Густав Константинович Шульц

С английским флотом в мировую войну

Воспоминания представителя русского флота при английском Гранд Флите

With the British Battle Fleet by Commodore G. von Schoultz

Санкт-Петербург 2000

На 1-й стр. обложки: английские линейные корабли типа “Орион” в боевом строю;

на 2-й и 3-стр: английские корабли – участники первой мировой войны;

на 4-й стр: 15-дюймовые орудия на линейном корабле типа “Куин Элизабет”.

Предисловие написано С.И. Титушкиным

Тех. редактор В.В. Арбузов

Лит. редактор Е.В. Владимирова

Корректор С.В. Волкова

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемые вниманию читателя воспоминания капитана 1 ранга Густава Константиновича фон Шульца, официального представителя русского флота при английском Гранд Флите в 1915-18 годах, представляют собой несомненный интерес для всех, кто так или иначе увлечён военной и военно-морской историей. Книга на протяжении 20-х годов выдержала более шести изданий на пяти языках и явилась в то время своеобразным бестселлером. Автор оказался единственным из представителей союзных флотов при Гранд Флите, кто выступил со своими мемуарами. Будучи в то время уже опытным моряком и грамотным специалистом в различных областях военно-морского дела, он оставил необычайно яркое и реалистическое описание людей, всей окружавшей обстановки и событий, свидетелем которых ему посчастливилось стать. Говоря о канве исторических событий, описываемых автором, следует сделать несколько разъяснений.

Сформированный с началом Первой Мировой войны Гранд Флит (Большой Флот-The Grand Fleet) Британской империи представлял собой во многом уникальное явление в мировой военно-морской истории. Впервые была создана столь многочисленная и мощная группировка военно-морских сил, основой которой служили паровые броненосные линейные корабли, технический прогресс которых практически уже достиг своего апогея в наступившую эпоху дредноутов и сверхдредноутов. Британскому Гранд Флиту противостоял созданный в целом на тех же принципах немецкий Флот Открытого Моря (Die Hochseeflotte), хотя и уступавший ему по своей численности примерно в полтора раза, однако имевший несомненные преимущества в своих качественных параметрах.

Своеобразие сложившегося положения состояло также в том, что господствовавшая в ту пору теория владения морем предусматривала необходимость тесной блокады флота, баз, портов и всего побережья противника с неизбежным решающим генеральным сражением противоборствующих флотов, к которому и следовало всемерно принудить противника.

Немцы всячески откладывали это сражение “на потом”, стремясь, прежде всего, действиями миноносцев и подводных лодок всемерно ослабить своего непомерно мощного, на их взгляд, противника, дабы уравнять сколь возможно его в силах со своим флотом. В крайнем случае, они соглашались на большое сражение с английским флотом, но лишь поблизости от своего побережья.

Этим надеждам немцев не суждено было сбыться. Причинами того стали:

во-первых, нежелание английского Адмиралтейства рисковать своими чрезвычайно дорогостоящими большими кораблями в водах противника (в чём, как считалось, и не было большой необходимости, так как вражеское судоходство и так было парализовано);

во-вторых, англичане, не связанные, в отличие от немцев, необходимостью нести бремя огромных расходов на сухопутную армию, продолжали и в ходе войны пополнять свой флот существенным числом кораблей и судов различных классов и назначения, делая на море своё превосходство в силах просто подавляющим.

Необходимо отметить, что столь же пассивный характер носила боевая деятельность линейных флотов всех воевавших государств. Более активно использовались линейные крейсера и линкоры-додредноуты в операциях второстепенного значения. Риск и нежелание потерь дредноутов повсеместно довлели над умами политического и военного руководства. В связи со сказанным выше Ютландское сражение, свидетелем и участником которого являлся Г.К. фон Шульц, стало совершенно уникальным явлением. Оно явилось, скорее всего, данью национальному общественному мнению английского и немецкого линейных флотов, которые должны были хоть каким-то образом оправдать те гигантские средства, которые были затрачены на их создание, содержание и боевую подготовку. Это сражение осталось самым крупным в истории по числу участвовавших и погибших тяжёлых броненосных кораблей, количеству использованных крупнокалиберных орудий и расходу снарядов крупных калибров. С той и другой стороны оно носило во многом случайный и нерешительный характер. Оба командующих всемерно стремились избежать больших потерь, и ни один из них не ставил себе задачи любой ценой нанести противнику если не поражение, то хотя бы наиболее возможный ущерб.

В итоге, несмотря на сравнительно большие потери, англичане достигли стратегической победы, практически принудив противника впредь отказаться от попыток померяться силами в открытом бою.

Усилия немцев в ещё большей степени приняли асимметричную направленность – война на море приобрела характер противоборства немецких подводных сил с силами противолодочной борьбы союзников по Антанте. Несмотря на свой очевидный драматизм, эта борьба в силу меньшего экономического потенциала немцами также в итоге была проиграна. А их великолепный Флот Открытого моря, интернированный в главной базе Гранд Флита – Скапа-Флоу, образно говоря, “покончил жизнь самоубийством” – был затоплен своими экипажами.

И в заключение следует сказать несколько слов о том, кем же был Густав Константинович фон Шульц в реальной жизни. Мы располагаем крайне скупыми сведениями о нём. Известно, что он родился 29 сентября 1871 г. в Финляндии и происходил из семьи потомственных военных, шведского происхождения, более полутораста лет служивших России. На военно-морской службе Г.К. фон Шульц состоял с 1887 г., а первое офицерское воинское звание – “мичман” получил в 1890 г. Участвовал в длительных океанских походах на Дальний Восток в 1891- 93 г. на крейсере “Дмитрий Донской” и в 1896-98 г. на броненосце “Сисой Великий”. В 1903 г. Г.К. фон Шульц возвратился с Дальнего Востока на Балтику и по 1905 г. проходил службу в Военно-Морском Судебном управлении. В 1906-07 годах он служил в должности старшего офицера на мореходных канонерских лодках «Гиляк» и «Бобр», а 1908-09 годах командовал миноносцем «Поражающий». В 1911 году Густава Константиновича назначили флагманским обер-аудитором Штаба Командующего Морскими Силами Балтийского моря, однако в том же году он принимает под своё командование эскадренный миноносец «Генерал Кондратенко». В 1913 году фон Шульц стал командиром крейсера «Адмирал Макаров», которым и командовал до своего назначения представителем русского флота при Гранд Флите в 1915 году. Г.К. фон Шульц образцово справлялся со своими обязанностями, которые, к слову сказать, не были регламентированы никакими руководящими документами и во многом определялись личной инициативой и служебным рвением самого Густава Константиновича. Подтверждением этого заключения могут служить как воспоминания, так и многочисленные донесения, направленные им в МГШ, которые по сию пору можно видеть в РГА ВМФ и ЦВМБ.

Возвратившись в 1919 году в Финляндию, фон Шульц возглавил вначале штаб ВМС Финляндии, а затем и стал их командующим. В 1926 году в возрасте 55 лет он уволился в отставку и долгие годы возглавлял Морской Союз Финляндии.

Этим офицером и были написаны воспоминания, предлагаемые вниманию читателей.

ГЛАВА I. ПЕРЕД ЮТЛАНДСКИМ БОЕМ

Командировка в Англию.

В марте 1915 г. я был телеграммой вызван из Гельсингфорса, где находился мой крейсер, в Морской Генеральный Штаб в Петербург. Здесь мне предложили Англию в качестве офицера для связи и представителя русского флота при Гранд Флите. История этого назначения не лишена некоторых интересных подробностей. Ещё в самом начале войны в докладной записке, поданной морскому министру, я указывал, что обмен несколькими офицерами с союзными флотами был бы крайне полезен для установления взаимной связи. При этом я имел в виду главным образом английский флот. Морской министр вполне согласился с моим мнением, и после соответствующих переговоров с английским правительством было решено послать двух представителей.

Одним из них Григорович хотел назначить меня, и я весьма охотно на это шёл. Но моему назначению воспротивился начальник Морского Генерального Штаба Русин. Он находил неудобным, чтобы «финляндец, к тому же с немецкой фамилией», был представителем России на английском флоте. В результате оказались командированными в Англию два офицера с чисто русскими именами. Только спустя полгода, когда обоих этих офицеров пришлось отозвать, так как они не подошли англичанам, мне представился случай отправиться вместо них в Англию. Так финляндец с немецкой фамилией всё же попал на английский флот. Весною 1915 года, т. е. ко времени моего отъезда, было уже очевидно, что слабый русский флот не сможет играть в Балтийском море активной роли и что морская война на севере будет решена борьбой двух главных противников – английского и германского флотов. Я поэтому ни минуты не колебался принять предложенную мне командировку, несмотря даже на то, что командующий Балтийским флотом Эссен, в штабе которого я несколько лет работал и который был, несомненно, лучшим адмиралом русского флота, имел в виду назначить меня командиром одного из новейших линейных кораблей.

В моем решении мне не пришлось раскаиваться. Я был уже тогда убеждён, что английскому флоту, в силу его традиций и общего стратегического положения на море и на суше, из всех союзных флотов суждено сыграть самую ответственную, главную, активную роль. В паспорте, изготовленном для меня в Морском Ген. Штабе, моя фамилия, указывавшая на немецкое происхождение, была переделана на французский лад: я не был больше «фон Шульц», а «де Шульц». Генеральный Штаб не дал мне никаких особых инструкций: мне наказали только соблюдать сугубую осторожность при пересылке моих донесений о деятельности союзников, дабы сведения эти не могли попасть в руки врага. В остальном мне представлялась возможность направить свою деятельность офицера связи и представителя русского флота по собственному усмотрению.

Линейный корабль «Hercules» в июле 1914 года

Ботнический залив был ещё скован льдом.

Сообщение некоторых финских портов со Швецией еще поддерживалось ледоколами, но мне посоветовали избрать путь по сухопутью через Торнео и Хапаранду. В Торнео пришлось ждать несколько часов, и я использовал это время, чтобы осмотреть гигантские штабеля грузов, прибывших из Швеции и ожидавших дальнейшей отправки в Россию. Здесь были машины и машинные части, заказанные ещё до войны для вновь строившихся военных судов в Петербурге и Ревеле, боевые припасы и взрывчатые вещества для армии, сапоги и запасы обмундирования, доставленные ещё к началу войны через Швецию из Соединенных Штатов, и многое другое. Доставка военного снаряжения через Швецию становилась с каждым месяцем затруднительнее и в ближайшем будущем должна была, по всей вероятности, совершенно прекратиться. Рассказывали о новом грузовом пути с Мурманского берега через тундру, устройство которого сопряжено было, однако, с громадными трудностями, так как перевозка была бы возможна только на санях, лошадях и оленях. Сюда дошли также слухи о Мурманской железной дороге. Она должна была пройти через Архангельск и Сороки и в значительной степени облегчить транспорт военных грузов. Но при этом у всех царила уверенность, что Англия своим могущественным флотом разобьет противника и откроет морской путь через Зунд в Балтийское море.

Должен сознаться, что, несмотря на весь скептицизм, утвердившийся во мне после изучения истории и военно-морской стратегии, я все же в глубине души таил надежду лично принять участие в грандиозных морских операциях, которые должны были предшествовать осуществлению этого плана. Для меня было вполне ясно, что такая операция связана с небывалым риском. Однако Паркер и Нельсон со своими эскадрами парусных кораблей не пугались трудностей, хотя в то время они были, по меньшей мере, столь же велики, как и теперь. Слепая вера в безграничные возможности величайшего в мире флота, столь обычная у всех морских офицеров, рисовала мне соблазнительные перспективы в недалёком будущем.

В Бергене я сел на пароход, благополучно доставивший меня в Гулль, откуда на следующий день, 15 апреля, я прибыл в Лондон. Здесь пришлось прожить несколько дней в ожидании разрешения следовать на флот. Я знал столицу Англии по прежним моим посещениям и вынес теперь впечатление, что война не наложила особенного отпечатка на внешний облик города. Правда, улицы кишели солдатами, и повсюду господствовал цвет «хакки», но к этому уже всюду успели привыкнуть.

В Адмиралтействе меня встретили очень любезно, и я тотчас же был принят первым лордом. Черчилль подробно расспрашивал о состоянии русского Балтийского флота, его опорных пунктах, угле, нефти, запасах боевого снаряжения, о возможности наступательных операций, а также о зимнем сообщении с Ревелем, Ригой и другими портами. Со своей стороны я указал на то, как важно было бы для союзников иметь чувство непосредственной связи друг с другом и упомянул о необходимости единого фронта на море, т. к. Россия не в силах вынести тяжесть длительной войны и только при этом условии она в состоянии была бы сохранить свою военную и экономическую боеспособность. Мои слова затронули, по-видимому, больное место. Сверкающие глаза первого лорда Адмиралтейства стала пронзительны, как остро отточенные кинжалы, и он заговорил об Антверпенской операции, сильно охладившей пыл союзников к наступательным действиям. Я возразил, что предприятие это не было в достаточной мере подготовлено и было осуществлено лишь в последнюю минуту, когда немцы были уже наготове вторгнуться в Антверпен. При этом я вновь подчеркнул, что Россия в её теперешнем положении представляет собой блокированную страну и ей, вследствие недостатка в военном снаряжении, грозит скорое поражение. Черчилль перевел разговор на Мурманскую дорогу, Владивосток и Дарданеллы. У меня составилось впечатление, что первый лорд отлично сам сознает недостаточность перечисленных путей сообщения, и я удовлетворился тем, что окончательно укрепил его в этом мнении.

Через несколько дней после этой беседы мне прислали уведомление, что я могу отбыть на Гранд Флит, где получу назначение на линейный корабль «Hercules», находившийся в это время в гавани Инвергордона.

Адмирал сэр Льюис Клинтон-Бейкер

Прибытие на Гранд Флит.

На вокзале в Инвергордоне меня ждал офицер, посланный с «Hercules’a», чтобы доставить меня на корабль. У трапа меня встретил командир кэптэн Клинтон-Бейкер. Он был среднего роста, черноволосый, с темным цветом лица, остроконечной бородкой и при первом взгляде производил впечатление итальянца или даже испанца, но не англичанина. Приветливо улыбаясь живыми проницательным глазами, столь же черны» ми, как и волосы, он поздоровался со мной и пригласил к себе.

Мне было известно уже в Лондоне, что я буду помещаться в адмиральской каюте, что уже предполагало совместную жизнь или, по крайней мере, общий стол с командиром корабля. Понятно поэтому, что личность нашего командира меня в высшей степени интересовала. С другой стороны, я мог себе живо представить, что командир был еще в большей степени начеку, будучи обязан принять на долгое время докучливого гостя. Иностранец, хотя бы и принадлежащий к союзному флоту, может во время войны быть только помехой, и поэтому я уже заранее приготовился к известной холодности встречи. Тем более приятно было удивление, когда меня встретили просто, без фраз и ненужных уверений, но приветливо и по-товарищески. При ближайшем знакомстве Клинтон- Бейкер производил впечатление типичного представителя своего класса, со всеми его характерными свойствами. Он был прекрасный моряк и большую часть своей жизни провел на больших кораблях. Исторические и научные вопросы его мало интересовали, зато он великолепно знал всё относящееся к практике службы и к морскому этикету. Как большинство других командиров, он всегда держал на своем письменном столе список личного состава флота «Navy List», ежемесячно выпускаемый Адмиралтейством и регулярно вычеркивал из него имена своих предшественников, которые получали повышение или были уволены от службы.

Моё помещение находилось в носовой части корабля, рядом с командирской каютой и было совершенно одинаково с ней. Оно состояло из приёмной, спальни и ванной комнаты. Столовая была общая. Я должен сознаться, что в русском флоте я не встречал, не говоря уже о командирских каютах, адмиральских помещений такого размера. В моей приёмной был большой камин, который я впоследствии научился ценить в тёмные, холодные, осенние вечера.

В первые дни пребывания на корабле мне пришлось помимо командира познакомиться еще с рядовым Батардом – двадцатилетним солдатом морской пехоты. Он был приставлен ко мне для личного услужения, и мы постепенно стали хорошими друзьями, хотя в начале нашего знакомства я, по-видимому, внушал ему большой страх. В противоположность кептэну Клинтон-Бейкеру, который произносил все слова очень отчетливо, манера говорить Батарда была такова, будто у него рот был всегда набит горячим картофелем. Поэтому в первое время мне с трудом удавалось его понимать. Стараясь ознакомиться с судовым обиходом, я пытался расспрашивать его о самых простых вещах, например, о значении сигналов на горне, о различных форменных отличиях у матросов и унтер-офицеров, о порядке производства судовых работ и т. п. Его ответы были, однако, столь невнятны, что, при всем моем желании, не многое удавалось понять, и после нескольких попыток я должен был оставить его в покое. Он, со своей стороны, не нуждался ни в каких моих указаниях и всегда знал уже заранее, что и когда мне понадобится. До сих пор еще не могу постигнуть, каким образом это ему удавалось. Иногда он кое-что мог узнать от командирского вестового, так как Клинтон-Бейкер сопровождал меня при всех моих посещениях других кораблей или съездах на берег, и мы надевали в таких случаях одинаковую форму одежды. Иногда всё же я съезжал один с корабля, но, тем не менее, Батард был об этом уже заранее осведомлён, хотя он никогда не беспокоил меня своими вопросами.

Моя форма одежды мало отличалась от английской, за исключением погон, которым соответствовали нарукавные нашивки у английских офицеров. Парадная форма была вовсе отменена на флоте во время войны; эполеты, сабля, кортик и ордена не носились, и офицеры к обеду не облачались в обеденную форму, а оставались в тужурках, ограничиваясь тем, что надевали чистую рубашку или только свежий воротничок. Мы с командиром поступали также, но, кроме того, часто принимали перед обедом ванну – эту первооснову английского комфорта.

При стоянках на якоре мой вестовой был освобождён от всякой судовой службы, исключая судовые тревоги и угольные погрузки. В таких случаях Батард исчезал из моей каюты, пока все не было окончено, после чего сам аккуратно принимал ванну или душ в кочегарке. Я вполне предоставил Батарду заботу о моем белье, обмундировании и штатском платье, и он содержал всё это в образцовом порядке. Бельё отправлялось для стирки всегда по почте в южную Англию за 800 километров от базы нашего флота. Все офицеры поступали также: бельё командира отсылалось в дом его родителей – помещичью усадьбу в окрестностях Лондона. В течение трёх лет моего пребывания на Гранд Флите моё белье, по крайней мере, сорок раз пропутешествовало через Англию и Шотландию, и ни одна посылка не потерялась. К каждому пакету вестовой присоединял письменную инструкцию: что нужно было крахмалить, что заштопать, что починить. При обратном получении, в свою очередь, была приложена записка с точным указанием исполненной работы.

Контр-адмирал Эван Томас.

Бухта Кромарти.

