оживился Хасамеев.

— О коллекции.

— О коллекции последние двадцать лет писали чуть ли не ежемесачно. А искали ее вообще все поголовно.

— Но найти смог только Ааронов.

— Ты же сам знаешь, что это не так, — Ганеев достал сигареты, предложил товарищу и мне: я отказался. — Ааронов лишь шел по пятам, каждый раз отставая на полшага, а то и больше. Основная часть коллекции уже раскопана. И раскопана она громобоями.

— Да, об этом предположении я тоже слышал… Также я слышал, что уже найденного им мало — нужно всё.

— Нужно всё, ты прав. Какая-то очень важная и богатая шишка поручила им собрать все предметы. Все двадцать три. После революции коллекция так и не была вывезена за рубеж: верные Юрьевским люди спрятали ее здесь, в окрестностях. Раздельно, небольшими партиями. Это затрудняло поиски, но разных энтузиастов не слишком волновали расходы. Искали все, поголовно: археологи, местные, приезжие, заезжие. И специальные наемники. Думаешь, ничего не находили? Находили, и немало. Только до музеев ничего не дошло. О каждой поисковой группе громобоям каким-то образом становилось известно, и группу тут же брали под наблюдение. У кого-то находки тихонечко перекупали, у кого-то просто отбирали, пригрозив расправой. А тех, кто вздумал ослушаться… Слыхал историю про костер на ночь Ивана Купала, в котором нашли кости? Так вот, это была группа заезжих черных копателей из Астраханской области. Ребятам очень повезло: они нашли один из схронов. И не повезло тоже: раньше, чем они успели сообщить о находке, до них добрались люди заказчика. Громобои. Теперь ты понимаешь, что про тебя и ваши с Шизиком копошения им также прекрасно известно? В усадьбе тебя видели, да. Но вы ничего там не нашли — поэтому вас не трогают. Вот если найдете — тогда другой разговор.

— Если найдем… — тихо повторил я, чувствуя, как по спине стекают капельки ледяного пота. Вспомнились слова Глазунова, брошенные им в усадьбе: «Если что-нибудь найдете — дайте нам знать. Мы придумаем, как вам помочь». — А если не найдем?

Молодой человек пожал плечами.

— Тогда вы им не нужны. Насколько я знаю — это только между нами, запомнил? — у громобоев в укромном тайнике собрано тринадцать предметов из коллекции. Не хватает шести. Четыре были обнаружены без их участия — облажались, не успели перехватить. Из этих четырех два украдено, но не громобоями, это точно. Ты знаешь, кем?

— Нет, — повторно соврал я, понимая, что в свете всего услышанного данная информация может стоить мне жизни.

— Их ищут. И найдут.

— Возможно. Но два предмета уже в Москве.

— Они вернутся, — сообщил Ганеев. — И попадут в руки громобоев. Это абсолютно точно. Но не главное. Главное, что еще два предмета все еще лежат в земле. И Ааронов наверняка знал, где.

— А громобои? Громобои знают?

— Нет. Под конец жизни старый умудрился таки опередить богатеев вместе со всеми их шестерками. Когда тактика количества перестала работать, заработала тактика качества: его исследования принесли плоды. Но не сегодня, так завтра архив Ааронова будет взломан. Это также информация из надежных источников. И тогда они узнают, все, что знал он.

— Я вообще уверен, что он не сам умер, — вставил Хасамеев. — Ему помогли. И Евгению Валерьевичу помогут, если потребуется. А может, и тебе.

Последние два тезиса по понятным причинам вызвали во мне всплеск внутреннего протеста.

— Зачем вы все это мне рассказываете?

— У нас с громобоями сейчас нет войны, — Ганеев глубоко затянулся в последний раз и затушил бычок о могильную плиту. — Мы в их дела не лезем. Но информация поступает тревожная. За этой коллекцией идет нешуточная охота, и мы не понимаем, почему. Деньги там замешаны просто астрономические, а в «поле» работают, в основном, школьники и студенты ПТУ. Непонятно. Мы хотим разобраться.

— Только поэтому? — я всем видом постарался показать, что они меня не убедили.

— А зачем еще? Мы не хотим, чтобы они усиливались. Мы прозевали бесовскую субботу — хочешь верь, хочешь не верь, — обычно обо всех их акциях мы знаем заранее. А тут — полный мрак. Их заказчик — фигура очень серьезная. Угроза налицо. В первую очередь, угроза нашим. Нас всего сорок человек. Громобоев — только тех, о ком мы точно знаем, — почти две сотни. Наверняка их еще больше, на виду только активные. Если они решат брать власть в городе, мы не выстоим. А они возьмут ее, как только…

— Как только что?

Ганеев вдруг замолчал, словно сболтнул лишнего.

— Ладно, скажи ты ему, — Хасамеев положил товарищу руку на плечо. — Пусть знает, откуда ветер дует.

— Хорошо, — вздохнул тот. — Как только будут собраны все предметы коллекции, громобои устроят в городе переворот. Им позволят его совершить, они лишь ждут отмашки. Не спрашивай, почему, и какая тут связь — мы не знаем. Возможно, это часть более обширного плана, и пострадает не только Младов. Но будет все именно так: город погрузится в хаос, его оцепят по периметру, здесь будут орудовать молодчики всех мастей. В такой ситуации местным не позавидуешь, согласись.

— Согласен, — глупо было не соглашаться, когда тебе обрисовывают столь мрачные перспективы. — И этот… Этот переворот — он завязан на сокровищах? На обнаружении всех предметов?

— Да. Поэтому сокровища не должны быть найдены. Ни последний схрон, ни те, которые украли из монастыря. Но если они решат взять в оборот Шизика…

— Я все понял. Можешь не продолжать.

— Поможешь нам — поможешь всему городу. Мы будем рядом, если что. И в долгу не останемся. Ты ведь с нами?

Какой базар, ребята. Как будто, у меня есть выбор. Ну, разве что, сбежать нафиг куда-нибудь подальше…

— По рукам.

— Хорошо. Тогда еще увидимся. Бывай.

— Постойте! У меня есть еще один вопрос.

— Валяй, — уже сделавший несколько шагов в сторону ворот Ганеев остановился и недовольно хлопнул рукой по карману. — Только быстро.

— Почему вы не прикрыли Джунгурова? Он ведь ваш… С вами. А выступил против громобоев в одиночку.

— В тебе обида за Янку говорит, — осклабился Хасамеев. — Ты, видать, не в курсе. Во-первых, он не из пришлых. Мы ему в свое время предлагали вступить в наши ряды — пацан нормальный, почему нет. Но он отказался.

— А во-вторых?

— А во-вторых, кто тебе сказал, что мы его не прикрыли?

— И еще в-третьих, — добавил Хан. — Думаешь, громобои оставили бы Яну в покое, если бы мы не вмешались?

— Понял.

— Молодец. Запомни, как следует: они скоро всё узнают. Всё, что им нужно. И придут за тобой.

От монастыря я шел так споро, что временами едва не срывался в бег. Нужно предупредить Женю, предупредить Женю, предупредить Женю. Вот почему он так отреагировал на сообщение о смерти старого профессора. Решил, что следующим прихлопнут его. А потом настанет и моя очередь. Блииин… А ведь вчера всё было так хорошо, так чудесно, волшебно… Но почему он тогда не позвонил мне? Может, бедняге стало хуже? Или уже что-то произошло? Черт, да я же сам выключил телефон!

— Алло! — стоило вернуть аппарат к жизни, как он тут же начал рваться из рук: звонил Сизов. — Филипп, срочно приезжай. Мне очень нужна твоя помощь!

— Хочешь забраться в квартиру Ааронова?

— Откуда ты знаешь?! — вопль из динамика чуть не оглушил меня.

— Так получилось. Не ори. Скоро буду. И не вздумай открывать еще кому-то кроме меня.

— Даже Жене?

— Даже Иисусу.

Глава XXIX: Паника

— Радуйся, они пока еще не догадались, что это именно ты спер саблю и ожерелье. Иначе обитал бы сейчас в каком-нибудь уютном подвальчике, обставленном по всем канонам средневековой инквизиции. Погрузился бы, так сказать, в любимую эпоху.

— Я, в первую очередь, изучал историю России, мне европейская инквизиция как-то… Что мне делать, Филипп, что мне делать?!

— Для начала успокоиться. Видишь, я и сам боюсь. Но держусь. Пока что.

— Может, расскажем Льву? Лев умный, он что-нибудь придумает.

— Хочешь подставить друга? Помнишь историю, что ты мне рассказывал? Про костер на день Ивана Купалы.

— Помню. К чему это ты?

— К тому, что Льва они не пощадят. Как и нас с тобой. Поэтому давай думать. Страшно, да. Но сидеть сложа руки и ничего не делать — еще страшнее.

— Ты прав, ты, как всегда, прав… Боже, боже…

Единственная комната квартирки Сизова сейчас больше напоминала бомбоубежище: двери закрыты и заперты на все возможные замки, окна плотно задрапированы шторами, из освещения — только настольная лампа, поставленная на пол. В воздухе витал тяжелый запах холостятского жилища, аромат не стиранной несколько дней одежды причудливо смешивался с тонким, едва уловимым амбре от грязной кастрюли, в которой еще позавчера сварили пельмени. Теперь понятно, почему после пьянки в избушке он отказался вести нас к себе. Под стать обстановке был и хозяин: похмелье и последовавшее вслед за ним утреннее потрясение явно не пошли Евгению Валерьевичу на пользу, и сейчас он больше напоминал полуспившегося сантехника, нежели представителя интеллигентной профессии, интеллектуала и эрудита.

Говорили мы исключительно шепотом, словно опасаясь, что нас могут подслушать.

— Эх, жаль, нам так и не удалось проверить место, где мог находиться схрон, — сокрушался школьный учитель. — Ты говоришь, он были последним?

— Если верить пришлым и их лидеру, то осталось всего два не раскопанных еще предмета. Возможно, оба — в этом схроне. А может, и нет. Это Ааронов дал тебе координаты?

— Да. Надеялся, что я смогу что-нибудь там найти. Тогда у нас на руках было бы сразу четыре предмета.

— Ты не переживай, — обнадежил его я. — Такими темпами, как развиваются события, скоро все пропавшие сокровища снова соберутся вместе. Как только архив Ааронова уплывет из наших рук. И когда, изучив его записи, они обратят пристальное внимание на тебя.

— Они не обратят, — ответил Евгений. — Борис Леонович никак не фиксировал наши с ним контакты. Даже электронные письма удалял.

— А догадаться они не могут?

— Уже давно догадались бы в таком случае.

— Тоже верно.

Бросив взгляд на часы, я отметил время: начало седьмого. Начало седьмого? Почему не позвонил Юлиан? Черт, я совсем забыл про него!

— Тем не менее, мы должны этому помешать, — в голосе Жени впервые с начала нашего разговора промелькнуло что-то, похожее на решимость.

— Должны, — на всякий случай согласился я, совсем не будучи уверенным, что сие каким-либо образом осуществимо. — Поэтому нам следует как можно скорее посетить квартиру Ааронова. Ты бывал там раньше?

— Конечно, бывал! Много раз! Но там такая дверь… И пятый этаж… И он жил один… Как ты себе это представляешь?

— Пока никак, — я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, призвав себе на помощь не так давно посещавшую меня безмятежность. — Если мы не хотим, чтобы архивы профессора попали к громобоям — кстати, почему они раньше не вышли на него? — мы можем просто устроить пожар и спалить его квартиру к чертовой матери вместе со всеми уликами.

— Так нельзя, могут пострадать другие люди, — со всей убежденностью заявил Женя, которому даже в голову не могло прийти, что я говорю не всерьез. — А насчет того, почему громобои не встречались с Борисом Леоновичем раньше… Ты не прав. Встречались, и много раз. Им интересны были его знания, года четыре назад они очень сильно его беспокоили — видимо, в то время активные поиски только начинались. А он мог им помочь, ибо у него уже имелись кое-какие наработки в этом направлении. Громобои подсылали к нему в школе учеников, которые «интересовались» историей, напрашивались на дополнительные занятия, на репетиторство… Но такие номера не проходили, профессор за версту чуял ложь и лицемерие. Причем, пробовали подсылать не только мальчиков, но и девочек из старших классов — по-разному искали к нему подход. Когда поняли, что ничего не выходит, пытались угрожать. Один раз изрезали ножами входную дверь, другой — проткнули колеса на машине. Затем, увидев, что мелкие пакости не срабатывают, отравили его собаку, Персика.

— Персика? — я открыл глаза. — Он назвал собаку Персиком?

— Ну да, у него был такой бульдожка забавный. Жалко псину… Борис Леонович заявлял в полицию, но толку никакого. В итоге громобои просто оставили его в покое. Видимо, у них пошли первые находки, решили, что и сами справятся. Он очень недоверчивый был, Борис Леонович… Мне кажется, я ему полюбился в большей степени не потому что историк, а потому что… Даже не знаю, как бы точнее выразить…

— Чудной?

— Да, можно и так сказать, — поежился Женя. — Мы давно были с ним знакомы, но подружились только за пару лет до его увольнения из школы. Это он посоветовал Елене Ильиничне взять меня на его место. Он доверял мне.

— А ты ему?

— То есть? — учитель удивленно захлопал глазами. — Конечно, я ему тоже доверял! Он же мой наставник!

— Тогда к чему разговоры о подброшенном сокровище?

— Не понял?

— В субботу ты звонил мне, помнишь? Рассказал про какую-то статью из газеты и про свое озарение, что найденные четыре предмета могли быть подброшены нарочно. Чтобы их нашли. Мне тогда особо некогда было размышлять, я с женой ругался, но теперь до меня дошло, что в данной подмене ты обвиняешь своего же, как ты сам выразился, наставника. Которому, по твоим же словам, ты полностью доверяешь. Нелогично как-то.

Женя совсем растерялся.

— Ты не так меня понял… Я не…

— Ведь это Борис Леонович рассказал тебе про тайник громобоев в пещере?

— Да, он.

— И поиск коллекции ты вел под его эгидой?

— Вел поиск — это громко сказано. Мы лишь несколько раз проверяли его предположения, но в итоге я обнаруживал лишь раскопанные схроны. Порой совсем свежие. Было очевидно, что где-то действует вторая группа поисковиков, куда более организованная и лучше информированная. Тогда он понял, что нас опережают.

— Вас или тебя?

— Нас. Я не думаю, что саблю и прочее мог подбросить он. Его могли лишь навести на эту находку.

— Кто?

— Не знаю. Иногда Борис Леонович сообщал мне вещи, которое не мог почерпнуть из архивов. Например, о тайнике в пещерах: это его гипотеза, которую он просил меня по возможности проверить. Или о Гороховце. Я ведь не просто так тебя туда потащил. Мне указали на это место. Возможно, у него был свой информатор.

— Информатор на информаторе сидит и информатором погоняет, — я поднялся. — Если так, то неплохо бы его найти. Он бы многое мог нам рассказать. Ладно, сделаю вид, что я тебе поверил. Пошли.

— Куда? — Женя вскочил следом и замер в нерешительности.

— В единственное место, где, как ни странно, нам могут помочь. В полицию.

— Зачем?

— Раз мы не сможем попасть в квартиру к Ааронову, пусть ею займутся те, кто может. Я тоже побуду информатором, раз это так модно в наше время.

— Хорошо, — колебался он недолго. — Тебе виднее. Но нам лучше распределить усилия. В полицию иди один. Я же поеду в Юрьево. Посмотрю, в порядке ли последний схрон. Вызовешь мне такси?

— Ты уверен, что… — идея не пришлась мне по нраву, я бы предпочитал не разделяться.

— Не спорь, — отрезал Сизов. — Это бесполезно, я все равно всегда поступаю так, как сам решил.

— Я и не спорю, хотя сейчас ты очень крупно ошибаешься. Просто подумай, подходящее ли время для таких визитов? Что, если громобои уже ждут тебя там?

— Пусть ждут, — Женя вдруг улыбнулся своей почти детской обезоруживающей улыбкой. — Я те места, как свои пять пальцев знаю. Не пропаду. Ты же сам говорил, что медлить нельзя. До сих пор я боялся, а теперь поздно: если нас опередят, пострадает мой родной город. Я не очень люблю его, всегда мечтал уехать… Но так и остался. Не знаю, почему, видимо, привык. Квартира вот есть. И я не хочу, чтобы что-то менялось… В худшую сторону. Всё, я готов. Пойдем?

Что ж. Он свою дорогу выбрал сам. И, успев немного узнать Евгения, я прекрасно понимал: он не отступит. А значит, не стоит понапрасну тратить время.

— Пойдем, — согласился я. — Будь на связи. Сразу после полиции я тоже поеду в Юрьево. Заберу тебя.

— О, Лазарев! Какими судьбами? Заходи, не стесняйся. Сейчас, погоди минуту, протокол дочитаю.

— Добрый вечер, товарищ капитан, — я прикрыл за собой дверь. — Разрешите обратиться?

— Вы не в армии. Обращайтесь.

— У меня есть сведения, что на одну квартиру в ближайшие дни — а, может быть, даже сегодня, — будет совершен налет.

— Таак… — совершенно неожиданно из-за шкафа появился старший лейтенант Канин. — Интересные вещи говоришь. Ну, чего уставился? Выключатель я чинил.

— Рассказывай давай, что знаешь, — поторопил меня Лоенко, а заметив мой растерянный взгляд, добавил: — Серега свой, не бойся.

— Я и не боюсь.

— Тогда не тяни. Что за квартира?

— Бориса Ааронова.

— Это учитель школьный что ли?

— Да. Он умер сегодня ночью.

— Да ладно! — ахнул старлейт. — Не верю… Такой хороший дядька был… Учитель мой…

— Почему ты решил, что его квартиру хотят ограбить? — Лоенко отложил бумаги, теперь все его внимание было сосредоточено на мне. — Тебе кто-то нашептал?

— Нет, — я был готов к подобному вопросу и заранее сочинил ответ, не то, чтобы очень уж исчерпывающий, но более-менее логичный. — Я случайно подслушал разговор… Двух учеников в школе.

— Учеников? И подумал, что они всерьез?

— Их фамилии Глазунов и Сливко, и оба они — громобои. Вам ведь не нужно объяснять, кто такие громобои?

— Не нужно, — согласился Лоенко. — Но зачем им грабить квартиру Ааронова?

— Ааронов — крупнейший спец по коллекции Юрьевских, — неожиданно вмешался Канин.

— Теперь понял, — кивнул капитан, полностью удовлетворенный ответом напарника. — Дальше, Лазарев?

— Именно, — подтвердил я, радуясь, что наживка сама запрыгнула в рот к рыбке. — Вы же знаете, громобои ищут эти побрякушки. Возможно, они хотят разжиться информацией. Или думают, что какие-то из предметов уже найдены Аароновым и хранятся у него. Поэтому, если вы не хотите, чтобы ценнейшие экспонаты антикварного искусства осели на руках частных коллекционеров, думаю, стоит заняться охраной квартиры.

— Какая-то чушь, — Лоенко кивнул мне на стул, и я послушно сел. — Если у вашего Ааронова и были какие-то сведения о сокровищах, он бы давно уже сам их выкопал и реализовал. И не стал бы дожидаться прихода полярной лисички. Или ты подозреваешь, что его убрали?

— Этого я не могу утверждать.

— Молодец. Не делаешь поспешных выводов.

— Вы примете меры?

«Странно, что ты вообще не в курсе, кто такой Ааронов, если сам не ранее, как неделю назад сообщал мне, что занимаешься поисками украденной коллекции. Не обратиться за консультацией к крупнейшему специалисту в данной области — верх непрофессионализма».

— Мы подумаем, — капитан бросил быстрый взгляд на напарника. — У тебя все?

— Нет, не все. У меня есть вопрос.

— Травмат не верну, — отрезал Лоенко. — Все, свободен.

— Да я не о нем. Я хотел узнать вот что: вы ведь в курсе насчет деятельности громобоев? Наверняка в курсе. И об их участии в бесовской субботе, и о костре с трупами, и о многочисленных случаях хулиганства и грабежей. Все это вам известно. Тогда почему не действуете? Почему все эти преступники на свободе, не говоря уже о тех, кто их покрывает?

— Ты когда-нибудь слышал о таком понятии, как доказательственная база? — начал было Канин, но Лоенко резко перебил его.

— Тихо. Он юрист и все прекрасно знает. Я тебе, Филипп Анатольевич, лучше вот что скажу…

— Не лезь не в свое дело. Угадал?

По лицу вижу, что угадал. Да и как не угадать, когда все, словно сговорившись, твердят одно и то же? Только вот играть роль прилежного мальчика уже поздно.

«Однако вооружиться — весьма мудрая мысль. Сейчас, когда на тебя в любой момент могут объявить охоту, пустые руки — не самая лучшая защита. И пусть настоящий огнестрел мне не продадут, в некоторых условиях даже банальная пневматика может оказаться полезной. Особенно если право выбора этих самых условий сохранить за собой. Да и спокойнее как-то, когда в загашнике лежит что-нибудь потяжелее мобильника».

Так размышлял я, тормознув напротив местного оружейного магазина. Несмотря на довольно поздний час (почти восемь), он все еще работал, чему я был несказанно рад. Так-так, сейчас изучим местный ассортиментец…

Полгода назад, после некоторых событий, описанных мною в предыдущей книге, я всерьез обеспокоился своим умением стрелять. В целом, без лишнего хвастовства, могу заявить, что стрелял я неплохо, но, как показала практика, далеко не идеально: в самый ответственный момент, когда пришлось взяться за оружие, добрая половина пуль, выпущенных с расстояния больше двух метров, улетала в «молоко». И вообще, спаслись мы тогда лишь чудом, при минимальном наличии моих персональных заслуг. Так что, едва оправившись после веселых приключений с братьями Новиковыми, я записался в тир и честно отходил туда два месяца. Результаты… Ну, о них пока говорить рано, однако единственный сделанный после окончания курсов «боевой» выстрел пришелся точно в цель: в окорочок похотливого громобоя Бабушкина. Теперь неплохо бы найти хоть какой-нибудь пистолет, в глубине души надеясь, что практиковаться дальше необходимости не возникнет.

— Добрый вечер!

В магазине никого, пустота пустотная, даже продавца нет. Бери да выноси, что хочешь. О, симпатичная винтовочка! Ух ты, катана! Повесить такую на пояс, и тогда ни один уличный гопник не страшен. Зато в самый неожиданный момент могут появиться санитары…

— Чего надо?

Вот и продавец. Лицо рябое, словно под залп шрапнели попал, глаза злые… И рот недобро так кривится.

— Мне бы прикупить кое-чего…

— Чего? Мы через пять минут закрываемся.

— Через одиннадцать, — уточнил я, сверившись с часами. — Мне нужен травматический пистолет.

— Лицензия есть?

— Конечно. Прошу.

— Так, — продавец углубился в чтение. — Лазарев Ф.А., двадцать восемь лет, место рождения — город Смоленск… Не, тебе не могу продать.

— Почему? — обомлел я и даже заглянул в повернутый вверх ногами документ, силясь обнаружить там причину столь категоричного отказа. — Она не просроченная!

— Я вижу, что не просроченная. Просто на тебя разнарядка поступила. Из органов. Оружие не продавать. Какой-то там майор Лавренко подписывался, кажется.

— Капитан Лоенко?

— Да, точно. Он самый.

— Вот пи… столет ему в дышло! — выругался я, присовокупив еще с полдюжины выражений покрепче. — И что мне теперь делать?

— Рогатку купи, — мужик махнул рукой куда-то в сторону дальнего конца магазина. — На нее лицензия не нужна, а хорошая рогатка по силе не уступит травмату. По дальности так точно. Правда, в мороз от нее толку немного: жгут мерзнет. Эй, чувак, не висни, поживее давай: у меня там сериал идет.

Я нехотя оторвал взгляд от витрины.

— Рогатку, говоришь…

Возле машины стоял человек. Я не испугался, но насторожился и приготовился к неприятностям. Неприятности ведь штука такая: чем раньше начинаешь к ним готовится, тем менее болезненно потом воспринимаются их последствия. Главное, не переусердствовать, как некоторые индивиды, которых настолько утомляет ожидание неизбежной в далеком будущем смерти, что они сами делают шаг ей навстречу. А иногда и не один. Ну, это уже клинические случаи, только лишний раз подтверждающие: все хорошо, когда оно присутствует в меру.

К своему большому облегчению, подойдя ближе, я узнал силуэт Яны с ее дурацкой шапкой-«петухом» на голове.

— Привет. Ты что здесь делаешь?

— Привет. Я с тобой. Возьмешь?

— Куда со мной?

Заявление девочки плохо вязалось с нашим последним разговором. Вроде, она обиженная была на меня.

— Куда ты поедешь, туда и я, — она говорила, как о чем-то решенном. — Ой, а что это у тебя за коробка?

— Едва ли ты захочешь со мной, когда узнаешь, куда мы едем, — усмехнулся я, сгружая свою ношу в багажник.

— А куда мы едем?

— В Юрьево.

Ее брови скрылись под шапкой.

— Что тебе делать в Юрьево на ночь глядя?

— Там сейчас мой друг. Нужно его забрать.

— Отлично, — кивнула она. — Я с тобой.

— А мама в курсе?

— В курсе, — еще один кивок. — Она не против. Поехали.

Но что-то тут было определенно не так. Что-то, если не всё.

— Мне это не нравится, — я потянулся к карману. — Надо бы позвонить твоей маме… Уточнить… Как ты вообще меня нашла?

— Руки убрал! Убрал, убрал! В машину давай садись!

Из рукава серебристого пуховика недобро выглядывало дуло пистолета.

Глава XXX: Киднепинг-Хайджек

— Нифига себе… Ты совсем сдурела?

— Да, совсем. Садись. И тихо чтоб.

— Нет, Яна, выслушай меня…

— Сел, я сказала!

— Сажусь, сажусь…

В такой ситуации особо и не повыпендриваешься. Договориться не получится. Применить силу — риск. Она ведь и на курок может нажать, с нее станется, а помирать героем мне рановато. Да и трудно назвать героической смерть от дрожащих ладошек старшеклассницы. Как-то даже язык не поворачивается. Пришлось слушаться и садиться.

— Поехали, — она расположилась на заднем сиденье справа, так, чтобы видеть мои глаза в зеркале заднего вида.

— Куда?

— Куда ты там собирался? В Юрьево? Поехали в Юрьево. Хотя, нет. В Юрьево я не хочу, там эти гребаные громобои. Поехали к тебе. Ай, нет, у тебя общага, много народу… Нас там найдут. Лучше за город. Но не в Юрьево. Может, в Сосновку? Или в Борисово… Там турбаза есть. А в Александровской пустые дачные дома… Нет, лучше доедем до Зубцова, заселимся в гостиницу. Там точно искать не станут. Или станут?

Она вдруг стала на редкость разговорчивой, даже болтливой. Значит, резкий порыв потихоньку сходит на нет.

— Короче, едем в Юрьево, — решил я и, врубив трансмиссию, вырулил на дорогу.

— Не оборзел? — Яна снова вскинула опущенный было пистолет. — Будешь делать, что я скажу.

— Конечно, — поспешил согласиться я. — Однако в Юрьево меня ждет друг, а на улице мороз, пусть и не сильный. А друг только-только поправился… Давай сначала за ним заедем?

— Я не поняла… Это ты просишь или ставишь меня перед фактом?

— Прошу. Но если ты откажешься, я не буду послушным пленником.

— Ладно, — смилостивилась моя похитительница. — Поехали в Юрьево. Только быстро, туда-обратно, понял?

— Естественно.

«Надо бы как-нибудь предупредить Женю, что я буду не один. А то он выпрется навстречу радостный, с золотом под мышкой, а тут на тебе — девочка с пистолетом наголо. Час назад он написал, что прибыл на место, все в порядке, никого нет. Может, еще не успел закончить с работой?»

— Кто твой друг? — между тем спросила Яна.

— Евгений Валерьевич.

— А, Шизик, — она тут же потеряла интерес. — Самое подходящее место для него.

Что-то наигранное почудилось мне в ее интонациях, и я решил, что пора выпытывать правду.

— Что с тобой стряслось? Откуда у тебя пистолет? И почему ты так зло говоришь?

— Не твое дело, — отрезала девушка.

— Да нет, выходит, что теперь и мое тоже. Где ты взяла оружие?

— Где взяла, там больше нет.

— А если точнее?

— Если точнее, то тебе не понравится.

— Мне и так не нравится. Ну?

— Ну… у Юлиана.

— У Юлиана… — упоминание об ее отце натолкнуло меня на догадку. — А твое появление сейчас вот в таком виде случайно не связано с тем, что он должен был позвонить мне еще три часа назад, да так и не позвонил?

— Может, и связано, — невесело усмехнулась Яна. — Не спрашивай лишнего, не окажешься в его компании.

— Ты бы не выделывалась, а? — не выдержал я. — Сейчас направлю машину в первый же столб — что тогда делать будешь? У меня-то подушки безопасности есть, целых три штуки — а ты даже не пристегнутая. И страховку за разбитую тачку я потом получу без проблем, так как действовал в условиях необходимой обороны. Ну, что, кто из нас в итоге умнее?

— Ты, что ли? — огрызнулась она, нисколько не испугавшись. — Умным себя считаешь? Ты такой же дурак, как и все. Учитель из тебя нулевой, всем наплевать на твои уроки. Суд проиграл: не то, что даже не помог — после тебя стало только хуже! Слухи по школе ходят, что ты с Сонькой мутишь — видели вас вместе. И еще что ко мне подкатывал — про это у меня уже раз сорок спрашивали, задолбали, прыщи озабоченные. А сам ты долбанутый: носишься со своими сокровищами, как в жопу клюнутый, дружишь с психами, и вообще тебя скоро прихлопнут. Удачно съездил в командировку, правда?

— Правда.

Я хотел ответить еще, присовокупить что-нибудь обидное и безжалостно меткое, разящее наповал, но… Понял, что не могу. Слова застряли в горле, не находя выхода. Я несколько раз беспомощно открывал рот, но так и не издал ни звука. Мне было обидно. Обидно за все те усилия, что я приложил, чтобы помочь ей, обидно за все те часы, что провел я в библиотеке и интернете, пытаясь из ничего сделать что-то. И ведь искренне верил, что преуспел! И преуспел бы наверняка, если бы… Если бы не то, что произошло. Без моего согласия, но не без участия. И винить некого. Только себя. Надо было работать, а не смотреть по сторонам. Надо было проявить старательность, упорство — а не вживаться в местный колорит. Колорит везде разный, а я — всего один. И жизнь у меня одна. Бесполезная, глупая — но другой не дано. Надо прожить свою жизнь достойно, не отвлекаясь на всякую ерунду, не размениваясь на мелочи: работать, строить карьеру, думать о будущем, о жене. А я… О чем думаю я? О том, как классно было бы найти коллекцию, сто лет назад закопанную какими-то графьями? Достойная взрослого человека цель. И громобои, эти чертовы громобои, будь они неладны… Я понятия не имею, как их остановить. Как выручить Женьку…

— Ладно, не злись, — в отражении в зеркале я увидел, что девочка убрала пистолет и пристегнулась. — Извини. Я не знала, к кому еще пойти. Подумала, что ты мой друг. А сама угрожаю тебе, оскорбляю… Наверное, ты меня ненавидишь.

— Конечно, — отозвался я. — К кому же еще пойти, как не к главному неудачнику. Его можно оскорблять, ему можно угрожать — что он сделает?

— Ты не главный неудачник. Мне тоже плохо.

— Надеюсь, ты не убила своего отца?

— Он мне не отец, — голос Яны, ставший было мягче, когда она извинялась, тут же построжел. — Нет, он жив.

— Уже хорошо. Где он?

— Я не могу сказать.

— Почему?

— Потому что тогда ты его выпустишь.

— Наверняка, — согласился я. — Но в ином случае тебе грозит срок. Да и мне тоже.

— Тебе-то за что?

— За сокрытие.

— Я скажу, что заставила тебя. Под пистолетом.

Я поневоле улыбнулся ее непосредственности, которая всегда умиляла меня в людях, мне симпатичных, и раздражала во всех остальных.

— Хорошо. Но ты ведь не хочешь, чтобы твой отец… Твой приемный отец умер от голода в том месте, где ты его держишь?

— Нет, не хочу, — согласилась Яна. — Но до понедельника его никто не должен видеть. И меня тоже.

— Тебя видел я.

— Ты не в счет.

— Еще как в счет! Не забывай, что твой дядя, брат твоей мамы — мой начальник. А я не хочу оставаться без работы.

— Мы же договорились, нет? — она выразительно постучала кулачком по моему подголовнику. — Ты все делал под дулом. И еще я грозилась прикончить Юлиана, если ты проболтаешься.

— Зачем тебе было похищать его? И почему именно до понедельника? Ты не хочешь, чтобы он уезжал?

— Не хочу. Мама рассказала мне все про квартиру. И про то, что ее у нас в любом случае отнимут, будь ты хоть верховным богом всем юристов. А батя мой козел. Свалить решил, пока горяченьким не запахло. Сам эту кашу заварил, а теперь сваливает. Еще и на меня все свалить попытался, из-за моих отношений… Сам знаешь, с кем.

— С Волдемортом?

— Не смешно. Мне не нравится, когда меня пытаются выставить виноватой во всех грехах. Нет уж, он у меня будет сидеть до самого суда. А потом пусть сам, лично рассказывает, как обманул всех, включая мою мать.

Мысленно я был полностью с ней согласен, но…

— Но до суда еще пять дней! Если ты не заперла его в подсобке продуктового магазина, он рискует просто не дожить.

— Там есть еда.

— Ты точно больная…

— Не хами, — ощутимый тычок в спинку кресла. — Мы скоро приедем?

— Минут через десять.

— Хорошо. Включи тогда музыку, что ли… Только не классику, или какую там муру ты слушаешь.

Но я никак не мог угомониться.

— Ты всерьез решила исчезнуть до понедельника? А маме что сказала? И как вообще всё вышло?

— Маме я ничего не сказала. Ей все равно сейчас не до меня: сидит и слезы льет над старыми фотографиями. Или ходит по комнатам и гладит обои. А этот му… чудак сегодня меня после школы встретил. Типа давно не общались, все такое. Отвез меня в кафе, накормил, потом поехали на… В общем, не важно, куда. Там он давай меня спрашивать, мол, в курсе ли я всей ситуации, и как там мать, решила чего или нет, а юрист ваш что говорит, бла-бла-бла. Сам воняет, как бомж, руки трясутся, морда жирная… Фу… Вижу же, что плевать ему и на маму, и на меня — ему бабки нужны. Бабки за квартиру, которую у нас потом все равно отнимут! Дрянь… В общем, он вышел куда-то, а я полезла к нему в барсетку — просто посмотреть! Вдруг там компромат какой-нибудь найдется. А там вот он лежал, в кобуре. Тогда я все и придумала.

— Плохо придумала, — констатировал я. — Его найдут, если не сегодня, то завтра точно.

— И как же его найдут? — ехидно поинтересовалась моя похитительница.

— Вычислят по мобильному телефону.

— Я выкинула его на мороз. Сдохнет через пару часов, если уже не сдох.

— Они отследят местоположение последнего сигнала.

— У нас тут не Москва, забыл? Где ты такую технику найдешь?

— Хорошо, — согласился я. — Тогда сигнализация на его авто. Фирма, устанавливавшая охранку, в два счета определит координаты местоположения машины.

— Шутишь? — Яна издевательски рассмеялась. — Он ездит на раздолбанной Вольво, которая тебе ровесница: вот-вот развалится. Жадный, как черт, даже на тачку приличную разориться не может. И женка его такая же — два сапога пара. Какая там сигнализация, какой GPS? Не смеши.

— Нуу… — кажется, у меня закончились доводы. — Тогда они просто станут искать там, где он вероятнее всего может быть.

— Ну нет, — плотоядно улыбнулась девочка. — ТАМ его точно быть не может.

— Все, сдаюсь.

— Значит, я все правильно сделала?

— Едва ли, — ответил я. — Но не мне тебя судить. Мы приехали.

— Отлично. Где там наш историк?

— Не знаю, — я съехал с дороги, коряво припарковался на обочине и потянулся к телефону. — Мы договорились, что я буду ждать его возле усадьбы. Сейчас позвоню. Ты же не против, чтобы я позвонил ему? Или я все еще считаюсь похищенным?

— Да кому ты нужен. Звони.

Однако на звонок никто не ответил. Я попробовал еще дважды, а на третий раз голос в трубке сообщил, что телефон абонента отключен. Повод для тревоги? О черт, конечно же, да!

— Что-то не так? — Яна вслед за мной вылезла на свежий воздух, поежилась. — Холодно! Ты так и не рассказал, что за штуку купил в оружейном.

— Помоги мне его собрать, — я открыл багажник и извлек оттуда свою покупку. — Тут ничего сложного, только тетиву натянуть.

Заглянув мне за плечо, она прочитала надпись на коробке.

— Crossbow. Что это?

— Арбалет. Не самый дорогой, правда.

— Арбалет? Арбалет?! Ты собрался ходить с арбалетом? Ну, ты реальный Чингачгук!

— Знаю. Держи вот здесь, а когда я согну рога, набрось тетиву. Сейчас, только фонарик включу.

— А стрелы у тебя есть?

— Болты, — поправил я. — Арбалетные стрелы называются болтами.

— Да хоть гайками, — отмахнулась Яна. — Они у тебя есть?

— Пятнадцать штук. Хватит?

— А у меня в пистолете всего восемь пуль, — пожаловалась она.

— Дай посмотреть, — я протянул руку, но девчонка тут же отступила на шаг назад. — Ну, как хочешь. Держи при себе.

— Зачем тебе вообще арбалет?

— Затем, что моё кунг-фу еще недостаточно хорошо. Но это секрет. Так, жди меня возле машины, я пойду, поищу нашего общего знакомого.

— Вот еще, — возмутилась Яна. — Я что, дура, чтобы одной здесь оставаться? Я с тобой. Или лучше давай вообще уедем? Если Шизик не отвечает, это ведь значит, что он в беде? В кино всегда так и бывает.

Я был настроен более оптимистически.

— Возможно, он просто залез в очередную пещеру, где нет связи. Здесь же есть пещеры?

— Если рядом есть Волга, то и пещеры тоже есть.

— Вот видишь. Мы не будем отходить далеко, прогуляемся за усадьбой, где тропинка — и обратно. Сейчас, я только тетиву взведу… Теперь стрела… То есть, болт. Все, пошли.

Мы углубились на территорию бывшего поместья. Снег здесь был плотный, утрамбованный, ноги не проваливались. Арбалет пришлось нести в руках, никакого ремня к нему предусмотрено не было. Неудобно! Он еще и металлическим оказался, зараза, на холоде замерз в момент и обжигал пальцы даже сквозь перчатки. Лучше бы я и вправду рогатку купил.

Чтобы лишний раз не информировать всех подряд о нашем присутствии, я решил обойтись без фонаря, поэтому пару раз спотыкался о какие-то кочки, однажды даже чуть не упал. Яна, даром, что в подобных делах неопытная, шла не в пример тише и легче. Еще бы: у нее нет этой бандуры.

— Ты топаешь, как мамонт, — прошипела она, когда мой ботинок в очередной раз зацепился о сокрытый под снегом булыжник. — Тебя ходить учили в детстве?

— Учили, — буркнул я. — Тут вся земля изрытая.

— Конечно, изрытая, здесь везде искали ваши долбаные сокровища.

— Если они долбаные, почему ты пошла со мной, а не осталась возле машины?

— Одной страшно…

— А со мной?

— С тобой тоже страшно. Но меньше. Если кто появится, они сначала набросятся на тебя, а я успею убежать.

— Ну спасибо… Ой!

— Да тише ты!

— Я тих, как… Стой. Здесь кое-что интересное.

— Что? — Яна поравнялась со мной и посмотрела на землю, но ничего особенного не увидела. — Ну следы. Здесь везде следы, снега уже неделю не было. Что не так-то?

— Смотри, — я присел на корточки. — Направо, уходит несколько цепочек следов. Вон туда, в рощу. Одна, две, три… Три цепочки, из них одна свежая. И обратно. Обратно тоже три цепочки. Две точно такие, а одна притопленная! Видишь, следы на порядок глубже, наст не выдержал, кое-где даже провалился. Кто-то возвращался с солидным грузом.

— Думаешь, это он? — заинтересованная Яна опустилась на колени и углубилась в изучение отпечатков на снегу. — Как ты вообще это заметил?

— Четвертый курс, криминалистика, раздел — трасология.

— Классно! Я тоже так хочу.

— Поступишь — научат.

— Ага, как же, — девушка чуть слышно вздохнула и поднялась на ноги. — Пойдем в рощу?

Подобный крюк в мои планы не входил.

— Зачем нам в рощу? Того, что оттуда вынесли, там уже нет. Нам дальше, по глубоким следам.

— А ты так уверен, что вынесли все?

— Скорее всего. Хотя, ты права, лучше убедиться лично. Пойдем посмотрим.

Сразу за рощицей проступал силуэт какого-то давным-давно развалившегося строения. Призвав на помощь память, я вспомнил, что при свете дня видел в той стороне нечто, похожее на каменную беседку, вроде тех, что сейчас стали модными в современных парках, косящих под старину. Неужели последний схрон оказался так близко к усадьбе, что никому и в голову не пришло искать здесь? Да ну, бред. Наверняка под ней все перекопали в первую очередь.

Но следы вывели нас аккурат к строению, и вблизи выяснилось, что это вовсе не беседка, а…

— Ротонда, — зачем-то произнес я вслух.

— Ты еще и в архитектуре шаришь? — восхитилась Яна. — Обидно.

— Что обидно? — не понял я.

— Обидно, что ты весь такой умный и образованный, кучу всего интересного знаешь… И так скучно рассказываешь. От твоей диктовки в сон клонит, ты знал?

— Спасибо за комплимент, — я извлек из кармана фонарик, включил. — Постой на шухере пока.

— Стою, — послушно отрапортовала она, а я, положив бесполезный арбалет на каменные ступеньки, скрылся в дверном проеме.

— Ну, что там? — спросил мой часовой, когда спустя минуту я вышел наружу.

— Ничего. Большая яма, старая, края смерзлись, сбоку чуть откопано свежей земли.

— Думаешь, тайник?

— Наверняка. Только не сокровища, это было бы слишком просто. Это…

— Инструменты! — радостно вскрикнула Яна, казалось, сама не поверив в свою прозорливость. — Кто-то спрятал здесь лопату и лом, чтобы каждый раз не возить их с собой. А теперь достал и пошел откапывать сокровища!

— А лом-то зачем? — не сразу сообразил я.

— Как зачем? Мерзлую землю разбивать! Ты что, никогда ничего не копал зимой?

— Гениально… Яночка, ты мозг, зря только меня умным называла. Теперь скорее идем!

И мы кинулись в погоню за неизвестным лопатоносцем. Хорошо различимые следы не давали нам сбиться с курса и уводили все дальше и дальше от машины. Мы шагали и шагали, не обращая внимания про холод и усталость. Я уже и думать забыл, что собирался лишь «прогуляться там, где тропинка», поисковый азарт, охватил нас обоих, и Яна, не отставая, бодро семенила следом за моей широкой поступью. Иногда она даже пыталась обгонять, наступала на пятки.

— Ну, скорее же! Что ты плетешься, как больной конь?

Мы покинули территорию усадьбы, обошли с краю погруженную в мрак деревню, откуда приятно тянуло печным дымом, пересекли небольшую рощу, миновали замерзший ручей… Только тут, когда затвердевший снег сменился мягким и глубоким, до меня стало доходить, что что-то не так. Уж слишком далеко получается. Неужели кто-то смог организовать схрон на таком большом расстоянии от усадьбы? Если так, то понятно, почему коллекцию долго не могли найти: площадь поисков оказалась куда значительнее, чем мне представлялось вначале. А следы все тянутся, петляют, пересекаются… Стоп!

— Это еще что такое? — я склонился над новой цепочкой отпечатков человеческих ног, которая, заходя сбоку, аккуратно сливалась с «нашей». — Здесь есть кто-то еще.

— Кто? — Яна тут же перешла на шепот. — Они ждали его?

— Думаешь, их много? — в свою очередь спросил я. — Цепочка всего одна.

— Они могли идти след в след. Так может хоть сто человек пройти, а ты будешь думать, что всего один.

— Тоже верно, — я чуть слышно щелкнул предохранителем на арбалете. — Дальше не торопимся, идем тихо.

— Дальше мы двигаем назад! — девочка вцепилась мне в локоть и зашипела прямо в ухо. — Ты сдурел туда идти? Если они достали Шизика, ему уже не поможешь. И сокровищам вашим тоже. Нужно звать полицию!

— Пока мы доберемся до полиции, пока убедим их, и пока она приедет, ему уже точно никто не нужен будет, — возмущенно зашипел я в ответ. — Нам еще до машины идти!

— Так позвони!

— Блин… Точно!

— И хорош шипеть, словно простуженный удав.

— А ты хорош… — я полез в карман за телефоном. Хорош придумывать обидные сравнения! Тише вообще.

— Ты мне не шикай… Ты мне не мама и не папа. И вообще… Вообще…

— Бежим! — прежде, чем Яна успела произнести еще хоть слово, я схватил ее за руку и потащил под деревья. Шальная ветка больно хлестанула по щеке.

— Ты совсем страх потерял? — едва мы остановились в полусотне метров от точки начала «забега», она чуть не бросилась на меня: настолько была зла. — Мне же больно! Ты чего хватаешься, как маньяк?

— Там люди, — коротко ответил я, пресекая конфликт в самом его истоке. — Уходим.

— Где люди? — девочка завертела головой по сторонам. — Я никого не видела.

— Они нас тоже, я надеюсь.

— Может, тебе показалось?

— Нет. Мы здесь не одни.

— Конечно, не одни! Здесь твой Шизик и… Мамочка дорогая, вон же они!

Ее последние слова слились с громким мужским голосом:

— Вон же они! Слива, стреляй!

— Ложись! — я набросился на Яну, повалил ее в снег, и в ту же секунду правое ухо заложило от резкого хлопка.

Громко, блин! И звук какой-то незнакомый… Не охотничья двустволка.

— Сизов, не прячься! Мы тебя видим!

— За дерево… — я чуть-чуть приподнялся, выпуская из-под себя Яну и давая ей возможность переползти с открытого места за ствол многолетней сосны. — Ты цела?

— Угу, — жалобно ответила она.

Я аккуратно последовал за ней: локоточком — коленочкой, локоточком — коленочкой. Стреляли еще дважды, но все мимо. Достигнув укрытия, осторожно встал на ноги. Сосновый ствол вкусно пах смолой, и я прижался к нему, как к самому родному существу на свете. Сердце бешено колотилось, готовое в любой момент разорвать грудную клетку. Внизу, сжавшись в плотный комочек, разместилась Яна. Она молчала, только время от времени чуть слышно всхлипывала и шмыгала носом.

— Ты нас не слышишь, дурак? Выходи с поднятыми руками! Или положим тебя прямо здесь.

— Сейчас их будет больше, — одними губами прошептал я. — Надо уходить.

— Куда? — жалобно отозвалась девочка. — Я не хочу никуда идти.

— Тогда нам крышка.

— Пусть… Не пойду.

— Нет, пойдешь, — я с силой перехватил ткань куртки на ее плечах и вздернул легкое тело вверх.

— Нет… Пусти… Они ничего мне не сделают.

— Не глупи, — я взял ее за подбородок, запрокинул голову и посмотрел ей прямо в глаза. — Они убьют любого, кто встанет у них на пути. А с тобой еще и порезвятся напоследок. Нужно идти. Чувствуешь? Воздух влажный. Где-то рядом Волга.

— Мы же не моржи… — голос у нее остался таким же слабым и безвольным, но в зрачках что-то прояснилось: смекнула, чем дело пахнет. — Они догонят нас.

— Догонят, — уверенно ответил я. — Но у меня есть план.

— Они идут!

Выглянув из-за ствола, я увидел, что несколько теней быстро движутся по направлению к нам. Они не скрывались: слаженно перебегали от дерева к дереву, стремясь как можно скорее сократить расстояние. Снег хрустел под ногами, с задетых плечами и головами еловых ветвей сыпались блёстки. Я насчитал четверых… Нет, пятерых громобоев. Верно, думают, что у нас при себе совсем никакого оружия нет. Не хочется вас разочаровывать, пацаны, но…

— Ой… — один из преследователей схватился руками за грудь, повалился на землю и отчаянно задрыгал ногами. — Попали, в меня попали!

— Вперед!

Пока все взгляды обращены на подранка, нужно воспользоваться короткой форой… Бежать, бежать! Это страшно, так страшно, что и словами не передашь: бежать в ежесекундном ожидании выстрела, который прежде срока завершит и сам забег, и всю твою жизнь. В левой руке разряженный арбалет, в правой — воздух. Только бы хватило его, воздуха, только бы не вышел раньше времени из легких… Громкое дыхание, всхлипы, стон. Яне, наверняка, много страшнее. Она еще маленькая, она не привыкла к такому. Да что там говорить, я сам не привык! Но Яна бежала рядом, не отставая ни на шаг и не вынуждая меня замедляться. Она была умничкой, и в тот момент я любил ее, как родную сестру.

Мы справились. Выстрелы все-таки раздались, но запоздалые, далекие… Бессмысленные. А мы вырвались.

— Берег! — Яна бессильно рухнула на колени, жадно хватая ртом сырой воздух. — Все, больше не могу…

— Отлично! — я огляделся по сторонам в поисках погони. — Не падай духом, родная, поднимайся! Давай вниз! Нет, стой… Черт!

В ствол ближайшей сосны угодила пуля, разлетевшись брызгами коры и щепы. Отрыв получился не таким уж капитальным, как я хотел надеяться.

— Вон они! Гаси их, гаси!

Вниз, по склону, к воде, на остатках сил. Больше некуда. Неужели все закончится так глупо? Ладно, я дурак, но девочка? Ее-то за что? Не следовало брать ее с собой, пусть даже она сама просилась… Пусть даже угрожала…

Вдруг я почувствовал, что меня тянут куда-то вбок. Это Яна заметила кое-что на речном откосе — узкий трапециевидный проем, чернеющий среди присыпанных снегом валунов… Тогда она схватила меня за руку и потащила туда, решив, что больше все равно отступать некуда.

И Яна была права.

— Пещера!

— Вход в пещеру, — машинально поправил я, и увидев, что из леса выходят наши преследователи, тут же скомандовал. — Давай внутрь!

С косогора до нас донеслись яростные крики, по камням торопливо зацокали пули, но было уже поздно: мы скрылись в темноте.

Глава XXXI: В первобытной тьме

Вместо мерзлой земли под ногами — шероховатая каменная поверхность, которую, однако, я даже не смог рассмотреть: стоило сделать всего пару шагов вглубь пещеры, как вокруг уже царил непроницаемый мрак. Яны не было видно, до меня доносились только обрывочные всхлипы и тяжелое дыхание. Девочка запыхалась, девочка устала. Ничего, какие твои годы. Ты, видимо, еще не до конца осознала, как крупно нам повезло.

Нужно убираться подальше от входа, но тут же начинаются проблемы: пол неровный. Неровный? Да это вообще не пол, а черти что, специально приспособленое для ломания ног. Ступать следует крайне осторожно, иначе, не ровен час, навернешься о выступ или провалишься в дыру. Или просто собьешь себе пальцы, ненароком подфутболив булдыган размером с кочан капусты. Наощупь продвигаюсь вперед и вдруг совершенно неожиданно для себя утыкаюсь руками в твердую поверхность. Стена! Неужели наше укрытие оказалось просто выемкой в породе, а не полноценной пещерой? Нет, нет, нет… Но тут чуть левее во тьме замаячил голубоватый огонек: это идущая на три шага впереди Яна подсветила себе путь экраном мобильного телефона. Скоординировав направление, я осторожно двинулся к ней.

— Филипп?

— Да, это я. Идем дальше.

— Вглубь? Там есть проход.

— Да, вглубь. У тебя фонарик только в телефоне?

— Да, только такой… Но он садится.

— Печально. Но пока еще он не сел, так что будем надеяться на лучшее.

