Bepa Копейко

Леший и Кикимора

1

Катерина Николаевна куталась в сине-белый шерстяной плед. Она не знала, как унять дрожь, которая заставляла ее мелко-мелко трястись. Будто у нее болезнь Паркинсона в последней стадии — ходуном ходит туловище, руки, голова, плечи, а главное — мозги. И ты видишь не то, что есть на самом деле. Ты готова поверить в небылицы. Впрочем, какие глупости — в ее возрасте такой болезнью не болеют. Слишком рано. Она же не дедушка самой себе.

Да как она могла — хотя бы на секунду — поверить, что ей сообщили о нем? Что Леший умер на самом деле, да еще семнадцатого октября? Это знаковое число для всякого Лешего!

По старинному поверью, именно в такой день осени, на Ерофея, Леший — полноправный господин леса. Никто из мудрых людей туда носа не сунет — в неистовстве, взбесившись, Леший ломает деревья, гоняет зверей, а потом в изнеможении проваливается под землю… Но не умирает.

Катерина Николаевна поежилась, вспоминая собственное отчаяние, когда услышала новость… Верно, что страх парализует мозги. Могла бы и тогда подумать, что на самом деле ей сообщили. Умер Алекс. Муж Шейлы Вард, англичанки, с которой она знакома по долгу службы.

Так почему она решила, что умер Леший? Могла бы привыкнуть: дурачить людей, исчезать, томить ожиданием, а потом р-раз! — и объявиться как ни в чем не бывало — это его любимое занятие.

Катерина Николаевна, зябко закутавшись в плед, силилась вспомнить, что делала в теперь уже давний осенний день. Что чувствовала, и чувствовала ли вообще что-то особенное? Хорошенькое дело — нырнуть в определенный день своего прошлого. А зачем ей напрягаться и думать?

Она высунула руку из-под пледа и потянулась к столу. Пальцы впились в желтый хвостик закладки темно-синего ежедневника и потащили. Открыла и пролистала ежедневник в обратную сторону.

По ее четким записям можно восстановить всякое телодвижение в любой день. «Впрочем, нет, не каждое, — осадила она себя. — Будь честной. Некоторые телодвижения… не обозначены… Те, которые совершались… вместе с Лешим, но не здесь…»

Вот, нашла она, семнадцатое октября. Она ходила на концерт в Большой зал консерватории. Ее осчастливили — подарили пригласительный билет на два лица, она взяла с собой племянницу Сашу. Да и как не взять — ажиотаж на всю Москву, играл пианист, мировая знаменитость, имя которого — особый знак. Стоит произнести его между прочим, без всякого восторга на лице: мол, слушала Первый концерт Чайковского в его исполнении, — и ты причастна к кругу обласканных самой Судьбой.

Именно такие неспешно прогуливалась в фойе перед концертом, подставляя лица друг другу с одинаковым выражением, которое читалось безошибочно: узнай меня. Даже в тот момент, когда громкими голосами они бросали в пространство: «энергетика личности», «посадка головы»… «сильная кисть», — в лицах ничего не менялось.

Саша, улыбнулась Катерина Николаевна, охотно отвлекаясь от главной мучительной мысли, вела себя как большой щенок, которого запустили с пятачка молодняка на большую площадку для взрослых.

По случаю концерта племянница нарядилась в черный брючный костюм, который они вместе выбирали в весьма приличном магазине — из тех, где не надо, разглядывая вещь, сводить брови, кривить губы и думать: а эта модель какого сезона? Там все как надо: вещи нового сезона — направо, старого — налево, но со скидкой. Они сразу повернули направо.

Саша жмурилась от взглядов в фойе, но причина заключалась не только в новом наряде — высокая, тоненькая девушка восемнадцати лет, с кудрями, похожими на спутанный клубок медной проволоки, искрящейся в свете старинных люстр, не могла остаться без внимания. Когда в нее впивался чей-то жадный взгляд, Саша хватала тетку за руку и шептала:

— Кто это? Я его где-то видела… Может, в телевизоре?

— Он тебя тоже, — шептала в ответ Катерина Николаевна. — Думает, там же…

Дрожь понемногу проходила — Катерина Николаевна знала себя: главное — вовремя перевести, как она называла этот процесс, стрелку мыслей. Что она и делала — думала не о себе, а о Саше.

Концы пледа слегка разошлись, верхний край приподнялся выше подбородка, а нос уткнулся в колючую овечью шерсть. Этот плед ей подарили «дорогие подруги» — женщины из Шотландии. Она шмыгнула носом и уткнулась поглубже — нет, таким пледом нос не вытрешь. «А хвостом шакала вытрешь?» — возник в голове дурацкий вопрос. Вчера две гостьи их комитета, две индианки из племени чибча, которых она угощала чаем в комнате для приемов, перебивая одна другую, уверяли, что самые первые в мире носовые платки появились у их предков. Это были хвосты шакалов.

Катерина Николаевна улыбнулась, отбросила плед и протянула руку к коробочке с салфетками. Выдернув одну из плотной стопки таких же, в сине-белый горошек, приложила сначала к глазам, потом к носу. Не важно, от чего именно остался влажный след на мягкой рифленой бумаге, отмахнулась она, желая сосредоточиться на другом.

Мысль вынырнула внезапно, словно спешила убедить ее окончательно — причин для влаги нет. Их и не было. «Ты ведь помнишь, — уверяла она себя, — когда мировое светило играл Шопена, сонату номер два, ту ее часть, которая — средоточие печали, ты думала о Лешем как о живом? Никакая смертельная тоска не перехватывало горло».

На самом деле на том концерте она думала только о Лешем, потому что каждая клеточка ее тела еще помнила его… Если бы он покинул этот мир навсегда, он не представился бы ей горячим, обжигающим. Они тонко чувствовали друг друга с тех давних пор, как стали Лешим и Кикиморой.

Слушая музыку, Катерина Николаевна видела его таким, как в последнюю встречу. Он лежал рядом с ней на странном для пляжа черном вулканическом песке, зеленовато-серая волна ливийского моря подкатывала к ногам, но вода была такая теплая, что она разрешала ей лизать ступню.

Он прижал ее к себе, дыхание перехватило.

— Да ну тебя, Леший. — Она попыталась высвободиться. — Ты просто какое-то наваждение…

— Научить, как развеять чары Лешего? — спросил он тихо.

— Научи! — во весь голос потребовала она.

— Легко. Попробуй прямо сейчас, — подзуживал он, поглаживая ее по спине.

— Да говори же как!

— Все, что на тебе надето, выверни наизнанку, потом снова надень. — Он быстро отстранился, словно не желая ей мешать.

Глаза Катерины широко открылись, она приподнялась, оглядела себя.

— Снова лешие заморочки, — проворчала она. — На мне же нет ничего. — Потом оглядела его. — На тебе, между прочим, тоже.

— Не избавиться тебе от чар Лешего, моя дорогая Кикимора. — Он засмеялся, обнял ее за шею и снова уложил к себе на горячее от солнца плечо.

— Потому рискнул предложить? — насмешливо фыркнула она.

Леший удовлетворенно хмыкнул:

— Я тоже не могу — до сих пор! — избавиться от твоих чар, хитрая Кикимора.

— Но разве я… — начала она, а он перебил ее:

— Разве нет? Кто серой кошкой прыгнул ко мне в дом и по-хозяйски в нем устроился?

— Что, правда? У тебя поселилась кошка? Думаешь, это я? Вообще-то, по старинным поверьям, Кикимора легко превращается в кошку, — мурлыкающим голосом проговорила она.

— Сам знаю. Я не трогаю это животное и другим не позволяю. Благодарю ее, награждаю чем-нибудь, когда она приносит мне мышку и кладет на коврик возле кровати. Кикимору нельзя обижать. Хотя эта особа иногда тако-ое… выкидывает. — Он нарочито шумно вздохнул.

— Например? — спросила она, путаясь пальцами в густых жестких зарослях на груди Лешего.

— Роняет тарелки…

— Сам роняешь. Я помню, ты всегда размахивал руками, как шпагой, — перебила она Лешего. — Даже когда приходил к нам домой.

— Но я всегда просил прощения у твоей мамы.

— Просил. Она прощала тебя. Какие еще гадости ты терпишь от Кикиморы? Я хочу знать все.

— Когда злишься, ты готова уморить меня голодом. Я поставлю в микроволновку слоеные пирожки, а ты быстренько превратишь их в уголь… и…

— Наверняка они с творогом. Это очень опасно, — перебила она его.

— У нас не бывает пирогов с творогом, — засмеялся он. — Это русские пироги.

— Правда? Значит, Кикимора ошибается… — Она потерлась носом о его плечо.

— Знаешь, что самое удивительное? Не срабатывает таймер, пироги становятся черные, как песок под тобой.

— Скорее, он под тобой. Подо мной — твое тело. — Она уткнулась носом ему в шею. Потом подняла голову и сказала: — Таймер не срабатывает, потому что твою печку надо выкинуть на помойку, Кикимора тут ни при чем.

Леший засмеялся:

— Как скажешь, дорогая.

— Что ты хочешь услышать еще такого же умного и полезного? — спросила она, всматриваясь в его серые глаза. — Или ты уже все понял?

— По утрам, после того как ты мне приснишься, я не могу найти электрическую бритву. Мне приходится скрести щетину острым лезвием. — Леший поморщился, а она рассмотрела на правой щеке розоватый шрам. Потрогала его мизинцем.

— Лезвие пускает тебе кровь, — рычащим шепотом произнесла она.

— Но ты превращаешься в сестру милосердия, похожую на легендарную Флоренс Найнтингейл, заживительницу мужских ран.

— О-ой. По-моему, она милосердствовала еще в Первую мировую войну, — поморщилась Кикимора.

— Не важно, британцы ее помнят до сих пор.

— Ты хочешь сказать, она тоже была из кикимор?

— Если бы даже хотел, не посмел бы, Я все-таки человек с британским паспортом, я должен с почтением относиться к героям той страны, которая наделила меня им.

— Хорошо. А как ты зовешь меня на помощь, порезанный? — Она побарабанила пальцами по его груди, но он не отстранился.

— Просто. Говорю с досадой: «Ну что за Кикимора!» И кровь останавливается.

— Да ну тебя к лешему! — Катерина толкнула его в плечо и скатилась на песок. — Ты, Леший, самый обыкновенный мужик, сваливаешь вину на другого. Сказать по справедливости, Леший калечит, а Кикимора лечит.

Он потянулся к ней и вернул ее голову к себе на плечо.

— Но рассказать тебе, как ты меня мучаешь сильнее всего? — Он быстро перевернул ее, подсунул под себя и теперь смотрел на нее сверху. — Ты распаляешь меня по ночам. Невидимая, подкрадываешься к моей кровати, ныряешь под одеяло и вытворяешь такое…

— И шумно дышу, да? — тихо смеясь, спросила Катерина. — Вот так? — Она втянула носом воздух, потом выдохнула. Потом еще раз.

Пролетевшая над волной птица, испуганно вскрикнув, взвилась вверх.

— Точно так. Но я не пугаюсь, как крачка. — Он кивнул на небо. — Я привык. Я знаю, что это ты.

— Рассказать, как избавиться от Кикиморы? — спросила она.

— Давай, — разрешил Леший.

— Найди у себя в доме куклу и сожги на костре. Кикимора уйдет навсегда, а ты свободен.

— Так просто? Но у меня в доме нет ни одной куклы. В нем нет детей.

— До сих пор… нет… и не было? — несмело спросила Катерина. И, словно опасаясь услышать нечто, способное разрушить их игру, поспешила добавить: — Значит, нам никогда не избавиться друг от друга.

— Никогда, — нарочито печально вздохнул он. Потом приподнялся и снова опустился, прижался губами к ее губам и повторил: — Никогда…

Это была последняя встреча, они вместе провели неделю на острове, который долго выбирали из многочисленных островов Средиземного моря. Катерина предлагала знаменитый и многозначительный Лесбос. Но Леший напрочь отказался, вероятно, по той же причине — знаменитости и многозначительности. Лесбос, лесбиянки…

Ей в общем-то было все равно куда ехать, главное — с ним. За прошедшие четыре года Катерина привыкла к своей странной жизни, иногда с трудом понимая, где она настоящая, ее жизнь…

Не могли же они оба ошибиться, произнеся столь привычное для самонадеянных людей слово — никогда? Имея в виду, что никогда Леший и Кикимора не расстанутся?

У всякого никогда есть своя дата. Но не семнадцатое октября их никогда.

Алекс Вард умер, вот кто. Иначе письмо, которое Катерина Николаевна получила сегодня утром, не написал бы Леший.

Она выскочила из кресла, как будто ее имя не таинственное Кикимора, а заурядное — Ведьма, метнулась к комоду, схватила конверт. Вынула лист бумаги с недлинным текстом, написанным от руки, и снова стала читать.

«Привет, Кикимора. Я заморочил тебе голову. Ха-ха. Всякий настоящий Леший всегда готов морочить голову, сбивать людей с пути. А того, кто ему особенно понравится, водит кругами. Он будет делать это всю жизнь, и я тоже. Ты заметила, что живешь внутри волшебного круга? Это я его очертил. Не переступай черту, живи в нем дальше, а Леший воздаст добром за добро. Ему немного надо — лакомство на пеньке, пряничек или пирожок. И он уже благодарен. Я тоже благодарен тебе за лакомство, которым ты угощала меня…

Я давно приготовил подарок, а сейчас пришло время тебе получить его. Но не из моих рук, Кикимора.

Итак, сосредоточься. В доме Шейлы Вард висит бумеранг, твой, между прочим. Ему пора вернуться к тебе. Верни и открой.

Как проникнуть к ней в дом? Придумай что-нибудь — обернись кошкой, птицей… Тебе легко, ты сумеешь… Запомни главное — Леший и Кикимора живут вечно».

Катерина Николаевна сложила письмо и засунула его в ящик комода. Мельком взглянула на себя в зеркало и удивилась. Хотя подарка еще не получила, но лицо ее изменилось — азартом горели глаза.

2

— Привет. — Алексей протянул руку мужчине, сжал ее, помогая подняться в дом на колесах. Он припарковал свой утомленный суровой жизнью «лендровер» с прицепленным к нему домохаусом под пальмами. Жесткие, толстые, скрипящие на ветру листья должны защитить светлую металлическую крышу от полуденного солнца. — Как добрались?

— Лучше не бывает. — Мужчина потер поясницу. — Представь себе — я гарцую на ослике.

— Бедняга, — вздохнул Алексей без тени усмешки. — Мне искренне жаль.

— Ты кого имеешь в виду? — Мужчина нарочито нахмурился, поправляя черную подушку на кресле из пластика, собираясь опуститься на него и дать отдых затекшим мышцам.

— Конечно, ослика.

— Мог бы, между прочим, прислать за мной…

— Вертолет? — насмешливо спросил Алексей. — Мог бы. Мне по деньгам — двадцать минут лету. Но вы сами, по-моему, не жаждали света юпитеров? — Он насмешливо посмотрел на гостя.

— Ла-адно. — Гость снова потер поясницу. — Все в порядке. Кстати, по дороге к тебе я увидел удивительную команду — трудно поверить, чтобы столько важных лиц вместе, да еще прилюдно, уплетали лобстеров.

— Заметили — никакого ажиотажа на острове? — В голосе Алексея звучало неподдельное восхищение.

— А ведь чиновники такого разбора! — Гость покачал головой. — Обычная пляжная публика шагает себе мимо, пары две полицейских, не больше, прохаживалось по тротуару. — Он пожал плечами, обтянутыми белой тенниской.

— А мотоциклы без глушителя все так же ревели на шоссе…

— Да уж, их тут как чертей в аду, — поморщился гость. — Мой ослик вздрагивал, но держался стойко.

— То же самое вы говорили о Вьетнаме, Сергей Антонович, — заметил Алексей.

— И снова скажу, и снова добавлю, что такой вони, как от экзотических транспортных средств под названием ламбреты, я с тех пор не встречал нигде. — Он поискал глазами, куда бы плюнуть, но ничего подходящего не увидел пол в прицепе устлан хорошо вычищенным зеленоватым ковролином. — Но признайся честно, может быть, это ты приодел натовских генералов во что-то такое, что вообще снимает страх за их бесценную жизнь? — Он ухмыльнулся. — В какие-нибудь сверхпрочные, прочнее кевларовых, рубахи? — Он проглотил слюну и поморщился. — Они поэтому осмелели?

Алексей улыбнулся.

— Разделим ваш вопрос на два и дадим два ответа, — начал он. — Ответ первый: что касается кевлара, то должен сказать, вот-вот появится волокно, превосходящее его по прочности.

— Погоди, но кевлар в пять раз прочнее стали, выходит, новое…

— Да, выходит, — перебил его Алексей. — Фантастика в другом — в новое волокно войдет растительная составляющая.

— Невероятно, — покачал головой гость.

— Второе, — продолжал Алексей, — признаюсь, мне делали… гм-м… интригующее предложение. — Он внимательно наблюдал за лицом гостя. — Отказал. — Ему понравилась улыбка Сергея Антоновича. — Вам первому хочу показать интересную новинку от фирмы «Ле Кики».

— А ты можешь объяснить, почему заманил меня именно сюда? На этот остров? Кстати, тебе самому — не ближний свет лететь из Сиднея. — Гость сощурился, Алексей засмеялся.

— Этот остров приходится точно на границу Европы и Азии. Вы из Европы, я из Азии… — уклончиво ответил он. — К тому же я купил домик под Сиднеем, сейчас там все вверх дном, перестраиваю.

— Ого! — удивился Сергей Антонович. — Похоже, ты решился… осесть. Я давно хотел спросить тебя: не надоело ли таскать у себя на хвосте этот прицеп? — Он потыкал пальцем, указывая на пол. Алексей усмехнулся, а гость продолжал: — Признаюсь, мне приятно слышать, что мы по-прежнему понимаем друг друга. — Он вытянул ноги в коричневых мокасинах из мягкой кожи, сложил руки на груди и откинулся на спинку стула.

— Я отказал им, — тихо начал Алексей, не сводя глаз с лица гостя. — Отказал, рассчитывая на еще большее понимание с вашей стороны, Сергей Антонович, чем прежде.

Он заметил, как дернулись брови гостя, но удержались, остались на месте. Потом уже в полный голос спросил:

— Есть хотите? Вы сюда прямо из Москвы?

— Нет, залетел в ресторан в Лимассоле пообедать, — скривился гость. — Конечно, прямо из Москвы и, конечно, хочу!

— Как насчет мяса, Сергей Антонович? — Алексей повернул ручку таймера на микроволновке, которая стояла на откидном столике. — Минута — и четыре нежные свиные отбивные ваши-и-и! — тоном зазывалы — ведущего в телеигре на деньги прокричал он.

— Ты, надеюсь, уже поел? — спросил гость, поднимая с края стола нож. Он провел пальцем по лезвию, пробуя заточку.

Алексей проследил за этим жестом. Для стороннего взгляда он — проявление простого мужского любопытства, а опытный человек не ошибется — жест профессионала.

— Как он вам? — тихо спросил Алексей.

Гость метнул быстрый взгляд на хозяина.

— Острый клинок.

Алексей кивнул:

— Чрезвычайно. Но эта, — Алексей снял с полки камуфляжную рукавицу, — выдержит и его.

— Брось. — Гость быстро выпрямился на стуле, расслабленности как не бывало.

— Показываю для любознательных. — Алексей надел рукавицу на правую руку. — Выпад! — скомандовал он.

— Но…

— Давайте! — подталкивал его Алексей, а сам потянулся к клинку.

Рукавица сжалась вокруг металла, гость поморщился — трудно поверить, что острое длинное лезвие ножа не раскроит руку надвое.

Алексей уловил опасливое движение ресниц гостя и нарочито громко охнул. Рука с ножом расслабилась, Алексей выдернул его у Сергея Антоновича. Не спуская глаз с недоверчивого лица, разжал свою руку, положил нож на стол. Потом еще медленнее принялся стаскивать рукавицу, наблюдая за лицом мужчины напротив. Ему было заметно, как нетерпение приходит на смену сначала сомнению, потом любопытству.

Рывок — рука Алексея обнажилась, гость дернулся вперед, потом откинулся обратно.

— Невероятно, — пробормотал он. — Никакого следа.

Он опять откинул со лба непослушные волосы. Он, понял Алексей, просчитывает, как с наименьшими потерями для конторы заполучить такие рукавицы.

Раздался щелчок таймера, Алексей объявил:

— А теперь вооружайтесь снова — выставляю против вас квартет! — Он открыл дверцу печки, аромат жаренного на гриле мяса заструился над столом.

— Намекаешь, что все четыре — мои? — спросил гость, вздыхая с некоторым облегчением и снова поднимая со стола нож. — Вот спасибо. — Он поерзал на стуле, принимая позу, при которой кусочки свинины смогут беспрепятственно продвигаться с нужной скоростью в нужное место. Он знал толк в еде, в любой обстановке умел отбросить все, что мешает удовольствию от нее.

Алексей чувствовал, что Сергей Антонович рад встрече, как и он сам. Но, предупредил он себя, эта человеческая радость не должна помешать получить то, что он наметил. Волшебная рукавица должна быть надета на ту руку, которая втащит его на новый виток туго закрутившейся жизни.

— Виски? Водка родная или местная? — перечислял Алексей.

— Конечно, родная, — ответил гость.

Он провел острым ножом по куску мяса и покачал головой.

— Трудно поверить, что твоя рукавица держит такое… перо. Так что это? Все тот же кевлар?

— Ваш голос очень вкрадчив, Сергей Антонович, — усмехнулся Алексей. — Но я не разомлею от него.

Гость кивнул.

— Я думаю нет. Ладно, рассказывай, какие новости. — Гость всматривался в загорелое и обветренное лицо Алексея Соболева. На стриженной почти под ноль голове блестели капельки пота, хотя кондиционер усердно гонял воздух. — Волнуется, отметил он.

— Есть одна Наш общий друг и любимец Апекс Вард… — Он набрал воздуха, отодвинул рюмку с недопитой водкой и продолжил: — скончался.

— Давно?

— Да, еще семнадцатого октября.

Гость отстранился от стола, но жевать не перестал. Даже новость не испортила удовольствия. Он подцепил вилкой листик сельдерея из салатницы и поднес ко рту.

— Причина смерти? — коротко бросил он.

— Неодолимая усталость от жизни. Вы опечалены?

Гость вздохнул:

— Не скрою. Было приятно иметь в друзьях англичанина.

— А мне он так надоел. — Алексей покрутил головой, опрокинул остатки водки и скривился. Выловив вилкой корнишон из банки, закинул в рот и захрустел.

Гость пожал плечами, приступая к следующей отбивной.

— Я считал его другом, — сказал он. — Должен заметить, Алекс Вард готовил мясо чуть хуже, чем ты. — Сергей Антонович вздохнул.

— В последнее время ему не хватало огня. Навязчивая мысль не давала покоя, — объяснил Алексей.

— Это какая же? — спросил гость.

— Как избавиться от самого себя, — ответил он. — Алекс Вард тяготился собой.

— А жена Шейла? Она уже оплакала? — насмешливо спросил Сергей Антонович, гоняясь вилкой за тонким колечком синего лука.

— Да, — сказал он. — Но обещала сохранить кабинет в неприкосновенном виде.

— Домашний мемориал? — спросил Сергей Антонович.

— Нет, аренда, — улыбнулся Алексей. — Там полно вещей, которым предстоит переселиться в Южное полушарие, но позднее.

— Понимаю. Когда закончится ремонт дома.

— Вы очень сообразительный, уважаемый гость, — похвалил Алексей, вылавливая еще один огурчик.

— Повторяю, — Сергей Антонович зажмурился, — ты готовишь мясо лучше Варда, — потом приоткрыл один глаз. — Хотя и у тебя в голове, я чувствую, сидит какая-то навязчивая мысль.

Алексей ухмыльнулся, но не захотел прямо отвечать на скрытый вопрос гостя.

— Вы ничего не сказали о моем новом… блюде. — Он кивнул на рукавицу.

— А мой восторг? Ты не заметил?

— Словами, пожалуйста, — попросил Алексей.

— По-моему, рукавичку наш нынешний повар готовил с таким же настроением, как это мясо. — Гость занес острый конец над четвертой отбивной.

— Вы правы. На это «блюдо» поставлено… кое-что важное для меня.

— Хочешь сорвать миллионный банк и попасть в завидные списки журнала «Форбс»? — насмешливо спросил гость.

— Скорее, наоборот. Выйти из некоторых списков, — тихо сказал Алексей.

— Вот как? — так же тихо спросил гость, не поднимая головы. Острие ножа вонзилось в мясо, капелька бледного сока брызнула на тарелку и медленно подтекла под недоеденный зубчатый листик сельдерея.

— Да, — сказал Алексей. — Кое-что вернуть… себе. А потом кое-что изменить в своей жизни.

Уловив особенную интонацию, гость бросил быстрый взгляд на Алексея. Тот не отвел глаз, и гость догадался:

— Ты… про то, что произошло с тобой… в клинике…

— Да, — кивнул Алексей, потом поднял рюмку и сделал глоток.

— Ты пьешь водку, как сладкий ликер, глотками, — заметил Сергей Антонович.

Алексей признался:

— Пытаюсь прочувствовать вкус.