Наша эскадра была отведена на месяц в бухту Кромарти. Пребывание здесь считалось отдыхом, которым 1-ая эскадра пользовалась впервые с начала войны. Инвергордон – незначительный портовый город на северном берегу бухты, которая глубоко врезывается в побережье Шотландии и окаймлена типичными для здешней местности горами в 2-3000 фут высоты. В самой глубине бухты расположен красивый, утопающий в зелени садов и парков город Инвернес. В продолжение 10-12 дней, которые нам оставалось пробыть в Кромарти, я имел возможность осмотреть все окрестности. Нужно отметить, что наши поездки на берег обыкновенно не продолжались долее трех-четырех часов, так как эскадра находилась здесь, как и в Скапа-Флоу, в четырехчасовой готовности. При более длительном отсутствии мы должны были держать связь с береговой сигнальной станцией.

Возвращаясь после одной из таких поездок в Кромарти, я на пристани узнал, что получен приказ эскадре быть в часовой готовности и что эскадренные миноносцы уже выходят в море. На пристани царило оживленное движение. Беспрерывно приставали и отваливали моторы, паровые катера с баркасами на буксире, командирские вельботы и проч. По дудке дежурного унтер-офицера всякое движение на пристани приостановилось: появился начальник 2-й дивизии нашей эскадры контр-адмирал Томас, чтобы следовать на свой корабль. Заметив иностранный мундир, он направился ко мне, и я представился ему. Адмирал предложил доставить меня на «Hercules», и мы сели в его катер, разукрашенный позолоченными рыбами. Мимо нас проходят уже снявшиеся с якоря эсминцы. Я замечаю, что команда на них не вызвана наверх и что матросы даже не стоят «смирно», командир один приветствует адмирала. Последний объяснил мне, что всякие парады и оказание почестей на время войны совершенно отменены.

На палубе «Hercules’а» я встретил кептэна Клинтон-Бейкера. Корабль только что окончил грузить уголь, а командир сам принимал ванну, когда ему доложили приказ адмирала о выходе в море. По выражению лица нашего командира заметно, что этот приказ принят им без удовольствия. Он предупреждает меня, что в море должно быть холодно, и советует теплее одеться.

Во время нашего следования через бухту Кромарти моё внимание привлекли двоякого рода сетевые заграждения, поставленные, по-видимому, для защиты бухты от неприятельских подводных лодок. Одно заграждение состояло из сетей, подвешенных между паромами, которые были расположены на якорях поперёк всей бухты. На среднем пароме имелись две большие стрелы, посредством которых часть сети перед проходом кораблей опускалась на дно и затем опять подымалась до места. Второе заграждение составлено было из более легких сетей с очень большими очками, подвешенных к стеклянным поплавкам и было укреплено между якорными бочками. Впоследствии я узнал, что этого рода сети изготовлялись на судах флота из тонкого стального троса. Расчет был тот, что подводные лодки должны будут напутать их себе на винты, потерять в силу этого горизонтальное равновесие и всплыть на поверхность. Опыт мировой войны доказал целесообразность этого рода сетевых заграждений, и они были приняты во всех флотах. Для изготовления одного километра таких сетей требовалось всего несколько часов. Иногда к нижней части сети присоединялись небольшие мины, которые взрывались при задевании сети подлодкой.

В море было действительно холодно и, кроме того, была сильная мертвая зыбь, так что эскадра принуждена была сбавить ход до 15 узлов, чтобы эскадренные миноносцы могли держаться в строю, так как волны доходили у них до мостика. Линейные корабли также сильно кренило.

На «Hercules'е» офицерские помещения и командирская каюта, вопреки всем старым традициям, находились в носовой части корабля. Это новое устройство ввел в английском флоте создатель типа дредноутов – известный адмирал Фишер. В походе это было весьма удобно, так как офицеры находились, таким образом, всегда поблизости от командного поста, но на якоре с этим были связаны столь большие неудобства, что от этой системы расположения кают впоследствии отказались во всех флотах, в том числе и в английском.

Учебная стрельба главным калибром дредноута

Спустившись в мою каюту, помещавшуюся в самом носу корабля, я убедился, что там немыслимо будет обедать, так как никакая посуда не могла держаться на столе. В это время пришёл с вахты рассыльный и передал мне приглашение командира обедать с ним вместе в штурманской рубке, расположенной под командирским мостиком. Всякий раз перед выходом в море командир приказывал перенести туда свою постель и все нужные вещи. В этой рубке он жил всё время похода, спал сидя в кресле или совершенно одетым на койке. На некоторых кораблях при штурманской рубке имелась даже ванна.

На следующее утро после нашего выхода из Кромарти мы соединились с остальными частями Гранд Флита, приняли участие в небольших маневрах и вернулись обратно в Инвергордон. Оказалось, что наш поход был вызван ложными донесениями о том, будто германский флот показался в Северном море.

Мы оставались в Кромарти еще около двух недель, в течение которых несколько раз выходили на стрельбы. Особенно сильное впечатление произвела на меня частота залпов из 12" орудий. По словам артиллерийского офицера, некоторые суда флота уже были оборудованы электрическими приборами управления огнём, дававшими возможность автоматически сосредоточивать по одной цели огонь всей крупной артиллерии. Эти приборы должны были вскорости быть установлены и на «Hercules'е». С первого дня моего пребывания на английском флоте я старательно избегал расспрашивать о военнотехнических деталях и последовал этому принципу и в данном случае. Я поставил себе это за правило, так как считал неудобным в моем положении иностранца и гостя, пользующегося доверием, выказывать любопытство. К тому же военная техника интересовала меня гораздо меньше, чем вопросы тактики, стратегии и в особенности историко-политические. В продолжение всего моего пребывания на Гранд Флите я всегда сознавал, что этот флот является главным фактором, от которого зависит исход войны. Поэтому мне представлялось несравненно интереснее изучать деятельность флота в широком масштабе, чем углубляться в технические подробности.

«Гранд Флит» в Скапа-Флоу

Скапа-Флоу.

В конце мая мы перешли на стоянку в Скапа-Флоу. С точки зрения стратегии и тактики новая база произвела на меня самое выгодное впечатление. Опыт русско-японской войны ясно показал, как важно, чтобы главная база флота имела изолированное местоположение, находилась бы вдали от торговых путей и торговых гаваней и была бы в военно-морском отношении независима и самостоятельна. Со всех этих точек зрения Скапа-Флоу являлся идеальной базой. Благодаря расположению между Оркнейскими островами, отделенными от северной Шотландии Пентландским проливом, рейд в Скапа- Флоу производил впечатление маленького внутреннего моря. В особенности удобно было, что вокруг рейда, между различными островами, имелись бухты, хорошо защищенные от сильных ветров и морского волнения и представлявшие прекрасные якорные стоянки для судов.

Когда мы через Пентландский пролив входили в Скапа-Флоу, меня поразила необыкновенная сила господствующего здесь течения. В некоторых местах оно достигало скорости в 10 узлов. Понятно, что такое течение, которое к тому же в связи с приливом и отливом четыре раза в сутки изменяет свою силу и направление, является идеальной защитой против неприятельских мин и, в особенности, подводных лодок. Эти суда обычно не обладают в подводном положении скоростью в 10 узлов и, кроме того, имеют очень ограниченный запас энергии для плавания в погруженном состоянии. Со временем мне пришлось убедиться, что командующий флотом не считал достаточной эту природную защиту. Поперек южного фарватера в 1,5 мили шириной, между островами Флотта и Роналдзе, в проливе Хокса было поставлено такое же сетевое заграждение, как и в Кромарти. Кроме того, судя по нашему курсу при входе на рейд, имелось минное заграждение перед проливом. Впоследствии сетевые заграждения как здесь, так и в Кромарти были удвоены.

При входе в Скапа-Флоу я увидел, что небольшая часть рейда может вместить весь Гранд Флит.

Флот, стоял на якоре в юго-западной части между островами Флотта, Фара и Кава. Многочисленные миноносцы, а также целый флот вспомогательных судов: нефтеналивные пароходы, водолеи, угольщики и транспорты с провиантом – стояли отдельно от флота линкоров у большого острова Хой. Караваны тральщиков, сторожевые суда и плавучие мастерские, на которых находилось также и все портовое управление этой импровизированной в начале войны базы, находились также в некотором отдалении от действующего флота.

В стороне от всех остальных судов, под защитой северного берега рейда, вырисовывались силуэты странных судов, предназначенных, по-видимому, изображать из себя дредноуты. Несмотря на сравнительно большое расстояние, каждый, кто привык различать типы военных кораблей, сразу замечал в них что-то особенное, так как в их контурах была какая- то упрощенная схематичность. С большим любопытством я долго разглядывал их в бинокль. Была какая- то бесформенность в этих кораблях, но я все же не мог точно установить, в чем дело, так как расстояние до них было более пяти миль.

«Вы, очевидно, восхищаетесь замечательными произведениями нашего кораблестроительного искусства, – сказал Клинтон-Бейкер, иронически улыбаясь. – Красивые штучки, не правда ли? Это осуществление блестящей идеи нашего морского министра мистера Черчилля, так называемые суда-привидения (hush-ships), он придумал их, чтобы обмануть неприятельские подводные лодки. Но они едва ли могут кого-нибудь одурачить, разве что сухопутных моряков, которые окружают в Адмиралтействе нашего деятельного первого лорда и хотят угодить властолюбивому министру…. Уже на расстоянии 5 миль вы замечаете, что у них что-то не ладно, и это, конечно, бросится в глаза каждому настоящему моряку. Построены они из дерева, башни орудия и даже трубы деревянные, суда эти могут тронуться с места только с помощью буксиров. Их всячески старались показать противнику, но никто и не подумал их атаковать. Рассказывают, что немцы после своего последнего набега послали по радиотелеграфу нашему Адмиралтейству совет выдумать что-нибудь более остроумное. С тех пор они стоят здесь на якоре и будут, наверно, сданы на слом, чтобы избавить Адмиралтейство от насмешек и издевательств».

И действительно, в скором времени камуфляжные суда «мистера» Черчилля были уведены из Скапа-Флоу. Это был единственный разумный выход, так как на близком расстоянии они никого не могли ввести в заблуждение, производя впечатление бесформенных, неуклюжих декораций.

Времяпрепровождение в Скапа-Флоу: спорт и развлечения.

Общий распорядок службы в Скапа-Флоу значительно разнился от того, с которым я свыкся в Кромарти. Флот пребывал здесь также в четырехчасовой готовности, и свободные от службы офицеры могли после 3-х часов дня съезжать на берег. Но для любителей прогулок на островах 61 по мало привлекательного, и поэтому редко кто из офицеров отлучался на берег. Правительство арендовало часть острова Флотта, где были устроены футбольные площадки для команды и харчевня, содержавшаяся «Союзом христианской молодежи». Здесь в хорошую погоду состязались футбольные команды различных кораблей, в скверную же погоду работали над ремонтом площадок.

Офицеры не имели своего футбола. Им была предоставлена северо-восточная часть острова Флотта, и здесь с первых дней пребывания Гранд Флита начали сооружать место для гольфа. Работы были распределены между всеми отрядами и судами, и к весне 1915 года, когда я впервые попал на остров, там уже образовался настоящий спортивный центр не только для молодых офицеров, но и для командиров и флагманов всех эскадр. В игре принимали иногда участие до ста офицеров. При исключительном однообразии окружающей обстановки и отсутствии развлечений спорт играл заметную роль в деле поддержания дисциплины и бодрости духа среди офицеров и команд флота.

В июне 1915 года, вскоре после моего прибытия в Скапа-Флоу, на острове Флотта состоялся матч бокса на большой приз Гранд Флита. К этому состязанию готовились в течение целого года, и сам матч занял время около двух месяцев. Сначала каждый корабль должен был выставить своих лучших боксеров для каждой группы определенного веса борцов, после чего выбирались представители флотилий и дивизий. Затем между ними происходили подготовительные состязания. Решающий матч разыгрывался между эскадрой линейных крейсеров Битти и флотом линейных кораблей Джеллико. При такой организации бокс привлекал всеобщий интерес, и неудивительно, что все свободные от службы офицеры и матросы стремились присутствовать на состязаниях. Личный состав Гранд Флита превышал 60.000 человек, можно себе представить поэтому, сколько нужно было приложить труда, чтобы устроить хотя бы только арену для матчей. Мне несколько раз пришлось быть зрителем на состязаниях в бокс на берегу и на судах. В последнем случае два корабля швартовались борт о борт, и их верхние палубы, мостики, мачты и даже трубы служили более или менее удобными местами для публики, весьма в этом отношении неизбалованной и непритязательной.

Летом из всех видов спорта на первом плане были гребной и парусный спорт. И здесь стремились использовать столь характерную для англосаксонской расы страсть к состязаниям и сделать их путем соревнования одинаково интересными для офицеров и матросов. Тренировка к различным гонкам занимала все лето, а осенью перед наступлением свежих погод и дождливого периода происходил розыгрыш призов. Парусный спорт был излюбленным занятием молодых офицеров и гардемарин.

Исключая ту часть команды, которая интересовалась футболом, редко кто съезжал на берег. И это не было удивительно, так как ближние к якорной стоянке острова Флотта, Фара и другие были почти необитаемы, а единственный город Кирквал лежал на противоположной стороне рейда, на северном берегу. Естественно поэтому, что команды должны были иметь развлечения на кораблях. В большом ходу было сценическое искусство. Особой любовью пользовались всякого рода кинематографические представления. Почти на каждом большом корабле имелся свой киноаппарат. Плёнки присылались из Лондона и циркулировали по всему флоту. Любительские спектакли с участием офицеров и матросов конкурировали в популярности с кинематографом. В общей программе развлечений известное место занимали концерты судовых оркестров с участием отдельных любителей.

В качестве времяпрепровождения команды чтение занимало сравнительно второстепенное место, хотя на больших кораблях имелись читальни со всякого рода газетами и библиотеки под заведованием судового священника. Рядовой матрос после утомительной работы в кочегарке или 4-часовой вахты на верхней палубе не может иметь особой охоты к чтению, в особенности, когда постоянно слышатся свист дудок, сигналы на горне и другие звуки, напоминающие о судовой службе. Читальни поэтому служили преимущественно для писания писем и разве что для чтения периодических изданий, среди которых преобладали иллюстрированные журналы.

На более крупных судах, вплоть до крейсеров и лидеров флотилий, имелись ещё биллиарды, находившиеся около офицерских кают-компаний.

«Молчаливый Гранд Флит»

Все без исключения игры прекращались в 10 часов вечера. Дежурный унтер-офицер обходил жилую палубу, тушил освещение и закрывал на ключ читальню и другие помещения. Особый распорядок следил за тем, чтобы игры никогда не служили помехой службе и чтобы развлечения имели положенную границу. В офицерской кают-компании преспокойно даже играли в карты, которые совершенно запрещены в большинстве флотов, так как легко приводят к азартной игре. Здесь же никогда не наблюдалось раздоров и вредного влияния на службу. В этом, конечно, играли главную роль темперамент и внутренняя дисциплина.

В конце июня флот посетил епископ Йоркский. На большинстве больших кораблей он роздал причастие офицерам и командам и совершил весьма торжественное богослужение на берегу острова Флотта, где для этого случая были приготовлены особые подмостки и скамьи для сиденья. Он был выдающийся оратор и, по-видимому, вдохновился своеобразной обстановкой: на фоне моря и неба виднелся флот в его могущественном величии, вокруг на скалах стояла многотысячная толпа сосредоточенных людей. Проповедь заключала в себе привет родины своим возлюбленным сынам и своей сильнейшей защите – «молчаливому Гранд Флиту»

(«The Silent Grand-Fleet»), всегда овеянному таинственным молчанием, но верному и готовому к бою. В заключение епископ прочел письмо короля к флоту и несколько других писем, полученных им перед поездкой на флот из различных мест Англии.

Вечером того же дня на флагманском корабле нашего отряда «Marlborough» состоялся торжественный обед, к которому и я был приглашен. За исключением епископа, его свиты и нескольких адмиралов, присутствовали только командиры судов и старшие чины штаба. Во время обеда один из командиров рассказал, что представитель японского флота, плававший у него на корабле и недавно откомандированный, подарил ему на память комплект японского дуэльного вооружения, состоящего из двух длинных достаточно толстых бамбуковых палок, перчаток, нагрудного панциря и масок. Его рассказ возбудил столь большой интерес, что вооружение это было тотчас доставлено на флагманский корабль и показано гостям во время десерта. Но этим не ограничились. Присущий всем англичанам спортивный интерес вылился в решение немедленно испробовать на деле бамбуковые дубинки. Обеденный стол был быстро убран, вынесен из адмиральской кают-компании, и два уже пожилых офицера: контр-адмирал Арбетнот и кептэн Фиц-Эрберт надели на себя японские доспехи. Оба они были ярые спортсмены, маленького роста, худощавые, но коренастые.

Король Георг V проводит смотр

Борьба началась

с юношеским воодушевлением и продолжалась гораздо дольше того, чем можно было ожидать, принимая во внимание свыше пятидесятилетний возраст обоих противников. Оба они, как я узнал, уже со школьной скамьи выступали друг против друга на самых различных спортивных состязаниях. В прошлом году они состязались в беге, а этим летом решили организовать мотоциклетные гонки на Мэнланде, наибольшем из Оркнейских островов. Во время схватки они с такой энергией и силой размахивали бамбуковыми эспадронами, что я испытывал постоянное чувство опасения то за одного, то за другого из борцов. Я вспоминаю, что пытался даже их разнять, так как мне казалось, что игра зайдет слишком далеко. Но меня сейчас же увели в сторону, и единоборство продолжалось до тех пор, пока один из дуэлянтов открыто не признал себя побежденным.

В июле в Скапа-Флоу приехал король Георг V. Он прибыл из Терсэ на эскадренном миноносце «Оик». Мы уже заранее знали об его предполагаемом приезде, но так как все парады на время войны были отменены, то и на этот раз не было сделано никаких приготовлений, чтобы придать встрече торжественный характер. Король знал лично почти всех адмиралов и более старых офицеров ещё с того времени, когда он, будучи принцем, служил на флоте. В продолжение его двухдневного пребывания на флоте не было общих эскадренных смотров. Он посетил только флагманские корабли, где ему были представлены офицеры и выборные от команд отдельных эскадр и флотилий. Команды дефилировали мимо него по два в ряд, отдавая честь, и затем выстраивались повзводно и сразу возвращались на свои корабли. Не было ни громких приветствий, ни речей, ни криков ура, так как вообще по традициям английского флота флагманы только в исключительных случаях выступают с речами перед фронтом команды.