И мы пошли, осторожно, выверяя каждый шаг, обшаривая лучами фонарей пространство вокруг себя и то и дело прислушиваясь: нет ли погони? Я не знал, насколько глубока пещера и глубока ли она вообще. Но пока позволяло пространство, нужно идти. И плевать на риски и тесноту и сырость. Снаружи ждет враг пострашнее.

Пещера представляла собой извилистую, уходящую вглубь берега заброшенную штольню шириной метра два и примерно такой же высоты. Но встречались и более узкие участки. Внутри было сыро и, на удивление, тепло: пусть немного, но выше нуля. Размалеванные предыдущими визитерами стены во многих местах были подперты полуистлевшими угольно-черными балками. То тут, то там попадались обвалившиеся участки. Так, кричать здесь не стоит, порода не совсем устойчивая. Стрелять, кстати, тоже. Надеюсь, нашим преследователям не придет в голову шарахнуть возле входа какой-нибудь взрыв-пакет и похоронить нас здесь заживо?

Несколько раз проход раздваивался, и тогда приходилось выбирать, в какую сторону идти. Внутрь некоторых из ответвлений можно было проникнуть исключительно ползком, настолько тесными они были. Зато другие по размерам не уступали «альма матер». Настоящий подземный лабиринт! Сколько мы здесь уже находимся?

— Минут пять, — ответила Яна на мой вопрос.

Она сильно запыхалась и вообще, кажется, была близка к истерике, но пока что ни словом, ни жестом не выказывала накопившейся усталости и нервного истощения.

— Получается, мы прошли всего-ничего?

— Думаю, да, — подтвердила она. — Проход сильно извивается, а тут куча всяких ходов и лазов… Наверняка, в эту часть пещеры есть более короткий путь.

— В таком случае нам стоит поторопиться, — я только сейчас сообразил, что арбалет, который я все это время старательно тащил с собой, разряжен, и снова взвел тетиву. — Здесь у нас, конечно, больше шансов, чем снаружи, но… Короче, как повезет.

Увы, было бы верхом наивности надеяться, что громобои все поголовно боятся темноты, страдают клаустрофобией или испытывают суеверный ужас перед какой-нибудь неизвестной нам местной легендой. Как ни велики были размеры случайно встретившейся нам земной червоточины, ей было очень далеко до пресловутой Мамонтовой пещеры в США, протяженность которой составляла почти шестьсот километров, или трехсоткилометровой мексиканской Сак-Актун, большая часть которой, правда, была затоплена водой, но и оставшихся площадей более чем хватало для игры в «прятки». Крупнейшие из младовских рудников имели протяженность не более километра (скорее всего, даже меньше), а в глубину уходили и вовсем метров на двадцать-тридцать. Если среди громобоев есть хоть один диггер-любитель, нас отыщут быстрее, чем я успею вспомнить, хотя бы три художественных произведения, где фигурируют пещеры. Так, проверим… «Том Сойер» Марка Твена, «Одиссея» Гомера, «Путешествие к центру Земли» Жюля Верна…

— Я что-то слышала, — Яна замерла, как вкопанная, рассеянный луч света уперся в узкое отверстие бокового прохода, располагавшееся на высоте полуметра от пола.

— Погаси, погаси! — отчаянно зашипел я, выключая собственный фонарик.

Секунда — и мы оказались в полнейшей мгле. Ни отблеска, ни искорки. Я поднес руку к самому лицу, но так и не смог различить хоть каких-нибудь деталей, пока случайно не ударил сам себя по носу. Было больно. Видимо, таким и был мир до начала времен: темным и холодным. Непроглядным. Мир, в котором бесполезны глаза.

Зато очень полезен слух.

Сначала до моих ушей донеслось невнятное шебуршание: так в деревенском доме за стенкой скребутся мыши. При здешней акустике звук должен идти далеко… Но скоро к скрежету прибавилось пыхтение, как будто кто-то волочил по земле непосильную ношу. А затем — человеческие голоса.

— Давай шустрее, жирный.

— Сам ты жирный! Тут стенки узкие.

— Это не стенки узкие, это ты жирный. И тише. Не блажи, как блаженный.

— Я тихо, я не самоубийца. Мой локоть! Сраный «шкуродер»!

— Да тихо же!

— Все, прости. Я молчок.

Я сделал шаг в сторону Яны и на ощупь взял ее за руку.

— Идем.

Но она не двинулась с места.

— Они в «шкуродере».

— И что? — я был настроен по-кутузовски, то есть, на решительное отступление.

— Пока они там, они ничего нам не сделают.

В ее словах была определенная правда.

— И что же ты же ты предлагаешь? Пристрелить их из арбалета, пока они ползут по этой дырке? Извини, я не умею убивать людей.

Но тут мне на ум пришла другая мысль. Заложить проход камнями! А что, тут их полно, «завались» в самом прямом смысле этого слова. Тяжеленные. Пусть попробуют выпихнуть их обратно на вытянутых руках, когда из всей опоры только скользкие отполированные телами ползунов стены «шкуродера»!

— Ну-ка, посвети мне…

Сказано — сделано. Вручив Яне арбалет, я наспех затолкал в жерло прохода несколько находившихся поблизости крупных валунов. Настороженный шепот сменился удивленным, а следом затем и вовсе перешел в возмущенные крики. Видимо, ребята поняли, в какой заднице только что очутились. Минутное дело, а, как минимум, двое врагов теперь отрезаны от своей банды! Маленькая, но победа!

… которая чуть не превратилась в былинное поражение.

— Кто-то идет, Филипп! Вон там свет!

— Блин… Валим, скорее!

Мы побежали, уже совершенно не беспокоясь о сохранности ног: тут бы голову сберечь. Трудно было понять, преследуют нас или нет. Увиденный Яной свет больше не появлялся, однако нас это не останавливало. Пещера все не кончалась, и я уже начал думать, что мы движемся по кругу, и скоро снова окажемся у выхода. Пространство как будто опрокинулось. Я уже не мог с полной уверенностью сказать, где находится верх, а где низ, и есть ли между ними хоть какая-нибудь разница. Мы шли практически вслепую, каждые несколько метров на секунду включая фонарь, чтобы рассчитать следующие несколько метров пути. И так далее, и так бесчисленное число раз. Время застыло, секунды тянулись, как жевательная резинка. Казалось, мы блуждаем уже целый час, но часы говорили, что на самом деле вчетверо меньше. А отсутствие погони пугало еще больше, чем крики «Стоять!» за спиной и лязг ружейных затворов.

— Ай! — Яна коротко вскрикнула, затем я услышал мягкий звук удара человеческого тела о холодные камни.

— Что с тобой? — пучок света вырвал из темноты скорчившуюся человеческую фигуру. — Оступилась?

— Ага… Я, кажется, лоб расшибла.

— А ноги? — я хотел помочь ей подняться, но девочка громко вскрикнула, едва я прикоснулся к ней. — Ладно, подожди…

Кровь в висках застучала, как барабан. Неужели перелом?

— Больно… Я не могу наступить… Не могу идти!

Действительно, идти она больше не могла. Я сел рядом на корточки, погладил ее по голове.

— Тише, Яночка. Не бойся. Мы никуда дальше и не пойдем. Мы уже пришли. Сейчас…

И поднялся на ноги.

— Куда ты? Не бросай меня…

— Я не брошу. Только проверю кое-что.

— Филипп…

Я быстро нашел то, что искал. Наполовину заваленный узкий боковой проход: один из многих, что уже попадались нам на пути. Он мог превратиться в очередной «шкуродер», мог заканчиваться тупиком, а мог и привести к спасению. В любом случае, выбора нет.

— Ты не оставишь меня, нет? — Яна смотрела испуганно, в глазах ее блестели слезы. — Я не хочу умирать.

— Глупая, кто сказал про умирать? — я вернулся к ней, снова сел рядом. — Если я возьму тебя на руки, ты сможешь потерпеть? Будет больно.

— Потерплю, — ответила она.

— Хорошо. Тогда держи арбалет. И держись сама.

Она оказался совсем легкой. Я аккуратно поднял ее, донес до прохода, согнулся в три погибели, и попытался протиснуться внутрь. Прямо с девушкой на руках. Привет тебе, зарождающийся поясничный остеохондроз. Яна чуть слышно застонала, когда ее раненая нога задела известняковый выступ. Камень здесь, конечно, мягкий, но это камень… Я же, обливаясь потом, медленно продвигался вперед. Шажок за шажком, и каждый следующий давался вдвое труднее предыдущего. Их было немного, этих шажков, десять, может двенадцать — но тот участок прохода казался мне дорогой в ад. Но еще немного потерпеть и… Есть! Путь расширился, появилось пространство над головой… Можно распрямиться! Да, так намного проще. Держись, маленькая, еще совсем чуть-чуть… Прибыли.

— Зря ты думаешь, что я вся такая глупая. Я много читаю, готовлюсь к поступлению в вуз. Хочу на медицинский пойти. Знаешь, сколько мне химичка задает?

— Я не считаю, что ты глупая. Иначе не позвал бы тебя тогда гулять по городу. И от опеки твоей избавился бы несколько иным методом.

— Да? А что же тогда ведешь себя со мной, как с маленькой?

— А ты и есть маленькая.

— Неправда. То есть да, я младше тебя, но это ничего не значит. Я прекрасно знаю, что им нужно от нас. И не надо врать, что это не так. Ты сам говорил. Почему они ушли?

— Думаю, они догадались, что преследуют не Сизова. Слышала их крики в лесу? Мы увели их от засады, возможно, даже спутали их планы. Но рано или поздно они должны были понять, что к чему. А может, их кто-то спугнул.

— Или они поймали Шизика.

— Или так… Но надеюсь, что нет.

— Долго нам тут еще сидеть?

— Пока не рассветет. В темноте опасно появляться снаружи.

— Долго… У меня нога очень сильно болит.

— Понимаю… А рука?

— Рука лучше. Еще на лоб нарывает, но терпимо.

— Давай я к ноге арбалет приложу? Он железный, холодный. Жаль, больше ничего нет.

— Давай арбалет. Но лучше бы воды…

Прежде чем заговорить, мы почти час просидели в полнейшей тишине. В конце прохода обнаружился небольшой зал с низким потолком и несколькими глубокими нишами по бокам. Возможно, раньше здесь также можно было пройти, но сейчас все выходы были засыпаны породой. Поэтому мы разместились в зале, приготовившись, если понадобится, к обороне. Собственно, вся подготовка заключалась лишь в выборе наиболее укрытого извне места. Сидели молча, погасив свет и обратившись в слух. Каждый думал о своем. Я — о Жене и о жене. О чем думала Яна — бог весть. Наверное, о своих родителях. Или о смерти. Или о покинувшем ее любимом.

Но к исходу часа царившая под сводами пещеры гробовая тишина так и не была нарушена, а темнота как была, так и осталась непроницаемой. Едва только стало очевидным, что преследователей можно не опасаться — по крайне мере, прямо сейчас, — я зажег фонарь и, стараясь не шуметь, осмотрел свою спутницу на предмет повреждений. Вся заляпанная глиной, перемазанная известью и кровью из рассеченного лба, Яна выглядела довольно плачевно, если не сказать удручающее. Но куда серьезнее внешнего вида меня беспокоила ее нога. Я не мог понять, перелом это или вывих, но коленка распухла, с трудом помещалась в штанине — пришлось ее разрезать. Каждое прикосновение причиняло Яне ощутимую боль. Боже, как я потащу ее обратно? Все, что удалось сделать — это обработать лоб девочки бактерицидной салфеткой да приложить к ноге металлический приклад арбалета. Никаких лекарств у нас с собой не было, воды и еды — тоже. Из всех вещей подсевший фонарь, складной карманный ножик, два телефона да кожаная книженция с документами на авто. Ну и ключи. И всякий мусор по карманам.

Мда, случись держать тут осаду, долго мы точно не протянем.

— Я хочу пить, — протянула девочка, словно услышав мои мысли. — Здесь есть вода?

— Воды здесь полно, — я потрогал стены: влажные, конденсат оседает. — Только вот как ее добыть…

— Ты сможешь?

— Посмотрим, — я осторожно поднялся. — Посидишь тут минут десять?

— А ты куда? — испугалась Яна. — Не оставляй меня!

— Я поищу воду. Судя по влажности, мы если не под рекой, то на ее уровне. Значит, тут могут быть источники.

— Ну…

— Или другой вариант: мы можем слизывать влагу со стен, пока не утолим жажду. Мел, кстати, для костей полезен.

— Ладно, иди… Возьми только мой пистолет. Мало ли что…

— Черт, я и забыл уже про него! Нафига тогда тащили с собой эту бандуру с тетивой…

— Я вообще не понимаю, — саркастически заметила Яна. — Как у тебя хватило мозгов ее купить. Ну, ты идешь, или еще поболтаем?

— Иду, иду…

Сам я тоже выглядел весьма и весьма непрезентабельно, но, хотя бы, обошлось без травм. И на том спасибо. Оставив девочке фонарь, я включил мобильник (на такой глубине связь не ловила, так что по назначению использовать его было невозможно), активизировал вспышку от фотокамеры и, пользуясь таким вот импровизированным источником освещения, отправился на поиски воды.

Конечно, громобои могли затаиться так же, как и мы, и ждать своего часа где-нибудь поблизости, но я в это не верил: едва ли у них есть лишнее время на обустройство засады. Поэтому я смело вернулся в основной проход, где внимательным образом осмотрелся, чтобы понять, куда же, собственно, идти. По всему выходило, что возвращаться назад ко входу смысла нет: там мы уже были и никакой воды не видели. Поэтому я смело двинулся вперед, благо, туда же вел уклон поверхности. Если в нашем гроте влажно, может, где-нибудь еще ниже найдется и подземный ручей? Наивная мысль, но кто запретит мечтать человеку, поводящему ночь в пещере? Некому запрещать.

Я боюсь привидений и лысых котов,

Высоты, психопатов, патрульных постов,

Подозрительных личностей в нашем дворе,

Неразмятые комья в домашнем пюре.

Что ни встречный, прохожий — то вор и маньяк,

Каждый миг в ожидании новых атак.

С неба падает лед, вязнут шины в снегу,

И опасность таится на каждом шагу…

Я тихонько насвистывал себе под нос старую песенку, а тем временем уклон с каждым пройденным метром становился все круче, пока за очередным поворотом пол под ногами внезапно не оборвался совсем. Я замер на краю зияющей черноты. Слабенький луч света пошарил по стенам, дотянулся до потолка, пробежал по полу и вдруг отразился от гладкой блестящей поверхности.

— Ух ты… Подземное озеро.

Ну вот, дожил: разговариваю сам с собой. Ладно петь, но разговаривать? Такого я даже во время ссылки в Зуево себе не позволял… Кажется. Ладно, лишь бы не начали отвечать духи каких-нибудь древних каторжников, что трудились здесь задолго до моего рождения. Я ведь боюсь привидений… Или песня врет?

Спрыгнув вниз (оказалось совсем невысоко), я очутился в новом зале, куда крупнее того, где мы с Яной нашли себе убежище. Прямо посередине в чашевидном углублении покоилось малюсенькое — меньше метра в диаметре! — подземное озерко с чистейшей прозрачной водой. Рядом на камне красовалось выведенное свечной копотью название: «Озеро Похмелье». Как мило. Раз в несколько секунд по воде пробегала легкая рябь — это с небольшого сталактита под потолком срывалась набухшая капля влаги. Интересно, эту воду можно пить? Черт, а руки-то грязные, словно на гончарном круге поработал. Как тут в пригоршню взять? И помыть негде, разве что в самом озере… Нет, это вообще не вариант. Придется вставать на колени и пить аки животное… Пророк Гедеон не одобрил бы.

— Мммм… Ничего вкуснее я в жизни не пробовал! Боже, ну почему за самой чистой водой приходится лазить в самые глубокие дыры?

Вопрос, к счастью, остался без ответа.

Утолив жажду, я собрался было обратно, когда передо мной возникла неразрешимая дилемма. Как доставить воду Яне? Никакой посуды у меня с собой не было, и даже банальной пластиковой бутылки никто из более ранних визитеров здесь не оставил. А девочку сюда не приведешь, она же практически нетранспортабельна. Ладно бы еще пещера с озером лежала на пути к выходу, а так… Нет, это не вариант. Но не нести же мне ей воду во рту, словно птица-мама своему птенцу?!

Пришлось шарить по карманам.

— Спасибо, — Яна хотела было допить все до дна, но я забрал у нее канцелярский файл, в котором еще утром лежала моя доверенность от Елены, а теперь плескалась вода.

— Не жадничай. В туалет захочешь — под себя пойдешь? Я тебя держать не буду.

— Будешь, если понадобится, — вредным голосом заявила девчонка, к которой тут же вернулся подростковый апломб. — Ты меня сюда затащил.

— Я? Ты сама за мной увязалась!

— Я же не знала, что так все получится…

— Я тоже не знал. Так что не надо все на меня валить.

— Ладно, извини. Тебя так долго не было… Сколько сейчас времени?

— Половина двенадцатого. Еще вся ночь впереди.

— Да уж… — она попыталась принять более удобное положение, задела пораненную ногу и скорчилась от боли. — Мне уже кажется, что я сижу тут целую вечность.

— Представь, каково тем, кто действительно обречен всю свою жизнь провести в заточении, — я устроился рядом и начал бинтовать коленку девушки смоченным в ледяной воде шарфом. — Твой телефон еще жив?

— Неа. Сдох. И фонарик тоже недолго протянет. Ах, как хорошо… Да, то, что нужно… Ты волшебник. Просто кайф…

— Ты вгоняешь меня в краску подобными заявлениями, — я и вправду чувствовал себя неловко. — У меня на телефоне еще почти половина заряда. Но если мы не будем экономить, до утра не хватит. Давай потушим свет?

— Давай, — согласилась Яна. — Только ты больше никуда не уходи, ладно?

— Не уйду, — пообещал я.

Снова воцарилась темнота. Я лег на холодные камни, закутался в куртку, накинул на голову капюшон и попытался уснуть. Ага, как же. Проще было пройтись «колесом» по вершине Эвереста, предварительно покорив его голым и без кислородного баллона. Это не считая того, что я, в принципе, не умею делать «колесо». Жестко, сыро, холодно. И страшно. Да, страх никуда не делся. Пусть я пытаюсь храбриться перед Яной, себя не обманешь. Никакая сила не заставит меня сейчас выйти наружу. А до рассвета еще девять часов.

— У тебя красивая жена? — спросила Яна, словно желая этим простым вопросом начать долгую беседу.

— Красивая, — ответил я.

Вспомнилось, как чуть больше двух лет назад этот же вопрос задавала мне другая молодая девушка. Правда, совсем в других условиях и по совершенно другому поводу. Эх, Аня, Анечка… Сколько всего мы прошли тогда с тобой. И где ты теперь? Как ты живешь? Догадываешься ли, что твой далекий друг снова попал в беду?

— А я видела фото, — заявила девочка таким тоном, словно собиралась уличить меня во лжи.

— Зачем тогда спрашивала? — удивился я.

— Затем. Мне она очень понравилась. Ты нас познакомишь?

— Если мы выберемся — обязательно.

— Выберемся. Не могу же я бросить Юлиана гнить на нашей старой даче запертым в строительном вагончике.

— А, так вот он где… Я сообщу, куда надо.

— Сообщай, — разрешила Яна. — Я тут подумала: пусть делает, что хочет. Мне наплевать. Я потом до него доберусь.

— Каким же образом, если не секрет?

— Способ я найду. Ты мне поможешь?

— Нет, — я покачал невидимой в темноте головой. — Если меня не грохнут громобои, я стану приличным семьянином. Заделаю жене ребенка и буду пахать за двоих на трех работах, пока она будет сидеть в декрете. А потом, когда она оправится, а ребенок подрастет… Не знаю, может, второго заведем. И снова пахать.

Яна громко фыркнула.

— Ты вправду думаешь, мне интересно слушать про женскую судьбу? Мне хватает, что мама постоянно слушает хриплых теток по радио «Шансон» и жалуется, как ей тяжело по жизни.

— И часто жалуется? — лениво поинтересовался я.

Разговор казался каким-то пустым, бессмысленным. Не пища для ума, а так — жвачка.

— Часто. Последние три недели так вообще не слезает с этой пластинки. Заездила до дыр.

— Ей и вправду сложно.

— У вас, взрослых, всегда все сложно. А простых вещей вы попросту не видите. Вот тебе нравятся мои волосы?

— Ну, так, — я никогда не умел отвечать на вопросы женщин об их внешности. — Они красивые, да. Черные такие… Как крыло ворона.

— Крыло ворона, — девочка прыснула, с трудом сдерживая смех, но тут же охнула от боли. — Прям высокой поэзией запахло. Ты хоть в курсе, что я нас самом деле блондинка?

— Да ладно?! — не поверил я.

— Вот тебе и ладно. Мои волосы очень светлые. Но я подкрашиваю их раз в месяц, поэтому не видно. Это вредно, конечно, так часто, но иначе никак. Ты пятьсот тысяч раз видел меня с краской для волос, но даже не подумал спросить. Потому что не заинтересовался.

— Может быть… Но зачем ты красишься?

— Крашусь я, потому что так хочу. Я так решила, и это мой выбор. Не хочу, чтобы обо мне судили по моей внешности. Дело не в стереотипах даже. Я знаю, что я красивая, пусть даже крашеная и картавлю. Но ты все равно, узнав, что я блондинка, только что стал относиться ко мне иначе. Не хуже, но иначе, ведь верно?

— Может быть… — поразмыслив, согласился я.

— А дело все в том, что у вас, у взрослых, совершенно нет фантазии, и вы не видите дальше своего носа. Вы, как дрессированные собаки: можете идеально исполнять все команды, но не потому, что понимаете человеческую речь, а потому что так запомнили. Скажи собаке «лежать» по-английски или покажи ей табличку с этим словом — она ляжет? Посвети коту солнечным зайчиком — разве он поймет, что это мираж, обманка? Вот так и вы. Слепили свой мирок, выдумали к нему законы и живете по ним. А чуть выйдете за шаблон — и все, приплыли, не знаете, что делать. Как ты собираешься бороться с бандой подростков, если даже понятия не имеешь, как они мыслят? Какие у них ценности, какие цели, какая мораль? Ты не знаешь. И никто не знает. Кроме нашего Шизика. Он сам ребенок в душе, поэтому так долго продержался.

— Ты хочешь сказать, — я придвинулся поближе к девушке. — Чтобы победить громобоев, нужно их понять?

— Чтобы победить громобоев, нужно найти их уязвимое место и ударить туда. Какое уязвимое место у любой человеческой группы?

— Это зависит от того, что за группа… — я задумался. — В преступных группах силен авторитаризм. Но завалить их лидера…

— Да нет же! — Яна приняла сидячее положение и попыталась поправить обмотанный вокруг коленки шарф. — До Гелика ты не доберешься, до Пледа тоже. А до их старших лидеров — тем более. Но есть те, кто тебе по зубам. Кто может рассказать много интересного. Ты просто боишься признаться сам себе.

— Признаться в чем?

— Признаться в том, что нужно бить первым, а не ждать, когда начнут бить тебя. Это знает любой школьник. Даже девочки.

— Кажется, я понял, кого ты имеешь в виду, — улыбнулся я про себя. — Определенно стоит попробовать… Как только мы отсюда выберемся.

В ответ девочка разразилась потоком ругани.

— Чертова нога! Да перестань ты уже болеть! Бесполезная кривая коряга!

— Ты скучаешь по нему? — спросил я безо всяких прелюдий.

— По кому? — она отвлеклась от самоистязания и притихла.

Боится ответа, понял я. Но отступать уже поздно.

— По Алику.

Она заговорила не сразу.

— Тебе мама рассказала, да? Конечно, она, кто же еще. Мне иногда кажется, она меня винит во всем, что произошло. Ну, в этой истории с Аликом и громобоями, заварухе с квартирой. Я говорю себе, что это не так, но получается не очень убедительно. Да, я скучаю по Алику. Он был очень хороший. Но он не вернется ко мне.

— Думаешь, не вернется? Судя по тому, что я слышал о нем, он не из таких.

— Он испугался.

Вот и весь ответ.

— Почему ты так решила? — задал я последний глупый вопрос.

— Потому что иначе он не уехал бы вот так, один. Он взял бы меня с собой. И я поехала бы.

Глава XXXII: Потери и приобретения

Вообще я не собирался развязывать против громобоев полноценную партизанскую войну. Не настолько еще я расхотел жить. Нужно было как-то дотерпеть до пятницы, провести последний урок — и ехать домой. Потом вернуться в понедельник, сходить в суд, закончить дело с квартирой (перед этим, разумеется, освободив Яниного отца), после чего покинуть Младов уже навсегда. Без сокровищ, но со своей головой на плечах и шкурой на костях…

Все пошло насмарку. Все уже давно пошло насмарку, просто раньше… Да, раньше это не било лично по мне.

А теперь ударило. И для этого даже не понадобилось дожидаться, когда мы покинем пещеру.

— Мне так жаль… — опиравшаяся на самодельный костыль и мое плечо Яна, с трудом сдерживалась, чтобы не заплакать при виде дымящихся останков машины. — Мы оставили ее здесь… А они нашли…

— Да, нашли, — подтвердил я безжизненным голосом. — Этого стоило ожидать.

— Она была такая красивая… Такая классная…

Я вдохнул запах паленой резины, бензина и пластика. Так вот всё и заканчивается. Не уберег. Не сохранил… Даже не знаю, что теперь сказать. Сколько раз выручала ты меня, Пенелопушка — и не сосчитаешь сходу. Много раз. И от полиции мы с тобой убегали, и от бандитов. И за похитителями гонялись. И на летней резине по заснеженному лесу рассекали. И чего еще только не делали… Ты попадала в аварии, царапалась, билась — но я восстанавливал тебя, потому что лучшей машины все равно было не найти. Три года мы были вместе, и за все эти три года ты не заслужила ни единого дурного слова в свой адрес. А теперь…

— А теперь это куча горелого металла.

Яна подалась чуть вперед, повернулась и заглянула мне в глаза.

— Ее можно починить?

Я издал лишь короткий истерический смешок.

— Шутишь? Конечно же, нет.

— И что теперь делать?

— Ничего, — я перехватил ее руку поудобнее. — Нужно поймать машину и возвращаться в Младов. Я вызову такси.

— Тебе не жалко? — лицо девочки приняло удивленно-озадаченное выражение. — Я думала, ты дорожишь ей.

— Жалко, — сухо ответил я сквозь подступающий к горлу комок. — Эта тачка не раз и не два меня выручала. Поэтому да, я очень дорожил ей. Но здесь нет трагедии: это всего лишь железо. Мне выплатят страховку, и я куплю новую машину. Куда хуже, что теперь они точно знают, кого ловили в лесу.

— Да, действительно… Об этом я не подумала.

— Поэтому нам нужно как можно скорее выбраться отсюда. Пока им не стало известно, что со мной была ты.

— Они все равно рано или поздно выяснят. К тому же, мне нельзя домой.

— Конечно, тебе нельзя домой, — я подумал немного о другом, но вывод оказался точно таким же. — Тебе нужно в больницу. Черт, в больницу! Точно!

Двадцать минут спустя, когда уже окончательно рассвело, перед заброшенной усадьбой тормознула карета скорой помощи, откуда тотчас выпрыгнул взъерошенный Еремицкий.

— Где Жеха? Что случилось? Ты выглядишь, как бомж-неандерталец. И она не лучше. Совсем сдурел сюда свою малолетку тащить? Ох, ты ж, мать моя женщина, ёж с огнеметом… Это что, твоя тачка?

— Лёвушка, — воззвал я к нему, даже не думая отвечать на многочисленные вопросы. — Болтологией займемся позже. Всеми правдами прошу: увези девочку отсюда. У нее что-то с коленом, то ли вывих, то ли перелом — я не пойму. Ей срочно нужна помощь. И безопасность.

— Сделаю, — тут же организовался маммолог. — Ступать можешь?

Это уже к Яне. Та отрицательно помотала головой.

— Даже дотронуться больно.

— Ясно. Ребята, давайте каталку. Ты сам поедешь?

А это уже мне. Из машины вылезли два санитара, начали готовить эвакуацию.

— Нет, — подумав, отказался я. — Мне нужно кое-что проверить. Женя на связь не выходил?

— Не выходил. Вчера написал, что отлучится вечером на пару часов. С тех пор не могу до него дозвониться. Недоступен.

— Ясно. Тогда увидимся позже.

— Филипп! — позвала меня Яна.

Я обернулся.

— Да, красавица?

— Если они что-нибудь сделают с тобой, я все расскажу полиции.

Я хотел сказать в ответ что-нибудь благородно-возвышенное, но меня перебил прямолинейный Лев.

— Хватит тут Голливуд разводить. «Если с тобой что случится, я отомщу, я не смогу жить…» Фил знает, что делает. А ты, коль назвалась якорем — ложись на свое дно. Ложись и поехали.

Минуту спустя машина скрылась за поворотом, а я остался один рядом с теплым остовом того, что совсем недавно называлось моей машиной. Ну что, следопыт. Почапали искать следы и улики. Надеюсь, при свете дня картинка вырисуется несколько более четкой, чем получилось в ночные часы. Нужно вернуться к пещере и выяснить, что делали наши враги после того, как прервали погоню. И в идеале было бы найти Женю, живого или мертвого.

Надеюсь, ему повезло больше, чем Пенелопе.

Выбраться из подземелий нам стоило немалых трудов и усилий. Мне пришлось нести Яну на руках, пока она освещала путь мобильником. Освещала, скажем так, не всегда правильно, поэтому пару раз мы лишь чудом избежали новых травм. Но самое обидное, пришлось оставить в склепе мой арбалет. Ну никак не получалось взять его с собой, слишком громоздким оказался, зараза. Сейчас, конечно, за ним можно вернуться, однако снова лезть в эту тьму, да еще и в одиночку, пробираться узкими коридорами под давящими сводами земных толщ… Нет уж, мне с избытком хватило тех двенадцати часов, что мы провели там с Яной. Благо, незадолго до рассвета удалось на несколько часов забыться — язык не поворачивается назвать то состояние сном. Не воспалились бы почки после такого «отдыха»… А еще перед тем, как я отправился на поиски воды, Яна вручила мне позаимствованный у папашки револьвер, и я очень удачно «запамятовал» вернуть его ей обратно. Мне нужнее.

Пятно крови на снегу. Я заприметил его, еще когда мы возвращались к усадьбе, но не подал виду, чтобы лишний раз не пугать свою спутницу. В этом месте выпущенная мной стрела поразила одного из громобоев. Неплохой выстрел, да. Надеюсь, парнишка выжил; легкий трубчатый спортивный снаряд не мог проникнуть глубоко в плоть. Да еще и сквозь плотную зимнюю куртку. Цепочки следов, сойдясь возле пятна, снова разделялись и уводили к пещере. Всего преследователей было семь. Одного я подстрелил, второй задержался помочь раненому — итого к заброшенной штольне вышло всего пять пар ног. Одна пара осталась топтаться у входа, остальные пошли внутрь. Но потом вернулись и… Разбрелись в разные стороны. Один из преследователей двинулся прямиком к усадьбе, видимо, чтобы проверить, нет ли еще где следов. Второй направился вдоль берега вниз по течению, третий — вверх. Еще двое остались у пещеры, в засаде. Самое занятное, что из трех ушедших обратно никто не вернулся. Настораживает. За кем бы из них последовать? Ай, что тут выбирать! Проверю всех.

— Кто там?

— Сонечка, открой, это я.

— Кто такой я? — ответил из-за двери недоверчивый голос.

— Я — это Филипп Лазарев.

— А, Филипп… — шум отпираемых замков. — Заходи. Ой, что это с тобой?

— Ничего особенного, — я прошел в прихожую, стараясь не очень сильно разбрасывать вокруг себя отваливавшиеся от куртки куски присохшей глины. — Просто я провел ночь в известняковой пещере на каменном полу, в меня стреляли из ружья и до кучи сожгли мою машину. Ах, нет, «до кучи» другое: мне нельзя возвращаться к себе в общежитие. Поэтому я не только похож на бомжа, но по сути таковым и являюсь.

— Что? — из кухни вышла еще одна девушка, в которой я не без досады признал Татьяну — красивую учительницу математики, с недавних пор преследуемую собственным учеником. — Вы, должно быть, шутите?

— Конечно, я шучу! — поспешил успокоить ее я. — Простите, не знал, что вы здесь… Сонечка, я только хотел спросить: твой молодой человек нашелся?

— Нашелся… — Сонечка сжала губы в тугой узелок. — Только он больше не мой молодой человек. Съехал позавчера.

— Жаль, жаль… Я хотел с ним поговорить. Но… — тут я понял, что наглость не просто так назвали вторым счастьем. — Это даже лучше. Не будет ли неприличным попросить разрешения воспользоваться твоей ванной? Мне нужно выстирать одежду и привести себя хоть в какое-то подобие порядка. А обратиться больше не к кому, честное слово. Моя нанимательница наверняка уже жаждет свежей крови — я кое-где опростоволосился, но об этом позже. Один мой друг сейчас на работе, а второй — вообще неизвестно где, то бишь, пропал. А больше в этом городе я никого не знаю…

Не очень похоже на известную шутку про то, как есть хочется, что даже переночевать негде?

— Ну… — девушки переглянулись, а я тотчас нацепил на лицо самую честную мину, на какую только была способна моя скупая мимика. — Хорошо, без проблем. Я сейчас принесу полотенце. Только ты разденься в прихожей, ладно? Мы в кухню пойдем.

— Спасибо! — от всей души поблагодарил я. — Ты даже не представляешь, как меня спасла. Я твой должник!

— Так что с вами произошло на самом деле? — спросила Татьяна, пока Сонечка отлучалась в комнату. — Вы и вправду ночевали в пещере?

— Ночевкой это назвать сложно, — надо было как-то уйти от скользкой темы и лучшим способом мне показалось скорейшее бегство в ванную, но требовалось потянуть время. — Как поживает ваш поклонник?

Учительница укоризненно вздернула тонкую бровь.

— Мы, кажется, договорились больше не поднимать эту тему?

— Ну, да, простите… Но все равно это интереснее, чем моя история.

— Сомневаюсь, — загадочно улыбнулась девушка.

Но тут вернулась Соня.

— Вот, держи, — она протянула мне полотенце и мужской халат. — Только не вздумай стирать вручную. Кинь вещи в машинку, я сама ее запущу потом, когда ты выйдешь. Мыться, когда она стирает, совершенно невозможно: вода то ледяная, то кипяток.

Полчаса спустя я, уже облаченный в пушистый махровый халат, наслаждался вкусным обедом из двух блюд, горячим чаем и обществом двух милых девушек. Все было бы прекрасно, но совесть мою глодала тревога за Женю: никаких следов обнаружить так и не удалось. И на связь он так и не вышел.

— Если тебе негде переночевать, ты можешь остановиться у меня, — предложила Соня, как бы между делом. — У меня надувной матрас есть.

Других вариантов ночлега не предвиделось, поэтому я с благодарностью согласился. Одной проблемой меньше.

В процессе поглощения обеда меня успели побеспокоить трижды. Сначала позвонила перепуганная Елена, которая дома не ночевала (интересно, а где она была?) и хватилась дочери только под утро. Она уже успела обзвонить все больницы в радиусе пятидесяти километров от города, а попутно и морги. Я дал ей координаты Льва. Пару минут спустя звякнул полуоглохший Еремицкий, отругал меня за раздачу кому попало его номеров и попутно сообщил, что с Яной все в порядке, перелома нет, и уже через пару-тройку дней ее выпишут. Напоследок на связь со мной вышел капитан Лоенко и виновато-извиняющимся голосом поведал, что квартира Ааронова таки была вскрыта этой ночью. Мол, необходимые меры были приняты слишком поздно, виновный понесет наказание, все дела.

— Замечательно, — я швырнул телефон на стол и стал прикидывать, кто еще мог бы огорчить меня сегодня.

Сонечка и Татьяна, которые минуту назад щебетали без умолку, сразу же затихли, словно мышки, и во все глаза наблюдали за незваным гостем. Мне стало неловко перед ними.

— Ничего страшного, — ответила Соня на мои сбивчивые извинения. — Мы видим, что у тебя проблемы.

— Да, есть такое дело, — признал я. — Вы новости не смотрели сегодня?

— Нет, не смотрели. Но через десять минут выпуск, так что, если хочешь…

Черт, как в воду глядел.

«Следователи пока не дают каких-либо комментариев относительно нападения на инкассаторскую машину, произошедшего в ночь на 3 февраля на трассе М-9, в результате которого был убит один сотрудник, еще двое получили тяжелые ранения. По имеющейся у нас информации, арендованный автомобиль перевозил материальные ценности, принадлежащие краеведческому музею города Младова, что в Тверской области — часть знаменитой коллекции Юрьевских. Напомним, два предмета данной коллекции были похищены в ночь с 13 на 14 января этого года неизвестными, проникнувшими на территорию Успенского монастыря в городе Младове, где располагалась временная экспозиция. Два уцелевших экспоната — золотой оклад иконы Божей матери Торопецкой и парадный доспех Федора Годунова — для дальнейших исследований были переправлены в Москву. Однако, как нам стало известно, вчера вечером поступило распоряжение о возвращении реликвий во Младов в целях…»

— Ну, что тут скажешь… Пи…дец.

Татьяна тихонько ахнула, но мне уже было не до ее чувств. Еще два предмета у громобоев. Архив Ааронова разграблен, это значит, обнаружение последнего схрона — дело времени. Очень недолгого времени. Если они впридачу ко всему смогли достать Женю… Черт, тогда город стоит на грани большой беды. А ведь еще вчера утром я так искренне верил, что все как-нибудь само наладится…

Решение, как это часто бывает с творческими, не обделенными талантами личностями (это я про себя, если что) пришло спонтанно.

— Вы сегодня будете в школе?

Татьяна в ответ испуганно замотала головой, а Сонечка ответила:

— Да, мне к часу. На шестой урок.

— Мне нужны ручка и бумага, — тут я понял, что говорю слишком резко и властно и поспешил добавить: — Пожалуйста.

— Держи, — все необходимое тут же перекочевало ко мне в руки.

— Знаешь Аяса Ганеева? — я спешно набросал на листке короткую записку. — Нужно передать ему вот это.

— Знаю, — Соня протянула было руку, но увидела, что я еще не закончил. — Передам. Времени уже двадцать минут, мне скоро выходить. Допиши, я пока переоденусь.

— Спасибо.

И с чего она вдруг стала такой послушной?

— Тань, ты со мной?

— Да, — Татьяна поднялась. — До свидания, Филипп. Приятно было вас повидать.

— Взаимно, — ответил я, даже не глядя в ее сторону: я заканчивал письмо Хану.

Сонечка удалилась в ванную, но уже через две минуты вернулась обратно переодетой и с косметичкой в руках.

— Накрашусь на работе. Филипп, если вдруг будешь уходить, захлопни дверь. Там в шкафу остались кое-какие Славины вещи, можешь посмотреть. Он не стал их забирать, так что не думаю, что там что-то очень ценное. Я вернусь в шесть, надеюсь тебя застать. Твоя одежда достирается через десять минут, нужно будет ее развесить. И куртку кинуть, а то она с первой партией не влезла. Я там оставила порошок и кондиционер. Справишься?

— Несомненно, — я дописал письмо, сложил его и протянул Соне. — Только передай ему незаметно, ладно? Не привлекая лишнего внимания. Это очень важно.

— Я поняла, — кивнула она. — Танюш, идем.

Едва за ними закрылась дверь, как я пулей кинулся к шкафу с одеждой. Если там найдется что-нибудь подходящее…

— Вот это клондайк… В таком прикиде мне только с громобоями бороться… Они просто от смеха поумирают все.

Сонечкин бойфренд, судя по представленным в гардеробе предметам туалета, был примерно на голову ниже меня и, как минимум, вдвое шире. Спортсмен, несомненно: одних тренировочных штанов я насчитал пять штук. А диаметр рукавов наводил на мысль, что я большой везунчик, ибо не знаком с ним лично. Особенно вспоминая, как много времени мы с Сонечкой проводили вместе. Знал бы я тогда… Плюс Слава питал какую-то странную, иррациональную любовь к оранжевому цвету. Оранжевые майки, оранжевые носки, оранжевые трусы. Трусы? Я никогда в жизни не видел мужских трусов цвета апельсина! А у него они были. Нет, в шкафу нашлось немало одежды других оттенков, но с размером все равно выходила беда. Поживиться определенно было нечем.

Придется ждать, когда высохнут мои вещи. Кстати, «стиралка» как раз издала победный писк: надо бы развесить все по батареям, так быстрее будет.

Надеюсь, Ганеев выйдет на связь.

Глава XXXIII: Вечер трудного дня

Несколько часов я маялся вынужденным бездельем. Шутка ли: сидеть в четырех стенах, зная, что твой друг подвергается большой, возможно, смертельной опасности? А вместе с ним — и весь город, где ты сейчас находишься. Но, увы, я был бессилен что-либо предпринять. Более того, я был совершенно один, без единого шанса на поддержку со стороны друзей. Да, Сонечка приютила меня, да, Лев позаботится о Яне. А кто даст отпор громобоям? Некому давать отпор. И никакой информации, никаких связей, никакого мало-мальски серьезного оружия… Черт, да у меня даже сухой одежды нет! Чтобы быстрее исправить хотя бы последний пункт, я разложил в комнате гладильную доску и принялся методично прогревать утюгом джинсы, свитер и пуховик. Ах, да, и носки тоже, в сырых носках ходить — недопустимо. Дело муторное, рутинное, но дело. В процессе глажки перебирал в уме различные варианты и сценарии, строил планы, но так и не мог родить ничего вразумительного. Вся надежда возлагалась только на лидера пришлых: он один мог мне помочь.

Наконец, после трех часов возни с утюгом влажность моих вещей достигла более-менее приемлемого уровня (про внешний вид и вовсе молчу — ни единой складочки), я спешно напялил их на себя и поперся на улицу. Нужно было посетить общагу, забрать оттуда самое ценное: я не мог знать, когда теперь вернусь сюда. Возвращаться опасно, но при свете дня еще более-менее. Не так страшно. Но все равно я отдавал себе отчет, что через окно любого подъезда из ближайших домов меня, возможно, уже взяли на прицел зоркие глаза соглядатая, а его руки уже вбивают в телефон нужный номер. Поэтому, не будучи совсем уж конченным дураком, я зашел не с парадного входа, а воспользовался задним. Этот задний вход в мирное время предназначался исключительно для выноса мусорных ведер на расположенным поблизости контейнерам. Массивная железная дверь ржаво-красного цвета была заперта изнутри, и вашему покорному слуге ничего не оставалось, кроме как разместиться поблизости и ждать, когда из нее кто-нибудь выйдет.

Ждать пришлось долго, почти час, но, наконец, мне улыбнулась удача. Да еще и двойная.

— Женя! Привет!

— Филипп? — подружка Сизова недоверчиво прижала к груди черный полиэтиленовый пакет и только убедившись, что из-за помойки появился именно я, а не кто-то посторонний, с облегчением его опустила. — Рада тебя видеть!

— И я, и я… А ты к Полине пришла?

— Ну, да, — рассмеялась она. — Видишь, не успела прийти, уже припахали.

— Это здорово, да… — я не придумал, что еще сказать, поэтому сразу перешел к делу. — Можно я с тобой пройду внутрь?

— Без проблем, — ловким броском Женя зашвырнула пакет в левый контейнер и двинулась обратно. — Ты пропуск потерял?

— Вроде того.

— Надо к комендантше подойти… — забеспокоилась девушка. — Полина тоже как-то теряла, потом долго восстанавливали…

— Думаю, не стоит, — как можно более беспечно отвечал я, чем, однако, вызвал с ее стороны некоторые подозрения.

— Что-то случилось?

— С чего ты взяла?

Тяжелая дверь скрежетнула за нашими спинами, словно тюремная решетка. Мы остались стоять в полумраке подлестничного помещения.

— Вчера мне позвонил Евгений…

— Во сколько?! — при упоминании о Сизове в моей голове словно что-то замкнуло.

— В начале девятого, — казалось, она не очень хотела делиться со мной, но и не промолчать не могла. — Он вел себя как-то очень странно. Да, я знаю, ты скажешь, что он в принципе странный… Но тут было совсем другое. Он говорил о тебе.

— Обо мне? — я уже успел подсчитать, что в начале девятого мы с Яной как раз ехали в Юрьево. — И что он говорил?

— Он сказал, что ты очень хороший человек, и что на тебя всегда можно положиться. Что вы очень с ним сдружились, и он считает тебя чуть ли не братом. Еще он намекнул, что будет лучше, если я на недельку уеду из Младова. Скоро здесь может стать опасно. И если я решу последовать его совету, то должна обратиться к тебе.

Женя замолчала, но я ждал продолжения.

— Это все, что он сказал? — молчание в ответ. — Или было что-то еще?

— Да, было, — наконец, промолвила она. — Потом он начал говорить, что, возможно, мы с ним больше никогда не увидимся. И что будет неправильным, если я не узнаю о его чувствах ко мне. В общем… Он признался мне в любви.

— А потом?

— А потом, даже не дожидаясь моего ответа, положил трубку. Ты вообще в курсе, что происходит?

— Ну, в общих чертах… — я хотел было выйти «на свет» (вообще, я сюда за вещами пришел, а не лясы точить), но Женя с неожиданной для столь хрупкого создания силой вцепилась мне в руку.

— После этого звонка я перезванивала ему двадцать раз. Двадцать, понимаешь? Он был вне сети. Я боюсь, что ему грозит беда. И ты думаешь, я так легко отпущу тебя, когда ты только что признался, что знаешь, в чем дело.

— Эй, гражданка, ни в чем таком я не признавался!

— Значит, признаешься.

Ох, не зря я при первой встрече с ней подумал, что к такой не каждый рискнет подкатить. Я бы точно не рискнул. Она и в спокойном состоянии неотразима, а сейчас, когда в ее глазах вот-вот вспыхнут искорки гнева…

Надо срочно гасить их в зародыше.

— Женечка… Послушай меня…

— Что вы там обжимаетесь? — и без того тусклое освещение вовсе сошло на нет, когда лестничный проем заполонила могутная фигура комендантши. — Лазарев, у тебя своей комнаты, что ли, нет? Женатый человек, сам говорил, а тут на тебе — студенток под лестницами тискаешь. А ты, Филатова — не стыдно с женатым-то? Ладно бы хоть красавец был.

— Хватит гнать пургу, — я освободился из захвата Жени и поднялся наверх. — Мария Федоровна, вам бы поменьше сериалов смотреть. А то везде уже двойной подтекст ищите.

— Ах ты наглец, — глаза комендантши стали узкими, как у пьяного китайца, она запыхтела, словно неисправный паровоз, но я ничтоже сумняшеся протиснулся мимо нее и бодрым шагом направился к себе в комнату.

За спиной раздались возмущенные крики Жени, которой не удалось так легко «прорвать блокаду» в лице Марии Федоровны. Конечно, бросать даму на произвол судьбы — пусть даже под произволом судьбы в данном случае подразумевался гнев другой дамы — было совсем не по-джентльменски. Но, с другой стороны, она ведь не собиралась просить меня о помощи по вопросу эвакуации из города. Не собиралась. Значит, больше нам говорить сейчас не о чем. Передо мной стоит задача сделать так, чтобы эта самая эвакуация не понадобилась в принципе.

Но я немного отвлекся.

Комната сохранилась без изменений в том же самом виде, в каком я оставил ее тридцать часов назад. Приятно, значит, в мое отсутствие сюда никто не заглядывал. Нужно собрать вещи, желательно, уложив все в одну небольшую сумку. Так, пальто нафиг, слишком холодно уже в нем ходить — куртка теплее. Запасные штаны? Конечно. Белье? Безусловно. Рубашки? Возьму одну, остальные к черту. Нет, ладно, две. Ноутбук? Еще бы! Самая ценная вещь, что у меня осталась. Материалы по делу Елены? Я ведь еще хочу с ней общаться… Да-да, беру. Книги в топку, ненужная тяжесть. Нет, вот эта библиотечная, надо вернуть. И та, которая про морскую войнушку, тоже поедет со мной. Зубная щетка, расческа, бритва… Экипировка спелеолога, купленная по дурацкой наводке Сизова — пригодится или нет? Вчера очень бы даже пригодилась. Как и теплый плед, который я всегда возил с собой. Пока он не сгорел вместе с моей машиной.

— Ты совсем оборзел?! — дверь распахнулась, и в комнату ворвалась раскрасневшаяся Женя. — Я ему помогаю попасть в общежитие в обход правил, а он… Уходит, убегает от разговора, оставляет меня один на один ругаться с этой дурой, ведет себя, как… Эй, никак ты вещи собираешь?

— Да, собираю, — я как раз пытался запихнуть в оставшееся в сумке пространство свое полотенце для душа: Вера подарила, жалко бросать. — Мне придется уехать.

— Никуда ты не поедешь, пока я не узнаю, где Женя.

— Я и сам не знаю где он.

— А кто знает?

— Видимо, он сам знает, — я застегнул «молнию» и взвесил в руке свои пожитки: вроде, не очень тяжело получилось. — По крайней мере, я очень на это надеюсь.

— А ты куда? — растерянная девушка села на мою кровать и жалобно посмотрела на меня снизу вверх.

— Я туда, где никто меня не найдет. О, может, там я и встречу нашего общего друга. Ведь у него сейчас та же самая цель, что и у меня, так что есть шанс… Нет, нет, не надо плакать! Ну вот…

Я ушел из общежития, так ничего ей не объяснив. Возможно, это было жестоко, возможно, это было бесчеловечно, возможно… Но у меня просто не было времени что-либо объяснять. Если ежечасно отвлекаться на решение проблем отдельных людей — будь то добрая учительница Таня или менее добрая будущая учительница Женя — легко можно профукать куда более важные вещи и куда более серьезные проблемы. Как сохранить город Младов в его нынешнем облике, например.

На часах было начало шестого, до возвращения Сонечки из школы оставалось еще час двадцать. Не желая лишний раз подставлять ее и себя, я не пошел в школу, а решил навестить местное отделение полиции. Может, капитан Лоенко введет меня в курс дела относительно ограбления квартиры Ааронова?

Однако вместо него в кабинете нашелся только старший лейтенант Канин.

— Серега в отъезде, — сообщил он мне. — Тебе чего?

— Да вот, — нашелся я. — Хочу заявление написать. Машину мою сожгли этой ночью.

— Ай-ай-ай, — посочувствовал офицер. — Ну, пиши, конечно… Будем искать, кто это сделал. На парковке сожгли или где?

Не нравился он мне, этот Канин. Как и многие вокруг. Но что поделать, работаем с тем материалом, который имеем. Как и они, а ведь я тоже наверняка им не нравлюсь.

Накатав заявление, я пошел к Соне и (о аллилуйя) застал ее дома, хотя времени было только половина шестого.

— Я только пришла, — она радостно впорхнула в прихожую, на ходу достав из шкафчика домашние тапочки сорок предпоследнего размера. — Раздевайся, проходи.

Какая-то она подозрительно благостная, однако. Как будто не было недавнего расставания с бойфрендом, а незваный гость не обуза для нее, а самое приятное событие за весь прошедший месяц. И что-то не похоже, что пришла только что: уже успела переодеться из строгого серого костюма в футболочку и шортики. Хотя, если подумать, это же минутное дело. А я стал уж слишком подозрительным. Но как вкусно пахнет из кухни… Нет, определенно, она давно уже дома.

— Где был? — поинтересовалась хозяйка, пока я разоблачался в прихожей.

— В общежитии, — ответил я. — Потом в полицию заглянул. Написал заявление о поджоге.

— Ой, в полицию… — смутилась Соня. — А ты там Сережу не видел?

— Какого из них? — на всякий случай уточнил я. — Лоенко, Канина или того дежурного, с которым вы заявление о пропаже Славы писали?

— Дежурного.

— Нет, того не видел. У них сегодня другой дежурный.

— А, тогда хорошо, — расслабилась она. — Ты не подумай ничего плохого, просто мы с ним… У нас ничего не получилось, в общем. Он странный какой-то оказался. В первый же вечер предложил к нему на дачу поехать. С мужиками. Прикинь? Ну, я его и послала. Сказала, что с тобой встречаюсь. Ничего страшного ведь? Я просто испугалась, что вы встретиться могли. Мало ли что на уме у человека…

— Слава богу, не встретились, — я, конечно, мог бы обидеться, но сейчас это было не в моих интересах. — Твое предложение о ночлеге еще в силе?