— Но не можешь. Не трудись, она сейчас тебя не возьмет. — Он медленно жевал. — Вернуть все обратно — это реально? Ты выяснял?

— Пока — да. Но времени осталось очень, очень мало…

— Обдумаем, — проговорил Сергей Антонович.

— Да, Сергей Антонович, я хотел вас спросить. — Гость вскинул голову. — Банк, в который вы положили мои бумаги, еще не рухнул? — Алексей с тревогой посмотрел на гостя.

— Это происходит не так скоро, — улыбнулся Сергей Антонович, — даже в Москве. Ребята поклялись, что до конца года он устоит. Так что не волнуйся, все в твоем сейфе лежит и будет лежать. Ключ я тебе отдал.

— Хорошо. Я вам благодарен.

— Если не возражаешь, — Сергей Антонович отодвинул тарелку, — я немного вздремну.

— Конечно. — Алексей указал на диван: — Он ваш.

— Посплю, и мы потом все обдумаем…

3

Подарок? А если этот подарок Лешего означает «спасибо за все»? — с тревогой думала Катерина Николаевна. Значит, конец двойной жизни? Тогда что ей делать с собой?

С тех пор, как она встретила Лешего в Сиднее четыре года назад, она жила внутри круга, очерченного им. Впрочем, сказать точнее, это произошло раньше, в его круг она попала в детстве и не выходила из него, сама о том не подозревая. Ее жизнь сложилась так, будто на самом деле Алексей Соболев, он же Леший, определил ее жизнь навсегда.

Так что же будет с ней, если это последний привет от Лешего?

Катерина Николаевна оглядела свой кабинет — как много в нем переменилось. Поддавшись общему настроению, она унесла домой все, что считала ценным для себя. Ценность вещей измерялась не их стоимостью, а градусом любви, с которой дарили ей подарки «дорогие подруги».

Она работала в самом главном женском комитете страны, который называла комитетом ВИП-Дам. Она сама придумала это название, по созвучию с именем популярного в ту пору актера — Ван Дамма. От неистовых побед крутого супермена захватывало дух.

Но лингвистическая сущность названия была более осмысленной. Оказавшись за мраморным порогом старого особняка в тихом переулке в центре Москвы, Катерина Николаевна Лосева почувствовала, что у нее тоже захватило дух. Правда, никто не махал кулаками, но гордая осанка начальниц, их тихие голоса, прямые спины, классические дорогие костюмы — все дышало мощью и силой. Это были ВИП-Дамы. Каждая.

Коллега Галия, которой Катерина изложила свои умозаключения, оценила находку:

— Комитет ВИП-Дам — классно. Но только не говори, даже своей начальнице, кто первый навел тебя на эту мысль.

Она и не говорила. Потом Ван Дамм вылетел из обоймы идолов, но придуманное название прижилось, она сама слышала, как начальница говорила кому-то по телефону:

— Нас называют комитетом ВИП-Дам, я полагаю, здесь нет ошибки…

Катерина Николаевна встала из-за стола, подошла к окну. За двойными рамами лежал серый снег, дул ветер, голые деревья колебались, терлись друг о друга ветками, словно пытались согреться.

Она поморщилась. Согреть друг друга… Смешно — эти параллели… А что смешного? На самом деле два полена горят ярче, чем одно. Она помнит, как в детстве Леший разжигал костер. А потом они прыгали через него в костюмах: он — Лешего, а она — Кикиморы.

Такое она видела еще раз, далеко отсюда, в другом полушарии, где люди ходят вверх ногами. Наверное, поэтому все там и произошло.

Обхватив себя руками за плечи, она смотрела вниз с третьего этажа. Особняк старинный, поэтому третий этаж все равно что пятый в современных домах. Тополя и липы стоят в кружок, они оголились, между ними образовался колодец. Надо же, никогда раньше не замечала, удивилась она. А когда ей замечать? Работала, не поднимая головы, это сейчас и телефон молчит, и гостей в особняке почти нет. Как сказала Галия, они живут в режиме ожидания, словно включенный компьютер, на котором никто не работает.

Катерина Николаевна не сводила глаз с колодца — похож на ее собственную жизнь? Пожалуй. В глубине — то, что было с ней, начиная с того момента, как она помнит себя. Детство в компании Лешего, университет, работа, а потом поездки… к Лешему.

Поездки к Лешему — звучит забавно.

Она подняла голову и взглянула вверх. Серое небо не собиралось обнадеживать светлым и ясным будущим. Неизвестность такого же цвета. Катерина Николаевна почувствовала, что руки занемели — она слишком крепко охватила себя за плечи. Такую позу она называла «держать себя в руках». Пальцы побелели, а плечи напряглись, казалось, они никогда не обмякнут и не станут податливыми.

Податливыми? — усмехнулась она. Они такими никогда не были. Кроме как под руками одного человека.

Она поморщилась. Да, забавная игра, вместо обычной жизни ждать командировок, а в них — встреч с Алексеем Соболевым, то есть Лешим.

Отвернувшись от окна, снова обвела глазами комнату — что еще забрать домой? На память?

Вон ту картину — танцующая индианка знаменитой художницы Амриты Шергил, подлинник. Она не оставит здесь и бумажных японских журавликов, которые разноцветными гирляндами висят в простенке между окнами, — подарок женщин из Хиросимы. Под ними — широкоспинный глиняный слон, покрашенный в серо-зеленый цвет. Этого здоровяка, размером с табуретку, она тащила из Хошимина.

Всем вещам она найдет место дома, хотя у нее, как говорит племянница Саша, не дом, а музей мирового искусства. И хорошо, будет на что посмотреть, когда станет старой и одинокой.

Одинокой? Конечно, одинокой, ей не с кем заводить собственных детей. Ни в одном мужчине не встретила возможного отца. Те, кто попадался, казались… Катерина Николаевна поискала подходящее слово, чтобы с наибольшей глубиной выразить недовольство возможными претендентами на высокую должность отца ее детей. Малозначительными, вот оно, это слово.

Собственная жизнь проходила в иной плоскости, где нет места обычному мужчине с его обыденными потребностями — яичница на завтрак, кофе, чистая рубашка, газета, телевизор… Она жила в этом особняке, а не дома. Из него вылетала в другую жизнь, где говорила на другом языке. Она питалась нектаром восторгов, причиной которых являлась страна, откуда она явилась, и, смела надеяться Катерина Николаевна, она сама тоже была причиной, в какой-то мере. А когда в одном из таких «вылетов» встретилась — снова — с Лешим, о каких мужчинах она могла думать?

Но в общем-то, признавала она, все люди малозначительны, если не пытаться узнать их по-настоящему. А узнать — это тяжелый труд. Для нее — никчемный.

Что ж, она отошла от окна, если Леший делает ей прощальный подарок, следует задуматься о будущем.

Сосредоточиться на племяннице Саше? Предложить ей из Дома студентов переселиться к ней, чтобы они привыкли друг к другу? Чтобы Саша для нее стала больше, чем племянница, а она для нее — больше; чем тетя? А потом, через много лет, Саша станет ее… кем? Компаньонкой? Опекуном?

Но она привыкла жить одна. Трудно представить, что кто-то будет дышать через стенку, ходить по коридору, хлопать дверью ванной, включать воду. Произносить слова, на которые надо отвечать.

Катерина Николаевна почувствовала, как заныло внизу живота. Так вот она, истинная причина ее нынешней тоски, — физиология. Она прислушалась к себе, тянущая боль повторилась — предвестница ежемесячного неудобства.

Она усмехнулась. После возвращения из поездок, точнее, после встреч с Лешим она ловила себя на странном желании — однажды не обнаружить такой боли. Не знать ее ровно девять месяцев. Она рисковала, заметив, что Леший не беспокоился ни о чем с самой первой встречи, не обременял себя ничем…

Но фокус, как насмешливо говорила себе Катерина Николаевна, не удался. Боль приходила без задержки, словно подчиняясь бою курантов. Почему? — с досадой спрашивала она себя, когда надежда в очередной раз утекала… А потом задавала себе другой вопрос: разве бывают дети у Лешего и Кикиморы? Нет.

Леший ответил ей точно так же, когда она спросила его, есть ли у него дети.

— Ты слышала когда-нибудь, чтобы у леших были дети? Я — нет.

— У кикимор тоже, — пробормотала она. — Им не за кого выходить замуж.

Они болтали в ту ночь в его домохаусе, как он называл прицеп к «лендроверу». Она уперлась локтем ему в грудь, он поморщился:

— Между прочим, у тебя очень острый локоть, почти как нос у Кикиморы. Ты не думаешь, что между ребрами просверлишь дырку? — Он поерзал. — Прямо над сердцем.

— Тогда через нее я загляну тебе прямо в сердце, — сказала она, не убирая локоть.

— Что ты хочешь там увидеть? — спросил Леший, приглаживая ее жесткие светло-рыжие кудри.

— Какое место я занимаю.

Кудри не поддавались, они падали ему на лицо. Он ухватил губами один завиток и потянул, распрямляя. Потом отпустил, и тот, словно пружина, подпрыгнул вверх.

— Ты устроилась в моем сердце с самого рождения, — пробормотал Леший.

— Но я родилась, когда тебе было семь лет. У тебя было тогда совсе-ем маленькое сердце…

— …но уже готовое тебя принять. — Он произнес это с таким чувством, что Катерина засмеялась.

— Я помню твои пышные светлые волосы. — Она прошлась рукой по голой голове Лешего. — Ты так коротко стрижешься, чтобы голова не потела?

— Чтобы здешние насекомые не перепутали мою шевелюру с бушем, с кустами и зарослями.

— Ты говоришь прямо как англичанин, — засмеялась она. — Мои «дорогие подруги» из Британии больше всего боятся жуков и пауков. Даже сильнее, чем безработицы и террористов. — Она засмеялась, а ее рука замерла на темени. — Ты знал, что мы с тобой встретимся? — тихо спросила она.

— Конечно. Я ждал. Ты сама сказала, помнишь? Ты удивила меня — какая мудрая малышка, которая еще не носила… лифчик…

Она отдернула руку и отстранилась от него.

— Никогда не думала, что ты замечал такое. — Катерина покраснела, как могла покраснеть малышка Кикимора, если бы знала, на что он обратил внимание.

— Заметил. Ты сняла футболку, когда наряжалась в костюм Кикиморы. Такая бесстыжая… Фу. — Он приподнялся и поцеловал ее в щеку. — Ты сама-то помнишь, что напророчила? Что тебе будет тридцать шесть лет…

— А мне сейчас почти столько.

— Значит, ты настоящая Кикимора. Ты не выходила замуж, правда?

— Нет, — сказала она. — Разве кикиморы выходят замуж? А лешие? — Она напряглась.

— Ты красивая Кикимора. — Он не ответил.

— Все кикиморы красивые, — сказала она. — Только им нет пары. — Она забарабанила пальцами по его ключице. — Но это не важно. Я независимая женщина. Я летаю над миром…

— На помеле? — полюбопытствовал он.

— Кикиморы не летают на помеле. Они не ведьмы…

То была их первая встреча во взрослой жизни, а потом — другие. В разных странах, разных городах. В прошлом сентябре в парижском кафе они ели воздушные пирожные и слушали, как тихо падают листья с каштанов. А весной, тоже прошлой, в апреле, пили кофе на берегу озера Серпентайн в Гайд-парке, в Лондоне. Их веселили нахальные воробьи — налетали на недоеденную картошку на соседних столиках и истошно чирикали: «Мое! Мое!» Ей вдруг померещилось, что она тоже может превратиться в воробья, сядет на плечо Лешему и чирикнет: «Мое!» А что удивительного — Кикимора может…

Катерина Николаевна гордилась собой — до сих пор никто из коллег и начальниц не заподозрил ее, как она называла это, в отклонении от маршрута. Приходилось хитрить, если ехала не одна, а с делегацией. «Отстегнуть» коллег помогал Леший. У него везде находились знакомые, он присылал машину, дам везли на сезонную распродажу, подальше…

Она вздохнула, но с некоторым облегчением. Хорошо, что этого все-таки не случилось, выхватила она главную мысль из всех, которые только что прокрутились в голове. Родить ребенка, не спрашивая мужчину, хочет ли он стать отцом, — безумие. И хорошо, что ноющая боль внизу живота совершенно точно дала ей понять: на этот раз тоже ничего не получилось.

Она ведь не глупая девочка, а взрослая женщина и понимает, что Леший не просто бизнесмен. Вся его жизнь подчинена работе, о которой он не говорит. Это письмо о подарке — не сигнал ли ей? Он может исчезнуть снова — лет на сто.

Боль отпустила, значит, она снова способна рассуждать здраво, похвалила себя Катерина Николаевна, настроение поднялось. Она не сомневалась в истинной причине своей угнетенности — в отличие от многих женщин она хорошо знает, что такое ПМС. На Западе давно изучили предменструальный синдром и объявили болезнью не только из-за сильных физических страданий. Главная опасность — в депрессии, она охватывает многих, она способна подтолкнуть к непоправимым поступкам, даже к самоубийству. Особенно если погода похожа на сегодняшнюю — мрачное небо, нет намека на солнце, резкий, холодный ветер.

Катерина Николаевна, ощутив временную легкость в теле и в уме, быстро подошла к столу. Да о чем она думает? О том, что может случиться через тридцать лет? О старости? Кто сказал, что она столько проживет? А если ей на голову свалится цветочный горшок с чужого балкона или сосулька с крыши? Зачем морочить себе голову? Что надо сделать, так это выполнить волю Лешего. Если ты, дорогая подруга, попала в его круг на столько лет — не дергайся.

Подарок следует забрать. И жить дальше. Если комитет ВИП-Дам останется в этом новом мире, значит, она должна будет говорить с «дорогими подругами» об экологии, об опасности озоновых дыр для жизни человечества, о проблеме терроризма, а не о страхе перед термоядерной войной, как прежде. А может быть, она снова поморщилась, даже обсуждать, что лучше всего помогает при ПМС. Но главное в другом — она снова будет ждать командировок, в которых… кто знает, может быть, снова встретит Лешего.

Катерина Николаевна давно поняла: заморским гостьям все равно, что обсуждать. Большинство из них участвуют в женском движении, в разных акциях, чтобы занять себя делом и найти способ общения. В западной жизни мало бытовых проблем у женщин среднего класса, но есть деньги, время. В мозгах остается много свободных клеток. Чтобы они не закисли, иностранные дамы становятся активистками.

К тому же, подумала Катерина Николаевна, ей следует заняться собой. Гостья из Индии подарила книгу, автор которой обещает научить ее, как помолодеть на пятнадцать лет. Если она начнет грамотно питаться, делать нехитрые регулярные упражнения, правильно мыслить, это возможно, уверяет он. Почему бы не попробовать? Сегодня же, как только приедет домой, сразу откроет книжку и приступит.

Потом… перекладывая на столе папки с бумагами, подумала она, можно наконец сдаться и подружиться по-настоящему с Галией Сейдашевой, которая давно этого хочет.

Галия, между прочим, своим примером утвердила в ней мысль, что надо обратить внимание на племянницу сейчас. Действительно, все, что у нее есть, останется Саше. Галия совершенно права, Сашу следует научить многому, чтобы она умело распорядилась тем, что получит от тетки. Галия занимается своими племянниками вплотную. И вообще, может быть, написать завещание уже сейчас?

Катерина Николаевна снова поморщилась и сняла сумочку с ручки кресла — без спазгана не обойтись. Она вынула бордовую косметичку, порылась в ней и выдавила таблетку из пластикового гнезда. Бросила в рот, подняла чайник, покачала. Пусто. Она проглотила лекарство, стараясь не ощущать горечь.

А не напоминает ли тело этой болью, что пока рано писать завещание? Что все еще возможно, она в полном расцвете сил?..

Катерина Николаевна почувствовала, что боль отступает, и облегченно улыбнулась. Нет уж, все равно напишет, потому что у Саши есть брат и сестра. Саша ее девочка, по духу. Они понимают друг друга.

Перед глазами возникла идиллическая картинка: у Саши и Миши — а она наверняка выйдет замуж за нынешнего бойфренда — огромная пасека. Ряды ульев тянутся через васильковое поле до самого бора. Рыжеволосые мальчики и девочки — сколько? Катерина Николаевна сощурилась — не сосчитать, они же носятся, как… лешие, в широкополых шляпах с сеткой от пчел, играют среди цветов. Она переводит взгляд, полный неги, вправо — там белеет клеверное поле, потом влево — розовое кипрейное. А где-то в дальней дали, но тоже на землях Саши и Миши, цветет фацелия, которую она никогда не видела. Но она вот-вот расцветет, и Катерина Николаевна поедет туда… верхом. На серой, в яблоках, лошади…

Она засмеялась и покрутила головой. Особенно здорово про лошадь. Никогда в жизни не сидела в седле. Только в повозке, в давнем детстве. С Лешим.

Она прислушалась. При мысли о Лешем сердце не дернулось в печали. Значит, все нормально в организме и в голове.

«Да, ты забыла еще об одном счастливом видении, — напомнила она себе, — в Мишину клинику, в которой лечат пчелоужаливанием, стоит очередь…»

Катерина Николаевна тихо засмеялась. Вот это и есть маниловщина, все как у классика русской литературы. Когда работала в Институте русского языка имени Пушкина, она долго втолковывала одному филиппинскому юноше, что значит слово маниловщина. И только когда перечислила несколько однокоренных слов — подманивать, приманивать, он сообразил и сказал:

— Обманывать.

Это точно. Но обман, как говорят поэты, бывает сладостным. Поэтому чай, который она сейчас выпьет, будет без сахара. Сладости и так достаточно.

4

Это было четыре года назад. Катерина Николаевна — не Катя и не Катерина, ВИП-Дамы считали непозволительным для сотрудников ощущать себя людьми без отчества — готовила план пребывания гостей из Индии. Она так глубоко ушла в дело, что от резкого телефонного звонка подпрыгнула на стуле.

Мужской голос сказал:

— Здравствуйте, Катерина Николаевна.

— Добрый день, — ответила она, пытаясь узнать голос, но он был чужой.

— Я… ваш сосед.

— Сосед? Сверху? Снизу? — с беспокойством бросала она вопросы. Неужели не закрыла кран или…

— Сбоку. — Он засмеялся. — Сосед, но не по дому.

Катерина Николаевна почувствовала, как дрогнула рука. «Вот ведь… Кикимора! Вечно спешишь», — одернула она себя. Быстрая реакция, которой она всегда отличалась, подсказала ей, кого ВИП-Дамы называют «соседями». Хотя и не такие уж соседи, разве что по московским меркам — от их особняка до Лубянки можно дойти пешком.

— Простите, — пробормотала она.

— Охотно, — было слышно по голосу, что мужчина улыбается, — если вы согласитесь со мной встретиться.

Она молчала, опасаясь снова попасть впросак. Катерина Николаевна знала, что все выезжающие за границу рано или поздно оказываются в поле зрения таких сотрудников. В Институте Пушкина она их не интересовала, были другие, более опытные, к кому они обращались… А здесь… здесь, стало быть, она тоже интересна.

— Вы молчите? — спросил он.

— Да, конечно, приду, — ровным голосом отозвалась она. — Я вас слушаю — куда, когда.

— Вы сговорчивы, Катерина Николаевна. — Мужчина говорил нарочито тихо. Она чувствовала, как краснеет. — Хорошо, не стану вас больше смущать. В шестнадцать тридцать в Елисеевском гастрономе. Возле… ананасов.

— Возле… чего? — изумилась она. Сто лет не заходила в этот распрекрасный гастроном. — Там продают ананасы? — Потом хлопнула ладонью себя по губам.

— Если будете… сговорчивы, — он подчеркнул это слово, — вас угощу ананасом.

— В шампанском! — выпалила, будто… леший дернул ее за язык. Она снова хлопнула себя по губам.

— Вариант будет рассмотрен, — со смехом пообещал он.

— Извините, ради Бога, — багровея от смущения, проговорила в трубку Катерина Николаевна, — не знаю, что на меня нашло.

— Все в порядке. Ваша непосредственность весьма привлекательна для иностранных дам. Ее оценили ваши «дорогие подруги». Такие нежные письма, впору позавидовать, что они не ко мне…

Значит, читает? И не только он, сама себе ответила на вопрос.

Мужчина попрощался.

Катерина Николаевна положила трубку, слушая гулкий стук собственного сердца. Что теперь?

Катерина Николаевна Лосева никогда не воображала себя кем-то вроде особы, известной под именем Мата Хари. Ее не привлекали лавры и той дамы, о которой перешептывались в буфете. Вчера Галия указала на нее.

— Смотри, смотри, — опустив глаза в чашку с кофе, почти не двигая губами, пробормотала коллега. — Видишь ту, в синем костюме? Ну… крупную, в теле… Седую. Про ее матушку недавно написали совершенно открыто, что Мата Хари ей в подметки не годится.

— А она? — тихо спросила Катя. — Сама?

— Она… Говорят, переводила самому Сталину.

Катя проследила за дамой в синем шерстяном костюме. Теперь, когда она отошла с чашкой кофе в самый дальний угол буфета, Галия заговорила без всякой конспирации:

— Между прочим, твоя начальница, когда была тем, кто ты сейчас, рыдала от нее. Самыми натуральными слезами.

— Мо-я! Начальница! — Катя вытаращила зеленые глаза.

— Да тихо ты. — Галия пнула ее под столом. — Я понимаю, тебе легче представить рыдающий телеграфный столб. Но это правда.

— Почему? — шепотом спросила Катерина.

— Принимали американок. А твоя стала делать пометки в блокноте.

— Ну да, ей же потом отчет писать.

— Но мадам взвилась: «Мы здесь говорим как подруги! Прекратить!» В общем, рассказывают, твоя не выдержала. Но я, как ты понимаешь, не просто сотрясаю воздух, я тебя предупреждаю.

— Записывать не буду, — помотала головой Катя. — Хотя у меня память наверняка не такая, как у нее.

— Видишь, она села в угол, лицом к залу. Профессиональная привычка. Она должна увидеть первой! Все и всех! — Галия залпом выпила кофе, который совсем остыл.

— А… ты встречалась с Куратором? — спросила она тихо и тотчас поняла свою оплошность. Лицо Галии стало непроницаемым лицом восточной женщины. Катя заметила то, чего не замечала раньше, — какое оно скуластое. Но через секунду снова стало прежним. Галия взглянула на часы и охнула:

— Прости, мне должны сейчас звонить! — схватила Катю повыше локтя, пожала и унеслась.

Катя уже сделала несколько кругов по магазину, останавливаясь то у сыра, то у колбасы, потом подошла к хлебному отделу и замерла, рассматривая булочки, баранки, сухари…

Она пришла рано, потому что усидеть на месте было невозможно.

Перед выходом сто раз осмотрела себя в зеркале — лицо, потом костюм, потом плащ. Она четыре раза перевязывала красный шарф, то заправляя его под воротник, то выпуская на волю, позволяя распластаться по всей длине серого плаща. Наконец она решила оставить так, как всегда, — навыпуск. Красный берет поглубже надвинула на лоб, опасаясь, что меднопроволочные кудри сбросят его с себя.

Ей очень шел и берет, и шарф, она купила их в Англии, в летней поездке. Они продавались с потрясающей скидкой — не сезон, поэтому ей хватило денег.

Сапоги были на каблуке, но удобном, поэтому она чувствовала себя твердо и уверенно. Когда под тобой неустойчивый каблук, то и мозги такие же, она поняла это давно. Итак, если уверена в себе, значит, не о чем волноваться.

Разглядывая булки и баранки, Катерина Николаевна не забывала следить за стрелкой часов. Когда до назначенной цифры осталось тридцать секунд, она развернулась и ровным шагом направилась к фруктовому отделу.

Он шел к ней со стороны чайно-кофейного. Она узнала его сразу и едва не выпалила ему эту новость. Но вовремя спохватилась — вряд ли Куратор обрадуется, что он такой заметный.

Мужчина в общем-то обыкновенный, не молодой и не старый, остролицый. Но особенный разворот плеч не скроешь под обычным плащом.

— Здравствуйте, Катерина Николаевна, — тихо сказал он. — Я узнал вас сразу.

Она улыбнулась. Ну вот, и он ее сразу узнал. Пускай радуется.

— Присмотрели ананас? — спросил он, кивнув на прилавок, где, ощетинившись, лежали чешуйчатые плоды невиданных Катериной Николаевной полей.

— Я в них не разбираюсь. — Она покачала головой.

— Понимаю, в детстве вас не кормили ананасами. В Алдане, в холодной Сибири, их негде взять.

«Он все про тебя знает», — сказала она себе.

— Я ваш Куратор, — сказал он. — Значит, ваш ангел-хранитель…

Она кивнула, не меняясь в лице. Приняла к сведению.

— Вы поедете в Австралию, — сказал он.

— Ку-да? Когда? — удивилась она.

— Вам скажут. Я жду подробный отчет об организации русских скаутов.

— Я ничего не знаю о них…

— У вас есть время подготовиться, а там — глядите во все глаза. У них давно никого не было от… нас. Объективность и точность.

— Я постараюсь.

— Ваши прежние отчеты я читал. Они мне понравились.

Катерина Николаевна кивнула:

— Я рада.

— Так как насчет ананаса? Я знаю в них толк, помогу выбрать. Хотите?

— Спасибо… — Она не стала отказываться. Почему бы нет?