Во время королевского посещения адмиралы завтракали с королем на флагманском корабле флота. Я был также два раза приглашен к королевскому столу и после одного из завтраков был принят королем в частной аудиенции в каюте командующего флотом. Король спросил меня, каким способом Англия могла бы своим флотом помочь союзной России на восточном фронте. Я ответил, что косвенно значительно помогло бы более активное выступление английского флота в Северном море. Непосредственная же помощь наилучше выразится в отправке, по крайней мере, нескольких подлодок в Балтийское море, где они к тому же найдут более благоприятный театр для своих боевых действий. На первое мое предложение король возразил, что операции Гранд Флита против неприятельских берегов связаны со слишком большим риском, так как флот может быть атакован немецкими подлодками и миноносцами. Задача Германии в данную минуту заключается именно в том, чтобы добиться такого ослабления английского флота, которое уравняло бы его в силе с немецким флотом. Зато второе мое предложение встретило сочувствие короля и подверглось обсуждению с различных точек зрения. Король выразил уверенность, что еще этим летом или осенью можно будет отправить, по меньшей мере, четыре подлодки.

Осенью эти корабли были действительно посланы, причем одна из подлодок погибла в Зунде, остальные же три благополучно пришли в Финский залив и с успехом действовали до конца войны в Балтийском море 1*.

Год спустя после этой аудиенции мне пришлось представляться королю в Букингемском дворце. Я воспользовался случаем выразить благодарность за посылку подлодок в Балтийское море. Король был, по-видимому, несколько смущен. Он ответил мне, что в России, быть может, ждали большего, но что морская стратегия Англии зависит от многих факторов, среди которых личные желания короля не играют решающей роли.

Поездка в Лондон.

В ноябре 1915 года «Hercules» должен был идти в Ливерпуль, так как наступила его очередь быть введённым в док. Во время стоянки в доке производился весь необходимый ремонт по судовой и машинной части и устанавливались на корабле новейшие усовершенствования и изобретения. По утверждённому плану работы эти исполнялись в течение одного месяца, и за это время офицеры и команда пользовались по очереди отпусками. Я также воспользовался этим случаем съездить в Лондон.

За семь месяцев моего пребывания на Гранд Флите я нашёл Лондон мало изменившимся. Военный отпечаток уличной жизни, правда, усилился, а военный элемент преобладал в театрах, ресторанах и, в особенности, в городских парках, где солдаты при случае позволяли себе большие вольности. Вечернее освещение улиц продолжало быть таким, как в мирное время. Только некоторые магазины закрыли свои окна деревянными ставнями или железными шторами. На решетках парков все назойливее бросались в глаза агитационные плакаты, призывавшие добровольцев в армию. Трамваи обслуживались женским персоналом, в торговых учреждениях и ресторанах была также сплошь женская прислуга или же старики и мальчики. Остаток мужского персонала старался держаться в тени, как бы чувствуя стыд, что он еще не завербовался в армию.

Общественное мнение было заметно обеспокоено неудачами на сухопутном фронте и в Дарданеллах. Газеты требовали введения общей воинской повинности. Делались нападки на тяжеловесность правительственного аппарата, обусловленную слишком большим числом членов кабинета министров. Высказывалось мнение, что при меньшем числе министров и правомочных членов правительства можно было бы добиться лучших результатов. Все эти последствия затянувшейся войны были естественны. Они не производили на меня впечатления симптомов зарождающейся нервности и апатии, а наоборот, казались признаками возрастающего национального самосознания. Газеты были полны разнообразных предложений и проектов, как уменьшить в пользу нужд фронта расходы в тылу. В среде правительства и в парламенте шла борьба за добровольную отмену некоторых «конституционных гарантий» парламентского режима, чтобы добиться единообразия и сосредоточения власти, а также быстроты при проведении в жизнь принятых решений.

Моё свободное время я посвящал главным образом научным занятиям, и моим любимым местом для этого был читальный зал Британского музея. Мне приходилось посещать также Лондонскую библиотеку, где я познакомился и постепенно вошел в близкие дружеские отношения с ее заведующим доктором Хагберг-Райтом. При отъезде с Гранд Флита меня снабдили рекомендациями в старейшие лондонские военные клубы: «Клуб объединённых служб» («United Service Club»), «Клуб армии и флота» («Army and Navy Club»). Первый клуб, в силу своего старшинства, называется в обыденной речи «Senior», т. е. старший, в отличие от второго, который известен под названием «Junior» (младший). По вечерам я часто сопровождал доктора Хагберга в его «Клуб реформ» («Reform Club») – политический клуб либералов. Таким путем я не только ознакомился с клубной жизнью, которая играет в современном Лондоне большое общественное значение, но и имел возможность беседовать за чашкой кофе с политическими деятелями различных направлений, начиная с известных литераторов и публицистов и кончая вождями-либеральной партии и министрами.

Мой отпуск уже подходил к концу, когда я получил приказание дожидаться в Лондоне начальника русского морского генерального штаба, незадолго перед тем выехавшего из Петрограда. Русин не принадлежал к числу моих друзей и доброжелателей, поэтому необходимость ожидать его приезда не доставляла мне особой радости. В это время, насколько я мог судить из полученных мною писем, заметно приподнятое настроение в стране передалось и на Гранд Флит. Можно было думать, что и стратегия на море изменится в сторону большей активности.

Морская стратегия Англии.

Я сознаюсь, что успех выжидательной стратегии («Wait and See Strategy») мне всегда казался сомнительным. Эту стратегию приписывали в особенности тогдашнему премьеру Асквиту. В политике подобный принцип имеет свое оправдание, но военная наука его в корне осуждает. В этом отношении я вполне разделял ту часть общественного мнения Англии, которая требовала более активной стратегии. Приверженцы либерального главы кабинета исходили, наоборот, из того факта, что союзники располагают более неисчерпаемыми ресурсами, чем центральные державы, и что поэтому время работает на пользу Антанты. Они указывали также на то, что современная война не может быть выиграна путем победы, одержанной на поле сражения, а лишь путем истощения материальных сил противника. Оперативный план сводился, таким образом, к дальней блокаде, и могущественные флоты союзников не должны были покидать свои базы без особо настоятельных причин.

С таким взглядом на вещи я никак не мог примириться. Во-первых, дальняя блокада, как основной метод стратегии, мне представлялась столь же жестокой, как и несправедливой. Она была жестокой, так как из-за нее должно было страдать гражданское население – женщины, старики и дети, и при этом еще в большей мере, чем неприятельские армии. Несправедливой следовало её назвать потому, что она противоречила международному праву и обыденному правосознанию, которого придерживались даже в более ранних войнах. С военной точки зрения, стратегия, которая добивается победы над врагом, главным образом, путём его истощения, по-моему, также ошибочна. Она противна основному принципу всякой борьбы, который требует сосредоточения всех сил народа, чтобы возможно скорее достичь главной цели – навязать врагу свою волю. Морская блокада всегда была одним из средств борьбы с врагом, но в предыдущих войнах более сильный флот, блокируя неприятельское побережье, не имел в виду истощения гражданского населения вражеской страны. Его цель была заставить неприятельский флот покинуть свои защищенные базы и принять бой с блокирующим флотом в открытом море.

Между этими двумя способами ведения войны имеется принципиальное различие. Прежде всего, оно бросается в глаза в отношении правил блокады, установленных в международном праве. Согласно этим правилам, блокирующий флот имеет право считать военной контрабандой и не допускать к ввозу в неприятельские порты оружие, военные материалы и предназначенные для военных целей припасы, как-то: топливо, а также продовольствие, поскольку оно идет для нужд вооруженной силы противника. Все остальное сырье и жизненные продукты, которые не предназначены специально для флота и армии врага, а ввозятся в неприятельские гавани для потребностей гражданского населения, до мировой войны, и даже в первое время войны, не причислялись к военной контрабанде. Эти грузы не подлежали реквизиции, по крайней мере, в тех случаях, когда они перевозились под нейтральным флагом на судах, не принадлежащих воюющим странам.

Подобно тому, как Германия в первые же дни войны нарушила нейтралитет Бельгии, так же и союзники вскоре после начала военных действий стали нарушать постановления о блокаде и военной контрабанде, несмотря на то что эти правила в международном праве имели более чем столетнюю давность. Каменный уголь, нефть и другие виды топлива, целлюлоза, различное сырье и, наконец, даже жизненные продукты стали постепенно если и не объявляться официально военной контрабандой, то фактически считаться за таковую.

Уклонение воюющих стран от освященных международным правом культурных традиций можно объяснить только взаимным ожесточением. У Антанты господствовало убеждение, что победа над центральными державами возможна лишь посредством истощения их сил блокадой, которая поддерживалась бы на Западе сильнейшими флотами союзников, а на Востоке русской армией. На севере, правда, еще оставался выход из этого кольца – нейтральная Скандинавия. Отсюда Германия могла ввозить некоторое количество жизненных припасов. Но вскоре Антанта начала контролировать ввоз сырья и в Скандинавские страны. Впоследствии же, когда ожесточение достигло своего предела, блокада была попросту распространена и на эти страны.

Отрицательные стороны войны мною никогда не упускались из вида, но я все же не мог убедить себя в допустимости голодной блокады, даже когда мне указывали на всяческие жестокости врага, в особенности связанные с деятельностью немецких подлодок. Я должен отметить, что среди образованных англичан, а также морских офицеров встречались люди, которые во время самой войны и, несмотря на всеобщее возбуждение, сохраняли способность беспристрастного суждения. Их логическое чутье давало им возможность одинаковой мерой мерять и друга и врага. Но они были исключением из общего правила, и общественное мнение в высшей степени осуждало подобную беспристрастность.

При таких обстоятельствах можно было выступить с критикой «стратегии истощения» и ее главного вспомогательного средства – голодной блокады, только в том случае, если с чисто военно-научной стороны доказать, в какой незначительной степени эта стратегия в действительности соответствовала намеченной цели.

С точки зрения единства фронта союзников блокада, поскольку она захватывала также нейтральные государства, была гибельна не только для этих стран, но также и для некоторых союзников. Это в особенности было верно в отношении России, которая в такой же мере была отрезана от всяких связей с промышленными странами Запада, как и центральные державы. В начале войны Россия получала различные промышленные фабрикаты, как-то: сельскохозяйственные и другие машины, локомотивы, рельсы, одежду и т. п. через Скандинавию. Это, конечно, должно было прекратиться после расширения блокады; оставался единственный путь через Северный Ледовитый океан, если не считать бесконечно длинную и дорогую по стоимости транспорта Сибирскую железную дорогу, к тому же заваленную местными грузами. Всякий, кто внимательно следил за развитием положения, мог заметить, что направленная против центральных государств дальняя блокада одновременно подтачивала силы России. Эта страна уже в начале войны испытывала большой недостаток в главнейших видах промышленной продукции.

Почти в таком же положении была и Италия, где даже военная промышленность, железные дороги и многие отрасли производства испытывали острую нужду в каменном угле, нефти и других сортах топлива.

Из всех союзных держав одна Англия была в состоянии, благодаря своим морским сообщениям, спокойно выдержать многолетнюю войну. Отстраняя основной принцип всякой стратегии, требующий сосредоточения всех сил для быстрого достижения цели, она поступала эгоистически и ошибочно.

Политика Англии служила главным препятствием для единства фронта союзников, и я решился изложить мой взгляд на недостаток пассивной дальней блокады английскому Адмиралтейству, а также русскому Морскому Генеральному штабу. Первым требованием противоположной, активной стратегии я считал объединение морского фронта союзников, а для этого необходимо было, чтобы английский флот или часть его продвинула сферу своей деятельности вплоть до Балтийского моря.

В 1915 году русская армия пришла в полное расстройство в Галиции, главным образом, из-за недостатка артиллерии и военного снаряжения. Следовало опасаться, что то же самое может легко повториться в ближайшую весну или летом на севере, где немецкий флот поддерживал левый фланг своей армии. Нужно было поэтому обратить внимание союзников и, прежде всего, Англии, которая обладала наиболее сильным флотом, на громадное значение экспедиции в Балтийское море. Мою точку зрения я изложил Русину, но он отнесся к ней сначала крайне скептически. Главной целью его поездки было склонить Англию отрядить более крупные силы для охраны против немецких крейсеров и подлодок северного пути на Мурман и в Белое море. Операции в Балтийском море он считал исключительно рискованным предприятием, которые к тому же не могли бы обойтись без деятельного участия русского флота. Подобно другим стратегам всех времен и народов, почтенный адмирал желал выиграть войну, не пуская в дело собственный флот, и надеялся, что это ему удастся. По его мнению, русские линейные корабли не должны были выходить из Финского залива и ни в коем случае не ввязываться в бой с противником в открытом море.

Офицеры, сопровождавшие адмирала, присоединились, однако, к моим взглядам, и он в конце концов перед своим отъездом во Францию поручил мне составить докладную записку с изложением моей точки зрения и разузнать настроение Адмиралтейства для дальнейших переговоров. Работа эта заняла у меня около двух недель, и в течение этого времени я несколько раз имел доступ к главным деятелям Адмиралтейства. Так, например, я был принят первым морским лордом2* адмиралом Жаксоном и начальником Морского штаба контр-адмиралом Оливером. Они мне указывали на трудность выполнения военно-морских предприятий в Балтийском море, сослались на пример неудавшейся Дарданелльской операции и доказывали, что, в случае попытки Англии прорваться в Балтийское море, Германия не замедлит занять датские острова, в результате чего флот очень скоро будет отрезан от своих баз. Эти возражения я предвидел и со своей стороны также не считал возможным выполнить серьезные операции в Балтике до тех пор, пока неприятельский флот не будет основательно разбит в Северном море. Только победа на этом морском театре развязала бы английскому флоту руки и оказала бы заметное влияние на дальнейший ход всей войны. Продолжение войны «до бесконечности» таило в себе опасность, что экономически более слабые страны выпадут из общего фронта союзников и что положение самой Англии будет ослаблено. Необходимо было поэтому дать стратегии на море более активное направление и принудить неприятельский флот к бою. Одновременно с этим нужно было, однако, также подготовить объединение морского фронта на севере, дабы события в наступающую весну и лето не захватили бы союзников врасплох. Под объединением морского фронта я разумел более тесную стратегическую, а в известных случаях и тактическую совместную деятельность всех союзных флотов. Она должна была бы выразиться в серьезных морских демонстрациях в Северном море, в Скагерраке и Каттегате, далее в отправке значительного числа малых крейсеров, эскадренных миноносцев и подводных лодок в Балтийское море и, наконец, в целесообразной, дружной работе союзных флотов на всех этих морских театрах.

По возвращении Русина из Франции мы вместе были в Адмиралтействе и там обсуждали этот вопрос. В свободные вечера я продолжал посещать заседания палаты депутатов, где заметно нарастало напряженное настроение. Мне пришлось присутствовать при интересных прениях о введении всеобщей воинской повинности, мобилизации отдельных отраслей промышленности в целях более интенсивного производства военного снаряжения и по другим вопросам этого рода. Я предложил также Русину побывать в парламенте, чтобы получить лучшее представление о взглядах английского народного представительства на войну. Но адмирал не изъявил никакой охоты. Он всецело принадлежал к приверженцам старого режима и вовсе не скрывал этого. По его убеждениям война была делом правительства, народ только выставлял солдат, а парламент ассигновывал средства. Перед отъездом адмирала я прочёл ему свою докладную записку, в её окончательной форме, и получил разрешение передать ее в Адмиралтейство. Не знаю, принёс ли Русин своей поездкой пользу русскому флоту и армии в вопросе о доставке военного снаряжения, полагаю, однако, что хороший представитель от промышленности или торговли добился бы в этом отношении гораздо большего. Во всяком случае, в деле консолидации морского фронта союзников начальник русского Морского Генерального штаба ни до чего не договорился. В Англии, и вообще в Западной Европе, личные качества иностранного представителя имеют большое значение для успеха переговоров. Мне часто приходилось удивляться, каких ничтожных личностей старый режим в России считал возможным посылать с ответственными поручениями за границу.

Возвращение в Скапа-Флоу. Взрыв крейсера «Natal».

В середине декабря я передал мою докладную записку первому лорду Адмиралтейства Бальфуру и вскоре после этого отбыл обратно на флот. Новый год я встретил на корабле, в офицерской кают- компании. Там собралось несколько шотландцев, которые обычно празднуют этот день, тогда как англичане относятся к нему безразлично. Командир Клинтон-Бейкер лёг по обыкновению спать в 11 часов. В кают-компании присутствовала едва ли половина офицерского состава. Были приглашены гардемарины, им предложили стакан вина, и, пожелав друг другу счастливого нового года, все разошлись по каютам. Не было никаких речей, и вообще все сошло просто и без торжественности.

В тот же вечер мы получили печальное известие о гибели броненосного крейсера «Natal» в гавани Инвергордона, и это событие, естественно, отразилось на общем настроении. По радио не сообщалось подробностей. Было только сказано, что крейсер взорвался на рейде и что при этом погибла половина офицеров и команды, а также большое число гостей. Через несколько дней мы узнали, что взрыв произошел от пожара, который проник в один из зарядных погребов. Огонь возник во время киносеанса, на котором присутствовало много гостей с берега. По другой версии, вина приписывалась запасам японских патронов, которые незадолго до этого были приняты на корабль, и не были подвергнуты соответственному осмотру.

У нас, а также на других кораблях, где имелись японские патроны, их немедленно вынесли из бомбовых погребов и разложили на верхней палубе. Через несколько времени было, однако, объявлено приказом по эскадре, что, хотя причина взрыва на «Natal» не вполне выяснена, нет оснований приписывать ее самопроизвольному взрыву японских патронов. В то же время были запрещены на флоте всякие кинематографические представления в палубных помещениях. Были также введены особые правила предосторожности на случай пожара, порядок хранения фильмов и т. п. Из этого следовало, что катастрофа все же приписывалась пожару, возникшему в связи с киносеансом.

В английском флоте с начала войны были уже не раз подобные взрывы зарядных погребов, и они послужили причиной гибели многих военных и транспортных судов. Я был склонен думать, что возможность таких несчастий обусловливалась некоторыми особенностями порядка хранения боевых припасов. Зарядные погреба не были достаточно изолированы ни от подачной трубы орудийных башен, ни от остальных частей корабля. Не применялись также меры предосторожности, принятые, например, в русском флоте после японской войны. Они состояли в том, что от каждой партии снаряжения бралась контрольная проба взрывчатого вещества – бездымного пороха, пироксилина и т. д. Пробы $ти сохранялись в стеклянных банках в тех же погребах, где и соответствующая партия. По изменившейся окраске лакмусовой бумажки или выделяющемуся запаху артиллерийский офицер мог в любую минуту проверить, показывает ли взрывчатое вещество признаки начинающегося разложения. Проба, внушавшая подозрение, отправлялась для исследования в лабораторию, а соответственная партия взрывчатого вещества выгружалась с корабля для перезарядки, промывки пироксилина или полной замены ее новыми боевыми запасами. На английском флоте была принята другая система проверки находящегося на корабле боевого снаряжения. А именно, раз в год небольшая часть каждой партии отсылалась для проверки в порт. Не нужно быть специалистом, чтобы понять недостаточность английской системы контроля.