Сонечка виновато улыбнулась: поняла невысказанный упрек.

— Да, конечно! Можешь остаться у меня хоть на неделю!

— Только вот вопрос, — я критически осмотрел единственную комнату, размерам которой не позавидовала бы даже моя общажная. — У тебя есть раскладушка?

— По этому поводу не переживай, — отмахнулась учительница. — Устроимся. У меня был надувной матрас, но я только что проверила: он спускает. Но есть несколько обычных матрасов, постелю тебе их. Ты голоден?

— Немного. Но у меня еще вопрос: ты передала записку Ганееву?

Записку она передала. Ганеев на следующей перемене прислал к ней первоклашку с ответом для меня.

«Дорогой друг. Получил твое послание. Постараюсь помочь. Предлагаю встретиться завтра в двенадцать, там же, где и в прошлый раз. Обсудим детали. До того ничего не предпринимай».

Коротко и по существу. Ничего лишнего. Что ж, приятно чувствовать, что ты не один. Еще приятнее иногда позволить другим думать за тебя. Когда то и дело приходится принимать важные решения, такая вот пауза просто жизненно необходима. И если Хан велел пока что не высовываться, последуем его совету. Значит, впереди у меня целых восемнадцать часов покоя. А Женя… Сейчас я ничем не могу ему помочь. Надо с толком воспользоваться предоставленной передышкой: выспаться. Правда, перед этим, неплохо бы покушать, узнать, как дела у Елены, у Яны и… Блин, я же совсем забыл об ее плененном батяне!

— Я приготовила курицу! — мои размышления прервала появившаяся из кухни Сонечка с дымящейся крышкой в руках. — Ты как, со мной? Еще есть красное вино, фрукты… Все для дорогих гостей!

— Да, идем, — невольно улыбнулся я, в очередной раз убеждаясь, что в мире существует не так много образов, способных по своей притягательности сравниться с образом красивой женщины на кухне.

Интересно, с каких это пор я стал называть Сонечку красивой? Или тут дело в ней самой? Действительно, в своем невзрачном костюме она куда как менее притягательна, чем сейчас, в домашнем. Такая открытая… Ох, неправильные мысли пошли, неправильные. Чувствую, Лазарев, вина тебе сегодня лучше не пить.

Но как же тогда быть с передышкой?

— Вкусно? — девушка с хитрой улыбкой наблюдала, как я уписываю за обе щеки.

— Еще как, — честно признался я. — Ты волшебно готовишь.

— Нет, — она звонко рассмеялась. — Это просто ты совсем одичал в своей общаге на сосисках да на пельменях. Тебя там девочки не подкармливали, что ли?

— Нет, не подкармливали.

— А ты просил?

— Что? Нет, конечно!

— И зря. Девушки они такие: им только дай о ком-нибудь позаботиться. Только тут подход особый нужен.

Я призадумался.

— Если честно, у меня еще со студенческих времен с этим проблема. Ну, с экспроприацией чужой еды. На младших курсах у нас все парни в общаге заводили себе подружек, чтобы те выручали их, когда с едой туго. С ними не обязательно было даже встречаться. Просто друг, к которому… к которой можно пойти чего-нибудь перехватить, когда совсем голодно.

— Звучит двусмысленно, — лукавый изучающий взгляд светло-серых глаз, казалось, ощупывал меня, словно сканером. — А ты? Ты себе такую подружку не заводил?

— Нет, не заводил. Я был молодым и наивным.

Ее глаза почему-то задержались на моих губах. Я посмотрел на ее губы и не без удивления заметил, что они блестят. Помада? Вот она вредная привычка не замечать на женщинах косметику! А если и замечать, то несвоевременно.

Между тем, Сонечка продолжала допрос:

— Как же так, Филипп? Я не верю, что у такого приятного молодого человека, как ты, не было девушки. Ты был скромным мальчиком?

— Немного скромным, немного диким, — черт, дурацкая тема, зря я вообще ее поднял. — Тогда я еще считал, что эксплуатировать людей в своих целях, не давая ничего взамен — это неправильно.

— А сейчас считаешь иначе?

— Не совсем…

— Ну, ты же эксплуатируешь меня?

— Не понял… — я чуть не подавился последним куском, настолько неожиданными были ее слова. — Что ты имеешь в виду?

— Да я шучу! — Сонечка расхохоталась так громко, что на глазах у нее выступили слезы. — Увидела, что разговор тебя смущает, вот и не удержалась. Не бери в голову, я просто дурачусь. Может, вина?

— Да, пожалуй… — я с трудом доел злосчастную курятину, та уже не лезла в горло. — Ты застала меня врасплох.

— Непривычное ощущение? — подмигнула она. — Я и не то могу. Ты, наверное, думаешь, что я обычная училка провинциальная. Простушка из колхоза. Что меня легко обмануть, мною легко манипулировать. Ведь так?

— Ничего такого я не думаю! — вскинулся я, но в ответ раздался новый взрыв смеха.

— Второй раз попался! Да что с тобой сегодня? Вроде, такой взрослый, серьезный человек, а попадаешься, как маленький, на детские разводки!

— Видимо, я и есть еще ребенок, — попробовал отшутиться я.

— Тогда тебе нельзя вино, — Соня спешно отдернула протянутый бокал. — Я, как педагог, не могу допустить…

Мы все-таки выпили. Потом еще. Мне было просто необходимо отвлечься, расслабиться, и обстановка более чем располагала. Конечно, в любой другой ситуации я ни за что не позволил бы посторонней девушке так фривольно обращаться с собой. Но сегодня я так устал… Устал за весь этот безумный месяц. Завтра, уже завтра у меня последний урок, завтра я встречусь с громобоями. Но лишь завтра. А сегодня — приятная особа, что сидит в кресле напротив меня, поджав стройные ножки и обворожительно улыбаясь. Ни о чем таком недопустимом я старался не думать, а разве может ослабнуть контроль от одной бутылки виноградного сока? Ну, даже от двух. Нет, мы просто посидим, пообщаемся, посмеемся над дружескими шутками.

Кажется, в какой-то момент времени мы сели ближе друг к другу, а общение из нейтрально-невинного вдруг стало довольно-таки откровенным. И темы вдруг стали подниматься такие… На которые я и с друзьями-мужчинами не очень-то охотно распространяюсь. Затем наши руки встретились в каком-то случайном жесте, и я почувствовал, что понемногу теряю контроль.

— Мне кажется, — заметила Сонечка, потихоньку запуская ладошки мне под ворот. — Тебе не стоит сегодня спать на полу.

— Почему это? — спросил я, прекрасно, меж тем, понимая, что именно она имеет в виду.

— Ну, потому что… Мне будет холодно.

— Ты отдашь мне свое одеяло?

— Возможно и так, — она уже сидела у меня на коленях. — Но ты ведь не позволишь мне замерзнуть? Не бросишь меня?

— Не брошу, — пообещал я.

Боже, что я несу! И выпил-то всего-ничего, а уже поплыл, как восьмиклассница от второго стакана портвейна. Но… Она так близко. И от нее так вкусно пахнет… Кажется, я попал. Губы, тонкие губы в обрамлении золотистых волос… Красные, пошлые, яркие губы… Манящие.

— Что это за музыка? — Сонечка придержала мой уже готовый вырваться наружу порыв и прислушалась. — Это же не твой телефон?

— Это… Мой, — сдавленно ответил я. — Это напоминалка, я поставил на девять вечера, чтобы не забыть позвонить в больницу Яне.

— А, — тут же успокоилась девушка. — Тогда ладно.

— Нет, — проще было протащить по земле пирамиду Хеопса, чем произнести это короткое слово. — Я должен позвонить. Она ждет звонка.

Сонечка презрительно фыркнула.

— Кто ждет? Яна? Эта крашеная дурочка?

— Она не дурочка, — сознание возвращалось медленно, но необратимо: боже, что это было? — Я должен ей позвонить.

— Ну, звони, — она буквально впихнула телефон мне в руки и слезла с моих коленей. — Значит, это правда, что про вас говорят?

— Понятия не имею, что про нас говорят.

— А я тебе расскажу.

— Не надо.

— Ты уверен? — она встала напротив меня, сверкая глазищами (я успел даже подумать, что в образе милой домохозяйки на кухне она нравилась мне куда больше), и не сводила меня взгляда, пока я не оторвался от чтения смс сообщения, пришедшего пятнадцать минут назад.

— Уверен, — я поднялся. — Тут такое дело… Мне надо идти.

— Конечно, тебе надо идти! Вам всем нужно только одно! А как только получили желаемое — так сразу надо идти!

— Эммм… — я так опешил, что на миг забыл, зачем вообще собрался уходить. — Ты сейчас про что? Про ужин?

— Болван! Ну конечно не про ужин! Просто ты… А перед тобой Сережа… И Слава… Вы все уходите! Один к своей дружине, второй к невесте, а ты… Ты куда? Куда ты сейчас пойдешь?

В ее голосе сквозила такая тоска и отчаянье, что я ответил правду.

— В общежитие. Мне Женя написала, соседка. Там был пожар.

Глава XXXIV: Последний урок

— Рад, что вы собрались.

— Мы тоже очень рады, Филипп Анатольевич, — здоровяк Сливко помахал мне с задней парты. — Мы и не надеялись, что вы придете.

— Почему так пессимистично, друг мой? — поинтересовался я.

— Ну, как же… Слышали о вашем горе. Враги сожгли родную хату, так сказать.

— Да не хату, — перебил его какой-то новый паренек, которого я раньше не видел. — А тачку.

— Хату тоже сожгли, — заупрямился Сливко.

— Так то не его, то — общага.

— А, ну да… — согласился ученик. — Вы как, Филипп Анатольевич? Как себя чувствуете? Выспались хотя бы?

— Спасибо за заботу, Сливко, выспался я просто замечательно, — я повернулся к новенькому. — А вы, товарищ, собственно, кто такой будете?

— Я вместо Глазунова, — пожал плечами он.

Представился, называется. А сам модный такой: белая рубашка, брюки, туфли лакированные. Волосы уложены гелем. И голос мягкий-мягкий. Приятный. Таким только петь о любви. Но морда все равно уголовная.

— А сам Глазунов где?

— Приболел.

— Простудился?

— Почти. Не ваше дело.

— Нет, мое. Я учитель.

— А мне похер. Хотите поспорить?

Только тут я заметил, что остальной класс сидит совершенно бесшумно, будто и нет их вовсе. Все двадцать три человека, мальчики и девочки. За исключением наглого Сливко и вот этого нового чувака. И в воздухе ощутимо витает трепет. Даже славящийся бесцеремонностью Чупров на этот раз явно чувствует себя не в своей тарелке и предпочитает рта не раскрывать. А уж Сомов, у которого, по его словам, были с громобоями свои терки… Тот и вовсе белее мела, словно свеженький покойник. Видать, важная шишка посетила наше скромное собрание.

— Как твоя фамилия? — спросил я у него и, приглядевшись, понял еще кое-что: он значительно старше всех присутствующих учеников… То есть, это вообще не ученик! — Сколько тебе лет? Из какого ты класса?

— Оу-оу, полегче, профессор, — парень изобразил, что стряхивает с плеча невидимую руку. — Мы тут серьезные разговоры разговариваем, а вы так сразу на личности переходите.

— Серьезные разговоры? — я склонил голову на бок. — По мне, так очередное подростковое кривляние. Тебе пятнадцать? Шестнадцать?

— Двадцать пять, — ответил он.

— А по виду не скажешь.

Но я понял, что это правда.

Сейчас, стоя перед перепуганным классом, перед этим новым лицом, которое, судя по всему, обладало в рядах громобоев немалой властью, я уже не испытывал той робости, того страха, что преследовал меня всю прошлую ночь и все нынешнее утро. Поставленный в жесткие рамки выбора: отступить ни с чем или продолжить бороться — я выбрал второе. И тому причиной послужило сразу несколько событий, о которых я поначалу умолчал, сразу перейдя к уроку.

Едва мне удалось избавиться от чар коварной соблазнительницы Сонечки, я тотчас помчался к общежитию. Успел уже к финалу веселья: три пожарных расчета, окружив старое здание, методично уничтожали бушевавшее на первом этаже пламя. Да, как нетрудно было догадаться, подожгли именно мою комнату. От нее практически ничего не осталось, как и от двух соседних, хозяева которых должны были со дня на день вернуться с практики. Запоминающееся возвращение их ожидает теперь. Слава богу, возгорание вовремя заметили, эвакуацию провели без проблем — никто не пострадал. А вот остаткам моего имущества пришел безнадежный капут. Ладно, мы люди не тупые, намеки понимаем. Началась охота на меня, и если машины была лишь местью, выплескиванием злобы, то это — рассчитанный и продуманный удар. И хорошо, что он пришелся по имуществу, а не по людям.

Переговорив с заплаканной Женей и ее подругой Полиной (из разговора выяснилось, что причиной слёз был не пожар, а отсутствие сведений о Сизове), я вернулся к Соне. Перемещался по городу с большой осторожностью — мало ли что. Старался двигаться исключительно освещенными улицами, но таковых в Младове катастрофически не хватало. Один раз навстречу мне из подворотни вышли трое мужчин, но на свою беду вышли слишком рано: я находился в сорока шагах от них, успел заметить опасность и оперативно дать аварийный реверс. То есть, попросту сбежать. А бегал я быстро, еще со школы.

Дверь мне открыла вумат пьяная Сонечка, которая тут же полезла обниматься, заявив, что не помнит обид, после чего попыталась затащить меня в постель. Но, по счастью, из меня алкоголь давно уже выветрился, и второй раз на ее уловку я не попался. Уложив свою хозяйку и спев ей колыбельную (честное слово, так все и было), после чего она мгновенно отключилась, я сам устроился на полу, на теплом пушистом ковре, завернувшись в толстое пуховое одеяло. Несмотря на чудовищную усталость и дикое моральное истощение, сон никак не шел. Во-первых, перебирая в голове события прошедших дней, я не мог не признать, что, несмотря на все мои уловки, кольцо вокруг меня неизбежно сжимается и очень скоро сожмется окончательно. Пугающая новость, вопросов нет. Да и не новость это вовсе. Но тут я понял и еще кое-что. Раз громобои все еще интересуются моей скромной персоной — хотя, ничего кроме личной неприязни они ко мне испытывать не могут, — значит, есть вероятность, что Женю они так и не достали. Иначе в их поступках нет никакой логики. Ведь если у них на руках все карты (читай — координаты последнего схрона и владелец украденных сокровищ), почему они не раздобудут оставшиеся предметы коллекции, не отдадут их своему нанимателю и не устроят в городе (с его молчаливого согласия и покровительства) ночь белых ножей, как это изначально было запланировано? Что толку мстить одному своему недоброжелателю, когда за горизонтом открываются куда более впечатляющие перспективы? Ответ на этот вопрос должен был дать первый пришлый — Ганеев. Ну, и завтрашний урок. Ведь не пойти на него я не мог.

Но с Ханом вышел лютый облом — он просто-напросто не пришел. Вообще никто не пришел. Добрых сорок минут топтался я на старом кладбище, переходя от могилы к могиле и за это время успев выучить имена, кажется, всех настоятелей Успенского монастыря со времен воцарения Романовых. Но мое уединение так и не было нарушено.

В школе Ганеева тоже не оказалось, как и его ближайшего соратника Хасамеева. Они вообще не приходили на занятия. Об этом мне сообщила Елена, которая как раз вела урок у одиннадцатого класса. Увидев в дверном проеме мое лицо, она прервала занятие за десять минут до звонка, выгнала всех вон, а потом… Следующие четверть часа имели шанс стать самыми тяжелыми за все время моего пребывания в Младове. Ей-богу, лучше еще раз переночевать в пещере, чем слушать ее упреки по поводу неоправданных надежд и преданного доверия.

— Я думала, что могу положиться на тебя! Я верила тебе! Паша рекомендовал тебя как отличного специалиста, как прекрасного человека! А ты… Ты чуть не угробил мою дочку! Ты оставил нас без жилья! Где Юлиан? Где его жена?! Что мы скажем в понедельник в суде?!! Ты все испортил! Проводи сегодняшний урок, и чтобы я больше никогда не видела тебя в моей школе!

Мне ничего не оставалось, как извиниться за все и пойти на свой последний урок. Вдогонку донеслись сдавленные рыдания.

И вот сейчас, оказавшись перед взрослым громобоем — настоящим бандитом, а не его подростковым эрзацем, — я не чувствовал страха. Пусть вас много, пусть вы организованы и пусть вы легко сможете прихлопнуть меня, как только возникнет такая необходимость — это не важно. Я приложу все силы, чтобы положить конец вашим деяниям, чтобы предотвратить катастрофу. Нужно лишь немного гибкости, чуточку смекалки, умеренное количество смелости… И много-премного везения.

— Вы урок-то будете вести? — Сливко без разрешения встал с места и пересел за первую парту, потеснив одиноко сидевшую там девочку. — Или сразу к делам приступим?

— У меня нет с вами никаких дел.

— С нами? С какими такими нами?

— С теми «нами», про которых говорил твой друг Глазунов на позапрошлом уроке, — на всякий случай я отступил на шаг назад, к доске. — Если не стесняетесь, я могу все рассказать при учениках.

— А что мелочиться, — новенький также переместился поближе ко мне, заняв пустое место за второй партой. — Соберите всех в актовом зале да расскажите. Это ведь такой большой секрет! Громобоям нужна коллекция Юрьевских! Громобои ограбили инкассаторов! Громобои убили черных археологов! Громобои повинны в бесовской субботе! Громобои подожгли общежитие! Да все и так в курсе, что за всем стоят громобои! Но громобои за истинную веру, за русскую веру. Цель громобоев оправдывает любые средства. Или ты расскажешь всем, куда подевались твои друзья узкоглазые? Которые решили за твой счет рыпнуться на нас. На нас, на русских! Что? Ты и сам не знаешь, куда они подевались? Какая досада…

— Ты забыл упомянуть про квартиру Ааронова, — напомнил я. — Пока одни ваши дружки жгли мою машину, другие копались в вещах умершего человека. Которого любила вся школа, весь город. Не при вашем ли содействии он умер?

— Не при нашем, — ответил он, сам того не заметив перейдя на «мы». — Если ты думаешь, что мы смогли бы поднять руку на самого уважаемого человека в городе — ты совсем нас не знаешь. Так же как осквернить память о нем. Это твой друг Шизик сделал.

— Женя? — я не поверил своим ушам; по классу разнесся чуть слышный ропот. — Быть не может… Ты врешь.

— Больше некому, — старший громобой повернулся к ученикам. — Кстати, ребятки, вы знаете, что это именно ваш уважаемый Евгений Валерьевич влез в монастырь и стащил оттуда саблю князя Младовского и ожерелье его бабки? Да, да, и не надо кивать на громобоев. У нас никогда бы и мысли не возникло грабить церковь.

— А убивать инкассаторов? — похоже, я начал нарываться, окрыленный мыслью, что мой друг все-таки смог ускользнуть из лап преступников. — Это нормально, по-вашему?

— Не сравнивай быдло со святым, — отрезал Сливко. — Они нам никто.

— А кто вам тогда кто, прошу прощения за каламбур?

— Они все, — жест в сторону учеников. — Они нам кто. Они наши, младовские. А ты — нет. И пришлые — все эти Ганеевы, Джунгуровы, Хасамеевы — тоже нет.

— Тогда зачем вы хотите разрушить город? — я никак не мог взять в толк. — Если вы так любите его, так защищаете?

— Тебе уже и про это нашептали, — улыбка сошла с лица старшего. — Может, и точные сроки назвали? Или вместо подробной лжи озвучили только поверхностную? Чтобы можно было дать простор фантазии?

— Что он имеет в виду? — подал голос Чупров.

— Хлеборезку прикрой, — Сливко, похоже, сам испугался, возможных последствий брошенной мною фразы. — Мы ничего такого не собираемся делать. Слышите? Это неправда. Мы всегда стояли за город и в обиду его не дадим. Ну что, Плед, заканчиваем урок?

— Да, пожалуй, — согласился его подельник. — Детки, вы свободны. Расскажите мамам и папам все, что слышали. И про Ааронова, и про храм, и про Шизика. А с Филиппом Анатольевичем мы еще побеседуем. Замутим, факультатив, так сказать.

— Короткий что-то урок получается, — я отступил еще на полшага назад и взял в руки лежавшую на полочке возле доски деревянную указку. — Я еще даже не начал спрашивать домашнее задание.

Указка была длинная, остро заточенная, с резной рукояткой — по всему, хозяин кабинета получил ее в подарок на какой-то праздник. Пистолет отца Яны лежит в портфеле, но пока его достанешь, пока взведешь…

— Ты хочешь, чтобы они остались? — в лоб спросил Плед. — Хочешь, чтобы они видели?

— Нет, — тут же сдался я. — Не хочу.

— Тогда все вон.

Я бросил взгляд на висевшие на стене часы. Половина третьего. До звонка еще почти полчаса. За окном третий этаж, прыгать… Ну, не самоубийство, конечно, но койко-место по соседству с Яной я себе гарантированно обеспечу. Хорошо, что она сейчас не видит всего этого.

А класс уже опустел.

— Что-то я Телиги не видел, — Плед вопросительно посмотрел на Сливко. — Зачетная деваха была… Пока с узкоглазиками гулять не начала.

— Она в больнице, — ответил Сливко. — В гипсе. Давай быстрее с ним, пока кто-нибудь их этих оболтусов не побежал жаловаться завучихе. Она его крышует.

— Больше не крышует. С тех пор как он дело в суде провалил.

— А ты откуда знаешь? — вмешался я. — Я вообще тебя впервые вижу.

— А я тебя нет. Так, теперь отвечаешь быстро и по существу. Три вопроса. Первый: где прячется Шизик? Второй: где он прячет сокровища Юрьевских? Третий: куда делся Юрьев? Ответишь на все три — свободен.

— Кто такой Юрьев?

Вместо ответов на три вопроса я произнес всего три слова. Первые, что пришли в голову. Вполне логичные, по-моему, когда тебя спрашивают о судьбе человека, о существовании которого секунду назад ты даже не подозревал.

Но им моя короткая реплика сказала куда больше, чем я мог рассчитывать. Плед изменился в лице.

— Он водил нас за нос! Обманывал! Все это время!

— Выходит, что так… — Сливко тоже выглядел растерянным. — Ты вправду не знаешь Юрьева?

— Правда, — подтвердил я. — Впервые слышу это имя. Почему вы решили, что я должен его знать?

— Потому что он сам говорил… — Плед задумался, но совсем ненадолго. — Но в таком случае… Это кардинально все меняет. Слива, убей его.

— Ты уверен? — мой ученик воспринял приказ спокойно, его озадачила лишь обстановка, в которой он был отдан. — Прямо в школе?

— Да. Он и так слишком долго живет.

— Как скажешь.

И тут я, не дожидаясь конца дискуссии, подлетел к Пледу и ткнул его указкой. Целил в грудь но попал в плечо. Все произошло так быстро, что громобои даже дернуться не успели.

— Ой, — тихонько вскрикнул Плед, глядя на растекающееся под белой рубашкой красное пятно. — Ты… Ты только что подписал себе смертный приговор.

— Ты сам только что подписал его мне.

Я не чувствовал страха. Это оказалось так просто. Какая там дамасская сталь, какие мечи самураев Токугавы и рапиры миньонов Генриха III? Обычная школьная указка, сработанная из прочного дуба и заостренная с одного конца, преодолевает эфемерный барьер человеческой плоти ничуть не хуже. Я так и оставил свое оружие торчать из ключицы раненого врага, а сам уже обрушился на другого — не менее деморализованного смелым выпадом, казалось бы, уже загнанной в угол жертвы. Сливко замер, разинув рот и лихорадочно пытаясь нащупать что-то у себя на поясе. Пистолет, решил было я. Но нет, всего лишь нож. И прежде, чем мой бывший ученик (боже, зачем ему эта железяка, если с его комплекцией он мог был раздавить меня голыми руками?) начал как-то действовать, ему в голову уже летел учительский стул, от которого он даже не подумал увернуться.

«Брямс!» — ветхая конструкция разломилась пополам. Сливко застыл на несколько мгновений, скорее оглушенный, нежели контуженный, но затем снова пошел на меня. В правой руке его блеснул клинок-«бабочка».

— Тебе не жить, понял?

Нож против револьвера? Нет, не вариант. Короткой задержки вполне хватило, чтобы я успел дотянуться до сумки извлечь оттуда оружие.

— Пацаны, шухер! Охранник идет, они полицию вызвали!

В класс влетел еще один ученик, в котором я узнал… Нет, быть того не может! Он-то как мог к ним примкнуть? Выходит, я ошибался…

— Ремень, не суйся! У него ствол!

Парень растерянно закрутил головой.

— Плед, у тебя ведь тоже…

— С дороги, Ремез! — краем глаза уловив движение со стороны старшего громобоя, я в два прыжка преодолел расстояние до двери, оттолкнул несостоявшегося ухажера Татьяны и выскочил вон.

Страха не было. Почти не было.

Глава XXXV: Кто такой Юрьев?

— Ты пришел! — Яна радостно улыбнулась, но улыбка тут же погасла на ее устах. — Зачем? Тебе нельзя быть рядом со мной! Они найдут тебя.

— Знаю, — я прошел в палату, миновал несколько занятых коек и приблизился к лежавшей на одной из них девочке. — Я ненадолго. Как ты?

— Лежу. Лев за мной присматривает. Он хороший дядька оказался, зря я в прошлый раз его посылала. Только несет иногда какую-то околесицу, что-то там про ногу судьбы. Ты маму видел?

— Видел. Она дала мне отставку.

— Еще бы. Ты сказал ей, что знаешь, где мой папан?

— Нет, не сказал, — я перешел на шепот, чтобы не услышали разложенные по соседству больные, хотя всем им, кажется, было вообще фиолетово. — Ты ведь не хотела, чтобы до суда он «всплывал». Вот и пусть сидит себе. Да и, если по-честному, я не знаю точно, где он. На какой-то старой даче, про которую не знает его жена.

— Да, на даче, — Яна протянула мне скомканную бумажку. — Вот, адрес. Держи, вдруг пригодится. Ты пойдешь в суд?

— Пойду, если получится, — я сунул бумажку в карман джинсов. — Твоя мама может отозвать мою доверенность, и тогда я автоматически лишусь полномочий вашего представителя.

Девочка наморщила лоб.

— А я могу дать тебе такую доверенность? Чтобы ты представлял мои интересы?

— Теоретически да, если провести процедуру эмансипации. Тебе ведь уже есть шестнадцать? Тогда можно, но… Это слишком небыстрая процедура и делается она через суд. И да, для этого тебе придется начать работать по трудовому договору или выйти замуж, или… Заняться предпринимательством.

Открывшиеся перспективы Яну, судя по всему, не окрылили.

— Тогда я просто поговорю с мамой. Я пыталась уже, но она и слушать не хочет. Расскажу ей про Юлиана.

— Представляю ее реакцию, — я не смог сдержать смешок. — Мама, я похитила папу.

Яна даже не улыбнулась.

— Не смешно. Что ты думаешь делать дальше? Куда пойдешь?

— В полицию. Расскажу им все, что знаю.

— Глупо. Они отправят тебя в изолятор — до выяснения обстоятельств, — а там с тобой произойдет несчастный случай.

— Откуда такая фантазия больная?

— А я сама больная. Неделю назад покрасилась, а смотри, уже светлые корни проглядывают. Превращаюсь в блондинку.

— Тогда понятно, — многозначительно протянул я, за что получил тычок под ребро.

— Я серьезно. Не вздумай к ним ходить. Лучше вспомни, что я тебе в пещере говорила. Не надейся на помощь. Ищи их слабое место и бей первым.

— Легко сказать…

Но тут появился тактичный Еремицкий.

— Эй, посетитель, давай закругляйся. Нечего тебе здесь светиться.

— Уже иду, — я повернулся к девочке и подмигнул ей. — Пока, блондинка.

— Ты не идти должен, — не унимался Лев. — А ползти. Как змея — незаметно и бесшумно. Сохраняя покой.

— Это еще почему?

— Потому что драпать тебе надо.

Последние слова были произнесены, когда мы уже оказались в коридоре, и Яна не могла нас слышать. Но вместо того, чтобы комментировать и без того очевидное заявление доктора, я решил спросить у него кое-что.

— Ты знаешь, кто такой Юрьев?

— Нет, не знаю, — ответил он. — Юрьевских знаю, от чьей коллекции у всех крыша поехала. А про Юрьева впервые слышу. Что за Юрьев?

— Понятия не имею, — мы пошли в сторону кабинета маммологии, я обратил внимание, что в больнице непривычно много народу: порой буквально приходилось проталкиваться сквозь плотные людские массы, скопившиеся у кабинетов. — Мне почему-то кажется, что я уже слышал эту фамилию. Не Юрьевский, а именно Юрьев. Но где и когда слышал — хоть убей, не могу вспомнить. Не поверишь, но ощущение, что это как-то связано с Женей. Не с нашим Женей, а с его подружкой.

— Ох, Полиночка… — доктор на секунду мечтательно закатил глаза. — Надо будет как-нибудь позвать ее в ресторанчик.

— Побрейся сначала.

— Тебя забыл спросить. У меня в карманах есть медь — этого вполне достаточно.

— А я слышал от Жени, она не любит бородатых.

— Беда… — Лев жалобно схватился за свою растительность. — Ну ладно, придумаю что-нибудь. Мы ушли от темы. Нахрена тебе вообще этот Юрьев сдался?

— Громобои сказали, — пояснил я. — Что все это время я был невредим лишь потому, что некий Юрьев велел им меня не трогать. Он имеет на них какое-то влияние.

— Определенно, — подтвердил мой бородатый друг. — Раз они его слушаются.

— Я даже подозреваю, что он может быть тем самым заказчиком, по наводке которого начались поиски коллекции. Но теперь он пропал, а без его указов громобои вот-вот сорвутся с цепи.

— Тогда тебе надо у громобоев спрашивать, — пожал плечами Лев. — А ты говоришь со мной, как будто я кто-то другой. Я не громобой. Нужно найти громобоя, понимаешь?

И тут я не сдержался.

— Ты, как всегда, прав, Лёвушка. Твои советы лаконичны и ясны. Вот прямо сейчас пошел и устроил громобоям допрос с пристрастием. Куда пошел? К кому пошел? Кого нашел? Ты лично знаешь хоть одного громобоя? Желательно, чтобы он был слабый или больной — с сильным и здоровым я не справлюсь. И слабохарактерный, чтобы его легко можно было расколоть, не прибегая к пыткам утюгом и нежному засовыванию иголок под ногти. А еще неплохо бы знать его домашний адрес, чтобы взять мерзавца тепленьким, прямо в уютной кроватке. Не громобой, а просто мечта. Скажи мне честно, ты знаешь такого громобоя?

— Хватит, хватит, — Еремицкий замахал руками. — Хватит допекать меня, не то я завою. Слушай сюда. Ты сейчас, Филиппушка, может и удивишься сильно, но есть у меня на примете именно такой громобой, какой тебе нужен. Больной, слабый и с пропиской. И ты тоже прекрасно его знаешь.

Мне потребовалось ровно одно мгновение, чтобы понять, кого он имеет в виду.

— Черт побери! Ты сможешь раздобыть его адрес?

— Пять минут. Только не кричи. И не ругайся больше. Твоя грубость разбивает моё нежное сердце.

— Лев, ты… Ты просто… Я люблю тебя!

— Ну вот, дожил, — Лев флегматично почесал за ухом. — Уже мужики в любви признаются. Нет уж, гарсон, на наших ветвях уже пожухла листва. Пошли в приёмник.

Едва ли подстреленный мною тремя неделями ранее Артем Бабушкин ожидал подобного визита. Перед тем, как открыть дверь, он, конечно, спросил, кто там, но ответ «из больницы терапевт» (подсказанный, кстати, Еремицким) его вполне устроил. Лох, что с него взять.

— Не суетись, кореш. Сдавай назад.

Он и не собирался суетиться. Увидев направленное в его сторону дуло револьвера, парень сразу все понял. И послушно сдал назад. Двигался он тяжело и заметно хромал.

— Я не один, — зачем-то сказал он. — Не надо шмонать, ладно?

— А с кем ты?

Если с дружками, то дело плохо. Придется уходить, несолоно хлебавши, да еще и спринтерскими темпами. Хорошо, что этот придурок не подумал о том же и ответил честно:

— С бабой.

— Где она?

— В комнате.

— Пойдем, посмотрим.

Комнат в квартире оказалось две. Одна, большая, пустовала, зато во второй, поменьше и захламленнее, действительно обнаружилась перепуганная девушка одеждой больше походившая на проститутку, нежели на герл-френд приличного подростка. Лицо, впрочем, смутно знакомое: наверное, из школы.

— Иди в ванную, — велел я ей. — Сиди тихо, и никто тебя не тронет. Только телефон мобильный здесь оставь. И сумочку тоже.

— Хорошо, Филипп Анатольевич, — послушно ответила она.

Надо же, угадал. Знает меня.

— Она знает тебя? — Бабушкин аж затрясся. — Вот сука! Я же к ней, как к человеку, а она… Привела в дом… Да я ее своими руками раздавлю, как гадину!

— Осади, давитель, — усмехнулся я. — Прежде, чем делать выводы, взвесь все факты и аргументы. А потом уже распускай руки. Помню, ты и меня обещал раздавить. А я живой пока что, как видишь.

Молодой громобой недобро прищурился.

— Мы уже виделись, говоришь? Подожди… А ведь точно, я тоже тебя знаю! Это ты шмонал в меня! Точно, ты! Да ты в курсе, сколько я потом в этой вонючей больнице провалялся? Чуть гангрену не схлопотал! Да из-за тебя у меня нога до сих пор…

— Соболезную, — прервал я его, а когда он заткнулся на полуслове, взял в руки прислоненные к стене костыли и выбросил их в прихожую. — Но я пришел не за этим. Я пришел побеседовать.

— Размечтался!

— Еще как. Садись на кровать. Ты кого-нибудь ждешь?

— Нет, — ответил он, но я повторил вопрос с нажимом, и он тут же признался. — Старший брат часа через полтора должен прийти.

— Нормально, — успокоился я. — У тебя первый этаж. Решетки на окнах есть?

— Нет. Кто ж рискнет лезть ко мне!

— Я рискнул. Ну да ладно. Приступим к опросу. Когда твои друганы собираются брать власть в городе?

Бабушкин постарался принять вальяжную позу, но понял, что выглядит довольно глупо.

— Я ничего тебе не скажу. Я не падла и не стукач, своих не сдаю. Лучше сразу иди и застрелись, потому что когда наши тебя достанут…

— Цыц. Это не ответ. Отвечать прошу по существу.

— Не буду я отвечать.

— Как хочешь, — я пожал плечами и тут заметил стоявшую возле компьютерного стола табуретку и сел на нее. — Тогда мне придется тебя убить.

— Кишка тонка, — язвительно бросил громобой, демонстративно сплюнув. — Ты не сможешь.

Он, конечно, был прав на все сто. Если этот негодяй откажется отвечать, придется применять к нему силовые приемы, а этого очень не хочется. Не готов я еще бороться с врагами их же методами, опускаться до их уровня. Воспитание не позволяет. Наверное, поэтому я в итоге и проиграю. Для меня предел смелости — уже тот факт, что я добровольно пришел к нему и пытаюсь угрожать. Ладно, пока есть время, попробуем зайти с другого бока. Информация мне нужна в любом случае, а получить ее больше негде.

— Послушай, Артем, — заговорил я доверительным тоном. — Я ведь прекрасно понимаю, что тебе глубоко наплевать как на дело громобоев, так и на город, в котором ты живешь. Ты существуешь исключительно ради потакания своим интересам. Все, что нужно — это чтобы лично тебе жилось хорошо. Хорошо и безнаказанно. Жаль, соратники не догадываются о твоих истинных мотивах. Они, конечно, тоже те еще гуманисты, но у них есть идея. А у тебя ее нет. Поэтому я не верю в твою неприступность.

— Ты это сейчас к чему мне загоняешь? — не понял Бабушкин. — Америку открыл? Думаешь, я один такой? Да таких среди наших большинство. Всем срать на их славянистские идеи, богов, святой дух и прочую хрень. А вот поразвлечься нахаляву, полапать девочек, срубить бабла — это тема. Но это не повод сдавать своих, понял?

— Да, тема знатная, — подтвердил я, проигнорировав последнюю реплику. — А на фоне запуганного населения и подкупленной папиками полиции жить в кайф вообще просто, не так ли? Только не думай, что ваш Младов — это вся Россия. Ну, выведите вы на улицу всех своих братанов. Кстати, сколько их всего? Двести? Триста? Даже если немногим больше, это ничего не изменит. Ну, сломите вы сопротивление местных органов — уверен, они даже не будут особо вам препятствовать, — возьмете Младов на сутки, побесчинствуете вволю. Попадете в топы федеральных СМИ. Дальше что? Уже на следующий день здесь будут внутренние войска и ОМОН. Выстоите вы против них? Ответ тут может быть только один: нет. Кого не пристрелят, того повяжут. А потом будут следствие, суд… И тюрьма. Придет расплата за все. Тебе и твоим братьям. Много-много лет расплаты. Я лично сделаю все возможное, чтобы содеянное классифицировалось как террористический акт. За одну только предпринятую тобой попытку изнасилования можно получить годиков пять, а если ты еще и поучаствуешь во всеобщем веселье — закроют лет на пятнадцать-двадцать. На свободу выйдешь очень не скоро — зато уже взрослым человеком. Человеком, отвыкшим от воли. Скажи мне, Артем, стоит ли всё, мною описанное, одних суток полной свободы и безнаказанности?

Бабушкин призадумался. Думал он долго, я даже начал подозревать, не затягивает ли он время в надежде на помощь. Пока в комнате воцарилась тишина, прислушался: как там девушка в ванной? Вроде бы, все тихо. Мне нельзя надолго задерживаться в этой квартире. И к Сонечке возвращаться нельзя. Где я буду ночевать? Как мне выйти на Женю, если, по словам Пледа, он ударился в бега? Найден ли последний схрон? Последний ли он на самом деле? Станут ли громобои медлить с нападением на город, если не сумеют собрать всю коллекцию? Надеюсь, что подождут. Заказчик будет недоволен. Заказчик, заказчик. Кто же ты такой, могущественный заказчик? Тот самый мифический Юрьев, который откуда-то знает меня? Знакомая ситуация, однако… Прям дежа-вю какое-то.

— Если я сдам своих, мне в любом случае не жить, — наконец заговорил Бабушкин.

— О нашем разговоре никто не узнает.

— Она уже знает, — кивок в сторону двери. — Ты Лазарев, верно? Наши про тебя говорили. Что ты все время трешься рядом. Жаль, я не учусь в школе. Если бы узнал тебя еще тогда, у монастыря, все было бы гораздо проще.

— О девушке я позабочусь, — уверил его я, сам не веря, что он так быстро «расклеился». — Но тебе в любом случае придется сказать мне правду, если хочешь выйти сухим. Кто такой Юрьев?

— Ладно, — сдался громобой. — Но мы договорились: когда все закончится, ты меня отмажешь.

— Договорились. Давай про Юрьева.

— Юрьев — это перец, который заказал нашим надыбать коллекцию. Он объявился года три назад, я тогда еще учился в школе. Вышел сразу на нас, без участия старших. Обещал хорошие деньги за всю коллекцию, дал наводки.

— Кто такие старшие?

Бабушкин изобразил недоумение.

— Старшие — это старшие. Они в дела не лезут, дают только указания. И деньги. Связь с ними через «Морзе». Это типа должность такая, вроде связного. Сейчас наш «Морзе» — Плед. Он в активе самый старший, но он лишь связной. Всем рулит Гелик.

— А, — обрадовался я. — Пледа я знаю. Это тот, которого я сегодня немного покалечил.

— Чего?! — Бабушкин подскочил на кровати, словно его только что укусила ядовитая змея. — Ты поднял руку на Пледа? Да ты, брат, покойник!

— На нем не было написано, что он такой крутой, — начал оправдываться я, хотя и не обязан был этого делать. — А с виду не скажешь: щуплый, невзрачный.

— Сильно ты его?

— Жить будет, не переживай. Не отвлекайся. Что там с Юрьевым?

— Юрьев общался непосредственно с Пледом, — продолжил мой временный пленник. — И с Геликом. Списывались по электронной почте. Он за каждую находку платил премии — по пять тысяч убитых енотов.

— Вы передавали находки ему?

— Нет. Он сразу заявил, что ему нужна вся коллекция. За нее он обещал отвались в сумме лимон американских. За вычетом премий, что уже были уплачены. И обещал помочь с организацией захвата города.

— Помогал?

— Помогал. Он передал Пледу рецепт черного дыма. Но главное, конечно же — бабло. Такие бабки поднять! Да еще и без помощи старших. Мы рыли, как сумасшедшие, все силы бросили на это.

— Где прячете найденное?

— Не скажу, — категорически заявил парень, даже не раздумывая. — Если ты узнаешь, то наведешь ментов. Тогда я точно не отмажусь.

— Ладно, — согласился я. — А как вы поступали с конкурентами? Конкуренты ведь были. Тот же Ааронов на пару с Сизовым.

— Местных мы сразу отвадили. Репутация помогла, хе-хе. С приезжими было сложнее. Но тоже справлялись. Сам понимаешь, как…

— Понимаю.

— Ааронов — другое дело. Слишком уважаемый человек, не по нашим понятиям было его обижать. Да и на раскопы он не ездил. Печатал у нас в газетке свои гипотезы, ковырялся в старых архивах, а сам знать не знал, что мы по одной вытаскиваем из землицы находочки. Помню, как обрадовались все, когда нашли первую цацку: меч золотой. Красивый был, не заржавел даже — в масляную ветошь упакованный…

— Откуда у Юрьева была информация, где надо искать?

— Мы с корешами думали над этим, — Бабушкина вдруг пробило на откровенность. — Скорее всего, он какой-нибудь потомок этих графьев Юрьевских. Прибыл из-за бугра, это по-любому: Плед говорил, что пишет он странно, как будто через электронный переводчик текст прогоняет. Но домен русский, мы проверяли. Так вот, наверное Юрьев этот имел нужную инфу. Видимо, от предков досталась. Данные у него не всегда были точными, и давал он их порциями, будто сам расшифровывал. Мы эту рухлядь где только не находили: и в фундаменте кузницы, и в лесу соседнем, и в пещере на берегу Волги. А потом этот старый хрен Ааронов взял и выдал результаты своих расчетов: здесь мол можно тоже найти. Мы кинулись перехватывать, но поздно: нас опередили. И сразу четыре предмета!

— Все ясно, — время не на моей стороне, рассусоливать некогда. — Плед сегодня спросил меня, куда делся Юрьев. Почему он решил, что я должен знать?

— Потому что когда ты появился, мы сразу тебя заприметили. Еще когда ты с Шизиком ошивался возле… Ну да не важно, где. На следующий день Плед получил письмо по почте, где черным по белому было написано: Лазарева не обижать.

— А Сизова?

— Насчет Сизова такая же установка пришла еще год назад назад.

— Почему вы нарушили ее?

— Потому что, — я не уставал удивляться, насколько хорошо информирован этот молодой человек, который едва ли играет в организации громобоев сколь-нибудь важную роль. — Шизик полез не в свое дело. В какой-то момент мы заподозрили, что это он грабанул монастырь. Тогда Плед запросил у Юрьева, что делать. Пришел ответ: сокровища важнее всего, но Лазарева все равно не трогать. Плед решил, что раз насчет тебя заказчик уточнил, а насчет Сизова — нет, значит, у нас развязаны руки. Мы хотели как можно скорее собрать всю коллекцию… Но Шизик смылся.

— Он успел вскрыть схрон?

— Неа, — довольное хихиканье. — Начал копать, но тут мы его накрыли. И забрали все себе. Золотой ночной горшок и книга в серебряной обложке. Классное сочетание, правда?

Значит, остался только сам Женя… Боже, если ты слышишь, благослови тот миг, когда ему пришла в голову мысль ограбить монастырь!

— Что с захватом города? — вместо ответа спросил я. — Когда Юрьев обещал вам помощь?

Допрашиваемый нехотя пояснил:

— Как только вся коллекция будет собрана в одном месте.

— Вы соблюдаете условия?

Бабушкин промолчал. Я повторил вопрос. Потом в третий раз.

— Мы еще не собрали всё. Всего двадцать одну железку, двух не хватает. Остались сабля и ожерелье — они у Шизика. А о Шизике ни слуху, ни духу. Поэтому наши носом землю роют, чтобы его найти. И сам Юрьев…

— Что Юрьев?

— Юрьев… Он еще неделю назад написал, что готов приобрести наши находки. Не всю коллекцию, а то, что у нас было на тот момент. Семнадцать предметов. По тридцать тысяч долларов за предмет.

— Но это же… — я быстренько перемножил в уме. — Выходит всего пятьсот десять тысяч. Даже если приплюсовать к ним премии за находки, получается в полтора раза меньше, чем вам предлагали изначально.

— Я знаю, — хмыкнул Бабушкин. — Поэтому Плед решил отказаться от сделки. Рынок большой, найдутся покупатели и без Юрьева. Мы сами продадим коллекцию, когда найдем все предметы. И сами поднимем бунт.

— Бунт, бунт… Зачем вам бунт?

— Чтобы закрепиться здесь окончательно. Тут не в самом бунте дело. Бунт — лишь прикрытие, ну и повод пацанам порезвиться вволю. Парни у нас горячие, им нужно пар выпустить. А после бунта полетят не только наши головы. Слетит все высшее руководство: мэр, глава полицаев, прокурор, старший следователь. У нас готовы свои кадры, чтобы занять эти посты. А насчет массовых посадок… Ты ошибаешься Лазарев. Если кого и поймают, то школьников, молодняк. У нас есть свои люди в суде. Их накажут по минималке, а откинувшись, они получат нефиговую компенсацию. Зато эффект от нашей акции будет такой, что бесовская суббота покажется пикником на обочине.

— «Пикник на обочине» — это не книга про пикник, — поправил я.

— А что, такая книга есть? — молодой громобой равнодушно похлопал кулаком по своему больному колену. — Мне в любом случае в этом всем не участвовать. Поэтому не жалко, что тебе рассказал. Ты все равно не сможешь помешать.

— Может, и смогу, — я понял, что пора закругляться. — Последний вопрос: откуда ты все это знаешь? Ты же не главный у громобоев. Но у тебя что ни слово: Плед то, Плед сё, Плед говорил, Плед решил… Или у вас руководство ничего от своих не скрывает?

— Да не, — Бабушкин посмотрел на часы, его лицо расплылось в счастливой улыбке. — Просто Плед — мой брат. Помнишь, я говорил, что у меня старший брат есть? Так вот, это он. И ровно в восемь… Как ты думаешь, почему я тут один?

— Ты не один, — напомнил я, стараясь не выдать, что последняя новость меня, мягко говоря, огорошила. — А с девушкой.

— Девушка… Ну, ты сказанул. Ты ее видел, эту девушку? Развлекуха на время, компенсация за болячку. Скоро мне должны подогнать лярву получше. Да вот… Кажется, уже началось. Слышишь?

За окном и вправду раздался какой-то подозрительный треск.

— Фейерверк? — я напряг слух. — Не понимаю.

— Ох, устал я сидеть, — Бабушкин бухнулся спиной на кровать да так и остался лежать, раскинув руки. — Мы думали, что соберем всю коллекцию к концу прошлого года. Но не свезло, выдались задержки, а потом еще и Ааронов, мир его праху, подгадил. К исполнению нашего плана все давно уже готово. А раз клиент отказался от сделки… Зачем откладывать его выполнение? Мы и решили…

— Встать! — я и не заметил, как сам оказался на ногах. — Встать, живо! Ты должен все это остановить!

— Я? — парень даже не пошевелился. — Ты же сам говорил: я никто. Брат главного, да. Но у того цель. И он так зол на тебя… Извини, чувак, я пас. Ты лучше уходи. И деваху забери, чтобы никто не знал, что она здесь была.

Прямо за окном загрохотал фейерверк. Я бросился к оконной раме, отдернул штору. В тусклом свете освещавших двор фонарей мало что можно было разобрать, но я сразу заприметил несколько темных силуэтов, столпившихся примерно посередине двора. Рядом расположился запускающий огненные шары аттракцион: он как раз выпустил новую порцию зарядов. Количество силуэтов постепенно увеличивалось, то и дело подходили новые люди. Из ближайших подъездов, из соседних дворов — отовсюду. Установка продолжала стрелять, а люди все шли и шли. Десятки людей.

Действо начиналось.

Глава XXXVI: Часы до полуночи

Я резко повернулся обратно к Бабушкину. Тот так и лежал на кровати, безмятежно раскинув руки и глядя в потолок. Лицо его выражало высшую степень блаженства.

— Круто, правда? Сегодняшнюю ночь младовчане запомнят надолго. А ты лучше беги, Лазарев. Может, и подфартит тебе. До сих пор фартило.

— Зачем бежать? — я старался сдержать ярость, хотя внутри меня кипели котлы ада: хотелось взять пистолет и разрядить его прямо в лицо этой твари. Сорок минут он пудрил мне мозги и «раскрывал» карты, прекрасно зная, что я ничего не успею предпринять! Акция громобоев по захвату города, о которой я размышлял не иначе как о чем-то отдаленном и гипотетическом, оказалась назначенной… На сегодня! Им не нужна поддержка Юрьева, не нужны его деньги, его влияние. Им нужен был лишь тычок пальцем в цель и подбадривающее похлопывание по плечу. Они получили все это и, как результат, поверили в свои силы, поверили в свои возможности. Их «Аврора» только что выстрелила.

А я? Что же теперь я?

В голосе подростка сквозило неприкрытое злорадство.

— Зачем тебе бежать? Ты, поди, уже и забыл. Конечно, понимаю, столько новостей… Скоро здесь будет мой брат, у них с остальными командирами стрелка забита на девять. Собраться, дела перетереть, подвести первые итоги. Судя по звукам, пока что все по плану идет. Как оно там, тебе видно?

Я снова посмотрел в окно. Толпа во дворе уже разбежалась кто куда, отовсюду доносился звон разбиваемых стекол, испуганные крики. Небольшая группа людей переходила от фонаря к фонарю и била лампы, окончательно уничтожая и без того скверное уличное освещение. Вторая группа «расстреливала» окна соседской пятиэтажки, орудуя булыжниками и, кажется, спортивными рогатками. В окнах на первом этаже вспыхнуло пламя — вспыхнуло и тут же погасло. Повезло, быстро потушили. Прозвучали первые выстрелы.

— Сколько вас всего? — вдруг спросил я. — Тебе незачем скрывать теперь. Впечатли меня.

— Действительно, незачем, — согласился парень. — Нас около полутора тысяч.

— Но это же шестая часть населения города! — ахнул я. — Вся молодежь!

— Впечатлился? А ты как думал. С района еще народ подтянулся, с ближайших городов тоже. Это наша земля, наш дом. А дома иногда нужно проводить генеральную уборку. Ты вот убираешься у себя дома? Или женку подрядил?

«Он заговаривает мне зубы, — вдруг понял я. — Боится, что возьму его в заложники. Боится, что братик не одобрит слив информации, пусть даже и пост-фактум. Что ж, сыграем на твоем страхе, дружок. Иного выхода все равно пока не вижу».

Я подошел к кровати, на которой развалился Бабушкин, взвел курок револьвера.

— Ты прав, ты прав… Пожалуй, мне пора уходить. Только вот одному скучно будет. Поэтому… Ты уже догадался? Правильно, ты пойдешь со мной.

Не без мрачного удовольствия отметил я, как побледнело его лицо.

— Я не могу ходить…

— Не сможешь ходить ты, если я прострелю тебе вторую ногу. А я прострелю, честное слово. И не только ее. Поднимайся.