Куратор на самом деле оказался знатоком — ананас, который он подал ей, был сладкий, зрелый, с легкой кислинкой. Но он не раскрыл тайну выбора. С тех пор Катерина много раз пыталась найти такой же. Ни разу не удалось. Видимо, какую-то часть жизни он питался одними ананасами, поняла она и поставила крест на своих попытках.

А наутро ее вызвала начальница и сказала:

— Катерина Николаевна, собирайтесь по-быстрому. Вы едете вместо меня.

— Куда? — спросила она, не решаясь поверить. — Вместо вас? — удивилась она. — Куда же?

— В страну кенгуру и коала. — На нее внимательно смотрела женщина с невероятно прямой спиной. Об этой спине ходили легенды: одни говорили, что к ее спине привязывали доску с рождения, другие — что она спала и до сих пор спит на гвоздях, третьи — что она служила в особых частях и дослужилась чуть ли не до генерала.

Но Катя знала — все это неправда, просто женщина неловко упала с лестницы на даче, а доктора собрали ее такой, как смогли.

— Скажу честно, я завидую вам, я там не была. Но у меня семейные обстоятельства. — Катерина Николаевна сочувственно кивнула, не спрашивая ни о чем. — Не печальные, а смешные. — Она вздохнула. — Моя дочь выходит замуж.

— Понимаю, но почему смешные? — не удержалась Катерина Николаевна.

— Она выходит в четвертый раз — официально.

— Вот это да! — Она не смогла сдержать восторга.

— Поскольку дочь говорит, что это в последний раз, я не могу… отказать… — Начальница развела руками. — Знаете, что меня удивляет больше всего? — Она сказала тихо, будто это секрет: — Где она находит таких дураков, которые готовы всякий раз вести ее в загс?

— Значит, в ней есть что-то такое… особенное… чего нет в других. — Катерина Николаевна пожала плечами.

— Они дураки. Почему тебя не видят? — внезапно переменила она тему. — У тебя кто-то есть?

— Нет, — сказала Катя. — Никого.

— Поразительно устроен мир. — Женщина сложила руки на высокой груди. — Ладно, значит, ты полетишь. Я уверена, найдешь общий язык с этими кенгуру. — Она поморщилась. — Австралийские дамы хотят видеть нашего человека на празднике Русского ребенка. Его устраивает женская часть организации скаутов. Ты знаешь о них хоть что-то?

— Почти ничего, — честно призналась Катерина Николаевна. — Они что-то вроде наших пионеров…

— У тебя ровно двое суток. Изучи вопрос. Да, имей в виду, ты летишь груженая, как верблюд. Много литературы и подарок. Он большой и важный.

— Что это? — с тревогой спросила Катя, у которой уже был опыт — она возила расписной самовар на Ямайку.

— Самовар, — сказала начальница.

Катя покорно кивнула. А руки заныли, вспоминая, как прижимали к себе коробку почти тридцать часов подряд.

Через два дня и две ночи Катерина Николаевна Лосева отчетливо представляла себе знак скаутов — цветок лилии, который всегда был знаком смелых и отважных, каким стремится стать каждый скаут на земле. Лилия — символ чистоты, не растет в грязной воде. Она не выносит неволи, даже если ее «темница» — хрустальная ваза со свежей водой. Настоящие скауты такие же — чистые в помыслах и делах…

Хорошо, все остальное изучит в самолете и на месте, приказала она себе, отправляясь спать.

Но сон стал иллюстрацией прочитанного — Катерина увидела себя во дворце, долго пыталась понять, где она — в штаб-квартире Национальной организации российских скаутов в Стратфилде, близ Сиднея, или…

Или она в Царском Селе. Ей улыбается светловолосый мужчина… Кто он — полковник Олег Иванович Пантюхов, основатель русского скаутского движения? Она подходит ближе… тоже улыбается… О Господи, ее бросает в жар — это же Николай Второй, а рядом с ним — царевич Алексей…

Глаза внезапно открылись, Катерина Николаевна услышала, как быстро и громко стучит сердце. Алексей… Царевич? Нет, Алексей — это Леший…

За окном громыхнула машина, ее подбросил «лежачий полицейский». Катерина откинула одеяло и привстала в постели, всматриваясь в зеленоватый кварцевый квадрат будильника. Три часа. Еще ночь. Снова опустила голову на подушку, пытаясь успокоиться. Она говорила себе, что волноваться не о чем, это не первая командировка в жизни.

Но как бывает перед каким-то важным событием, даже если среди бела дня кажется, что волноваться не о чем, в глухой час ночи наваливается страх, который трудно отцепить от себя.

Она плохо подготовилась. Она мало знает — вот о чем сигналил мозг, посылая видения из того, что начитала за последние два дня урывками. Ей некогда было читать, она собирала бумаги, книги, журналы, упаковывала их. Да еще самовар — нет, не она его выбирала, а те, кому положено. Ездили за ним в Жостово, где мастера расписали круглые металлические бока такими же яркими цветами, как известные на весь мир подносы. Ей надо привыкнуть к нему как к части своего тела — самовар нельзя сдать в багаж, раздавят или потеряется…

«Ну что ты дергаешься, — пыталась унять тревогу Катерина. — Столько часов в самолете — еще что-то прочитаешь».

В самолете Катерина успокоилась; как ей казалось и как кажется всегда, стоит пристегнуться в кресле — не ты уже отвечаешь за себя. Скажут, когда положить за щеку леденец, выпить воды, пообедать. Самое трудное решение, которое тебя обязывают принять, — это сделать выбор: мясо или рыба на обед? Курица или лангет? Даже вино выбирается само собой — следом за уже принятым решением.

Расслабившись от сытости и неназойливой заботы, Катерина Николаевна вынула из сумки файловую папку и лениво просмотрела листки с еще не освоенными данными по скаутам. Да о чем она волнуется? Ей все расскажут, покажут, объяснят. В таких поездках, она хорошо знала, лучше всего отдаться принимающей стороне.

Она собралась засунуть папку обратно и подумала, как свободно ей в кресле без самовара, снова порадовалась, что бортпроводница с крошечным золотым кенгуру на кармашке позаботилась о нем. Упакованный в коробку, перетянутую вдоль и поперек широким скотчем кофейного цвета, он занял отдельную ячейку в багажном отделении. Ничто не упадет на него, пообещала девушка, по тревожному лицу пассажирки оценив значимость вещи.

Она скользнула взглядом по длинному списку участников праздника Русского ребенка и в который раз отметила — русские имена и фамилии, написанные латинскими буквами, воспринимаются как чужие и чуждые. Не вызывают отклика в мозгу, потому что нет ассоциаций — настоящие иностранные фамилии такие же говорящие, как и русские: Смиты, Поттеры — те же Кузнецовы и Горшковы. Но фамилия «Кузнецов», написанная английскими буквами, — абракадабра.

Поэтому Катерина Николаевна не зацепилась взглядом ни за одну из них и засунула лист обратно в папку. Она вынула другой листок, на котором изложена краткая история скаутского движения в Австралии. Она порадовалась — кое-что и она уже знает. Например, что это движение в России возникло до революции в Царском Селе, царевич Алексей был одним из первых скаутов. Его привел отец, царь Николай.

Значит, ей все правильно снилось перед поездкой — царь Николай, его сын Алексей, подумала Катерина, отпивая минеральную воду из пластикового стаканчика и чувствуя некоторое облегчение на душе. Она справится…

После революции, читала она дальше, довольно скоро, скаутское движение покинуло Российскую империю, но отряды возникли в среде русских эмигрантов в Маньчжурии, Китае, на Филиппинах, в Южной Америке.

А в Австралии оно появилось в 1949 году, когда с Филиппин прибыли скауты — покорители австралийских холмов. Именно они подняли трехцветный русский флаг на самом высоком холме, который они одолели, и тем самым заявили миру: отныне скаутская организация есть и в Австралии.

Ясно, сказала она себе, засовывая лист в папку. Он не лез, пришлось постучать ребром папки по ручке кресла. Потом она убрала папку в сумку и приготовила столик для обеда — бортпроводники уже катили тележку с едой.

Выбирая между паровым окунем и лангетом с овощами, она остановилась на последнем. Запила его красным австралийским вином. Потом съела пирожное с некрепким кофе, сдобренным сливками, и, отяжелев от еды, спокойно заснула.

5

На широкой поляне пылал костер, языки пламени взбирались все выше и выше. Катерина испытывала странное чувство, как будто кто-то из темноты, по другую сторону пламени, смотрел на нее. Она ощущала этот взгляд с самого начала, когда в темноте австралийской ночи ее позвали к костру.

Она уже вручила подарок — торжественная часть праздника Русского ребенка проходила неподалеку. Ее пригласили на круглую деревянную сцену как гостью из России, представительницу главной женской организации, с которой у австралийских женщин давние связи.

Она произнесла краткую речь на русском языке, в которой было сказано все, что положено, — о мире, дружбе, любви к соотечественникам, потом вручила самовар. Но странное дело, вместо невероятной легкости, о которой мечтала, Катерина Николаевна ощутила пустоту — дело сделано, и словно отрезан якорь, который держал ее на плаву. Теперь она болтается в огромном океане чужих людей.

Но это ощущение оказалось кратким, ее тут же подхватили и увели — хозяева хотели показать, как русские скауты укладывают дрова для костра.

— Это настоящий русский костер, — говорила Мария, жена местного журналиста Джимочки, как она называла его. Джим Райтер работал в Москве собкором коммунистической австралийской газеты, а Мария служила его переводчиком. Ради нее он оставил жену с шестью детьми, которая не поехала с ним в Москву, женился на Марии. — Ты видишь, — говорила она, — сначала они выкладывают площадку из толстых веток, потом кладут дрова…

Катерина слушала вполуха, исподтишка оглядывая людей, испытывая странную злость на себя: «Ну почему ты не видишь?» А что она должна увидеть?

— Сейчас увидишь.

Она вздрогнула — Мария читает мысли?

Но та продолжала:

— Ты увидишь русские пляски и хороводы, а потом… Джимочка заставил меня сочинить сценарий из русских сказок. Ты удивишься, все будет как в России. Даже костюмы, какие положено.

Пламя взвилось и рассыпалось искрами, когда юный скаут засунул в огонь хвойный лапник. Катерина Николаевна не была уверена, что это елка, но искры летели точно такие, как от еловой ветки. Она видела много костров, когда жила в Алдане. Леший любил огонь.

Скауты и их гости обступали костер все плотнее. Потом — она не заметила, что явилось сигналом, — началось такое! Играли на балалайках и баянах, плясали, пели старинные русские песни. А когда пламя костра опало, один за другим прыгали через него самые ловкие и самые смелые.

Ей вдруг показалось, что она стоит на голове. А что удивительного? Она в Южном полушарии. Выходит, жизнь ее тоже перевернулась, это никакие не глупости, не фантазии. Разве не маленькая Кикимора только что прыгнула через огонь? Она видела ее.

Катерина Николаевна потрясла головой. Но кто-то действительно в костюме Кикиморы прыгал через костер. Костюм в точности как шила ей мать на Новый год. Но где тогда Леший?

Да вот он. В таком, как когда-то Леша Соболев, австралийский скаут перемахнул через пламя. Зипун, подпоясанный пеньковой веревкой, борода клокастая. Палка, на которую он опирался в прыжке, делала его похожим на прыгуна с шестом.

Она поискала глазами Марию, хотела попросить воды, потому что горло перехватило.

Но Марии не было, от нее остался только громкий голос:

— Джи-мо-чка! Ты снова не надел свою кэп! Уже прохладно…

Она усмехнулась. Вот то, чему удивляются все, кто побывал там, где осели выходцы из России. Смесь языков, причудливая, но ненарочитая. Кажется, почему Марии не сказать «кепка» вместо «кэп» Но видимо, она слишком часто гоняется за мужем с этой самой кепкой. Бережет умную голову, улыбнулась Катерина Николаевна, от простуды.

Она отступила от костра и вдруг почувствовала, что спина ее уперлась во что-то широкое и плотное. Она сделала шаг вправо — то же самое. Потом влево — снова стена.

— Привет, Кикимора, — услышала она тихий голос. — Не дергайся, ты в моем круге.

Ее словно подстегнули хлыстом. Она подскочила и повернулась. Из темноты светились глаза, широко расставленные, на круглом лице.

Катерина покрутила головой. Это что — причуды Южного полушария? Если она стоит на голове по отношению к своей реальной жизни, значит, то, что было на дне головы, оно теперь сверху?

— Я Леший, узнаешь? Видела, как мы только что прыгали через костер? — шептал он из темноты.

— Это… на самом деле… ты? Настоящий? — прохрипела она и снова пожалела, что не попросила воды у Марии.

— Конечно, — сказал он. Леший постоял секунду, потом раскинул руки. — Вот мы и встретились. Поехали?

— Куда? — спросила она.

— А ты послушай.

— «Пое-едем кра-асо-отка, ката-аться»… — неслось со сцены в черноту ночи.

— Сама слышишь куда, — он кивнул в темноту, где была сцена, — кататься.

Ей хотелось сказать, что она приехала сюда по делу, она не может взять и исчезнуть. Ее станут искать…

Он угадал ее мысли.

— Мария отдала тебя мне.

— Отдала-а? — Катерина вытаращила глаза. — Она знает, что мы…

— Да нет. Просто я — важная персона. Я имею право делать с гостями что хочу. — Он рассмеялся и обнял ее. — Разве ты не заметила мое имя в списке организаторов праздника?

Она не заметила, точнее, не узнала его имя, написанное латинскими буквами. А ведь было странное чувство, когда она держала лист с именами в самолете… Будто ей нужно что-то рассмотреть…

Нерешительно Катерина сделала шаг к нему…

Леший отодвинул жалюзи, она увидела, как диск солнца, невероятно яркий, как уголь вчерашнего костра, поднимается над морем. Она приподняла голову и почувствовала, что шея затекла. Всю ночь, или то, что от нее оставалось, она, не шелохнувшись, пролежала на твердом плече Лешего.

— Привет, — снова сказал он. — Как спалось?

Катерина улыбнулась.

— А тебе? Плечо двигается? — спросила, потыкав пальцем в сустав.

— Сейчас попробуем. — Он приподнял руку и потянул ее обратно. — Как видишь, все в порядке.

— Ох, — выдохнула она.

— Искупаемся? — спросил он.

— У меня нет с собой купальника. Он в гостинице…

Леший засмеялся:

— Зачем Кикиморе купальник? Обернись рыбкой.

— Я уже кем-то обернулась этой ночью, — фыркнула она и зарылась лицом ему в грудь. Жесткие волоски пощекотали нос, она чихнула.

— Ты была… ну ты была… тасманской дьяволицей, — прорычал он.

— Ке-ем?

— Есть такое животное в этой стране, тасманский дьявол, ты вполне можешь считать себя его близкой родственницей.

— Не надо, не рассказывай. — Она рукой прикрыла ему рот. — Я… знаю… Я вела себя…

— Потрясающе ты вела себя. — Он наклонился и поцеловал ее.

Они плавали в теплом море, резвились, как когда-то, в жаркие дни в детстве. А потом вышли на берег и сели на песок.

Домохаус, прицепленный к «лендроверу», стоял в уединенном месте, Катя оглядывалась с любопытством. Она потянулась к высокому, похожему на кактус растению с желтыми цветами.

— Осторожно, не уколись. Эта подруга ядовита, — предупредил он. — Опунция. Из нее делают лекарство, которое повышает мужские возможности.

Катя засмеялась:

— Ты пробовал?

— Я… полон сил, — сказал он, привлекая се к себе.

— Это правда, — пробормотала Катерина, краснея. — Тебе не нужна опунция.

— Давай-ка отодвинемся от нее, — он подтащил ее поближе к себе, — а то вдруг заденем…

Песок был все еще теплый, он не остыл за ночь, солнце обещало раскалить все вокруг к полудню. Она обняла его.

Он вдавил ее в песок, она обхватила его за шею, откуда-то из глубины времени до нее долетел собственный сердитый детский голос: «Ну, чего ты на меня навалился!» Она толкала его, а он засыпал ее снегом, который холодил шею, потом таял, тонкой струйкой воды стекая вниз по спине. «Отойди!» А он валял ее в снегу, как сейчас на белом песке… Хотел ли он того же тогда, что сейчас?

Конечно, понимала взрослая Катерина Николаевна, хотел, только то были неосознанные, полудетские желания. А она тоже хотела? Чего-то — да, иначе откуда взяться оглушительному биению сердца, такому громкому, что сама себя не слышала, своего голоса? Она это тоже помнит.

Детские игры, неосознанные желания. Это потом, читая и думая, она смогла все разложить по полочкам, понять, что уже девочкой любила Лешу Соболева. Это открытие она сделала, когда отказывалась разделить чувства с другими, ожидавшими отклика от нее. Но так и не дождавшихся.

А молодые люди были вполне завидными претендентами на ее руку — сын генерала интендантской службы, невыносимо скучный юноша с белесыми бровями и мутным взглядом. Уже потом, вспоминая и оценивая разных своих знакомцев, Катя спрашивала себя: не пытался ли он что-нибудь пронюхать?

Она отказала сыну отцовского друга, которому срочно понадобилась порядочная девушка в жены — его отправляли служить в торговое представительство в какую-то — она даже не вникала, какую именно, — африканскую страну.

— …Ненасытная, — прохрипел Леший, а она проследила за его рукой, которая безвольно упала на песок. Она увидела шрам на правой руке. Однажды он колол дрова для костра и сильно порезался. Рана оказалась такой глубокой, что Лешу Соболева пришлось срочно везти в больницу. Ее отец отдал свой вездеход.

Она боялась, что утро своим светом поставит между ними ширму. Вроде той, которую она видела в местном магазине, сплетенную из ротанга. «Сделано на Филиппинах», — прочитала она на этикетке. Она спросила почему. Ей ответили, что хозяин, русский по происхождению, перебрался сюда с Филиппин. Она знала, русские рассеялись по свету, как… горох… Они живут во Франции, Америке, Австралии, Китае. Но про Филиппины никогда не слышала.

Они смывали с себя песок в теплом море, брызгались водой, это снова купались Леший и Кикимора. Они молчали, потрясенные происшедшим, силой влечения, силой удовольствия и степенью растворения друг в друге.

— Поедем, — сказал Леший, — я хочу, чтобы мы обменялись…

— …кольцами, — насмешливо бросила она и прикусила язык.

— Нет, — просто сказал он. — Есть вещица, которая лучше всяких колец.

Он усадил ее на переднее сиденье «лендровера», она откинулась на жесткую спинку, и они покатили по песку.

Маленькая деревушка стояла у самой воды. Катя с тревогой подумала, что прибой может накрыть ее по самую крышу. Леший подрулил к розовому, похожему на крупную игрушку дому, обшитому виниловой вагонкой — сайдингом.

Она увидела перед домом прилавок, на котором лежали ярко раскрашенные деревяшки.

— Мы обменяемся ими. — Он кивнул на них, выходя из машины. — Вылезай. — Он подал ей руку.

— Это…

— Бумеранги. Один тебе и один мне.

— Но почему?

— Ты возьмешь мой, я возьму твой.

— Ты хитрый, Леший, — усмехнулась она.

— Кикимора хитрее, сама знаешь…

Он долго говорил с хозяином — аборигеном с косичкой, длинной бородой, в расписанной вручную рубахе. Катерина плохо понимала его английский. Потом хозяин ушел в дом и вернулся с парой бумерангов. Они казались чуть толще тех, что на прилавке. Леший расплатился, они попрощались и сели в машину.

Перед тем как свернуть на автобан, Леший остановил машину. Он взял бумеранг, провел пальцем по внутреннему краю, и он раскрылся.

— Тайник? — охнула она от неожиданности.

— Конечно, — с самодовольством подростка кивнул он. — Очень важная вещь.

— Откуда ты узнал о таких?

— От знакомых пиратов.

— Брось, Леший. Мы уже выросли из детства.

— Мы — нет. Мы там останемся на всю жизнь. — Он засмеялся. — Иначе мы не встретились бы на детском празднике. — Он протянул ей один бумеранг и сказал: — Он мой, но будет висеть у тебя на стене. А это твой — он будет у меня на стене…

Она вспомнила, что должна забрать подарок у Марии для комитета, и заволновалась.

— Как ты думаешь, что приготовили в подарок ваши женщины нашим? — с тревогой в голосе спросила она. — Может быть, знаешь, если ты такой важный человек в сообществе скаутов? Хорошо бы что-то легкое, из папиросной бумаги…

Он фыркнул.

— У тебя есть время помечтать… — Леший громко рассмеялся. — Немного времени…

Подарком оказалось огромное стеганое двуспальное одеяло из лоскутков. Когда Катерина Николаевна взяла сверток, ее почти не было видно под ним.

Вернувшись в Москву, она долго не могла прийти в себя — в своем полушарии надо снова встать на ноги, но голова отказывалась. В ней все еще сидели Кикимора и Леший. Писать отчет о поездке было трудно, как никогда.

Куратор назначил встречу возле витрин телеграфного агентства. Как всегда, боясь опоздать, она пришла раньше времени и рассматривала снимки, выставленные под стеклом.

Да неужели! На нее смотрела женщина с дикими глазами, она стояла на деревянном помосте и прижимала к груди расписной самовар. Катерина прошлась взглядом по лицам и увидела круглую, наголо стриженную голову Лешего. Он сложил руки на груди, на лице его замерла улыбка.

Она снова перевела взгляд на себя. Почему у нее такое испуганное лицо? Она как будто озирается, силясь кого-то увидеть. Но в тот момент она понятия не имела, что Леший в толпе. А Мария — вон она — поднимается по ступенькам на помост, чтобы взять у нее самовар.

Едва она перевела дыхание, над ухом раздался насмешливый голос:

— Вы потрясающе выглядите, вон там, — указал на фотографию.

Она резко обернулась.

— Спасибо. Но вид у меня какой-то… дикий. — Она усмехнулась.

— Я бы не сказал.

Она наклонилась и открыла сумочку, чтобы вынуть отчет.

— А вы написали в нем, — начал он, принимая пакет, — о том человеке? — Он указал на Лешего.

— А… что о нем? — Катя почувствовала, как сердце рухнуло и покатилось вниз. — Он не женщина.

— Я думаю, вы убедились в этом, — тихо сказал он. Ее сердце подпрыгнуло и шлепнулось на место. Да черт побери! Что он ей сделает? Ну, выгонят ее от ВИП-Дам, подумаешь!

И как бывает, когда что-то важное становится не важным, она успокоилась, сердце, вернувшись на привычное место, начало ровно биться.

— Я давно знаю Алексея Соболева, — продолжал Куратор. — О его детстве тоже. О вас в этом детстве. — Катерина Николаевна резко повернулась к мужчине. — Я знаю, кто вы. — Он следил за ее лицом, и перемены в нем явно забавляли его. Сейчас оно покрылось густой красной краской. — Вы Кикимора. Хи-хи… — Куратор протянул руку и взял ее руку в свою. — Все в порядке, Катерина Николаевна. Вы с ним встретитесь снова. Скоро.

— Когда? — спросила она.

— Вы увидите его в Чехии, в Брно. Передайте ему привет. От Сергея Антоновича.

А потом началась та жизнь, которая, похоже, подошла к концу…

6

В дверь тихо постучали. Галия, узнала она по вкрадчивой манере, остальные входят без стука.

— Это я, — услышала она традиционное приветствие. — Привет.

— Входи-входи, как раз вовремя. — Катерина посмотрела на часы. — Запрем дверь и попьем чаю.

— У меня к тебе предложение-приглашение. — Галия помахала чем-то бумажным, ярким и броским.

Билеты, догадалась Катерина.

— Куда это?

— На оружейную выставку.

— Ку-да! — ахнула Катя. — Что там делать?

— Понимаешь, приехали племянники, все четверо, и достали меня. — Галия улыбнулась, было видно, как нравилась ей их привязчивость. — Но чтобы не умереть там от тоски, я взяла билеты для тебя и твоей племянницы. Я помню, что ты говорила о Саше. Тогда, в Гоа. Ты ведь тоже решила ею заняться по-настоящему?

Катерина кивнула:

— Решила. Хорошо, попробую вытащить ее за компанию.

Она понимала, что Галия, кроме всего прочего, хочет познакомить своих ребят с Сашей. Старший парень, кажется, почти ровесник ее племянницы. Значит, Галия считает, что такое знакомство ему пойдет на пользу?

За чаем они поболтали — все о том же. Что происходит в ВИП-Дамском комитете, какие новые арендаторы въехали в особняк, как выглядят и чем удивляют.

Галия ушла, а Катерина вспомнила о поездке в индийскую провинцию, ныне модную Гоа. Пожалуй, это единственное место, куда Леший не прилетел на свидание. Она ждала его, как ждала повсюду, он никогда не звонил, ничего не обещал, ни о чем не просил и не спрашивал. Как будто все знал сам.

Но поездка, в которой она оказалась бок о бок с Галией, заставила ее посмотреть на свою жизнь иначе. Прагматичнее, что ли.

Прежде она видела себя просто Катей, Катериной Николаевной Лосевой. Какого возраста? Да никакого. Одного и того же, вечного, обыкновенного. Так случается с людьми, у которых под носом нет тех, кто быстро растет, меняется. Когда не с кем себя сравнивать. Она жила и жила, не думая ни о чем, кроме новых поездок. Так было и раньше, до встречи с Лешим в Сиднее.