После взрыва «Natal» я при случае высказал свое мнение по этому вопросу командующему флотом. Адмирал, по-видимому, согласился, что описанная мною система контроля совершеннее и высказал намерение сообщить об этом в Адмиралтейство. Он опасался, однако, что Адмиралтейство не согласится на изменение системы, в особенности во время войны, так как такая коренная реформа потребовала бы подготовительных работ и длительных опытов. «Главная причина, однако, та, – добавил адмирал с улыбкой, – что мы слишком консервативный народ, в особенности в вопросах техники, и поэтому не имеем доверия к чужому опыту. За это упрямство мы часто должны расплачиваться собственной шкурой. На флоте ваше мнение, быть может, найдет поддержку, но не могу ручаться, что оно также найдет ее и в Адмиралтействе».

Главнокомандующий Гранд Флита адмирал сэр Джон Рэшуорт Джеллико.

Впоследствии я мог убедиться, что Джеллико был совершенно прав. В Ютландском бою англичане потеряли шесть больших кораблей и несколько малых судов из-за взрыва зарядных погребов. На немецких же судах удавалось успешно локализировать возникшие пожары, и они не перебрасывались в места хранения взрывчатых веществ. Немцы не потеряли ни одного корабля из-за взрыва зарядных погребов, англичане же дорого поплатились за свой консерватизм. Главная причина была, конечно, не в неправильной системе контроля, а в недостаточной изоляции зарядных и бомбовых погребов.

В январе 1916 года я написал русскому морскому министру Григоровичу подробное письмо и изложил главнейшие пункты моей докладной записки английскому Адмиралтейству. Я выказал свою твердую уверенность, что русский флот в Балтийском море никоим образом не может рассчитывать на поддержку английского флота до тех пор, пока немецкий флот не будет решительно разбит в Северном море. Копию этого письма я передал Джеллико.

Мой друг Хагберг-Райт прислал мне из Лондона оттиск статьи Давида Ханней, автора истории английского флота и различных военно-морских трудов. Статья носила заглавие «Наступающий год на море» («The Coming Year at Sea») и настаивала на необходимости более активной морской стратегии со стороны союзников. Автор статья был мне знаком по одному из клубов Лондона, и мы однажды с ним целый вечер беседовали на эту тему. Теперь я имел случай прочесть в переработанном виде почти всю нашу беседу и большую часть приведенных мною тогда доказательств. Статья указывала на необходимость консолидации союзниками Балтийского фронта, на который опирается восточный фронт. «Наполеон, как известно, говорил, что его адмиралы изобрели новый способ ведения войны – без риска, с чем он их не поздравлял. По-видимому, в нашем Адмиралтействе имеются специалисты, которые сто лет спустя после Наполеона сделали то же самое открытие». Статья заканчивалась следующими словами: «Балтийское море — единственный морской театр, на котором английский флот не выполнил свою задачу овладения господством на море. Только наглядно выяснившаяся невозможность выполнить эту миссию могла бы служить оправданием для отказа от попыток в этом направлении».

Хагберг-Райт писал мне также, что моя докладная записка, очевидно, произвела известное впечатление и что она начала пускать корни даже в самом Адмиралтействе. Всё это меня очень обнадежило.

Было ли мне тогда ясно, что даже самый суровый способ ведения войны оружием невинен в сравнении с ужасами бесконечно длящейся блокады и стратегии «на истощение»? Мог ли я предполагать, какие тяжелые страдания придется еще перенести Европе после войны? Гранд Флит был, конечно, на 50 процентов сильнее немецкого Флота Открытого моря, но мертвые цифры не обеспечивают победы над врагом. Так, приблизительно, должно было рассуждать Адмиралтейство, когда оно признало дальнюю блокаду берегов Германии, а также нейтральных стран за наиболее действительное средство на море. Победа без риска – действительно ли нашло Адмиралтейство средство достичь такой победы? Я мог в этом усомниться.

История не высказала еще своего последнего слова о мировой войне, но многие прониклись уже той мыслью, что стратегия на истощение принесла Европе больше бедствий, чем счастья. В журнале «Nineteenth Century» («Девятнадцатый век») была помещена статья под заглавием «Единственный путь к прочному миру», которая также требовала более активной стратегии на море и суше. В ней упоминалось, что Антанта подняла свой меч, как это часто заявлялось ее государственными деятелями, во имя демократии и для ниспровержения прусского милитаризма. Но победа невозможна, если не удастся убедить немецкий народ, что его правительственная система ни в коем случае не выше, а, наоборот, ниже современной демократии. Немецкие успехи в Польше, Галиции и Сербии вновь оживили популярность Вильгельма, поблекшую было после неудач под Верденом. Только поражение на море и на суше заставит Германию разочароваться в своих кумирах и докажет ей, что основанная на военном и полицейском гнете форма правления не есть необходимое условие для победы на войне.

Другими словами, нужно психологически повлиять на народные массы неприятельской страны, которые ослеплены блеском своего правительства и загипнотизированы его успехами. Повлиять на психологию народных масс на войне можно только путем военных успехов, а для них необходимой предпосылкой является более активная стратегия. Автор не во всех своих утверждениях был прав. В союзной России царствовал еще больший деспотизм, чем в Германии. Но вывод статьи был в конце концов правилен.

Поездка в Петербург.

24-го января я получил через Адмиралтейство телеграмму с приказанием немедленно отправиться в Петербург для переговоров по поводу моей докладной записки. В тот же день вечером я выехал в Лондон, где должен был пробыть три дня в ожидании парохода, отправлявшегося в Норвегию. Эта задержка дала мне возможность еще раз быть у первого лорда Адмиралтейства. Бальфур повел со мной на этот раз весьма откровенный разговор. Упомянув о моей записке, он спросил меня, что я намерен по этому поводу сказать в Петербурге. Мой ответ гласил: «Я сообщу, что пока бесцельно надеяться на прорыв английского флота в Балтийское море или на серьезное наступление в Северном море». Бальфур возразил, что до решительного поражения немецкого флота Адмиралтейство не может изменить своей стратегии и что очень трудно предсказать, когда это может случиться. Гранд Флит находится в постоянной боевой готовности, но он не хочет попасть в засаду, заранее уготовленную для него у немецких берегов.

Чтобы несколько позолотить эту горькую пилюлю, министр заговорил о сочувствии к русскому Балтийскому флоту, который противостоит несравненно сильнейшему противнику. «Пожалуйста, передайте вашему морскому министру, что наше офицерство одобрительно высказывается о боевой готовности вашего Балтийского флота, чего, однако, нельзя сказать про русский флот в Белом море». Я заметил на это, что в Белом море уже в течение ста лет не имелось флота и что все нынешнее оборудование импровизировано там лишь за время войны. «Ах, вот как, – прервал неожиданно Бальфур, – но скажите же мне тогда, почему ваше правительство не держит своих обещаний?» Я тотчас же спросил: «Какие обещания?» Но Бальфур переменил тему разговора и просил меня передать привет русскому морскому министру. После этого я откланялся. Мне до сих пор неизвестно, какие обещания подразумевал английский государственный деятель.

В Петербурге я застал подавленное настроение. Повсюду были заметны признаки разложения, вызванные тем, что война затянулась несравненно дольше того, чем ожидали в стране. Россия уже в мирное время во многих отношениях зависела от своих соседей. Война неожиданно изолировала страну. Националистическое движение, которое шло не из народа, а искусственно раздувалось в шовинизм правящими классами, несло свою долю вины в ускорении начинавшегося развала. В морском генеральном штабе, где мне приходилось проводить почти все время за работой, настроение было спокойнее и лучше. В армейских же кругах все еще не могли оправиться от ударов, нанесенных противником сухопутным военным силам России. Флот не страдал от недостатка снаряжения, не испытал крупных потерь и поэтому в нашем ведомстве смотрели более оптимистически на общее положение. Единственной серьезной потерей для русского флота была смерть адмирала Эссена, которого его преемник адмирал Канин не мог заменить. В Морском Генеральном штабе многие офицеры были совершенно завалены работой, в то время как другие проводили все служебные часы в бесконечных разговорах, кейфе, курении табака и чаепитии.

В генеральном штабе напряженно говорили о будущей весне. Ожидали нападения немецкого флота на Рижский залив, а также, быть может, на Моонзунд и Финляндию. Моя докладная записка английскому Адмиралтейству произвела в штабе гораздо больше впечатления, чем я мог ожидать, судя по разговорам с Русиным.

Тщетность надежд на серьезную помощь английского флота в Балтике не была неожиданностью для штаба. Все же генеральный штаб решил отправить свое обращение к английскому правительству, составленное на основании моей докладной записки. Ожидалось только согласие Ставки. Оно было вскоре получено, и я был командирован обратно в Лондон, куда и прибыл благополучно 21-го февраля.

Возвращение в Англию.

Уже внешний вид улиц, вокзалов и публичных мест показывал, что здесь господствует совершенно другое настроение, чем в Петербурге. На главных улицах города было такое же оживленное движение автомобилей, как и в начале войны. Бодро маршировали, часто беглым шагом, отряды войск. С восьми часов утра жители Вест-Энда спешили в Сити. Повсюду был отпечаток деятельности, силы воли и жизненной энергии. Энергия эта сочеталась с дисциплиной, к которой все привыкли, и никто не оказывал противодействия. В Лондоне не было заметно следов усталости, равнодушия или недовольства.

В Адмиралтействе мне объявили, что привезенный мною документ является лишь повторением моей докладной записки, на которую Бальфур уже дал мне свой ответ и к нему не может ничего добавить. Мне оставалось только просить разрешение проследовать обратно на Гранд Флит. На этот раз мне пришлось долго ждать установленного пропуска, и только 3-го марта я мог выехать обычным путем в Скапа-Флоу.

На следующий день по приезде я завтракал у начальника нашего отряда вице-адмирала Верней на его флагманском корабле «Marborough». Адмирал рассказал мне о недавнем посещении Гранд Флита русскими журналистами. Из них особенно обратил на себя внимание некий генерал Д-ский, недавно прибывший из Салоник и свободно говоривший по-английски. Английские офицеры, конечно, живо интересовались известиями с фронта. Генерал выступал с целым рядом рассказов и предсказывал, что недавно высадившиеся в Салониках английские и французские войска через несколько месяцев завоюют столицу Австрии. Этот военный журналист или журнальный генерал был, верно, не только храбр, но и весьма скор в своих суждениях.

12-го марта командующий флотом пригласил меня принять участие в одной операции на его флагманском корабле «Iron Duke». Вскоре, однако, приказ о выходе в море был отменен сигналом, и мое посещение ограничилось обедом в обществе адмирала Джеллико. Я рассказал адмиралу о моей поездке в Петербург и о привезенном мною оттуда письме. Адмирал еще не получал копии этого документа и только по телефону совещался по этому делу с Адмиралтейством. Ему было лишь известно, что в Лондоне недавно состоялось военно-политическое совещание для обсуждения этого письма, и в нем принимали участие начальники отделов Адмиралтейства. Решение не было еще принято, так как с русской стороны была затронута стратегия, которая без соглашения с сухопутным генеральным штабом и союзными державами не могла подлежать изменению.

Слушая адмирала Джеллико, мне невольно вспомнилось то, что мне рассказывали об обстоятельствах, связанных с его неожиданным назначением на пост командующего Гранд Флитом в самый первый день объявления войны. Предшественник его, адмирал Каллаган, был на редкость любим всем личным составом флота, которым он так долго командовал. Возможно, что его решительность и темперамент внушали известные опасения Адмиралтейству, и оно решило заменить его новым командующим флотом. «Судьба Англии в войне всецело зависит от флота, которым нельзя поэтому рисковать», – сказал мне один видный английский адмирал, когда я спросил его о причинах смены командования флотом в начале войны. Адмиралу Джеллико не представилось во время мировой войны случая выказать на деле всю силу своего характера. Даже во время Ютландского боя не было такого критического момента, когда судьба флота зависела бы от его решения. Но я не сомневаюсь, что и в таком случае Джеллико проявил бы большое хладнокровие и ясное суждение. Морская стратегия Англии, а также и союзных держав, во время войны всецело руководилась английским Адмиралтейством. Естественно поэтому, что командование Гранд Флитом было доверено человеку, чей взгляд на морскую стратегию совпадал со взглядами Адмиралтейства.

Линкор «Queen Elizabeth» на рейде в Скапа-Флоу

Каждодневная жизнь и развлечения в Скапа-Флоу.

Зима была необычайно холодная. Острова по несколько дней подряд лежали под снежным покровом, а болота и пруды были покрыты толстым слоем льда. Погода не благоприятствовала никакому спорту, за исключением бега на коньках.

По-моему, скука злейший враг дисциплины. Она в особенности может овладеть командами зимой, когда короткие дни и скверная погода препятствуют активным операциям блокирующего флота. Чтобы бороться с этим врагом, на Гранд Флите придавали большое значение различного рода театральным представлениям и всеми способами поддерживали всякую инициативу в этом направлении. В середине марта я присутствовал на любительском спектакле, устроенном офицерами и гардемаринами линкора «Queen Elizabeth». Роли были исполнены молодыми офицерами «малой кают-компании» (Gunroom3*), а театральным залом служил носовой трюм транспортного парохода «Gurko». «Зал» вмещал более 700 человек офицеров и команды флота. Декорации, занавес и вся бутафория были изготовлены судовыми средствами и настолько искусно, что этому трудно было поверить. Судовой оркестр играл мелодии из лондонских опереток, и в таком же духе была и театральная программа. Молодые люди выступали с большим успехом. «Дамы» получили свои наряды от сестер и подруг из Лондона, и публика выражала свой восторг бурными аплодисментами. Команда приходила прямо в экстаз. Особую радость возбуждали остроты и шутки, имевшие отношение к морской жизни. Контраст между жизнью на корабле и лондонскими времяпровождениями служил нескончаемым поводом к взрывам сердечного смеха. Но лучшее во всём представлении было то, что автор, режиссер и актеры были все из своей же среды. У нас на «Hercules» был также организован спектакль, была поставлена пантомима-произведение нашего старшего офицера. По общему мнению, она не уступала веселому фарсу, разыгранному на «Queen Elisabeth».

Что бы ни предпринималось на Гранд Флите: артиллерийское учение, игры, спорт – во всем страсть к соревнованию проявлялась как заметный оживляющий фактор. В этом отношении флот был типичным представителем своей страны. В Англии к скачкам, театру, футболу, боксу относились столь же серьезно, как и к войне.

На следующий день после спектакля на «Queen Elisabeth» я отправился на остров Фара, где Клинтон-Бейкер арендовал у крестьянина пол-акра (один акр равен 0,37 десятины) болотистой земли, чтобы там устроить огород и сад. Рядом находился небольшой сарай, в нем решено было устроить чайную для командиров судов. За работы взялись буфетчик командира, боцман с командой своего вельбота, штурманский офицер и я. Впоследствии к нам присоединились несколько командиров с других судов. Ежедневно после чая в течение двух-трех часов мы работали на острове и такими образом положили начало новому роду деятельности Гранд Флита – разведению огородов. В апреле было взято в аренду большое пространство той же болотистой земли на острове для унтер-офицеров нашего отряда, и там вскоре выросла целая сельскохозяйственная колония. Рядом с нами расположился со своим огородом кептэн Гайд-Паркер. Таким образом, и на этом поприще возникло дружественное соревнование. Теперь на Гранд Флите имелось новое развлечение, новый спорт. Флот принялся обустраивать остров Фара, где до этого овцы были единственными господами. Овцы эти были нашими злейшими врагами, и нам приходилось отгораживать от них наши насаждения колючей изгородью.

Стрельбы и маневры.

Тем временем установка приборов центрального управления огнем крупной артиллерии подвигалась вперед. Время от времени делались пробные испытания. Стреляли практическими снарядами, а также из особых стволов для 6-фунтовых гранат, которые вдвигались в 12" орудия. Благодаря такому устройству, можно было при стрельбах применять все техническое оборудование башенных установок, не изнашивая внутренних труб орудий и не расходуя дорого стоящих крупных снарядов. Вся разница при этом была только в дальности стрельбы.

Наряду с артиллерийскими и торпедными стрельбами на «Hercules» производились также опыты с минами заграждения. Была поставлена задача – установить, насколько опасна может быть для корабля, идущего с известной скоростью, плавающая на поверхности воды мина. В результате выяснилось, что при ходе в 12 узлов, когда впереди форштевня не было еще бурунов, мы действительно коснулись мины. Снаряженная мина при этом, конечно, взорвалась бы. При большой скорости мина, однако, отбрасывалась в сторону струёй воды и все дальше отдалялась от борта корабля, независимо от того, в какую сторону мы описывали циркуляцию. У кормы мина была уже в расстоянии 5-6 саженей от судна. При сильной волне обстановка несколько менялась, но во всяком случае вероятность взрыва мины была очень мала. Опыты на других кораблях подтвердили то же самое. Этим объясняется тот своеобразный факт, что в течение мировой войны и после нее так мало судов было подорвано плавающими минами.

26-го марта Гранд Флит ушел в море оказать поддержку легким крейсерам, вышедшим из Гарвича для набега на немецкое побережье вблизи датской границы. На отряде крейсеров имелись гидросамолеты. Им была поставлена задача разрушить базу цеппелинов в Тондерне. Чрезвычайно бурная погода заставила, однако, прервать операцию. 29-го марта флот опять снялся с якоря; на этот раз для тактических упражнений. Погода значительно улучшилась, и видимость была лучше. На следующее утро после выхода в море флот разделился – часть эскадренных миноносцев и три крейсера изображали собою противника.

Маневры продолжались с 8-ми часов утра до 2-х часов дня, и в них принимал участие почти весь Гранд Флит. Как только мы вошли в соприкосновение с «противником», Гранд Флит из походного строя параллельных кильватерных колонн отдельных эскадр перестроился в одну боевую кильватерную колонну. Впереди и позади двигалась завеса из эскадренных миноносцев для отражения неприятельских торпедных атак. Кильватерная колонна флота была 8 миль длиною. Из-за такой тяжеловесности ею трудно было маневрировать. Большая волна была очень тяжела для эскадренных миноносцев, и от повторения маневра пришлось отказаться, а эсминцы отправить обратно в Скапа-Флоу. На возвратном пути было получено радио о замеченных немецких подлодках. В виду этого командующий флотом, приближаясь к берегам Англии, вызвал опять к себе эскадренные миноносцы. Весь день был штормовой ветер, сопровождаемый снежными зарядами. При наступлении ночи расстояние между отрядами, следовавшими в параллельных кильватерных колоннах, было увеличено до 5 миль. Через три дня после нашего выхода в море мы вернулись в Скапа-Флоу и стали на якорь.