Полчаса спустя я осторожно приоткрыл дверь подъезда и выскользнул наружу, крепко держа за локоть своего щуплого пленника. Бабушкин не сопротивлялся, ибо обо всем был предупрежден еще в квартире, и все, что оставалось ему делать — это подчиниться моей воле. Он вообще оказался очень сговорчивым парнем, я даже удивился: сколько гонору-то было поначалу! Или ему просто на все пофиг, и он плывет по течению, не особенно заморачиваясь над предпосылками, причинами и последствиями. Можно бандитствовать — бандитствует, можно хамить — хамит. Ну а если нужно подчиняться и слушаться дядю с пистолетом — подчиняется и слушается. И все у него получается так естественно, что невольно восхищаешься. Из Артемки мог бы получиться отличный актер.

— Сыграешь свою роль хорошо — никто ничего не узнает, обещаю.

— Баба знает, — повторил Бабушкин.

— Она тоже будет молчать. Это в ее интересах. А вот если ты тронешь ее, твой брат тут же заподозрит подставу.

— Да… Так и будет. Он очень подозрительный.

— Значит, тем более не стоит меня подводить.

Пользуясь податливостью «материала», я перед выходом успел выяснить все, что мне было нужно. Громобои перемещались тройками. Каждую тройку вел лидер, вооруженный огнестрельным оружием. Двое других также были вооружены: бейсбольные биты, кастеты, ножи, рогатки, пневматика — полный набор уличного беспредельщика. Любое сопротивление беспощадно подавлялось и каралось. Своих от чужих они отличали по приколотым к курткам белым крестам (надо же, прямо как католики в Варфоломеевскую ночь!) и маскам на лицах, имелся у них и свой пароль. Двери и окна квартир, не подлежащих разгрому — читай, принадлежавших самим громобоям и членам их семей — также помечались специальными наклейками.

Вообще в их действиях чувствовалась организация и четкий план. Жалко только, всех его подробностей Бабушкин не знал, даром, что младший брат предводителя. Но и того, что удалось выяснить, хватило. Крупные отряды громобоев блокировали выезды из города, первыми были захвачены посты ДПС. Покинуть Младов теперь невозможно. Следующим этапом был захват административных зданий и подавление любого сопротивления. А затем уже самый смак — грабеж и содомия, — но лишь после того, как в город полностью перейдет под контроль захватчиков.

Я слушал все это и попросту отказывался верить. Как люди, родившиеся и выросшие здесь, могли додуматься до подобного? Воистину на что только не способен человек: он готов уничтожить собственный дом только ради того, чтобы продемонстрировать свою силу. Продемонстрировать исключительно самому себе: настоящих-то врагов у громобоев нет. А может, они просто хотят вписать свое имя в историю? Устроить грандиозное шоу, которое прогремит на всю страну, на весь мир? Геростратова слава…

Мобильная связь уже не работала: я попытался дозвониться до Яны, до Льва, до Сонечки — безуспешно. Видимо, какой-то умник вывел из строя приемо-передатчики сотовой сети. Об их судьбе мне было ничего не известно. К счастью, пока Бабушкин делился ценными сведениями, я успел набросать в голове схему своих дальнейших действий. В первую очередь нужно добраться до больницы.

Однако едва мы дошли до конца дома и повернули за угол, как сразу же наткнулись на тройку громобоев.

— Стоять, — прозвучал из темноты сиплый голос, в лицо ударил мощный луч «полицейского» фонаря. — Свои?

С момента начала акции прошло всего сорок минут, а они уже чувствовали себя хозяевами положения.

— Дом и родина, — нервно отозвался Бабушкин, как мы с ним заранее договорились.

— Тоха, ты, что ли?

— Гибсон!

Черт, надо же так нарваться! Сразу же на корешей этого придурка! Я покрепче сжал рукоять скрытого в рукаве револьвера.

— С кем это ты? — поинтересовался Гибсон, приблизившись. — Я думал, тебя старшой дома оставил. Где ваш третий?

— Это… Это старый мой друган, — Бабушкин покосился в мою сторону, я одобрительно кивнул.

— Да вот, — я отпустил локоть своего пленника и приобнял его за плечи. — Погостить заехал к Тохе на пару дней. А у вас тут такое веселье! Грех пропустить. Кстати, да, Тоха, где наш третий? Забил, что ли?

— Не староват ты для веселья, дядя? — хохотнул Гибсон. — И где твоя маска?

— Нету маски, — признался я. — Я ж не знал…

— Ладно, расслабься, — громобой дружески пожал мне руку. — Развлекайся, сегодня всем можно. Вспомнишь молодость.

— Да я ее и не забывал, — в тон ответил я.

— Это правильно… — Гибсон вдруг посерьезнел. — Ладно, хорош трепаться. Погнали, пацаны. Вы с нами?

— Нет, — проблеял Бабушкин, который, кажется, здорово струхнул. — Нам надо…

Закончить он не успел. В соседнем дворе что-то громыхнуло, да так, что зазвенели уцелевшие стекла в ближайших хрущевках. Крики, на секунду стихнувшие, возобновились с новой силой.

— О, запалили таки! — обрадовался Гибсон. — За мной, пацаны!

Секунду спустя мы снова остались вдвоем.

— Пронесло, — прошептал Бабушкин. — Я уж думал…

— Плевать, что ты думал, — я увидел распростертые на снегу тела. — Иди за мной.

Мы подошли к покосившейся перекладине для выбивания ковров. На фоне мутной белизны раскинувшиеся человеческие фигуры казались проталинами, частью пейзажа, просто очень причудливой формы. Я склонился надо одним из них. Похоже, всё.

— Ты сдурел?! — зашипел мне на ухо Бабушкин. — Нельзя оказывать помощь! Вон еще тройка идет, нас сейчас… Ох, слава богу, их отвлекли. Надо идти, куда ты там шел!

— Да, — отозвался я, не узнавая своего голоса. — Пошли.

Заприметившая нас «тройка» была отвлечена выстрелами из окна третьего этажа. Кто-то из местных, яростно матерясь, палил из дробовика. Громобои залегли, укрывшись за чьей-то машиной.

— Я вас, суки, всех положу! Всех до одного! Выходите, падлы!

Воспользовавшись тем, что нас он пока не заметил, мы поспешили удалиться.

В соседнем дворе горели облитые бензином мусорные баки: громобои сгоняли к ним пойманных на улице и выволоченных из квартир людей. Их охраняли вооруженные люди. Мы прошли мимо, я сделал вид, что помогаю раненому товарищу. Как назло, Бабушкин ковылял так медленно, что я просто не мог не разглядеть в деталях всё, что там происходило. Перепуганные люди затравленно оглядывались по сторонам, просили не трогать их. Кто-то пытался возмущаться, но таких быстро «приводили в чувство». Своим открытым лицом я поневоле привлекал к себе внимание, на мне задерживались взгляды. Запоздало сообразил, что кто-то из жителей пытается запомнить меня. Блин, надо бы тоже разжиться громобойской маской!

— Это моя машина! Убери руки от моей машины, урод! Я три года на нее горбатился!

— Твоя машина? — щербатый задохлик в повязке «а-ля черепашка ниндзя», прикрывавшей лишь глаза, радостно осклабился. — Горбатился, говоришь? Вот тебе еще на три ближайших года занятие!

И в ни в чем не повинную легковушку полетел коктейль Молотова.

— Тваарь!!! — не своим голосом завыл мужик. — Это же «БВМ»! Ты понимаешь?! «БМВ»!!! Это моя…

Договорить он не успел: ловким ударом в живот его повалили на землю. К нему кинулась полураздетая жена, запричитала:

— Не трогайте его, пожалуйста… Не трогайте…

— Лучше бы он тебя так защищал, как эту рухлядь, — презрительно бросил поджигатель. — Гоголь, раздай бабам одеяла. Ночь будет долгой. Где взять? В квартирах у них взять, где же еще. Или хочешь себе оставить? А вы куда, черти? Раненый? Ну ладно, идите.

Мы поспешно покинули этот двор.

Через улицу располагался небольшой сквер: здесь на тротуаре тоже лежали недвижимые тела, среди которых я не без удивления заприметил несколько в масках. Цена победы. Победы? Где-то за сквером вдруг разразилась яростная перестрелка, которая быстро стихла, сменившись одиночными выстрелами. Как назло, нам было как раз в ту сторону: придется делать крюк. Вокруг ни души, машины больше не ездят. Их обездвиживали и приводили в негодность в первую очередь из опасения, что кто-нибудь сможет выскочить из огромной мышеловки, в которую превратился Младов. На многих авто разбиты окна, продырявлены колеса. Прилегающая к скверу улица затянута густым дымом: там пожар. Тянет какой-то химией.

Бабушкин хромал все заметнее, не до конца зажившая дырка в ноге всё более настойчиво давала о себе знать. Но парень не жаловался, видимо, помнил поговорку про раненых лошадей.

— Возьмешь? — кивнул он в сторону поверженных подельников. — Балаклаву возьми.

Одна мысль о том, чтобы надеть на себя вещь, снятую с трупа, привела меня в состояние ужаса, и я спешно замотал головой.

— Нет… Лучше я так…

— Какие мы нежные, — усмехнулся он. — Голубая кровь.

— Хочешь к ним присоединиться? — вкрадчивым голосом поинтересовался я. — Сейчас устрою. С мотивацией у меня теперь проблем нет. Так что не зли меня.

Он понял, что я не шучу.

Сквер мы преодолели без приключений, однако сразу за ним нам пришлось участвовать в штурме отделения полиции. Вот надо же было так неудачно составить маршрут! Я хотел обойти эту горячую точку стороной (выстрелы были слышны издалека), но едва мы показались на открытом месте, как нас заприметил патруль громобоев. И припахал к «делу».

— Сверху, Саныч, сверху!

— Да не там, правее!

— Голову не высовывай, дубина!

Забаррикадировавшиеся внутри сотрудники правопорядка отбивались из табельных. Палили увлеченно, патронов не жалели. В промежутках между выстрелами они обращались к громобоям с увещеваниями, просили оставить их в покое. Но тем было нужно хранившееся в отделении оружие и боеприпасы, поэтому никакие уговоры не действовали: штурм продолжался с прежней силой. Атакующая группа залегла метрах в тридцати от здания, ее бойцы потихоньку пробирались вперед под прикрытием оставшихся позади товарищей.

— Вы двое, — к нам подлетел местный есаул, без маски, по виду, мой ровесник. — Пойдете с Пахомом. Зайдете со стороны Грибоедова, перелезете через соседнее здание к ним на крышу.

— Может, просто спалить их нахер? — предложил оказавшийся здесь же Пахом. — У нас зажигалки есть.

— Отставить. Нам нужны их стволы. Ментов можете хоть всех положить, а стволы чтоб были у меня. Усекли?

— Усекли, — ответил я.

Как выяснилось секундой позже, единственный.

— Мне не нужен твой базар, — глаз у есаула нервно задергался. — Мне нужны твои руки, ноги и жопа. Выполнять приказ!

— Пойдем, — Пахом хлопнул меня по плечу, но тут обратил внимание на хромоту Бабушкина. — Что это с тобой?

— Ерунда, зацепило, — ответил тот, вопросительно посмотрев на меня: одобряю ли?

— Ему нельзя на крышу, — констатировал есаул. — Бери других.

— Других нету.

— Вчетвером справитесь?

— А есть выбор?

— Короче, решайте сами. Только быстро! — есаул отошел: кто-то из полицейских вызвал старшего на переговоры. Пахом огляделся по сторонам, но не нашел никого подходящего, кого можно было взять с собой вместо Бабушкина.

— Ладно, идем вчетвером. Держи волыну. Хромой, ты жди здесь.

— Ну, удачи, чувак, — бросил мне вдогонку мой теперь уже бывший пленник. — Ты не дрейфь, всё зашибись будет.

Я отнюдь не горел желанием разлучаться с братом Пледа, который был какой-никакой, но гарантией, что меня не пристрелят сразу же после разоблачения. Но еще меньший восторг вызывала предстоящая операция по захвату полицейского участка, в которую я волею судьбы оказался замешан. Мне выдали пистолет Макарова, который я с роду не держал в руках (а в тире из него стрелять отказался, дурак) и погнали на смежную улицу, откуда можно было через крышу соседнего дома перебраться прямо «в гости» к полицейским. На улице было тихо и пустынно: все окрестные громобои уже вовлечены в процесс штурма. А местные сидят тихо, лишь бы не привлекать к себе ненужного внимания.

Впрочем, не все.

— Братва, ложись! — Пахом первым разглядел движение и плюхнулся на землю. Плюхнулся, чтобы больше не подняться. Одиночный выстрел из-за угла — и наповал.

— Вы трое. Руки в гору.

Мы послушно подняли руки. До меня как-то не сразу дошло, что у меня на глазах только что убили человека. Человека, который минуту назад разговаривал со мной, улыбался, подбадривал. Больше этого человека нет. И хотя часть сознания твердила, что он был моим врагом, вторая упорно протестовала: это не повод убивать! Его должны были обвинить, осудить… Упрятать за решетку. Но не так — не пулю в сердце. Так неправильно. Неправильно.

Из мрака появился человек, осветил нас фонарем, усмехнулся.

— Попали вы, смертнички.

— Я не с ними, — поспешно заявил я, тут же попав в перекрестие изумленных взглядов своих уцелевших «подельников».

— Ага, я вижу, — деловито кивнул человек. — Ты, который слева — лицом к стене. Остальные отошли. Дернитесь — мозги вышибу. Как вашему старшему.

— Леха, веди их в подвал, — к первому подошел второй, с охотничьим ружьем наперевес.

— Сейчас. Обыщу только. Мало ли что у них в карманах…

— Нет, правда! — взмолился я, едва представил, что после такого признания со мной сотворят громобои, едва мы окажемся с ними наедине. — Я школьный учитель, Лазарев, Филипп. Мне нужно найти одного человека, поэтому я прикинулся, что тоже с ними. Я не участвую во всем этом! Я никого не убивал!

— Учитель, говоришь? — парень с фонарем задержался на моем лице. Луч был невыносимо яркий, жег глаза. — Ну да, точно. Здрасте, Филипп Анатольевич.

— Ты его знаешь? — удивился второй.

— Знаю.

— Он правду говорит?

— Да скорее я окажусь громобоем, чем он. Отведи ты этих двоих. Возвращайся через пять минут. Филипп Анатольевич, пойдемте.

Мы отошли за угол, и только там я смог назвать его по имени, хотя узнал чуть раньше.

— Чупров! Вот уж маленький город, так маленький! Какого черта вы здесь творите?

— Отстреливаем козлов, — лаконично ответил мой ученик. — А вы куда шли?

— Мне нужно в больницу.

— Зачем?

— Там Яна.

— А, вы за Янкой! — обрадовался он. — Тогда вы зря здесь пошли. Тут все дворы заняты громобоями, до самой Волги. В частном секторе пожар, но его уже тушат. Вам бы обойти… Возле стадиона должно быть спокойно. Там жилых построек мало, может, получится проскочить. Я вам сейчас нарисую…

Он говорил так спокойно, словно происходящее вокруг было не более, чем компьютерной игрой. Как он вообще здесь очутился? И откуда у него дробовик?

— Много вы таким образом наловили? — спросил я, пока молодой человек увлеченно чертил на снегу схему прохода к поликлинике.

— Это были четвертый и пятый, — не отрываясь от своего занятия, ответил он. — Мы с братом живем в соседнем доме, там подвал глубокий, с решеткой — идеальное место для таких. Еще троих положили.

— Не боишься?

В голосе школьника не осталось и следа той дурацкой подростковой кичливости, которая так раздражала меня на уроках.

— Не боюсь. Я знал, что рано или поздно это случится. Все знали. Но их так много… И будет еще больше. Без помощи мы тут долго не продержимся. Вот, смотрите… Понятно, как идти?

— Идем со мной? — в сердцах предложил я.

— Нет, — твердо сказал Чупров. — Мне надо охранять дом. У меня там мама, бабушка… Куда я пойду? Вы лучше Янку спасайте и к нам возвращайтесь. У нас тут позиция хорошая, и оружие есть. Держаться можно.

Я оставил его и отправился дальше. В нос бил тяжелый запах дыма, к удаляющемуся треску выстрелов присоединился нарастающий треск горящей древесины. Где пожар, там и люди — надо взять еще правее. Отвлекаться нельзя, попадаться кому бы то ни было на глаза — тоже. Практика показала, что опасность представляют не только громобои. Город решил дать отпор.

Пришлось ненадолго задержаться, чтобы помочь раненому в ногу мужчине укрыться в ближайшем подъезде.

На перекрестке, прямо посреди улицы столкнулись две машины. Сейчас они обе стояли пустые, брошенные. Рядом валялись опрокинутые мусорные контейнеры, возле одного из них по асфальту растеклось мутное темное пятно. Плакал ребенок, я не мог понять, откуда доносится этот плач. Кажется, из вон того дома… На востоке, со стороны моста слышалась частая пальба. Похоже, единственная переправа через Волгу блокирована, город разделен на две изолированные части. Разве что по льду можно перебраться…

Мимо пробежал перепуганный мужик, то и дело повторяя:

— Я не узбек, я не узбек… Я удмурт!

Следом за ним гнались два громобоя: один с бейсбольной битой, второй — с ножом. Оба совсем молодые, подростки. На моей куртке все еще красовался белый крест, меня они не тронули. Я же…

— Черт… Стойте!

Они пробежали так быстро, что я не успел ничего сделать. Выхватил пистолет, прицелился в спину парню с ножом… Но выстрелить не смог. Ну же, они сейчас догонят и прикончат несчастного удмурта! Но нет, пальцы словно одеревенели.

Черт, черт, черт…

Где-то в отдалении глухо бухнул еще один взрыв, над крышами заплясало зарево. Пожар в районе частного сектора вышел из-под контроля. Интересно, его вправду тушат? И вон тот, что разгорается за рекой? И дальше, за стадионом… Везде огонь. И крики.

Нужно двигаться дальше.

Глава XXXVII: Враги врагов

До больницы я добрался не иначе, как чудом. То и дело натыкался на «тройки» громобоев, дважды по мне стреляли неизвестные: один раз из рогатки (стальной шарик угодил прямо в грудь, но толстая подкладка пуховика смягчила удар), второй раз — из огнестрела (к счастью, мимо). Приходилось залегать и прикидываться частью рельефа, пока опасность в лице очередного одинокого защитника Младова не уходила прочь. И не было никакой разницы, кого изображать. Стоило уйти в тень, красться вдоль стен домов, как тут же откуда ни возьмись появлялись громобои, и приходилось улепетывать от них со всех ног. А шел в открытую, прикидываясь захватчиком — запросто мог пальнуть из окна какой-нибудь местный «патриот».

Но громобоев было больше, много больше.

Один раз, заглянув в небольшой дворик, я снова стал свидетелем, как бандиты сгоняют в кучу людей из домов. Не знаю, зачем они это делали: просто развлечения ради или по какому-то сценарию — но видеть на все это было жутко. Полураздетые женщины прижимали к себе хнычущих детей, молили разрешить им вернуться обратно в квартиры. Многие вставали на колени, взывали к милосердию. Мужчин было мало, а те, что были, в основном угрюмо молчали и прятали глаза. А громобои глумились…

Стрельба не стихала, спонтанно возникая то справа, то слева, то спереди, то сзади. Гремели новые взрывы. Кто-то еще может сопротивляться? Кто вообще может сопротивляться? Дружины, в которых проводил выходные бывший Сонечкин жених? Рядовые обыватели, охраняющие родных и близких, вроде того же Чупрова? Остатки городской полиции? Против них полторы тысячи хорошо подготовленных и организованных головорезов. Даже если все не примкнувшие к громобоям мужчины Младова встанут на защиту своих домов, результат очевиден заранее.

Возле больницы уже хозяйничали мародеры. У ворот стоял небольшой коммерческий грузовичок, в который спешно загружали какие-то коробки. Наркотики тырят, догадался я. И не только их: вон один молодчик поволок какой-то медицинский прибор, похожий на монитор от аппарата УЗИ. Конечно, бери пока можно — вот извечный девиз завоевателя. Наверняка все банки и многие магазины также подверглись разграблению. На фоне такой вольницы сокровища Юрьевских так, мелочевка. Вот где настоящая прибыль!

Погрузку медикаментов и прочих материальных ценностей охраняли мальчики с автоматами Калашникова, но они больше были заняты чесанием языков, нежели своими обязанностями. Я решил обойти территорию клиники и зайти с обратной стороны, очень надеясь, что там никого нет, и я не привлеку к себе ненужного внимания. Понадеялся, блин. Стоило перелезть через ограду и, пригнувшись, потрусить в сторону погруженного в темноту главного корпуса, как мне в спину прилетел камень.

— Твою мать…

Прямо в поясницу. Несколько секунд я беспомощно корчился на снегу, нелепо перебирал ногами и пытался набрать в грудь хоть немного морозного воздуха. Когда вдохнуть наконец получилось, весь кислород тут же снова был выдавлен из меня навалившейся человеческой массой.

— Это тебе ни к чему, друг, — ласково прошептала масса мне на ухо, и я почувствовал, как железные руки выкручивают у меня из пальцев револьвер Яниного отца. Вот кто действительно в безопасности, подумалось вдруг. Надо было к нему съездить, ведь собирался же. Яна даже адрес дала…

Потом меня легонько приложили по виску, и я ненадолго ушел из реальности.

— Человеческая жизнь имеет более одного аспекта.

— Чего? — я хотел было открыть глаза, но по ним так ярко хлестанул свет фонаря, что пришлось спешно зажмуриться. Проклятые светодиоды, и кто их только придумал…

— Я говорю, что зело разносторонняя ты личность, Филипп Анатольевич. Вроде, знаю я тебя недавно, но человек ты неплохой, как мне казалось. А вот крест на тебе не христианский вовсе. Кстати, христианского как раз нет.

— Ах, это… — я не глядя сорвал с груди белый громобойский знак. — Так безопаснее было.

— Для кого безопаснее? Для тебя?

— Для меня в том числе. Лев, где Яна?

— Здесь Яна, — в лицо мне снова посветили фонарем, но Лев (а это и вправду был он) грубо рыкнул: — Ваня, хорош человека слепить! И ты тоже, хорош. Валяться, то есть.

Я наконец разомкнул веки и обнаружил, что лежу на старой больничной кровати. Прямо на холодной металлической сетке. Даже простынки никто не подстелил, только под голову запихнули какой-то комок тряпья. Ни черта не видно, в зрачках все еще пляшут разноцветные пятна от фонарика. Очень влажно, отвратно пахнет тухлой водой. И лекарствами. И еще человеческим потом.

— Где Яна? — повторил я свой вопрос. — И где мы вообще? Долго я лежал?

— Недолго, — ответил голос Льва. — Минут десять. Мы в подвале поликлиники. Как только этот ад начался, мы собрали всех, кого смогли, и привели сюда.

— Молодцы, — похвалил я, пытаясь приподняться. — Много вас?

— Человек сорок. Тише, тише! Все в порядке.

Это где-то поблизости раздался еще один взрыв. Люди заволновались, по подвалу невидимой волной пробежал испуганный шепот.

— Многие уже ушли, — продолжил за Льва его помощник Ваня, от которого слегка несло перегаром. — Остались только нетранспортабельные больные, три врача, медсестра и санитарка. А те, кто не ушел…

— Застряли наверху, — закончил за него Лев. — Мы сделали вылазку, чтобы поискать оставшихся. Нашли одного. Да на тебя наткнулись… Сейчас так редко встречаешь своих.

— Удача-то какая, — я дотронулся до поясницы и взрогнул от острой боли. — Блин… Вы мне там, часом, не отбили чего-нибудь жизненно важного?

— Все у тебя в порядке. Я смотрел. Хорош ныть, пойдем к Яне.

Яна находилась в соседнем помещении, размерами больше походившем на кладовую. Воздух здесь был не таким сырым и холодным — работала небольшая батарея, — поэтому здесь собрали всех «лежачих» и детей. Имелось и освещение — подвешенный к потолку карманный фонарик. За детьми присматривала пожилая медсестра, тихонько отругавшая вошедших. И так тесно, еще ходят тут, тепло наружу выпускают! Но Лев тихонько приложил палец к губам, и назревающий конфликт моментально угас. По всему видно, что персонал больницы его уважает.

Дочка Елены лежала у самой стены. Я с удовлетворением отметил, что на выделенной ей кровати есть матрас, голова девочки покоится на подушке, а сама она укрыта одеялом. Рядом с Яной, прижавшись к ней, как к родной матери, мирно сопел маленький мальчик лет четырех. Ему было тепло, он безмятежно улыбался во сне. Ну, хоть кому-то в этом городе сейчас хорошо.

Яна тоже спала.

— Мы дали ей седативного, — объяснила медсестра. — Она нервничала жутко, рвалась спасать мать. Детей только пугала. Вы родственник?

— Практически, — соврал я.

— Хорошо. Она обрадуется, когда проснется.

— Посмотрел на красу? — Лев вежливо взял меня под локоть и отвел в сторонку. — Теперь слушай сюда. Дело есть. Чрезвычайное.

— Какое дело? — заинтересовался я.

Не скажу, что мне очень улыбалось снова вылезать наружу, под ясны очи громобоев со товарищи, но и отсиживаться, словно крыса, в затхлом подвале, пока остальные защищают город — довольно сомнительный вклад в фонд будущих воспоминаний о годах молодости. Да и пример Чупрова меня вдохновил: я хотел действовать. Поэтому готов был выполнить просьбу друга, несмотря на несомненный риск, связанный с предстоящим поручением.

Лев придвинулся ко мне поближе и сказал на ухо:

— Эти нехристи растаскивают лекарства.

— Знаю, — кивнул я. — Сам видел.

— После того, как они возьмут все, что им надо, — Еремицкий перешел на шепот. — Поликлинику наверняка подожгут. Чтобы замести ненужные следы, уничтожить улики. Нужно им помешать.

— Каким образом?

— Самым простым: подняться наверх и потушить пламя.

— Нет, — возразил я. — Если мы полезем из подвала и выдадим себя, они наверняка решат, что внизу тоже есть чем поживиться. К тому же, мы для них не угроза, а, скорее, ненужные свидетели.

— Резонно, — подумав, согласился Лев. — Что сам предлагаешь?

— Предлагаю… — я задумался. — Нужно совсем отвлечь их от больницы. Сделать так, чтобы они как можно быстрее свернули погрузку. И свалили нафиг. Но такое можно провернуть только извне, снаружи.

— Предлагаешь обходной маневр?

— Да. Обожаю обходные маневры. Можно сказать, это мой любимый маневр. Но у них там охрана с калашами, а нас всего трое.

— Четверо. Дмитрий Семенович в разведку пошел. Он бывший военный, кстати. А охрану обязательно трогать? Можно ведь просто…

— Нет, нельзя просто, — перебил его я. — Нужно либо прогнать их совсем, либо уничтожить тачку с наркотой. Если мы не можем противостоять грабежу, попробуем хотя бы лишить противника трофеев.

— Это опасно… — Лев почесал затылок и зачем-то дотронулся указательным пальцем до кончика носа. — Но ты прав. Все сопротивляются, и мы тоже должны. Пусть по улицам провинции метет суховей…

Я снова забрал себе пистолет отца Яны. Второй ствол — подарок почившего громобоя Пахома — достался Дмитрию Семеновичу, отставному военному, майору, а ныне хирургу. Он также взял на себя общее руководство операцией. И в качестве подмоги на «передовой», конечно же, выбрал именно меня.

— Слушай сюда, молодой, — глядя на это морщинистое, сложившееся в какой-то жуткой ухмылке лицо, мне было очень сложно заставить себя поверить, что его владелец по диплому значится врачом. — Твоя задача проще некуда. Мы выберемся наружу, и разделимся. Я зайду с северо-запада, ты — с юга. Первый, кто выйдет на позицию, открывает отвлекающий огонь. Второй — подбирается к машине и бросает в нее Молотова. План понятен?

— Если под «проще некуда» вы подразумеваете, что я должен незамеченным пробраться к охраняемому транспорту и под автоматным огнем попасть в него бутылкой, да еще и так, чтобы он загорелся — то конечно, какие вопросы…

— А ты шутник, — отставной военный радостно осклабился (оказывается, то, что я видел до этого, улыбкой не являлось, просто прикус такой), и мне стало по-настоящему страшно. — И балабол. Ладно, не ссы. Я им такое устрою, такое покажу… Они про тебя и думать забудут. Сможешь вразвалочку подойти и ножиком гуттаперчу с руля соскрести.

— Занятная аллегория…

Блин, надеюсь, я первым выйду «на позицию». Пусть сам свои бутылки с керосином бросает. И нафига я вообще это все предложил? Боевой запал исчез бесследно, одно воспоминание осталось.

Дмитрий Семенович меж тем уже успел потерять ко мне всякий интерес.

— Лев, мой еврейский брат, ну где ты там?

— Сам ты еврейский брат, — отозвался Еремицкий, внося в помещение два пол-литровых бутыля из-под водки, до половины заполненных какой-то желтоватой жидкостью и заткнутых сверху тряпичными пробками. — У меня русская фамилия. И происхождение. И вообще вот, держите. В сортире сварганил, чтоб не воняло тут.

— А почему бутылки не полные? — с нервным смешком спросил я.

— Тоже мне шутник нашелся… — огрызнулся доктор. — Желтые, из туалета… Смешно, просто обхохочешься. Сколько было, столько и сделал. Держи на свою гранату, умник.

Я обиделся. А потом понял, что он волнуется за меня, и обижаться перестал.

Мы втроем выбрались на воздух. После душной атмосферы подвала февральский морозец приятно щекотал ноздри, наполнял мышцы силой. Даже боль в пояснице почти утихла. Но тут задул легкий ветерок, и нас тут же накрыл удушливый запах горелого пластика. На западе продолжало полыхать, на севере, за рекой — тоже. Отдаленная стрельба не утихала ни на секунду, заглушая собой все прочие звуки, откуда-то доносился исступленный нечеловеческий вой. Внезапно стало еще темнее: погасли последние электрические лампы. Теперь город освещался только огнем пожаров.

— Подстанцию грохнули, — пробормотал Дмитрий Семенович. На его глазах я изумлением увидел выступившие слезы. — Что ж вы делаете, нелюди… Эх, Младов, Младов… Родина моя малая. При фашистах такого не было.

— Если ты хотел врагов, кто же тебе смел отказать… — вполголоса вторил ему Лев.

— Мы не хотели врагов, — возразил старый хирург. — Они сами пришли. Ладно, некогда гутарить, выступаем. Жаль, оружия маловато…

Сразу за зданием основного корпуса больницы располагался обширный пустырь, тянущийся до самой Волги. Именно этим путем эвакуировался персонал вместе с «ходячими» больными. Мы же разошлись в разные стороны: я направо, к уже знакомой ограде, через которую не так давно относительно успешно перелезал, Дмитрий Семенович — таким же путем, но налево. Лев остался караулить у входа в подвал. Он был вооружен лишь тяжелым пожарным топором, так что в гипотетической перестрелке мог послужить разве что в роли принимающего огонь на себя. Или живого щита. Но ни того, ни другого, к счастью, не требовалось — у нас все было продумано. Вроде бы.

Я быстро преодолел открытое пространство, перебрался через решетчатый забор и оказался на улице. Оглянулся назад: Еремицкого не видно, затаился надежно. Можно действовать. Четырехэтажный дом через дорогу не подает никаких признаков жизни — укроемся в его тени, а затем коротенькой перебежечкой к следующему дому, потом несколько гаражей-ракушек, еще дом…

Не вдаваясь в излишние подробности, скажу, что на этот раз пронесло.

До заветного грузовичка оставалось не больше полусотни метров. Из-за угла я отчетливо видел фигуры с автоматами и снующих возле них людей. Они больше не таскали коробки — видимо, погрузка уже завершена, — но машина все равно не трогалась с места. Задержка? Или подпаливают главный корпус?

И вдруг, в тот самый момент, когда я уже собирался начать «отвлекающий маневр», моя роль в предстоящем спектакле кардинально изменилась, вместо активного действа сведясь к участи пассивного зрителя. Ну, почти пассивного.

И почти зрителя.

— Ребята, атас!

— Накрывай их, накрывай!!!

— Ложись!

Воздух вдруг взорвался вспышками выстрелов и треском автоматных очередей. Прежде, чем я успел хоть что-нибудь сообразить или разглядеть, все, кто был возле машины, оказались сражены пулями и безжизненно рухнули на заснеженную землю. Непонятно откуда появилось пятеро до зубов вооруженных мужчин в черных масках, точно таких же, как у громобоев — они тут же бросились к грузовичку. Один из них с ходу дал две очереди по железной обшивке кузова, второй — по убегавшему охраннику. Стрельба тут же стихла, так же быстро, как и началась. Победители взяли машину в полукольцо.

— Готовы, — громко констатировал один из бойцов, пнув ногой поверженного врага. — Проверьте остальных. Возможно, кто-то остался внутри.

— Эти не страшны, — заявил второй.

Еще несколько выстрелов — и все было кончено. Все свидетели произошедшего были ликвидированы. Все, кроме одного. Я же просто стоял за углом дома и качал головой, как китайский болванчик. Мой мозг просто отказывался фиксировать увиденное. Немало зла довелось мне лицезреть за свою жизнь, но подобной холодной безжалостности я еще не встречал. Даже со стороны громобоев. Мне не хотелось признавать, что эти люди на нашей стороне. Я не желал выходить к ним, благодарить за помощь. Я боялся их.

И, как выяснилось, не напрасно.

— Эй, там кто-то есть, — вскинутое дуло автомата сверкнуло огнем. Я успел отпрянуть, и смерть лишь выщербила каменную крошку из стены.

— Окружайте, — прозвучала тихая команда, меж тем хорошо расслышанная мной в морозном воздухе этой страшной февральской ночи.

Нет, это не свои. Эти не позволят мне уйти.

У меня был только один путь: внутрь, в дом. Но все подъезды заперты, на окнах квартир первого этажа прочные решетки, а лезть на второй не получилось бы чисто физически — подготовка не та. Тогда, бросив бесполезную теперь бутылку с Молотовым, я побежал вдоль стены, надеясь, что мне повезет, и хоть одно из окон окажется свободным. На что еще мне было надеяться?

Вот оно! Почти в самом конце дома, но я нашел его! Окно без решеток! Плевать, что наглухо закрытое — это ненадолго. Сейчас мы его… Черт, а долбануть-то по нему и нечем: никаких подходящих камней под ногами. Рукой тоже не стукнешь: стеклопакет, многокамерный профиль. И высоковато для нормального замаха. Боже, о чем я думаю!

В общей какофонии ночного хаоса как-то одиноко и сиротливо прозвучало еще два выстрела. Это заставит их хоть не намного, но умерить прыть. Я тоже вооружен. Когда преследователи обнаружили разбитое окно, я был уже внутри.

Пустая спальня: застеленная кровать, трюмо с зеркалом, шкафчик. Нужно скорее бежать отсюда! Но не сразу и не бездумно наутёк. Сейчас они полезут внутрь, и тогда я их…

Но первой внутрь полетела граната — я едва успел выскочить в коридор. Бабахнуло так, что зазвенело в ушах, врезался в противоположную стенку коридора и машинально приложил руки к голове: не идет ли кровь? Но кровь была только от стекольных порезов. Следом за гранатой в оконный проем просунулось дуло автомата. Несколько коротких очередей, приглушенных, словно через вату (последствия взрыва) — и тишина. Я так и остался стоять, недвижимый, безмолвный, и, что самое главное — невредимый. Стоял и понимал, что надо уходить. Если меня отрежут через входную дверь, наступит окончательная финита ля комедия. Но шок от взрыва и потрясение от всего увиденного и пережитого за эти несколько часов не давали мне сдвинуться с места. И я не шевелился. Я не боец, не солдат. Я даже в армии не служил! Чего вы от меня хотите? Чтобы я дрался? Я не умею, не приучен. И не имею ни малейшего желания, чтобы меня заставляли. Сам же напросился…

А вдруг они просто уйдут? Тогда я отсижусь здесь до утра, а там… А там будь, что будет. Я не хочу, не могу идти наружу. Нечего стыдиться простого животного желания выжить, чтобы продолжить свой род. Нет позора в том, чтобы отступить перед превосходящим противником. Нет трусости, если ты… Стоп, а это еще что такое?

Глаза. Прямо на меня смотрели человеческие глаза. В упор. Я непроизвольно дернулся в сторону, перенеся вес с одной ноги на другую, и под подошвой ботинка тотчас что-то громко захрустело. Это каким же истуканом надо было стоять, чтобы до сих пор сохранять полнейшую тишину? Черт, черт, черт! Глаза, проклятые глаза! Всего лишь отражение в повернутом ко мне полубоком трильяжном зеркале, сам хозяин глаз находится сейчас в соседней комнате, за стеной. И он точно не враг мне, а просто жилец, который, как и многие, пережидает бедовую ночь. Не враг.

А вот снаружи заметно оживились.

Кто-то запыхтел, зашевелился.

Кто-то лез в окно!

«Бах!»

Расстояние — пять шагов. Руки трясутся, как у наркомана после суточной ломки, но оружие — не травмат. Промазать сложно, если знаешь, как целиться. Боец в маске грузно вывалился обратно на улицу, глухим «Ох!» известив о встрече своего тела с землей. Нет, не зря я в тир ходил, не зря.

Снова показалось дуло «Калашникова»…

Не дожидаясь, окончания слепой «артподготовки», ломанулся в соседнюю комнату. Как бы ни торопился я покинуть разгромленное жилище, оставлять ее обитателей на расправу разъяренным бандитам… Нет, я, конечно, трус, но не настолько.

Лишь бы только сами жильцы меня не зашибли с перепугу.

— Уходим все, живо! — выпалил я, перекрикивая грохот автоматных очередей, и не глядя бросился к двери, ведущей в лоджию. — У вас сквозная квартира! Как это прекрасно! Ну же, идем, пока нас не окружили!

Обернулся — посреди комнаты стоят двое детей. Мальчик и девочка. Держатся за ручки, глазенки большие, перепуганные. Дети, значит. Вы что, издеваетесь?!

— Нам одеться? — доверительно спросил мальчик. — Тут холодно.

Выстрелы как раз смолкли.

— Нет, — отрезал я, пихая все еще дымящийся револьвер в карман и подхватывая его на руки. — Тут недалеко, так добежим.

Мы вылезли через противоположное окно на улицу и пустились наутек. Дети бежали, в чем были: домашняя одежда, тапочки. И рядом я такой, в полной зимней экипировке. Дикое зрелище, должно быть.

К счастью, вдогонку нам никто не стрелял.

Ребятишек я в итоге отвел в больничный подвал к Еремицкому. Пришлось заложить небольшой вираж, чтобы выйти к поликлинике со стороны пустыря. По пути нам повстречалась раненая женщина и потерявший очки полуослепший пенсионер — их мы тоже взяли с собой.

На месте Лев первым делом сообщил мне, что Дмитрий Семенович из «рейда» так и не вернулся: враги наших врагов вышли как раз с той стороны, откуда он должен был подбираться к громобоям, и пожилой хирург ничего не успел предпринять. А ведь на его месте вполне мог бы оказаться я, если бы карта легла чуть иначе. Снова повезло.

Машина с погруженными в нее наркотиками и медицинским оборудованием уехала в неизвестном направлении.

Глава XXXVIII: Другой берег

В подвале все также сыро и темно. Даже, наверное, еще сырее и темнее, чем было раньше. Воздух мутный, какой-то размыленный. С потолка капает скопившийся конденсат. Батарейки в фонариках одна за другой садятся, лампы гаснут. Люди жмутся друг к другу, словно пингвины в буран, греются общим теплом. Откуда-то удалось раздобыть автомобильный аккумулятор: водитель «скорой» Иван, пошаманив над ним, смог наладить в «детской» каморке постоянное освещение. Тусклое-тусклое. Но и оно было лучше, чем совсем ничего.

Приведенные мною дети были приняты в «коллектив», накормлены консервами и экипированы теплыми вещами, снятыми с самых холодостойких взрослых. Нет, не с меня, хотя я тоже предлагал, честно. Но пролезание через разбитое окно явно не пошло моей куртке на пользу: она вся была изодрана в лоскуты, особенно на рукавах. Носи такое сам, сказали мне. Ладно, речь сейчас не о куртке, а о детях. Так вышло, что они оказались заложниками в собственной квартире. Родители отлучились в гости (любимый семейный досуг пятничных вечеров), обещали вернуться к десяти, и с тех пор так и не появились. Мобильная связь не работала, телефонные линии также были перерезаны, а чуть позже сдохло и электричество. Так и сидели бы детишки до самого утра, если бы не вломился к ним добрый дядя Филипп. Впрочем, я в подобных случаях был склонен списывать все на принцип «что бы ни произошло — это к лучшему». Какие напасти ожидают покинутый нами дом и его жильцов через час, два? Никто не может гарантировать, что все обойдется благополучно. Под присмотром Льва ребятам будет безопаснее, ведь ночь еще только началась.

Еремицкий, как мог, организовывал людей, делал все, чтобы они сплотились перед лицом общей опасности. В большом помещении соорудили импровизированные лавки, столы, закрыли тряпками припотолочные окна, чтобы можно было пользоваться освещением (которого, как я уже сказал выше, практически не было). На трех имевшихся кроватях люди могли спать по очереди. Воспользовались такой привилегией, впрочем, немногие — попробуй тут усни, когда в десятке шагов от тебя творится черти что, когда не знаешь, живы ли твои близкие, когда в любой момент «в гости» могут нагрянуть не самые приятные личности. Но, несмотря на кошмарные условия, никто не жаловался. Продержаться бы до утра, до рассвета — дальше, может быть, станет полегче. Все прекрасно осознавали, что объятый пламенем (в прямом и переносном смысле) город не бросят на произвол судьбы. Оставалось лишь дождаться помощи.

Я же… Ох, даже не знаю, с чего начать. Ведь изначально все шло к тому, что я проведу остаток ночи в этом же подвале. Но не вышло, потому что…

Начну, пожалуй, с разговора, который состоялся у меня с Яной, едва она проснулась.

— Что с моей мамой? — девочка освободила кровать для детей и сейчас сидела на небольшой покосившейся трехногой табуреточке. Гипс ее из белоснежного превратился в грязно-коричневый, а в полумраке комнаты выглядел и вовсе почти черным. В какие-то моменты, когда неудачно падал свет, мне казалось, что у Яны и вовсе нет ноги — одна культя до середины бедра.

— Я не знаю, что с твоей мамой, — честно признался я. — Когда я вышел от тебя, то пошел сразу к Бабушкину. Это тот громобой, про которого…

— Да, помню, которого ты подстрелил. Ты был у него, когда все началось?

— Угу. Связь пропала сразу же. Я не смог дозвониться ни до тебя, ни до нее.

— С ней все в порядке?

— Я надеюсь. Как ни много этих уродов сейчас шастает по улицам, во все дома и во все квартиры они вломиться не смогут. А у вас крепкая дверь.

— И первый этаж, — Яна скептически поджала губы. — Ты забыл, что она завуч, а многие громобои — школьники…

— Тем более, — попытался успокоить ее я. — Насколько я знаю, она не сделала ничего такого, что давало бы ученикам повод ее не любить. Ее скорее защитят, нежели обидят.

Особой уверенности в моем голосе, впрочем, не было. И Яна это почувствовала.

— Я должна быть с ней, — заявила она.

— Это невозможно, — голосом, исключающим всякие «но», ответил я.

Но моя собеседница решила зайти с другой стороны.

— А ты? У тебя получится ее найти?

— Я? — я чуть не поперхнулся воздухом, настолько неожиданным был вопрос. — У меня? Перебраться на тот берег?

— Да. На тот берег.

— И не мечтай. Мост блокирован.

— А если по льду?

— По льду, наверное, можно… — я сделал вид, что задумался, хотя на самом деле уже знал, что отвечу. — Риск слишком велик. К тому же далеко не факт, что она именно дома. Где прикажешь ее искать?

— Ясно всё с тобой… — разочарованно протянула Яна.

Кажется, она хотела добавить что-то еще, судя по всему, обидное — но в последний момент передумала.

— Пойми, — сам не зная, зачем, начал увещевать ее я. — Ты не осознаешь, что сейчас происходит на улице. От дома Бабушкина до больницы — а это всего пять или шесть кварталов, — я добирался почти час. И то добрался лишь чудом. А ты предлагаешь мне прогуляться на другой конец города… Думаешь, я самый везучий человек на свете? Полторы тысячи преступников наводнили город, и это еще не все… Даже если в результате какого-то невероятного стечения счастливых для меня обстоятельств я смогу целым и невредимым добраться до вашего дома и отыскать твою маму, то защитить… Это не трусость, это реализм. Я смогу лишь успокоить ее, что хотя бы ты в безопасности. И то полной уверенности в тот момент у меня уже не будет, потому что…

— Да, я понимаю, — девочка опустила голову: черные волосы закрыли ее лицо. — Знаешь, я тут подумала… Я не хочу, чтобы ты уходил. Не хочу волноваться еще и за тебя.

— Да, я бы тоже не хотел за себя волноваться, — попробовал отшутиться я, но вдруг сказал совершенно серьезно. — В городе осталось немало людей, судьба которых мне небезразлична. Но помочь им я не в силах.

— Кто? — под темными прядями промелькнул острый кончик носа. — Ты же здесь без году неделю. Твой друг Лев рядом, в соседней комнате. Твой другой друг, Шизик, пропал еще раньше… Чья судьба тебе небезразлична?

— Тебе правда интересно знать? — я был рад отвлечь ее, и, когда она кивнула, продолжил: — Ну, например, в общежитии осталась девушка Женя. Она подруга Евгения Валерьевича, очень хорошая подруга, как выяснилось… Я не могу не волноваться за нее. Библиотекарша Валерия Степановна — мы с ней очень сдружились, пока я просиживал штаны за подготовкой к нашим бесполезным урокам. Софья Павловна, которая у вас биологию преподает…

— Шалава, — перебила меня Яна.

— Тем не менее, она мой друг, — с нажимом заметил я. — Она пришла мне на помощь, когда я в ней нуждался. Поэтому я не хотел бы, чтобы с ней произошло что-нибудь нехорошее. Еще наши ученики: не все из них громобои. Например, я видел Чупрова, и он, не буду скрывать, выручил меня. Вот ему сейчас грозит вполне реальная опасность, и в отличие от многих, он не прячется от нее.

— Ну и что, — равнодушно протянула девочка. — Пусть грозит. Мне он никогда не нравился.

— Судя по тому, что я видел на уроках, это у вас взаимно, — улыбнулся я. — Еще Татьяна Антоновна…

— Она хорошая, — одобрила Яна. — Ты с ней тоже задружиться успел?

— Не совсем задружиться. Она просто обращалась ко мне за помощью: к ней пытался клеиться один парень, и она просила помочь разобраться в этом вопросе.

— Странная просьба. И ты помог? — Увы, нет. Там всё довольно запутано было, она, мне кажется, сама не знала, чего хотела. А парень в итоге оказался громобоем, я сам только сегодня узнал, и… И… Твою ж бабушку…

— Ты сам понял, что сказал только что? — Яна подняла глаза, в них читался неподдельный ужас. — Вижу, что понял.

— Боже мой… — я и сам не заметил, как от ругани перешел к богу: передо мной словно разверзлась черная бездна. — Как я мог забыть… Веня Ремез — он ведь тоже громобой. Я знал это, и не сказал ей… Не предупредил… Теперь же… Яночка, мне нужно идти.

Не дожидаясь ответа, я поднялся и направился к выходу, когда уже у двери меня догнал ее голос:

— Ты хоть адрес ее знаешь?

Медсестра злобно зашипела: уснувший было младенец беспокойно заворочался и застонал в своей люльке.

— Нет… — я растерянно обернулся, вернулся к ней. — Не знаю. А ты?

— Знаю.

— Скажешь?

— Нет.

— Почему?!

— Ты отказался идти за моей мамой, но сразу же ломанулся за другой училкой.

— Это совсем другое! Ты не понимаешь!

— Все я понимаю, — недобро хмыкнула Яна. — Я же говорила, ты считаешь меня дурочкой. У тебя в телефоне есть карта? Я ее дом по номеру не помню, только показать могу. Квартира 109.

— Спасибо тебе!

— Спасибо в желудке не булькает, — все равно было видно, что она обижена… Или волнуется? — И да, раз уж ты все равно наружу намылился, зайдешь заодно и ко мне в гости. Там недалеко. Зайдешь?

— Зайду, — пообещал я, получив в благодарность теплую улыбку.

Так ваш покорный слуга снова оказался на улице. По собственной безалаберности и недальновидности. По собственной глупости. По собственной… В общем, как ни крути, некого мне было винить. Только себя.

Покинув подвал, я первым делом осмотрелся: нет ли чего или кого подозрительного? Вроде, все спокойно… Относительно спокойно. Но непосредственной угрозы нет, можно идти к реке. Через пустырь. Желательно, пригнувшись, а не как гвардеец на параде. Военная наука усваивается быстро и не забывается никогда. Именно военная, а не парадная.

Часы показывали половину двенадцатого.

Спуск к воде испещрен цепочками следов. Видно, что совсем недавно здесь прошла большая группа людей. Прошла, судя по всему, успешно: никаких признаков их встречи с громобоями: бездвижных тел и пятен кровищи — не наблюдалось. Да здесь им и делать нечего, у них совсем другие цели. Неведомые большинству ни в чем не повинных людей, которые уже пали или еще падут жертвами разгула разбойников. Может, спустя какое-то время, и в числе этих жертв окажусь и я? Буду лежать где-нибудь под берегом с простреленной головой, присыпанный снегом, пока какой-нибудь случайный волонтер не наткнется на меня во время поисков. Может, даже пройдет какое-нибудь время, прежде чем меня отыщут, я даже успею немного разложиться. И тогда будет закрытый гроб, полетят в Москву и Смоленск печальные сообщения, приедут жена, родные… Фу, а если я разложусь, как меня будут опознавать? Не хочу, чтобы Вера видела меня разложившимся… Лучше уж свежим, улыбающимся.

Какие-то неправильные мысли. Надо гнать их подальше. И вообще меньше думать и больше наблюдать и слушать. Тогда и поводов для печальных сообщений будет меньше.

Скованная зимними морозами Волга сама по себе являлась прекрасным мостом между двумя частями Младова, чем не преминули воспользоваться многие жители, отрезанные от родных пенат. Вот и сейчас в нескольких сотнях метров правее от меня (подальше от занятого громобоями моста) с той стороны перебиралась небольшая группка людей. По их походке, по тому, как они замирали после каждой вспышки в небе (кто-то на северо-западе запускал сигнальные ракеты), было прекрасно видно: эти люди далеки от насилия. И хотят оказаться еще дальше.

Я вышел на лед, сделал им знак рукой и осторожно приблизился.

— Мир вам, друзья.

Ничего умнее для начала беседы в голову не пришло. Словно хиппи, сбежавший с Вудстока, ей-богу.

— Мир, — неуверенно отозвался один из них. — Тебе чего?

Теперь я смог разглядеть двух парней и двух девушек.

— Как там на том берегу?

— Хреново, — последовал лаконичный ответ. — Беспредел.

Мы на время укрылись у самого берега, в тени примыкающего к воде лодочного сарая.

— Громобоев много? — поинтересовался я.

— Как грязи, — ответил тот же парень. — Они в школе устроили что-то типа концлагеря, сгоняют туда всех, кого отловят. Здание администрации подожгли и суд тоже. Ювелирный вынесли, банк…

— Дело дрянь…

— А то. Тебе куда надо-то?

— На Приполярную. А вам?

— Куда угодно, лишь бы подальше отсюда. На Приполярной мы не были, не знаем, что там.

— У меня там подруга живет, — вмешалась одна из девушек.

— Передам ей привет, если увижу, — мрачно отозвался я, мысленно прикидывая шансы на успешный исход своего вояжа: выходило не очень оптимистично. — Если вам нужно убежище, в больнице подвал есть. Я оттуда, у них пока тихо. Поднимайтесь наверх, там по следам идите. Главное, руки держите на виду.

Мы уже собирались было распрощаться, когда до нас донесли звуки новых разрывов. Громыхало так, что сразу стало ясно: произошло что-то серьезное. Все пять голов, как по команде, повернулись в сторону моста.