К каждой командировке она готовилась так страстно, что начальницы, наблюдая за ней, говорили: Лосева — находка для комитета. Знает английский как родной, нравится иностранкам, образованна и из хорошей семьи.

Все было правдой. Даже про семью. Ее отца, инженера Лосева, перевели из Алдана в Москву вскоре после отъезда Соболевых в Китай. Его забрало к себе министерство, там отец работал до пенсии и много лет после нее. Может быть, он не ушел бы оттуда и сейчас, остался бы консультантом, но новые времена и новые люди вытеснили старых. А золотые прииски, открытие которых не состоялось бы без инженера Лосева, перешли в частные руки. Об этом он не мог слышать и почти не приезжал в Москву. Вместе с женой он жил в Купавне — у Катиных родителей там хороший дом. Она осталась одна в трехкомнатной квартире на Ленинском проспекте. Все это хорошо известно ее начальницам.

С Галией они оказались в одном гостиничном номере, когда приехали на женскую конференцию, проходившую в Гоа. Все вокруг: ароматы цветущих деревьев, запахи специй, порхающие за окном разноцветные птицы, еда, которую, кажется, должны подавать только в раю, — все расслабляло, настраивало на искренность, которая на самом деле весьма редкая гостья в стенах старого особняка в центре Москвы. Она выдавалась дозированно, как дорогие духи в спрее, в основном, сказать по правде, для иностранных гостей.

Однажды вечером они сидели в лоджии, увитой цветущими бугенвиллеями, пили ананасовый сок, сдобренный корицей, болтали.

— Катерина, ты часто думаешь о своем будущем? — спросила Галия.

— Я? Нет, — честно призналась она. — Оно придет, тогда и подумаю. А ты? — Она отпила из бокала сок.

— Ты считаешь, до него так же далеко, как… до дна? Думаешь, от отпущенного тебе срока ты отжила, — ей явно понравилось слово, которое придумалось и выскочило, — столько, сколько отпила из него? — Галия указала на Катин бокал. Потом — на свой и продолжила: — Посмотри, на самом деле от нашей жизни отпито вот столько. Мы с тобой ровесницы, я знаю.

Катерина посмотрела — действительно, в бокале Галии осталось чуть больше трети.

— А корицы — вовсе уж нет. Даже в твоем, видишь?

— Очень уж мудро, — поежилась Катерина, хотя не было даже намека на ветерок. Мурашки по спине от очевидного: как верно.

— Неужели не заметила? — наступала Галия. — Вообще-то люди мало замечают перемены, — усмехнулась она. — Не только в себе не видят, даже в том, что происходит за окном. Но мы-то с тобой другие. Мы много раз пересекали границу…

— Понимаю, о чем ты. Даже тех, кто никуда не ездил, граница отсекла от прежней жизни…

Действительно, подумала она, взять сестру и ее мужа — Сашиных родителей. Они, похоже, до сих пор ничего не прочувствовали. Утром — на работу все в тот же институт, хотя на самом деле он уже не тот. Его владельцы — частные лица, а они и не заметили, что их купили вместе со зданием. Они живут в том же доме, с видом на пушистые сосны. Некоторое замешательство возникает в день зарплаты — нет ли в календаре ошибки? Если март, то почему платят деньги за январь? Но и это проходит, они живут дальше, устремляясь к выходным с шашлыками в ближнем лесу, потом к лету — их ждет полный, на месяц, по старинке, отпуск. С палатками, байдарками, гитарой и рюмкой водки у костра. Все как было раньше, так в чем перемены?

— А ты… уже спланировала? — спросила Катерина, почувствовав, что коллеге хочется рассказать… самой себе о себе. Некоторые люди только так могут взглянуть на свою жизнь — воспринять се на слух.

— Да, причем давно, — призналась Галия.

— Все выполняешь, как задумала?

— Конечно. Я татарка, но жила в Стерлитамаке, это небольшой городок в Башкирии. Грязный, промышленный. Мой отец работал на заводе, я — единственный ребенок. Зато у брата отца — четверо мальчиков. Сама не знаю почему, но я однажды поняла, что если не я, то наша семья — у татар в семью входят те, кого у вас называют просто родственниками, — будет бедствовать.

Катерина согласилась:

— Да, у нас племянники — это не члены семьи. Разве что у деревенских.

— Я сосредоточилась и спросила себя: как мне поступать, чтобы добиться успеха? Успех — это процветание, — пояснила она. — Я не красавица, значит, миллионер не ждет меня у подъезда. Не семь пядей во лбу — Нобелевская премия тоже отдыхает. — Она засмеялась. — Но я была активная, меня вечно выбирали куда-нибудь. А когда я стала секретарем комитета комсомола в школе, я поняла — вот мой путь.

— Ага, ты стала… функционеркой, да? — Катерина отпила глоток сока и заметила, что уровень в бокале падает, приближаясь к тому же, что у Галии.

— Именно так. Меня взяли в райком, потом в горком, потом я оказалась в Казани. Заочно закончила педагогический, исторический факультет. А потом, — она усмехнулась, — в Казани вдруг заметили, что я женщина. Республика предложила меня нашему комитету. Мне дали наказ — нравиться женщинам Востока.

— Ты им нравишься, все правильно, — подтвердила Катерина. — Они ходят за тобой толпами. Как вчера. — Она улыбнулась. — Я чуть не кинулась на помощь, когда увидела, что тебя поливают водой.

Галия засмеялась:

— Это же праздник Дивали. Так положено.

— Я догадалась, но потом. Видимо, плохо подготовилась к поездке.

— Я выполнила наказ тех, кто меня послал в Москву, но свой — пока нет.

— А он чем-то отличается? — осторожно спросила Катерина.

— Да. Я должна заранее научить племянников, как воспользоваться теми подарками, которые я им готовлю. Это важно для меня самой… потом… Чтобы не остаться в одиночестве в старости.

— Ох! — Катерина поставила бокал на столик. — Не рано ли о старости?

— Нет, — спокойно сказала Галия. — Понимаешь, все, что у меня есть сейчас и что будет еще, останется им. В любом случае. — Она подняла руку, протестуя против попытки Катерины сказать что-то вроде того, что она еще может выйти замуж и… — Нет, не надо. Пустые слова. — Катерина пожала плечами. — Но чтобы все пошло на пользу, чтобы мальчики приумножили наследство, я обязана подготовить их к этому. Я помогу им получить образование, я устрою их на хорошую работу. Тогда они смогут содержать квартиру, в которую я столько вложила, дачу, машину… И заботиться обо мне. Когда я стану старой и немощной, на сиделку тоже понадобятся деньги. Их нужно суметь заработать. Значит, я должна их этому научить.

Катерина никогда не рассматривала свою жизнь в столь отдаленной перспективе, но слова Галии заставили поморщиться. Прагматично, но верно по сути, она не стала спорить.

— Сейчас другое время, мы-то с тобой понимаем это лучше других. Мы видели ту жизнь, к которой теперь все повернули. Мы видели ее много раз, на той стороне. — По привычке Галия указала куда-то за окно, но Катерина не спорила. Она указала точно на запад. — То, что пришло к нам, знакомо не только по рассказам «дорогих подруг», которые ехали к нам со всего мира, чтобы поплакаться на тяготы своей жизни и увидеть у нас свою мечту… — Она усмехнулась. — Мы им показывали. Но теперь что показывать? Наша контора наверняка… — Катерина кивнула, она знала, что хотела сказать Галия. Она и сама с напряженным вниманием ловила слухи — расформируют, изменят, сократят.

Казалось, крах организации ВИП-Дам неизбежен. Если нет прежней страны, значит, незачем ее прежние, как называют это в высоких инстанциях, институты? Значит, нет и денег на содержание комитета.

Конечно, начальницы пытаются убедить кого надо в бесценности наработанных контактов с «женской общественностью» мира. Но те, по слухам, отвечают просто: зачем вкладывать деньги, если иностранцы сами валом валят — без особого приглашения — посмотреть, что происходит в России. Начальницы пытаются внушить, что едут не те…

ВИП-Дамы пытались пойти другим путем — взять хитростью. Но как скоро выяснилось не без печали, хитрость оказалась старомодного образца. Они попробовали пригласить на работу жен тех, кто, если пользоваться эвфемизмом, принимает решение. Но упустили одно — теперь этим женам работать незачем, они сами ВИП-Дамы.

— Слышала? — спросила Галия. — Приходили три важных жены, мало говорили, но смотрели внимательно. На особняк. Понравился.

— Что дальше? — Катерина подалась вперед.

— Первая предложила устроить в нашем доме танцевальный клуб, вторая — ресторан, а третья — салон красоты.

— Поня-ятно.

— Ты заметила, что сумки, с которыми выходят с работы коллеги, становятся все пузатей? — Галия метнула быстрый взгляд на Катерину и засмеялась. — Не заметила? Присмотрись. Народ решил уносить из своих кабинетов и столов все полезное, а не только самое красивое.

— Я заметила, — сказала Катерина, — что в зеркальных витринах в коридоре уже можно любоваться собой во весь рост. Не надо вставать на цыпочки…

— Конечно, там уже нет статуэток, хрустальных ваз, подсвечников и много чего еще, — засмеялась Галия. — Но коммерческий раж начальниц не утихает. Ты видела охранника на первом этаже?

— Это было потрясение, — простонала Катерина, вытягиваясь в кресле и отставляя бокал с соком.

Однажды утром, пройдя мимо привычной милой вахтерши со свежей укладкой на редких седых волосах, она посмотрела в большое зеркало в фойе и замерла. Среди кадушечных фикусов и зарослей цветущих роз чернело нечто. Она беспомощно обернулась к вахтерше.

— Это Федор. Охранник первого этажа. Теперь там коммерческая структура, — ласково и тихо, как больной, пояснила вахтерша.

Катерина Николаевна отвернулась от зеркала и отошла на два шага, чтобы увидеть Федора живьем. Он стоял, поколачивая себя по бедру дубинкой. Высокий, крепкий отставник.

— Я тоже, когда увидела, — сказала Галия, — обомлела.

Они молча допивали сок, каждая думая о своем. На самом деле будущее комитета как такового Катерину мало волновало. Она может вернуться в Институт имени Пушкина, ей нравилось работать с иностранными студентами. Некоторые до сих пор пишут ей письма. Она может давать уроки английского языка детям, сейчас это вполне доходное дело.

Но так беззаботно она думала до разговора с Галией.

Теперь, послушав коллегу, она вдруг поняла, что причина ее эйфории по отношению к собственной жизни заключается в том, что у нее их две сразу. Одна жизнь в Москве, ее она воспринимает как подготовку ко второй, в которой есть Леший. Но если комитет ВИП-Дам закроется, то что произойдет с ее второй жизнью без поездок? Ее не будет?

Катерине стало не по себе. Она отодвинула пустой бокал, поежилась, внезапно ощутив себя такой же растерянной, как и остальные сограждане.

С тех пор что-то влекло Катерину к Галие и в то же время удерживало. Так бывает, когда не хочется смотреть в зеркало, опасаясь увидеть то, что огорчит. Но она признавала, что коллега права…

Хорошо, они с Сашей составят компанию Галие и ее племянникам. Тем более что выставка в Гостином дворе, рядом с Кремлем.

* * *

— Вот это да! — воскликнула Саша, горящими глазами окидывая стойку с разноцветными бумерангами. — Они настоящие? — спросила у девушки в широкополой австралийской шляпе.

— Нет, вот эти, — она прошлась рукой по стойке, как по струнам арфы проходится опытный музыкант, — сувениры. Настоящие начинаются с четырнадцати дюймов. — Девушка взяла один и подала Кате. Племянники Галии окружили Сашу так плотно, что стендистка поднялась на цыпочки — не сделали бы чего с экспонатом.

Катерина Николаевна наблюдала за Сашей. Она ей нравилась. Азарт — это так понятно. Но какая полезная неожиданность — на выставке оказались бумеранги. Она прислушивалась к тому, что говорила стендистка.

— Они могут держаться в воздухе сорок восемь секунд, дальность полета — сто четырнадцать метров. Эти цифры с чемпионатов мира по метанию бумеранга, — объясняла она. — Их делают из ольховой пятислойной фанеры, шлифуют, лакируют. Потом раскрашивают. Бывают бумеранги из дуба, липы, березы, бука. Полет — потрясающее зрелище. Вы сильно подбрасываете его — он описывает петлю и улетает вверх.

— Всякий бумеранг возвращается? — строго спросила Саша.

— Нет, но тот, который вам дорог, обязательно вернется, — не без хитрости ответила девушка. — Выбирайте. — Она обвела руками витрину.

Как удачно, продолжала радоваться Катерина Николаевна, что Саша увидит предмет, о котором она уже решила с ней поговорить. Конечно, девочка видела бумеранг на стене у нее в гостиной, но он для нее один из сувениров, которыми увешаны все стены.

Катерина Николаевна, оказывается, не отдавая себе отчета, все последние дни думала о главном — кем же ей обернуться, чтобы забрать подарок Лешего в «Грэйндже»?

Сашей, вот кем ей надо обернуться. Теперь ясно как день. Тем самым удастся выполнить две задачи — отправить ее на курсы английского в Британию, как обещала, и попросить привезти бумеранг. Только учиться она будет на частных курсах Шейлы Вард, а не при университете в Кембридже.

Из-за ширмы появился хозяин стенда, привлеченный толпой молодых людей. Он тоже был в широкополой австралийской шляпе, с высоты двухметрового роста ему хорошо видно, как тискают пять пар рук его экспонаты.

— В чем проблема? Чем помочь? — дружелюбно спросил он, вынимая на всякий случай мобильник из чехла, который болтался у него на кожаном шнурке на груди.

Катерина Николаевна присмотрелась, увидела, что это, и невольно отшатнулась.

— Вы… ее сами съели? — услышала она голос Саши, полный ужаса. Племянница увидела то же, что и она.

Роль чехла для мобильника исполняла шкурка лягушки, точнее сказать, ее чучело, воспроизводящее земноводное существо во всех подробностях. Но полое внутри. Лягушка беспомощно распростерлась на широкой груди с расстегнутым воротом расписной рубахи.

— Нет, ее съел абориген, — ответил привыкший к вниманию мужчина. Он сжал в кулаке шкурку. — Смотрите, как будто на пружине. Раз-два, раз-два. Мой сын бегает за мной, просит отдать. Но это мой талисман. — Он сжал и разжал шкурку.

— Какой страшный… ваш талисман. — Саша поморщилась и отступила. — Пошли отсюда. — Она махнула рукой, четверо племянников безмолвно подчинились.

Галия покачала головой — никогда не видела своих мальчиков такими покладистыми.

— Тоже мне Брижит Бардо, — фыркнул хозяин вслед всей компании. — Даже она в своей Франции никогда не запретит есть лягушек!

Катерина Николаевна любовалась Сашей, перехватывала взгляды мужчин, провожавшие девушку. Здесь, в Гостином дворе, она сама попала в новую для себя атмосферу. Она слишком много времени проводит в женском обществе, а здесь — мужское. Таких горящих глаз, устремленных на ружья, ножи, сумки, маскхалаты, не увидишь у женщин даже в очень дорогом магазине. Потому что женщина постоянно спрашивает себя: «Это украсит меня? Я стану лучше? Я понравлюсь?» А мужчины скупают книги, галстуки, сумки, чехлы, патроны, ножи, потому что они им нравятся. Они хотят ими обладать, владеть. Все, что здесь, не сомневаются они, принадлежит им.

Катерина Николаевна поискала глазами Сашу и увидела, что та уже болтает с синеглазой женщиной на стенде австрийской оружейной фирмы. Без всякого смущения переводит племянникам Галии ее ответы. Она услышала, как Саша бросила, будто старой знакомой:

— Впервые вижу синие глаза, как у вас, Джоанна, не у русских. Раньше я думала — такие глаза только у нас…

Племянники прощались с Сашей у метро, будто что-то теряли навсегда. Особенно искренним оказался младший, семилетний малыш. Он подпрыгнул и поцеловал Сашу в щеку.

А старший, которому шестнадцать, объяснил:

— Это за всех нас, — и погладил брата по голове.

Катерина Николаевна приняла окончательное решение.

7

— То, что вы мне предлагаете сделать, — как назвать? Кража? Грабеж? — спросила Саша, но по зеленовато-серым глазам племянницы было ясно — она готова сорваться с места прямо сейчас и лететь.

В Лондон. Потом сесть в поезд, ехать полтора часа до Уотфорда. Там живет подруга Катерины Николаевны Айрин Палмер. А оттуда — в поместье под названием «Грэйндж». В старинный дом, похожий на замок, в котором не меньше дюжины комнат, в какой-то из них на стене висит австралийский бумеранг, расписанный австралийским мастером-аборигеном. Надо найти комнату, стену, бумеранг. Потом незаметно снять и привезти сюда.

— Давай разберемся, что есть что, — предложила Катерина Николаевна. — Проанализируем каждое из произнесенных тобой слов с точки зрения смысла.

Она научилась это делать с легкостью не на филфаке, который окончила в свое время, а когда преподавала русский язык иностранцам в Институте имени Пушкина. Студенты были разные — сообразительные африканцы и забывчивые латиноамериканцы, тугодумные малайцы и предельно собранные китайцы. Всех Катерина Николаевна старалась научить не бездумно запоминать русские слова, а находить их смысл.

Она помнит, как удивила своих учениц из Индии, объяснив им, что «чай» — не только листья, на деньги от продажи которых родители послали девушек учиться в Москву. Это не только напиток, известный миру, но еще и вводное слово, которое русские классики любили вставлять в диалоги героев-простолюдинов. Оно означает «вероятно», «по-видимому». А значит, «чаять» — это вовсе не пить чай, а «ожидать, надеяться на что-то».

В общем-то с ней самой случилось то, о чем она могла сказать своим ученикам: паче чаяния она встретила Лешего. Снова. Неожиданно. И все в ее жизни изменилось…

— Я бы охарактеризовала первое понятие так, — начала Катерина Николаевна. — Кража — это похищение чужой собственности, совершаемое тайно. Ты согласна?

Саша секунду помедлила, потом кивнула.

— Грабеж? — тоном строгого педагога спросила она.

— Ты будешь… суровая учительница, — усмехнулась Катерина Николаевна. — Но я постараюсь не подпустить тебя к школе. — Она многозначительно подняла брови. — Спасу детей от мегеры. Итак, грабеж… — Катерина Николаевна поморщилась. — Это похищение чужой собственности, причем совершаемое открыто. Есть еще одно понятие из этого ряда…

— Какое? Почему я не знаю? — торопилась Саша.

— Да знаешь, знаешь. Это слово «разбой», — сказала Катерина Николаевна.

— А что он такое с филологической точки зрения?

— Разбой — похищение чужой собственности с применением насилия, — четко сформулировала Катерина Николаевна.

— Понятно. Что из всего перечисленного я должна совершить в «Грэйндже»? Какое оружие с собой прихватить?

— Когда задают сразу несколько вопросов, — назидательным тоном начала Катерина Николаевна, — обычно получают ответ на последний. Оружие, Саша, которое ты должна прихватить с собой, — это хитрость.

— А моя цель — бумеранг, — объявила Саша.

— Да. Ты все поняла правильно. Надо же, какое совпадение, — отступила она от главной темы. — Я как раз собиралась отправить тебя на курсы английского, я давно договорилась с Айрин, что она тебя подстрахует. Правда, я имела в виду другие курсы, может быть, в Кембридже или…

— В Оксфорде, — в тон ей произнесла Саша.

— Нет, так высоко мы с тобой пока не взойдем. Обещаю заняться этим после того, как ты получишь диплом. Но… Леший вмешался, — усмехнулась она.

— Кто-о? — переспросила Саша.

— Посторонние силы, — поспешно ответила Катерина Николаевна, которая не собиралась рассказывать племяннице ничего, кроме того, что ей положено знать. — Итак, у тебя два дела в «Грэйндже». Курсы и бумеранг.

Саше не о чем было волноваться — Катерина Николаевна побеспокоилась о приглашении на учебу, о документах, паспорте. За четыре недели учебы уже было заплачено.

— Если найдешь бумеранг раньше, чем закончишь курсы, отвези его к Айрин. И доучись до конца.

— А если я не найду его ни сразу, ни до конца курсов? — спросила Саша.

— Останешься еще на курс, — сказала Катерина Николаевна. — Но скорее всего бумеранг в кабинете Алекса Варда. — Катерина Николаевна встала из-за стола и подошла к стене. — Смотри.

Саша подскочила к ней. Медные кудри подпрыгнули и, словно уцепившись за воздух, не вернулись на место.

— Сними. Разгляди как следует.

Сашина рука легла на гладкую поверхность дерева, подушечки пальцев ощутили наплывы краски. Бумеранг легко снялся с крючка. Поднесла к глазам, потом слегка отстранила и подула.

— Пыль, — сказала она. — Во-от, теперь краски посвежее. Оранжевые, зеленые, желтые, фиолетовые… — Она старалась запомнить их.

— На свете только два таких бумеранга, — сказала Катерина Николаевна. — Этот и тот, который в «Грэйндже».

Леший рассказывал, что сначала мастер возмущался — он не может повторить узор в точности. Но он упорствовал. Наконец сдался и поручил сыну скопировать узор.

«— Но вряд ли они будут летать с тайником внутри, — вспомнила Катерина Николаевна свой голос, она говорила ябедническим тоном настоящей Кикиморы, в роль которой она входила при Лешем легко и свободно.

— А им и не надо, — махнул рукой Леший. — Они будут летать на самолетах».

— Он у вас из… — начала Саша.

— Они оба из Австралии, — поспешила объяснить Катерина Николаевна. — Они куплены в один день у одного мастера.

— Понятно. — Саша вертела перед носом деревянное оружие. Предназначенное для полета в воздухе, оно никуда не летало, кроме как из Сиднея в Москву на самолете.

— У Шейлы ты будешь учиться и работать, помогать по хозяйству.

— За деньги? — спросила Саша.

— Конечно. У тебя учебная виза, она разрешает работать. У тебя оплачен языковой курс на четыре недели, но знай, студенческую визу в Англии можно продлевать до четырех лет.

— Не надо, я найду бумеранг гораздо раньше! — замахала руками Саша. — Иначе Миша налетит на Британию с роем пчел!

— Ладно, успокойся, не угрожай экологической катастрофой Британским островам, — урезонила племянницу Катерина Николаевна.

Она замечала, что чем больше времени проводит с Сашей, тем больше нравится самой себе. Ей казалось, что она заметно помудрела, до Галии, конечно, далеко, но все-таки… Она хорошо ладит с Сашей, девушка охотно проводит с ней время, доверяет ей, если не скрывает своих чувств к Мише Стрельцову.

— Ты поняла, что никакой благотворительности у Шейлы от тебя не ждут? Тебе придется чистить, драить, убирать…

— Ладно, — кивнула Саша. — Обещаю быть терпеливой и покладистой.

Катерина Николаевна засмеялась:

— С интересом посмотрела бы. Но не переусердствуй. Если серьезно, то Шейла будет платить примерно три фунта в час. Значит, если ты отработаешь двадцать часов в неделю, ты сама окупишь еду и заплатишь за комнату.

Саша ухмыльнулась, заставила жесткую прядь лечь за ухо.

— Может быть, Шейла вычтет из этих денег за учебу, а те, что отдала Айрин по моей просьбе, вернет тебе. В общем, сообразишь. Но знаешь, я рада, что ты попадешь в языковую среду. Даже хорошо, что там большинство людей не с совершенным английским, а примерно такого же уровня, какой у тебя. Со многими из курсисток, которых ты увидишь, я встречалась, когда курировала организацию «Матери за мир». Смешные, они даже внесли меня в ежегодник «Кто есть кто» — его издают в Кембридже. Посмотри на меня, ты видишь особу, много потрудившуюся на ниве женского движения!

Она вздернула подбородок, кудри подпрыгнули, почти такие же жесткие, как у племянницы.

— Моя начальница даже обиделась на меня.

— Почему вас, а не ее, да? — сообразила Саша.

— Я честно и прямо сказала, что это произошло по знакомству.

— Значит, там тоже? — Саша скривила губы, подкрашенные помадой с оранжевым оттенком.

— Ты не лучше ее, — фыркнула Катерина Николаевна. — Но правда в том, что дамы знакомы со мной лично, а не с ней. Может быть, она в сто раз больше сделала для женского движения в мире, но они не знакомы с ней лично. По выходным данным они не рекомендуют. У меня есть ксерокс той страницы, где написано мое имя.

— А сама Великая Книга? Где? — Саша пошарила глазами по полкам.

— Ее нет. Не по деньгам, дорогая.

— Ну да!

— То было другое время, мало кто видел живые доллары или фунты. На поездки давали очень скромные суточные. Англичанки хотели скинуться и подарить, но я отказалась. — Она вздохнула, обвела глазами стены, на которых не увидеть даже кусочка обоев — книги, картины, фотографии плотно прижимались друг к другу. — Когда меня не будет, сама определишь, что тебе нужно оставить, а что нет. Переберешь все по листику. Увидишь, прочитаешь.

— Что! Это говорите вы! — Саша вытаращила зеленые глаза. — Да ну вас, — отмахнулась она.

Катерина Николаевна смутилась. Даже Саша догадалась, что это не ее слова.