Гранд Флит в походе

2-го апреля было получено сообщение, что немецкие цеппелины приготовляются к налету на северное побережье Шотландии. У нас это известие было принято скептически, так как казалось невероятным, чтобы цеппелины в такую зимнюю погоду отважились бы лететь так далеко на север. На всякий случай, однако, огни на берегу были потушены, корабли стояли также без огней, и были приняты все меры предосторожности. 3-го апреля налет действительно осуществился, но на Лидс и Розайт, около Эдинбурга, и на Ширнес в устье Темзы, где один из цеппелинов удалось уничтожить.

Весь апрель стояла бурная погода. Доставка почты, провианта, топлива и других припасов на рейд продолжалась, тем не менее, безостановочно. Гигантский аппарат снабжения флота действовал, как хорошо смазанный часовой механизм, и вспомогательные суда несли свою службу без всяких понуканий их при помощи сигналов.

17-го апреля «Herculec» вышел на практическую стрельбу крупной артиллерии. Нужно было впервые полностью испробовать систему центрального управления огнем. Командир, офицеры и вся команда корабля напряженно интересовались результатами. Стрельба производилась практическими зарядами (0,75 боевого заряда) на дистанции от 50 до 60 кабельтовых по щитам 50 X 60 фут. Собственный ход был 18 узлов, скорость передвижения цели менялась от 4 до 10 узлов. В общем было сделано восемь залпов из пяти орудий, в каждой башне стреляло одно орудие. Залпы воспринимались как один выстрел, и корабль каждый раз получал такое сотрясение, что на командирском мостике невольно все подскакивали вверх. Стрельба продолжалась несколько дольше обыкновенного – 9,5 минут, что следовало приписать непривычке работать с новыми аппаратами. Боковое рассеяние залпа было не более 100-120 фут.

Через несколько дней после стрельбы происходило обычное обсуждение ее результатов. При этом сравнивались графики стрельб I и II эскадры линейных кораблей. Способ, применявшийся в английском флоте при разборе стрельб, был, несомненно, приноровлен к тому, чтобы поднять интерес к артиллерии – важнейшему боевому элементу корабля. К сожалению, отчеты о стрельбах не иллюстрировались кинематографическими снимками, хотя их можно было бы отлично производить с судов, буксировавших щиты. Киносъемка щитов и ложащихся около них залпов была введена лишь много позднее, после Ютландского боя, и при этом не на всех судах. Здесь сказывались не то неразумная бережливость, не то недостаточное понимание английским Адмиралтейством всей важности иметь ясную картину результатов практических стрельб.

Кромарти.

По окончании стрельбы мы не вернулись обратно в Скапа-Флоу, а направились непосредственно в Кромарти, так как нашей эскадре пришла очередь месячного отдыха. Кромарти и Инвергордон были всегда приятной переменой после однообразия блокадной службы. Особенно радовались, конечно, команды и молодые офицеры. Стоянка в Кромарти давала им возможность прогулок на берегу и других развлечений, не связанных со сферой корабельных интересов. Переход в Кромарти был поэтому всегда праздником для команды и офицерской кают-компании.

Демонстрация Гранд Флита в Северном море.

Когда мы этот раз пришли в Кромарти, Инвергордон был полон слухов о предстоящем налете неприятельских цеппелинов и самолетов на Гранд Флит. Не прошло и двух дней стоянки, как накануне пасхи эскадра была объявлена в часовой готовности. Ожидаемый выход в море был как будто в связи с циркулировавшими слухами, так как, конечно, воздушная атака особенно опасна для судов на якоре. Вечером мы снялись с якоря и на следующее утро присоединились к остальному флоту. Три дня, несмотря на густой туман, мы всем флотом крейсировали в море и только 24 апреля вернулись обратно, не обнаружив нигде следов неприятеля. Впоследствии я узнал, что эта операция, а также последующие в апреле и в мае, имели целью облегчить положение русского флота в Балтийском морс. Они были, по-видимому, в известной степени результатом моей докладной записки, поданной в Адмиралтейство в декабре.

В то время, как Гранд Флит 22-го и 23-го апреля крейсировал в треугольнике между Скапа-Флоу, Скагерраком и берегом Ютландии, линейные крейсера адмирала Битти находились южнее около Хорн-Риффа. Легкие крейсера доходили до Каттегата, чтобы показать английский флаг нейтральной Скандинавии и привлечь на себя внимание немецкого флота. Рассчитывали внушить немецкому Флоту Открытого моря мысль о невозможности покинуть Северное море. Операция была сильно затруднена густым туманом, из-за которого произошел ряд столкновений. Линейные крейсера «New Zeeland» и «Australia», наскочив друг на Друга, получили столь сильные повреждения, что их пришлось отправить для ремонта в Розайт. Эсминец «Ardent» получил носовую пробоину, и его за корму отбуксировали в Англию. Один из линейных кораблей нашей эскадры столкнулся с пароходом.

Это произошло в ночь на 23 апреля, когда эскадра шла в густом тумане, буксируя туманные буи для ориентировки заднего мателота. В 3 часа утра была пробита боевая тревога. Я стоял в это время на мостике и заметил вдруг как на правом траверзе, невдалеке от нас выплыло из тумана большое судно, шедшее на пересечение курса. Уклониться в сторону было уже невозможно, но, к счастью, мы успели проскочить у него под носом. Убежденный, что эта встреча не обойдется без столкновения, я побежал с мостика на корму. В это время раздались паровые свистки и сирена нашего заднего мателота «Neptune». Вслед за тем последовало столкновение. В тумане ничего нельзя было разобрать, были слышны только грохот и треск. Казалось, что дредноут разрезал пароход пополам. К счастью, оба судна успели в последнюю минуту настолько изменить курс, что столкнулись под тупым углом и отделались незначительными повреждениями. «Neptune» получил пробоину и принял 250 тонн воды, что для корабля в 20.000 тонн не имело значения. Он смог, не уменьшая хода, занять опять свое место в строю.

Погрузка угля.

В 7 ч. 30 м. утра мы стали в Кромарти на якорь. Стопора были только что наложены, как к нашему борту уже ошвартовался угольщик. Портовые власти были, очевидно, предупреждены о нашем возвращении и приготовили уголь для всей эскадры. В 8 часов началась погрузка угля, а в 10 ч. 15 м. она была окончена. За 2 ч. 30 м. мы приняли на «Hercules» 720 тонн угля. Для корабля, не оборудованного особыми приспособлениями вроде, например, стрел Тэмперлея, 320 тонн угля в час является уже само по себе показателем хорошей организованности.

Все у нас действовало, как правильно смазанный механизм. Расписание команды предусматривало мельчайшие детали. Каждый был на своем месте, знал, что он должен делать, не раздумывал, а сразу брался за работу. Соревнование и тут давало себя знать. На баке работала прислуга носовой башни под руководством своих офицеров, у средних угольных ям прислуга следующих башен и т. д. Вся команда была расписана, повсюду проявлялось соревнование с целью достичь лучших результатов. Успешность работы достигалась не только хорошей организацией, но и заинтересованностью самой команды. Содействовало также и то, что все офицеры собственноручно участвовали в работе. Даже врач и судовой священник, оба в рабочем платье, волокли мешки с углем по палубе к угольным горловинам, где их принимали кочегары. Угольное расписание составлялось старшим офицером, и все необходимые приготовления делались уже заранее. Так, все принадлежности, необходимые для погрузки, разносились уже накануне вечером. Угольная погрузка редко занимала у нас более 2,5 часов. Согласно приказу, запас угля эскадры на якоре не должен был быть меньше 85% общей вместимости угольных ям, На «Hercules» наибольшее количество угля, погруженное в час, составляло – 405 тонн; рекордная цифра в эскадре была несколько выше.

Линейный корабль «Neptune».

Новейшие корабли Гранд Флита обходились без этой утомительной работы. Их котлы отапливались нефтью, и её перекачивали насосами в нефтяные цистерны корабля с нефтеналивных пароходов. Всякое сбережение сил и в военном деле должно почитаться успехом, к тому же приемка угля особенно грязная работа. Все же я держусь того мнения, что исчезновение угольной погрузки из числа авральных работ на судах имеет свою вредную сторону, так как это полезное упражнение трудно заменить чем-нибудь другим. При правильно разработанном расписании погрузка угля, не может считаться изнурительной работой. Она является одним из звеньев воспитательной системы, которая стремится сблизить офицеров и команду и приучить их к совместной работе в самых разнообразных областях корабельной жизни.

По окончании погрузки угля эскадре был дан по обыкновению короткий отдых, команда могла «починяться», свободным от службы офицерам был разрешен съезд на берег. Но уже в 7 часов дня пришел приказ быть в часовой готовности, и все съехавшие на берег были вызваны на корабль. В 8 часов мы снялись с якоря и, несмотря на туман, вышли в море, как всегда с потушенными огнями. На рассвете мы соединились со II и IV эскадрами линейных кораблей, вышедшими из Скапа-Флоу, и в походном строю легли на зюйдовый курс. Вскоре была пробита боевая тревога, приняты последние приготовления к бою, и корабль приведен в состояние полной боевой готовности. С этим связано было много работы, поэтому к боевой тревоге прибегали сравнительно редко, лишь в ожидании встречи с противником, и вполне понятно, что с момента боевой тревоги офицеры и команда с особым рвением делали свое дело. Также и в этот раз возможность встречи с врагом приподняла общее настроение. В 6 часов утра радиотелеграф сообщил, что неприятельские линейные крейсера на рассвете бомбардировали Лоуэстофт и что разведывательные суда из Гарвича были с ними в соприкосновении. Это и послужило, очевидно, причиной боевой тревоги у нас. Мы находились, однако, еще слишком далеко от Лоуэстофта, чтобы рассчитывать принять участие в бою. Мне казалось более вероятным, что на этот раз мы не увидим врага. В полдень выяснилось, что неприятельские крейсера, избежав боя с эскадрой адмирала Битти, вернулись обратно в свои базы. Нам нечего было больше спускаться к югу. В 4 часа пополудни был дан отбой, и флот лег на обратный курс. На «Hercules» все были разочарованы – и на этот раз надежда встретиться с врагом оказалась обманчивой.

За последние дни в Дублине произошли серьезные волнения. У западных берегов был захвачен пароход с оружием, и англичанам удалось поймать ирландского сепаратиста Кезмента4*. Он прибыл, по слухам, из Германии, чтобы организовать восстание в Ирландии. Всё это встревожило общественное мнение, в особенности жителей портовых городов на восточном побережье Англии. Им приходилось в первую очередь опасаться нападений немецких крейсеров и миноносцев. Чтобы успокоить общественное возбуждение, часть вспомогательных сил Гранд Флита была переброшена в южные гавани для защиты устья Темзы и всего побережья от неожиданных нападений.

К счастью для Англии, эта перегруппировка не коснулась основных боевых сил флота, они остались по-прежнему в Скапа-Флоу и Розайте. Трудно сказать, какие последствия могли бы иметь дальнейшие энергичные набеги германского флота, несмотря на незначительность их успехов с чисто военной точки зрения. Первый набег произвел, несомненно, гораздо более сильное впечатление, чем этого могла ожидать немецкая стратегия. В результате резервная эскадра Гранда-Флита, 3-я эскадра линейных кораблей, была отнята от адмирала Джеллико и направлена в Медуей на Темзе. Правда, это кровопускание не было особенно ощутительно для Гранд Флита, так как 3-я эскадра состояла из устаревших судов с меньшей скоростью хода. Но в стратегическом отношении дальнейшее распыление флота было бы равносильно отказу от главной его задачи – господства на море.

Нечто подобное происходило и в начале войны. Общественное мнение уже тогда противилось переносу главных баз флота на крайний север Англии в Скапа-Флоу и Кромарти. Адмиралтейству стоило больших трудов настоять на своем, ибо страх перед неприятельской высадкой и набегами противника долгое время волновал Англию. Твердая воля правительства и на этот раз победила плохо осведомленное общественное мнение.

2-го мая наша эскадра была переведена из Кромарти в Скапа-Флоу, и на следующий день весь флот вышел снова в море в восточном направлении. Вечером была опять пробита боевая тревога. Мой вестовой уложил мои вещи в сундук, который затем отправлялся под броневую палубу. Мягкая мебель из каюты, платье, книги пропутешествовали туда же. В каюте остались только койка и стул. Ночью мы шли вдоль норвежского берега курсом SO. В 4 часа утра была вторично пробита боевая тревога, и команде роздан какао. Напиток этот во время войны всегда раздавался при ночных тревогах и оказывал бодрящее действие, в особенности в холодную погоду. Офицеры и команда получали горячее какао на своих боевых постах.

Утром сигналом по эскадре была объявлена сводка общего положения. Легкие крейсера с помощью гидросамолетов производили набег на неприятельское побережье у Хорн-Риффа. Их поддерживали линейные крейсера адмирала Битти. Флот линкоров крейсировал в полной боевой готовности в виду Скагеррака. Впоследствии я узнал, что и этот поход был предпринят с целью удержать немецкий флот в Северном море. Минные заградители в течение ночи поставили мины на вероятных путях следования германского флота, там же были выставлены на позиции подводные лодки. Легкие разведочные силы из Гарвича направили свои гидросамолёты в район между поставленными минными заграждениями и главными силами Гранд Флита.

От Скагеррака мы прошли южным курсом до 56-й параллели, которую Гранд Флит обычно не переходил из опасения встретить южнее минные поля противника. Параваны против мин не были еще готовы, что крайне стесняло свободу действия флота. Гранд Флит следовал в обычном походном строю шести параллельных кильватерных колонн. В полдень появились на горизонте линейные крейсера адмирала Битти. Общее число собравшихся судов было свыше ста. Солнце выступило из-за облаков, и морскому глазу представилась грандиозная картина величайшего в мире флота, собранного во всей своей силе.

Налет английских гидросамолетов не удался, и тактическая цель операции не была достигнута. Но зато удался стратегический замысел, положенный в основу всего плана: удержать врага от крупных предприятий на Балтике.

4-го мая в 2 ч. 30 м. пополудни линейные крейсера были отпущены от Гранд Флита, и остальной флот направился в свои базы. На обратном пути наша эскадра получила приказание идти вместе со всем флотом в Скапа-Флоу, так как перед Кромарти были усмотрены немецкие подлодки. Сами по себе подводные лодки не были опасны, нас всегда сопровождали эскадренные миноносцы. Но от мин, поставленных на наших путях подлодками, можно было себя обеспечить, только протралив фарватер. Все попадавшиеся нам навстречу коммерческие суда осматривались эсминцами и держались насколько можно дальше от флота. Вечером нас настигли дождь и сильный туман, из-за которого два концевых корабля 4-ой эскадры отделились от остального флота. Им было приказано по радиотелеграфу уменьшить ход и присоединиться к эскадре лишь на рассвете, когда будет лучшая видимость. Эта мера мне показалась разумной и поучительной.

В английском флоте при ночных операциях эскадренные миноносцы всегда шли позади эскадры. Противолодочная охрана ночью все равно невозможна, и свои миноносцы легко могут быть приняты за неприятельские, так как ночью их трудно различать. Опознавательные сигналы не всегда хорошо видны, и, чтобы разобрать их, требуется известное время. Поэтому свои миноносцы никогда не приближались к эскадре до наступления дня. Ночью по всем приближающимся миноносцам открывался орудийный огонь. Это единственный способ не допустить к себе неприятельские миноносцы на дистанцию минного выстрела и тем оградить себя от неожиданных минных атак.

После нашего возвращения в Скапа-Флоу я был приглашен обедать к командующему флотом. Беседуя со мной наедине, адмирал распространился насчет двух последних операций. Имелось в виду выманить немецкий флот из Гельголандской бухты и принудить его на возвратном пути принять бой. В этих расчетах были расставлены мины, установлены подлодки на позициях и сделана попытка воздушной атаки на побережье Шлезвиг-Голштинии. Эти меры были однако второстепенного значения. Главной целью обеих операций была морская демонстрация у берегов Ютландии. Нужно было отвлечь внимание врага от театра военных действий в Балтике и вынудить его быстро перебросить значительную часть сил своего флота на запад.

По полученным в Адмиралтействе сведениям немецкие линейные корабли уже вошли в Кильский канал, чтобы следовать в Северное море. Я спросил адмирала его мнение, чего собственно больше опасается враг: прорыва английского флота в Балтику или же высадки английских войск на Ютландском побережья. Ради чего противник так быстро стянул свои силы из Балтийского моря, раз мы на самом деле ограничились лишь относительно слабой демонстрацией и не обстреляли даже неприятельских берегов? Адмирал был того мнения, что враг отлично знал количество участвовавших сил, так как Гранд Флит намеренно показывался в нейтральных водах у берегов Норвегии. Немецкий флот должен был поэтому опасаться не только демонстрации, но и решительных действий в районе Кильского канала. К возможности такой операции враг не мог отнестись равнодушно и поэтому поспешил стянуть свои силы, чтобы в случае нужды вступить в бой у своих берегов.

Я взял смелость поставить моему любезному хозяину еще один щекотливый вопрос: как отнеслись бы высшее командование и Адмиралтейство к возможному бою вблизи неприятельских берегов. Но как раз в эту минуту вошел начальник штаба, и флаг-офицер сообщил, что обед подан. Мой вопрос остался без ответа. В конце обеда я повторил его в более осторожной форме. На этот раз адмирал осведомился с большим интересом, не хочу ли я еще мороженого, и после этого уклончиво пояснил, что в таких случаях нужно сообразоваться со всеми условиями обстановки. Это и раньше было для меня ясно, и я не имел вовсе намерения затрагивать тактическую сторону вопроса, о которой невозможно что-либо сказать вперёд. Меня интересовала исключительно основная линия стратегии, которой подчинялись все операции на море. Я возразил поэтому, что одни демонстрации нас не подвинут вперед, враг скоро к ним привыкнет и перестанет их бояться. Приближается момент для серьезных операций в Балтийском море. Заливы начинают освобождаться от льда, и к концу месяца спадет весеннее половодье на Двине, что откроет возможность наступления вдоль ее берегов. Приближается опасность, что немецкая армия при поддержке флота в Балтийском море предпримет наступление на северо-восточном фронте. Командующий флотом продолжал угощать меня вкусным десертом, и только начальник штаба адмирал Медден счел долгом заметить, что враг весьма опасается английской высадки на Ютландском берегу и что поэтому наши демонстрации производят особенно сильное впечатление.

В то время, т. е. 6-го мая, мне казалось, что все эти рассуждения были только словами, которые прикрывали нежелание предпринять более решительные операции в Скагерраке. С ними был связан, несомненно, больший риск, так как флот после морского боя в этих водах на обратном пути к своим базам мог подвергнуться опасности от мин заграждения и торпедным атакам немецких подлодок.