— Батюшки мои! — не сдержался парень. — Да они монастырь штурмуют! Смотрите, угловая башня обвалилась!

— Похоже на то, — я, как мог, напрягал зрение, но что-либо разобрать в редких сполохах так и не смог. — Дался он им… О, колокола!

До нас донесся глухой «бомм», к которому почти сразу же присоединилось еще несколько. В голове сразу ожили события трехнедельной давности, когда подобным образом город воспрял перед внезапной угрозой, сбросил охватившее его черное наваждение. А что сейчас? На этот раз в переливах колокольного перезвона не было той стройности и созвучности — просто нестройный хор разноголосой меди. Отчаянный, пропитанный паникой хор. Не песня — молитва. Второй раз за месяц древняя обитель взывала в Всевышнему с призывом о помощи. В прошлый раз он ее услышал. А сейчас?

— Держатся пока… — заметила девушка.

И в ту же секунду над монастырем, словно огромный фантасмагоричный цветок, распахнуло свои огненные лепестки бледно-оранжевое зарево. На несколько секунд стало светло, как днем. Пламя поднялось так высоко, что осветило нижнюю кромку облаков, густой пеленой которых было затянуто небо. Я отшатнулся от вспышки, ожидая, что через секунду оглохну от невыносимого грохота. Однако грохота не было, лишь гулкий хлопок, словно лопнули надутый полиэтиленовый пакет. Как такое могло получиться? Тем не менее, взрыв оказался настолько сильным, что нас, находившихся за полкилометра от эпицентра, обдало теплом ударной волны, девушки в испуге схватились за лица. Задрожала земля, затрещал речной лед, из оконных рам вылетели последние уцелевшие стекла.

После того, как зарево угасло, стало, казалось, еще темнее, чем было раньше. С моста донеслись ликующие крики, возобновилась стрельба.

Я рефлекторно перескочил с ненадежной и хрупкой поверхности реки на твердый берег и поторопил остальных:

— Скорее, не тормозите! Сейчас все может обвалиться!

Но обошлось: ледяной щит выдержал, хотя по нему пролегли многочисленные трещины.

— Что это было? — стуча зубами, спросила девушка.

— Они там все погибли, да? — вторила ей другая.

— Не бойтесь, — успокаивал их один из парней. — Похоже, они взорвали монастырь.

— Ужас какой…

— Не бойтесь, не бойтесь! Слышите, стреляют? Значит, они еще там, сопротивляются. И колокола все еще звонят…

— Ты с нами? — уточнил у меня его друг.

— Нет, — ответил я, бросив быстрый взгляд на укрытый темнотой мост: не обвалился бы старый от эдакой встряски. — Как бы там ни было, мне на тот берег.

— Ну, удачи тогда.

Что такое могло там произойти? — размышлял я, поспешно перебираясь по покрытому паутиной трещин льду. — Почему громобои так упорно штурмуют монастырь? Наверняка ведь немалые силы задействовали, и боеприпасов не жалеют. Что в такого важного в старой крепости, раз безо всякого намека на экономию под его стенами ухнули добрую половину арсенала? И, судя по всему, окончательно успеха сей тактический ход громобоям не принес. Вон как палят… Откуда-то взялись защитники.

И появилась тогда у меня мысль, что именно под стенами монастыря решается сейчас исход противостояния. Чьего противостояния, понятно. Но вот с кем? Кто прячется за стенами? Загадка. Ой, а тут трещины куда больше, чем у берега. Широкие такие. Надо бы поосторожнее… И быстрее.

Вопреки рассказу встреченной мною компании, северная часть Младова оказалась совершенно пустынной и безлюдной. Ни намека на присутствие громобоев. Нет, следы их деятельности имелись в количестве не меньшем, если не большем, чем за рекой: битые стекла, раскуроченные машины, локальные пожары, которые кто-то даже пытался тушить. И кровь. Много крови. Где-то застывшие брызги на стенах, где-то матовые темные пятна, где-то розоватая кашица, перемешанная со снегом. Отталкивающее зрелище. Встречались и тела — их хозяевам, увы, уже ничем нельзя было помочь. Удивительно, но совершенно отсутствовали раненые. Да и самих «виновников торжества» как корова языком слизала. Ни мародеров, ни патрулей — никого. Что-то не вяжется.

Лишь позже я узнал, что имеющиеся в наличии бойцы были стянуты к монастырю для последнего, решительного штурма. Почти все силы. Сейчас же некоторое время я мог беспрепятственно перемещаться по улицам Младова, не опасаясь громобоев. Недолгое время, но и на том спасибо.

Ко мне подлетел какой-то дед в дырявом ватнике, схватил за руку:

— Идем, сынок!

— Куда?

— Дык тушить! Дом горит!

— Там остался кто?

— Не, — он отрицательно помотал седой головой. — Всех вывели уже, они тоже тушат. Снегом забрасывают. Тушить надо.

Пришлось вежливо, но категорично высвобождаться от его захвата. Пожар — дело, конечно, важное, но моё важнее. Еще некоторое время он окликал меня разными ласковыми словами, а потом вдруг разразился потоком нецензурной ругани.

Встречались и другие люди, некоторые также просили помощи, но я вынужден был отказать и им.

Первым пунктом на моем пути лежал дом Татьяны. С тяжелым сердцем миновал я пустой дверной проем подъезда, поднялся на третий этаж и вошел в однокомнатную квартиру под номером 109. Без труда вошел: дверь нараспашку, замок выворочен. Внутри полный разгром, словно смерч прошелся. Луч фонаря пробежался по стенам, выхватил из темноты разломанные вещи, разбросанную одежду, темные пятна. Тут тоже кровь. Весь пол в крови. Только не розовой, как на снегу. Густой. Черной.

— Кто тут?

Слабый голос из-за двери в ванную комнату заставил меня испуганно схватиться за пистолет. Но когда я распахнул дверь, то нашел внутри только изувеченного молодого мужчину. Видимо, его долго избивали, после чего, глумясь, запихнули в ванну истекать кровью. Обстановка внутри походила на декорации криминального триллера. Я потянулся к горлу, безуспешно пытаясь сдержать подкатившую тошноту.

— Кто тут? — плачущим голосом повторил мужчина. — Помогите мне…

— Сейчас… — я вытерся висевшем на калорифере полотенцем и постарался взять себя в руки. — Попробую вытащить тебя. Ты Константин?

— Да… — чуть слышно ответил он. — Откуда ты знаешь?

— Знаком с Татьяной, — я наклонился и постарался обхватить его за плечи. — Сможешь встать?

— Попробую… Ой, нет! Кажется, у меня рука сломана. И ребра… Где Таня?

— Не знаю. Здесь ее нет. Кто это сделал?

— Они вломились к нам. В масках, с белыми крестами. С битами. Я не хотел отдавать ее, но их было много… Они повалили меня…

Каждое слово давалось Косте с большим трудом, воздух вырывался с сипением, словно из закипающего чайника. Я попытался поднять его, обхватив за поясницу, но поскользнулся в крови и едва не свалился в ванну сам.

— Черт… Ты слишком тяжелый. И к тебе прикасаться страшно. Очень больно?

— Больно… — эхом отозвался он. — Не надо больше…

Я распрямился, с силой выдохнул ртом. Носом лучше не дышать, не то снова станет дурно. Этот Костя — здоровенный детина, в одиночку мне его не поднять. По крайней мере так, чтобы не искалечить еще сильнее. Нужно звать на помощь.

— Сраные сектанты, — он тихонько заплакал. — Я еще доберусь до них. Доберусь… Переломаю им все руки… Все переломаю. Паскуды…

— Не кипятись, — я приложил руку к разнывшейся пояснице, в том месте, куда пару часов назад получил камнем. — Судя по тому, что ты пыхтишь, как Дарт Вейдер, у тебя что-то с легкими. Тебе нужно беречь силы. Лежи тихо, я попробую найти кого-нибудь.

Но поиски подмоги закончились полным провалом. Все соседние квартиры были либо пусты, либо наглухо заперты. Никто не откликнулся на мои призывы, никто не открыл. Обойдя весь подъезд, и без толку потратив двадцать минут драгоценнейшего времени, я вынужден был вернуться и своими силами вызволять Костю из ванной. Он помогал мне по мере сил. Кое-как дотащив парня до комнаты, я уложил его на диван, предварительно стряхнув с последнего осколки разбитой плазмы. После чего нашел аптечку и перебинтовал открытые раны.

— Я пришлю помощь, как только смогу.

— Куда ты? — спросил он, закашлявшись.

На разбитых губах красноватыми пузырями проступила кровь. Черт, плохо дело.

— Вестимо куда, — ответил я, стараясь не смотреть на его лицо. — Невесту твою искать. Похоже, я очень-очень сильно облажался… Надеюсь, еще не поздно все исправить.

— Ты знаешь, где она?

Несмотря на всю отчаянность своего положения, Костя ни словом, ни жестом не попытался удержать меня, когда узнал, почему я покидаю его.

— Подозреваю, что она в школе, — ответил я, попутно рассматривая разгромленную обстановку однушки. — Либо там, либо… Больше негде, короче. У вас есть фонарик? И бинтов упаковку я возьму. Ты не против?

— В кладовке был фонарь. Бери все, что хочешь, только найди ее. Пожалуйста.

Я пожал плечами.

— Только ради этого я и вылез из подвала.

Тем временем на улице начиналось нечто весьма и весьма интересное.

Глава XXXIX: Прорыв

Четырехчасовая гегемония громобоев подходила к концу. Воспользовавшись фактором неожиданности, они сполна насладились полученной монополией на насилие. Они могли убивать, грабить и жечь. Могли бесчинствовать, вершить свой суд и устанавливать свой закон. Их было много, они были готовы к бою — крошечный городишко лежал перед ними, как лебедь на блюде. Приходи и бери. Они взяли и в полной мере вкусили плоды легкой, практически бескровной победы. Но как ослепителен миг триумфа, как сладок он и прекрасен — так и краток безмерно. Что и предстояло очень скоро осознать недавним победителям на своей же собственной шкуре. Их время истекло.

Для меня это стало очевидным, едва я вышел из подъезда, оставив чуть живого Костю наедине с его судьбой.

Вышел, осмотрелся, поднял глаза — и все понял.

Стена огня на юго-западе (там полыхал частный сектор) уже не была основным ориентиром в ночном небе. Во-первых, помимо нее в городе наблюдалось не меньше дюжины очагов возгорания, но многие из них уже были нейтрализованы силами местных жителей. С моста (сейчас он был скрыт за пятиэтажками, но я хорошо держал направление) продолжали запускать ракеты: там все еще шел бой за монастырь. Но помимо пожаров и взрывов в небе был и другой свет. Совершенно иной природы. Хорошо мне знакомой и оттого внушающей некоторый трепет. Так уж вышло, что эти товарищи с некоторых пор стали ассоциироваться у меня со спасением. Из-под облачного покрова на задымленную землю падали длинные снопы ослепительного ярко-белого света. Они шарили по улицам и переулкам, пересекались и снова расходились, словно их хозяева искали затерявшуюся среди домов пропажу. Бьющий по ушам шум многолопастных винтов подтвердил верность моей догадки.

Над Младовым кружились вертолеты.

— Вот и подмога, — сам себе сказал я, поплотнее запахнув издырявленную куртку. — Ура, ура. Но это не повод расслабляться. Следующая остановка — Телига Хаус.

Тут мне на глаза попалось растекшееся по асфальту пятно заледеневшей крови — и стало сразу не до шуток.

Дверь в квартиру Елены и Яны — ту самую, что в течение целого месяца служила предметом жаркого судебного спора — выглядела нетронутой. Я постучался — нет ответа. Тогда я позвал вслух, несколько раз громко назвал свое имя. Эффект тот же. И лишь выйдя обратно на улицу, заметил, что стекло в кухне вынесено вместе с рамой. Все понятно…

Однако внутри оказалось совершенно пусто. И чисто. Ни беспорядка, ни следов борьбы — одно лишь только разбитое окно. Похоже, в момент нападения хозяйки просто не было дома. Но где же она тогда?

Город словно окончательно вымер. Если поначалу я еще как-то пытался укрываться за стенами домов, выглядывал и осматривался перед тем, как продвинуться вперед, то постепенно все это стало казаться мне лишним, ненужным. Всюду следы недавнего «веселья», но только следы. Несколько раз встреченные местные не в счет — они сами при виде вооруженного человека тут же бросались наутек. Однажды, впрочем, за мной погнался какой-то мужик с топором — пришлось удирать. Но громобоев здесь не было. Значит, нужно спешить к школе, сделать все возможное для освобождения заложников. А там помимо вертолетов подтянутся и наземные силы, вот тогда мы и покажем этим козлам, почем фунт…

— Ложись, дубина!

Когда в обстановке уличной войны тебе кричат «Ложись!», первое, что ты должен сделать — это лечь. Да не просто лечь, а броситься на землю, словно это и не земля вовсе, а прохладная водная гладь, а ты сам — изнывающий от жары и жажды путник. Все домыслы, споры и рассуждения — на потом, сначала бросок. Медлить… Ну, только в том случае, если совсем уж надоела бренная жизнь.

Я прекрасно осознавал все выше сказанное, у меня даже имелся кое-какой опыт, который за сегодняшний вечер успел ощутимо подрасти. Но только я все равно промедлил. Совсем чуть-чуть, но и этого хватило: правый бок тут же ожгло чем-то очень горячим.

— Ох… — вырвался из груди протяжный полувздох-полувсхлип.

Затрещали новые выстрелы, что-то свистнуло над головой: раз, другой. Но я уже распластался на грязном асфальте.

— Башку, башку прячь! — тут же закричали мне, и я послушался. В двух шага от меня стояла машина с пробитыми колесами. Не обращая внимания на боль, я закатился за нее и только потом осмотрелся. Стреляли через узкий промежуток меж двух старых четырехэтажек, сразу за которыми начиналась огороженная низким сетчатым забором территория школы. Видимо, с крыши одиночный кемпер пальнул. Да, как бы тихо сейчас не было, подходить столь близко к месту, где гарантированно сидит враг, было на редкость глупой затеей. Не все же громобои поголовно экипированы кастетами и рогатками… Есть у них и такие вот дальнобойные штуки. Мысленно отругав себя за несовместимый с жизнью идиотизм, я громко спросил в пустоту — совсем как недавно вопрошал несчастный Костя:

— Кто здесь?

Ответом мне был невеселый смех:

— Дедушка Мороз.

Захрустел снег, и вдруг непонятно откуда рядом со мной возник молодой парень в полной военной экипировке. Только без погон. Я сначала решил, что он военный и есть, но круглое простоватое лицо и заметно выпирающее из-под камуфляжа пивное брюшко отмели эту гипотезу.

— Живой, братан? Куда попали? Блин, чел, да ты весь в кровище!

Я осторожно потрогал бок. Болит.

— Это не моя в основном. Помогал тут одному пострадавшему… Пытался помочь.

— Сейчас посмотрим… Покажи? — он оперативно обшмонал меня на предмет опасности (забрал пистолет), бросил быстрый взгляд на рану, затем коротко махнул кому-то рукой. — И угораздило же тебя сюда забраться, брателло. Ты не громобой случайно?

— А что, похож? — в тон ему ответил я.

— Вроде, нет, — пузатый скептически скривил лицо. — Громобои по одному не ходят, минимум по двое. И в масках. Если можешь двигаться, давай назад, вон за ту помойку. Здесь опасно торчать, они иногда сверху пуляют.

Двигаться я мог.

— Что здесь происходит? — спросил я пять минут спустя, когда, укрывшись за массивной бетонной плитой, мы занялись моей раной.

— Позиционная война, — вояка извлек из сумки антисептик и бинты. — Давай заголяйся.

— С кем воюете? — я послушно задрал куртку и свитер, после чего зажмурился. Ну не люблю я на раны смотреть. Тем более, на свои. Если там что-то страшное, мне скажут, а нет — так и незачем пялиться.

Пузатый меж тем ответил:

— С громобоями, с кем же еще нам воевать. Они в школе засели. — далее последовал удивленно-одобрительный «фюить». — Да ты лаки, братан. Вскользь прошло, по коже. Не дырка даже, а так, ранка. Сейчас стрептоцидом присыплю.

— Мне за эту ночь и так нафартило на пятьдесят лет вперед, — я осторожно открыл глаза, посмотрел на залитый кровью бок.

— Ничего, какие твои годы. Первый огнестрел? Такое ранение — это плюс десять поинтов к крутизне. Потом будешь бабам показывать, хвалиться. Они это любят.

— Едва ли моя жена одобрит как первое, так и второе, — я поморщился: сильно защипало. — Вы их сдерживаете или штурмуете?

— Ни то, ни другое. Они там сидят, а мы здесь. Взяли их в кольцо, отстреливаем новых, кто подходит. Тебе повезло: решили поближе подпустить. Только они тебя не признали, чувак. Поэтому признали мы.

— Я заметил, — надо бы предложить им свою помощь. — Сколько вас?

— Сколько надо, — уклончиво ответил «фельдшер», накладывая бинт. — Ты вообще чего вылез-то?

— Я ищу одного… Нет, даже двух человек.

— Многие ищут. У меня на глазах одного такого искателя прямо посреди улицы подстрелили. Хорошо хоть не насмерть.

— Я понимаю. Вы ведь из дружины, верно? — парень неохотно кивнул. — Мне нужно попасть в школу.

— А мне нужно в туалет. Ничего, уже второй час терплю. Кстати, да, пока я не на позиции…

— Ну зашибись… — большое удовольствие наблюдать, как какой-то незнакомый перец справляет нужду чуть не тебе под ноги. — Вы видели вертолеты? Скоро здесь будут силовики.

— И что? — мой спаситель, которого я про себя стал называть Фельдшером, деловито застегнул ширинку. — Кайф… Вот пусть силовики и разгребают всю эту дрянь. Наша задача — не дать громобоям уйти из школы.

— Вы собрали здесь все силы?

— Да, все, что были на этой стороне.

— А тылы?

— Какие тылы… — «фельдшер» вдруг погрустнел. — Нас мало на самом деле. Было больше, но… На юге наших сразу задавили. Мы по рации держали связь… И часу не продержались. Предательство.

— Предательство?

— Да, ты не ослышался. Кое-кто из южных переметнулся к громобоям — грабить им показалось веселее. И знали ведь всё: когда начнется, куда они бить будут… Знали и не сказали. У нас тут махоч тоже был, громобои давили сильно, но, слава богу, пришлые подтянулись, помогли. Удалось отбросить этих козлов обратно к школе, с тех пор они сидят и не высовываются. Пришлых тоже немного, но пока держимся. Швецова убили, жалко. И Пряхина тоже…

— То есть, — я несколько запоздало вычленял из его сбивчивой речи самое важное. — получается, вас тут всего ничего, но вы окружили школу, в которой засел большой отряд громобоев с заложниками. Так? У вас растянутые линии и нет тылов. А разведка есть? Ясно, ничего нет. Что же вы тогда будете делать, когда громобои пойдут в прорыв?

— А с чего бы им идти в прорыв? — неуверенно забубнил толстяк. — Если пойдут — остановим. Мы вооружены. И там у них заложники. Зачем им выходить?

Он, кажется, совершенно не понимал, к чему я все это ему рассказываю.

— Я ведь не просто так про вертушки заговорил… — начал было я, но тут нашу милую беседу прервал упреждающий окрик:

— Они идут!!!

Прозвучали первые выстрелы.

Силы внутренних войск и ОМОНа вошли в Младов ровно в час пополуночи, сразу с трех направлений. Командованию была поставлена задача не просто очистить город от громобоев, но и не позволить последним уйти. Конечно, многие из захватчиков были здешними уроженцами и в случае опасности вполне могли сбросить с себя личины волков, заменив их овечьими. Они не просто так носили маски, эти молодые люди. Всё было продумано изначально: как только появлялась реальная угроза, громобой тут же превращался в мирного жителя, часто, к тому же, пострадавшего. Но вопросами последующего разоблачения преступников предстояло заниматься отнюдь не силовикам: у тех были в корне иные задачи. К тому же, сами силовики неожиданно для себя столкнулись с трудностями, которые в итоге едва не поставили под удар всю операцию по освобождению Младова.

Но обо всем по порядку.

Первая колонна (тверской ОМОН) двигалась с севера по федеральной трассе, когда у поста ДПС на въезде в город ее перехватил заслон громобоев, выставленный здесь как раз на этот случай. Захватчики были представлены лучшими своими бойцами, по большей части даже не местными — наемниками. В ход пошли «Калашниковы», гранаты и коктейли Молотова. Завязался нешуточный бой, исход которого отнюдь не был заранее предрешен.

Вторая колонна (ОМОН смоленский) ударила с юга. Здесь у противника также имелись заградительные отряды, однако организованы они были не в пример хуже и потому продержались недолго. Быстрый натиск, ловкий обходной маневр, внезапный удар с фланга — и громобои как единая сила перестали существовать. Началось «истребление младенцев наоборот»: парней в масках вязали буквально пачками; они и сами при виде омоновцев поголовно сдавались в плен. Едва ли хотя бы десятой части их удалось раствориться среди мирного населения. Южная часть города была зачищена в течение каких-то сорока минут. Те же, кто не сложил оружия, тем не менее, практически не оказывали сопротивления и отступали, а чаще просто бежали к мосту через Волгу, где их уже должна была поджидать…

Правильно, третья колонна. Точнее десантный отряд, выброшенный с вертолетов прямо на волжский лед. Его целью был монастырь, за который уже третий час шла отчаянная битва. Уже четырежды защитники крепости отбрасывали со стен штурмовиков, но каждый раз те проводили перегруппировку и снова рвались в бой. Под действием самодельных снарядов и зарядов, а главное, из-за чудовищного взрыва, тряхнувшего весь город, обвалились две старинных башни XVI века, рухнул настоятельский корпус, в южной и восточной стенах появились многочисленные бреши. Но взрыв этот имел и другие далеко идущие последствия. Возле берега начал крошиться и ломаться лед. По мере новых встрясок, вызванных случайными попаданиями и вибрациями сотрясающегося моста, полынья разрасталась, постепенно выпуская на волю до того пребывавшую в покое речную воду. Я к этому времени уже успел перебраться через реку — возможно, одним из последних. Для нападавших, которые основной упор делали на штурм со стороны берега, внезапный ледоход стал неприятным сюрпризом: пришлось спешно менять направление нового удара.

Но куда больше проблем полынья доставила спешившим на выручку военным. Их-то высадили как раз на тот самый лед! Из вооружения десантники имели только стрелковое оружие, так что для верного поражения целей снизу вверх им нужно было подобраться достаточно близко. Но теперь это оказалось невозможным: пришлось выбираться на левый берег и пробиваться к монастырю через жилой сектор — той самой дорогой, по которой я улепетывал от громобоев в бесовскую субботу. Разумеется, ни о каком скрытом подходе уже не могли идти и речи: группу мгновенно обнаружили и связали боем на подступах.

Вот так и получилось, что в самый ответственный момент, когда засевшие в здании школы и почувствовавшие запах жареного громобои решили прорывать хлипкое кольцо из дружинников и пришлых и уходить к «своим», рядом не оказалось никого, кто мог бы помочь. Ближайшая к нам группа силовиков безуспешно долбилась с севера, не в силах прорвать грамотную оборону; на юге путь омоновцам преградил мост, а западные и вообще застряли черти где.

Оставалось рассчитывать только на себя.

— Верни мне оружие! — не дожидаясь, пока замешкавшийся Фельдшер придумает, что ответить, я протянул руки и быстро вытащил из-за пояса толстяка свой револьвер.

— Ты куда? — охнул он. — Нужно сдержать их!

— Шутишь? — я выразительно постучал рукояткой пистолета себе по виску. — Мы тут ляжем все до одного, за просто так! Нужно отступать!

Но спорить и препираться было уже некогда: справа и слева от нас показались вооруженные люди. Я не сразу сообразил, что это затаившиеся дружинники оставили занятые позиции и отходят назад. Паники не было, командир отдавал команды. Народ всё прибывал. Правильно. Раз они поперли толпой, нужно разомкнуть кольцо и собрать все силы в один кулак. Кстати, а в какую именно сторону они поперли?

— На пришлых! — завопил все тот же голос, который до того предупреждал о выступлении громобоев. — Они пришлых жмут! Живее, ребятки, живее!

Ах вот оно в чем дело! Громобои пошли не на нас — они выдвинулись практически в противоположном направлении. Ну да, к монастырю. Все логично. Но между ними и их собратьями нерушимой стеной вырос заслон из трех десятков пришлых — потомков тех, кому посчастливилось родиться далеко отсюда и кому, по мнению громобоев, не было место в будущем Младова. Сейчас мы готовимся идти на помощь попавшим в беду союзникам. Кстати, почему это «мы»? У меня несколько иная задача. Которую надо выполнять.

— Вперед! — завопил командир, когда на небольшом свободном пятачке забитого истерзанными машинами двора собралось примерно с полсотни дружинников. — За Родину! За Младов!

— За Младов!!! — заревела толпа.

— За Младов! — в тон ей проорал я.

И побежал в другую сторону.

Ровно пять шагов.

Потом остановился.

Секунду подумал.

И развернулся обратно.

— Молодца! — поприветствовал меня Фельдшер, когда я поравнялся с задними рядами, в числе представителей которых находился и мой новый знакомый. — Я уж думал, ты нас кинуть решил. Ну сейчас мы им вдарим!

«Еще как!», — подумал я, охваченный всеобщим азартом.

Пришло и моё время доказать, что этот город что-то для меня да значит.

Стрельба все нарастала. Мы всей толпой ворвались в соседний двор и практически нос к носу столкнулись с громобоями. Их было примерно столько же, сколько и нас, но они были рассредоточены и слишком заняты перестрелкой с пришлыми, что засели на детской площадке. Людской поток подхватывал их одного за другим, словно беспомощные щепки в весеннюю распутицу. Спрятанные под масками лица, раззявленные кричащие рты, черные куртки с белыми крестами на груди — все это перемешалось, перемололось. Стрельба тут же практически смолкла, началась рукопашная. Состав оружия примерно одинаковый с обоих сторон: биты, дубинки, железные прутья, ножи… Я не лез в эту жуткую кашу, благоразумно держась в стороне, а когда полезли на меня, начал стрелять. Патроны быстро закончились, тогда пришлось подбирать с земли оброненную кем-то палку и отбиваться ей. Сердце стучало, как колеса идущего полным ходом «Сапсана», во рту пересохло, ноги скользили по утрамбованному до плотности льда снегу. Меня достали один раз, больно попав по колену, но ответить я не успел: всё уже закончилось. На детской площадке остались лежать неподвижные тела примерно пятидесяти громобоев и полутора десятков дружинников. Некоторые, впрочем, слабо трепыхались. Я шумно выдохнул, не веря, что это победа.

— Еще отряд! — проорал командир, и мне пришлось подхватывать с земли уже кем-то брошенный пистолет.

Теперь громобоев было больше сотни, и нападали они, а не мы. Но и к нам подоспело подкрепление: подтянулись остатки «блокадного кольца», вышли из укрытий пришлые. Я увидел Хасамеева, и он удивленно кивнул мне, признав. Дальше начался ад. Взрослые и юные, студенты и школьники, громобои и дружинники — две «армии» сошлись стенка на стенку над телами своих товарищей. Меня тут же оттеснили взад, чтобы не мешался. Я и не рвался на передовую, но, как мог, старался внести посильный вклад. Перевес был на стороне врагов, они сразу поняли это и принялись яростно теснить защитников Младова. Крики сменялись хрипами, мелькали биты, лилась кровь, падали поверженные. Короткая, но страшная схватка.

Я выстрелил в прорвавшего в «тыл» здоровенного мужика с черной маской на лице. Он пошатнулся, но устоял. Я нажал на курок второй раз — пусто. Беда… Перехватил палку поудобнее, приготовился биться до последнего, но тут меня сшибли с ног. Потоптались знатно, отдавили кисть руки (дважды), пнули по голове, пробежались по спине. Я пытался подняться, но снова и снова опрокидывался на холодную землю. В отчаянной злости швырнул пустой пистолет прямо в харю возникшего прямо передо мной громобоя. Тот ловко увернулся и, перехватив биту поудобнее, пошел на меня. «Отходим, отходим!» — вопил голосистый командир. Очень актуально, как раз в нужный момент. Похоже, в этот раз удача не на нашей стороне. В двух шагах от меня рухнул раненый Хасамеев, на лице его застыло выражение звериной ярости.

А вокруг было уже пусто. Враги спереди, немногочисленные друзья — сзади. А между ними я и еще с полдюжины таких же неудачников, которые не смогли или не успели ретироваться. Вот и отвоевались вы, Филипп Анатольевич. Сейчас они пойдут в атаку, и первой ее жертвой станете именно вы… Ибо даже подняться не можете, а лишь тыкаете в снег своей бесполезной палкой, в тщетных попытках нащупать опору…

Но что это? Вместо того, чтобы закрепить успех и добить стушевавшихся дружинников и пришлых, громобои вдруг попятились. До меня донеслось нечеткое разрозненное «ура!». Это еще кто? И тут пространство двора, этой узкой полосы, с трех сторон стиснутой жилыми четырехэтажками, а с четвертой — теплотрассой, стало заполняться мужчинами. Они выбегали отовсюду: из подъездов домов, из подвалов, спускались с чердаков и крыш. Всех возрастов: молодые и зрелые, подростки и старики. Их становилось все больше и больше: десятки, сотни. Людской поток накатился на громобоев, полетели булыжники, железяки, вывернутые из клумб обломки кирпичей… Затаившиеся жители Младова, до той поры тайком наблюдавшие в окон своих квартир за сражением и покорно ожидавшие развязки действа, теперь сами решили стать такой развязкой. И вышли на улицу. Все до одного.

Против них, неорганизованных и практических безоружных, у громобоев не было ни единого шанса. Как бы не был прочен корабль, как хорошо бы он не был оснащен — ему не по силам сопротивляться бушующей стихии: рано ли, поздно ли, но она одержит победу, если не утопив его, так вышвырнув на прибрежные скалы. Пять минут спустя группировка боевиков численностью в двести двадцать человек, которая на протяжении трех часов держала под контролем школу и прилегающий к ней район города, прекратила свое существование. В окончательном разгроме я участия не принимал: и без меня хватало энтузиастов. И «Победа!» вместе со всеми не кричал. Я тупо пытался встать.

— Ты как? — ко мне подошел (надо же, невредимый!) Фельдшер, протянул руку и помог подняться. — Спасибо, что не бросил.

— Тебе спасибо, — ответил я без тени улыбки на лице. — Что перевязал рану.

— Да тебя уже по новой пора…

— Ноги не слушаются… — пожаловался я.

— Это нервное. Сейчас пройдет.

— Да… Наверное, — я огляделся и только сейчас, без адреналиновой пелены на глазах, смог осмыслить открывшуюся глазам картину. — Это ужасно… Ужасно…

— Будет куда ужаснее, — заметил «фельдшер», доставая из сумки свежий бинт. — Если никто не понесет наказание за содеянное. Эй, ты куда? Стой же, дебил! Ну вот, а говорил, ноги не слушаются!

Не обращая внимания на окрики своего знакомца, расталкивая радующихся людей, что попадались на пути, я поспешил через двор к бело-желтому зданию, чей силуэт проступал за обмотанными изоляцией трубами теплоснабжения — к школе.

Я очень боялся того, что увижу там.

Глава XL: Неспелые плоды победы

Возле здания уже собралась довольно большая толпа. Вдохновленные победой над захватчиками люди высыпали из домов: к мужчинам присоединились и женщины. Гвалт стоял невообразимый, я с трудом протискивался сквозь плотный строй взволнованных родственников, обеспокоенных друзей и прочих неугомонных личностей, окруживших школу. Все стремились скорее попасть внутрь, узнать, что же произошло. Однако дружинники и здесь сработали оперативно: поставили на вход вооруженную охрану, та никого не пускала. И людям ничего не оставалось, как ждать снаружи. В здании учебного заведения продолжало находиться несколько сотен недавних пленников, и от них пока что не было ни слуху ни духу. Наружу никто так и не вышел, что внушало серьезные опасения. Либо часть громобоев все еще внутри, либо произошло нечто ужасное.

Когда же дружинники дадут ответ?

По счастью, все обошлось. Узники обнаружились запертыми в кабинетах на третьем этаже. Многие из них были ранены, прочие тоже выглядели не идеально, но все были живы. А это главное. Еще в актовом зале нашли кучу добра, которое мародеры успели вынести из окрестных квартир — все целое и невредимое. Радость и ликование охватило улицу. Спасенным на месте оказывали помощь, наравне с участниками боя. Не обошли вниманием и остальных. Мелькнуло несколько знакомых лиц: ученики, учителя… Добрая женщина с огромным пластырем на лбу предложила мне новую куртку. Я с благодарностью принял ее, а когда снял старую, она пришла в ужас:

— Да на тебе места живого нет! Я сейчас…

И скрылась в толпе. Не дожидаясь ее возвращения, я побрел обратно к школе. Несмотря на всеобщий душевный подъем, я был мрачен, на что имелись веские причины. Ни Татьяны, ни Елены среди спасенных не оказалось. Более того, расспросы бывших заложников также ничего не дали. Татьяну, вроде бы, кто-то видел мельком, но особой уверенности в словах говорившего не было.

Что теперь делать? Куда идти? И есть ли смысл…

Плененных громобоев — тех, кто еще был жив и не успел смыться, — повязали и отконвоировали в школьный спортзал, где спешно наладили временное освещение. Там же им оказали первую помощь. Уцелевшие дружинники оперативно взяли управление в свои руки и более-менее рулили процессом. К пленным приставили охрану: те никого не пускали, опасаясь суда Линча. Признаюсь, руки чесались у многих, но вслух свои мысли пока никто не озвучивал. Ожидали появления хоть кого-нибудь, облеченного властью. А пока что те, кто владел оружием, пытались разогнать остальных обратно по домам, пугая новой атакой громобоев. Угроза отнюдь не лишенная смысла: бой у моста все еще продолжался.

Когда я попытался пройти в спортзал, дорогу мне преградил верзила с автоматом.

— Туда нельзя, — заявил он.

Верзила был толстый, с подпаленной бородкой и на удивление бессмысленным выражением лица. Мозги ему, что ли, вышибли на улице?

— Мне можно, — ответил я, остановившись перед ним. — Я свой.

— Туда никому нельзя, — покачал головой верзила. — Только конвою.

— Пропусти его.

Я обернулся и увидел Юру Хасамеева. На втором лидере пришлых, казалось, живого места не было — настолько он был избит и обезображен. Тем не менее, он довольно бодро ковылял, опираясь на хоккейную клюшку, которая в недавнем сражении служила ему оружием ближнего боя.

— Ты мне не начальник, — осадил его верзила.

— Ну и что, — пожал плечами Юрий. — Задерживать меня ты тоже не можешь. Я хочу пройти внутрь. Вместе с ним.

Удивительно, но этот, как казалось, притянутый за кончики ушей аргумент подействовал: нас тут же пропустили.

В спортзале царил уличный мороз: огромные, завешанные защитными сетками окна были разбиты все до одного.

— Зачем они тебе? — вполголоса спросил Хасамеев кивнув на сгрудившихся в углу громобоев, некоторые из которых бессильно лежали прямо на голом полу.

— Мне нужен только один.

— Тогда надо было сначала посмотреть снаружи, — недобро ухмыльнулся пришлый. — Там их больше осталось.

— Куда вы пропали? — вместо ответа спросил я. — Я писал вам вчера, мне нужна была помощь. — А вы бросили меня. Испугались?

— Неправда, не моргнув глазом, ответил Юра. — На нас совершили облаву. Мы не могли показаться. Хана ранили тяжело.

Но меня его объяснение не удовлетворило.

— Ага, понимаю. Не могли показаться. И дать мне знать тоже не могли.

— Прости, — пришлый приложил руку к сердцу. — Мы действительно виноваты перед тобой.

И это все, что ты можешь мне сказать, чуть было не вспылили я, но в последний момент сдержался.

— Ладно. Проехали.

Не думаю, что такой ответ его устроил, но развивать тему он не стал. Мы подошли к громобоям. Маски с лиц уже сорваны, в глазах ни следа былого гонора — только страх за свою дальнейшую судьбу. При появлении новых людей многие отползли назад, сжавшись в плотный людской комок. Похоже, в отсутствие посторонних охрана не преминула выместить на пленных накопившуюся злобу. Плевать, они заслужили.

— Кто из них тебе нужен? — спросил Хасамеев, ткнув своей клюшкой в ближайшего человека в черном.

— Ремез, — громко произнес я, включив взятый из дома Татьяны фонарь и переводя его луч от одного лица к другому. — Мне нужен Веня Ремез. Где он?

— Сбежал, — раздался вдруг слабый голос.

Я не сразу смог определить его источник, пока не понял, что голос принадлежит лежащему навзничь крупному парню с неестественно вывернутой рукой. Не иначе перелом. Да и сам парень выглядит как готовая к прожарке отбивная: весь в кровище, глаза заплыли, левое ухо раздулось втрое против своего нормального размера.

— Куда сбежал, Сливко?

— Ага, узнали, Филипп Анатольевич, — обрадовался ученик, даже не посмотрев в мою сторону. — Как ловко вы слиняли от нас на уроке. Шустрый дяденька Филипп. Мы думали, достанем вас. А теперь вон как все вышло… Хотя, кто знает, может, еще и достанем.

— Как Плед поживает? — вежливо поинтересовался я. — А твой кореш Глазунов? Живы ли еще?

— Кто их знает. Я понятия не имею.

— Они нас бросили здесь, — подал голос другой громобой.

— Сочувствую, — равнодушно кивнул ему я и снова повернулся к Сливко. — Так что ты говорил про Ремеза?

— Зачем тебе Ремез? — вдруг заинтересовался он. — Если тебе Танюха нужна, то не было ее с ним. Да хорош зырить. Тоже мне секрет. У нас все знали, что он по училке тащится. Долбаный придурок. Плед разрешил ему взять ее вместо оплаты за сегодняшнее… мероприятие. Так что ищи Веню. Без Вени тю-тю — не найдешь и Танюшу.

— А куда он ушел? — опередил мой вопрос Хасамеев, бросив на меня вопросительный взгляд: не помешал ли?

— Куда, куда… Известно куда.

— И куда же? — уточнил я.

— А она красивая, Танька-то. Я и сам бы не против с ней разок-другой… Потыкаться гипотенузами.

— Я спрашивал о другом.

Но Сливко больше ничего не сказал. Я уж испугался, не придушил ли его кто из своих, чтобы он тайну не выдал, но нет: парень просто лежал и с блаженной улыбкой смотрел в невидимый потолок. Совсем как Бабушкин шесть часов назад.

— Давай побеседуем с ним по их правилам? — предложил мне подошедший дружинник из числа конвойных. — Мы только повода искали. Вмиг выясним, что да как, и где этот беглец прячется.

Я практически не колебался с ответом.

— Беседуйте. Пусть расскажет всё.

Но сам вышел на улицу. Смотреть на истязание подростков мне не хотелось. Хотелось свежего воздуха. И дневного света. И домой.

— Там мой мальчик! Мне сказали, там мой мальчик! Пропустите меня!

На ступенях школьного крыльца немолодая женщина вырывалась из рук двух дружинников, которые не пропускали ее внутрь.

— Заткнись, мамаша. Если твой сынок и вправду там, лучше помалкивай.

— Пока не услышал кто. Только всех по домам разогнали. Они же вмиг снова соберутся.

— Во-во. И повесят тебя на первой же березке. Вместе с гаденышем твоим.

— Мой мальчик… Пустите меня, скоты! Сыночек мой…

— Что ж ты не орала, пока народ не разошелся? Мы бы на видео сняли, как ты болтаться будешь, ножками дрыгать.

— Сейчас дождется… Вон со двора уже идут.

Я остановился, задержал на ней взгляд. Женщина была хорошо одета: в пальто с меховым воротником, на голове дорогая шапка с небольшой брошью. И выглядела она отнюдь не побитой или запуганной, как большинство жителей Младова. По всему выходило, что ночное лихо обошло её стороной. Что же ты такого сделала со своим сыном, что он подался в громобои? Не смогла ему объяснить очевидных истин? Теперь уже поздно: радуйся, что он внутри, в спортзале, а не лежит в общей куче на соседней улице.

Женщина, между тем, не унималась:

— Вы у меня попляшете… Вот вернется муж, тогда все попляшете… Он у меня депутат… Городского собрания… Пусти… Вы все сядете у меня!

— Уведите кто-нибудь эту дуру, — бросил проходивший мимо командир, после чего обратил внимание на меня: — Тебе чего, гражданский?

— Я учитель, — ответил я.

— Да? — удивился командир. — Я школу два года назад закончил, а тебя не помню.

— Я месяц только работаю. Ты не знаешь, что случилось с завучем? С Еленой Ильиничной?

— Знаю, — ухмыльнулся он. — Но тебе не скажу.

— Почему это? — начал закипать я.

— Ладно, ладно, шучу. Она в монастыре.

— В монастыре? — несмотря на совсем не однозначную новость, я почувствовал, что в груди чуть-чуть отпустило. — Что она там делает?

— То же, что и все вип-персоны нашего города: сидит в осаде.

— Не понял…

— И не поймешь, — командир хлопнул меня по плечу, сам же поморщился от боли и отошел.

Кричащую женщину тем временем силой уволокли за угол того самого дома, под стенами которого я получил пулю в бок. Точнее, пулей по боку. Рядом с крыльцом терлись еще две женщины, по-видимому, тоже родительницы временных обитателей спортзала: увидев судьбу своей предшественницы, они пошушукались немножко и поковыляли восвояси. Я же отправился за информацией.

И кое-что выяснил прямо на месте.

На самом деле выступление громобоев, хоть и стало сюрпризом для многих, в том числе и для меня, но отнюдь не всех оно застало врасплох. За час до начала атаки на город в полицию позвонил неизвестный доброжелатель и сообщил много полезной информации. В первую очередь, о том, что таки да, нападение состоится уже сегодня. Во-вторых — убедил слушавшего его начальника отделения, что это не розыгрыш, и действовать нужно незамедлительно (как мне показалось, это и была самая сложная задача, практически невыполнимая). В-третьих, незнакомец проинформировал о приоритетных целях громобоев. Целями этими, как я уже знал от Бабушкина, были ликвидация руководства города, начиная от мэра и заканчивая старшими воспитателями детских садов, и повальный грабеж. Ну и в-четвертых, доброжелатель подсказал, как можно поступить в условиях катастрофической нехватки времени и ресурсов, предоставив подробный план операции. Которая была проведена в кратчайшие сроки и с результатом, твердо претендующим на определение «блестящий». Мало-мальски значимых чиновников и бюджетников буквально силой вытаскивали из их квартир и под охраной переправляли в монастырь. Туда же были переброшены солдаты срочники из районной воинской части. Переправить в безопасное место, конечно, успели далеко не всех, а только самых важных. В их число попала и Елена, которой, скорее всего, просто не позволили позвонить дочери, чтобы неподтвержденная информация не вызвала панику среди населения. А потом связь перестала работать. Тонкий момент: в результате решения «не распространяться» для простых жителей нападение на город стало полнейшей неожиданностью. Интересно, за это кто-нибудь ответит? Громобои поняли, что к чему, но помешать не сумели: время начала акции было спланировано заранее, а нарушать субординацию без приказа свыше никто не рискнул. Зато теперь, благодаря двум сотням зеленых необстрелянных срочников, старая крепость вот уже четвертый час успешно отбивалась от непрекращающихся атак лучших боевиков громобойского движения.

— Но им недолго осталось держаться, — заявил мне молодой дружинник, с которым мы разговорились, пока я дожидался результатов «допроса» Сливко. — Ребята с юга докладывают, что смоляне уже подошли к мосту и вот-вот вышибут оттуда громобоев. С запада прорвалась вторая наша группа, она обойдет их и ударит в тыл. А тверские… О, да вот же они! Долго мы вас ждали!

На площадку перед школой вырулило несколько военных автомобилей, с одного из них тут же высадился взвод ОМОНа и взял нас под ружье. Под дула автоматов, то есть.

— Свои, — рапортовал подошедший к ним командир. — Младовские дружинники. Докладываем, что в спортзале школы содержится тридцать два задержанных преступника, еще сорок девять — в здании детского сада. Многие тяжело ранены. Потери на вверенной мне территории…

— Потом, — перебил его возглавлявший омоновцев майор. — Где мост?

По школьному крыльцу пробежал нервный смешок.

— Вдоль по Семеновской, до конца, — ответил командир. — Потом направо, тоже до упора. Там бой идет…

— Знаю. Четвертый взвод остается, остальные за мной.

Они уехали, а место дружинников заняли другие люди в камуфляже — более подтянутые, лучше подготовленные, а главное, куда качественнее вооруженные. Всех «штатских», в число которых тут же попали сами дружинники, выгнали из здания школы. У некоторых отбирали оружие, даже биты. Я отошел в сторонку и зачем-то посмотрел на часы. Еще только начало третьего. Какая же долгая ночь…

Татьяна. Добрая девушка Татьяна, которая много лет назад зачем-то обратила внимание на мальчика, едущего вместе с ней в поезде. Обычный мальчик, каких полно вокруг — почему именно он? Ты не могла просто лечь спать? Тебе обязательно нужен был собеседник? Зачем? Зачем ты подошла к нему, зачем была так добра с ним? Зачем пленила его сердце? Могла ли ты представить, что все сложится именно так, как сложилось? Теперь твой жених умирает в разгромленной квартире, кашляет кровью из пробитых легких — и зовет тебя. Но ты не придешь. В свое время ты пленила мальчика. А теперь он вырос и пленил тебя. Воспользовался моментом и взял свое. Теперь ты — его собственность. И никто не придет тебе на помощь.

Если я не приду.

— Эй, Филипп Анатольевич! — ко мне спешил хромавший Хасамеев, вдогонку которому возмущенно махал боец в камуфляже из оставленного майором взвода. Я вынырнул из своих дум и пошел навстречу.

— Что там?

— Он раскололся, — смуглое лицо пришлого озарилось ликующей улыбкой. — За минуту до того, как вошли омоновцы и взяли их под охрану. Видели бы вы его лицо, когда он понял, что нужно было еще чуть-чуть потерпеть…

— Короче, — прервал его я. — Что он сказал?

— Он сказал, что Ремез всегда был не от мира сего. Чокнутый, короче. Но умный, поэтому к его советам прислушивались. И идеи он иногда генерировал здравые, башка варила у чувака. Насчет башки подтверждаю лично: он со мной в параллели учится. Правда, лидерство ему все равно не светило, но не о том речь. Когда громобои захватили школу и стали шерстить район, он пришел к старшему и попросил людей, чтобы проникнуть в квартиру к Татьяне Антоновне. Их старший велел дать. Они вломились к ней в дом, измордовали ее бойфренда, а ее саму повязали и увели. Возле школы Ремез отпустил подельников, а сам исчез на целый час. Где он был, Сливко не знает, но потом, по его словам, Веня вернулся и был с громобоями до конца. До прорыва. Когда же начался прорыв, несколько громобоев, видимо, заранее смекнули, чем дело пахнет, и почесали не на нас, а в обратном направлении. И Венька — в первых рядах. Рванул к своей ненаглядной.

— Где он может ее держать? — я скосил глаза и заметил, что помимо меня рассказ Хасамеева внимательно слушают еще с полдюжины дружинников, которые после появления ОМОНа сразу же остались не у дел.

— Не знаю, — Хасамеев опустил голову, разглядывая лохмотья, в которые превратилась его одежда. — Я что услышал, то передал. Может, домой? Куда ему еще идти…

— Ага, с родителями невесту знакомить, — язвительно откомментировал кто-то.

— Да в городе сейчас столько пустых квартир — веди в любую. Когда еще тебя хватятся…

— Ну да, он тот еще отморозок: шлепнет хозяев и заживет сам вместо них. А Таньку рабыней сделает…

— Я знаю Ремеза, — подал голос еще один дружинник. — Он на класс старше учится. Редкостный дебил. У него гараж есть на окраине города. Может, он там?

— Гараж… — я словно впервые в жизни произнес это слово: оно вдруг показалось чужим, совершенно незнакомым. — Гараж — это то, что надо. Ты знаешь, какой именно гараж?

— Ну, номер по памяти не назову, — последовал ответ. — Но если вместе пойдем, найду без проблем.

— Ты пойдешь со мной? — обрадовался я.

— Пойду.

— Тогда ждать нельзя.

— И я пойду, — вызвался подоспевший пузан Фельдшер. — А то, как же! Здесь все равно делать теперь нечего.

— И я с вами, — кивнул совсем молодой парнишка, сжимавший в руках самодельную нагинату.

— И я, и я…

Глава XLI: «Мне очень жаль»

Мы выдвинулись отрядом в семь человек. Для того чтобы справиться с одним-единственным громобоем, этого было более, чем достаточно. Тем не менее, на протяжении всей дороги меня не покидало щемящее чувство беспокойства. Как все сложится? Что мы предпримем, если Ремез откажется добровольно сдаться? А ведь он наверняка откажется. Будем драться? Но тогда пострадает Татьяна. Она в любом случае пострадает, как ни крути. И мы вооружены черти чем, а вдруг у него там бомба? Или еще что-нибудь эдакое…

Шедший в ногу со мной Фельдшер, настоящего имени которого я так и не удосужился спросить, заметив мое волнение, оскалил зубы в ободряющей улыбке.

— Не дрейфь. Всемером одного как-нибудь скрутим.

— Вот как раз «как-нибудь» не хотелось бы, — ответил я, не скрывая нервозности.

А ведь скольких хлопот можно было бы избежать, если бы я своевременно догадался сделать всего один телефонный звонок!

Наш путь пролегал через северные районы. К моему немалому удивлению эта часть города выглядела совершенно не пострадавшей после разгула громобоев. Да, здесь тоже царила кромешная темнота, обусловленная отсутствием электричества, и было также безлюдно — перепуганные жители сидели по домам и боялись высунуть носы наружу. Но ни выбитых стекол, ни подожженных машин и мусорных баков, ни следов недавних схваток — ничего такого! Казалось, район просто спит, не обращая внимания на доносившиеся со стороны реки отголоски перестрелок и эхо взрывов. Словно их всё происходящее совершенно не касается.

— Странно, как странно… — бормотал себе под нос один из моих попутчиков, подозрительно осматриваясь по сторонам.

Похоже, он думал о том же, о чем и я.

Небо, до той поры затянутое тучами, понемногу очистилось, показалась половинка луны. Задул холодный северо-восточный ветер. Я поспешно натянул на уши капюшон, но чуть позже, подумав, скинул его обратно: мешает обзору. Полное отсутствие следов пребывания врага настораживало куда больше, чем его повышенная активность. Нельзя терять бдительность.

Но ничего не случилось. Мы шли дальше, и очень скоро жилые кварталы сменились пустырями с останками промышленной застройки. Как рассказывала мне библиотекарша Валерия Степановна, после распада СССР все производство в Младове очень быстро пришло в полный упадок. Предприятия закрывались одно за другим, люди повально лишались работы. Зато в городской черте сразу появилось много опустевших зданий — настоящий рай для сквотеров! Немало образовалось и свободных площадей под самовольное строительство и огородничество, чем не преминули воспользоваться местные. Таким вот нехитрым путем на окраине Младова вырос целый гаражный поселок — настоящий лабиринт из жестяных и кирпичных «ракушек». Сначала один умник решил обустроить здесь гнездо для своей «ласточки», затем к нему присоединился второй, третий — и пошло-поехало. Сейчас при взгляде на ровные ряды ржавых коробов, казалось, все так и должно быть. Но отсутствие ограды, а также номеров на воротах гаражей моментально рушило иллюзию упорядоченности. Идеальное место для досуга пенсионеров, автоугонщиков и одиночек маньяков типа Вени Ремеза.

— Вот, — дружинник, вызвавшийся нам проводником, указал пальцем на один из самых крайних гаражей, по виду практически неотличимого от десятков прочих, стоявших по соседству. — Это он.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Ты пойдешь?

— Куда? — не понял он. — Я уже пришел.

— Парнишка вообще там? — спросил Фельдшер, замерев в нерешительности в десяти шагах от «цели похода».

— Там. Замка на двери нет.