— Ладно, продолжим. — Катерина Николаевна вздохнула. — Ты поняла, что на курсах у Шейлы учатся дамы из Восточной Европы, из Африки, из Юго-Восточной Азии…

— Это греет, — перебила ее Саша. — Не онемею и не одеревенею со своим английским.

— Теперь моя очередь удивиться! Это говоришь ты! Да ну тебя. — Она в точности повторила Сашины слова.

— Но это правда, — призналась Саша. — При настоящих иностранцах мне страшно открыть рот.

— А кто его не закрывал возле австрийского стенда? Не далее чем три дня назад? Кто говорил что-то про синие глаза?

— Да она сама-то кто? Австриячка. Для нее английский как для меня.

— С комплексами надо прощаться, бурно и навсегда. Поняла?

Саша кивнула.

— Да, еще кое-что про бумеранг. Знаешь, — Катерина Николаевна нахмурилась и потерла переносицу, — там может оказаться не один бумеранг…

— Я притащу все! — Саша вздернула подбородок, из-за уха выпала заткнутая прядь и спиралью уцепилась за нос. Саша привычно подула на нее.

Катерина Николаевна отметила не без удовольствия, что Сашины кудри почти такие же яркие, как у нее самой в ее возрасте. Девочка пошла в Лосевых, а не в отцовскую линию, не в Гордеевых. Хорошо, потому что все Гордеевы брюнеты. Это не слишком здорово — мужчинам больше всего нравятся блондинки, потом — русоволосые, за ними по привлекательности идут рыжие, а брюнетки — на самом последнем месте.

Впрочем, Саше не о чем волноваться. Похоже, прочно и навсегда она прилепила к себе Мишу Стрельцова. В этом девочка тоже пошла в род Лосевых. Сестра Катерины Николаевны, Сашина мать, вышла замуж за первого мужчину, которого полюбила. А она сама — страшно сказать — влюбилась в детстве, еще раньше, чем Саша. И до сих пор в круге Лешего.

Саше это не грозит — Миша не собирается уезжать в Китай или еще куда-то. Разве что в деревню, к пчелам. На дедову пасеку. Катерина Николаевна одобряла выбор племянницы. Теперь, рассматривая жизнь с позиции времени и пространства, которое она изъездила, излетала, исходила, после встреч и разговоров с женщинами из разных стран, она могла сказать совершенно определенно: нет в жизни ничего более необходимого человеку, чем любовь.

Саша поднесла бумеранг к носу, осторожно понюхала.

— Чем пахнет? — спросила Катерина Николаевна. — Ольхой? Можжевельником?

— Все еще пылью, — призналась Саша.

— А раньше от него пахло морем и деревом, — заметила Катерина Николаевна.

Она не сказала Саше, что сильнее всего от бумеранга пахло Лешим. Был ли это запах лосьона после бритья — с легким ароматом соли и йода, или тот аромат носился в морском воздухе, она не знала. Но готова была вдыхать его, заполнить все внутри. Чтобы потом, расставшись, вспоминать и дышать им…

— Я все поняла, — наконец сказала Саша и повесила бумеранг обратно.

Катерина Николаевна оглядела племянницу. Тоненькая, высокая, в черных джинсах и желтой футболке, с кудрями, которые сейчас, в приглушенном свете торшера, приобрели русый оттенок, она выглядела замечательно. На самом деле их можно назвать цвета василькового меда. Однажды Саша удивила ее. Она смотрелась в зеркало то так, то эдак, а потом заявила:

— У меня волосы знаете, какого цвета? Василькового меда.

— Кто тебе сказал? Это что — поэтическая вольность? — спросила Катерина Николаевна.

— Мишин дедушка.

— Как будто мед бывает разных цветов, — фыркнула она. — У него один цвет — медовый.

Саша хмыкнула, открыла рюкзачок, с которым приехала к тетке, вынула пластиковую банку:

— Вот вам васильковый мед. Смотрите и пробуйте. С пасеки Мишиного деда.

А… не тогда ли, вдруг пришло в голову Катерине Николаевне, Саша сказала «да» своему бойфренду? Разглядывая племянницу, она заметила — в ней появилось что-то неуловимое, чего не было — уверенность женщины, догадалась она. Ее тонко чувствуют посторонние мужчины.

Да, конечно, нет сомнений, не дедушка с такой дотошной пристальностью всматривался в цвет Сашиных волос. К тому же с возрастом теряется острота зрения и точность восприятия красок. Это Миша определил цвет ее волос.

А она-то собиралась поговорить с Сашей перед отъездом в Англию еще кое о чем. Предупредить, чтобы не совершила ошибку, не собралась замуж за иностранца.

8

— Давай погрызем фисташки. — Катерина Николаевна указала на керамическую вазу, полную орехов с раскрытыми носиками. Они походили на крошечных рыб, вынутых из воды на берег.

Катерина Николаевна потянула Сашу за рукав, усаживая рядом с собой на диван.

— Плевать — сюда. — Она подвинула к вазе пепельницу из старой латуни. На краю глубокой плошки сидела остроносая лягушка. Намек Лешего, она потрогала себя за нос, в который раз убеждаясь, что Леший страдает аберрацией зрения. Не такой уж у нее длинный нос. Тонкий на конце — да. Но еще никто никогда не сказал ей, что он ее портит… А когда дарил эту пепельницу, то заметил — это не простая лягушка, а Кикимора, которая обернулась Царевной-лягушкой. У нее вполне человеческий нос. Но Кикимора обязана быть длинноносой! — она слышала эти слова, когда в детстве надевала костюм, потом, нехотя повинуясь, подставляла лицо, и он надевал ей нос на резинке. Длинный, почти как у Буратино. — В Британии тебе понравится, — продолжала она. — Это не такая уж чужая нам страна, если разобраться.

Саша лущила фисташки, складывала горкой ядрышки, потом отправляла в рот целой пригоршней. У нее красивые пальцы, отметила Катерина Николаевна и посмотрела на свои. Как у нее. Одна порода, снова с приятностью отметила она.

— Петр Первый побывал в Британии еще в семнадцатом веке, — сказала Катерина Николаевна.

— Ага, — утробным голосом ответила Саша.

— Портрет русского посла в Британии Петра Ивановича Потемкина больше трех веков назад, в 1682 году, написал англичанин Годфри Неллер.

— Хорошенький вышел? — дурашливо спросила Саша.

— А ты не видела? — в тон ей ответила Катерина Николаевна.

— Куда бежать, чтобы посмотреть на соотечественника? — спросила Саша, откидывая назад голову и насыпая полный рот зеленоватых ядрышек. — В Национальную галерею в Лондоне? Или еще куда?

Катерина Николаевна наградила ее легким подзатыльником.

— В Эрмитаж, невежда. А говорила, что была там. Поня-ятно, — протянула она, — ты и там глазела на Мишу. Иначе увидела бы портрет потрясающего мужчины — Потемкин красавец, в мехах, шелках и драгоценностях… Но знаешь… я рада, что ты никого не видишь, кроме Миши.

Саша повернулась к тетке с открытым ртом, готовым принять новую порцию орешков.

— Да-а?

— Не будет соблазна влюбиться в англичанина.

Саша закрыла рот и фыркнула по-кошачьи.

— А многие рвутся, — пропищала она.

— Дурочки потому что. Выходить за иностранца — портить себе жизнь. Ты никогда не поймешь, что он такое на самом деле. Даже если выучишь язык на пять с плюсом. Я это давно поняла, а недавно получила новое подтверждение.

— Ну-ка, ну-ка. — Саша встрепенулась и убрала руки от вазы.

— Внучка моей коллеги отправилась в круиз с вполне определенной целью. Путешествие начиналось от Сан-Франциско, это, как тебе известно, Штаты, Калифорния.

— Молоденькая? — насмешливо спросила Саша.

— Старше тебя лет на десять, у нее ребенок, девочка пяти лет. Она хорошо зарабатывает — частными уроками английского, к ней стоит настоящая очередь. У нее очень здорово получается с детьми, особенно с хулиганистыми. Знаешь, какой у нее принцип? Качаешься на люстре — качайся, но все, что ты произносишь оттуда, пожалуйста, на английском.

— Дальше, — потребовала Саша.

— На теплоходе она решила, что нашла то, что искала. Американец сорока лет, компьютерщик с хорошим доходом.

Саша не сводила глаз с тетки. А та продолжала:

— Он пригласил ее в Нью-Йорк, она поехала на Рождество. Одно насторожило сразу — он принимал какие-то таблетки. Хотя для американца дело привычное — глотать пищевые добавки, витамины всех цветов радуги. Они закидывают их в себя горстями, как ты только что орехи.

— Он познакомил ее с родителями? — спросила Саша.

— Правильный вопрос, это барометр. Для внутренней погоды американца. Да, он свозил ее в Сент-Пол, это тоже Калифорния. Он предложил пожениться и даже удочерить девочку.

— И что? — Саша шелушила новую порцию.

— Виза закончилась, она вернулась в Москву и стала готовиться. Потом приехала во второй раз. На третий день ее возлюбленный сказал, что ему непривычно тесно в квартире. Она решила — шутка, спросила: не она ли его стесняет и не уехать ли ей в Москву? Жених ответил, что было бы неплохо.

— Но она же только что приехала! Он что, не знает, как получить визу? Или сколько стоит билет? — не выдержала Саша.

— Знает. Но ему все равно тесно. Он привык жить просторно.

— У него точно крыша течет. — Саша засыпала в рот горсть ядрышек.

— Она переехала к подруге, которая более удачно вышла замуж. Та объяснила, что американские мужчины — да, со странностями. Особенно те, которые остались в одиночестве. А она должна выбрать — если с его помощью хочет осесть в Америке, придется терпеть. Если хочет любви — забыть о нем. И знаешь, что она сказала своей бабушке, когда вернулась? Стала больше ценить себя — она молодая, симпатичная, с хорошей работой, у нее дочь, а в жизни столько интересного. Для чего ей нужен сумасшедший мужик? Будь он не американец, она близко к такому не подошла бы, понимаешь?

— Еще бы, — фыркнула Саша. — Но некоторые что-то находят. Одна девушка из Менделеева поехала в Грецию — подшивать шубы в меховом магазине и нашла себе француза. Он ездит по всему свету, строит огромные аквариумы, и она с ним. Они живут в домохаусе в автомобильном прицепе.

Катерина Николаевна вздрогнула, но Саша не заметила. Домохаус…

— Ты хотела бы жить в автоприцепе? — спросила она насмешливо Сашу.

— Никогда. У Мишиного дедушки тако-ой дом… Вы еще увидите. Теперь убедились, что я не собираюсь изменять родине? — насмешливо спросила Саша.

— Я не о тебе волнуюсь, а о себе. — Саша метнула в нее удивленный взгляд. — Если что-то случится, твой Миша предъявит мне претензии.

Сашино лицо разъехалось в улыбке.

— Все будет о’кей, — бросила она и отвернулась от тетки.

— Все, теперь спать. Завтра еще день на сборы. — В голосе Катерины Николаевны слышалось удовлетворение. Она сказала все, что хотела. Мудрая Галия наверняка одобрила бы ее.

Укладываясь в постель, она подумала, что Саша совсем не волнуется перед поездкой. И снова похвалила себя, как правильно поступила в свое время: вместо того чтобы тихо возмущаться — почему в молодежных делегациях от комитета столько родственников коллег, она устраивала в них Сашу. На первом курсе племянница съездила в Польшу и Финляндию. Потом смешно, в лицах, изображала игру, которую назвала «Узнай, кто чей, или Правильно выбери друзей».

Катерина Николаевна хохотала, когда девушка изображала надменную внучку референта второй дамы, которая, отталкивая других, старалась сесть рядом с племянницей референта первой дамы в автобусе. А племянница секретарши третьей дамы кормила с руки жареными тыквенными семечками внучку начальницы отдела кадров…

Да, а ведь она даже не позвонила своей сестре, не спросила: она не против Сашиной поездки? Даже в голову не пришло. У них с сестрой небольшая разница в возрасте, но между ними глубокая пропасть. Может быть, причина в традиционной модели жизни, выбранной сестрой или данной от рождения, как цвет волос или глаз? Она казалась Катерине лишенной волшебства, игры. На самом деле — институт, муж-однокурсник, Подмосковье, НИИ, трое детей, старшая из которых — Саша.

Она вытянулась на жестком матрасе, закинула руку за голову. Нет игры? — осадила она себя. А походы, палатки, байдарки… Она поморщилась, точно так же, как Саша, когда говорила о страсти родителей к походам.

Катерина Николаевна вспомнила лицо Сашиного отца, который с некоторым недоумением и даже опаской относился к свояченице, сестре жены, однажды сказал о старшей дочери: «Александра пошла в свою тетку».

Вот и хорошо, подумала Катерина Николаевна и закрыла глаза. Завтра Саша съездит к родителям, потом прощальный ужин — и вперед!

Когда в прихожей раздалась трель домофона, она молча нажала кнопку — это Саша. Даже раньше, чем можно было подумать. Ну конечно, Миша ее привез, не автобус, Катерина Николаевна улыбнулась. Верноподданный ее величества. Отец отдал ему старую «девятку».

— Ну как? Попрощалась с семьей?

— Поцеловала всех, даже кошку Лушку, — сказала Саша.

— Замечательно, теперь легкий ужин — и удачи! — командовала Катерина Николаевна. Когда она говорила так резко и отрывисто, это означало, что она волнуется.

— Я удачливая, — сказала Саша.

— Отлично, — бросила Катерина Николаевна, снимая фартук с райскими птицами по всему полю. Она повесила его на красный крючок на стене. Взяла с плетеного сундука длинный широкий шарф который называется пашмина. Мягкий, легкий, он укрыл плечи, которым было сегодня зябко. Конечно от волнения.

— Я удачливая, — повторила Саша, которая уже сидела за столом. Она вздернула подбородок, на нижней губе таял оранжевый кусочек апельсиново-ванильного мороженого.

— Ага-а-а, уже приложилась к мороженому, — заметила Саше Катерина Николаевна. — Удачливая, — повторила она. Она села напротив Саши, которая, почувствовав влагу от растаявшего мороженого, взяла белую бумажную салфетку и промокнула губы. — А ты знаешь, что такое быть по-настоящему удачливой? — спросила она.

— Незаметно съесть мороженое, — по-детски захихикала Саша.

Но тетка на этот раз не приняла игру.

— Стать эталоном времени, вот что это значит. — Пашмина — подарок из Италии — плотно обхватила спину и грудь.

Саша отскребла серебряной ложечкой от смерзшегося рыжего шарика еще кусочек и отправила в рот. Вкус был колючий, то ли от непривычной дозы ванили, то ли от холода самого мороженого. Катерина Николаевна выбрала его из всей горы коробочек в холодильнике гипермаркета, в который они вчера ездили, и сказала, что оно национальный продукт американцев, как индейка или гамбургер.

— Мои родители всю жизнь пасут этот самый эталон, — фыркнула Саша.

— Ах да, на самом деле. — Катерина Николаевна поморщилась. — Он же в их институте. В подвале, да? Я видела по телевизору. По нему поверяют Кремлевские куранты в канун Нового года. А что родители с ним делают?

— Открывают комнату, когда приезжает телевидение, — фыркнула Саша.

— Невероятно ответственно, — насмешливо бросила тетка. — Но я говорю о другом эталоне, Саша. — Она отбросила пашмину, под ней оказался тонкий шерстяной свитер фиалкового цвета. — Ты сама должна стать эталоном времени, соответствовать ему. Оно не будет подстраиваться под тебя…

— Понимаю, не будет, даже если ты — Кремлевские куранты, — шумно вздохнула Саша.

Катерина Николаевна засмеялась:

— Здорово. Сама придумала?

— Нет, это папа.

— А он у тебя с юмором, — похвалила Катерина Николаевна. — Еще мороженого? — Она занесла руку над Сашиной креманкой, на дне которой стояла лужица спустившегося со стенок талого мороженого.

Саша кивнула. Катерина Николаевна положила ей один шарик, потом рука нерешительно замерла, и положила второй.

— Значит, это мы должны подстроиться под время, — сказала Саша.

— Слышишь, часы пробили одиннадцать. Давай-ка спать, завтра рано вставать.

9

В сотый раз Алексей мысленно возвращался к письму, которое отправил Кикиморе. Глупая игра? Почему нельзя взять и сказать все и про все открыто, по-человечески?

Но если так, осаживал он себя, надо начать с главного. И посмотреть, какими у нее станут глаза. А если в них он увидит ужас и страх? Как быть ему тогда? Куда девать свои чувства, от которых он не может избавиться ни днем, ни ночью?

То решение, которое он принял, опасно, он понимает. Но другого варианта нет. Поэтому захотел сделать ей подарок сейчас — мало ли что может произойти. Как жаждал бы он подарить Кикиморе всего себя. Но пока он не может рискнуть и обременить ее настолько. Он не хочет, чтобы она когда-нибудь почувствовала себя несчастной.

Но она до сих пор не вышла замуж, у нее нет детей — не потому ли, что он — единственно возможный, кто может занять в ее жизни место рядом с ней?

Самонадеян, как настоящий Леший, оборвал он себя. Не стоит строить иллюзий. У Катерины есть время найти себе мужчину, от которого у нее будут дети.

Он смотрел на Сергея Антоновича, тот устроился за столом и склонился над ноутбуком. Судя по всему, гостю пришелся по вкусу отдых. Он не спешил уезжать, купался в море, гулял по берегу, потом погружался в Интернет, писал письма, читал ответы.

Алексей отвернулся и, сидя на ступеньках домохауса, размышлял. Кого же она пошлет в «Грэйндж»? Она не может поехать сама, потому что они с Шейлой знакомы. Он намекал Катерине, что его брак с англичанкой был бумажный, не более того. Вряд ли она усомнилась в искренности его слов — чтобы Шейла понравилась мужчине, он должен быть миссионером вроде ее покойного первого мужа.

— Алексей, — позвал его Сергей Антонович, — знаешь, мне искренне жаль, точнее, не столько мне, сколько тем, кто тебя ждет в Гонконге, что британец Алекс Вард скончался. Несвоевременный уход… Гонконг, где есть хорошая клиника, еще британский. С паспортом Варда было бы удобней.

— Ну… в таком случае Алекс Вард может еще немного пожить. — Алексей встал со ступенек и вошел в домохаус.

— Хорошо, я так и сообщу. Стало быть, несвоевременный уход заменим на отложенный, верно? Да, а что я буду иметь за все титанические усилия, которые я прилагаю с самого утра? — Он вскинул руки, потянулся, замер и выжидающе посмотрел на Алексея.

— То, что видели. Рукавицы, партию таких, как эта. — Он поднял ее и помахал перед носом гостя, демонстрируя в который раз, что она цела и невредима. — Мечта любого мужчины… опасной профессии, — сказал он. — У вас таких вещиц нет. Их вообще нет, есть похожие, но…

— Кончай нахваливать, сам вижу, — проворчал Сергей Антонович, выпрямляясь, опуская руки. Он залез в карман бежевой рубашки сафари, вынул пачку сигарет. Кинул на стол и наклонил голову набок. — Не курю, но люблю посмотреть, — словно оправдываясь, объяснил он. Потом рука прошлась по волосам. Алексей понял, что он пытается соотнести товар и цену. — А патент? — спросил гость, отдергивая руку от головы и вглядываясь в лицо Алексея.

— После финала, — коротко бросил Алексей. Обветренное лицо осталось спокойным. Он ждал этого вопроса, поэтому просчитал цену сделки. — Вы прямо как китаец, — заметил он и насмешливо посмотрел на Сергея Антоновича.

— Каково толкование слова «финал»? — тихо спросил тот.

— Об этом позднее, — сказал Алексей. — После…

— Согласен. — Гость поднял руку, останавливая Алексея.

— Да, вот что… Скажите, дело давнее… — тихо начал Алексей. — Она… случайно приехала в Сидней… тогда? — Он откашлялся. — На праздник Русского ребенка?

— Она так думает, — уклончиво ответил Сергей Антонович.

— Ответ ясен. Спасибо.

— За ответ или за… заботу? — тихо поинтересовался Сергей Антонович.

— За… заботу. — Алексей быстро протянул ему руку, и тот пожал ее.

— Должна была прилететь другая представительница ВИП-Дам. — Он засмеялся. — Знаешь, кто придумал это название? Твоя Кикимора. Здорово, да? Прямо в точку. Но у начальственной особы обнаружились важные домашние обстоятельства.

Алексей кивнул.

— Я… я думал, что после той клиники… не смогу, ничего не смогу. — Он наклонился и покрутил головой. Она стригся коротко, как говорила мать, под китайца.

Гость кивнул.

— По статусу твоей Кикиморе было рановато выступать соло на таком важном мероприятии, как в Сиднее. Но у нее здорово получилось… все, правда? — Он хитро посмотрел на Алексея, тот промолчал, только улыбнулся.

Сергей Антонович Бирюков давно знал Алексея Соболева и его таланты. Более того, даже глубоко личная причина, по которой именно сейчас он хочет того, что хочет, для него не тайна.

Алексей происходил из старинного рода, его предки — богатые купцы, бывали в Китае еще в позапрошлом веке. Все они знали китайский язык, причем отец Алексея и он сам не только устный, но и письменный.

Два дедовых брата в тридцатые годы прошлого века уехали в Маньчжурию, на строительство железной дороги, потом осели в Харбине. Дед Алексея не успел, он умер в Алдане. Отец работал в геологической партии — искал золото и ждал своего часа, когда можно перебраться к родным в Харбин, который уже, по сути, перестал быть русским городом в Китае. Переезд свершился, когда Алексею исполнилось семнадцать.

Он окончил школу в Харбине, потом учился в Шанхае, его преподавателем по металловедению был… Сергей Антонович Бирюков. Он тоже попал в Китай с родителями, его отца командировали из Москвы с определенной миссией, которая перешла со временем к нему.

Сергей Антонович довольно быстро понял, что Алексей Соболев может быть полезен, он часто приглашал молодого человека к себе домой в Шанхае. Со временем он до мелочей представлял его прошлую жизнь в Алдане.

Алексей охотно рассказывал о сказочном мире, в котором белый глубокий снег, теплые, радостные домашние праздники и подружка Кикимора.

Он знал даже о «прощальном портрете» на оконном стекле — Алексей рассказывал о рожице в ореоле золотых кудрей, которую он запомнил на всю жизнь.

— Когда дети наряжаются в костюмы, — говорил Алексей, — они таинственным образом угадывают в себе особенные черты, определяющие выбор костюма. Я — Леший, я угадал себя. Я очерчиваю круг, в который беру только тех, кто мне нравится.

— А Кикимора? — спрашивал Сергей Антонович.

— Я уверен, она до сих пор в моем круге.

— Какая самонадеянность, — смеялся Бирюков. — Ты хоть что-то о ней знаешь? Может быть, она замужем, у нее дюжина детей…

— Не важно. Мне жаль, что я не слышал о Кикиморе с того дня, когда грузовая машина увезла нас с родителями от дома. Я собирался ей писать из Харбина, но отец сказал, что письма будут идти годами, через Москву…

Теперь, сидя в домохаусе, он смотрел на Алексея Соболева и понимал, чего хочет этот мужчина. В общем-то он предполагал, что такое случится, и, если честно, он сам подталкивал его к этому…

— Значит, так, Алексей, я отправлю тебя в Гонконг, в одну закрытую клинику. Там работают доктора-китайцы с английской выучкой. Надо успеть, пока Гонконг не станет китайским. Эти ребята тебе ни к чему.

Он отодвинул ноутбук, сложил руки на груди и закрыл глаза. Алексей не удивился, он знал, что сейчас Сергей Антонович не дремлет, как можно подумать, а перебирает файлы своего внутреннего компьютера. Он старается выиграть как можно больше в том деле, за которое взялся.

Алексей вздохнул, чувствуя, что воздух за бортом машины наконец становится прохладным. Солнечный шар наполовину опустился в море и намок. Он напрягся — ему всегда казалось, что если постарается, то уловит шипение раскаленного светила, покидающего берег.

Он уловил и готов был похвалить себя. Но легкий свист, похожий на ультразвук, испортил картину. И он, и шипение исходили из глубин организма его гостя. Алексей усмехнулся — свежий морской воздух, хорошая еда меняют привычки даже таких стойких и неколебимых натур, как Сергей Антонович Бирюков. Ничего, на свежую голову пощелкать файлами еще лучше.

Он вышел из дома и потопал вдоль кромки воды. Солнце расплылось в море, ему показалось, что оно сейчас похоже на личико Кикиморы в золотых кудрях.

— Хи-хи, хи-хи, хи-хи…

Он вздрогнул. Нет, это не ее голос, это пискнула какая-то птица.

«— Сколько раз я сказала «хи-хи»? — всплыло в памяти.

— Сколько? Шесть, — четко ответил он.

— Шесть умножь на шесть, — потребовала она.

— Тридцать шесть, — быстро сказал он. — Что дальше?

— Мне будет столько лет, когда мы с тобой встретимся.

Он присвистнул:

— Ты станешь совсем старушкой, Кикимора. — Он протянул руку и накинул капюшон ей на голову. Он сполз на лицо, и Леший услышал из-под него глухой голос:

— Кикиморы не бывают старыми. А Лешие сразу родятся старичками».