Месяц спустя после этого разговора демонстрация флота в Северном море в еще большем отдалении от неприятельских берегов привела противников к большому сражению, так называемому Ютландскому бою. Выходило, что адмирал Джеллико был прав в своем утверждении, что немецкое морское командование было особенно чувствительно ко всякого рода демонстрациям в нейтральных водах между Норвегией, Швецией и Данией. Именно в этих водах Германия имела важные пути сообщения с нейтральными странами, откуда, хотя и редко, но все же доставлялись морем сырье и жизненные продукты в ее блокированные порты. Это был один из немногих путей, через которые центральные государства, истощенные блокадой, черпали новую жизненную силу. Демонстрации Гранд Флита на морских путях сообщения со Скандинавией затрагивали очень чувствительное место и должны были рано или поздно принудить германский флот к решительным операциям в Северном море.

Дни перед боем.

Вторая половина мая изобиловала туманной погодой. Неприятельские подводные лодки использовали это время для операций против баз флота в Шотландии. 16-го мая мы пришли в Скапа-Флоу. С первого же дня стали поступать со сторожевых судов и наблюдательных пунктов донесения о присутствии подлодок. Были приняты усиленные меры защиты. Было выставлено еще больше сетей со стеклянными буями перед входом в бухту, а сторожевая охрана усилена паровыми катерами с больших судов, причем их вооружили пулеметами крупного калибра и снабдили особыми противолодочными бомбами. Бомбы эти были двух сортов: одни сравнительно легкие (6,5 килограммов взрывчатого вещества) буксировались по воде и взрывались с катера электрическим током, другие были тяжелые глубинные бомбы, которые, будучи брошены, автоматически взрывались на заданной глубине. Некоторые суда спускали вечером противоторпедные сети. Большие корабли не имели этих сетей, поэтому, чтобы защитить хотя бы средину их корпуса, к ним ставились на ночь вдоль борта грузовые пароходы. Мнения на счет пользы противоторпедных сетей несколько раз менялись в течение войны. В начале войны их сняли с судов, так как опасались, что в бою они могут быть разбиты снарядами и намотаться на винт корабля. Когда же флоту пришлось базироваться в неустроенных и мало защищенных рейдах Скапа-Флоу, Кромарти и Розайт, сети были опять приняты на некоторые корабли. Лишь в мае 1916 года их окончательно отменили.

Состязания в боксе. Весной 1916 года свободное время на Гранд Флите усиленно посвящалось практике бокса, так как в июне должен был состояться матч на приз флота. Мне пришлось присутствовать на двух состязаниях: одно шло между командами, другое между офицерами. Происходили они на особой эстраде, на палубе «театрального» парохода «Gurko». Первое состязание было устроено между матросами 1-ой эскадры. По этому случаю «Gurko» был ошвартовлен вдоль борта нашего флагманского корабля «Marlborough». Для офицеров были устроены места на командирском мостике парохода, а палубы, мачты и все надстройки «Gurko» и «Marlborough» были сплошь заполнены матросами. Кочегарная команда особенно удобно разместилась в беседках, подвешенных к трубам дредноута. Боролись искусно и смело. Шутливые выкрики и взрывы одобрения зрителей еще более подзадоривали бойцов. Мне доподлинно неизвестно, можно ли тренировкой закалить против ударов внутренние органы, как например, сердце и легкие; но большинство боксеров вовсе не ограждали свое тело от ударов, а сосредоточивали все внимание на защите лица. Нужно думать, что с течением времени все части тела приучаются переносить сильные удары. Известную роль при этом играют набитые шерстью перчатки для бокса, но и они не могут помешать силе и жесткости ударов. Старший адмирал Гранд Флита Верней сам в молодости занимался боксом. Он с интересом следил за состязаниями и делал замечания по поводу малейших подробностей борьбы.

Второе призовое состязание в боксе, на котором я присутствовал, происходило между офицерами 4-й эскадры. Офицерский бокс был более редким зрелищем и поэтому привлекал особый интерес. Участники были преимущественно мичмана, гардемарины и молодые лейтенанты. Выступали, однако, также двое старших лейтенантов в возрасте около 35 лет, несколько инженер-механиков и один казначей. Боролись «до последнего дыхания». Изрядно расквашенная физиономия еще ровно ничего не значила. Необходим был нокаут, чтобы противник потерял сознание или, по крайней мере, способность стоять на ногах.

На этих состязаниях было пролито еще больше крови, чем на боксе матросов. Причиной этого могло быть то, что офицеры меньше практиковались. Однако спортивный дух и темперамент оставались от начала до конца образцовыми. Слабейший партнер получал иногда жестокие удары – зубам, носу и голове изрядно доставалось, но лицо сохраняло обычную улыбку, и не было ни одного случая, чтобы кто- нибудь без ожесточенной борьбы признал себя побежденным. Дважды один из противников выносился без сознания с эстрады и приводился в чувство врачом. Зрители знали всех боксеров по именам. В особенности матросы долго и рьяно аплодировали не только победителю, но и побежденному, если он показал хорошую выдержку. Главным судьей был адмирал Арбетнот – превосходный руководитель состязаний. Всю жизнь свою он был страстным спортсменом и остался таким до самой смерти, о близости которой никто тогда не подозревал. Арбетнот погиб неделю спустя в Ютландском бою вместе со своим флагманским кораблем «Defence».

27-го мая и 1 -ая эскадра вышла на артиллерийскую стрельбу боевыми снарядами. Корректировка велась с привязных аэростатов, змейкового образца, недавно привезенных в Скапа-Флоу. Они буксировались авиатранспортом «Campania», перестроенной из пассажирского парохода. Аэростаты отлично следовали на буксире на высоте 300 метров, несмотря на то, что эскадренный ход был 18 узлов. К ним были приданы еще два гидросамолета. Это была наша первая стрельба с воздушной корректировкой. Система переговоров флагами была насколько возможно упрощена, но все же сигналы доходили к нам слишком поздно и не могли служить для исправления прицела следующего залпа. Из этого первого опыта можно было, однако, убедиться, что впоследствии, с усовершенствованием системы сигналов, воздушное наблюдение принесет большую пользу для корректировки артиллерийских стрельб флота. Наши залпы из пяти крупных орудий, по одному из каждой башни, производили очень сильное сотрясение всего корпуса корабля. Флагманский артиллерист пояснил мне, что в свое время делались опыты одновременной стрельбы из всех десяти крупных орудий, но результаты получились отрицательные. Сотрясение бывало столь сильно, что происходили поломки технических средств, приборов и устройств, а также ушибы и ранения личного состава.

Король Георг и вице-адмирал сэр Дэвид Битти.

30-го мая я был приглашен на линкор «Colossus» присутствовать на испытаниях новых противоминных параванов. По окончании опытов был подан завтрак, за которым мне пришлось сидеть рядом с командующим флотом. Я воспользовался случаем показать ему только что полученную от русского морского агента в Лондоне телеграмму с приглашением мне прибыть в Лондон на совещание по военно-морским вопросам. В ответ на мою просьбу о разрешении на отъезд адмирал Джеллико, впервые за мое'с лишком годичное пребывание на Гранд Флите, посоветовал мне отложить поездку, если только я желаю участвовать в операции, которая, весьма возможно, будет интереснее, чем лондонское совещание. Дело касалось морской демонстрации в скандинавских водах, которая, как с точки зрения стратегии, так и тактики, была задумана в значительно более крупном масштабе, чем все предыдущие. «Попросите Клинтон-Бейкера дать вам прочесть мой оперативный приказ. Мне думается, вы сами тогда увидите, что вам предпочтительнее будет остаться здесь».

По возвращении к себе на корабль, который в это время производил на рейде торпедную стрельбу, я передал Клинтон-Бейкеру мой разговор с адмиралом. «Я как раз думал вам предложить то же самое, – сказал, улыбаясь, Клинтон-Бейкер, – приказ этот мною только что получен. К сожалению, он настолько объемист, что мне нет охоты распечатывать его здесь на мостике во время торпедной стрельбы. Прочтите его и расскажите мне потом, о чем он гласит. Он в моей каюте на столе». Я не заставил себя долго просить, спустился в каюту и вскрыл пакет. Приказ касался выступления всего английского флота в Скагеррак в один из ближайших дней. Разведочные действия и демонстрация не должны были, однако, ограничиться Скагерраком, а распространиться также на Каттегат и Большой Бельт, куда должны были быть посланы эскадренные миноносцы. О цели операции ничего не было сказано, но в этом отношении едва ли была какая-нибудь неясность. Появление английского флота в нейтральных водах произвело, во всяком случае, давление на Скандинавские страны. Стратегическая цель была та же, что и при двух последних операциях, это ясно следовало из собственных слов командующего флотом. Я был удивлен, насколько приказ был точно разработан и подробно все предусматривал. Линейным кораблям было назначено на второй день после выхода находиться в южной части Скагеррака, линейным же крейсерам еще несколько далее к югу. Лёгкие крейсера должны были атаковать неприятельские суда в Каттегате, эскадренные миноносцы в Большом Бельте.

Осуществление такого оперативного плана не могло не оказать сильного воздействия на немецкую морскую стратегию. Корабли «Флота Открытого моря», направленные в Балтику, должны были неминуемо быть отозваны в Северное море для отражения наступления английского флота. Задуманная операция создавала при этом большую вероятность встречи противников, ибо Гранд Флит намеревался долгое время крейсировать в Скагерраке, а немецкий Флот Открытого моря зачастую демонстрировал именно в этих водах свою морскую силу. Когда я вкратце рассказал Клинтон-Бейкеру содержание оперативного приказа, он по обыкновению отнесся к нему скептически: туман или непогода, дескать, помешают выполнить задание. Я лично был далек от скептицизма Клинтон-Бейкера и с большим интересом стал ждать нарастающих событий. Наступление было назначено на 1 июня.

В 7 часов вечера последовал сигнал о двухчасовой боевой готовности. Для меня, после утреннего разговора с командующим флотом, это не было неожиданностью. Сидя вечером с Клинтон-Бейкером в каюте, я пробовал выяснить, насколько велика вероятность встречи с противником в предстоящей операции. Наш командир был того мнения, что неприятельские крейсера, быть может, продвинутся достаточно далеко к северу, чтобы встретиться с линейными крейсерами адмирала Битти. Но Флот Открытого моря ни в коем случае не примет боя вдали от своих опорных пунктов. Линейные корабли имеют поэтому мало надежды сойтись с врагом. Я не возражал, но тем не менее не мог принять его точку зрения. Мне самому неясно, предчувствовал ли я наступающие события, или, быть может, беседа с адмиралом Джеллико и оперативный приказ произвели на меня столь сильное впечатление. Мысли мои еще долго работали в этом направлении, и я провел почти всю ночь на мостике «Hercules’a», исполненный неопределенного ожидания грядущих событий. Я не уяснил себе, чего я жду. Но отчетливо помню, что каждый сигнал, каждое радио в эту ночь, 30 мая, будили во мне больше интереса, чем при всех прежних операциях.

ГЛАВА II. ЮТЛАНДСКИЙ БОЙ

Было облачно, когда мы вышли с рейда Скапа- Флоу. Всю ночь на 31-ое мая держался лёгкий туман. Погода была теплая, и стоял почти полный штиль. В течение ночи эскадры шли в несколько растянутом, по случаю темноты, строю с обычной эскадренной скоростью в 15 узлов. Находившаяся к Кромарти эскадра адмирала Джеррама получила приказ присоединиться к нам на следующий день в 2 часа пополудни в широте 57° 45' N и долготе 5°15' Ost. Линейные крейсера адмирала Битти должны были к этому же времени находиться в 60 милях к юго-востоку от этого пункта и оттуда идти навстречу Гранд Флиту. Утром 31-го мая эскадренная скорость была увеличена до 17 узлов. Флот шел с соблюдением всех мер предосторожности. В 16 милях впереди шли старые броненосные крейсера, ближайшее охранение составляли легкие крейсера и эскадренные миноносцы. Линейные крейсера адмирала Худа шли в авангарде в 20-ти приблизительно милях от главных сил. Утром Гранд Флит в обычном походном строю шести параллельных кильватерных колонн двинулся на восток, идя зигзагообразным курсом из опасения подводных лодок. Вследствие этих перемен курса, скорость продвижения флота понизилась до 14 узлов. Крейсера адмирала Битти 31-го мая в 2 часа дня находились в условленном месте и согласно оперативному приказу повернули на север, чтобы идти навстречу Гранд Флиту.

В 2 ч. 20 м. пополудни с легкого крейсера «Galatea», находившегося на восточном фланге разведывательной линии адмирала Битти, поступило первое донесение о близости неприятеля. «Galatea» заметил два легких немецких крейсера, осматривавших нейтральный пароход. По получении этого известия адмирал Битти изменил свой курс на юго-восток в направлении Хорн-Рифа, чтоб отрезать противнику путь отступления к его базам. В 2 ч. 35 м. «Galatea» донес о густых облаках дыма на ONO, из чего можно было заключить о присутствии сильного отряда неприятельского флота, следовавшего на север. Тотчас после этого Битти повернул на NO и потом на N, чтобы настичь противника. В 3 ч. 31 м. линейные крейсера обнаружили на севере пять немецких линейных крейсеров с пятью легкими крейсерами и тремя флотилиями миноносцев. В то же время гидроплан, поднявшийся с авиатранспорта «Engadine», донес о четырех неприятельских крейсерах на NO от флота; они обстреляли аппарат при его возвращении к флоту.

Схема осуществления английским флотом дальней блокады на Северном море в период начала войны

Корабли разведывательного отряда адмирала Битти, продвигаясь далее на восток, открыли с большой дистанции огонь по немецким легким крейсерам. Так началось сражение в Скагерраке – Ютландский бой, как его называют англичане, – величайшее морское сражение мировой истории, если судить по числу сражавшихся людей, общему водоизмещению участвовавших кораблей и калибру артиллерийских орудий.

Главнокомандующий получил донесение с «Galatea» в то же время, как и адмирал Битти, т. е. около 2 ч. 30 м. пополудни. Линейным кораблям был тотчас отдан приказ поднять пары во всех котлах, и в 1 ч. 10 м. были по сигналу сделаны последние приготовления к бою. Уже перед этим на «Hercules’e» приняли некоторые радио разведывательного отряда кораблей адмирала Битти. Сообщения эти в мгновение ока распространились по всему кораблю, и когда в 3 ч. 30 м. последовал приказ объявить командам о близости неприятеля, это уже всем было известно. Спустившись с мостика в мою каюту за записной книжкой, я прошел через палубы и повсюду видел довольные лица. В каюте вестовой упаковывал в сундук остаток моих вещей, и его лицо горело от усердия. На стуле лежал приготовленный для меня спасательный жилет. Вся наша команда была снабжена такими жилетами, за исключением кочегаров, для которых они были слишком теплы. По боевой тревоге все должны были их одеть. При моем возвращении обратно на мостик я обратил внимание, что повсюду были заготовлены газовые маски, повязки для носа и рта, ведра с водой для питья и другие с песком, для отправления естественных нужд. Старший лейтенант осматривал команду в боевых постах, а старший офицер проверял задрайку дверей в водонепроницаемых переборках и распределение противопожарных средств.

В 3 ч. 40 м. мы приняли радио адмирала Битти, что он вошел в соприкосновение с неприятелем, и вскоре после этого главнокомандующий отрядил к нему для поддержки 3-ю эскадру линейных крейсеров адмирала Худа, находившуюся при Гранд Флите. «Битти всегда везет», – говорили у нас на мостике, и Клинтон-Бейкер скептически добавлял к этому: «К сожалению, нам не удастся присоединиться, мы ведь ползем, как черепахи». Он был прав. Битти мог, считая даже линейные корабли адмирала Томаса, поднять эскадренный ход до 24-х узлов. С одними крейсерами он мог идти еще быстрее. Мы же, при самом большом напряжении, не могли развить больше 20- ти узлов хода. Желая несколько утешить командира и не дать испортиться хорошему настроению на мостике, я старался убедить, что немцам так же, как и нам, хорошо известны правила тактики.

Если Битти находится под прикрытием адмирала Джеллико, то и немецкий Флот Открытого моря не должен далеко отстоять от своих линейных крейсеров. Иначе было бы немыслимо, чтобы крейсера продвинулись столь далеко на север – до 57° широты.

Море было почти совершенно спокойно, легкие слоистые облака покрывали небо, и стоял небольшой туман, так что горизонт был неясен и видимость не превышала 6-8 миль, тогда как в ясные дни с нашего мостика было видно на 10-12 миль. Мы продолжали идти в походном строю, но, чтобы добиться скорейшего приближения к противнику, перестали зигзагировать, не держали точно в кильватер друг другу, так как кильватерная струя воды также замедляла ход.

(Редакция опускает приведенное автором описание первых фаз боя – столкновения крейсеров и пр., достаточно освещенных в нашей литературе, очевидцем которых Г. Шульц не являлся.)

«Hercules» в бою.

Я перехожу теперь к описанию событий на флоте линкоров, т.е. того, чему был свидетелем, находясь на борту «Hercules’a». В 4 ч. 50 м. мы приняли радио с легкого крейсера «Southampton» о появлении на горизонте главных сил немецкого флота, следовавшего курсом HaN. Настроение приподнялось, и даже Клинтон-Бейкер не имел больше повода к скептическим замечаниям. Ведь на этот раз неприятельские главные силы шли нам навстречу и находились всего в расстоянии от одного до двух часов хода. Вслед за тем радиотелеграф заработал столь лихорадочно, что мне стало трудно следить за всеми поступавшими сообщениями. В 5 ч. 10 м. я спустился в штурманскую рубку посмотреть на карту. Штурманский офицер показал мне наше место и место противника. Они находились на линии NW- SO в расстоянии около 60 миль друг от друга. «В лучшем случае мы сойдемся с противником через час с четвертью», – сказал я штурманскому офицеру. В эту минуту вошел в рубку старший офицер Деннисон; на губах его по обыкновению была приветливая улыбка, но в глазах было сосредоточенное выражение. «Настал День, капитан Шульц», – сказал он мне по- немецки («Das ist der Tag»).

Англичанам было известно, что слово «День» стало общепринятым выражением при тостах в немецком флоте; под ним подразумевался тот день, когда немецкий и английский флоты сойдутся померить свои силы. «Боюсь, это будет вечер»,- ответил я, так как во мне была сильная уверенность, что мы до наступления вечера не сможем подойти к месту боя и его придется продолжать ночью, чтобы добиться решающего исхода. «Ну, пусть это будет хотя бы «вечер», – ответил Деннисон, и его озабоченный взгляд стал еще более строгим.