— Отлично. И… что теперь будем делать?

— Разделимся, — предложил кто-то. — Трое идут к дверям. Двое обходят сзади — на случай, если есть запасной выход. Еще двое караулят проход между гаражами. Будет одновременно и ближний резерв, и подстраховка.

Вояка, однако.

— Заметано, — согласились остальные.

К дверям пошли я, Фельдшер и «проводник». Огнестрельного оружия у нас с собой не было — все отобрали омоновцы. Так что пришлось вооружаться тем, что осталось после схватки с громобоями. Я раздобыл себе кустарный мачете с подарочной гравировкой на имя какого-то Соляна и пневматическую винтовку. Винтовка была дорогая, компрессионная — с такой на зверя охотиться можно. Не то, что на людей. Ох, и нелепо я выглядел с заточенной железякой в ножнах у пояса и с ружьем наперевес. Совсем как в детстве, когда, начитавшись книжек Дюма и Сабатини, ходил осенью в поле рубить засохший борщевик, представляя себя великим воином. Только тогда всё снаряжение мое было деревянным.

А сейчас — из стали.

— Ремез, открывай! — проводник громко забарабанил обрезком трубы в железную дверь. — Мы знаем, что ты там.

— Или просто отпусти девушку, — добавил я, а в ответ на неодобрительный взгляд проводника простодушно пожал плечами: мало ли, вдруг он согласится?

— Уходите, — отозвался из-за двери глухой усталый голос. — Или умрёте. Все до одного.

Хорошее начало беседы. Такое конструктивное.

— Можешь нас не пугать, — парировал дружинник. — Ты здесь один. Долго не просидишь.

— Я просижу достаточно, чтобы, когда я выйду наружу, вас здесь уже не было.

— Каким же образом?

— Таким. У вас нет автогена, чтобы срезать дверь. Нет инструментов, чтобы ее вскрыть. У вас даже нормального оружия нет. Я сам слышал, как вы шушукались, и один жаловался очень громко.

— Вот дебилы, — беззвучно ругнулся проводник, но тут же нашел, что предложить в качестве альтернативной угрозы. — Мы выкурим тебя.

Тут уже настала моя очередь безмолвно возмущаться и тыкать пальцем: каким образом он собирается осуществить задуманное, не навредив заложнице? Ремезу пришла в голову та же мысль.

— Не думаю, что вы рискнете. Но попробуйте, если есть желание. Я здесь неуязвим.

— Черта с два, — снова влез я, чувствуя, что с трудом сдерживаюсь в рамках цензурного лексикона. — Хватит этой театральщины! Достал, ей-богу! Тебя обложили, тебе некуда идти. Помощи тоже не будет. Соверши хоть один мужской поступок в жизни: выходи и сдавайся!

— Как я мог тебя достать, если мы даже не знакомы? — последовал удивленный вопрос. — Ты вообще кто?

— Агния Барто. Татьяна с тобой?

— Таня? Ах вот оно что… Да, она здесь. И не волнуйтесь, Агния Львовна, у нее все в порядке. В отличие от вас.

— Тогда мы тем более никуда не уйдем, — заупрямился я. — Раз она с тобой. И я хочу её услышать.

— Не услышишь, — голос школьника звучал все глуше и тише, словно он говорил с нами сквозь сон. — А раз вы отказываетесь уходить… То у нас в наличии неразрешимое противоречие.

— Патовая ситуация?

— Ну, кому патовая, а кому и очень даже выигрышная. Оставьте меня, пожалуйста. Говорю на полном серьезе, так будет лучше для вас.

— Нет.

— Тогда берегитесь.

— Обычно в таких случаях, — шепнул мне на ухо Фельдшер. — Антогонисты в кино начинают палить через дверь. Ты бы отошел в сторонку…

— Ты это сейчас серьезно? — я посмотрел на него, как на умалишенного: все происходящее вдруг стало напоминать какой-то кислотный фарс. — Ты ведь пошутил сейчас, правда? Потому что, если нет, мне придется сдать тебя в лечебницу.

Пузан как-то неестественно дернулся и отступил на шаг. Я же снова повернулся к двери.

— Уходите, — повторил Ремез.

— Без Татьяны не уйдем.

— Таня моя. Она досталась мне по праву сильнейшего. И я ее не отдам.

— А она хотела доставаться тебе? Что-то я сомневаюсь.

— Сомневайся. Это твое дело. Она останется со мной.

— Мы так до утра можем препираться, — проводник брезгливо сплюнул на грязный снег. — А этот глист как сидел там, так и будет сидеть.

— Псих… — пробормотал Фельдшер.

— Мы все здесь психи, — больших усилий воли стоила мне моя сдержанность, но нужно сохранять остатки здравого смысла. — Я за эту ночь уже повидал такого, чего не думал увидеть и за всю жизнь. И не скоро это переварю.

— А ведь ночь еще не закончилась, — напомнил из-за двери сухой голос Ремеза. — И в связи с этим я еще раз настоятельно прошу вас покинуть территорию гаражного поселка. Иначе я не ручаюсь за последствия.

— За какие еще последствия?! — теперь уже проводник дал волю накопившимся словам. — Ты долбаный дегенерат! Подстилка громобойская! Ради бабы продался этим тварям! Подставил родной город! Ты видел, что там творилось сегодня?! Так я тебе покажу! Думаешь, мы не сможем взломать дверь? Да мы сейчас…

— Он что-то знает, — сообразил я. — Повторяет раз за разом про какие-то последствия. Последствия, последствия… Ему что-то известно. О чем не знаем мы.

— Естественно, — ехидно ответил мне мой соратник, который из флегматичного угрюмца за каких-то полминуты превратился в истеричку в камуфляже. — Он много чего знает, о чем не знаем мы! Например, как ловить бабочек в задний проход или как подружиться с единорогами. Или…

— Да нет же! — я перешел на шепот. — Он громобой, забыли? Все оставшиеся громобои сейчас в центре, сражаются. А сам Веня дезертировал. Бросил своих. Но, похоже, совершенно не парится по этому поводу.

— Еще бы он беспокоится… Бабу получил, теперь доволен. Да он же шизанутый, а шизанутые живут одним днем!

— Ты не прав, Боря, — вмешался Фельдшер. — Тут другое: он надеется, что всех свидетелей перебьют, и никто мстить ему не станет.

— А вот мне кажется, ни то, ни другое. Но мы сейчас проверим, — я повысил голос. — Веня, ты боишься смерти?

— Не боюсь, — после короткой паузы ответил Ремез.

— А расправы друзей, которых ты бросил на произвол судьбы?

— Я не бросал.

— А вот уцелевшие говорят, что бросил, — с нажимом произнес я. — Сливко, например.

— Им никто не поверит.

— Почему это? Где доказательства?

— Они в плену, а ты здесь. А несколько десятков свидетелей подтвердят, что видели тебя в школе вместе с той группой громобоев. Вот тебе и доказательства. Если тебя не грохнут свои же, то сядешь ты надолго. Лет на десять, это минимум.

В ответ на мои угрозы парень разразился какой-то шекспировщиной.

— Пусть болтают всё, что им угодно. Пусть готовят камеры и цепи. Это уже совершенно не важно. Час близится, и беззащитные обречены… Господи, да уходите уже, уходите! У меня так мало времени…

Впервые за все время разговора в его голосе промелькнули нотки раздражения. Фельдшер демонстративно покрутил пальцем у виска. А вот проводник больше не бесился: он думал. И я тоже. У Вени действительно мало времени. Он кого-то ждет. Кого? Последние его оставшиеся на свободе соратники сейчас далеко, и положение их безнадежно: мятеж громобоев потерпел поражение. Уж не верит ли он, что к нему придут на помощь? До монастыря по меньшей мере три километра городской застройки. И еще промзона…

И тут, сам не слыша себя, я закричал, как оглашенный:

— Я понял, я все понял! Господа, у меня очень плохие новости. Очень-очень плохие… Скоро здесь будут громобои!

Ни Фельдшер, ни проводник Боря не стали спрашивать, откуда я знаю. Они просто увидели мое лицо и сразу же смекнули, что это не шутка и не обман.

— Выкладывай, — буркнул проводник.

И я выложил.

План захватчиков не мог предусматривать массовую героическую гибель под стенами монастыря во славу… Не знаю, во славу какой-нибудь ерунды, в которую они веруют. Это глупо. Наверняка Пледом и прочими лидерами на всякий случай был заготовлен «пораженческий» сценарий, при котором оставшимся в строю бойцам придется совершить быстрое отступление из города, дабы избежать окружения и гибели. Но в какую сторону отступать? Южное направление полностью перекрыто, с запада напирают силы внутренних войск, на востоке излучина реки, а дальше за городом одни только колхозные поля… Северо-восток? Оттуда полчаса назад прорвались свежие части полиции, и они тоже рвутся в бой. Нельзя также забывать, что вместе с прибывшими силовиками на защиту Младова встали местные жители, те, в чьи дома пришла беда… Дома! Вот разгадка! Вот почему район, по которому мы только что прошли, остался совершенно невредим! Громобои изначально готовились уходить этим путем, поэтому не тронули местных, чтобы не создавать дополнительных препятствий! И вот почему так спокоен Ремез: он рассчитывает влиться в ряды соратников, когда они будут проходить через гаражный поселок — наверняка маршрут пролегает где-то поблизости! Тогда никто не сможет обвинить его в дезертирстве. Здорово, очень здорово, я всех раскусил, но…

— Но что мы теперь будем делать? — спросил Фельдшер, чья проступившая бледность была хорошо заметна даже в тусклом свете неполной луны. — Нас ведь тут, как лягушек катком…

— Надо вызвать наших… — рука проводника скользнула к карману, извлекла оттуда небольшую рацию. — Димон, Слав, идите сюда.

Через минуту мы снова были все в сборе. Отошли чуть в сторону, чтобы не греть лишний раз уши затаившемуся Ремезу.

— Вы можете вызвать остальных? — спросил я. — Нужно перекрыть громобоям путь к отступлению. Или, хотя бы предупредить тех, кому это по силам.

— Почему ты думаешь, что они пойдут именно здесь? — спросил быкоподобный Слава, а я вдруг подумал: не Сонечкин ли это бывший?

Но сейчас было не до Сонечки: от меня ждали ответа.

— Потому что все указывает, на то, что северо-западное направление специально заготовлено для отступления. Больших дорог и федеральных трасс рядом нет — это раз. Районы здешние не тронуты громобоями — это два. Сразу за городом лес — это три. Тут, в двух шагах от нас сидит их подельник и совсем не тревожится, что мы его типа накрыли — это четыре. Мне продолжить?

— Да им просто некуда больше отступать, — рубанул Борис. — Это пять, и другого не надо. Занимаем позиции и ждем. Лёха, ты раненый, от тебя в бою пользы немного: дуй к нашим, попытайся найти Старшого. Рация не берет его частоту — дома мешаются.

— Понял, — без охоты ответил Лёха (тот самый с которым я разговаривал на школьном крыльце). — Сделаю.

И исчез. Мы же остались вшестером.

— Вы двое, — палец проводника уткнулся в нас с толстяком. — Займите позицию так, чтобы держать в поле зрения гараж. Для меня теперь дело принципа, чтобы эта крыса не свинтила под шумок. Также будете пасти правый фланг. В бой не вступать без острой необходимости. Слава и я отойдем левее. Еще левее будут Димон и… Как тебя звать?

— Филипп, — ответил щупленький невысокий пацаненок едва ли старше шестнадцати. — Мы будем их сдерживать, да?

— Постараемся, — подтвердил проводник и вдруг передумал. — Нет, ты лучше будешь с новеньким, а с Димоном отправим толстого.

— У меня имя есть, — буркнул Фельдшер.

— Да, потом расскажешь… Все, по местам! Выбираем позиции и закрепляемся.

Мне показалось, или звуки стрельбы и вправду стали как будто бы громче? Если так, времени у нас в обрез.

— Тебя как зовут? — спросил меня мой новый напарник, когда мы с ним остались наедине.

— Так же, как и тебя.

Мне сейчас было не до задушевных бесед.

— Ух ты! — обрадовался тезка, который, похоже, не совсем отдавал себе отчет, в каком непростом положении мы с ним находимся. — Я раньше не встречал других Филиппов! Так классно! А тебя тоже в школе Киркоровым дразнили?

— Бывало, — я осмотрелся по сторонам, но первоначальный вывод лишь подтвердился: кроме как за сами гаражи прятаться больше некуда. — Слушай, Филипп, давай об этом чуть позже поговорим, ладно? Нам бы сейчас какую-нибудь норку найти…

Но очень скоро стало совсем не до поиска норок. В полусотне метров от нас что-то громко хлопнуло — словно взорвалась автомобильная покрышка, — а когда мы оба синхронно повернули головы в направлении хлопка, то увидели облако густого черного дыма, расползающегося над землей. Следом раздалось еще несколько аналогичных «бабахов», и оттуда тоже начинал валить дым. Темная ночь с каждой секундой становилась все темнее.

— Это тот же газ, что использовали в Бесовскую субботу! — догадался я. — Сейчас он поднимется в воздух.

Но плотное, бездонно-черное, как кусок антрацита, облако подниматься не спешило: оно ширилось расползалось — и упорно стелилось по земле. Как туман. Видимо, для данной смеси использовался несколько иной состав, тяжелее воздуха. В отдалении гремели всё новые и новые взрывы, и каждый последующий был вдвое тише предыдущего. А всё стихло. Вообще всё. Стрельба, хлопки, людские крики. Словно кто-то выключил звуковые эффекты. Была только надвигающаяся на нас непроницаемая черная стена. А мы стояли, как дураки, и глазели, хотя из облака в любой момент могли показаться враги…

— Смотри назад! — тезка рванул меня за плечо и указал, на новый язык черноты, ползущий с тыла: он уже поглотил добрую половину гаражного поселка и продолжал надвигаться. Видимость упала практически до нуля.

— На крышу, — коротко скомандовал я, и, не дожидаясь ответа, подбежал к ближайшему гаражу и стал карабкаться на него, используя старые щербатые кирпичи (вторсырье!) в качестве ступенек.

Младший Филипп не отставал, и скоро мы оказались наверху. Первым делом я перебрался на гараж Ремеза — не потерять бы ориентацию в пространстве! — после чего уже обратил взор в сторону монастыря. Только на этот раз я ничего не увидел. Одну лишь непроницаемую пелену до самых ближайших домов, белые стены которых торчали из черноты, словно сами дома парили в воздухе, не касаясь земли. Постройки ниже двух этажей скрыло совсем.

Замысел громобоев стал совершенно понятен: тихонько ускользнуть под покровом дымовой завесы. Средство запугивания превратилось в орудие маскировки. И как, интересно, мы сможем им помешать?

— Как думаешь, — спросил я у своего случайного соратника. — За какое время человек может пробежать три километра?

— Не знаю, — младший Филипп ненадолго задумался. — Минут за десять-пятнадцать. Это если просто бежать по городу.

— А если при этом ни черта не видно?

— Тогда как повезет… Можно и вообще не добежать.

— Я вот тоже об этом подумал, — я обвел взглядом подступившую к гаражу черноту. — Как-то они должны ориентироваться в этом мареве.

— Выходит, как-то ориентируются… Ух ты, смотри! — Филипп, восхищенно ткнул пальцем себе под ноги, наблюдая, как потихоньку их поглощает добравшееся до нас облако. — Интересно, а в нем можно дышать?

— Хочешь проверить?

— Не особо…

— Тогда будем надеяться, что выше оно не поднимется. Нам-то выше уже некуда…

Парень покрутил головой по сторонам.

— Остальных наших не видно. Похоже, они остались внизу.

— Не траванулись бы, — я заметно нервничал (понятное дело!). — Где же громобои?

Громобои были уже близко. Ни единого выстрела, ни единого слова — только нарастающий монотонный шум, далеко разносящийся в более плотной, чем воздух, среде, свидетельствовал, что к нам приближается большая людская масса. Казалось, они совсем близко, уже рядом, протяни руку — и схватишь одного из них. Но мы ничего не видели, мы могли только стоять и бессмысленно пялиться в непроницаемый мрак. Туман дошел нам до груди, но никакого химического запаха я не чувствовал. Осторожно наклонился, чуть вдохнул. Вроде, ничего страшного. Тогда я сел на корточки, коснулся крыши рукой и прислушался: не лязгнет ли железная дверь гараже, не высунется ли наружу укрывшийся внутри Ремез? Нет, пока сидит. Шум тем временем становился все громче, теперь в нем вполне отчетливо можно было различить топот человеческих ног. Сколько до них еще? Сто метров? Пятьдесят? Сколько всего врагов? Как мы не могли видеть их, так и сами оставались невидимыми: громобои следовали по одним им известным ориентирам и потому не натыкались на препятствия, не сбивались с курса. Но, понятное дело, двигались они медленно. Поспевают ли за ними силовики? Если нет, то остатки армии захватчиков просто просочатся сквозь хлипкий заслон из полудюжины дружинников и уйдут в лес. Никакого боя не будет, разве что, как три недели назад, не грянет буря и не развеет «туман войны».

И буря грянула. Это кажется невероятным, но так всё и случилось. Правда, в отличие от событий бесовской субботы, эту бурю ни в коем случае нельзя было приписать божественным силам. Она была рукотворной. Сначала невнятный шорох надвигающейся толпы бы заглушен непонятно откуда возникшим ревом двигателей, затем темноту прорезали лучи боевых прожекторов… А четверть минуты спустя на нас обрушился самый настоящий ураган!

— Вертолеты! — Филипп не устоял на ногах, повалился на крышу и едва не сверзился вниз. Я еле успел перехватить его. А когда снова поднялся…

— Твою мать… Ложись!

Вертолеты летели очень низко, они проносились над самой землей, и воздушные волны, идущие от их мощных винтов, расшвыривали клочья черного дыма, как лопасти миксера блинное тесто. То тут, то там взору открывались пятачки чистой земли — поначалу они снова затягивались дымом, но со второго захода истончались окончательно. И на одном из этих устоявшихся свободных пятачков — прямо перед нами! — я увидел их.

— Громобои… — испуганно прохрипел мой тезка, распластавшись на прикрытой утрамбованным снегом холодной железной крыше. — Все здесь!

Поняв, что они раскрыты, и хранить молчание далее не имеет смысла, громобои открыли огонь. Не по нам — по вертолетам. Оттуда ответили несколькими длинными очередями, после чего лучи сразу трех прожекторов сошлись в точке в каком-то десятке метров от нас. И началось… Стреляли отовсюду: сверху, снизу, справа, слева… Подтянулись отставшие было силовики и обрушили на громобоев новый шквал огня. Те спешно отступили за гаражи, после чего начали отвечать. Грохотало так, что закладывало уши. Я не представлял, как вообще можно было уцелеть в таком аду. Складывалось ощущение, что омоновцы задались четкой целью обойтись без задержаний и уложить всех без остатка. Ну, это я потом такую умную мысль придумал, в тот момент мне было вовсе не до мыслей. Несколько автоматных очередей прошло прямо у нас над головами, еще одна выбила яркие искры из железной обшивки крыши. Младший Филипп зашевелился.

— Лежи, не высовывайся, дурак! — я и сам собирался неукоснительно следовать этому мудрому совету, но он повернул ко мне голову и закричал срывающимся голосом:

— Дверь! Слышишь? Дверь!

Теперь и я сквозь грохот канонады четко услышал визжащий скрип. Дверь открывалась! Одержимый Ремез рвался на свободу. В самый неподходящий момент! Ну, для него-то подходящий, слов нет…

— Будь тут, — не поднимая головы и орудуя одними только запястьями и ступнями, я подполз к краю крыши, осторожно свесился вниз — и чуть не получил пулю в лоб. Прямо под нами держал оборону отряд громобоев.

— Там на крыше кто-то! — заорал один из них, видимо, стрелявший. — Давай, гаси его!

Над крышей показалась дрожащая рука, сжимавшая дымящийся «Калашников». Не размышляя ни секунды, я рубанул по ней своим мачете. Рука исчезла, а хозяин ее разразился яростными воплями:

— Он мне пальцы отрубил! Грохни, его, грохни!

— Сейчас…

Я уже догадался, что последует за этим «сейчас», поэтому, как только на середину крыши шлепнулся самодельный взрыв-пакет, я тут же потянулся к нему. Но тут оказался на высоте младший Филипп: ловким движением он подхватил дымящуюся массу и запустил ее обратно. Взорвался пакет уже внизу.

— Отходим, отходим!

Долгий бой был невыгоден громобоям: в любой момент их могли окружить, отрезать от спасительного леса. К тому же, вертолеты, опасаясь обстрела с земли, временно ретировались. Лучшего момента для отступления могло и не настать.

Уже через пять минут к гаражам вышли первые омоновцы.

— Здесь двое! — громко закричал я, чтобы нас ненароком не пристрелили свои же. — Мы не громобои! Оказались здесь случайно.

— Где вы? — тут же щелкнуло несколько затворов.

— На крыше. Мы спускаемся.

Мне подсветили снизу фонарем. Я спрыгнул на землю и чуть не потерял равновесие при виде десятка неподвижных тел, безжизненно распластавшихся на небольшом пространстве между двумя рядами «ракушек». Бездвижные черные силуэты на истоптанном снегу. Жестяные стены здесь были сплошь изрешечены пулями, кирпичные — искрошены. Дальше тоже валялись тела. Многие, правда, при ближайшем рассмотрении оказались живыми: лежали на животе, держа руки на затылке. Сдавшиеся. Но встречались и те, кому подняться было уже не суждено.

— Вы кто такие? — к нам оперативно подкатили двое в черных масках и с автоматами. — Оружие на землю, руки на затылок.

— Мы дружинники, — объяснил я.

— Дружинники, громобои, — один из омоновцев демонстративно пнул ногой брошенный мною на землю мачете. — Что за хрень в этом городе завелась? В войнушку не наигрались в детстве?

— Вы, видимо, тоже. Раз не на повара учиться пошли.

Это подошли Фельдшер и проводник.

— Мы ваши жопы только что спасли, пузатый, — грубо одернул его пинавшийся. — А ты кто такой?

— Капитал ВДВ Артемьев, — ответил Фельдшер, встав по стойке «смирно». — Награжден орденом Мужества и золотой звездой Героя России. Оставил службу три года назад в результате боевого ранения. Ну да, с тех пор подобрел, потолстел. Но я военный. Вот так-то, маска. Не надо судить о людях по их внешнему виду.

— Капитан… — омоновец презрительно хмыкнул. — Тоже мне герой.

— Господа, господа, — вмешался я. — Это все, конечно, прекрасно — заслуги, все дела… Но что будет с остальными? С теми, кто ушел?

— Догоним, — ответили мне. — Их тверяки с востока обходят.

— Тогда ладно… — успокоился я.

Все разошлись, с нами остался только один из омоновцев.

— А тебе-то чего? — спросил он у меня. — Ваше дело уже закончилось. Радуйтесь, что живыми остались… Вояки.

— Если бы закончилось… — я сделал аккуратный шажок в сторону ремезовского гаража. — Один из громобоев забрал с собой женщину… Против ее воли. Он укрывался вот здесь, за этой стеной, но теперь, похоже, присоединился к своим товарищам.

— Не присоединился, — омоновец покачал головой и стянул с лица маску, под которой оказался совсем молодой мужчина, наверное, даже младше меня. — Вон они оба. Дальше дверей не ушли.

— Не может быть…

На негнущихся ногах я прошел вперед. Несколько шагов дались так тяжело, будто мне было уже сто лет, а не всего лишь двадцать восемь. Наконец я увидел то, что скрывалось за углом гаража: приоткрытая дверь и два недвижимых тела возле нее. Оба в крови. Два больших кровавых пятна, слившихся в одно.

Сквозь окутавший голову туман я услышал сбивчивые, монотонные слова:

— Попали под шальной огонь. Не следовало ему высовываться. Мне очень жаль.

Глава XLII: Утро спасённых

— Да, любимая. Я понимаю, что ты переживаешь. Не надо. Прошу тебя. Со мной все хорошо, я в порядке. Ну, ладно, почти в порядке. Но ничего серьезного, клянусь. Нет, родителям звонить не надо, я с ними уже разговаривал. Остальные не знают. Нет, лучше им не сообщать. Потом. Все, связь очень плохая. Позже услышимся. Хорошо, я сам наберу. Целую, любимая.

Трубка почти разрядилась. Я убрал ее обратно в карман джинсов и в легком отупении помассировал виски. Легче не стало. Кофейку бы… Обычно я не пью кофе, только в те моменты, когда нужно оперативно проснуться. Поэтому он мне реально помогает. Но кофе нет, значит, придется терпеть так.

Я сидел в переполненном приемном отделении городской больницы. Стульев и скамеек на всех не хватало, пришлось приткнуться на подоконнике, забросив за спину подаренную доброй женщиной куртку. Куртка при ближайшем рассмотрении оказалась довольно старой и поношенной, но крепкой. По соседству со мной примостился какой-то беспокойный мужик, который то и дело громко сопел. Мужика понять можно: у него жена раненая, на операции. Но сопеть-то зачем? Как будто без него неприятных звуков вокруг не хватает. Кто-то кряхтит, кто-то кашляет, кто-то ругается сквозь зубы, что очередь замерла, и никакого продвижения. Злые, затравленные, беспомощные лица. Люди толпятся у дверей, стремятся поскорее прорваться на прием, в обход очереди. Торопятся. Здесь только «легкие»: тех, кому повезло меньше, уже забрали. Я тоже ждал врача. Только не своего.

В спину неприятно дует холодом: разбитые стекла в спешке заменяли чем попало: фанерой, полиэтиленовой пленкой, старыми одеялами. Обещали прислать ремонтников, но когда это еще случится. С потолка лился ровный свет галогеновых ламп. Хотелось прислониться к беленой поверхности оконного проёма, закрыть глаза и забыться… Бог с ним, со сном. Хотя бы подремать. Но кто же позволит в такой сутолоке. То и дело мимо снует персонал, больные, обеспокоенные родственники: задевают, пинаются, толкают. Тело нестерпимо ноет от многочисленных ссадин, порезов и ушибов. Я не врал Вере: ничего серьезного при поверхностном осмотре (а осмотрели меня еще там, у гаражей) врач у меня не нашел. Даже пуля лишь чиркнула по коже, оставив после себя неглубокую ранку. Пару перевязок, и перекисью не забывайте обильно поливать. Синяки пройдут, ссадины затянутся. Мой ангел-хранитель, дружище, знай: я твой должник до скончания дней своих. Потом, на небе — если попаду в рай, конечно, — выхлопочу для тебя отпуск на пару сотен лет. И почетную грамоту.

Но сейчас я, не задумываясь, отдал бы пару месяцев жизни за горячий душ и три часа сна. Или хотя бы за стаканчик самого дрянного кофе.

— Долго мне еще тут торчать? У меня дома мама больная. Что за беспредел такой: людей в очереди мариновать?!

— Успокойтесь, пожалуйся.

— Сам успокойся! Я всю ночь не спал!

— Никто не спал. И не вам одному надо. Вот, смотрите.

— И что? Что ты тычешь мне в лицо своей культяпкой? Убери ее!

— Да пошел ты…

Помолчали бы вы оба, лениво подумал я. Как будто ночью не нашумелись. Неужели нельзя просто немного побыть людьми? Обязательно нужно собачиться, искать правых и виноватых. Всем же и так плохо, зачем делать еще хуже?

— Захлопнитесь оба, — озвучила мои мысли полная женщина лет пятидесяти, занявшая краешек деревянной скамейки и державшая на коленях маленького мальчика лет четырех. — У меня племянника убили.

Спор, грозивший перерасти в ссору, тут же утих. Снова воцарилась обычная больничная суета. Я облегченно вздохнул и закрыл глаза.

И тут он подошел ко мне. Протиснулся между ожидавших своей очереди и просто сел рядом, ловко заняв за секунду до того освобожденное сопящим мужиком место. Как ни в чем ни бывало.

— Привет. Как ты?

— Где ты был? — без всяких церемоний спросил я, даже не открыв глаз.

— Прятался, — ответил он.

— Понятно. А теперь что?

— Теперь не прячусь.

— Понятно.

Мы посидели немного в относительной тишине. Потом Женя снова заговорил:

— Слышал про Татьяну. Как она?

— Борется, — коротко произнес я, словно в тот момент сам боролся в этот момент со смертью.

— Выживет?

— Все зависит от хирурга. И от бога.

— От бога? — Евгений стянул с головы вязаную шапку, словно речь шла о покойнике. — Раньше ты не говорил о боге.

— Раньше — не говорил.

— А сейчас почему начал?

— Даже не знаю… Сейчас все немного изменилось.

Я мог бы рассказать ему, что почувствовал в тот момент, когда приехавший за ранеными врач сообщил, что девушка жива. Это казалось невероятным, немыслимым. Я ругался с военными, как базарная торговка, требовал, чтобы ей в первую очередь оказали помощь — ей, а не бойцам. Даже сами бойцы не спорили, а вот их командир… Я мог рассказать, как пытался продвинуть девушку на переливание крови и на операцию. Как мне помогал вышедший из подполья Лев. И мы справились: сейчас ей занимается хирург из Москвы. Но раны уж слишком серьезные: задеты поджелудочная, почка, раздроблена ключица, чудовищная кровопотеря. Вот что могут сделать три маленьких кусочка металла весом каких-то три с половиной грамма. Татьяна на грани жизни и смерти. Смогут ли оказать ей должную помощь в городе, только что пережившем побоище, какое он не знал со времен Великой Отечественной? Конечно, из всех соседних городов и из столицы прибыли бригады врачей, развернуты мобильные пункты помощи… Но всем помочь не успевают, просто не хватает рук и материалов. На одного медика — будь то врач, медсестра или обычный санитар — приходится несколько десятков пострадавших. Если Таня выживет в таких условиях, это будет самым настоящим чудом. А в соседней операционной борются за жизнь ее жениха Кости. Это по моей наводке его нашли и вывезли из разгромленной холодной квартиры. С ним тоже все далеко не ясно: тяжелые травмы, переломы. Увидевший его хирург только покачал головой и отказался давать хоть какой-нибудь прогноз. И это еще не все. Пропала Сонечка. К ней в квартиру также вломились громобои, и с тех пор о ней нет никаких сведений. Елена обещала держать меня в курсе поисков. Мне же оставалось только ждать и надеяться.

Вот, что я мог бы рассказать моему другу Евгению, чтобы он понял, почему я заговорил о боге. Но я не стал ничего объяснять. Просто промолчал.

— Данные по погибшим есть? — спросил Сизов.

— По телеку говорят, около пятидесяти человек.

— Думаешь, занижают?

— Думаю, да.

После увиденного мною лично я имел полное право сделать такой вывод. А может, подсчет еще не закончился, и будут новые цифры.

— А громобои что?

— Пока точно не сообщают. Арестовали почти пятьсот человек. Многие сами сдавались. Кому-то удалось уйти, кто-то вовремя сообразил, чем дело пахнет, и прикинулся, что он не при делах. Будут разбираться.

— Это долго… — Женя растерянно захлопал глазами, будто свет потолочных ламп внезапно стал слепить его. — Пойдем отсюда?

— Не могу, — я даже не шелохнулся: еще, не дай бог, подумают, что я встаю, и попытаются место занять. — Мне нужно дождаться результатов операции.

— Просто… — такого ответа он не ожидал и тут же стушевался. — Я должен сообщить тебе кое-что очень важное.

— Валяй.

— Тебе не интересно?

— Интересно.

— Судя по интонации, позволю себе усомниться.

— Извольте.

Учитель истории выглядел настолько сбитым с толку. Не сразу дошло до меня, что все, произошедшее прошлой ночью, он видит в несколько ином свете. Не так, как остальные.

— Я не понимаю, почему ты так себя ведешь.

— Хорошо, я объясню тебе. Скажи мне для начала: ты в курсе, что с твоей Женей?

Не знаю, зачем я решил погрузить его в царящую вокруг реальность. Быть может, меня просто раздражало, что он весь такой чистенький, опрятненький и румяненький на фоне изможденных, одетых в рванье людей. Или дело было не во внешности, а в самом его отношении к ситуации. Нет уж, фигушки, не буду я тебя жалеть. Сейчас ты у меня хлебнешь правды по самые закрома.

Но мой друг нисколько не изменился в лице.

— Конечно, знаю. Она и ее подруга Полина за городом, в деревне Ольхово. Там у моей тети загородный дом, она их приютила на время.

— И когда же ты успел их вывезти? — поинтересовался я, не сумев скрыть удивление.

— Вчера вечером. За пятнадцать минут до начала атаки громобоев.

— За пятнадцать минут до атаки? Как тебе повезло. Чуть-чуть бы попозже, и… Подожди, блаженный. Так ты знал про атаку?

— Ну да, знал, — утвердительно кивнул Женя, нисколько не смутившись. — Знал сам и дал знать властям. Это по моему совету всех спрятали в монастыре. Сначала мне не поверили, но я смог их убедить. Помнишь, я говорил, что старший лейтенант Канин — мой бывший одноклассник? Я дал ему понять, что угроза реальна. Так что не думай, будто мне наплевать. Я сделал все, что было в моих силах. Но я хотел рассказать не об этом…

— Постой, притормози, — я выставил перед собой руку, словно хотел защититься от его последующих слов. — То есть, получается, ты заранее знал, что на город нападут громобои? Ты знал дату, знал время.

— Именно так.

— Почему тогда ты не предупредил меня? Ты ведь был в городе. Влез в квартиру к Ааронову, стащил часть его архива. Не отпирайся, я знаю, что это были не громобои. Но меня ты предпочел оставить в счастливом неведении. Так?

— Не совсем… — вот теперь он по-настоящему смутился. — Я ведь думал…

Но меня уже понесло, я не слышал ничего, кроме своих обвинений.

— Ты знаешь вообще, где я был, когда все это началось? Знаешь, что мне довелось пережить? Знаешь, что я видел? Меня, так, на минуточку, пару-тройку раз чуть не убили. Ты не в курсе, нет? Я тебе сейчас расскажу во всех деталях.

— Не повышай голоса, Филипп, — мягко оборвал меня Сизов. — Смотри, люди на нас уже косятся, а мы тут о таких вещах говорим… Во-первых, о нападении громобоев я сам узнал за два часа до самого нападения. Так вышло. Поэтому первым делом я предпринял усилия, чтобы спасти Женю. Ну а во-вторых, я не бросал тебя. Я ведь сообщил властям, дал указание, как уберечь самых важных жителей города.

— Так то самых важных, — прошипел я. — Каким боком к важным относится заезжий командировочный? Я не важный.

— Что ты говоришь?! — вскинулся он, тут же забыв о своей собственной просьбе вести себя потише. — Как это, каким боком? Как это не важный? Ты мой друг! Ты очень важный человек! Тебя должны были эвакуировать вместе со всеми! Почему за тобой не пришли?

Теперь я понял.

— Ах, вот ты о чем… В этом смысле… Нет, увы, меня они не отыскали.

— Негодяи… Если бы я только знал… Прости меня, Филипп! Мне следовало быть более прозорливым.

Признаюсь, в тот момент у меня отлегло от сердца. Я уж было подумал, что Женя просто махнул на меня рукой в трудную минуту. Но нет, на самом деле он беспокоился. Пусть даже в своей несколько характерной манере… Но все равно, это было важно.

— Вот вы где, — к нам протолкался полусонный Еремицкий, щеголявший огромными мешками под глазами. — Шиз, рад тебя видеть. Судя по виду, цветешь и пахнешь.

— Лев! — Женя бросился обнимать друга, но тот отстранил его и подошел ко мне.

— Ну что, Филиппыч… С тебя коньяк.

Я подорвался с места.

— Все хорошо? Как она?

— Как сказала на съезде мясников коза Маня… Короче, пока никак. Но операция прошла успешно, это главное. Дальше либо по восходящей, либо… Время покажет. Все, что могли, друзья хирурги сделали.

— Хорошо… — я снова сел на подоконник. — А жених ее?

Лев помрачнел.

— С ним пока не ясно. Ему все ребра переломали, одна из костей вошла в легкое… Тяжелый случай. У меня с кумом то же самое… Лежит сейчас в реанимации.

— Я могу чем-нибудь помочь? — вмешался Женя, видя, что его хоть и не специально, но игнорируют.

— Можешь, — подтвердил Еремицкий, подумав. — Первое: нужно к Савельевне зайти. Помнишь, такая тетушка в годах в доме напротив живет? Здесь ее сын. Он в порядке, только нос сломан. Ну, и нога. Нужно дать ей знать, чтобы не волновалась. Сделаешь?

— Конечно! — с готовностью согласился недавний беглец. — А второе?

— А второе, — Лев неодобрительно покосился на меня. — Отведи этого орла ко мне. Здесь от него толку с гулькин х… Нос. Только посадочное место занимает. Пусть проспится. Вот ключи. Да, да, не спорь, Лазарев. Всё, пшли вон.

— Ты что-то хотел мне рассказать, — напомнил я по дороге.

— Да, хотел, — ответил Женя. — Но не сейчас.

— Почему?

— Я смотрю.

— Ах, вот оно что… И как? Впечатляет?

— Я в ужасе…

— Ты ведь уже видел все это? Когда ехал в больницу.

— Видел, — согласился Женя. — Но сначала не обратил внимания. Я думал о другом.

— Ну, смотри сейчас тогда…

— А ты?

— Нет. Не хочу.

Сам я старался глядеть только себе под ноги. После пережитого ночью лицезреть все это еще и при свете дня было выше моих сил. Стояла пасмурная погода, к утру заметно потеплело. Людей на улице было немного, в основном владельцы пострадавших авто. Все прочие, за исключением редких прохожих, отсиживались по домам. В воздухе витал едкий запах плавленой пластмассы и еще чего-то очень неприятного. Из чьего-то окна доносились звуки работающего телевизора: вещали новости. Лаяла собака. На другом конце двора тарахтел эвакуатор, растаскивая загромождавшие проезд битые машины. Вдалеке выла сирена. Я слышал все это, но не видел — и мне было хорошо. Не было нужды ожесточаться еще больше, и так сердце под завязку. К счастью, мой попутчик держал свои впечатления при себе, и если его что-то и шокировало, то он предпочел оставить это при себе.

— Знаешь, — наконец нарушил Женя царившее молчание. — Мне ведь все еще опасно здесь появляться.

— Почему же? — из вежливости поинтересовался я, мысленно чертыхнувшись: кто о чем — а этот о себе любимом. — Громобои разгромлены, в городе их больше нет. Теперь тебе нечего опасаться.

— Как раз наоборот. Насколько мне известно, они напали на город, не дождавшись поддержки своего покровителя. Значит, теперь их единственный шанс снова собраться с силами — это найти оставшиеся сокровища.

— Сокровища, — машинально повторил я уже успевшее набить оскомину слово. — Я уже и забыл про них… Сокровища Юрьевских… Да, возможно, ты прав. Но, насколько мне известно, они отказались от сделки со своим покровителем. Кстати, ты тоже должен его знать. Юрьев — знакомая фамилия?

— Впервые слышу, — ответил Евгений с не очень искренним недоумением.

— Странно. А ведь впервые я услыхал ее от тебя.

— Когда это? Не помню…

— А я вот случайно вспомнил, пока в больничном подвале торчал. Всё тогда же, мой друг. Тогда же, когда я узнал про девушку по имени Женя. На берегу бомбо-речки, после того, как мы с тобой искупались. Ты ведь ругал его, этого Юрьева, нехорошими словами называл. И тут мне сообщают, что именно так зовут инициатора поисков пропавшей коллекции. Едва ли это может быть совпадение.

— Тогда… — учитель старательно отводил взгляд, хотя я уже перестал интересоваться снегом под ногами и смотрел прямо на него. — Тогда, может быть, ты и прав.

— То есть, фамилия все-таки знакомая, — продолжал допытываться я.

— Нет, — Женя заметно прибавил шагу. — Возможно, я встречал где-то: не такая уж и редкая фамилия! — Но носителей ее я не знаю. Лично не встречал. Ты уверен, что это фамилия заказчика?

— Уверен. Мне лично громобои сообщили.

— Тогда не знаю… Честно… Не могу сказать…

Он мямлил что-то еще, но мне это быстро надоело.

— Ладно, не кипишуй. Не хочешь — можешь не говорить. Мне все равно.

— Ты уедешь? — догадался он.

— Непременно. Как только получу разрешение.

Официально в Младове все еще шла контртеррористическая операция, и из города никого не выпускали. По крайней мере, так сказали по телевизору.

— Когда это случится?

— Надеюсь, что скоро.

— Тогда я тоже надеюсь на это. Мы пришли.

Дом некой Савельевны действительно располагался аккурат напротив пятиэтажки, в которой проживали Женя и Лев. Мой попутчик скрылся за дверью в подъезд — мне показалось, даже чересчур поспешно скрылся. Я же остался ждать снаружи. Подошла группа полицейских, проверили мои документы, что-то записали. Ищите, ищите, правильно. Совсем молодые ребята, видно, только недавно выпустились. Потому и отправили их на периферию, доверив центр наиболее опытным сотрудникам. Здешний район во время ночного набега пострадал достаточно сильно, но основные события разворачивались в другой части города.

Сколько же на самом деле погибло за прошедшую ночь? Я полагал, счет будет вестись на сотни, но говорят всего о пятидесяти. Власти не хотят лишний раз баламутить население? Странно… Правды ведь все равно не утаишь, рано или поздно информация просочится через интернет. В любом случае виновникам придется ответить. Не только громобоям. В первую очередь, тем, кто допустил, что город оказался полностью не готов к отражению угрозы. Тем, кто смотрел сквозь пальцы на растущую, крепнущую и набиравшую силы молодежную группировку. Тем, кто мог остановить разгул подростковой преступности — и не сделал этого. Тем, кто не вмешался, когда еще была такая возможность. Получается, даже проиграв мятеж, громобои добились поставленной цели: наверняка всё высшее руководство города и района отправится если не под суд, то в отставку. Есть только одно «но», которое до сей поры не приходило мне в голову. На протяжении всего моего пребывания в Младове я искренне полагал, что именно его руководство и «крышует» громобоев! Ведь только людям, наделенным властью, по силу обуздать такую силу. Либо крупному бизнесу. Но ведь давно уже известно, что в России «власть» и «крупный бизнес» — понятия тождественные. Как же тогда они допустили это? Ведь теперь их всех поголовно, невзирая на статусы и размеры кошельков, перетрясут до самых погребов — всех, начиная от мэра и заканчивая последним клерком в районной администрации! Где здесь логика?

Мне катастрофически не хватало достоверных сведений. И чтобы хоть немного раздвинуть информационный вакуум, я решился на телефонный звонок. Наверное, стоило сделать его еще раньше, много раньше, но… Признаюсь честно, я боялся услышать ответ.

— Алло, алло, кого я слышу! Командировочный! Сам позвонил, надо же! Впервые за три недели, ёлы-палы! А то всё по почте да по почте…

Похоже, Паша только недавно проснулся и еще не включал телевизор.

— Утро доброе, начальник, — поприветствовал его я в нарочито беззаботной манере, хотя на душе скреблись кошки. — Как твои дела? Как жизнь личная? Как жена-красавица?

— Жена рядом сидит, — ответил шеф. Масло на хлеб намазывает, тебе привет передает. У тебя дело какое-то, что ты в субботу звонишь?

— Ты, как всегда, чертовски прямолинеен. Да, есть один вопрос. Помнится, полгода назад ты говорил, что у тебя есть знакомый, который может раздобыть информацию о любом человеке, когда-либо жившем или бывавшем в Москве.

— Да, так и есть, — подтвердил Паша. — Правда, цитируешь ты меня не совсем верно, но суть от этого не меняется. Есть такой человек. Но он с недавних пор за бесплатно не помогает.

— Я тебя понял. Он может мне помочь? Я заплачу.

— Не вопрос. Что нужно?

— У меня не так много информации. Имя, фамилия, отчество… Ну, еще пару моментов. Нужно узнать как можно больше про этого человека.

— Ира, солнышко, подай мне ручку. Да, вон ту. Ты ж моё чудо… — я отодвинул трубку подальше от уха, чтобы не слышать их тошнотворного воркования. — Эй, Фил, ты где? Диктуешь? Записываю… Записал. Постараюсь договориться с ним. Это всё? Если всё, тогда позже созвонимся: у меня завтрак стынет.

— Спасибо, — поблагодарил я. — В качестве аванса за услугу тебе добрый совет: не включай телек, пока не позавтракаешь. А когда включишь… В общем, не переживай лишний раз: с твоей сестрой и племянницей всё в порядке. Я ручаюсь.

— Все, я поговорил, — едва я отключил связь, из подъезда вынырнул Евгений: лицо его светилось мальчишеской улыбкой. — Она так обрадовалась! Всю ночь глаз не смыкала и утром — тоже. Волновалась. Сказала, сейчас соберется — и бегом в больницу. Нет ничего лучше, чем приносить людям добрые вести, правда?

— Несомненно, — кивнул я. — Поэтому я не люблю ходить в суды и больницы: новости там, как правило, плохие.

Сизов же был сама бодрость духа.

— Ну что, пойдем баюшки? На тебе лица нет. Пойдем? Ты выспишься, и тогда мы поговорим.

— Боюсь, нет, — как ни хотелось мне подыграть ему, это было выше моих сил. — Мы пойдем в другое место.

Тихонько затренькал телефон. Так, похоже, Телига уже ознакомился с утренним блоком новостей.

Глава XLIII: На пороге

— Здесь. Вот то самое место.

— Понял. Минин, обыщите здесь всё. Вниз по течению, до самого устья. Вверх — до ближайшего населенного пункта. Каждый куст, каждый сугроб. Противоположный берег тоже. Всех, кого найдете — пакуйте, потом разберемся. Где собаки?

— Будут с минуты на минуту, товарищ полковник.

— Отлично. Приступайте.

— Есть! Штатские еще нужны, товарищ полковник?

— Да, нужны. Оставьте их при мне. Помогут в опознании. Там ведь будут ученики ваши, так?

— Так точно, — ответил я.

— Не все, — уточнил Сизов.

— Разберемся. Садитесь ко мне в машину.

Руководитель операции, грузный офицер с тремя звездочками на погонах, не стал дожидаться, когда мы с Женей выполним его распоряжение, и первым занял переднее сиденье командирского «уазика». Взревел мотор. Я испугался, что нас не станут ждать и оставят здесь, в эпицентре операции, одних. Но нет, водитель просто случайно перегазовал. Мы же спокойно забрались внутрь. Давненько я что-то не ездил сзади… Не жарко тут, однако. Но и не холодно.

— Что такие унылые, орлы? — приободрил нас полковник, развернув в свою сторону салонное зеркало, чтобы видеть наши лица. — Первый раз в армии?

— Не первый, — ответил Женя.

— Да ладно? А по тебе не скажешь. Тем более, чего тогда носы повесили? Не переживайте, ребятки все сделают в лучшем виде. А наше дело — тыл.

Машина тронулась, под колесами затрещали обломанные сухие ветки. Тут же немилосердно затрясло. Через заиндевевшие стекла я хорошо видел, как разбегаются во все стороны вооруженные люди, экипированные в зимний камуфляж. Их было достаточно, чтобы в корне пресечь любую попытку и даже желание оказать сопротивление. Небольшой участок леса площадью всего несколько квадратных километров был буквально наводнен войсками — шутка ли, четыре полных роты, почти пятьсот человек! И в этом была моя заслуга тоже.

Правда, если выяснится, что я ошибся…

— Даже в танке не так сильно швыряет, — недовольно заворчал полковник на водителя. — Ты бы хоть вид делал, что не дрова везешь.

Тот не ответил.

— Мы будем дожидаться на окраине леса? — спросил Женя.

Я тоже что-то хотел уточнить, но вдруг понял, что не помню, что именно. Это немного озадачило. Полковник меж тем ответил:

— Да, на опушке. В деревеньке — забыл, как она называется, — которую мы проезжали по дороге. А что?

— Злобино она называется. Просто не хотелось бы быть далеко. Вдруг…

— Вдруг бывает только сам знаешь что. Не бойся, с бойцами есть связь, нас будут держать в курсе. Но прочесывание территории — дело не такое быстрое, как тебе кажется. Можете вздремнуть пока. Вижу, что устали. Спали хоть ночью?

— Я понимаю, что придется ждать. Просто это так волнительно всё. Едва ли я смогу… О, а Филипп, кажется, уже спит! Он-то точно прошлой ночью глаз не сомкнул…

— Смотри-ка ты, и вправду дрыхнет! — полковник «вернул» зеркало водителю. — Ну и славно, пускай. Не мешай ему.

(за два часа до того)

— Лазарев, ты бы вздремнул часок, а? И не путался здесь под ногами. Мне сейчас некогда выслушивать твои бредни.

— Почему все так упорно отправляют меня спать? — недоумевал я, безуспешно ища в поле зрения хоть одно зеркало, в котором можно было бы поискать ответ. — Как будто я тут самый затюканный. На себя бы посмотрели, товарищ капитан.

— Мы — другое дело, — невозмутимо парировал Лоенко. — Мы работаем. А на тебя и на твое состояние мне вообще класть из бомбардировщика. Просто не мешайся, и все у тебя будет хорошо.

Капитан был одет в мятый-перемятый китель без погон, наброшенный прямо поверх синего свитера в черную полоску. Лицо — словно неделю пил беспробудно. Видно, что сам еле на ногах держится, и ему сейчас реально не до меня. Я уже почти готов был отступить, но фраза про бомбардировщик почему-то задела.

— Товарищ капитан, я тоже очень рад, что вы выжили сегодня ночью, и что мы с вами снова так мило и непринужденно общаемся. Можете не любить меня и дальше, сколько вам угодно. Можете ругаться, обзывать и даже немножко оскорблять — в пределах допустимого. Но прошу вас, сначала выслушайте.

Лоенко был непреклонен.

— Я уже выслушал. Свободен.

— Нет, не выслушали. Стоило мне заговорить про громобоев…

— По-твоему, я глухой? Не надо повторяться.

— Нет, вы не глухой. Вы упрямый осёл.

— Не борзей, — офицер пригрозил мне пальцем. — В КПЗ захотел? Она и так под завязку. Может, даже знакомых там встретишь.

— Нет, спасибо, — меня аж передернуло от подобной перспективы. — Но мне кажется, выслушав меня, вы бы только сэкономили время. Мы уже минут десять тут препираемся.

Капитан отпил из чашки, причмокнул губами.

— Ты прав. Надо беречь время. Я не буду тратить его на тебя. Позову старшину.

— Я не совсем это имел в виду… Господи, неужели вы не видите, что я хочу помочь? Почему вы такой равнодушный?

Прозвучало немного по-детски, но эффект произвело.

— Равнодушный? Ты меня называешь равнодушным? — офицер отставил чай и медленно поднялся из-за стола, а я невольно отступил к дверям, приготовившись бежать. — Ты вообще в курсе, что у меня семеро сослуживцев погибло? Семеро! Слышишь меня? Мои слова доходят сквозь твои уши до твоего мозга? Семь человек. У них остались семьи, дети… Они все полегли, но отстояли отделение. Вот это самое отделение, в котором ты сейчас находишься. Поэтому ты видишь, что здесь все осталось точно так же, как было вчера. Потому что чужих сюда не пустили.

— Да… Вижу, — пробормотал я себе под нос, боясь поднять глаза.

— Семеро погибших. Пятнадцать раненых. Среди них Канин. Думаешь, я сам не хочу найти этих паскуд? Я все утро провел на берегу Волги: смотрел, собирал, опрашивал. Теперь вот пришел сюда. Только переоделся — тут же ты подкатил. А я хочу разобрать документы, что-нибудь съесть, а потом снова пойти к монастырю. А после монастыря снова вернуться и снова уйти — и так, пока не разыщу хоть что-нибудь стоящее. Четыреста пятьдесят человек работают над этим делом: обшаривают город, пригороды, район… Но накрыть этих мерзавцев должен я. Понимаешь ты это?

— В таком случае, — я все-таки смог встретиться взглядом с холодными серыми глазами, в которых читалась одна только мрачная решимость. — Я тот, кто может вам помочь. И вы знаете, что это так. Просто не хотите признать.