Это был их последний разговор в детстве, а утром рано, в час бледно-серого зимнего рассвета, он, усаживаясь в многоместную кабину «КамАЗа», оглянулся. В окне он увидел лицо с приплюснутым носом.

Кто знает, почему она сказала тогда: «Тридцать шесть», — но он увидел Кикимору в Сиднее, когда ей было тридцать шесть лет. Бережно прижимая к груди расписной самовар, она вышла на сцену, построенную посреди большой поляны.

Алексей уже знал, что Катерина Лосева из Москвы приедет на праздник Русского ребенка — ее имя стояло в списке гостей…

Он усмехнулся. Сергей Антонович удивился: почему он позвал его на этот остров в Средиземном море? Не знает даже он, что Кикимора была здесь с ним и улетела в канун его приезда. Что ж, кураторы тоже не все знают.

В последнюю ночь ее маленькое тело было таким прохладным, вспомнил он и почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

— Ты не выросла, Кикимора, — смеялся он, подсовывая ее под себя.

То же самое он сказал ей тогда, когда увез в домохаусе из Сиднея на берег Тасманова моря.

Небо было черным, ночным, волны дыбились, как шерсть тасманского дьявола. Она дрожала, он согревал ее.

Алексей забыл о своих страхах, об операции, желание слиться с ней, обладать ею, внезапно понял он, жило в нем уже тогда, в семнадцать. Но он, домашний мальчик, выросший почти в оранжерее сибирского городка, не понимал, почему ему так жарко рядом с девочкой. А теперь он знал, чего хочет его тело…

Она приняла его сразу, обхватила его руками и ногами. Она вжалась в него так сильно, будто никогда не собиралась отделиться от него. Внезапная догадка осенила его — эта женщина желала его всегда…

Кикимора сама не знает, что сделала для него. Она подоспела вовремя, когда мучительные сомнения о том, что он такое теперь, после клиники…

Встречи в разных городах и разных странах походили на игру. Сергей Антонович сообщал ему, куда едет Катерина. Алексей опасался привязать ее к себе, вдруг он не даст ей того, чего она хочет. Он не писал, не звонил, а заступал ей дорогу на Оксфорд-стрит в Лондоне, на бульваре Османа в Париже или на Кениг-штрассе в Нюрнберге. Чтобы Кикимора знала — она всегда в круге Лешего, не важно, в какой город она приехала, большой или не слишком.

Ее фотографии — вот что было при нем. Он снимал ее на камеру, на видео. Когда ему хотелось увидеть Кикимору, он мог себе это позволить. А однажды он поместил ее лицо в буклете — компьютерщики потрудились, и из капюшона плаща выглядывало лицо Катерины Лосевой. Она не видела этот буклет.

Раз от раза ему становилось труднее расставаться с ней. Кикимора мучила его во сне, в каждом рыжеватом скауте ему мерещились их сын или дочь…

Он порывался позвонить, написать, но удерживал себя — что он может ей предложить? Ничего не изменилось… в нем.

Поэтому Алексей решился…

10

Мобильник лежал в унитазе и звонил. Сквозь пену, взбитую ершиком, зеленым светом светилась его панель, словно намыленный квадратный глаз.

— Черт побери, — пробормотала Саша.

Мобильник выпал из нагрудного кармана клетчатой рубашки. Она схватила его рукой, обтянутой ядовито-желтой резиновой перчаткой. Таких перчаток у Шейлы в кладовке целая коробка, похоже, она купила их на вес в каком-нибудь магазине, который закрывался навсегда. Она уже знала некоторые особенности местной жизни: что значит сезонная распродажа, а что — распродажа в связи с ликвидацией. Если перевести слово, которым называется такая акция, то получится что-то вроде «подчистую».

Саша выпрямилась, спина одеревенела от напряжения. И не только от физических усилий — не так уж трудно чистить, подметать, вытирать пыль, мыть посуду и много чего еще. Шейла платила за каждое движение, поэтому Саше хватало денег на еду и на жилье, даже, пожалуй, она сама заплатит за половину курса английского, который приближается к концу. Она поморщилась — эта мысль… ущипнула ее. Да. Идет четвертая неделя, а она все еще не нашла бумеранг.

Где только она не искала его! Со шваброй, салфетками, веником, облазила весь дом, приведя Шейлу в восторг.

— Саша, в последние двести лет, я уверена, никто здесь не убирал так старательно. Ты подмела даже на чердаке?

Она подмела бы и на крыше, если бы там мог оказаться бумеранг.

Оторвав длинный кусок розовой туалетной бумаги, Саша насухо вытерла мобильник. Слава Богу, кожаный чехол такой плотный, что вода не попала на корпус.

На панели увидела конвертик, кто-то прислал ей сообщение. Она нажала клавишу. «Мобильная сеть приветствует вас… — читала она. — Мы рады, что вы выбрали нас».

— Да никого я не выбирала. — С досадой она стерла все слова. — Нечего есть мои деньги.

Саша прицепила мобильник к поясу джинсов, быстро закончила уборку.

В «Грэйндже» двенадцать комнат на двух этажах, старый замок оказался длинный, приземистый, толстостенный и потому холодный. Саше досталась комната с одним окном на втором этаже, она выходила на каретный сарай — в точности как на старинных гравюрах, — перестроенный под гараж. В нем три машины и один автобус — все их водила Шейла. Потом туда втиснулась четвертая машина — приехал Питер, сын Шейлы.

В первый день, когда Саша появилась в «Грэйндже», Шейла позвала ее в гараж, где под самым потолком висел велосипед.

— Ты будешь ездить на нем к зеленщику и бакалейщику, — сказала она. — А корзина — вон там. — Она кивнула на стеллаж.

Очень скоро Саша вспомнила, с какой опрометчивой легкостью пообещала Катерине Николаевне быть «покладистой и терпеливой» у Шейлы. Саша уже оценила, что значит быть прислугой за все.

Но правда в том, и это грело, что никогда бы ей не узнать столько английских слов, которые теперь вертелись в голове и на языке. Какие-то она поймала у зеленщика, какие-то у бакалейщика, даже у мальчишек, которые гоняли мяч на поле за деревней, куда она ездила на почту и за хлебом. Английская деревня оказалась самой настоящей, даже белье болталось на веревках — сохло, как в Подмосковье.

Каждый день по четыре часа Саша занималась в классе, а потом подметала, мыла посуду, чистила сковороды и кастрюли, сгребала листья в саду.

Но вообще-то все складывалось нормально. Болтать с тетками, у которых английский не лучше ее собственного, — занятное дело. Таиландки, индианки, чешки, польки, следом за ней прикатили две венгерки… Всех учила Шейла и нанятые ею учителя. Большей частью ученицы оказались не молоденькие, постарше Катерины Николаевны и ее матери. Прошло недели две, прежде чем Саша поняла, чему, кроме английского, Шейла учит женщин.

Она учила их жить… после климакса. Саша никогда не думала, что кого-то это может интересовать. Бабушки они и есть бабушки — при деле, при внуках, как в Менделееве. Она была уверена и сама, что когда у них с Мишей появятся дети, то мать станет нянчиться с ними и тем самым наслаждаться. Но эти… эти тетки собирались жить по меньшей мере до восьмидесяти и беспокоились о том, чем займутся, когда уже трудно очаровывать мужчин и… заниматься сексом. Они собирались ездить по миру, учиться в университетах, овладеть тем, на что не хватало времени раньше! Лепить керамические горшки, выращивать комнатные цветы, составлять сухие букеты, играть в гольф!

«Но… сколько на это надо денег!» — изумлялась Саша.

Катерине Николаевне она не звонила, как договорились, погружение в английскую жизнь должно быть полным, не только по самые уши, но даже с головой.

— Если ты закричишь «караул!», — говорила ей Катерина Николаевна перед отъездом, — я все равно не смогу прийти на помощь. Звони Айрин. Для тебя она там — это я. Так мы договорились.

Но она не может позвонить Айрин и сказать, что никак не найдет то, что ищет.

Саша не проникла до сих пор в три комнаты на втором этаже. Одна из них — кабинет покойного Алекса Варда.

Сегодня Шейла увезла своих учениц в Лондон, они вернутся поздно. Кажется, их повез Питер, если она все поняла правильно. Шейла опасалась садиться за руль автобуса — в Лондоне, говорила она, очень узкие улицы, трудно парковаться.

Вчера дамы проводили бурное собрание — приехали женщины из районов, которые затапливает во время наводнения. Они узнали, что скоро выйдет в свет карта, на которой будет указано с точностью до каждого дома, куда доходит вода.

Саша стояла под дверью и слушала.

— Понимаете, — кричала одна дама, — если такая карта появится, для нас это катастрофа! Мы не сможем продать дом, если захотим. А страховые компании, заполучив ее, взвинтят цены на страховку так, что нам легче утопиться, чем платить.

Женщины бушевали, Саша думала, что от их криков рухнут стены, но Шейла тихим голосом успокоила всех.

Она предложила поехать к юристу, который много лет помогает оформлять бумаги их женской организации. Он посмотрит письмо в палату общин, которое они подготовили. В нем они требуют создать экспертный совет, который должен определить, имеет ли право на существование такая коварная карта.

Саша слушала с интересом и одобрением. Удивительная эта Шейла и ее тетки — могли бы сидеть в старинном замке, пить чай со сливками и вышивать бисером по шелку. Но что ей понравилось еще больше, так это то, что завтра дом опустеет.

Саша, сама не знала почему, отправляясь сюда, представляла Шейлу похожей на Катерину Николаевну. Но она увидела седую плоскую даму без возраста, всегда в синем, не важно, платье на ней или костюм. Шейла, по сути, владела гостиницей и имела свое дело — курсы английского и школу по реабилитации женщин зрелого возраста, как элегантно называла она их. Только одна группа была для таких юных, как Саша.

Катерина Николаевна рассказала, что когда Шейла приезжала в Москву, она готовила для нее программу. Но как именно и почему бумеранг-двойник попал в этот дом, она не говорила.

В жизни тетки вообще много таинственного — кто из ее знакомых или родительских друзей покатался по свету, как она? Никто. Она влюбилась в тетку давно, даже раньше, чем в Мишу, и готова была исполнить любое ее поручение. Но как ей исполнить то, за чем приехала?

Еще больше осложнило дело появление сына Шейлы, он следит за каждым шагом. Вчера явился на кухню, когда Саша завтракала, сел напротив и заявил:

— Ты очень много ешь, — когда Саша насыпала себе в тарелку овсяные хлопья с изюмом.

— Я? — Она едва не уронила пачку.

— Да. Скажу матери, чтобы вычла из зарплаты.

Саша стиснула в руке стакан с теплым молоком, удерживая себя от желания выплеснуть его в лицо Питеру. Она медленно встала, одернула зеленую обтягивающую футболку, которую надела к серым шортам, и спросила:

— Я толстая? — Миша говорил, что может обхватить ее талию двумя пальцами.

Питер оглядел ее, провел языком по нижней губе и ухмыльнулся:

— У тебя все сгорает. Прекрасный метаболизм.

Саша села, вылила молоко в хлопья.

— А у тебя проблемы с обменом веществ? — насмешливо поинтересовалась она, намекая на его не слишком спортивную фигуру.

Бедняга, как он мучается, — Саша вспомнила книжки на тумбочке возле его кровати. Она рассмотрела их все, когда обследовала его комнату. «Правильно питайся — похудеешь за три месяца!»

— Я пошутил. Попугал немного. Моя мать довольна тобой, — сказал он. — Ешь.

— И буду, — сказала Саша.

Питер засмеялся:

— После того как у меня побывали охотники из России, я отношусь ко всем русским с подозрением.

— А чем они тебе не понравились? — спросила Саша.

Он помолчал, пытаясь сформулировать, потом поправил очки в тонкой черной оправе и сказал:

— Они не джентльмены. Мои коллеги по бизнесу просили больше не присылать таких охотников. Они стреляют по всему, что летает, а не только по куропаткам.

Питер взял ключи из письменного стола матери, поднялся на второй этаж и открыл кабинет Алекса. Он до сих пор не понял смысла странного брака матери. Он никогда не видел этого человека — когда Алекс приезжал в «Грэйндж», Питер жил в Ирландии. Алекс был моложе матери, впрочем, это не важно.

Усаживаясь в кабинете, он испытывал в какой-то мере охотничий азарт — увидеть нечто, что наверняка скрывается здесь. Он это не чувствовал, а чуял.

Стол чист, ящики заперты. Никаких бумаг. На стенах — безделушки, привезенные из стран Востока. Может быть, это мать развесила свои — с его собственным отцом она жила в странах Юго-Восточной Азии. Они оба преподавали английский язык в бывших британских колониях. Питер и его сестра мало времени провели с родителями, они учились в закрытых школах на родине. Потом отец умер, но мать не вернулась, это произошло позднее, когда возник мифический муж. Впрочем, какое ему до этого дело? Но сам кабинет хорош, может быть, договориться с матерью и занять его?

За окнами темнело, Питер собирался зажечь камин и расслабиться. У Алекса в шкафу нашел початую бутылку виски и стакан.

Внезапно дверная ручка повернулась. Он насторожился — неужели мать? Как подросток, Питер схватил бутылку и поставил ее под стол.

В узкую щель просунулась рука. Он напрягся. В руке… что это? Кто-то со шпагой? Он впился пальцами в подлокотник. «Грэйндж» — старый дом, очень. Иногда его называют замком, но никто не говорил, что в нем обитают привидения.

Питер не дышал. Луч света попал на то, что он принял за шпагу. Рука Питера метнулась ко рту, он чуть не расхохотался. Он хотел узнать, зачем она здесь…

Луч света прошелся по стене напротив двери, которая тихо, без стука закрылась. Швабра устремилась вперед, тихо шелестя по деревянному крашеному полу.

Питер нажал кнопку выключателя.

— Что ты тут делаешь? — строго спросил он.

От яркого света Саша не зажмурилась, не растерялась, как он ожидал. Она направила на голос луч мощного фонаря и спросила:

— А ты?

— Отличная реакция, ты должна хорошо стрелять, Саша, — похвалил он. — Но все-таки, что ты собиралась делать в кабинете покойного Алекса?

— Ты не уехал в Лондон? — удивилась она.

— Как видишь. Так что ты собиралась делать? — повторил он.

— Вытирать пыль. Сам знаешь, мне платят за работу. Чем больше я вытру пыли, тем больше заработаю. Ты сам сказал, что пожалуешься матери, что я много ем.

— Я пошутил, — успокоил ее Питер.

— Этот кабинет всегда закрыт, я проверяла много раз, а сегодня…

— Да, это правда. Сегодня я решил заняться хозяйством Алекса. Кто-то должен все это разобрать.

Она кивнула.

— Он умер здесь? — спросила Саша.

— Не-ет, что ты. Алекс — этот совсем не то, что ты думаешь.

— Он муж твоей матери. Разве нет? Я слышала, он умер.

— Все так, но… в общем, в некотором роде. Я думаю, — пустился он в откровения неожиданно для самого себя, — она понадобилась ему для чего-то, может быть, для британского паспорта. Но это не мое дело. Приступай, занимайся тем, зачем пришла. А я, пожалуй, угощусь виски.

Питер вынул из-под стола бутылку, налил немного в стакан и выпил.

Саша смотрела на бумеранг, который висел прямо перед глазами. Занимайся тем, зачем пришла. Если бы… Вот он. Наконец-то. Она не знала, как поступить. Может, попросить Питера подарить ей бумеранг? Вон здесь сколько всего. А если он не даст, то она обратит его внимание… Тогда Питер… Нет, не годится.

— Посмотри, что я у него нашел. — Питер поманил Сашу. Он постучал по файловой папке, в которой лежали какие-то проспекты. — Оказывается, Алекс не так прост.

Саша подошла.

— Как ты думаешь, что это? — спросил он.

Саша смотрела на стол.

— Рекламные проспекты.

— Это я и сам понял. Но что в них? Камуфляжная одежда. А посмотри-ка на названия? Ничего не понимаю.

Саша уставилась на подписи.

— Леший, — прочитала она написанное английскими буквами слово. — Кикимора. — Она засмеялась.

— Кто они?

— Леший — ну… вы называете его «сатир». Это не точно. Наш Леший — хозяин леса, невидимый, очень хитрый, — подбирала она английские слова. — Он обаятельный, иногда вредный с плохими людьми, только не гадкий. Сатир — гадкий.

— А Кикимора? — не отступал Питер.

— Смешливая, хитрая, любит дразниться. Может обернуться кем захочет, поселиться в чужом доме и задурить голову. Закружить, завертеть любого… Громко хихикает.

— Она оборотень? — допытывался Питер.

— Не в том смысле, как у вас. Но может стать кошкой, птицей, лягушкой, чтобы получить то, что хочет.

— Она похожа на тебя. — Он постучал пальцем по лицу, которое высовывалось из капюшона маскировочного плаща.

— На меня? — Саша наклонилась еще ниже. — Ох, — выдохнула она. — Не-ет, это не я, — прошептала она, чувствуя, как холодеют руки.

— Я не говорю, что ты, — фыркнул Питер. — Но похожа — эти рыжие кудри, глаза.

Катерина Николаевна — без сомнения — смотрела на нее с рекламного проспекта. Почему?

— Отличные вещи, — не унимался Питер. — Особенно хорошо в них прятаться на гусиной охоте. Птицы очень осторожные. Жаль, что мы с Алексом не познакомились. Я бы мог закупать у него такие вещи для своих клиентов. Послушай, почему бы нам с тобой не скатать в Лондон? Ты наверняка ничего не видела, кроме «Грэйнджа»? Я угостил бы тебя «Гиннесом».

Судя по всему, подумала Саша, виски помогло его сердцу размякнуть. Она посмотрела на Питера и сказала:

— Я читала, что женщинам пить «Гиннес» неприлично. — Она все еще не отделалась от дрожи в теле. Может быть, померещилось? Но… если тетка послала ее сюда за бумерангом, значит, знакома с Алексом? Иначе откуда взяться на проспектах его фирмы ее лицу!

Рука зачесалась — позвонить и спросить. Но она остановила себя — если Катерина Николаевна не сказала сама, значит, это не ее ума дело.

Саша говорила с Питером, отвечала, кидая ему слова-шарики, смеялась, но словно во сне.

— Ты читала старые книги, Саша, — сказал Питер, отпивая по глотку из стакана. — Это написано к тому же о леди. Ты же не леди? Значит, можешь пить «Гиннес».

— Нет, — засмеялась она, медленно водя шваброй по полу, приближаясь к стене, на которой висел бумеранг. — Я не леди. — А может быть, схватить бумеранг и убежать?

— Но ты немного похожа на леди. — Он шумно выдохнул, и Саша ощутила запах виски.

— Чем это? — насмешливо спросила она.

— Леди не носят платья в обтяжку. Они одеваются так, чтобы формы угадывались, распаляя воображение мужчины. — Он засмеялся. — Твоя футболка болтается, — он потянулся, пытаясь ухватить за край желтой майки, — поэтому кажется, что у тебя фигура мальчика, но я проверю… сейчас.

Саша дернулась, подняла швабру, как копье, и процедила сквозь зубы:

— Отойди на два шага. — Детсадовская фраза выскочила из памяти и легко перевелась на английский. Так учила ее отвечать тетка, когда Саша жаловалась, что на нее в детском саду наваливаются влюбленные мальчишки. Сначала Катерина Николаевна не поняла, о чем она, а когда до нее дошло, она долго хохотала и велела отвечать ей так, как она сейчас Питеру.

Он покорно отошел от Саши ровно на два шага.

— Хорошо. Так мы поедем в Лондон?

— Охотно, — сказала Саша, хотя с большим удовольствием она отдубасила бы его шваброй.

— Будь готова завтра. Выезжаем в шесть утра, чтобы не провести полдня в пробках.

11

Шла четвертая неделя после отъезда Саши. Как и договорились, она не звонила. Катерина Николаевна ей тоже. Погружение в языковую среду — вот что самое важное для изучения, никаких русских слов, которые могли бы отвлечь. Айрин позвонила и отчиталась, что девочка у Шейлы, не о чем волноваться.

Дружеские отношения с Айрин возникли давно, когда Катерина Николаевна устраивала на отдых жен английских шахтеров. Это была акция солидарности — в Уэльсе закрывались нерентабельные угольные шахты, рабочие протестовали, чем вызвали сочувствие и симпатию у советских людей.

Айрин оказалась трезвой женщиной, она говорила, что все протесты бессмысленны, никто из хозяев не станет содержать шахтеров в убыток себе, но это она говорила только Катерине, когда они прогуливались по пляжу в Пицунде, куда привезли шахтерских жен на целый месяц отдыхать от борьбы. Теперь, из нынешнего времени, еще виднее, насколько права Айрин — похожее происходит в России.

Не было никаких вестей и от Лешего, впрочем, их и не должно быть. По крайней мере пока она не заберет его подарок.

Исходя из этого, сказала себе Катерина Николаевна, надо просто жить, каждый день. Как говорят умные люди, не искать смысла жизни, а придать его ей.

Сегодня она встала рано, хотя до полуночи читала индийскую книгу, автор которой обещал сделать ее моложе на пятнадцать лет. Она посмотрела в зеркало — нет ли перемен?

На нее взглянуло недовольное сонное лицо. Пострашнее прежнего, усмехнулась она. Впрочем, может, сначала рухнуть на дно, а потом медленно выбираться? Все, печальные мысли прочь, их надо убивать без всякой жалости, как пламя сандаловой свечи микробов. Этому ее научил автор книги.

Катерина Николаевна привела себя в порядок, позавтракала, как велено, — гречневая каша без масла, свежевыжатый морковный сок. Но кофе она все-таки выпила, хотя он не входит в число перечисленных продуктов здорового питания.

А Галия оказалась настойчивой, вздохнула она, размышляя о предстоящем рабочем дне. Она уговорила Катерину отвезти гостей из Индии, которыми занималась, на пасеку к Мишиному дедушке.

Позвав ее на чашечку кофе в буфет три дня назад, она сказала:

— Катерина, если бы тебя спросили навскидку — куда мы еще не возили «дорогих подруг»? — Темные, как ее любимые греческие маслины, глаза впились в нее.

— На пасеку, — быстро ответила Катерина.

— Та-ак? — Брови, чуть светлее глаз, поползли вверх. — Продолжай. Где такая пасека?

— У Сашиного Миши, точнее, у его деда. От Москвы сто пять километров по Симферопольскому шоссе.

В общем, когда чашки кофе опустели, Катерина Николаевна уже набирала номер Мишиного дедушки.

Честно говоря, она сама хотела как-нибудь съездить и познакомиться с ним и его пчелами. Но ей было неловко. А Галия… Ах, Галия!

Иван Петрович, Мишин дедушка, согласился принять гостей. Он пообещал показать дамам из Индии все, что их душеньке угодно. Но попросил об одолжении, которое сегодня с утра Катерина Николаевна собиралась исполнить. Купить в аптеке пищевую добавку для соседа.

— Значит, не от всего помогает мед? — удивилась она.

— Мне — от всего. А таким упрямцам, как он, — нет. Услышал по радио про какое-то средство, теперь ночами не спит.

Катерина Николаевна остановила свою «девятку» возле аптеки. У окошечка, за которым сновала провизор в белом, она увидела только старушку в шляпке, украшенной букетиком искусственных незабудок. Отлично, обрадовалась она, никакой очереди.

— У вас есть керосин? — тихим голосом спрашивала старушка.

— Господь с вами, — отшатнулась провизор.

— Медицинский, — спокойно добавила старушка.

— Нет.

— Керосин с орехами?

— Нет, — спокойно повторила провизор, а Катерина Николаевна восхитилась ее мудростью. Только терпение способно победить в этом раунде. Точно так, как написано в книге, которую она читала на ночь. «Терпение», — говорила она себе, когда рука тянулась к телефону — позвонить Саше.

— А керосин с медом? — ввинтился в уши вкрадчивый голос настойчивой клиентки.

— Нет.

— Ну ладно. — Клиентка наконец отошла.

Катерина Николаевна восхищенно улыбнулась провизору, та понимающе кивнула, соглашаясь с заслуженной оценкой.

Перед тем как положить в сумку коробочки с пищевыми добавками, она пробежала глазами состав — прополис… цветочная пыльца… маточное молочко… пресно-сушеные личинки пчел. Вот уж на самом деле чудеса! Все это сосед мог получить у Мишиного деда-пчеловода. Но и дедушка терпелив: хочешь аптечных даров — пожалуйста!

Примеры чужой терпеливости — и дедушки, и провизора — подняли настроение, Катерина Николаевна решила, что ее терпение тоже вознаградится, Саша привезет подарок. Значит, испытание, которое приготовил ей упрямый и хитрый Леший, она выдержит. А как только она получит бумеранг, он снова подаст свой голос.

Катерина Николаевна села в машину, включила зажигание и поехала на работу. По радио томный мужской голос пел то, что она слышала на берегу моря, лежа рядом с Лешим.

«Be mine tonight. Tomorrow will be too la-ate»… Он пел ей, вжимаясь своей гладко выбритой щекой в ее щеку. Она пылала и думала: неужели ему не горячо?

«Будь моей. Завтра будет поздно». Она была его, она готова всегда быть его… Но… как? Он же не предлагает?