В 5 ч. 35 м. стали доноситься глухие раскаты орудийной стрельбы, быстро приближавшиеся к нам, и, через несколько минут, с южной стороны горизонта заблестели желтые вспышки выстрелов крупных орудий. Видимость была плохая, и горизонт был облачный. Наш курс по-прежнему колебался между S и SO; мы продолжали идти в походном строю шести кильватерных колонн с расстоянием между ними в 1 милю. В 5 ч. 45 м. радиотелеграф сообщил, что курс неприятельского флота NNW. Из носовой башни доносится мощное ура команды. На командирском мостике находится еще группа людей, но стеклянная защита от ветра давно уже убрана. Впереди нас видны возвращающиеся к Гранд Флиту крейсера. Клинтон-Бейкер нетерпеливо восклицает: «И зачем это мы не перестраиваемся в боевую линию, ведь скоро будет поздно».

Между нами и эскадрой, следующей с левого борта, появляется норвежский парусник. В одно мгновение мы его уже миновали, и мое внимание привлечено на правый борт, так как с марса доносят, что справа показались линейные крейсера адмирала Битти. Было 5 ч. 55 м. На S от нас в большом отдалении появляются «Lion», «Tiger» и два других крейсера в кильватерной колонне. Они беглыми залпами стреляют на правый борт и идут нам на пересечение курса. Неприятельские снаряды густо ложатся вокруг них, подымая гигантские столбы воды. Дальномер показывает до «Tiger» 55 кабельтовых. Мы все еще идем в походном строю и нетерпение Клинтон-Бейкера начинает заражать и меня. Отвлечемся на минуту в сторону и перенесемся мысленно на флагманский корабль «Iron Duke». Адмирал Джеллико поставлен перед необходимостью разрешить труднейшую задачу. Он идет во главе третьей эскадры, считая влево от нас, и, вероятно, еще не может видеть крейсеров Битти. В какую сторону должен он развернуть боевую колонну? Вправо, по нашей первой эскадре, или же влево, причем адмирал Джеррам тогда будет головным? От принятого решения может зависеть весь исход боя. Перед адмираллм Джеллико лежит карта, на ней сообразно поступившим донесениям обозначены места Гранд Флита, крейсеров Битти и неприятельского флота. По радиодонесениям неприятель еще далеко, а Битти со своими крейсерами не ближе 20 миль на SO.

Линейный корабль «Поп» под огнем немецких орудий

Однако гром орудийной стрельбы, стягивающиеся к ядру флота разведочные суда и эскадренные миноносцы, а также всплески воды от разрывов неприятельских снарядов заставляют думать, что бой происходит гораздо ближе от нас, на юге или даже юго-западе. Счисление Битти должно заключать в себе ошибку, радиодонесения также не вполне надежны, приходится принимать решение по своей субъективной оценке положения, т. е. собственно говоря на риск. Но от этого решения может зависеть исход сражения. Боевая колонна может оказаться слишком близко или слишком далеко от противника. В первом случае противник будет иметь благоприятный случай для торпедных атак, во втором – противник сможет при желании уклониться от боя. Время однако не терпит, решение необходимо, и оно принято – боевая колонна развертывается влево, т.е. в сторону большего отдаления от противника.

В 6 ч. вечера солнце начало склоняться к горизонту. Я стоял на мостике рядом с Клинтон-Бейкером; он нервно теребил свою испанскую бородку и с нетерпением ждал сигнала о боевом перестроении флота. Мы оба молчали, не желая выдать наше напряженное состояние перед наступающим решительным часом. Бездейственное ожидание перед боем, минуты перед началом настоящего сражения причиняют больше волнения, чем сам бой, во время которого напряженное состояние находит себе исход в активной деятельности. Всплески неприятельских снарядов стали видны все ближе и ближе. Неприятеля еще не видать, но его снаряды ложатся между нами и крейсерами Битти, подымая такие высоченные столбы воды, что линейные крейсера временами скрываются из виду.

«Hercules» следует за «Revenge», за несколько минут до открытия огня в Ютландском бою

Эскадра Битти делает крутой поворот на О, и в 6 ч. 7 м. «Lion» проходит у нас на траверзе в расстоянии 1-2 миль. На нем сильный пожар. Под носовой башней, из носовой части корабля выбивается столб густого белого дыма, как будто там курится гигантская сигара. В то время мы еще не знали, насколько опасны такие пожары для наших судов. Сам командующий флотом не был еще осведомлен, что эти пожары послужили причиной гибели «Indefatigable» и «Queen Магу». В 6 ч. 15 м. поднят сигнал о развертывании боевой колонны влево. У нас на мостике общий вздох облегчения. Наконец-то. Около нас ложится первый неприятельский залп. Я хочу сосчитать число снарядов, но мощный столб воды препятствует этому, а разрыв снаряда отзывается сильным толчком в корпус корабля. «АП right», – произносит Клинтон-Бейкер и уходит с мостика в боевую рубку. Все остальные также расходятся по своим боевым постам.

Остаюсь на мостике я один и еще два матроса у штурманского дальномера. Вахтенный начальник в боевой рубке, сигнальщики на нижнем мостике с подветренной стороны, артиллерийский офицер на марсе, откуда он руководит приборами центрального управления огнем. Во время боя мне предстояло быть единственным офицером на корабле, который не был непосредственно занят служебными обязанностями. И я заранее сговорился с Клинтон-Бейкером, что останусь снаружи на мостике, откуда лучше было следить за ходом сражения. В 6 ч. 20 м. раздался наш первый залп. Сильный толчок заставил меня подскочить вверх, а наш дальномер задребезжал, как будто он рассыпался на части. Все же я испытал приятное чувство удовлетворения. Было отрадно, что наши орудия заговорили своим мощным языком. Неприятеля не было видно, но, судя по огневым вспышкам на горизонте, можно было приблизительно установить, где он находится. Наши орудия повернуты на правый борт. Я пытаюсь разглядеть, где лягут наши снаряды, но в эту минуту мое внимание отвлечено грохотом неприятельских снарядов, пролетающих над нами. Я замечаю близкое падение снаряда у левого борта; меня обдает здоровым душем воды. Но и с правого борта ложатся снаряды. Залп нас хорошо накрыл с первого же момента: пристрелка немцев должна быть безукоризненна. Второй залп заставляет себя ждать.

Мне передают с марса, что неприятель скрылся за густым дымом и что наш первый залп лег перелётом. В эту минуту последовал второй залп, и переговорная труба сильно ударила меня в ухо. Я хватаюсь за бинокль и могу теперь различить неясные силуэты двух или трех неприятельских крейсеров. Проследить падение снарядов, однако, и на этот раз не удалось, так как на меня опять обрушился столб воды. Я спрашиваю у артиллерийского кондуктора у дальномера о расстоянии до противника. Но прибор больше не действует, он соскочил со штатива. Командирский мостик испытывал большое сотрясение от наших собственных залпов, и уже после первых выстрелов призмы прибора вышли из своих оправ. Я отсылаю людей от дальномера с мостика, так как они насквозь промокли от водяных всплесков от неприятельских разрывов. Несколько осколков от разорвавшихся в воде немецких снарядов падают на палубу. Пробую подобрать один из них, но тотчас выпускаю его из рук: он до того горяч, как будто вышел прямо из печи. Боевая колонна впереди нас еще не в порядке. Адмирал Джеррам выжидает, чтобы линейные крейсера вышли в голову. Концевые эскадры, бывшие до этого на правом фланге, должны стопорить машины. Мы убавили уже ход до 8 узлов.

Несмотря на это, расстояние от нас до «Revenge» и от него до «Marlborough» меньше предписанного. «Marlborough» также близко следует за своим передним мателотом. В 6 ч. 30 м. Гранд Флит наконец вытянулся в одну кильватерную колонну. Интервалы между судами, однако, еще не выровнены и в большинстве случаев слишком малы. Часть кораблей медленно стреляет правым бортом, другие совершенно прекратили огонь. Справа от нас проходят три корабля эскадры Томаса. Они стреляют редкими залпами.

Плохая видимость служит, вероятно, и для них помехой. Новый водяной вихрь грозит смыть меня с мостика; я принужден искать лучшего укрытия на нижнем мостике, на высоте боевой рубки. Через несколько минут дымовая завеса рассеивается, и можно опять различить неприятельские корабли. Но дым от наших орудий, находящихся в уровень с мостиком, на котором я теперь стою, мешает мне присмотреться. Счастье для нас, что успели установить на марсе приборы центрального управления огнем; управление огнем из боевой рубки или орудийных башен не могло бы рассчитывать на успех.

Я решаюсь опять подняться на верхний мостик, где мой взор привлекает молодой горнист, мальчик 15 лет, поставленный у командного поста для передачи сигналов. Судя по заплаканным глазам, бедный юноша на смерть перепуган грохотом орудийного огня и своим полным одиночеством – на палубе ведь не видать ни души! Я беру его с собой на верхний мостик и ставлю к переговорной трубе с марсом. Оттуда сообщают, что показался немецкий линейный корабль типа «Konig». Я различаю его простым глазом, а в бинокль вижу даже отдельные детали. Но гораздо ближе к нам, в расстоянии не больше 1 мили, с правого борта болтается поврежденный крейсер «Warrior». Он засыпается снарядами, море вокруг него точно кипит от разрывов. Справа от него проходит линейный корабль «Warspite», далеко отставший от своей эскадры. Оба корабля в опасном положении и переживают критические минуты, напрягая все старания уйти под прикрытие Гранд Флита. «Warrior» беспрерывно меняет курс, на нем сильный пожар. «Warspite» отстоит от нас значительно дальше и только временами показывается из-за дыма и тумана.

Весь наш флот развернулся наконец в одну длинную кильватерную колонну. «Hercules» – один из самых концевых кораблей. В 6 ч. 45 м. голова колонны начала заворачивать вправо. В это время стреляли только средние и концевые корабли, головным не было видно противника. В 6 ч. 47 м. на правом траверзе показался горящий крейсер, по-видимому, неприятельский. За дальностью расстояния трудно определить его тип, и пока что мы его не обстреливаем. Солнце у нас за спиной, и я определяю наш курс как OSO.

Линейный корабль «Malborough» летом 1918 г.

Неприятельские снаряды ложатся далеко. Я отсылаю успокоившегося горниста на его прежний пост и остаюсь опять один на мостике. Вокруг меня пусто: не видать ни души. Корабль движется как будто подталкиваемый сверхъестественной силой. Он кренится и сотрясается от собственных залпов, изрыгая огонь, дым и сталь из своих орудий. Лёгкие крейсера и эскадренные миноносцы присоединились к флоту и идут на новом траверзе вне сферы неприятельского огня. Впереди нас идет «Revenge», нам в кильватер – «Agincourt» и два или три корабля адмирала Томаса. Четвертый его корабль, а также «Warrior» вышли из строя. Вправо по носу, на траверзе «Marlborough» виднеется английский эсминец. Машины его не работают, и он держит какой-то сигнал. Миноносец сильно поврежден, мостик, трубы и надстройки совершенно разрушены.

Пока я его рассматриваю, в поле зрения моего бинокля показывается «Marlborough», и я вдруг вижу у него с правого борта гигантский столб воды. Сразу промелькнула мысль: мина или торпеда, а быть может неприятельская подлодка? Бросаю взгляд на секундную стрелку часов и говорю себе: судьба «Marlborough» разрешится в следующую минуту. В сильнейшем напряжении и беспокойстве направляю снова бинокль на наш флагманский корабль: он получил легкий крен на правый борт и прекратил стрельбу. С момента взрыва прошло едва ли полминуты, но взрыва еще не слыхать. Все зависит значит от величины пробоины… Крен заметно усиливается и ясно виден простым глазом. Но вот из всех башен «Marlborough» вспыхивает огонь следующего залпа и вырывается густое облако «бездымного» пороха, с характерной для кордита красной окраской. Я смотрю на секундную стрелку – минута еще не прошла… С марса сообщают, что там не заметили ни струи от торпеды, которая попала в «Marlborough», ни подводной лодки. Взрыв произошёл в 6 ч. 55 м.

Обломки линейного крейсера «Invincible» после взрыва

Пять минут спустя мы проходим мимо поврежденного эскадренного миноносца. С марса передают, что это «Acasta». Мне он почему-то напоминает подбитую птицу, она, правда, еще жива, но уже не может взлететь. В 7 ч. 5 м. получено приказание с «Marlborough» повернуть на три румба влево. Изменение курса, вероятно, вызвано опасением подводных лодок, так как в дыму и мгле, которыми окутан противник, миноносцев не заметно. Неприятельские корабли трудно различать даже с марса, и наш огонь направляется только по вспышкам неприятельских выстрелов; залпы наши стали поэтому гораздо реже. Мне вспоминается впечатление первых выстрелов, и я удивляюсь, что теперь залпы меня больше не выводят из равновесия и беспокоят столь же мало, как и завыванье пролетающих снарядов или водяные громады, изредка обрушивающиеся на мостик.

В 7 ч. 10 м. мы приближаемся к какому-то судну, по-видимому, крейсеру. Он от нас в расстоянии 2- 3 миль, нос его повернут к нашему правому борту, и поэтому трудно сказать, какого он типа. Виден только корпус и три трубы. Его неподвижный остов, окутанный огнем пожаров, напомнил мне так же, как и «Acasta», подбитую утку. В эту минуту из боевой рубки появляется на верхнем мостике Клинтон-Бейкер. Ему кажется, что горящее судно имеет 4 трубы. В таком случае весьма возможно, что это английский крейсер… Мне, наоборот, ясно, что это неприятельский крейсер, сигнальный кондуктор того же мнения; но я ничего не говорю, так жалко корабль, ведь он нам нисколько не опасен! Пока я медлю с ответом, объятый пламенем крейсер открывает огонь из одного или двух орудий. Этими выстрелами судно скрепляет свой смертный приговор. Клинтон-Бейкер передаст на марс приказание обстрелять крейсер. Раздается наш залп, и вокруг судна подымаются столбы воды и дым от разрыва наших снарядов. Это был лёгкий крейсер «Wiesbaden», получивший сильные повреждения в бою с броненосными крейсерами адмирала Арбетнота. По счастливой случайности он оставался на плаву до 4-х часов утра 1 июня, несмотря на то что подвергся огню всех концевых кораблей Гранд Флита.

После изменения курса вправо расстояние до противника опять уменьшилось, и неприятельские снаряды стали ложиться в нашей непосредственной близости. В 7 ч. 20 м. «Hercules» был накрыт одним залпом, за ним последовали второй и третий. Мостик заливало фонтанами воды, и на палубу сыпались осколки разорвавшихся снарядов. Не понять было, откуда они. Неприятеля не видно даже с марса, и огонь можно было направлять лишь по вспышкам выстрелов. Дальномеры больше не действовали; я пытаюсь поэтому вычислить расстояние до противника по времени полета снарядов. Множу число секунд, протекших между вспышкой выстрела и разрывом на среднюю скорость полёта снаряда, и в результате получаю 70 кабельтовых. На марсе точное расстояние до противника тоже неизвестно, но полагают, что оно несколько меньше, а именно – 60 кабельтовых.

Меня раздражает, что мы не видим противника, в то время как его залпы нас хорошо накрывают. Судьба, однако, к нам милостива. Несмотря на большое число падающих вокруг нас снарядов, попаданий пока нет. Только всплески воды и осколки снарядов падают к нам на палубу. В 7 ч. 30 м. мы проходим плавающие обломки большого корабля. С левого борта мостика я замечаю в бинокль какие-то обломки. Они близко друг к другу и являются, по-видимому, носовой и кормовой частью корабля, средняя часть корпуса которого затонула. Английский или немецкий корабль? Мы проходим мимо, не решив этой загадки и только видим, как к этим обломкам подходит один из наших эскадренных миноносцев. Впоследствии выяснилось, что это были остатки флагманского корабля Худа «Invincible». Эсминцу «Badger» удалось спасти с него 6 человек команды.

В это время с марса сообщают, что неприятельские лёгкие крейсера и миноносцы приближаются к нам с правого борта. На мостике по-прежнему никого, и корабль движется вперед в жутком молчании.

Навстречу к нам несется темная завеса дыма. Торпедная атака! Она выглядит безобидной, но может легко стоить нам всем жизни В бинокль видны 4 миноносца, и наша скорострельная артиллерия открывает по ним сильнейший огонь. Наши передние корабли также стреляют с бешеной скоростью. Как долго могут неприятельские миноносцы выдержать такой огонь? При скорости в 30 узлов они проходят 0,5 мили в минуту. Успех атаки зависит в такой же степени от выдержки миноносцев, как и от меткости нашей артиллерии. Приходится, однако, стрелять наугад – нет времени определять расстояние, а дым мешает наблюдать за падением снарядов.

Торпедная атака германских миноносцев.

На моих часах 7 ч. 38 м. Теперь и крупная артиллерия приняла участие в обстреле миноносцев. Её задача оказать моральное действие, и цель эта, по- видимому, достигнута. Миноносцы поворачивают, оставляя за собой завесу черного дыма. С марса передают, что один из миноносцев потоплен огнём нашей артиллерии. Но в данную минуту это нас мало трогает. Необходимо теперь сосредоточить все внимание, чтобы следить за неприятельскими торпедами, которые враг, несомненно, в нас выпустил. На гладкой поверхности моря ещё не заметно никаких следов, ведь при дальней стрельбе торпеды устанавливаются на малую скорость и движутся немногим быстрее миноносцев. Наконец я замечаю в бинокль на поверхности воды вдалеке от нас несколько прямых борозд, будто лучи или трещины от сильного мороза в гладком льду. Они приближаются к нам с той стороны, где только что скрылись миноносцы. С марса спрашивают, продолжаю ли я видеть следы от торпед, так как из-за дыма нашего последнего залпа люди на марсе потеряли их из виду. Я слежу за ними, не отнимая бинокль от глаз. В переговорной трубе раздается голос Клинтон-Бейкера из боевой рубки: «Шульц, в какую сторону мы должны уклониться от торпед?».

Я вижу три следа, которые веерообразно приближаются к нам. Обе правые торпеды должны пройти у нас под кормой и едва ли опасны, остается третья… В какую сторону мы должны от нее уклониться? Торпеда приближается к нам впереди траверза, и я поэтому не колеблясь, быстро кричу: «Право на борт!». Корабль начинает описывать циркуляцию вправо, торпеда приближается к нам под острым углом, и через минуту она уже прошла мимо. Последние мгновения мне показались вечностью…. Я уже думал, что торпеда из-за недостатка сжатого воздуха потеряла ход. Опасность миновала, и мы возвращаемся на прежний курс.