Капитан сел обратно. Кажется, в предыдущие слова он вложил весь свой дар красноречия и теперь, увидев, что это не подействовало, не знал, что еще сказать. Я уже был готов к тому, что он молча укажет рукой на дверь.

— У тебя есть ровно тридцать секунд. Я слушаю.

В данной обстановке это была победа, равносильная Аустерлицу.

— Один короткий вопрос, — я тут же попытался взять быка за рога. — После боя в гаражном поселке вам удалось поймать хоть кого-нибудь?

— Практически нет, — ответил Лоенко, склонив голову на бок. — Насколько мне известно, громобои отошли за поселок, после чего запустили еще несколько шашек с черным дымом. Когда дым рассеялся, никого из них уже не было. Как сквозь землю провалились. Пятнадцать человек удалось накрыть в соседнем лесу, троих в небольшом овраге да еще четверых — на берегу реки. Остальные пропали.

— Ушли в пещеры, — предположил я.

Капитан скрипнул зубами.

— Не умничай, Лазарев. Без тебя умников хватает. Если «ушли в пещеры» — это всё, что ты можешь мне сообщить, то до свидания.

— Не всё. Я не просто знаю, куда они ушли. Я знаю, где они находятся.

— И где же?

— Вы и сами знаете, где. По крайней мере, можете догадаться.

— Тридцать секунд уже прошли.

— Ладно, ладно! Они…

Но закончить я не успел.

— Филипп, Филипп! — в кабинет, едва не снеся по дороге дверь, сайгаком вломился Сизов. Глаза его чуть не вылезали из орбит. — Они позвонили мне! Только что позвонили! Представляешь?!

— Кто позвонил? — не понял я.

— Я… Ты же сам понимаешь, кто!

— Не понимаю…

Лоенко несколько раз перевел взгляд с меня на учителя и обратно, после чего задал свой вопрос, который, видимо, всерьез занимал его последние пять секунд:

— Ты вообще что за хрен такой?

— Сизов, Евгений Валерьевич, — с готовностью представился Женя и тут же забыл про капитана. — Филипп, что же мне делать?!

Но хозяин кабинета не мог допустить, чтобы о нем так просто забыли.

— Ах, так ты тот самый шизик, про которого Серега говорил. Его типа информатор и… — тут его брови приподнялись сантиметров на пять. — Стоп, это же ты предупредил об атаке громобоев?

— Да, именно он, — подтвердил я. — Поэтому, товарищ капитан, думаю, не стоит употреблять по отношению к этому человеку уничижительных либо оскорбительных эпитетов.

Вместо ответа Лоенко встал из-за стола, подошел к перетрусившему от неожиданности Евгению и… пожал ему руку.

— Я не знаю, кто ты такой, и откуда узнал… Но ты мужик. Честно, настоящий мужик. Мы все перед тобой в долгу.

— Ээээ… — на лице моего друга эмоции можно было читать, словно по открытой книге. — Спасибо большое… Я так польщен… Вот не подумал бы… Товарищ капитан…

— Тебе кто-то звонил, — любезно напомнил я, прерывая трогательную сцену.

— Ах, да! — глаза школьного учителя снова испуганно расширились. — Мне звонили эти люди!

Теперь уже Лоенко проявил заинтересованность.

— Эти люди? Что за люди?

— Видимо, громобои, — снова поучаствовал я.

— Да, громобои, — выдохнул Сизов. — Они.

— И что они сказали?

Молодой человек помрачнел.

— Они сказали… Они сказали, им нужны сабля и ожерелье. Они знают, что предметы у меня, и требуют отдать их им. Они грозились… Сказали, что вырвут мне ноги и руки, а то, что останется, скинут с крыши Юрьевской усадьбы. И будут поднимать и бросать до тех пор, пока я не скажу, где спрятаны сокровища. И Женю… Женю тоже грозились убить…

— Ты же и есть Женя, — напомнил ему капитан.

— Да не я! — всплеснул руками учитель. — Филипп, нужно что-то делать!

Но тут Лоенко, видимо, прокрутил в голове всё, только что услышанное, и задержал свое внимание на другом эпизоде.

— Так сабля и ожерелье у тебя? Украденные сокровища Юрьевских? Всё это время они были у тебя?

— Да, — кивнул Сизов. — Я взял их, чтобы они не достались громобоям. Сейчас у них на руках вся коллекция — кроме этих двух предметов. Когда они передадут ее заказчику…

— Тот отвалит им кучу денег, — закончил за него я. — Теперь, в условиях, когда мятеж потерпел поражение, эта коллекция — их главный фонд. И главная надежда. Но без сабли и ожерелья она стоит вдвое дешевле, чем с ними. Поэтому нельзя допустить, чтобы Женя попал к ним в руки.

Лоенко в задумчивости потер лоб тыльной стороной ладони. Молчание затягивалось. Мы ждали, какое решение он примет. Больше никто не мог помочь нам. Поэтому, собственно, мы и пришли.

— Ты сказал, — наконец обратился он ко мне. — Что знаешь, где укрываются громобои.

— Знаю, — подтвердил я, хотя это было не совсем правдой: я всего лишь предполагал.

— И где же?

— Там, где мы с вами познакомились, товарищ капитан. В районе речки Гороховец.

— Это там, где я поймал вас с девчонкой? Когда вы по льду удирали?

— Именно. За пару дней до того мы с Евгением исследовали реку и обнаружили, что лед в Гороховце заминирован.

— Обнаружили? — капитан чуть слышно фыркнул. — Каким же образом?

— Мы подорвались на этой мине.

— Вот оно что… Выжили?

— Как видите.

— Ладно, шутки в сторону, — офицер вторично за последние десять минут вернулся за своё рабочее место. — Вы хотите, чтобы я связался руководством и сообщил им, что знаю, где искать противника? Чтобы те, в свою очередь, связались с войсками и сообщили им тоже самое? Чтобы войска нашли их убежище и провели операцию по зачистке?

— А вы можете все это? — не скрывая своего восхищения, выдохнул Женя, которому Лоенко, похоже нравился все больше и больше.

Я лишь демонстративно закатил глаза.

— Операция по их поиску идет уже восемь часов. В район стянуто несколько батальонов, они буквально носом землю роют. Пока что безрезультатно: насколько мне известно, обнаружили лишь несколько заброшенных и обваленных пещер. Чисто гипотетически я могу дать сигнал, и некоторые силы снимут с поисков и направят по указанным вами координатам. Под свою ответственность. Вы понимаете, что произойдет, если ваша гипотеза окажется неверной?

Сизов смущенно промолчал, но тут настала моя очередь приводить аргументы.

— Товарищ капитан, думаю, мне нет необходимости рассказывать, что могло случиться, если бы вчера к заявлению этого человека отнеслись бы с аналогичным скептицизмом. Пусть вам об этом расскажет спасенный мэр. Или председатель районного суда. Или старший прокурор. Или лучше это сделает ваш начальник?

— Можешь не продолжать, — Лоенко поднял руку, и я послушно заткнулся. — Я свяжусь с кем нужно. Подождите снаружи.

— Хорошо, — мы, как по команде развернулись на сто восемьдесят градусов.

— И еще, — указательный палец со сломанным ногтем уткнулся в спину Сизову. — Ты вернешь сокровища.

— Верну, — не оборачиваясь, ответил он.

— Немедленно.

— Как только увижу Елизарова, Бабушкина и Глазунова за решеткой.

И, не дожидаясь, ответной реплики капитана, Женя вышел в коридор.

Вот так мы и оказались в штабной машине полковника Масленникова, командира каких-то там специальных воинских подразделений, которые сейчас прочесывали русло Гороховца и окрестности в поисках входа в секретное убежище громобоев. Бойцы предупреждены насчет мин, они хорошо обучены и оснащены тоже как надо — проблем возникнуть не должно. На тот случай, если информация окажется ложной, и на указанной местности никаких следов пребывания противника обнаружить не удастся, у руководства, оказывается, уже был заготовлен резервный план: ловля на живца. В роли «живца», прошу любить и жаловать, впервые на арене обладатель единственной ценной для громобоев информации… Ну да, разумеется, достопочтенный Евгений Валерьевич Сизов. Мой друг с готовностью согласился подставить свою голову под пули ради благого дела и попытаться выманить хоть кого-нибудь из лидеров группировки на свет божий. А я вот был совсем не в восторге от этой идеи, но кто меня спрашивал? Оставалось надеяться на военных. Или на то, что расколется кто-нибудь из многочисленных задержанных: до сих пор все они хранили кибальчишеское молчание. А может, просто ничего и не знали. Все равно, хотелось верить, что всё закончится хорошо.

Кажется, я немного задремал. Еще бы тут не задремать: мягко, тепло и так приятно укачивает… Прошлая ночь была такой длинной, просто бесконечно длинной… И утро тоже. Пусть хотя бы днем я получу небольшой отдых. Можно? Полковник, вроде бы, не возражает. Я еще слышал отголоски его беседы с Сизовым, а пространство тесного трясущегося салона вдруг начало расширяться, светлеть, наливаться красками. Не успел я и глазом моргнуть, как понял, что стою на берегу большого озера, зеркальная поверхность которого отражает чистое голубое небо. В небе ни единого облачка. Мягко светит полуденное солнце. Август. Я точно знаю, что сейчас август. Еще очень тепло, но уже не жарко: по воде разносится чуть слышный шепот приближающихся осенних ветров. Оборачиваюсь и вижу, что передо мной расстилается широкое поле, по грудь заросшее дикими травами и цветами. Непроходимые дебри: можно и не мечтать о том, чтобы продраться сквозь них и добраться до видневшегося вдалеке леса. Но мне и не надо туда.

На узкой прибрежной полоске, свободной от растительности земли, стоял стол. Обычный такой деревянный стол, сколоченный из подручных материалов какими-то случайно забредшими в эти края туристами. Вот оно! Вот зачем я пришел сюда! Радостный бегу к нему, словно к старому знакомцу. Скорее бы лечь на его шершавые доски, подставить лицо солнечным лучам, дать отдых изможденному телу. Шаг, второй, третий… Стол все ближе и ближе. Но что это? Неведомая сила подкидывает меня, словно мячик, и несет по воздуху. Я пытаюсь опуститься назад, но не могу. Земное притяжение вдруг исчезло, его нет. Я поднимаюсь все выше и выше. Но как же стол? Я ведь так хотел полежать, отдохнуть… Каким-то неестественным, нечеловеческим движением выворачиваю голову и смотрю назад: высоко ли?

Но вижу только стремительно приближающуюся землю.

Берегись!

— Берегись!

Сильнейший толчок в грудь мигом вышибает из легких весь кислород. Я открываю глаза, пытаюсь вдохнуть, пытаюсь понять, где верх. Ледяной ветер вмиг сдувает все тепло. Вспышка пламени. Инерция протаскивает меня по кувыркающемуся салону, бьет об крышу, швыряет на спинку переднего сиденья. Чей-то раззявленный в крике рот. Оборвавшийся крик. Осколки стекла смешанные с брызгами крови. Скрежет металла. Удар. Еще удар. Тишина.

Темнота.

Глава XLIV: Наёмник

Я плохо помню, что было дальше. Если честно, не помню совсем. Кажется, меня куда-то несли. А может быть, просто тащили по земле. Это не воспоминание — всего лишь предположение. Как-то же я попал туда, где в итоге оказался.

Сознание вернулось так неожиданно, что я и сам не сразу сообразил. Просто вдруг пришла боль. Болело буквально всё: голова, живот, спина, руки, ноги… Нога. Правая. Левую я почему-то не чувствовал вообще. Отлежал? Или… Нет, конечно же, отлежал.

Сразу после боли появились голоса.

— …не могу двигаться.

— И не надо. Зачем?

— Как это зачем? Валить отсюда!

— Отсюда не сбежишь. Бесполезно. Нас даже связывать не стали.

— И что?

— И всё.

— Не понимаю…

— И не стоит. Но сейчас излишние телодвижения только навредят тебе. Можешь мне поверить.

Говорили шепотом. Спокойный голос, без сомнения, принадлежал Сизову, другой — нервный и панический — был мне не знаком. Водитель? Полковник? Нет, у полковника был другой.

— Думаешь, нас найдут?

— Когда-нибудь, — меланхолично ответил Женя. — Обязательно найдут. Может быть, даже очень скоро.

— Где мы вообще? В пещере?

— Похоже на то.

Только сейчас я сообразил, что глаза мои давно уже открыты, но вокруг царит настолько непроницаемая темнота, что от зрения нет совершенно никакого проку. Холодно. Где-то капает вода. Черт, я, кажется, весь — один сплошной кровоподтёк… Что же такого случилось с моей ногой?

— Я не помню, как нас тащили… — пожаловался Жене его собеседник. — Сразу вырубился. Башкой об руль…

Женя чуть слышно насвистел что-то коротенькое из классики.

— К сожалению, мне повезло меньше, — произнес он, прервав музицирование. — Сознание я потерял не сразу. А только тогда, когда меня пнули по сломанной руке.

— У тебя рука сломана? Сочувствую, мужик. Но Масленычу еще меньше повезло. Жалко его. Ворюга он был, конечно, но мужик дельный. Не обижал. Ты видел, как он погиб?

Учитель заелозил на шершавых камнях, словно пытался принять более удобное положение, и только потом ответил:

— К счастью, нет. Но я слышал, как один из этих людей сказал другому: «Толстый готов».

— Да, не свезло. Пройти Афган и подорваться самодельном фугасе… Который поставила обдолбанная школота. Зачем? Что с нами дальше будет? Шлепнут нас, как думаешь?

— Скорее всего, да, — я не уставал поражаться его выдержке. — Но не раньше, чем получат то, что им нужно.

— А что им нужно? — удивился военный.

— Им нужен я. Они думают, я скажу им, где спрятаны оставшиеся сокровища Юрьевских.

— А ты знаешь?

— Знаю.

— Ничего себе! А кто ты такой?

— Мне вот тоже интересно, — не удержался я.

— Филипп! Филипп! — Женя так обрадовался, что чуть не заговорил в голос. — Ты очнулся! С тобой все хорошо?

— Вашими молитвами, — теперь, когда можно было не прикидываться дровами, я осторожно ощупал лицо: вроде, всё на месте. — Для начала скажи: когда ты меня видел в последний раз, у меня было две ноги?

— Насколько я помню… Да, две. Но я не уверен.

— Ладно, проехали. Где мы?

— В пещере.

— Это я уже понял. Под Гороховцом?

— Да.

— Где громобои?

— Где-то здесь.

— Они не ушли?

Глупо было надеяться на такое счастье, но вдруг…

— Нет. Они в соседнем гроте, отсюда их не слышно. Но выход наружу только через них, так что…

— Так что мы встряли.

— Вроде того…

Мы помолчали немного. Холодные угловатые камни неприятно впивались в спину, но сил не было даже на то, чтобы перевернуться на бок. Я протянул руку вверх и к своему удивлению нащупал влажный потолок. И слева тоже стена! И за головой… Сразу стало как-то тесно. Всё болит… Даже шевелиться нет сил. Хорошо, нога дала о себе знать характерным покалыванием. И вправду, отлежал… Но до радости ли тут? Я переваривал услышанное, прикидывал шансы, возможности, искал выход. Какие тут шансы, какой выход… Мы в плену, кругом только враги: проигравшие и оттого злые, не знающие пощады. А учитывая наличие некоторой личностной неприязни между мной и их руководителями… В общем, даже если им и нужен один только Евгений, меня они вряд ли отпустят с миром или, хотя бы, за выкуп. Закончилось моё феноменальное везение. Эти ребята если и не убьют, то оставят калекой. И даже не знаю, что бы я выбрал при подобном раскладе… Одна надежда: на силовиков. Наверняка они где-то поблизости продолжают поиски. После гибели полковника они должны еще больше ожесточиться и уж точно не уйдут просто так. Возможно, как раз в этот момент какая-нибудь штурмовая группа уже спускается в подземелья, дабы вызволить несчастных заточенцев. Если так всё и произойдет, клянусь, никогда больше не буду называть людей в форме дуболомами. И вообще никакими обидными словами не буду их называть.

— Долго мы тут не просидим, — нарушил тишину водитель. — Они наверняка собираются драпать. Их мало осталось, и наши где-то близко.

— Если им есть, куда, — отозвался я. — Драпать, то бишь. Что-то мне подсказывает, данное убежище они рассматривали в качестве постоянного. Пока мы не спутали их планы.

— Филипп, — тихонько позвал меня Женя, когда я договорил. — Что ты имел в виду, сказав, что тебе тоже интересно, кто я такой?

Запомнил таки…

— Я думаю, сейчас не самое подходящее время и место.

— Другого времени и места может уже не быть, — резонно заметил молодой педагог. — Ты в чем-то меня подозреваешь?

— Да, — признался я после недолгого колебания. — Я подозреваю, что ты работаешь на Юрьева.

— И почему ты так думаешь? — грустно спросил он.

Даже ведь не возмутился, отметил я про себя.

— Потому что это единственное логическое объяснение всему, что произошло. Мне кажется, он нанял вас с Аароновым для тех же целей, что и громобоев: чтобы вы нашли сокровища. Вы были его резервом и козырной картой. Юрьев обещал громобоям кругленькую сумму за всю коллекцию целиком. Но он не хотел платить. Поэтому перестраховался из расчета, что один-два предмета уплывут из рук громобоев и попадут к вам. Коллекция таким образом автоматически становилась неполной, и размер вознаграждения автоматически снижался чуть не в два раза. Достойная цена, чтобы попробовать рискнуть! Но как только возник риск, что план вашего нанимателя не сработает — когда были найдены почти все предметы, — тобой была организована кража из монастыря. С теми же целями.

— Что за ерунду ты городишь? — наконец, возмутился Женя, но тут же взял на тон ниже. — Если бы Ааронову нужно было продать найденные сокровища, он не стал бы находить их публично. Если помнишь, сам Ааронов не ездил на раскопки. Он лишь публиковал сведения о своих выкладках. А искали другие.

— Конечно, — согласился я. — Так всё и было. Но помнишь, как на прошлых выходных ты звонил мне и делился историей про найденную в Волге польскую кирасу? Ты тогда еще предположил, что и четыре предмета из монастыря были «подброшены» Ааронову, чтобы он их «нашел». А вот мне кажется, что на самом деле эти предметы были подброшены самим Аароновым.

— Зачем?

— Потому что его заметки были фикцией. Для успокоения громобоев, что он не конкурент им вовсе, а так, любитель. Когда же появилась настоящая наводка, Ааронов не стал трубить об этом всему миру. Он отправил тебя, и ты благополучно выкопал ценности из сырой землицы.

— А дальше?

— А дальше в дело вступили громобои, которые тоже не дремали. Они прознали о вашем успехе и попытались заполучить найденные четыре предмета. Конечно, они не стали бы в открытую терроризировать уважаемого в Младове человека и тем более — убивать его. Но запугать — это пожалуйста. Тем более, ты сам мне рассказывал, что по мелочи они пакостили ему и раньше. В итоге Ааронову ничего не оставалось, как избавиться от находки, перепрятав их поближе к усадьбе и инсценировать «находку». Да, старик подвел Юрьева, но зато выторговал себе еще пару месяцев жизни. После этого он вышел из игры и вернулся к своим архивам и выкладкам. Он, но не ты.

— Но не я…

Я не видел лица моего друга, но почему-то мне казалось, что в тот момент это было даже к лучшему.

— Как только стало известно местонахождение всех предметов — пусть даже не все еще были обретены, так сказать, во плоти, — Юрьев предложил громобоям продать те, что уже имелись в наличии. По цене, значительно уступающей первоначальной. Конечно, какой смысл платить за всю коллекцию, если можно выкупить предметы по отдельности: так ведь выйдет вдвое, если не втрое дешевле. Недостающие четыре предмета должен был принести ты. Но громобои отказались от этой сделки. Гелик и Плед не были дураками, они тоже поняли, что собрав коллекцию целиком, смогут получить за нее гораздо больше. От того же Юрьева. Или от кого-нибудь другого. Поэтому началась охота, результаты которой тебе прекрасно известны. Но тут наступает самый тонкий момент: мятеж громомбоев. Ты позвонил в полицию и предупредил Канина о готовящейся атаке. Откуда ты узнал про нее? Откуда ты узнал про атаку?

— Узнал… Откуда узнал… Я подслушал.

— И где же, если не секрет? Ты же моментально ушел в подполье, едва только они пронюхали, какую игру ты ведешь на самом деле.

Шепот Жени превратился в едва уловимое бормотание:

— Филипп, как ты можешь такое спрашивать? Ты помнишь, где мы находимся?

— Помню. Но ты сам сказал, что другого времени и места может уже не представиться. Поэтому я жду ответа. Откуда ты узнал время выступление громобоев?

— Я не знаю. Просто знал…

— Ага, уже не подслушал, а просто знал. Что будет дальше? Выяснится, что ты сам же ее и назначил, эту дату? Нет, я скажу тебе откуда ты всё узнал. Сам Юрьев тебе и сообщил!

— Филипп… Не надо…

Он уже был близок к тому, чтобы расплакаться. Я прекрасно слышал это. Но его чувства теперь не играли совершенно никакой роли. Как и мои собственные. Осталась только правда. Страшная, безнадежно запоздавшая и совершенно бесполезная теперь правда.

— Для меня было большим вопросом: как можно в столь сжатые сроки подготовить столь масштабную операцию? Я думал над этим, еще когда сидел в подвале у Еремицкого. А ответ оказался прост, как щелчок пальцев. Сроки вовсе не были сжатыми. Громобои знали, что их акция состоится четвертого февраля в двадцать ноль-ноль по московскому времени, знали об этом задолго до того, как Юрьев расторгнул с ними контракт. Просто предполагалось, что к назначенному дню он, контракт, уже будет исполнен. Но не срослось. Поэтому громобои отказались от его поддержки, понадеялись на собственные силы — кстати, не исключено, что эта самонадеянность в итоге и привела к столь быстрому их разгрому. А чтобы хоть как-то нивелировать последствия задуманного и помешать своим недавним партнерам осуществить свой план, Юрьев сообщил дату и время тебе! И ты, как настоящий герой, сделал все, что было в твоих силах. Даже не подозревая, что сам являлся лишь пешкой в партии этого человека. В партии, которая пошла совсем не так, как он планировал.

— Филипп… Друг мой…

Наверное, он хотел что-то возразить. Наверное, он думал переубедить меня. Наверное, ему казалось, что это возможно. Но он ошибался. Видимо, иногда необходимо получить по башке, чтобы начать соображать. За пять минут я понял больше, чем за три предыдущие недели. Понял, что меня просто развели, как мальчика. Использовали, точно так же, как и громобоев. Только за бесплатно. Я просиживал задницу в архивах и за компьютером, опрашивал местных, лазил по оврагам, ручьям и пещерам, подставлялся под удар, рисковал жизнью — и все ради того, чтобы некто Юрьев в итоге собрал все сливки. А отработанный материал пустил в расход. Отработанный материал… Это и про меня в том числе. Такое вот кладоискательство вышло.

— Ну вы, блин, даете, — напомнил о себе водитель, который за время моей разоблачительной речи не проронил ни звука. — Выходит, есть какой-то перец, который затеял всю эту заваруху? Один-единственный, который во всем виноват? А мы, вместо того, чтобы найти его и затолкать ему сапоги в задний проход, стреляем друг друга, разрушаем город… И из-за него нас укокошат, даже ни за что… А просто так…

— Мне нравится образность твоего мышления, — ответил я, опасаясь, что сейчас начнутся причитания. — Увы, но дела обстоят именно так, как ты описал. Если хочешь выразить кому-нибудь благодарность по этому поводу — милости прошу. Тут сразу два достойных кандидата. Выбирай.

— Но я… Я не хочу…

— Я тоже… — на меня вдруг напало какое-то тупое безразличие: теперь, когда я понял, что к чему, оставалось только смириться с судьбой. — Но нас никто не спрашивает. Все, что мы могли сделать, чтобы не оказаться здесь и сейчас — мы не сделали. Поэтому и пенять не на кого.

— Да ты фаталист, — отозвался солдат.

— Нет, я реалист. Сколько он тебе пообещал?

— Это ты… мне? — уточнил Женя, оставив свои бесплодные попытки собрать слова в осмысленное предложение.

— Да, тебе. Ты же не просто так работал на него.

— Филипп, я ни на кого не работал… Клянусь тебе!

— Да, я так и понял. Ты просто безобидный дурачок-учитель, над которым насмехаются детишки. Уи дон нид ноу эдюкейшн… Весь такой умный, недооцененный. Зачем я все это говорю? Не знаю. Подумай, хотя бы, о Жене. Она, в отличие от многих, видела в тебе хорошее.

— Жаль, что ты так и не увидел…

Это всё, что смог сказать он в своё оправдание. Даже не в оправдание. Это просто… Просто слова. Просто ответ.

Я осторожно начал разминать конечности.

— Ты хоть встречался с ним?

— С кем? — Женя снова попытался закосить под дурачка. Сейчас это только раздражало.

— С Юрьевым. Или с тобой он тоже общался исключительно по электронной почте?

— Я ни разу его не видел.

Врал или не врал — не знаю. Я поверил.

— Жалко. Рассказал бы мне, как он выглядит.

— Ты и так знаешь, как он выглядит.

— То есть? — от удивления я даже забыл, что только что записал Сизова в разряд врагов. — Что значит, я и так знаю?

— Это значит, что тебе известна его внешность.

— Не понимаю…

— Прости. Я думал, это я дурачок. А ты умный.

— Ты хочешь сказать, что среди наших знакомых…

— Тише, пацаны, — перебил меня водитель. — Сюда кто-то идет.

И вправду, послышались человеческие шаги, в темноте замаячил свет двух карманных фонарей. Скоро их лучи уперлись в наши беспомощные тела.

— Здесь они, никуда не делись. Очухались, красавцы.

Прищурив глаза, я, тем не менее, смог разглядеть, что лежу ближе всех к стене. Поэтому тут и потолок такой низкий, и стенка рядом. Нас разместили в одном из тупиковых проходов. Даже не ниша — просто слепой коридор, оканчивающийся ничем. Для нас так точно.

— Так, Сизов, Лазарев — на подъем.

— А я? — приподнялся водитель.

— Ты сиди, где сидел, — последовал приказ. — Можешь к стеночке перекатиться.

— Ага, тренируйся, — хмыкнул второй.

— Мы вернемся еще, я надеюсь, — попытался успокоить его Сизов.

— Меня Виктором звать, — зачем-то сообщил он. — Виктор Рогожин.

К моему удивлению, солдат не высказал и тени враждебности в отношении человека, только что уличенного мною в пособничестве врагам. Сейчас нашим общим врагом были громобои.

— Я запомню, — кивнул ему Женя, без особого труда поднимаясь на ноги.

Я тоже попробовал встать и обнаружил, что это не так сложно, как казалось в начале. Туловище ломит, но слушается. Руки тоже, вроде бы. И ноги… Ходят, в общем, хотя слабость накатывает, как во время лихорадки. С моим бывшим другом всё немного сложнее: у него перелом, правый рукав висит безжизненной тряпкой, глаз заплыл, вместо одежды — черные лохмотья. Поравнявшись с ним, я обнаружил, что он, к тому же, довольно сильно обгорел. Вплоть до волос. Откуда тогда у него взялись силы? Впрочем, сам я едва ли выгляжу лучше.

Пойдем, что ли.

Глава XLV: Очная ставка

Узкий тоннель сделал несколько изгибов, после чего вывел к небольшому гроту, до отказа забитому людьми. Почти все с оружием. Теперь понятно, почему нас не стали связывать и даже не охраняли: попробовал бы кто-нибудь из пленников сунуться сюда… Люди лежали вповалку, многие спали, пристроившись на старых расползающихся от времени и влаги матрасах. Другие сидели вдоль перепачканных копотью стен и недобро поглядывали в нашу сторону. Усталые, изнуренные, многие ранены: то и дело мелькали забинтованные части тел. Я нашел в себе силы пройтись взглядом по ряду лиц, но знакомых не увидел, хотя некоторые оставались в масках. Боялись, что я или Женя опознаем их? В нос ударил гадостный запах человеческих испражнений: по соседству, в боковом проходе располагалось отхожее место. Кошмар, какой кошмар… И в этой вот крысиной норе отсиживаются те, кто еще вчера безраздельно правил Младовым?

Но нора была не такой уж маленькой и тесной, как могло показаться вначале. Нас проводили через другие помещения: одно, второе, третье. И везде были люди. Где-то группами, как в первом, где-то всего двое-трое. По внешнем виду можно было даже определить назначение того или иного грота. Здесь, где посуше, склады и оружейная. Тут нары, занятые спящими без задних ног бойцами — комната отдыха. За поворотом мелькнули какие-то котлы — там принимают пищу. Раздевалка, казарма, еще казарма… Настоящий подземный город! Не такой большой, как обычно описывают в книгах про подземные города, но достаточный, чтобы удовлетворить временные нужды укрывшейся здесь армии. Постоянного освещения нет, но почти у каждого встреченного при себе имелся карманный фонарик, иногда не один. Никакого открытого огня — берегут кислород. Никаких громких разговоров — боятся обвалов. Страшно представить, что будет, если открыть здесь стрельбу.

Но чем больше я видел, тем больше убеждался, что мои первоначальные предположения оказались ошибочными, и пещера — не более чем временное убежище. Признаков того, что здешние площади используются более-менее регулярно, я так и не обнаружил. Ни малейшего намека на попытку сделать пребывание здесь хотя бы относительно уютным. Темно, грязно, душно и воняет, как на помойке… Нет, нынешняя скученность населения — всего лишь вынужденная мера.

— Хорош пыриться, — одернул меня конвоир. — Под ноги смотри. Скоро придем уже.

Прежде, чем мы прибыли в «командный пункт», я успел насчитать не менее четырех сотен бойцов. А ведь предполагалось, что их осталось куда меньше! Видимо, подтянулись отставшие, те, кто пробирался окольными путями. Не без удивления заприметил я и несколько девушек: одетые в черное, они отличались от парней только длинными волосами и чуть менее неприятным запахом. А я-то полагал, в громобои берут исключительно мужчин. Видимо, и в исключительном встречаются иключения, прошу прощения за тавтологию. Признаков паники или суеты заметить не удалось — значит, нас еще не нашли. Хреновенько.

— Опачки! Евгений Валерьевич и Филипп Анатольевич собственной персоной пожаловали! Проходите, располагайтесь. Вы так давно хотели сюда попасть, верно ведь?

Нас затолкали в небольшой изолированный грот, где пленников уже поджидала вся верхушка громобойского командования.

— Глазунов, — поздоровался я со своим бывшим учеником. — Рад тебя видеть. Будь добр, не свети мне в лицо.

— А я вот не очень рад вас видеть, — ответил Глазунов, отступая на шаг назад и переводя луч фонаря на второго учителя. — В отличие от мистера Шизика. Вот он — бесценный гость. Просто наибесценнейший.

Женя промолчал.

— Что вы хотите? — прямо спросил я.

Кроме нас троих в помещении находилось еще пятеро. Двое, вставшие у завешенного тряпкой входа (дверь, блин!) — без сомнения, охранники. Третьим был щеголявший свежей перевязью Плед, он же Бабушкин-старший, он же «Морзе». Связной. Четвертый — Елизаров, он же Гелик. Лидер. Выглядит вполне себе здоровым и цветущим, как, кстати, и Глазунов. Последнего громобоя, одетого, в отличие от прочих, не в черное, а в зимний камуфляж, я не знал, но он сразу мне не понравился: старше всех прочих, рука забинтована, лицо… Лица я не смог рассмотреть, оно тоже было в бинтах, да и всё время слепили чертовы фонари. Но и так было понятно, что ничего хорошего от этого парня ждать не приходится.

Первое слово взял Плед.

— Ты получил наше сообщение, — обратился он к Сизову. — Мы ждем ответа. Настоятельно просим не медлить.

Надо же, как вежливо, подумал я. Без всяких там гестаповских приемчиков типа обливания водой на морозе. Но все равно страшно. Что у них на уме? Если им нужны только безделушки — пусть забирают. Жизнь дороже. А мы пока тут посидим… Пока всё не закончится.

Но у Евгения на этот счет имелось свое мнение.

— Я действительно получил ваше сообщение. И я хорошо обдумал его. Мой ответ — нет.

— Вот как… — заговорил мрачный крепыш Гелик, которого я, кажется, впервые увидел вблизи, хотя он тоже был учеником и тоже время от времени ходил в школу. — Мы найдем способ тебя переубедить.

По сюжету какого-нибудь голливудского боевика сейчас в комнату должны были ввести одетую в лохмотья замученную Женю, над которой нависала бы двухметровая фигура мерзкого туполицего верзилы. Но вместо этого внимание присутствующих переключилось на мою скромную персону.

— Он нам поможет.

— Эээ… Нет, нет, мы так не договаривались! — я спешно замахал руками, придя в ужас от одной только мысли, что сейчас со мной сделают. — На меня можете даже не рассчитывать!

— Он еще шутит, — одобрительно заметил Гелик.

— Он всегда шутит, — подтвердил Глазунов. — Вообще отчаянный шутник этот дяденька.

Лидер громобоев дернул плечом, и младший по званию тут же умолк.

— Плед, покажешь Евгению Валерьевичу, что ждет его друга? У тебя к нему, кажется, свой счет.

— Да, есть такое дело, — улыбнулся Плед, левой рукой выдергивая из притороченного чехла охотничий нож.

Сюжет «боевика» разворачивался совсем не по тому сценарию, который меня устраивал.

— Стойте! — не своим голосом завопил я, забыв, где мы находимся. — Если он не скажет, я сам скажу!

— Что ты скажешь? — недоверчиво прищурился Гелик. — Ты ничего не знаешь. Это несложно проверить, разведя вас по разным комнатам и выслушав по отдельности.

— А ты не допускаешь возможности, что я могу знать то, чего не знает он?

— Не допускаю.

— Эмм… Почему?

— Потому что ты ничего не знаешь. Тебя привели сюда только для того, чтобы показать этому, что упираться бессмысленно.

— Я в любом случае ничего не скажу, — пожал плечами Сизов. — Что бы вы с ним не сделали. Так что понятия не имею, как ты собираешься проверять правдивость слов Филиппа Анатольевича.

— Тогда тем более нет смысла разводить всю эту байду. Плед!

— Я готов, — доложил Плед, встав сбоку от меня. — С чего начнем?

— Может, еще поговорим? — с мольбой в голосе попросил я, чувствуя, как наливаются тяжестью ноги. Воля моя была полностью парализована видом остро отточенной стали, сейчас я не то, что сопротивляться — даже бежать не смог бы.

— Во дает, — восхитился Глазунов. — Ты бы такие коры на уроке отмачивал!

— Мы теряем время, — сквозь зубы процедил старший, не знакомый мне громобой. — Уже час тут совещаемся, а теперь еще эти… Сейчас мы не получим никакой пользы от того, что скажет учитель. Этого оставляем, второго берем с собой. Не сразу, так через неделю, через две — он заговорит. А сейчас есть более важные дела.

Взгляд Сизова вдруг как будто остекленел: кажется, он даже раньше меня догадался, что означают эти слова.

— Ты прав, — согласился Гелик, проигнорировав недовольно скривившиеся лица подельников, которые ожидали шоу. — Пока мы будем с ними вошкаться, ситуация может измениться. Совещание пора закрывать. Глаз, передай команду по отделениям: готовность десять минут. Плед, отведи Лазарева в туннель, где они были. Там сделаешь дело. Третьего, что с ними был, тоже не оставляй. Через десять минут чтоб был здесь.

Я лишь только и смог, что нервно сглотнуть. Беседа получилась уж слишком короткой. А сейчас, кажется, меня убьют. Насовсем. Без возможности резервного сохранения или копирования. Такие дела… Подошедший Плед взял меня под локоть почти дружески, оправдывая свое «мягкое» прозвище, и весело подмигнул.

— Не бойся, братан. Всё будет быстро.

Так обычно говорит добрый доктор перед болезненным уколом. «Всё будет быстро». Мол, не переживай, мальчик, ты даже ничего не почувствуешь. Быстро…

— Подождите, — вдруг заговорил Женя. — Не трогайте их. Я скажу, где спрятаны предметы.

Уже нырнувший под тряпку Глазунов, просунул голову обратно и заинтересованно уставился на школьного учителя.

— Я отдал приказ, — прикрикнул Гелик, и голова тут же исчезла. — Плед, ты подожди. Послушаем, что скажет Шизик.

— Это не имеет значения, — снова вмешался забинтованный. — Даже если он скажет сейчас, проверить мы сможем только позже.

— Нет, — Женя покачал головой. — Сабля и ожерелье спрятаны неподалеку. Возле Злобино.

— Что за чушь! — не удержавшись, воскликнул Плед. — Не смог придумать чего-нибудь более убедительного?

— Мне не нужно ничего придумывать, — Сизов говорил ровно и монотонно, словно диктовал давным-давно опостылевший урок. — По плану командования сразу после обнаружения вашего убежища войска не должны были вступать в бой. Было обговорено, что я выступлю переговорщиком, чтобы убедить вас сдаться. Но я допускал возможность, что попаду в плен, поэтому решил перестраховаться. Я давно знал, что ваше убежище располагается где-то в районе реки Гороховец. Филипп Анатольевич подтвердит, мы искали его здесь еще две недели назад.

— Подтверждаю, — с готовностью «впрягся» я, согласный на что угодно, лишь бы потянуть время. — Мы даже подорвались на одной из ваших мин и провалились под лёд.

— Мы знаем, — одернул меня лидер громобоев. — К делу.

— О вашем укрытии мне сообщил Ааронов, — продолжил Женя. — Он разузнал, что в этом районе раньше тоже располагалась сеть рудников, обособленная от прочих. Она быстро истощилась и была закрыта одной из самых первых. Со временем про нее забыли, информации почти не сохранилось. Ааронов нашел несколько писем местного чиновника, датированных началом девятнадцатого века, и предположил…

— К делу!

— Я спрятал саблю и ожерелье неподалеку от деревни. Если вы отпустите Филиппа и Виктора, я покажу вам, где именно они лежат. Их можно забрать уже сейчас.

— Я не верю ему, — тут же заявил забинтованный громобой. — Где гарантия, что он не врет? И в любом случае, это слишком опасно. Нам нужно будет прийти позже. Так?

Но Елизаров вдруг заколебался. В отличие от своего более опытного товарища он был лишь подростком. Умным, сильным, битым жизнью — но по сути всего лишь ребенком. И узнав, что «сладости» лежат совсем рядом, буквально под рукой, он тут же захотел завладеть ими. Отгоняя на второй план мысли о возможных последствиях.

— Я не уверен, что позже мы сможем вернуться, — сказал он. — Не в этом месяце точно. И не в следующем. А деньги нужны сейчас.

— Деньги будут, — пообещал его оппонент. — На этой твоей коллекции свет клином не сошелся. Рисковать глупо!

— Прости, брат, — Гелик посмотрел на четвертого громобоя снизу вверх, но сделал это настолько властно, что тридцатилетний мужик отступил под немым напором восемнадцатилетнего школьника. — Старший здесь я. И я буду решать.

— Я — твой союзник, — тут же последовал осторожный ответ. — Не подчиненный. Мы объединились ради общей цели, но не более того. Мои люди не будут слушать тебя.

Он огляделся по сторонам, но не встретил поддержки. Плед был целиком на стороне Елизарова, а о нас с Сизовым и говорить не приходилось — мы выбирали жизнь!

Гелик скрестил на груди короткие накачанные руки.

— Будут, если их заставить.

— Ха! Мечтай. Мы сделали половину дела. Мы дрались наравне с вами. И я имею право на свое мнение. Я не желаю соваться в деревню под пули федералов и ментов, когда у нас есть безопасный путь к отступлению. И достаточно денег, чтобы продолжить дела.

Гелик замялся и не высказал то, что, видимо, давно уже терзало его:

— У тебя, может быть, и достаточно денег. Но не у меня. Мне нужна эта коллекция.

Забинтованный довольно осклабился.

— Да ты что? Гениальный план пошел прахом, и теперь мы срочно изыскиваем новые ресурсы, так?

— Так. Мы поставили всё и проиграли. Теперь нужно сохранить то, что осталось. Иначе нам не выжить. И вам, кстати, тоже. Думаете, они не знают про ваше участие?

— Надеюсь, что нет.

— В таком случае найдутся те, кто нашепчет.

Я слушал их и потихоньку понимал, в чем, собственно, дело. Забинтованный громобой был не громобоем вовсе, а представителем другой группировки, временно примкнувшей к Гелику. Я до последнего так и не мог понять, как этим мерзавцам удалось собрать под свои «знамена» полторы тысячи человек, но теперь кое-что прояснилось. Приезжие бандиты, которых громобои заманили в Младов, посулив им богатую добычу! Вот ответ. Сколько всего было таких банд, неизвестно, но здесь присутствовал только один командир — остальные, похоже, остались на поле боя. А сейчас и этот последний союз начинал давать первые трещины.

Но даже не это было самым главным, а совсем другое. Мятеж громобоев, его причины и мотивы. Он ведь был не просто мятежом против государства, против мирного города. Это был бунт против собственного руководства! Против старших! Птички оперились и решили, что гнездо и «родители», то бишь, покровители им больше ни к чему. Бабушкин ведь говорил, что Юрьев в поисках подельников вышел именно на Пледа. Который, в свою очередь был связующим звеном между громобоями и «старшими». Но он пошел не к своему боссу, а к Елизарову, который уже три года назад был главарем молодежной группировки. Почувствовав запах больших денег, раздобыть которые, как им казалось, возможно и без помощи взрослых дяденек, ребята задумали заполучить сокровища, а заодно, с помощью Юрьева перетасовать колоду преступной иерархии. Одним мощным ударом убрать своих собственных лидеров. И занять их место. Что ни говори, план, достойный Наполеона, и Гелик — достойный же продолжатель его традиций. А громобоевская крыша здорово «зевнула», прохлопала опасность. Не зря ведь говорят, что взрослые никогда не знают, чем занимаются дети в их отсутствие. Безвинные игры или… Снова это «или». Но какой масштаб, какая задумка! И какой провал… Я в который уже раз недооценил Юрьева, полагая, что звонок Жени в полицию — лишь слабые потуги, попытка исправить неисправимое. А в итоге всё руководство города оказалось спасенным, и теневое руководство — в том числе. Теперь Елизарову со товарищи ничего не остается, кроме как бежать. Бежать без оглядки.

А как отчаянно штурмовали они монастырь! Я лишь усмехнулся про себя: теперь всё понятно. Совсем всё. Осталось дождаться, что решит юноша в черном.

— Если тебе нужны деньги, я готов поделиться, — продолжал увещевать его союзник, который прекрасно понимал, что, несмотря на расхождение во взглядах, время для прекращения дружбы сейчас не самое подходящее. — Есть добыча, в конце концов. Мы смогли кое-что вывезти из города.

— Сколько? — тут же зацепился Гелик.

— Мы точно не знаем. Нужно подсчитать. Неужели вы вообще на нуле?

— Ты сам видел, как мы отступали, — лидер громобоев махнул рукой в сторону бокового прохода, за которым, похоже, также находились люди. — Ничего забрать толком не смогли. Так, по мелочи. Все деньги ушли на подготовку операции. Осталось немного. Плюс коллекция…

— Да забей ты на коллекцию! — грубо перебил его собеседник, почувствовав слабину и нанеся расчетливый удар. — Я дам тебе денег. Мы одно дело делали. Можешь не возвращать.

— Точно? — недоверчиво переспросил Гелик, покосившись на покорно дожидавшегося решения своей участи Сизова. — Если так, то я согласен. За саблей и ожерельем вернемся позже.

— Все готово, — в помещение вернулся исполнительный Глазунов и удивленно крякнул: — Они еще здесь?

— Уже считай, что нет, — махнул рукой забинтованный, после чего высморкался прямо на известняковый пол. — Перетерли один вопрос. Все в норме.

— Да, в норме, — Гелик шумно выдохнул: решение далось ему нелегко. — Плед, можешь увести их. Всё, как я раньше сказал.

— И вы верите ему?

Взгляды присутствующих — удивленные, недовольные, равнодушные — снова сошлись на мне.

— Плед, уведи, — вместо ответа повторил приказ Елизаров.

На моем локте сжались крепкие пальцы.

— А тебя не смутило, друг, — я изо всех сил уперся ногами в пол. — Что ваши люди вышли из боя чуть не голыми, а этот так называемый союзник мало того, что неплохо обогатился, так еще и предлагает вам денег? Рассказать, откуда взялась у них добыча?

Я молчал до последнего, опасаясь, что слова могут обернуться против меня самого. Я до последнего надеялся, что громобои примут условия Жени обменять нашу жизнь и свободу на остатки наследия младовских князей. Но теперь, когда эта надежда угасла окончательно, терять было больше нечего. А по резко изменившемуся лицу забинтованного мужика я понял, что, кажется, попал в цель.

— Плед, уведи же ты его наконец!

— Нет, Плед, постой, — Гелик сделал шаг ко мне: несмотря на чуть более, чем никакое освещение, от него тоже не укрылась метаморфоза, произошедшая с физиономией союзничка. — Что ты знаешь?

— Я видел, как группа бойцов с автоматами расстреляла людей, которые выносили лекарства из здания поликлиники. После чего они сами погрузили туда всё ценное и уехали. Убитые точно были громобоями — у всех на куртках были нашиты белые кресты.

— Брехня, — презрительно бросил забинтованный. — Кого ты слушаешь?

— Глаз, проверь, — скомандовал Гелик, а когда Глазунов снова вышел, обратился ко мне: — Откуда ты знаешь?

— Я же говорю: сам видел. Двое из них погнались за мной, но я смог укрыться в одной из квартир.

— В какое время это было?

— Около десяти часов.

Повисла короткая пауза: лидер громобоев погрузился в размышления.

— Я бы даже слушать не стал этот бред, — снова подал голос главарь союзников. — Он пытается…

— Я знаю, что он пытается, — перебил его Гелик. — В десять часов я запросил у тебя поддержку с востока. Нас пытался обойти отряд дружинников, помнишь? Ты сказал, у тебя нет людей. Где же они были, твои люди?

— Мои люди были заняты боем.

— С кем?

— Ты хочешь обсуждать это при них? — небрежный жест в сторону нас с Женей.

— Они и так покойники. И ты тоже вместе с ними, если выяснится…

— Уже выяснилось! — вездесущий Глазунов уже был тут как тут. — Пацаны сказали, так и есть: одиннадцать наших положили у поликлиники. Все с огнестрелами. Как всё произошло, никто не видел. Связь внезапно оборвалась. Рацию тоже разнесли.

Вот ты и приплыл, дружище, мысленно позлорадствовал я. Тонуть — так не одному, вместе веселее. Хоть тебя с собой прихвачу. Стоявший правее Женя слабо улыбнулся мне: мол, едва ли что-нибудь путное у тебя выйдет, но ты все равно молодец. Я заметил, что он еле держится на ногах, вот-вот упадет. Я и сам очень хотел сесть на пол.

Елизаров изменился в лице.

— Что ты скажешь на это?

— Скажу, что это клевета, — заявил обвиняемый, не теряя присутствие духа. — И ты сам в этом убедишься. Не сейчас, но позже. Сейчас мы должны уходить. Этот разговор и так чересчур затянулся.

— Он продлится ровно столько, сколько я скажу.

Нет, все-таки, он оставался тинейджером, обычным тинейджером. Таким же, как замкнутая Яна или наглый Сливко, как прямолинейный Чупров или трусливая троица курильщиков из школьного туалета. Гелик мог бы стать хорошим лидером, но лишь со временем. Не сейчас. Сейчас в нем снова говорил ребенок. Ребенок, которого обидели, и который не желал откладывать разбирательство на «потом».

— Это неразумно, очень неразумно… — пробормотал прижатый к стенке главарь союзной группировки. — Они это нарочно… Каждая минута на счету… Не время сейчас базарить.

— Тогда ответь мне прямо: твои это люди или нет?

— Я выясню это.

В общении с ребенком выбор правильной тактики — половина успеха. Он пробовал и так, и эдак. Но везде промахивался.

— Нет, ты ответишь сейчас же.

Глазунов и Плед даже не думали вмешиваться в разборки командиров: они лишь тупо переводили глаза с одного на другого, в зависимости о того, кто говорил в данный момент. Направленные в пол лучи фонарей образовали некое подобие световой клетки, в центре которой стояли мы с Женей.

Но тут в один миг всё изменилось, снова, уже в который раз, перевернувшись с ног на голову. Вестником перемен выступил молодой громобой, без разрешения ворвавшийся в «командирский» грот и выпаливший прямо в лицо Гелику:

— Федералы! Федералы идут!

Глава XLVI: Серое небо

— Вот видишь! — забинтованный театрально всплеснул руками. — Видишь, к чему привело твоё жевание соплей! Мы должны были уже отступить! Что теперь прикажешь делать? Драться? Или что?

Но главный громобой знал, что делать.

— Плед, — в очередной раз позвал он соратника. — Временно принимаешь командование. Выбери мне двоих надежных людей.

— Что ты задумал? — Плед был лет на семь старше Гелика, однако даже не предполагалось, что он может покушаться на его власть и оспаривать приказы.

— Прошвырнемся с Шизиком до деревни. Заберем предметы.

— Только если ты обещаешь мне, что Филипп и Виктор останутся живы! — тут же оживился Женя, который уже, казалось, был близок к тому, чтобы потерять сознание: настолько обессилившим и безучастным он выглядел.

— Глаз, — продолжил Гелик, не удостаивая учителя ответом. — Ты со своим отрядом встаешь в заслон. Отходите только по команде. Да, и бери Лазарева. Он пока будет с тобой. Как только я дам знать, можешь отпустить его.

Мне одному показалось, что на слове «отпустить» был сделан некий не вполне однозначный акцент?

— Понял, — коротко кивнул Глазунов, после чего ткнул меня в спину фонарем. — Пошли.

— А я? — напомнил о себе союзник. — Моя роль, как договаривались?

— Не совсем, — ответил ему Гелик. — Твоя роль…

Я так и не увидел, что они сделали с ним: мой конвоир выволок меня в коридор. Однако не успели мы пройти и нескольких шагов, как до нас долетел короткий сдавленный крик, оборвавшийся на полувздохе. Похоже, приговор забинтованному уже не только вынесен, но и приведен в исполнение.

А скоро и моя очередь.

Гроты и коридоры уже успели опустеть, лишь редкие бойцы попадались нам навстречу. Куда-то они все спешат. Судя по тому, что я услышал, у громобоев имелся четкий план эвакуации, и сейчас этот план начали приводить в исполнение. Непонятно, почему медлили раньше. Думали отсидеться? Возможно. Тогда, выходит, я тоже внес свою лепту в дело их поражения, выдав военным примерные координаты укрытия. Расшевелил муравейник напоследок, ликвидировал одного из лидеров… Слабое утешение.

— Куда мы идем? — спросил я.

— Куда надо, — ответил Глазунов.

Он выглядел очень уставшим, каким-то осунувшимся. Прошедшая ночь никому не далась легко, на всех наложила свой отпечаток. Луч фонаря выхватывал из темноты отдельные куски стен, неровности потолка, камни под ногами. Мы шли так быстро, что я уже трижды успел споткнуться, один раз чуть не упал. Это все безмерно раздражало моего конвоира.

— Это не тот путь! Не тот, которым мы шли!

— Шевели булками, а не пастью! — прикрикнул на меня громобой. — Под ноги смотри.

— Не ори на меня, — взбрыкнул я, но в бок тут же уперлось острие ножа.

— Прирежу прямо здесь, усёк?

— Усёк…

— Тогда шагай. Да не сюда, налево.

Мы завернули в боковой проход, и в ту же секунду перед лицом моим что-то коротко свистнуло. Я не успел сообразить, что произошло, даже зажмуриться не успел — а мой бывший ученик уже медленно оседал на пол, бессмысленно тараща белки глаз в пустоту. Обессилевшая рука, из которой выпал нож, тщетно скребла по шершавой стене в попытке нащупать опору.

— Он никогда мне не нравился, — шепнул на ухо знакомый скрипучий голос, от звука которого я слегка оторопел. — Жополиз проклятый. Забери его фонарь.

Лишь через долгую-предолгую секунду я снова обрел дар речи.

— Бабушкин! Какого черта ты делаешь?