Она испытывала с ним то, чего не испытывала ни с кем, а значит, не подозревала, что подобное бывает. Ей казалось, одного Лешего достаточно, чтобы испытать все разнообразие вкусов, необходимых для жизни. Сладкий, кислый, острый, соленый, горький, вяжущий… все в нем… Ласки, которыми он осыпал ее, соединяли тело и душу.

Он умел доставлять удовольствие. Леший удивил ее — сам готовил ей ароматную ванну, включал музыку, которая повторяла шум леса, бормотание волн. Он зажигал свечи и опускал ее в воду… А потом погружался в воду и… в нее. Сам.

Да, эти встречи стали сутью жизни. Катерине казалось, накал нынешней страсти сравним лишь с градусом детской невинности давних, алданских, Лешего и Кикиморы.

Верно говорят: любовь уводит от обычных забот, заставляет верить в волшебство, напоминает, что человек полон жизни. Поэтому, когда Галия сказала ей, что они ровесницы, Катерина не сразу поняла — да о чем она? Ровесницы — ровня? Разве их жизни равны? У Галии нет своего Лешего, а у нее — есть…

Катерина Николаевна поставила машину на площадку возле особняка. Сигнализация хихикнула, она специально выбрала такую — смех Кикиморы.

Открывая тяжелую дверь, как всегда, с удовольствием вдохнула аромат дома, который полюбила с первого раза. Это не аромат духов, которым крепко душились некоторые дамы. Это запах чего-то настоящего, вечного. Может, дело даже не в возрасте особняка, не в толщине стен, а в том, что послужило толчком для строительства. Любовь. Особняк — подарок женщине, которую любили два с лишним века назад. Материальное воплощение чувства, вот что такое дом ВИП-Дам. Неужели до сих пор он отдает любовь тем, кто в него входит?

Поднимаясь по мраморной лестнице, Катерина Николаевна чувствовала, как отступает волнение. Дубовая дверь отсекает мелочи реальной жизни, шум улицы от высоких зеркал, от цветов, которые цветут щедро, словно в оранжерее. Китайские розы усеяны бутонами всегда, независимо от времени года.

Старый паркет не скрипит, мягкие ковры скрадывают шаги. Странное дело, замечала она, лица всех, кто входит сюда, очень скоро обретают похожее выражение — мягкости и покоя.

Но конечно, внутри бушуют бури, не прорываясь наружу. Может быть, приходило в голову, на то есть причина, — особняк построен из любви к чужой женщине. Стало быть, в духе дома заложен обман? Снаружи цветение, а внутри шипение? Но гости улавливали лишь внешний покой и поддавались ему.

Она помнит, когда участницы Марша мира пришли на встречу, они кипели от страсти, жаждали спорить, кричать. Но тихие голоса ВИП-Дам обволакивали, умиротворяли. Они умело владели аудиторией, и через некоторое время иностранки, увидевшие кусочки реальной российской жизни, поразившие и возмутившие их, уже тянулись с чашками к самоварам, шуршали обертками конфет, хвалили печенье… Они плавились от убаюкивающей ласки, а вопросы, которые собирались задать об экологии, правах человека, оставляли на потом…

Катерина Николаевна легко вписалась в этот стиль. Тоненькая, стильно одетая, с приветливым лицом под шапкой рыжих кудрей, быстрая, заметная в любой компании.

Она любила широкие плащи, пончо — не отдавая себе отчета, стремилась найти плащ Кикиморы во всех магазинах мира. Однажды увидела похожий — с пелериной, украшенной кистями. Она купила его, а когда надевала, словно возвращалась к самой себе.

Катерина Николаевна поднялась в кабинет, пустые стены которого снова напомнили о переменах. Как-то раз Саша сказала, что получит диплом и попросится к ней. Но она ответила племяннице совершенно искренне:

— Боюсь, к тому времени в особняке будут другие ВИП-Дамы.

Сообразительная Саша быстро прокрутила в голове ответ и спросила:

— Почему вы до сих пор не завели свое дело? У вас бы точно получилось.

Катерина Николаевна усмехнулась, догадавшись — племянница подумала о том, о чем все чаще она размышляла сама, — что станет делать без комитета ВИП-Дам.

— Почему? — повторила Саша. — Турагентство, курсы русского языка, — перечисляла варианты, с ее точки зрения, достойные Катерины Николаевны.

На самом деле почему? Неужели переоценила свою связь, соединенность с этим особняком и комитетом? Особенно с тех пор, как благодаря им встретила Лешего.

Она думала, что они идеально подходят друг другу, она и дом, элегантно совпадают, как платье и фигура. А Леший, который находил ее в любой стране, в любом городе, придавал особенное волшебство существованию, превращая и без того необыденный мир в сказочный.

Он объявился в Праге, когда она приехала на конференцию женщин из стран Восточной Европы. На одну ночь увез в лесную гостинцу близ Брно.

— Я ненадолго, — шептал он ей, запирая двери. — Проверить, все ли на месте, — шептал горячими губами прямо в ухо.

— Ну и как? Все? — смеялась она, расстегивая пуговицы на его рубашке, мешая ему справиться с молнией на ее тонком белом свитере.

— Пока на первый взгляд все, — улыбался он. — Но надо проверить на ощупь… По-моему, — он провел руками по обнаженным плечам, — еще лучше, чем в прошлый раз…

Они не могли остаться вместе на всю ночь, Катерина должна была вернуться в гостиницу. Все произошло быстро, но прекрасно. Им всякий раз было лучше, чем в прежний. Словно доверие, возникшее между ними, перетекало горячим потоком любви от него к ней.

— Посмейся на прощание, — всегда просил Леший. — У тебя так звонко получается.

— Хи-хи-хи-хи…

— Если что в тебе и осталось от прежней Кикиморы, то этот смех. Ты хихимора… Хи-хи — умора, — придумывал он новые слова нежности.

Зазвонил телефон, резко, громко. Катерина Николаевна подпрыгнула от неожиданности и схватила трубку.

— Привет, — сказала она, услышав голос Галии. — Да, конечно, договорилась. Уже пришел автобус? Спускаюсь.

— Остановите! — закричала индианка, замахала руками, браслеты зазвенели. — Пожалуйста, — умоляюще добавила она.

Галия тронула водителя за плечо.

— Что-то случилось? Санитарная остановка? — забеспокоился он.

— Нет, по-моему, — тихо сказала Катерина Николаевна, заметив, как дама тискает в руках камеру. — Ей понравился вид отсюда.

Автобус остановился. С пригорка они смотрели на розовое поле, на голубое и оранжевое. Неожиданное зрелище заставило всех замереть. Было слышно только стрекотание камеры. Теплый ветер с ароматом меда робко трогал тончайшую ткань сари — еще никогда местному ветерку не доводилось прикасаться к подобной.

Гравийная дорога вела вниз, к дому из красного кирпича под крышей из черепицы. Самая настоящая помещичья усадьба, удивилась Катерина Николаевна. Странно, но Саша никогда не рассказывала, какой дом у Мишиного деда. А почему она должна рассказывать? Таких домов сейчас немало. Даже по дороге из Москвы в Менделеево, они стоят вдоль Ленинградского шоссе. Но на голом поле они кажутся несчастными, а здесь сам дом как будто источает медовый аромат.

Гостьи щебетали, болтали глупости — впрочем, на фоне красоты окружающей жизни слова теряют свою ценность. Она не сразу, но со временем поняла, почему иностранцы кажутся людьми легкомысленными — тяжелые мысли, что обычно ворочаются в голове, от тоскливого пейзажа, который постоянно перед глазами.

Хозяин, Мишин дедушка, стоял у ворот и махал рукой, как глава государства на параде.

Гостьи, решившись пройти пешком, уже топали по траве, бренча золотыми ножными браслетами.

Иван Петрович не кинулся навстречу, как поступали в прежние времена председатели колхозов перед иностранцами.

— Здравствуйте, — сказал он, когда они подошли. Он посмотрел на Катерину Николаевну: — А вас я еще во-он там узнал. Саша на вас похожа.

Она кивнула, чувствуя, как отпускает напряжение последних дней.

В гостиной, которая вполне могла сравниться с малым каминным залом особняка ВИП-Дам, стоял стол, сколоченный из толстых плах, будто бревно распилили вдоль и больше с ним ничего не делали. Подле него с двух сторон стояли лавки из таких же бревен.

— Вот за этим столом, — тихо сказал Иван Петрович, — справим свадьбу Саши и Миши. Как, годится? — Он испытующе посмотрел на Катерину Николаевну.

Она понимала, что вопрос не в том, годится ли стол, он в ином. Она кивнула:

— Годится.

Иван Петрович подмигнул ей:

— Миша — замечательный парень. Саша понимает. Между прочим, это ее… гм… проект. Стол для пира. А Миша стачал эту махину.

— Ка-ак? — воскликнула Катерина Николаевна так громко, что индийские дамы повернулись к ней. Они ждали, что она сейчас переведет им что-то особенное.

Но она не перевела.

На столе стояли фарфоровые мисочки, полные меда, будто на дегустации. Из узкого стакана торчал пучок одноразовых деревянных лопаточек.

— Прошу вас, — указал на них Иван Петрович, — мед с разных цветов. Малиновый — от простуды, мятный — болеутоляющий, одуванчиковый — при гипертонии, от бессонницы. Он быстро кристаллизуется. Черничный, яблоневый…

Галия переводила, дамы ахали.

Иван Петрович выставил в большой миске медовые соты, шарики пыльцы.

Галия подошла к Катерине.

— Переведешь? Я не знаю даже по-русски, что такое перга, забрус. — Она поморщилась.

— Конечно, — сказала Катерина Николаевна. — Я проверяла Сашин перевод для рекламного проспекта. Иван Петрович привозил все это в Коломенское, на ярмарку меда. Перга, чтобы ты знала, — это цветочная пыльца, которую собрали пчелы, но еще не обработали. А забрус — можно сказать, крышечки от сотов. Они здорово помогают, если нос… протекает.

Галия забавно поводила носом и сама рассмеялась.

— Угощайтесь, пробуйте, — призывал Иван Петрович гостей. — Медовуху тоже. — Он поставил на стол глиняный кувшин.

Индианки разомлели, как кошки на солнышке.

— Праздник так праздник! — объявил хозяин и включил магнитофон. — Кассета моего внука, не знаю, годится для танцев или нет.

Гостьи медлили секунду, прислушиваясь к ритму, потом встали из-за стола.

— Ну просто индийское кино, — прошептал он Катерине Николаевне. — Вот спасибо, никогда не думал, что увижу их, настоящих. А вы? — Он подал ей руку. — Потанцуем?

— Н-нет. Что вы… — Она даже попятилась.

— Да почему нет? — Он удивился. — У нас получится.

Катерина Николаевна, подчиняясь ему в танце, пыталась вспомнить, есть ли у Миши бабушка. Да какая разница, она же просто танцует.

Она очнулась от аплодисментов.

— Спасибо, — сказал Иван Петрович. — Вы прекрасная партнерша, Катерина Николаевна.

— Вы тоже, — поклонилась она. — Как у вас замечательно. Никогда не думала, что бывают такие поля, — говорила она, щурясь на солнце, которое заливало комнату через большие окна.

— А таких не бывает, если сам не посеешь.

— Это… вы их засеяли? — удивилась она.

— Я. Потому что без медоносов нет меда. Выкупил, распахал, посеял.

— Вы… сам себе колхоз?

— Нет, я частное лицо. — Он покачал головой. — Помощники есть — Миша, иногда его отец. Все начинается ранней весной, когда зацветают ивы, потом вытаивают первоцветы, подснежники. А уже после — сады, луга. Потом рябина, акация, липа. Мои пчелки трудятся вовсю.

— Но их сажаете не вы, — сказала она.

— Предки постарались, — согласился он. — Потомки бросили дома, а я пользуюсь. Эти поля, — он указал на пространство за окном, у которого, казалось, конец где-то в бесконечности, — были деревней. Я распахал и посеял гречиху, видите — цветет желтым. Я посеял ее с промежутками в две недели, чтобы последняя зацвела в конце августа. — Она кивала, чутко прислушиваясь к болтовне индианок. — Первую откачку меда я делаю в середине июня, вторую — через месяц, третью — еще через месяц.

— Куда же вам столько меда? — спросила она.

— Едим. Продаю. Угощаю. — Он помолчал, она наблюдала за его лицом.

Она не привыкла иметь дело с мужчинами, которые обладали чем-то материальным или сами создавали то, что можно потрогать и уж тем более съесть Катерина Николаевна знала тех, кто справлялся с неосязаемым, — словом, например. Устным, письменным.

— Вы останетесь на ночь? Места хватит.

— Нет, они завтра улетают, — сказала Катерина Николаевна.

— А вы? Приезжайте когда захотите.

Она засмеялась. Давно никто не приглашал ее вот так просто, как он.

— А вы… здорово выглядите, — тихо сказала она. — Никогда не скажешь, что вы Мишин дедушка.

— Я на редкость молодой дедушка. Мне было сорок, когда родился Миша. И потом… я ем много меда. — Он засмеялся. — Он восстанавливает силы, успокаивает нервы… Как само занятие пчелами.

— Для вас это случайность? — спросила она.

— Почти, — кивнул он. — Я вышел в отставку и…

— Вы служили? — удивилась Катерина Николаевна.

— Да, после диплома — я закончил Бауманское — меня забрали в армию. Хорошо пошло, я остался. А потом… В общем, приехал сюда. Знаете, испытать полную свободу после субординации — не всякому легко. А давайте-ка удивим гостей, — прошептал он ей, наклонившись.

— Да чем же еще-то! — искренне воскликнула она.

— Кипрейным чаем. Видели поле розовых цветов?

— Из них делают чай? — подскочила Галия, которая наконец услышала, о чем говорит Катерина с хозяином.

— Да, это самый старинный русский напиток. В экспорте России он стоял на втором месте после ревеня еще в двенадцатом веке. За ним шли пенька, мех, золото. Три века назад его продавали в Англию. Пускай выпьют по чашке и успокоятся после танцев.

Он говорил, а сам насыпал из керамической банки сушеные и по-особому скрученные листья в чайник.

— Он от тоски и для бодрости годится. От головной боли, от давления. Две чайные ложки на стакан. Но смотрите, кипяток надо наливать хитро — в четыре приема через одну-две минуты. Теперь пускай настаивается минут двенадцать. Что еще в нем хорошо — его можно держать трое суток.

— Иван Петрович, — спросила Галия вкрадчиво, — вам не нужны работники на летний сезон?

— Нужны, и работницы тоже. — Он засмеялся.

— У меня четыре племянника, они могли бы помочь и научиться у вас…

— Поговорим. — Он кивнул Галие, окинул ее взглядом, очень мужским, как заметила Катерина Николаевна. Не по нему, а по зардевшемуся лицу Галии.

Катерина Николаевна удивилась — мужчины обладают способностью слышать то, чего не произносит женщина… А если так, Леший тоже слышит то, о чем не говорит она? Сердце подпрыгнуло. Неужели он слышит все, что она не произносит вслух?

Прощаясь, индийские женщины одарили Ивана Петровича кожаным бумажником с пожеланиями держать его полным, ключницей и… кальяном. Он долго крутил его, потом Галия объяснила, как с ним обращаться.

— Приезжайте — покажете, — пригласил он. — Вместе покурим…

Всем — пяти индианкам, а также Галие и Катерине Николаевне — он вручил баночку меда, визитную карточку, на которой светилась и переливалась желтая голографическая пчела.

Через месяц из Нью-Дели руководитель женского комитета прислала благодарственное письмо за экзотический день на пасеке… Галие Сейдашевой.

12

Катерина Николаевна была права — Леший относился к числу мужчин, которые знали, о чем думает женщина, даже если не говорит об этом.

Он вышел из джипа с тонированными стеклами у входа в небольшую клинику на окраине Гонконга. Поскольку все переговоры провел Сергей Антонович, Алексей отдавался в руки докторов без колебаний.

Когда он догадался, что Катерина никак не предохраняется при встречах с ним, в первую минуту его сердце распирало от счастья, а в следующую — сжалось от боли. Она хочет от него ребенка! Но… как он мог ей дать то, чего она хочет? После того, что с ним произошло?

Четыре года назад Алексея Соболева схватили на улице в Шанхае. Это случилось поздно вечером, когда он вышел из дома китаянки, подруги Сергея Антоновича. Сам он остался у нее, а Алексей собирался поехать в гостиницу.

Ему накинули на голову черный пластиковый мешок, затолкали в машину — по стрекочущему звуку распределительного вала он узнал военный «газик» советского производства. Они еще бегают в Китае.

Алексей обнаружил себя в клинике, но не в Шанхае, как понял он, а в Гонконге. Холодея от ужаса, прислушивался к голосам медсестер — женщины говорили довольно громко. Он хорошо понимал их, но чем дольше слушал, тем становилось яснее — его собираются наказать со средневековой жестокостью. Сказать, что кровь стыла в жилах, — нет. В таких случаях, понимал он, нужна ясная голова. А она может быть такой только в том случае, если кровь нормальной температуры.

Итак, его не собирались резать без наркоза, все произойдет по канонам хирургического искусства. Уже хорошо. Но после этого он останется… скопцом. А это плохо.

Алексей предполагал, за что ему уготована такая месть — он отказался отдать патент на кевларовый маскировочный халат. Эта вещь, над которой он работал долго, получилась на редкость прочной, она могла спасти жизнь любому, кто наденет его… А налаженное производство таких халатов озолотит владельца. Он точно не знал, кто именно требовал у него этот патент, вряд ли спецслужбы, вполне возможно, это бандиты. Он отказался.

Глубокой ночью Алексей почувствовал прикосновение холодной руки и открыл глаза. Он увидел лунообразное лицо в слабом свете бледных голубоватых ламп, услышал шепот.

— Сергей-Антон просил не беспокоиться, — быстро проговорила женщина и растворилась в темноте.

Не беспокоиться? — заколотилось сердце. Сергей-Антон…

Да, это разумно, не беспокоиться. Какой толк — ему отсюда не убежать. А вот Сергей-Антон — это хорошо. Значит, Бирюков знает, где он, уже надежда…

После операции Алексей очнулся и снова увидел круглое лицо. Женщина улыбалась ему.

— Вазэктомия, — прошептала она. — Не так страшно.

Алексей примерно представлял, что это такое. Тоже не подарок судьбы, но не такой безнадежный вариант, как тот, к которому его приговорили…

Позднее по медицинским книгам Алексей изучил все, что с ним сделали. Когда эти книги наконец перестали подпрыгивать у него в руках, а сердце заходиться от безысходности, он понял, что на такую операцию мужчины, которые не хотят иметь детей, идут добровольно.

«А я? Я хочу иметь детей?» — спросил себя Алексей. Да какие дети, от кого? Рядом нет женщины, вдохновившей бы его на отцовство. А значит, он не потерял так много, как ему показалось сначала.

Потерять — это утратить то, что тебе дорого, что необходимо. А если все так, как уверяют доктора в своих исследованиях, размышлял он, и операция не повлияет на влечение, значит, он может получать удовольствие от близости с женщиной, еще большее, чем прежде. Именно так — ему не надо опасаться, что он случайно станет отцом. Один из эскулапов даже написал: «Если вас попытаются обвинить в отцовстве после такой операции, немедленно настаивайте на генетической экспертизе. Вы можете заработать на встречном иске к той, которая вас хочет сделать отцом не вашего ребенка». Моральный ущерб! Это, конечно, американец.

Теперь Алексей знал все, что происходит в его мужском хозяйстве. Итак, в том, что он сполна отдает женщине, больше нет сперматозоидов. Но они образуются там, где им положено, там же гибнут, запертые наглухо. Он живо представил себе картину — протоки, по которым они выходили и попадали туда, куда устремлялись, перевязаны. Они рассасываются, а продукты распада попадают в кровь. Вот и все.

Как всегда, после детального и точного представления о происшедшем Алексей успокоился.

Он решил перебраться в Австралию, в Сидней, в пригороде которого жили его родители и многочисленные родственники, выманившие из России семью Соболевых. И продолжать заниматься бизнесом.

Он попрощался с Сергеем Антоновичем.

— Я вам благодарен, вы меня вытащили из… В общем, вы не позволили довести дело до необратимого…

— Это она помогла… — В его голосе послышалась нежность.

— Но она… ваша женщина… — сказал Алексей, — она это сделала ради вас.

— Верно, — кивнул Сергей Антонович. — Она подменила бумаги. Тебе сделали не ту операцию, к которой приговорили поклонники твоего таланта. — Он усмехнулся. — Видишь, как высоко они оценили патент на кевларовые маскхалаты. — Он вздохнул.

— Вы думаете, это они?

— Скорее всего, — кивнул Сергей Антонович. — Милая девчушка рисковала, перекидывая тебя в группу, которую подготовили для обычной операции для китайцев. — Губы Алексея дернулись — ничего себе, обычная. — Мне оставалось быстро состряпать паспорт на имя британца Алекса Варда. Спасибо нашей общей знакомой — Шейла не упиралась, взяла тебя в мужья. Она дала расписку, что согласна на твою операцию. У нее двое детей, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Алексей. — Гонконг британский, но с китайскими заморочками.

— Да, для миллионов китайцев вазэктомия — обычная операция. Между прочим, в Америке полмиллиона здоровых особей тоже пошли на такую, причем добровольно. — Он усмехнулся. — Стопроцентная контрацепция, ничто другое не дает такого выхода. Гуляй напропалую, безопасно.

— Я думаю, Шейла осталась довольна, — заметил Алексей.

— Ты бы знал, какой долг висел над ней за ее распрекрасный замок. После смерти глупого и наивного мужа-миссионера она осталась почти без цента…

А теперь Алексей лежал в палате после новой операции, которая обещала вернуть ему утраченную, или, сказать точнее, отложенную возможность стать отцом. Он не опасался неудачи, потому что удача нужна не только ему, но и Кикиморе…

После наркоза, словно выныривая откуда-то из глубин океана, он наткнулся на догадку, которая никогда прежде не приходила в голову. Сергей Антонович. А не его ли караулили бандиты возле дома китаянки? Может быть, это для его головы приготовили черный пластиковый мешок, который по ошибке накинули ему на голову?

От резкого толчка сердца Алексей снова погрузился в глубины наркотического сна. Ему дали хорошую дозу перед операцией. Наконец усилием соли он вытащил себя из провала.

Женщина Сергея Антоновича была наполовину китаянка, наполовину англичанка, может быть, она подставила его? Ведь Бирюков после операции объяснил Алексею, что его выследили китайцы. Те, которым он отказал в патенте на кевларовые маскхалаты.

Алексей почувствовал, как тело взмокло. Возможно, поэтому такое горячее участие принимает в нем Сергей Антонович? Но неожиданная мысль обрадовала: это обнадеживает еще больше — отсюда — а это скорее всего госпиталь какой-то военной базы — он выйдет в полном порядке.

Наконец Алексей открыл глаза. Ночь, иссиня-черная, проглядывала между ребрами жалюзи. Он хорошо знал такие китайские ночи. Он протянул руку, взял наушники с тумбочки и надел. Ему хотелось музыки, и он услышал ее. Звуки оркестра напомнили о шуме океана, он снова увидел Кикимору и себя на берегу моря, он чувствовал ее прохладное тело, сжимал его в объятиях и согревал… Теперь он может дать ей все.

Когда Алексей проснулся, наушников на голове не было. Не слышал он и музыки волн, но ощущал покой и защищенность. Ему казалось, он вернулся в безопасную темноту материнской утробы. Жаль, что ему не принять утробную позу — в паху начинало ныть, наркоз отходил. Он постарался заснуть.

Утром его разбудила медсестра и сказала по-английски:

— Мистер Вард, к вам пришли.

У нее за спиной стоял Сергей Антонович.

— Привет, — сказал он.

— Привет. — Алексей протянул руку.

— Спешу сообщить, что теперь Алекс Вард может умереть. Навсегда. Алексей Соболев может делать все, что ему заблагорассудится.

— На самом деле? — Алексей испугался, что его губы лопнут от улыбки.

— Да, доктор проверил. У тебя все работает как надо. — Он засмеялся. — Теперь, если кто-то объявится и скажет, что ты отец, не отвертишься. Я на минуту, отдыхай, увидимся. — Он помахал рукой и вышел.

Алексей почувствовал, что может встать, он спустил ноги с кровати и пошел в ванную. Сбросил халат и оглядел себя. С опаской взглянул ниже пояса. Он не вникал, как развязывали то, что завязали. Делали ему лапароскопию, вспомнил он мудреное слово, или хирургический разрез, он тоже не знал. Все не важно, важно лишь то, что сказал Сергей Антонович.

Он вернулся в комнату, включил телевизор. Показывали последние приготовления к событию века — торжественной передаче Гонконга под юрисдикцию Китая.

Ну вот и все, Алекса Варда больше нет, остались вещи в его кабинете в «Грэйндже». Временно. Главную ценность заберет Кикимора. Без сомнения, у нее получится.

Он вспомнил круглые зеленые глаза Кикиморы, когда портье в Париже в крошечном отеле близ Монмартра с громким названием «Ривьера» обратился к нему: «Мистер Вард, вам прислали факс».

Когда они вошли в номер, Катерина спросила:

— Это… твое третье имя? А еще какие я не знаю?

— Ты знаешь все — Леший, Алексей Соболев, Алекс Вард.