— Зарабатываю себе условный срок, — флегматично ответил младший брат Пледа. — Наши все равно обречены: кого не постреляют, тех повяжут. Не хочу.

У меня не было времени вникать в его цели и мотивы, поэтому я лишь принял неожиданную помощь, как данное.

— Мне нужно выбраться наружу.

— Я покажу. Бери ружье. В нем пять патронов. Осторожнее, на прикладе могут быть его мозги.

— Федералы далеко? — я принял оружие из рук недавнего врага, опасливо ощупал его. — А если бы это оказался твой брат?

— Ударил бы не так сильно. Да, вояки еще далеко. Они нашли один из входов возле Гороховца, тот, через который вы сюда попали — это километрах в трех отсюда. Видимо, по следам прошли. Пока что мнутся снаружи, внутрь никто не идет — боятся. Как только наши все эвакуируются, мы завалим проходы.

— Куда эвакуируются?

— На берег Волги. Мы давно уже проделали специальный проход, приспособили заброшенную штольню: он выводит к оврагу возле деревни Сельцы. Вход заделан надежно, если не знать — никогда не отыщешь. Оттуда ведут еще несколько тоннелей, но они всем известны. Мы разделимся и постараемся свалить из региона. У каждого есть комплект одежды, деньги на первое время и поддельные документы.

Он рассказывал так охотно, словно уже находился в суде, а я был добрым присяжным, готовым во всём поддержать сбившегося с пути мальчика. Что ж, так даже лучше, теперь главное донести эту информацию до военных. Прихрамывая, парень довел меня до конца коридора, после чего остановился возле узкой дыры — входа в «шкуродер».

— Что ты хочешь от меня взамен? — спросил я.

— Чтобы ты выступил в мою защиту, — ответил Бабушкин. — Не думай, что я обделался и думаю, как бы спасти свою попку. Хотя, и это тоже, конечно. Просто я насмотрелся за прошлую ночь такого… Ну, ты сам видел. Мне это не понравилось. Совсем не понравилось. Я думал, вот она жизнь, вот кайф… Но нет. К тому же, я знаю, что ты не стал сдавать меня Гелику. Хотя мог бы. За это я, вроде как, тоже перед тобой в долгу.

— Спасибо, — я склонил голову в знак признательности. — Не думал, что скажу это тебе…

— Ты время-то не тяни, фраер, — перебил меня Артем. — Сейчас кто-нибудь найдет тушку Глаза — и все, хана нам обоим. Короче, лезь в эту дырку, она выведет тебя наверх. Там разберешься.

Но тут я тоже спохватился.

— Еще же водитель остался!

— Какой еще, б…ть, водитель? — не вытерпел Бабушкин. — Забудь про водителя! Лезь в трубу!

И я полез. Выбора у меня не было. Конечно, я мог бы напасть на своего спасителя, обезоружить его и отправиться выручать Женю и водителя Виктора. Как настоящий мужик. Но я не был настоящим мужиком. А еще я хотел как можно скорее убраться из этого богом проклятого места.

К счастью, совесть моя немного очистилась, когда, уже в «шкуродере», я услышал шепот Бабушкина:

— А этот водитель… Если я его спасу, мне срок скостят?

— Скостят, — пообещал я. — Я лично дам показания.

— Хорошо. Я попробую что-нибудь сделать. Но не обещаю.

— Спасибо… Он в туннеле, где…

— Я знаю, где он. Ползи давай.

Проход оказался очень узким, настолько узким, что на первом же его изгибе я чуть не застрял. Приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы продвигаться вперед. Поверхность лаза на ощупь была, как керамика: гладкая, скользкая. Без предварительной подготовки ползти, цепляясь кончиками пальцев и носками ботинок за эти отполированные стенки, в кромешной темноте… Было чертовски тяжело. Клаустрофобией я не страдал, но тут подумал, что в любой момент вполне могу начать. Еще это ружье с собой. Я устал, практически выбился из сил, но медленно, сантиметр за сантиметром, преодолевал тоннель. Инстинкт самосохранения и страх смерти — лучшие анаболики, они толкают вперед похлеще любых соблазнов и обещаний. Длинная кишка, черт бы ее побрал. Трепыхаюсь тут, как черти что… Даже приличные метафоры в голову не лезут. Когда уже конец? Я чувствовал, что поднимаюсь вверх. Вверх, вверх, вверх… Угол наклона все увеличивался, и с каждым градусом становилось всё сложнее перемещать свое тело по направлению вперед. Вдруг мелькнула жуткая мысль, от которой вмиг похолодела кровь: что, если Бабушкин решил напоследок поиздеваться надо мной, направив в заведомый тупик? Нет, он не мог… Это было бы слишком жестоко. К тому же, в лицо подуло свежим воздухом. Воздух! Выход есть! И он близко! Воодушевленный своим открытием, я удвоил усилия и через несколько минут зацепился за край. Сам не помня себя от счастья, яростно замолотил ногами, подтянулся и секунду спустя буквально вывалился наружу.

— Воистину воскресе…

Здесь тоже было темно, хоть глаз выколи. Дрожащей рукой, все еще не веря, что меня больше не сжимают объятия «шкуродера», я извлек из кармана фонарь, нажал на кнопку… Так, все понятно. Еще один каменный мешок. Потолок низкий, даже в полный рост не встать. Дальше придется на четвереньках.

И тут я понял, что больше не могу пошевелиться. Этим последним рывком мой организм исчерпал все оставшиеся и без того немногочисленные ресурсы. Я откинулся на спину, прижавшись затылком к холодным камням, закрыл глаза и погрузился в некое подобие дрёмы. Опасности нет, пульсировал разгоряченный мозг. Опасности нет, отзывалась истерзанная, измотанная плоть. Опасности нет. Больше нет. Что бы там не случилось дальше — я выживу. Я вернусь домой. Десять минут назад меня готовились прикончить, отправить в небытие — а теперь я вне их досягаемости. Достаточно просто больше никуда не идти. Просто отсидеться здесь, пока все не закончится.

А Женя? Он сейчас с Геликом и его бойцами снаружи. Возле деревни. Если повезет, можно их перехватить. Навести силовиков. Но где деревня, где силовики… Где я сам? И где тот Женя, которого я знал и к которому, несмотря на все его чудачества, относился с такой искренней симпатией? Нет его. Как нет и той дружбы, что нас связывала. Он продал ее Юрьеву вместе с самим собой. Нет, нет, нет. Я никуда не пойду. Он выбрал свою судьбу. Добровольно. И это он затащил меня в ад, из которого я только что выбрался. Он и его драгоценный Юрьев. Чертов Юрьев, будь ты проклят. И Ааронов тоже. И громобои. И Женя.

Гори всё огнем. Моя война закончилась.

(десять минут спустя)

— Да чтоб вас всех черти драли!

Я попытался подняться. Получилось только со второго раза. Где здесь выход? Здесь должен быть выход… Я чувствовал легкий сквозняк! Как же тут низко, не распрямиться даже. Ну, Сизов, как только я доберусь до тебя, то лично скручу голову с плеч. И пусть потом кто угодно доказывает, что так неправильно, что нужно было по-другому. До этих говорунов тоже доберусь. Вот оно!

Несколько неплотно подогнанных друг к другу уже порядком подгнивших досок. От них отчетливо веет холодом. Снаружи не пробивается свет, видимо, с той стороны всё надежно замуровано и замаскировано. Но это не страшно. Один удар ноги — и… Ладно, два, три, четыре удара, еще пятый для надежности — и вот он, путь на поверхность! Небо! Облака! Снег! Мороз! Боже, я рад даже морозу! Правда, пальцы рук без перчаток тут же стали немножко коченеть, но ничего, перетерпим. Единственный плюс пещер — если у этих сырых темных нор вообще могут быть плюсы — это стабильная температура. У каждой своя, но всегда неизменная. Круглый год, вне зависимости от месяца, времени суток и погоды. Три-пять градусов, не больше, но и не ниже.

Хотя, это всё лирика, а сейчас нужно сориентироваться на местности.

Я оказался на вершине речного откоса, составленного из вековых глыб известняка, которые под собственной тяжестью за миллионы прошедших лет спрессовались в единый грязновато-серый массив. Неумолимое время потихоньку брало свое, и сейчас этот массив начинал раскалываться на части: в породе образовались многочисленные трещины и разломы. Один из таких разломов и был замаскированным проходом в убежище громобоев. Передо мной простиралось широкое заснеженное пространство, местами отсвечивающее синевой и упиравшееся в стену густого хвойного леса на противоположном берегу водоему. Обзор был просто шикарным, на несколько километров вокруг, но только в одном направлении — за реку. Людей я не заметил, как и каких-либо признаков человеческого жилья. Далеко ли отсюда до деревни Злобино, про которую говорил Женя? И главное — в какую сторону?

— Так, спокойно, — вслух сказал я самому себе. — Если здесь не происходит ничего интересного, значит, следует просто сменить локацию. Или найти место повыше.

Под «местом повыше» подразумевалась одна из нескольких высоченных корабельных сосен, что росли неподалеку, вонзив свои вековые корни в самую макушку откоса. Если честно, я не очень люблю высоту, особенно когда под ногами нет твердой опоры. Но сейчас выбирать не приходилось. Колючие, шершавые ветви больно впились в руки, к лицу потянулась желтоватая немилосердная хвоя, сверху за шиворот посыпался снег — ничего, терпимо. Проклятое ружье, для удобства закинутое за спину, цеплялось за все, что только было можно, пару раз из-за него я чуть было не сорвался, но тоже как-то обошлось. Каждые несколько метров делал небольшую паузу: переводил дыхание, осматривался по сторонам. До самой верхушки добраться не получилось (да я и не смог бы: и без того вымотался, как каторжник в каменоломне), но уже на середине подъема передо мной открылось нечто весьма и весьма занимательное.

Я наконец-то увидел людей.

Небольшая группа, четыре или пять человек, бодрым шагом следовала по лесной тропинке, держа направление в сторону реки. Нас разделяло метров пятьсот, еще мешались деревья, под которыми те старательно укрывались, поэтому я не смог точно разглядеть, кто это: силовики, громобои или просто случайные прохожие. В последнее, впрочем, верилось с трудом. Но никого другого вокруг я так и не заметил. Значит, мне нужно туда, к ним. Если это свои, я сообщу о планах врага, которыми поделился Бабушкин. Если чужие… Что ж, в таком случае, это может быть только Гелик со своим отрядом. И с ними этот двуличный мерзавец Сизов.

— Если б мишки были пчелами…

Спускался так, словно наверху и вправду покачивался огромный улей, населенный разъяренными представителями семейства перепончатокрылых — то есть, споро, решительно и не задерживаясь на перекуры. Вниз старался не смотреть. На последних метрах чуть не приключился конфуз: чересчур тонкая сосновая ветка обломилась под моей тяжестью, и я, как заправский Винни Пух, кубарем полетел в снег. Обошлось парой крепких выражений, поднялся почти сразу же. Теперь бегом, бегом! Ох, опять бежать…

Сколько времени прошло с тех пор, как закончилось совещание в командирском гроте, и Елизаров, прихватив Женю, отправился добывать оставшиеся сокровища? Полчаса, максимум, минут сорок. Тогда какого черта они делают здесь, в лесу, если должны были идти в деревню? Что-то изменилось? Видимо, да, и сейчас мы выясним, что именно.

— Стоять!

Они обернулись, и в ту же секунду я выстрелил. Пуля попала в одного из громобоев — тот рухнул безвольным кулем, обагряя снег своей кровью. Сейчас не до морализма: сразу троих противников я на мушке не удержу. Двоих — еще можно.

— Вот как…

На лице лидера громобоев ни тени испуга. Он понял, что проиграл, и понял это даже раньше меня. Дистанция десять шагов — они только-то вышли на речной лед, чесали так резво, что даже по сторонам не смотрели. И подпустили врага на «пистолетную» дистанцию.

— Оружие на землю, — скомандовал я. — Всё на землю. Медленно.

Второй уцелевший подручный Гелика вопросительно посмотрел на командира, словно испрашивая разрешения, но, не дождавшись вразумительного ответа, предпочел подчиниться. Сам Елизаров тоже не возникал: жизнь дороже. Автоматы Калашникова легли на припорошенный снегом лед, следом опустились пояса с патронташами и рюкзаки. К одному из которых был приторочен большой, обмотанный ветошью сверток.

— Отлично. Теперь делаете четыре шага вправо и ложитесь следом. Лицом вниз. Женя, забери их оружие. Обойди сбоку, не вставай на линию огня… Женя? Что с тобой?

Вдруг что-то пошло не так. Мельком взглянув на лицо своего недавнего соратника, я увидел, что тот явно не в себе. При свете дня он мог напугать кого угодно: в изорванной в клочья и частично обугленной одежде, с обожженной левой частью лица, безжизненно повисшей рукой… Но меня напугал вовсе не его внешний вид, а то, каким взглядом посмотрел он на меня. Это не был взгляд нормального человека. Да в нем вообще не было ничего человеческого! Я отвел глаза и тут же заметил, что Гелик не ложится, а, полуприсев на одно колено, внимательно наблюдает за происходящим.

Вместо того, чтобы выполнить мое распоряжение, учитель, ничего не говоря, медленно направился в мою сторону.

— Женя… Женя, стой! Я буду стреля…

Он бросился на меня, словно зверь, как дикое животное. Повалил на землю, вцепился в ружье, попытался отобрать. Я отшвырнул его в сторону — я был сильнее, тяжелее и не искалечен — но в ту же секунду Гелик с подручным рванули к брошенным автоматам.

— Не двигаться! — еще два выстрела разорвали морозный воздух, и оба моих врага кубарем полетели обратно на лед, но не убитые и даже не раненые: я палил навскидку, не целясь. Тотчас сам вскочил на ноги, подбежал к ним, но запнулся о распластанное тело третьего громобоя, который, как я думал, уже отошел в мир иной. Конечно, грешно так говорить, но уж лучше бы и вправду отошел: выставленная им нога лишила меня равновесия, а вместе с тем — и всего остального. Настала моя очередь безвольной тушей распластаться на волжском льду. Падая, я успел заметить, как повторно поднялся Гелик. Это был конец. Я зажмурился и вспомнил Веру.

В спину уткнулось дуло автомата…

— Вставай. Вставай, живо! Смотри на своего кореша.

Сильный рывок вернул мне вертикальное положение. Я увидел перед собой обозленное лицо вожака громобоев. Взрослое не по годам — с заштопанным шрамом над скулой и сломанным носом — оно выражало усталость и обреченность. Похоже, сам Елизаров уже не верил в успех своего предприятия. И, может быть, даже жалел, что покинул своих, поддавшись на посулы Сизова. Так или иначе, по какой-то причине он не стал убивать меня, а вместо этого, схватив за шиворот, указал пальцем на середину реки.

— Видишь?

— Вижу, — подтвердил я, не понимая, зачем мне это показывают. — Он убегает.

Воспользовавшись нашей короткой схваткой, Женя со всех ног припустил на противоположный берег. Нас разделяло уже не менее сотни метров, он находился практически на середине реки. Молодой человек не думал о том, что запросто может поскользнуться, что в любой момент его может догнать пуля, или что за спиной остался друг. Он мчал также самозабвенно, как когда-то давным-давно — три дня назад — ехал рука об руку с самой красивой девушкой на свете. Он все делал самозабвенно, всю свою жизнь. Учился и учил, искал и находил, влюблялся и любил. Сумасшедший, не принятый нормальным миром, он был самым нормальным среди нас, даже сейчас, когда под гнетом всего пережитого, безумие окончательно взяло над ним верх. Он не стрелял, не дрался и не испытывал ненависти. Его душе было чуждо зло. Было… Но сейчас он не узнавал никого и ничего, и вряд ли узнал бы даже свою любимую, окажись она вдруг рядом.

— У него осталось ожерелье, — как бы между делом сообщил Гелик, потерявший, казалось, интерес ко всему происходящему. — Саблю он нам отдал.

На всех участников этой странной сцены вдруг накатило какое-то непонятное оцепенение. Друзья и враги, не сговариваясь, повернули головы в одном и том же направлении, их взгляды были устремлены на удалявшуюся человеческую фигуру.

И вдруг лед под Евгением проломился. Я смотрел во все глаза, но так и не увидел сам момент, когда это произошло. Просто человек был — и вдруг его не стало. Словно исчез, испарился. Ни крика, ни вздоха.

Ничего.

— На середине лед самый тонкий, — равнодушно заметил подручный Елизарова. — Стремнина, там течение сразу под полынью утаскивает. Я знал, что так и будет.

— Уходим, — вместо ответа тихо скомандовал Гелик, чуть слышно чертыхнувшись про себя.

Он так и не получил того, чего хотел. И теперь уже не получит.

— А этот? — подручный кивнул в мою сторону.

— Этот… — лидер громобоев призадумался. — Этот… Ты лучше помоги Михею. А я заберу саблю.

— Спасибо, — зачем-то сказал я, скорее механически, нежели осознанно.

В тот момент мне на самом деле было все равно.

Они появились быстро, буквально через четверть часа. Большой отряд, бойцов двадцать пять — тридцать, в зимнем камуфляже, с автоматами. Обступили одинокую человеческую фигуру, неподвижно лежавшую на заснеженном льду и тупо уставившуюся в серое, беспросветное небо.

— Они ушли туда, — неопределенный взмах рукой в сторону леса. — Трое. Один раненый. Остальные отходят к Сельцам. Понятия не имею, где это.

— Это же из тех двоих, кто был с Масленычем, — признали его. — Парнишка! Выбрался! Живой!

— Выбрался. Живой, — эхом повторил мужчина, которого назвали парнишкой.

Большая часть военных тут же пустилась в погоню за громобоями. Рядом с распластанной фигурой осталось лишь двое: оказать помощь, собрать валявшееся оружие и рюкзаки.

— А где твой друг? — спросили они.

— Друг… Ах, друг… Друг убежал, — ответил он извиняющимся тоном. — Насовсем убежал, представляете? Как кролик в норку. Оставил мне вот что.

Взору изумленных военных предстала древняя, почти истлевшая от времени тряпица, под которой угадывались причудливые переплетения линий и узоров — результат многодневной кропотливой работы безвестного константинопольского ювелира. Грустно звякнул потускневший металл.

— Ожерелье Евдокии Одоевской. Представляете, засунул мне его за пазуху, негодяй, — и, словно пытаясь подвести итог всему случившемуся, спасенный огорченно добавил. — Как-то глупо всё закончилось, правда?

Глава XLVII: Целую, Женя

«Дорогой Филипп!

Начну с главного: было безумно приятно получить от тебя письмо. Я боялась, после всего, что я наговорила тебе при последней нашей встрече, ты не захочешь со мной общаться. Очень рада, что это не так, и ты не держишь зла. За тот разговор мне до сих пор очень стыдно.

Жизнь в Младове потихоньку налаживается. Конечно, процесс над громобоями будет идти еще очень долго, но он по большей части проходит в Москве, и нас уже не сильно беспокоят. Правда, первое время от следователей прохода не было: все искали скрывшихся громобоев. Арестовали, не поверишь, почти триста человек, но потом почти всех отпустили. «Почти» — потому что кого-то, все-таки, нашли. Виноваты они или нет, будет решать суд. Но меня больше возмутил так называемый комитет громобойских матерей. Читал о таком? Это объединение родителей, чьих чад сейчас судят. Они в один голос утверждают, что это все провокация, власть лишь нашла козлов отпущения, и их мальчики ни в чем не виноваты. Показания сотен свидетелей для них — пустой звук. Мы с подругами слов не находим, чтобы выразить свое отношение к подобным людям. Раньше надо было о детях своих думать и уделять им должное внимание.

Город практически полностью восстановили после погрома: починили дома, вывезли мусор. Губернатор сдержал обещание, денег не жалели. Даже страховые компании выплатили автовладельцам практически всё причитающееся — говорят, по прямому указанию чуть ли не самого премьера. Остался только монастырь — его реконструкция займет несколько лет, — и несколько зданий, что сгорели дотла. Их, скорее всего, просто снесут, а новое жилье построят где-нибудь в другом месте. В центральном парке планируют открыть памятный мемориал. Говорят, это будет большая гранитная стела, у подножия которой поставят двести девяносто восемь крестов — по числу погибших. А может, это будут не кресты, а что-то еще — проект пока не утвердили. Просто чудо, что жертв оказалось не так много, как можно было бы подумать. Этот погром — ужасное событие, и он навсегда останется в памяти Младова. Мне очень жаль, что тебе довелось стать его свидетелем.

Но сейчас, с наступлением весны, я все меньше хочу думать о плохом. Весна — это время пробуждения, время восстановления. Вот и Лев, представляешь, начал встречаться с Полиной. Ради нее он даже сбрил свою дурацкую бороду и теперь старается держать себя в рамках приличия. По крайней мере, при нас. Правда, объявилась его бывшая жена. Он когда-нибудь говорил тебе, что был женат? Для нас это стало полнейшим сюрпризом. Она работает вместе с ним в больнице, зовут ее, кажется, Наташа. Весьма неприятная особа, хочу заметить, но это между нами. Полинка теперь переживает, пару раз даже плакала. Как думаешь, у них получится? Надеюсь, Лев не испортит всё в последний момент.

Наше общежитие закрыли на реконструкцию, теперь мы вдвоем снимаем небольшую квартирку в центре города. Съемного жилья теперь в городе хоть отбавляй, многие жители уехали. Их можно понять: не каждый захочет оставаться в месте, где пережил подобный ужас. Наша квартирка тоже выставлена на продажу, но кто ее купит… Так и обитаем пока. Кстати, мы раскрыли тайну привидения! Помнишь того мальчика, что сидел на качелях? Оказалось, это самый настоящий мальчик, он живет в соседнем доме. Его мама иногда работает в ночную смену, и тогда он выходит во двор кататься. Дома одному ему страшно сидеть. Как мы смеялись, когда дворничиха рассказала нам про него! А мы-то все: паранормальное, паранормальное! Всё объяснилось. Хотя, даже немножко жалко: все-таки, я чуть-чуть, но верила, что это настоящее привидение.

У нас на лестничной площадке (не на самой площадке, а в одной из квартир) живет очень приятный молодой человек, его зовут Леонид. Вчера он принес мне цветы и позвал на свидание. А я смутилась, прям как школьница. Было неловко отказывать ему. Он ведь и вправду очень милый. И наверное даже нравится мне. Но я пока не готова.

Как у тебя дела? В своем письме ты говорил, что пошел на поправку. Надеюсь, у тебя все хорошо? Расскажи подробнее, как ты сейчас живешь? Ты купил новую машину? Как жена, как работа? Не сильно беспокоят постоянные суды? Мне очень интересно! Буду ждать твоего ответа.

Надеюсь, мы с тобой когда-нибудь еще увидимся и сможем поговорить. Нормально поговорить. О нём.

Целую, Женя.

P.S. От Полинки тебе большой привет! И от Льва тоже. Мы сейчас все вместе, втроем, готовим глинтвейн. Он только что назвал тебя матросом, который реставрирует старинную мебель. К чему бы это?»

Я закончил чтение и опустил письмо. Стоявшая рядом Вера, все это время деликатно молчавшая, также молча взяла меня за руку. За другую, свободную. Я нежно сжал свои пальцы на ее кисти.

— Как ты? — спросила она.

— Сносно, — послушно отчитался я, глубоко вздохнув.

— Ты будешь ей отвечать?

— Почему нет? Отвечу.

— Думаешь, стоит? Она ведь может начать спрашивать…

— Рано или поздно она все равно узнает.

— Но мне кажется, лучше поздно, чем рано… Уж точно не сейчас. Тем более, пока что это тайна следствия. Ты подписывался.

— Помню, — я сел, ко мне тут же подбежал Агат и сунул свою умную морду под руку: мол, гладь давай. — Но ты права. Я постараюсь избежать этой темы при нашей следующей встрече. Если таковая и в самом деле состоится. Но знаешь, что странно?

— Нет, — жена села рядом: в последнее время она вообще стала слишком часто копировать мои жесты и движения. — Что?

— Она не верит. Мне так кажется.

— Не верит, что все закончилось?

— Нет. Она до сих пор не верит, что его больше нет. И поэтому избегает этой темы. Хочет узнать правду. И одновременно боится ее.

— Она успокоится.

Лев не сразу решился заговорить со мной. Хотя с того момента, как рыдающая Женя выбежала из палаты, прошло уже минут пять, лицо моё так и не приняло сколько-нибудь близкий к естественному оттенок. Щеки горели, как после пощечины, на лбу выступила испарина. В голове колокольным звоном отдавались последние брошенные ей слова: обидные, уничижительные… И отчасти справедливые. Я чувствовал, как предательски задрожали губы.

— Мне тоже так кажется, — наконец выдавил из себя я. — Ее можно понять.

Прочие больные сочувственно закивали. Вопли девушки привлекли внимание всего крыла, даже дежурный врач зашел узнать, что произошло. Хотя, в последнее время в больнице привыкли к подобным сценам: не проходило и часа-двух, чтобы кто-нибудь не умер. Слишком много тяжело раненых, не всех успели переправить в Москву…

— Она сейчас всех готова винить в его смерти, — Еремицкий и в такой ситуации смог сохранить самообладание, хотя я прекрасно понимал, что он сами на грани: третьи сутки без сна, да еще с таким грузом на сердце. — Дать тебе глицинчику, может?

— Зачем? — не понял я, старательно унимая дрожь. — Всё в порядке.

— Ну, смотри. Тебя завтра уже выпишут, наверное.

— Хорошо.

— Она еще извинится. Вот увидишь. Пускай большинство людей любят мучиться жаждой куда больше, чем пить.

— Это не важно на самом деле, — в который раз я не понял, что он имеет в виду, но даже не стал переспрашивать.

— Можно? — в дверь постучали, и я к своей безмерной радости увидел Сонечку. — Филипп! Вот ты где!

— Если она не будет орать, я пойду, — Лев ужом проскочил мимо новой посетительницы и вышел в коридор.

— Почему это я должна орать? — удивилась девушка.

По палате пробежал нервозный смешок.

— Это он так шутит, — успокоил я. — Так рад тебя видеть! Где ты была? Мы искали тебя!

— Меня дружинники спасли, — проигнорировав стоявшую рядом табуретку, она села прямо на край кровати: молодая, улыбающаяся, цветущая. — Славка за мной пришел, представляешь? Под охраной меня в безопасное место отвели, спрятали. Ты волновался?

— Немного, — признался я.

Сонечка приложила ладонь к моему лбу.

— У тебя такой нездоровый вид… Как твое самочувствие? Я слышала, что произошло. Так Женечку жалко… Говорят, это он предупредил город об опасности?

— Так и есть, — ответил я.

— Хороший он был парень…

— Все так говорят… Теперь.

— Я вообще у Танюшки была, — она, казалось, не заметила моей иронии. — А их с Костиком, оказывается, в Москву перевели. Ты знал?

— Знал, — я хотел добавить, что сам лично и хлопотал насчет перевода, но сдержался. — С ними все будет хорошо.

— Я знаю, — Сонечка ободряюще улыбнулась и убрала руку с моего лба. — Расскажи мне, как ты тут?

— Я вот чего понять не могу, — заговорила Вера, не поворачивая головы. — Как так получилось, что коллекция, за которой так долго все охотились, в итоге оказалась никому не нужна? Где она сейчас вообще?

— Кажется, в Младове так и осталась, — равнодушным голосом ответил я: вопрос жены оборвал череду моих мыслей. — Выставлена в музее. Я думаю, ее время еще придет.

— Что значит, придет?

— Сейчас эта коллекция у всех ассоциируется только с горем и страданиями. Поэтому про нее мало пишет пресса, о ней не упоминают в новостях. Нужно время, чтобы притупилась боль, и младовчане смогли хотя бы попытаться оценить доставшееся им наследие.

— Ты полагаешь, — Вера недовольно заерзала: ей мои слова не понравились. — Это достойная цена за всё то, что они пережили?

— Другой цены им все равно никто не предложил.

— Даже видеть ее не хочу, — сидевшая на диване Яна раздраженно отшвырнула выпуск «Младовских вестей». — Если и вправду вся эта содомия произошла из-за коллекции, пусть ее лучше увезут из города навсегда!

— Содомия — это немножко другое, — машинально поправил я, оторвавшись от компьютера.

— Да знаю я, что такое содомия, — отмахнулась девочка. — Ты еще меня поучи. Когда твоя жена приедет?

— Должна послезавтра. Раньше ее не пустят в город.

— Долго еще…

— Хочешь познакомиться?

— Конечно. Высказать ей все, что я про тебя думаю.

— Едва ли она узнает что-то новое.

— Ну, все равно…

— Яночка, дочка, — в комнату вошла Елена, в руках ее дымилась чашка с горячим чаем. — Каким тоном ты разговариваешь со старшими?

— Нормальным тоном я с ним разговариваю, — Яна осторожно поправила загипсованную ногу, поморщилась от боли. — Он вообще мне про содомию собирался рассказывать! Это мне чай?

— Не тебе. Филиппу Анатольевичу. И хватит на людей наговаривать всякие небылицы.

— Хорошо устроился! В квартире нетранспортабельный больной, а чаи носят ему!

Когда она злилась, то начинала картавить куда заметнее, чем обычно.

— Слышали про сокровища Юрьевских? — Елена поставила чашку на стол рядом со мной: я победно подмигнул Яне. — Их нашли. В фургончике на стоянке в Погорелом Городище. Двадцать один предмет. Видимо, громобои хотели тихонько вывезти ее, когда все уляжется. С учетом сабли и ожерелья это же получается вся коллекция! О таком и мечтать не смели!

— Ура, ура, — Яна изобразила аплодисменты кончиками пальцев. — Читали мы уже. Ну ее к лешему, эту коллекцию, если из-за нее столько бед.

— Ты не права, — возразила ей мать. — Эта коллекция, если ее оставить здесь, может принести нашему городу мировую известность.

— Громобои принесли нашему городу мировую известность. Включи телевизор.

— Да я не о том говорю! Ты меня вообще слышишь?

— Даже чаще, чем хотелось бы.

— Ладно, — женщина обратила взор в мою сторону, но, не дождавшись поддержки, обиженно поджала губы. — Мне сейчас не до глупых споров. Нужно в школу идти, сегодня собрание по поводу продолжения учебного года. И еще сбор денег на похороны… Филипп, ты собираешься куда-нибудь?

Я отхлебнул чай, но при упоминании о похоронах поспешно поставил чашку на место…

— Нет. Перевязка утром была, следующая только завтра.

— Хорошо. Тогда смотри за Яной. Все, я ушла.

— Слушай, — обратилась ко мне девочка, когда входная дверь квартиры захлопнулось с обратной стороны. — А суд-то будет? По поводу квартиры?

— Должен быть, — я подумал, можно ли уже брать чай, и решил, что пока еще рано. — Его перенесли на начало апреля.

— А ты, получается, приедешь?

— Едва ли. Если твоего папеньку будут судить по уголовной статье, ему будет не до гражданских исков. Вопрос с квартирой вновь повисает в воздухе.

— Правильно я сделала, что заперла его на даче, — едко процедила Яна, отбросив со лба прядь своих тонких черных волос. — А то сейчас вместе с женкой загорал бы в Израиле. Надо же было оказаться такой дрянью…

— Поверь мне, — наставительно заметил я. — Следствия и суда он боится гораздо меньше, чем ответа перед своими бывшими покровителями, которых он подставил, вступив в сговор с громобоями.

Юлиан Тихонов был осужден на десять лет: прикрываясь деятельностью своей логистической фирмы, он ввозил в Младов оружие и продавал его организаторам погрома.

Евгений Сизов не был провозглашен героем и спасителем города. До прессы дошла информация, что он каким-то образом успел предупредить власти о готовящейся атаке, благодаря чему многие из тех, кого громобои шли убивать целенаправленно, были спасены. И хотя это был подвиг, самый настоящий подвиг, вопрос о присуждении Евгению каких-либо наград пока что не поднимался. До завершения следствия. Ведь всплыла и другая информация — о его связи с Юрьевым. Громобои стали давать показания и назвали эту фамилию. Клубок медленно, но верно начал распутываться. Я не участвовал в расследовании — решил, что справятся и без моих догадок. Но подлинный шок меня ожидал лишь после возвращения в Москву. В первый же вечер к нам в гости нагрянула чета Телиг: мой начальник Паша с женой. Едва стихли первые крики радости и громкие вздохи по поводу моего непрезентабельного внешнего вида, мы отправили Веру с Ириной хлопотать по поводу ужина, а сами разместились в большой комнате.

— Я звонил тебе, — начал шеф. — Еще тогда, в прошлое воскресенье. Но твой телефон был отключен.

— Да, — ответил я, задергивая шторы: на улице стояла ясная погода, и садящееся солнце немилосердно светило в окна верхних этажей. — Его забрали у меня сразу после того, как я угодил в пещеру. Так и не нашел его потом.

— Понимаю. Поэтому я и не мог сообщить тебе раньше, а потом уже, когда узнал обстоятельства твоего спасения, моя информация потеряла всякий смысл. И я решил не тревожить тебя до времени.

— Что за информация?

— Насчет Сизова. Понимаю, сейчас не время, но все же…

— Ты что-то разузнал?

— Да, — между бровей шефа пролегла глубокая складка. — И без обиняков могу заявить: если бы ты обратился ко мне с этим вопросом раньше, возможно, многих бед удалось бы избежать.

— Поясни, — такое начало мне не понравилось.

Перед тем, как продолжить, Паша сходил на кухню и вернулся оттуда со стаканом воды.

— Ты знаешь, где родился твой погибший друг?

— Понятия не имею, — признался я, с подозрением покосившись на стакан. — Но сейчас это и вправду уже не актуально.

— В Бресте, — шеф склонил голову на бок, с любопытством наблюдая за моей реакцией. — Только не в белорусском. Как у тебя с географией?

— Не во Франции же?

Это действительно была бы новость. Я искренне верил, что Сизов, подобно Ааронову, был урожденным младовчанином: настолько хорошо он знал историю этого края.

— Бинго, — Телига отпил и поставил стакан на подлокотник кресла. — Мать его была француженкой, а отец, Валерий Сизов — наш с тобой соотечественник. Они оба умерли, когда их сын был совсем маленьким: папочка в порыве ревности случайно убил мамочку, а потом раскаялся и наложил руки на себя. Творческая была семья, музыканты, что ли. Уже одной этой истории достаточно, чтобы у ребенка поехала крыша, согласись?

— Соглашусь… — я почувствовал подступивший к горлу комок: и без того говорить про Женю было нелегко, а тем более узнавать такие подробности о его прошлом.

Но, как выяснилось, это было только начало.

— В Россию, — продолжил Паша, который, подобно Еремицкому, не был склонен к излишней сентиментальности. — Маленький Женечка вернулся только после развала Совка. В девяносто втором. До этого были проблемы с документами, да и опекуны выступали против: им за его содержание капала неплохая рента. Но родственников во Франции у мальчугана не было. Зато они нашлись в Младове, где жила его бабушка. Так что вопрос об обратной миграции решился довольно быстро. Бабушка эта, — она, кстати, тоже умерла в конце девяностых — приходилась матерью отцу Евгения Валерьеича. Соответственно, фамилия ее, как не трудно догадаться, была Сизова. Фамилия в замужестве. А вот девичья… Ее девичью фамилию назовешь мне ты, мистер Марпл.

— Понятия не имею, — я развел руками. — Но думаю, ты прав: мне следовало уделить куда больше внимания его биографии. Раньше, когда он еще был жив. А сейчас…

— Юрьева.

— Мать честная! — я вдруг почувствовал острое желание начать ругаться матом. — Отец небесный! Не может быть! Но как же тогда… Неужели…

Паша говорил что-то еще, но кубик Рубика перед моими внутренним взором уже сложился сам собой. И как сложился! Сказать, что неожиданно, значит, использовать самое банальное слово из всех пришедших на ум. Неожиданной можно назвать гибель «Челленджера» или победу греков на Евро-2004, но тут… Все мои обвинения и подозрения, высказанные в адрес Жени, оказались правдивыми лишь отчасти. Он не был подручным Юрьева, действовавшим в его интересах. Он и был самим Юрьевым! Далеким ли потомком графского рода или просто человеком с близкой по звучанию фамилией — бог весть. Но это именно он изначально загорелся идеей собрать все предметы пропавшей коллекции. Не какой-то абстрактный дядя, коего я заочно записал в виновники всех бед, а сам Женя! Это он вышел на связь с громобоями и платил им за совершенные находки. Это он вел Ааронова в его исследованиях, рассчитывая обмануть своих же собственных наймитов и оставить их без денег. Это он спланировал нападение на Младов — спланировал, чтобы затем попытаться предотвратить! Вот откуда была у него информация, вот почему он всегда выходил сухим из воды. Сухим из воды… Смешно звучит, право. Но зачем? Что двигало им? Я ведь знал совершенно другого Женю: честного, открытого и искреннего, как ребенок! Да он и был ребенком по сути. Мы же вместе лазили с ним по этим чертовым полям, ручьям и деревням. Два великовозрастных дитяти, движимые идеей найти сокровища. Кто же знал, что одного из них мечта заведет так далеко…

— Можешь не терзаться понапрасну, — Телига заметил, как опало мое лицо, и поспешил на помощь. — На вот лучше выпей водички. Ты не знал настоящего Евгения Сизова. Ты в курсе, что изначально он учился на химика? То-то же. Никто не знал настоящего Евгения Сизова. В числе прочего ты просил меня выяснить, от какого заболевания он лечился. Я выяснил.

— И от какого же? — спросил я, не очень внимательно слушая его в тот момент.

Паша хитро прищурился, словно готовясь сообщить еще одну сенсацию.

— Слыхал когда-нибудь про диссоциативное расстройство идентичности? Есть такая болячка.

— Что-то очень и очень смутно. Слова, вроде бы, по отдельности знакомые, но вместе как-то не складываются.

— По-простому это явление называют раздвоением личности.

— Вот оно что… Так понятнее. И ты хочешь сказать, что Женя…

— Да. Сизов страдал этим редчайшим заболеванием. По крайней мере, это выяснилось теперь. Когда он проходил обследование два года назад, у него нашли только какую-то ерунду на фоне невроза — ничего особенного. Однако сейчас вдруг всплыло, что в медицинских документах отсутствует несколько листов с анализами — их попросту вырвали. На самом деле Сизова не должны были отпускать тогда, требовалось отдельно установить, что он безопасен для общества.

— Но его отпустили.

Короткое, но емкое «хмык»: мол, а чего ты ожидал в этой стране?

— Селяви. Видимо, кто-то из персонала клиники очень крупно получил на лапу. Может быть, его даже найдут. Но теперь ты знаешь главное. В личине милахи Женечки жил и другой персонаж. Тот самый Юрьев, которого ты хотел найти. Он все это время был рядом с тобой. И точно так же хотел завладеть сокровищами своих предков, как и его безобидное альтер-это. Только методы для этого выбирал… Не совсем спортивные.

— Не понимаю, — я и действительно не мог взять в толк, казалось, мой шеф попросту шутит. — Выходит, я целый месяц бок о бок жил и общался с сумасшедшим, но даже не заметил этого? Ведь, не считая одного-единственного случая на реке, когда мы с ним чуть не утонули, он ни разу не упоминал про Юрьева. И вообще, Женя был с чудесами, конечно, но раздвоение личности… Два человека в одном…

— На этот вопрос пусть отвечают психиатры, — Паша дружески похлопал меня по плечу. — В оправдание тебе, могу заметить, что не ты один пребывал в блаженном неведении. Даже Лев Еремицкий, с которым они фактически вместе выросли, так и не узнал об истинной сущности своего лучшего друга. А ты говоришь, один месяц…

— Но откуда у него были деньги? Он ведь платил громобоям и платил немало! На зарплату учителя в провинциальном городе и себя-то не прокормишь.

На это замечание Паша ответил всего лишь тремя словами:

— Франция. Родители. Наследство.

— После восемнадцати? — догадался я.

— Да.

Мы помолчали немного. Я вдруг осознал, что совершенно спокоен. Вот честно, даже пульс не участился. Правда, открывшаяся мне, казалась настолько невероятной, что мозг отказывался воспринимать ее как часть реального мира. Осознание еще впереди, а вместе с ним и всё остальное, сопутствующее: досада, боль, сожаление. Даже горечь утраты в полной мере еще нагрянет ко мне в гости. Не сейчас. Потом.

— Эй, — дверь в комнату приоткрылась, показалась обрамленное светлыми локонами лицо Ирины. — Чего в темноте сидите? Идём, всё уже готово.

— Идем, любимая, — Паша поднялся с кресла. — А вино есть? Я бы выпил немного. Фил, думаю, тоже не откажется. У тебя водительское с собой?

— О чем ты думаешь?

Я открыл глаза и посмотрел на жену. Она все также сидела рядом, ее голова покоилась у меня на плече. Пёс, так и не дождавшись сколько-нибудь вразумительной ласки, отошел в сторону и сейчас увлеченно обнюхивал какой-то трухлявый пень.

— Может, спустимся к воде? — предложил я.

— Давай, — согласилась Вера.

Мы поднялись с нагретого майским солнцем замшелого валуна и вышли на берег Волги. Полуденное солнце ярко освещало поверхность реки, играя бликами в ее неторопливом течении и ленивых перекатах. Безобидно жужжала мошкара, вальяжно гудел толстый шмель. На противоположном берегу разместились рыбаки: там дымил костер, слышались веселые крики, громкий хохот, звенела посуда. Я блаженно зажмурился: тепло, хорошо. Но все светлые мысли вдруг разом исчезли, сгинули. Как исчез человек, провалившийся под речной лед на этом самом месте ровно три месяца тому назад.

— Это письмо, — осторожно начала жена, указывая на лист бумаги, который я до сих пор сжимал в руке. — Оно пришло еще на прошлой неделе. Почему ты прочитал я его только сейчас?

— Я боялся, что она продолжит обвинять меня в его гибели. Здесь мне было бы проще убедить себя, что она не права. Тем более, я и сам сомневаюсь.

— Ты не должен сомневаться, — Вера повторяла это каждый раз с тех пор, как я передал ей содержание нашего разговора с Павлом. — В том, что случилось, нет твоей вины. Ни капли. Женя оказался безумцем; поступки безумцев невозможно просчитать и предсказать.

— Если бы я сразу заподозрил неладное и попытался что-нибудь узнать о нем… Всё сложилось бы иначе. Но как я мог заподозрить? Да, он был чудаком. Да, с придурью. Да, порой явно не в себе. Но чтобы вот так… Имея кучу денег, жить в оставшейся от бабушки квартирке и целыми днями думать только о сокровищах. Грезить сокровищами, искать сокровища. Немыслимо.

— Не кори себя, — Вера снова взяла меня за руку, но на этот раз я отстранился.

— Организовать целую преступную сеть… Превратить обычную подростковую банду в силу, способную восстать против всех. Даже против собственных создателей. И учинить побоище. Новейшая история не знает подобных примеров. И ради чего? Коллекция наконец-то собрана вместе. Его мечта сбылась. Но Женьки больше нет. Как нет и Юрьева. Как нет многих.

Три сотни погибших мирных жителей, две с половиной тысячи раненых. Полторы тысячи подсудимых, из которых триста шестьдесят — заочно. Посмертно. Родители, потерявшие детей, дети, потерявшие родителей. Потоки крови и слез. Обращенный в руины город. Вот цена одной-единственной мечты.

— Я понимаю, родной.

Но я не мог так просто успокоиться. Просто не мог и всё.

— Как мне теперь относиться к нему? Любимая, скажи? Как хранить память о друге, который на поверку оказался чудовищем? Я ведь помню его совсем другим… Я знал его другим. Его нелепая одежда, нелепые реплики. Его честность, прямолинейность. Его танец с девушкой на катке… Боже, как они танцевали! И теперь меня хотят убедить, что все это — лишь ширма, притворство. Футляр, в котором скрывался монстр.

— О, Лазарев, — в коридоре суда я столкнулся с Лоенко. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Добрый вечер, товарищ капи… — тут я заметил его новенькие погоны. — Товарищ майор. Пригласили, вот я и пришел. Поздравляю с повышением.

— Спасибо, — офицер сам сиял, как звезда. — Ну, рассказывай, как жизнь молодая?

— Жизнь, как жизнь, — я неопределенно махнул рукой. — Вас часто вызывают?

— Нет, второй раз только. Надеюсь, последний. Ездить на каждое слушанье к вам в Москву слишком накладно выходит. Командировочных даже на покушать не хватает.

— Понимаю.

— Слышал, что медик сейчас говорил? Сизов-то наш, оказывается, опасный психопат. Двойной агент сам у себя в голове. А Канин всё настаивал, что его наградить должны. Теперь, похоже, шиш.

— Награда — это не самое главное, — ответил я. — Главное, что на него хотят повесить всех собак.

— Так, а на кого их еще вешать? — Лоенко нехотя козырнул какому-то полковнику и продолжил: — По всему выходит, он и есть главный организатор и зачинщик. И то, что он в последний момент одумался, не снимает с него вины за содеянное. А я ему еще руку пожимал, помнишь?

— Заманчивая мысль, согласен, — я не сумел скрыть раздражение. — Уверен, многие ее разделяют. Так ведь гораздо проще. Всего доброго, товарищ майор.

— Подожди, — он схватил меня за плечо, но мне этот жест не понравился, и резким движением я вырвался. — Думаешь, я сам не хочу докопаться до сути? Думаешь, делаю так, как мне проще?

— Думаю, да.

Мысленно я уже ожидал вспышки ярости, подобно той, что случилась утром после погрома в отделении полиции, когда я заявился к Лоенко искать поддержки. Но к моему удивлению офицер ответил очень спокойно и рассудительно.

— Я знаю, — сказал он, и в голосе его проскользнула чуть заметная грусть. — Тебе очень хотелось бы, чтобы это оказались два разных человека. Чтобы одного из них осудили, а второго — оправдали Честно, мне и самому хотелось бы, чтобы все было именно так. Но это невозможно. Будь их хоть тридцать три в одном теле, судить будут того, кого видят. У нас считают по телам, а не по душам.

— Ты знаешь, — Вера оставила попытки завладеть моей рукой и просто обняла меня целиком. — Я думала над всем этим. Долго думала. Тебе нельзя смешивать их в одно. Нельзя уподобляться прочим. Да, это Юрьев во всем виноват. Но Женя… Женя был хорошим человеком. Ведь это он отдал тебе ожерелье.

— Женя? — с сомнением переспросил я, не совсем понимая, к чему клонит жена. — Не Юрьев?

— Нет. Юрьев попытался бы унести его с собой, чтобы потом торговаться с громобоями за меньшую цену. Но в тот момент, когда он бросился на тебя здесь, на берегу, у них внутри происходила борьба. Юрьев всегда был сильнее: все эти годы он успешно прятался, из-за спины манипулируя своим двойником. Заставляя прочих людей верить, что Женя Сизов — именно такой, каким вы его видели. Но когда было выгодно, Юрьев сам выходил на первый план. Это он, а не Женя обокрал монастырь. Это он организовал бунт. Он виноват во всех убийствах. Именно Юрьев передал Елизарову саблю из тайника в деревне. Но ожерелье, которое лежало в том же самом тайнике, он тайком забрал с собой.

— Почему ты так думаешь? — я опустил голову и встретился взглядом с Верой: она улыбалась.

— Потому что это правда. Потому что ты сам говорил, что Евгений Сизов не способен на все те мерзости, какие сейчас копает про него следствие. Это был другой человек. Это был Юрьев. Его схема работала идеально, практически до самого конца. Но в тот момент, когда потребовалось сделать последний шаг, навредить лично тебе — вот тогда Женя восстал против своего хозяина. Мне кажется, он и раньше делал это: спас свою любимую, предупредил город о готовящейся атаке, оберегал тебя от расправы громобоев. И в тот момент тоже. Ты ведь сам говорил, что когда сидел на дереве, они появились совсем не с той стороны, откуда их можно было ожидать. Обманув громобоев насчет второго тайника, где, по его словам, и было спрятано ожерелье, Юрьев уводил Елизарова и его дружков в сторону. Он распалил в старшем громобое жажду наживы и надеялся, что им не позволят скрыться. Но твое появление спутало все планы: он испугался, что ты не справишься один против троих, что остальные громобои все еще где-то рядом. Тогда он взбесился и напал на тебя. Однако в тот же самый момент забитый в угол, задвинутый на дальний план Женя Сизов окончательно похоронил надежды своего хозяина. И пока первый пытался тебя убить, второй тихонько подложил тебе ожерелье.

— Верочка… — я обнял жену, самого дорогого мне человека, прижал ее к себе так, словно неведомые силы могли в любой момент ее забрать. — Верочка моя…

— Если бы он спасся, я уверена, мы смогли бы ему помочь. Мы смогли бы вывести Юрьева на чистую воду, изгнать его, изолировать. Но тонкий лед…

— Тонкий лед… — повторил я, как черное заклинание. — Тонкий лед. Проклятый тонкий лёд. Ему было предсказание, что он утонет.

— Правда? — Вера разжала объятия и подошла к самой воде. — Если так, это была его судьба. И ничего тут не поделаешь.

— Я не верю в судьбу.

— Если не веришь, — внезапно она наклонилась, зачерпнула в пригоршню холодной воды и плеснула мне в лицо. — Почему тогда не борешься?

— Ты чего творишь?! — я прикрылся рукой. — С ума сошла?

— Ты ведь боролся тогда в реке, помнишь? Вспоминай. Ты всегда боролся. За что я, собственно, и была готова терпеть твои выходки. За то, что ты никогда не сдавался — даже в самой проигрышной ситуации. А тут готов сдаться. Почему? Суд, конечно, не река, но суть от этого не меняется ни на грамм.

Я вытер лицо и вдруг впервые за эти три месяца почувствовал некий проблеск впереди. Тусклый, неясный — но все равно это была путеводная точка, к которой следовало стремиться. Впервые за долго время я рассмеялся.

— Кажется, я понял, на что ты намекаешь. Черт, это будет непросто, ох как непросто… Я бы даже сказал, практически немыслимо. Но я справлюсь.

— Мы справимся, — поправила меня жена. — В таком деле можешь на меня рассчитывать. У тебя салфетки есть?

— Неа, — я показал ей язык. — Об штаны пальчики вытирай, мокрорукий мотиватор.

Не смотря ни на что, жизнь продолжалась.

Content

Артур Гафуров
Учитель Истории

Вместо предисловия

Глава I: Пока еще Москва

Глава II: Первое впечатление

Глава III: Несогласные

Глава IV: Снова в школу

Глава V: Сенсация

Глава VI: Дилетантская педагогика

Глава VII: Разговоры со старожилами и встречи с ними же

Глава VIII: Эхо ушедших веков

Глава IX: Люди в белых халатах

Глава X: О полиции и женщинах

Глава XI: Младовские пещеры

Глава XII: Тонкие нюансы общения с детьми

Глава XIII: Поклонник

Глава XIV: По тонкому льду

Глава XV: О вреде откровенности

Глава XVI: Возвращение

Глава XVII: Люди в синих мундирах

Глава XVIII: «Проповедник»

Глава XIX: Усадьба Юрьевских

Глава XX: Мудрые решения и их первые последствия

Глава XXI: 19:55

Глава XXII: День, которого все боялись

Глава XXIII: Сделка?

Глава XXIV: Женя и Женя

Глава XXV: Как поймать привидение

Глава XXVI: Утро откровений

Глава XXVII: В зимнем парке

Глава XXVIII: «Они скоро все узнают»

Глава XXIX: Паника

Глава XXX: Киднепинг-Хайджек

Глава XXXI: В первобытной тьме

Глава XXXII: Потери и приобретения

Глава XXXIII: Вечер трудного дня

Глава XXXIV: Последний урок

Глава XXXV: Кто такой Юрьев?

Глава XXXVI: Часы до полуночи

Глава XXXVII: Враги врагов

Глава XXXVIII: Другой берег

Глава XXXIX: Прорыв

Глава XL: Неспелые плоды победы

Глава XLI: «Мне очень жаль»

Глава XLII: Утро спасённых

Глава XLIII: На пороге

Глава XLIV: Наёмник

Глава XLV: Очная ставка

Глава XLVI: Серое небо

Глава XLVII: Целую, Женя