Она пристально посмотрела ему в лицо, но больше не задавала вопросов…

На следующее утро Сергей Антонович приехал к нему с большой дорожной сумкой.

— Собирай вещи, — скомандовал он. — А чтобы не терять времени и не мучить меня догадками, — сказал он, опускаясь на стул напротив Алексея, — объясни, что ты имел в виду под словом «финал». Помнишь, ты сказал, что мы можем рассчитывать на патент, если финал будет успешным?

— Ребенок. Вот что значит финал. — Алексей улыбался, кидая в сумку рубашки, следом — носки, футболки.

— Ого? — Сергей Антонович вскинул брови.

— Мой… — уточнил Алексей, — и…

— …и Катерины, — закончил за него гость.

— Какой хороший Куратор, — усмехнулся Алексей.

— А ты сомневался?

— Ни одной секунды.

— Стало быть, придется подождать. — Сергей Антонович вынул из кармана рукавицу. Повертел ее. — «Ле Кики», — прочел он лейбл. — Можно подумать, французское название. — Он усмехнулся. — Если честно, я долго не мог понять — откуда такое. Теперь у матросов нет вопросов — Леший и Кикимора. Из детства, да? Гм-м. Я не помню — в русских сказках разве… они могли пожениться? Леший — он из леса. А Кикимора — болотная.

— Кикиморы бывают не болотные, — поправил его Алексей. — Катина мать сшила костюм… сухопутной Кикиморы. — Он засмеялся.

— Понятно, — кивнул Сергей Антонович. — Уже ближе…

— Между прочим, тот костюм и костюм Лешего, который тоже сшила Катина мать, послужили прототипами для моих маскхалатов. Поэтому фирма «Ле Кики» наполовину принадлежит Кикиморе. По праву. Пока она не знает об этом, но скоро узнает. — Он растянул губы в широкой улыбке.

— Ты сам ей скажешь?

— Не-ет. Играть так играть. Леший чем знаменит? Водит, крутит, вертит. А Кикимора хитрит, превращается в кого хочет. Они еще посостязаются друг с другом. — Он радостно рассмеялся.

— Тебя послушать, ты сам кикимора. То Алекс Вард, то Леший, то Алексей Соболев. — Сергей Антонович ухмыльнулся.

— Я вот думаю, не открыть ли мне филиал «Ле Кики» в России, — проговорил Алексей. — У вас рабочая сила еще дешевле, чем в Юго-Восточной Азии, где я размещаю заказы.

— Попробуй, но кевларовые вещи советую оставить там, где их делают сейчас. Не перестаю удивляться, как точно ты подбираешь оттенок вещей. Они в точности повторяют краски местности, для которой ты рекомендуешь маскхалаты. Наши ребята заметили это сразу, они тебе благодарны.

Алексей кивнул:

— Я сам слежу за этим. Я учитываю все — какого оттенка дубовые листья осенью, как ложится снег на высокую траву и на низкую…

— Можно подумать, ты все это видел, — заметил Сергей Антонович.

Алексей пожал плечами:

— После того как вы меня обучили в институте, я много… путешествовал.

— Ага, назовем это так.

— Понимаете, для человека, который уехал с собственной родины, возникает проблема, о которой он никогда не думал. — Алексей прошелестел молнией на сумке, закрывая ее, и выпрямился.

— Что ты имеешь в виду?

— Уезжая из своей страны, ты теряешь себя. Потом долго ищешь.

Сергей Антонович вскинул брови:

— Подробней, пожалуйста.

— Хорошо. Когда я попал в другую среду, в которой живут люди другой национальности, я перестал понимать, кто я сам. Я не русский, не китаец. Я в чужой среде, мне неуютно… Я отправился искать себя.

— Но все равно оказался в Китае.

— Где вы меня нашли. Снова, — тихо добавил Алексей.

— Премного этому рад. Причем не только я, — так же тихо ответил Сергей Антонович.

— Я охотно сошелся с вами. — Алексей кивнул. — Вы были для меня частицей моей… культурной среды. Потому что русские, которые жили в Харбине, уже не русские, но не стали и китайцами.

— Я думаю, поэтому так много русских перебралось из Харбина именно в Австралию, — заметил Сергей Антонович.

— Да, в попытке воссоздать старую русскую среду. Австралия, несмотря на кенгуру, коала и прочую живность, своим простором утоляет глаз русского человека. Это верно. Не то что Китай.

— Что ж, твои поиски себя пошли на пользу, — сказал Сергей Антонович, вставая со стула. — Твои вещи прекрасны. Ну что, нам пора. Покатили?

13

Саша не спала. Она выключила свет и лежала, прокручивая в голове прошедший день, снова спрашивала себя: все ли она учла? Питер уехал на три дня. Удачно.

Она сделает это завтра утром, твердила она себе. Она сделает это завтра.

Сегодня Питер катал ее по Лондону. Она удивилась, как спокойно ей в этом городе. Питер называет его странным.

— Он похож на сотню деревень, которые соединились вместе. Всю жизнь можно прожить в своей, допустим индийской, не догадываясь, что есть арабская, китайская, филиппинская, например.

Он все-таки отвез ее в паб, где угостил маленькой кружкой темного пива и камбалой в кляре с жареной картошкой.

Саша заметила, что в пабах полно людей, которые завернули туда по дороге — просто поболтать. Кто-то с пакетом белья из прачечной, у кого-то собачонка на поводке, причем по ней видно, что она не первый раз лежит под столом, устроившись подле ног хозяина на деревянном полу.

Она издали узнавала эти английские заведения по темно-зеленым наружным стенам, чаще всего они попадались на глаза на перекрестках. Саша смотрела в окно старого «ровера», на котором раскатывал Питер, и у нее голова шла кругом: как только не называются здесь улицы — аллея, авеню, бульвар, корнер, гейт, медоу…

На Трафальгарскую площадь они подъехали к обеду. Питер повел ее в кафе, он уверял, что если она не съест томатного протертого супа, горячего, как кипяток, она не почувствует вкуса города.

— Суп красный, а за окном мрак. Ты смотришь на него, и становится тепло на душе.

— В животе тоже, — согласилась она.

— У тебя есть парень в Москве? — вдруг спросил он, разглядывая Сашу, которая сидела напротив.

— Есть, — сказала она. — Я выйду за него замуж.

— Вот как? Ты будешь венчаться? — В глазах Питера появилось любопытство.

— Обязательно.

— Гм-м… Знаешь, что я подумал… — Он сощурился. — Пожалуй, я попрошу мать все вещи Алекса собрать в коробки и уложить их в чулан. Правда, хороший кабинет?

Саша кивнула как можно равнодушнее, но в ту же минуту ее осенило…

Что ж, за Трафальгарскую площадь Питер достоин отдельной благодарности.

— Я вижу, тебе нравится суп, — заметил Питер, наблюдая за лицом девушки. — Согрелась, да?

— Конечно, и суп замечательный, — сказала Саша.

Не суп ей грел душу, а голуби. Стаи наглых птиц, атакующих туристов, готовых сесть им на голову в полном смысле слова, навели на мысль, которая не давала покоя. Она не могла ее отодвинуть от себя ни в пабе, ни в кафе, ни в машине.

Она сидела за столиком лицом к площади и смотрела на тучу птиц. Стоило одной устремиться куда-то, остальные бросались за ней. По цвету они походили на нависшую над площадью тучу, полную дождя. «Ну же… ну… — подталкивала она себя. — Думай».

Она чуть не выронила ложку, когда внезапно поняла, что должна сделать, чтобы заполучить бумеранг из кабинета Алекса Варда.

Голова работала быстро, она что-то отвечала Питеру, но он сам говорил не умолкая. Ему, судя по всему, понравилась роль гида при девушке, которая молчит больше, чем говорит.

«Да брось, — пыталась охладить она себя даже сейчас, — ну разве не нелепость то, что придумала?» Но какой бы нелепой ни казалась ситуация со стороны, если ее обдумать до мелочей, она вполне может стать реальностью и принести удачу.

«Все, спать», — сказала себе Саша. Завтра она должна проснуться на рассвете.

Она встала рано, оделась и вышла из комнаты. Чтобы не скрипела лестница, скатилась по толстым гладким перилам. Туман окутывал сад, калитку, деревья превратились в шары, поблескивающие в невидимом, но уже где-то далеко просыпающемся солнце.

Саша вывела из гаража велосипед, на котором ездила на рынок, в прачечную, в магазин. А также ездила к старушкам, которых патронировала хозяйка. На три фунта она покупала спаржу, одну дыню, один кочан брокколи, полкило помидоров, немножко сладкой картошки и одну телячью сардельку с мятой.

Она крутила педали, направляясь в сторону сельского рынка. В сумеречном свете утра сквозь туман светили фары автомобилей. Она привыкла к левостороннему движению, не вздрагивала, как в первое время, когда невольно, повернув в переулок, брала вправо.

— Здравствуйте, — сказала она, войдя в магазин. — Мне нужно пять самых обыкновенных голубей.

Продавец не удивился ранней покупательнице, он спросил:

— Цвет? Возраст?

— Сизых, помоложе. — Саша указала на клетки, в которых сидели точно такие птицы, какие она видела на Трафальгарской площади.

Мужчина устроил их в специальной коробке с дырочками, помог Саше донести ее до велосипеда. Она расплатилась и поехала обратно.

Туман все еще висел над дорогой, машины катились медленно, ей никто не мешал, и она никому.

Бросив взгляд на дом, Саша заметила свет в окне хозяйки. Шейла всегда встает рано. Возле дома никого, садовник приезжает к девяти по субботам, но к этому часу все будет закончено.

Она завела велосипед под навес, птицы глухо ворковали. Лестница и ящик с инструментами, вот они — англичане всегда кладут вещи на место, похвалила она, открывая ящик. Длинная стамеска первой попалась на глаза. Подойдет.

Саша сунула инструмент деревянной рукояткой в карман джинсов, подняла алюминиевую лестницу — она оказалась нетяжелой. Впрочем, в азарте Саша взяла бы любой вес. Она подтащила ее к стене, обращенной к высокой старой березе.

Быстро влезла наверх, стамеской подцепила край форточки. С обезьяньей легкостью спустилась и взяла коробку. Мгновение — и все пять голубей оказались в кабинете Алекса Варда. Они летали по нему, носились, хлопали крыльями.

— Ключ! Скорее ключ от кабинета Алекса! — кричала Саша, уже топая по коридору.

— Что? Что случилось? Пожар? — Шейла на ходу сдернула с крючка огнетушитель. Ее палец лежал на желтом клапане, готовясь осыпать пламя белым порошком.

— Нет. Это птицы! Голуби! Шейла! Шейла! Скорее ключи от кабинета Алекса! — вопила Саша. — Они разнесут там все!

Шейла гремела ключами, открывая дверь, ошалевшие птицы, попав в воздушный поток между форточкой и дверью, устремились туда, где, казалось им, ожидает свобода, — в коридор.

— Закройте дверь! — крикнула Саша. — Я выгоню их в окно!

Шейла подчинилась, а Саша, размахивая руками, гнала птиц в окно.

Сизари нехотя, неспешно вылетали. Но некоторые упирались — подбирали зерна, которые Саша предусмотрительно кинула на подоконник, прежде чем запустить птиц в кабинет Алекса. Дальновидный продавец сам предложил ей мешочек корма.

Саша кричала как можно громче, чтобы Шейла слышала за дверью, какой ужас творится внутри. А сама тянула руку к бумерангу, который висел в простенке между двумя окнами. Она сдернула его с крючка и сунула под футболку, заправленную в джинсы, подтянула молнию ветровки под самый подбородок. Все.

— Все! — услышала Шейла, этот крик послужил сигналом, хозяйка вошла.

— Какой кошмар, — пробормотала она, указывая на следы от налетчиков.

— Я все уберу, — пообещала Саша.

— Не понимаю, как они смогли сюда проникнуть? — Хозяйка оглядывала кабинет. — Окно… — Она сделала шаг, но не подошла к нему. Птицы погуляли на подоконнике вволю, поэтому Шейла недовольно морщила нос.

— Может быть, Питер плохо закрыл форточку? — предположила Саша.

— Он… входил сюда? — Шейла нахмурилась. — Вероятно, когда я уезжала в Лондон.

— Или ночной ветер ее раскачал, он сегодня так выл… — Ей не хотелось доносить на Питера.

— К осени, я читала, все птицы, даже голуби, сбиваются в стаи, — заметила Шейла. — Хорошо. — Она огляделась, поморщилась. — Ты уберешь здесь, да?

— Конечно, сейчас же.

Шейла закрыла дверь, а Саша упала в кресло, в котором сидел Питер. Ну вот и все. Она сделала то, за чем приехала.

14

Катерина Николаевна увидела Сашу, когда девушка выходила из зала прилетов. Высоко подняв руку, как олимпийская чемпионка, получившая золотую медаль, не меньше, она помахала Катерине Николаевне. От сердца отлегло, девочка везет подарок Лешего.

Сашу не узнать — столько уверенности в осанке, столько достоинства. Всего четыре недели — и такие перемены. Невероятно. Она протиснулась поближе, споткнувшись о колесо багажной тележки, ударившись коленом об угол чемодана.

— Куда лезете! — зазвенело в правом ухе.

Не обращая внимания, она устремилась к Саше. Много раз Катерина Николаевна воображала эту сцену и волновалась об одном: как Саша пройдет таможню в Хитроу и в Шереметьеве.

Вообще-то бумеранг не из вещей, запрещенных к перевозке. Его нет в списке оружия, в противном случае обычную рогатку можно зачислить в смертельно опасный предмет.

Она приложила руку к груди, но не для того, чтобы унять сердце, которое билось как в лихорадке, а чтобы поменьше занимать места в пространстве и прошмыгнуть хотя бы на метр ближе к Саше.

— Как? — выдохнула она, наконец обнимая племянницу. Она уткнулась в ее щеку, от которой пахло мятным леденцом. — Как? — повторила она, отстраняясь и глядя в юное довольное лицо.

— Отлично, мэ-эм, — растягивая последнее слово, низким голосом произнесла Саша. — Все замечательно! — Она поцеловала Катерину Николаевну в щеку.

Выбравшись из толпы, уже на просторе зала, Катерина Николаевна внезапно остановилась и спросила:

— Так что это было? Кража? Грабеж? Разбой?

Саша захохотала:

— У-у… Это была така-ая… хитрая хитрость! Я вам расскажу.

— Молодец, девочка. — Она обняла Сашу и поцеловала в щеку. Ей показалось, что теперь щека пахнет морем… Тасманским, на берегу которого Леший купил бумеранги.

До Москвы они почти не разговаривали, трасса была субботняя, ужасная, Катерина Николаевна направляла свою «девятку» то в одну дырку, то в другую в потоке машин, а Саша тихо охала, отвыкнув от такой манеры езды.

Наконец Катерина Николаевна припарковалась на своем обычном месте напротив подъезда.

Лифт вознес их на самый верх, войдя в прихожую, они так же молча сбросили ботинки и куртки.

— Давай, — скомандовала Катерина Николаевна.

Саша расстегнула молнию рыжего кожаного рюкзачка. Засунула руку и вынула завернутый в черный полиэтиленовый пакет бумеранг.

— Он ваш! — торжественно объявила Саша и шлепнулась на ковер.

— Ты что? — ахнула Катерина Николаевна, сжимая бумеранг.

— Я у них научилась. Шейлины дамы вот так усаживаются у камина и обсуждают текст письма в палату общин. — Она по-кошачьи фыркнула.

Катерина Николаевна тоже, Она понимала, что это нервное, просто оттягивает момент — что увидит она, когда ее бумеранг откроется? Но палец сам собой ощупывал внутренний край бумеранга, стараясь обнаружить выступ замка. Вот он, под подушечкой указательного пальца.

Бумеранг открылся.

На черном бархате лежали ключ и узкая полоска бумаги. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, на ней адрес сайта.

— Включай компьютер, — хрипло скомандовала Катерина Николаевна. — Войди в Интернет.

— Адрес? — спросила Саша.

— Я сама.

Катерина Николаевна тыкала дрожащими пальцами в клавиатуру, набирая адрес сайта.

Экран медленно заливался голубым цветом, из которого проступала фигура. Леший.

«Кикимора, ты молодец. Мой подарок почти у тебя в руках. Ты была бы хорошим скаутом, потому что в их игру я играю с тобой — ты ищешь клад…»

— Черт, Леший, — выругалась она.

«Я приготовил тебе документы — они на следующей странице. Напечатай их, возьми ключ от банковского сейфа, который ты нашла в тайнике, и поезжай. Откроешь сейф. И… все, что там лежит, — твое!»

Катерина Николаевна откинулась на спинку рабочего кресла и закрыла глаза, словно экран стал нестерпимо ярким и слепил до слез.

— Что? Что там? — Саша ходила кругами по комнате.

Ей хотелось задать вопрос: каким образом лицо Катерины Николаевны попало на рекламный проспект австралийской фирмы? Но она понимала, что с теткой происходит что-то тако-ое… К тому же она горела желанием рассказать, как добывала бумеранг.

Катерина Николаевна открыла глаза, быстро напечатала бумаги, потом вскочила и объявила:

— Саша, в банк.

По субботам московские улицы, если сравнить их с обычными днями, — Аравийская пустыня. Поэтому «девятка» Катерины Николаевны домчала их до центра вмиг. Поворот с Тверской в глубины старой Москвы, еще один — еще глубже, и наконец справа — огромные окна, за которыми операционисты в форме медленно передвигались, как дельфины в океанариуме.

Когда тетка и племянница вошли, молодые люди встрепенулись. Катерину Николаевну тотчас проводили в хранилище, а Саша осталась ждать за столиком для посетителей. В волнении она барабанила пальцами по столу, не замечая, что операционист морщится. Он уже повернулся к ней, собираясь сделать замечание, но девушка была так хороша, что он промолчал и улыбнулся ей. Саша засунула руки в карманы и отвернулась к окну.

Катерина Николаевна вышла к ней с совершенно белым лицом. Саша вскочила:

— Что случилось?

— Идем в машину, — бросила Катерина Николаевна на ходу и, громко стуча каблуками, устремилась к двери.

— Вот, читай. — Она сунула Саше бумаги, когда они сели в машину и захлопнули дверцы.

Саша молча изучала листы, потом повернулась к тетке:

— Так вы… совладелица фирмы «Ле Кики»… Ох. — Она уронила голову на грудь, изображая, с какой силой сразила ее новость. Потом резко вздернула подбородок и повторила: — «Ле Кики». Я видела это название. Не только в рекламном проспекте. Ну да, конечно. Мишин дедушка купил еще весной целую кучу шляп с сеткой. Для своих пчеловодов. Я точно помню, они этой самой фирмы.

— Невероятно, — прошептала Катерина Николаевна.

— «Ле Кики». Леший и Кикимора, — говорила Саша.

— Н-да-а… — неопределенно пробормотала Катерина Николаевна.

— Я видела вас в маскхалате Кикиморы.

— Где? — Глаза Катерины Николаевны стали зелеными и круглыми.

— В рекламном проспекте. Он лежит в кабинете Алекса Варда.

— Так, — сказала Катерина Николаевна, отворачиваясь от руля и глядя на Сашу. — Рассказывай во всех подробностях.

Саше не надо было повторять дважды, потому что эти новости рвались из нее… Она рассказала во всех подробностях, как добывала бумеранг.

— Мо-ло-дец! — На лице Катерины Николаевны было неподдельное восхищение. — Здорово! Я бы поступила точно так же. А куда девались птицы? — вдруг спросила она.

— Они вернулись к продавцу, я думаю, — сказала Саша. — Наверное, их снова кто-то купит или уже купил. — Она потянулась к конверту, из которого Катерина Николаевна вынула бумаги. Ей показалось… — Погодите, а это что?

— Посмотри сама. — Она махнула рукой, собираясь завести машину.

— Ого!

— Что там еще? — лениво спросила Катерина Николаевна.

— Билет, — объявила Саша и помахала длинными узкими листочками на скрепках. — С открытым вылетом.

— Куда? — Катерина Николаевна потянулась к Саше. — Дай взглянуть.

— В страну кенгуру, коала и тасманского дьявола! — закричала Саша.

— Господи… — выдохнула Катерина Николаевна. — Так он приготовил и билет? — пробормотала она. — Значит, на самом деле… это Леший. И он… жив…

Леший ходил по веранде, сложив руки на груди. День икс, как он определил для себя, приближался. Сергей Антонович прислал по электронной почте краткое, но понятное и приятное Лешему письмо: «Ячейка пуста».

Это означало, что Кикимора получила и билет тоже. Он попросил знакомую девушку в аэропорту сообщить ему, на какое число будет зарегистрирован билет, положенный в ячейку.

Сегодня утром она позвонила и сказала:

— Твой гость прилетает завтра утром.

Он привел в порядок дом — ремонт закончился, все сияло чистотой и свежестью. Потом пропылесосил нутро «лендровера» и домохауса. Заполнил холодильник едой. Все это он делал спокойно, размеренно, так исполняют давно задуманное и продуманное дело…

Кикимору он увидел на трапе. Она была в желтом льняном костюме, в желтой панаме, но чуть темнее костюма. Через плечо болтался коричневый кожаный рюкзачок, на ногах такого же цвета сабо. Она умела одеваться всегда, заметил он, очень стильно.

Леший стоял посреди зала и ждал, когда она пройдет все формальности.

Он открыл сумку, которую держал в руке, вынул маскировочный халат из натурального лыка на полиэфирной подкладке — самая оригинальная вещь из новой коллекции «Ле Кики». Накинул на плечи, а когда он увидел, что Кикимора выходит в зал, опустил капюшон на голову. Сейчас, в свете дня, белое лыко сияет, как снежный наст на весеннем солнце. В Австралии на самом деле начиналась весна. А Кикимора перелетела из осени.

Она замерла, уставившись на него. Леший не выдержал, распахнул халат, отбросил капюшон и протянул к ней руки.

— Сюда, Кикимора, — тихо проговорил он.

Она сделала шаг, потом еще один, а потом бросилась к нему.

— Привет, — прошептал он, укрывая ее своим халатом.

Толпа обтекала их, люди улыбались, полагая, что здесь готовятся к съемкам фильма про «ряженых». А кто-то принял их за скаутов-переростков, прилетевших на свой ежегодный слет.

— Э-эй! — раздался веселый мужской голос. — Я тоже был скаутом!

Отбросив капюшон, Леший помахал ему рукой.

— Поехали! — сказал он, подхватывая Катерину под руку.

На все девять месяцев Катерина Николаевна осталась в Австралии. Она не решилась рискнуть и уехать от Лешего хотя бы на день, с того времени как у нее внутри взошло то, что посеял он.

Родилась девочка, совершенно рыжая Катерина Вторая.

Эпилог

— О женихе грустишь? — спросила Саша, подвигая Катерине Второй тарелку с овсяной кашей. — Ешь, не плачь, никуда не денется.

— Я никогда не плачу. — Девочка покрутила головой, от золотых кудрей посыпались искры.

— Полегче, а то дом загорится, — предупредила Саша, жмурясь.

— Скажи, Саша, а Кикимора и Леший могут пожениться? — Голова замерла, пламя волос погасло.

— В сказках — не помню, а в жизни бывает, — ответила она, ставя перед собой тарелку с такой же кашей.

Катерина Николаевна попросила ее посидеть с девочкой, а сама поехала проверить, все ли в порядке перед открытием филиала фирмы «Ле Кики» в Москве.

Самое интересное — офис она сняла в особняке ВИП-Дам. Алексей Соболев отдал жене на откуп одежду для туристов, охотников и рыбаков. В этих вещах появилось кое-что новое — рядом с лейблом «Ле Кики» два крошечных вышитых бумеранга. А все, что с кевларовыми нитями, по-прежнему осталось в Юго-Восточной Азии.

Сейчас Алексей в Сиднее — улетел вместе с довольным Сергеем Антоновичем, который получил обещанное, — «финал» оказался успешным. Кстати, именно он стал крестным отцом Катерины Второй. Теперь ему предстояло оценить воплощение новой идеи своего ученика — кевларовые носки для мастеров восточных единоборств.

— Нет, не надо сразу жениться, — продолжала свою тайную мысль Катерина Вторая. — Пускай ко мне приедет он, потом я к нему, да?

Саша вздохнула:

— Знаешь, я позвоню Галие и скажу, чтобы она привезла к тебе всех своих племянников.

Катерина Вторая захихикала.

— Не всех, одного, того, кто вчера был Лешим. — Девочка снова покрутила головой.

Саша засмеялась. Галия теперь работала у Катерины Николаевны. У нее уже пять племянников. Пятый — ровесник Катерины Второй. Это он смутил сердце рыжеволосой Кикиморы. Вчера здесь, в загородном доме, было настоящее столпотворение — репетиция новогодней сказки. В ней Катерина Вторая была Кикиморой, а племянник Галии — Лешим.

Она посмотрела на часы. Миша вот-вот приедет за ней, он заберет ее отсюда, когда вернется Катерина Николаевна, и они покатят на пасеку. Дедушка приготовил пакет кипрейного чая и попросил об одолжении. Пока она учится на курсах английского языка в Оксфорде — Катерина Николаевна выполняет свое давнее обещание, — пускай подыщет ему партнера. Он хочет, как было в прежние времена, поставлять в Англию кипрейный чай.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Bepa Копейко
Леший и Кикимора

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Эпилог