После отражения атаки огонь был временно прекращён и команде роздан горячий какао. В 7 ч. 48 м. мы по сигналу поворачиваем опять вправо и ложимся на курс WSW. В 8 ч. вечера с наших передовых мателотов «Revenge» и «Marlborough» передают о замеченных неприятельских подводных лодках. Корабли описывают большую циркуляцию вправо, мы же поворачиваем влево, чтобы уклониться от подлодки. Но не видать ни подлодок, ни следов торпед; вероятно, ложная тревога. Поднявшийся на мостик Клинтон-Бейкер сообщает мне, что мы принуждены уменьшить ход до 16-ти узлов и, быть может, даже до 15-ти, так как «Marlborough» вследствие пробоины принял много воды и не может держать ход. Он выровнял крен, затопив отсеки противоположного борта, но заметно отстает от флота; эскадренный ход 17 узлов ему не под силу. Начинает темнеть. Орудийный огонь то ослабевает, то вновь усиливается. Противника окончательно не видать, и только по вспышкам редких его залпов можно заключить, что он идет курсом W. В 8 ч. 55 м. мы уклоняемся влево и некоторое время идем в SW направлении. Впереди с правого борта слышится сильная канонада, судя по частоте выстрелов – должно быть отражение торпедной атаки.

Неизвестно, кто из противников атакует. Неопределенность положения тягостнее, чем бой, с которым мы уже свыклись и предпочли бы возобновить, чтобы только не оставаться в бездействии. В 9 ч. темнота быстро усиливается и находит легкий туман. По нашему счислению мы находимся по западную сторону банки Литл Фишер Банк.

Я решаюсь спуститься в палубу и на пути в свою каюту бросаю взгляд в офицерскую кают-компанию. Царящий там беспорядок и разрушение производят мрачное впечатление. В первую минуту я готов был приписать это действию неприятельского снаряда, но вскоре замечаю, что всему причиной огонь нашей собственной артиллерии. Все переговорные трубы и электрическая проводка, проложенная по палубе, сорваны от сильных толчков при стрельбе. Повсюду опрокинутые стулья, зеркала разбиты. Нигде, однако, не заметно следов неприятельских снарядов; встретившийся мне судовой врач сообщил, что на корабле не было ни одного раненого. Из боя сегодняшнего дня «Hercules» вынес свою шкуру целой.

Ночь на 1-ое июня. После 8-ми часов вечера с наступившей темнотой концевые корабли Гранд Флита, шедшие в кильватер «Marlborough», стали понемногу отставать от главных сил флота. «Marlborough» не мог держать эскадренный ход, так как принял 1000 тонн воды; одна кочегарка, гидравлическая установка одной башни и 6" бомбовый погреб были затоплены.

Отражение атаки германских миноносцев противоминной артиллерией

Артиллерийская канонада, доносившаяся на «Hercules» около 9 ч. вечера справа по носу, стала к 9 ч. 30 м. стихать. По-видимому, линейные крейсера адмирал Битти опять сходились с противником. По крайней мере у нас было принято радио Битти, в котором он просил командующего флота выслать к нему на поддержку эскадру линейных кораблей, чтобы снова атаковать неприятеля. Решение командующего флотом не было известно, но на «Hercules» ожидали отрицательного ответа: продолжение артиллерийского боя в темноте было едва ли возможно, а опасность от неприятельских подводных лодок была слишком велика. Во всяком случае раскаты выстрелов доносились до 10 ч. 15 м., при этом они становились все глуше и звучали уже по траверзу «Hercules’a». Я вывел из этого заключение, что противник продолжает находиться вправо от нас и заметно отстает. Мелькавшие на горизонте с правого борта лучи прожектора и осветительные ракеты подкрепляли мои предположения, так как английские суда не пользовались ни прожекторами, ни ракетами.

Мы шли курсом S со скоростью 15 узлов. В течение ночи трижды доносилась еще артиллерийская стрельба: в 10 ч. 45 м., 11 ч. 40 м. и после полуночи, каждый раз все дальше за правым траверзом и наконец последний раз уже с левого борта за кормой. Создалось впечатление, что противник пересек наш курс позади главных сил Гранд Флита и при этом подвергся атаке эскадренных миноносцев.

После полуночи замолкли последние отзвуки орудийного гула, и я воспользовался приглашением штурманского офицера спуститься в кают-компанию. Там уже был наведен некоторый порядок. На столе поданы были хлеб, масло, сыр и холодное мясо. С 3-х часов дня никто из нас ничего не брал в рот, и поэтому все принялись с аппетитом за еду. Особенно освежающе подействовал горячий чай с коньяком, который откуда-то достал мой вестовой. Он весь день провел в зарядном погребе при подаче зарядов крупной артиллерии и о ходе сражения не имел ни малейшего представления. Откуда-то он однако заключил, что «Hercules» потопил несколько неприятельских судов и получил при этом ряд попаданий. Я попросил его найти и показать мне места падения снарядов, но он стал говорить, что пробоины, очевидно, уже заделаны. В доказательство своей правоты он принес довольно увесистый осколок немецкого тяжёлого снаряда, подобранный на палубе. Выкурив трубку, я опять поднялся на передний мостик.

Море было спокойно, но небо облачно; не было видно ни луны, ни звезд. Было настолько темно, что я долго не мог найти «Revenge», хотя он шел впереди нас всего в расстоянии одного кабельтова. Мы шли по-прежнему на юг со скоростью 15 узлов. Для «Marlborough» и эта скорость оказалась не по силам, и командующий эскадрой решил поэтому перенести свой флаг на другой корабль, а «Marlborough» отправить в Англию. В 2 ч. утра, когда стало рассветать, «Marlborough» вышел из строя и уменьшил ход. К нему подошел один из сопровождавших нас лёгких крейсеров и принял адмирала Бернея и его штаб. «Marlborough» в сопровождении эскадренного миноносца направился в один из портов северной Англии. Остальные три корабля нашей дивизии повернули в это время на 180°. «Revenge» вышел из строя, принял адмирала и вступил головным нашей колонны. После обратного поворота на 16 румбов мы увеличили ход и пошли на соединение с Гранд Флитом. Весь маневр занял около получаса; за это время расстояние наше до Гранд Флита должно было возрасти миль на шесть.

В три часа утра нашел густой туман, из западной четверти стала доноситься сильная артиллерийская стрельба. Адмирал изменил поэтому курс сначала на SSW, а потом на SW. «Отбоя» вечером не сыграли, но команде было разрешено спать не раздеваясь на своих местах по боевому расписанию. Утром все были уверены, что Флот Открытого моря не мог опередить Гранд Флит и поэтому утром непременно столкнется с нами у Хорн-Рифа или несколько севернее. С минуты на минуту ждали услышать звуки орудийной стрельбы, получить таким образом указание о местонахождении Гранд Флита и подоспеть, если не к началу боя, то во всяком случае вовремя, чтобы принять в нем участие. В 3 ч. 50 м. к нам подошли несколько судов первой флотилии эскадренных миноносцев. Лидер «Faulknor» передал нам сигналом, что эсминцы ночью атаковали несколько немецких линейных кораблей типа «Konig» или «Deutschland» и потопили один из них.

В 3 ч. 55 м. навстречу показался большой цеппелин. Было уже достаточно светло, и его корпус серо-стального цвета с двумя гондолами ясно выделялся на фоне облаков. Для нашей зенитной артиллерии мелкого калибра (76 мм) расстояние было слишком велико, и поэтому открыли огонь из нескольких 4" орудий и двух 12". Цеппелин поднялся ещё выше к облакам и повернул к северу. Другим кораблям нашей дивизии дирижабль, очевидно, не был виден, так как они не открывали огня. В 4 ч. 5 м. мы легли на N, как будто намереваясь преследовать цеппелин, но он уже скрылся в облаках.

«Revenge» покидает Девенпорт в 1918 г.

Я спустился с мостика, чтобы пройти к себе в каюту. Пробраться туда было не так легко, пришлось отдраивать водонепроницаемые двери и люки. Стоило, однако, потрудиться, чтобы иметь возможность побриться и надеть чистое белье. За последние двенадцать часов, проведенных на мостике, я весь почернел от дыма и копоти. Приятно было бы, конечно, принять ванну, но вода и паропровод были выключены. К счастью, мой вестовой догадался поставить в каюту ведро с водой, и я смог основательно вымыться. Это так освежило меня, что, несмотря на две бессонные ночи, я не ощущал и признака усталости, когда снова поднялся на мостик.

В 5 ч. 20 м. мы проходим через громадное масляное пятно, где плавают бесчисленные жестянки, деревянные обломки и спасательные пояса. Виден также большой спасательный плот, такой конструкции, который не принят в английском флоте.

По-видимому, здесь погиб немецкий корабль. Людей не было заметно, и мы проходим это место, не уменьшая ход. Наш курс S, скорость 19-20 узлов. В 6 ч. утра пошел дождь. Мы снова приближаемся к большому масляному пятну… Множество обломков, среди них обтянутый парусиной предмет, напоминающий мостик миноносца. Наше внимание привлечено несколькими спасательными плотами английского образца, – в одном из них труп с обнаженными ногами…. И это место мы проходим, не убавляя ход. Один из эскадренных миноносцев поворачивает к пятну, чтобы тщательнее осмотреть место. В 6 ч. 45 м. мы легли на SO и вскоре затем HaNW.

Очевидно, мы разыскиваем Гранд Флит, но дождь и туман не благоприятствуют нашим поискам. Ветер начинает свежеть, но видимость по-прежнему плохая. В 8 ч. 40 м. проходим в третий раз обширное масляное пятно. Вблизи плавает опрокинутая шлюпка. С правого борта показывается эскадренный миноносец «Marksman», за ним в большом отдалении виднеется горящий корпус другого эсминца без мостика и труб. «Marksman» дает знать, что это «Sparrowhawk», протараненный во время ночной торпедной атаки лидером флотилии «Broke». «Marksman» снял с горящего эсминца всю команду и теперь просит разрешения адмирала потопить корабль, так как все попытки буксировать его оказались безнадежны. «Revenge» лаконично отвечает «Yes» (Да), и «Marksman» направляется к горящему миноносцу.

В 9 ч. утра наша эскадра повернула на N и прошла мимо нескольких голландских спасательных пароходов, которые разыскивали плавающих людей с погибших кораблей. Адмирал спросил их сигналом, подняли ли они из воды английских моряков, и послал для их ближайшего осмотра эскадренный миноносец. Последовал ответ, что они только что прибыли на место сражения и до сих пор им удалось спасти только двух немецких матросов, которые, однако, отказываются сообщить, с какого они корабля.

В 10 ч. 30 м. мы все еще продолжали бродить в поисках Гранд Флита. На запрос с флагманского корабля о нашей боевой готовности мы сообщили, что имеем еще 70% запаса угля и 80% боевого снаряжения. За весь бой мы израсходовали 106 крупных снарядов. В течение целого утра солнце показывалось лишь раза два, но все же удалось взять его высоту; при этом выяснилось, что обсервованное место корабля разнилось от счислимого на 30 миль. К обеду засвежело, и ветер стал дуть с NW; дождь и туман застилали видимость. Мы легли на WNW и направились к нашим базам. В 7 часов мы наконец встретились с главными силами и вступили в свое место. Линейные крейсера были уже отпущены в Розайт. Вечером ветер засвежел и достиг силы шторма, и жутко было подумать о тяжело поврежденных судах, как, например, «Broke», «Warrior». Удастся ли им добраться до берегов Англии?

Усталость давала себя все сильнее чувствовать и наконец превозмогла все силы. Я лег на койку и заснул. Ночь прошла спокойно. Утром показались Оркнейские острова. Здесь мы разрядили в море крупные орудия и в 10 ч. 30 м. вошли в Пентландский залив. Одновременно с нами пришло в Скапа-Флоу для приема раненых госпитальное судно. В 11 ч. 30 м. мы уже стояли на якоре и готовились к приёмке угля.

Первые дни после боя.

Погрузка угля должна была начаться тотчас после обеда команды, и угольщики уже стояли у борта. После погрузки угля, несмотря на общую усталость, приступили к приемке материалов, провизии и боевых запасов. Работы продолжались до полуночи. В это время Клинтон-Бейкер был занят составлением отчета о бое, который должен был быть представлен всеми командирами до 10 ч. вечера. Мои заметки и записи во время боя облегчили несколько его задачу. В этот день к нам поступило сообщение, что крейсер «Minotaur» на обратном пути в Скапа-Флоу потопил неприятельскую подводную лодку. Эта подлодка, подобно той, которая несколько дней тому назад была обстреляна у мыса Петерхэд, поставила паруса, чтобы походить на рыболовное судно. Противник, по-видимому, не знал, что в этих водах всякое рыболовство было запрещено. Незнание этого запрета послужило в обоих случаях причиной гибели лодок.

3-го июня мне пришлось беседовать с офицерами нашего и других кораблей но поводу Ютландского боя. Мнения чрезвычайно расходились не только в отношении отдельных эпизодов, но и всего хода боя, а также самого географического места боя. Всем, однако, было ясно, что с нашей стороны не может быть и речи о победе. На нашей эскадре не было общего собрания офицеров или даже командиров для обсуждения всех событий боя. Между тем обмен наблюдениями и опытом различных участников боя мог бы, несомненно, принести большую пользу и дать поучительные выводы. Ведь не исключена была возможность, что через несколько дней обстоятельства вновь заставят нас выйти в море; допущенные в этот раз ошибки могли повториться и повести к новым потерям. Нельсон и другие знаменитые адмиралы в прежние времена считали, что немедленный разбор всего хода сражения – лучшее средство выработать в своих подчиненных смелую решительность военного мышления, столь необходимую для достижения победы.

4-го июня на кладбище в Лонгхопе состоялось погребение убитых и умерших от ран офицеров и матросов. На похоронах присутствовал главнокомандующий флотом. Он выглядел мрачным и несколько подавленным. Нужно сказать, что о потерях неприятеля мы не имели ещё достоверных сведений, между тем наши собственные потери были очень чувствительны. В особенности была тяжела гибель трёх линейных крейсеров и восьми эскадренных миноносцев, для них в ближайшее время не предвиделось замены. Сторона, понесшая наибольшие потери, всегда пытается объяснить их неожиданными обстоятельствами и непредусмотренными сюрпризами. Так, например, русские после боя при Цусиме и после гибели «Петропавловска» у Порт-Артура долгое время приписывали эти несчастия действиям подводных лодок5* . Это повторилось и в отношении Ютландского боя. Многие английские офицеры утверждали, что немецкие подлодки принимали участие в бою и что крейсер «Active» протаранил лодку в полупогруженном состоянии. Адмирал Джеллико в своей книге о Гранд Флите как бы подтверждает это предположение.

На самом деле подлодки не могли принимать никакого непосредственного участия в Ютландском бою, так как бой этот происходил в открытом море, а подлодки не имели в то время достаточно большой скорости, чтобы следовать за надводными кораблями. Только полтора года спустя у англичан появились подводные лодки, для которых эта задача была выполнима (тип “К” с 24-узловым ходом). Следует поэтому вполне доверять решительному утверждению немецкого морского командования, что с их стороны не было подводных лодок в Ютландском бою. Подводные лодки, как немецкие, так и английские, играли, правда, известную роль в тех операциях, которые привели к Ютландскому бою или происходили тотчас после него. Оба противника послали свои лодки к неприятельским берегам для атаки судов, возвращавшихся после боя с повреждениями. Так, например, английские подлодки, стоявшие на позиции у Хорн-Рифа, достигли попадания в немецкий линейный корабль «Ostfnesland», а немецкие подлодки произвели у Тершеллинга неудавшуюся атаку на линейный корабль «Marlborough».

ЭМ «Spitfire» после столкновения с германским линейным кораблем «Nassau»

ГЛАВА III. ПОД ЗНАКОМ ПОДВОДНОЙ ВОЙНЫ

Поездка в Лондон.

Ютландский бой и общественное мнение. Тотчас после нашего возвращения в Скапа-Флоу я был снова вызван телеграммой в Лондон. Убедившись, что в ближайшее время нельзя ожидать боевого выступления флота, я по прошествии нескольких дней расстался с «Hercules». Вопреки обычной сдержанности англичан, офицеры корабля на этот раз вышли провожать меня на палубу и устроили мне маленькую овацию. Очевидно, бой сблизил всех нас. К тому же было уже решено, что я больше не вернусь на «Hercules». Клинтон-Бейкер получил в командование другой линейный корабль «Benbow» и предложил мне перейти к нему.

В Лондоне пришлось дожидаться комиссии, которая выехала из Петербурга во главе с русским министром финансов для обсуждения вопроса о возможности получения в Англии кредитов на военные нужды. В ожидании ее приезда я располагал свободным временем, чтобы составить сводку моих личных наблюдений и собранных материалов о Ютландском бое. Работа эта заняла весь июнь, и отчет этот был дослан затем в Морской Генеральный штаб в Петербурге. За это время у меня была также возможность проследить впечатление, произведенное Ютландским боем на общественное мнение в Англии. Настроение было в общем подавленное, в особенности в начале моего пребывания в Лондоне, когда Адмиралтейство опубликовало потери английского флота; немцы держали свои потери в тайне, и сведения о них только постепенно проникли в Англию.

В морских кругах тактика адмирала Джеллико подвергалась резкой критике. Особенно осуждали его первый приказ о развертывании флота на левый фланг, что дало противнику время выяснить обстановку и возможность избежать окружения его Гранд Флитом. Печать проявляла сдержанность и старалась скорее успокоить массы, чем возбуждать их некомпетентной критикой морского командования, а тем более обвинениями. В этом, как и в других случаях, приходилось удивляться дисциплинированности английской прессы; в критические минуты она избегала всего, что могло служить к ослаблению «национального фронта».

Немедленное опубликование собственных крупных потерь произвело в первую минуту ошеломляющее впечатление и даже сильно осуждалось в некоторых кругах, но оно оказалось весьма мудрой правительственной мерой. Этим подчеркивалась серьезность положения и доказывалось в то же время доверие правительства к флоту. Такое же впечатление. произвела опубликованная телеграмма короля к командующему флотом, в которой он в кратких военных выражениях выражал полное доверие флоту и командованию.

Использование на судах опыта Ютландского боя.

4-го августа пришло извещение, что мой новый корабль «Benbow» стоит в Кромарти, и в тот же день вечером я отправился в Инвергордон. На «Benbow» производились обширные работы по переделке зарядных погребов, усилению бронирования башен и палубы вокруг них и утолщению в некоторых местах бортовой брони путем установки добавочных броневых плит. Работы энергично велись весь день, а вечером после съезда с корабля заводских рабочих все приводилось в порядок, чтобы корабль мог в случае необходимости выйти в ту же ночь в море. Подобные же работы имели место и на всех остальных судах нашей эскадры, которые все наводились в Кромарти. Общий вес вновь добавленной броневой защиты составлял для «Benbow» 150 тонн и соответственно этому пришлось уменьшить запасы угля и других материалов.

В течение тех двух лет, что Кромарти стал служить местом стоянки для судов Гранд Флита, порт в Инвергордоне подвергся значительному расширению. Были построены новая набережная, мастерские и т. п. Вокруг порта вырос целый городок небольших домов для рабочих, а также пакгаузов и других зданий из волнистого железа. Все это вместе напоминало американское поселение и мало гармонировало со стилем остальных построек старинного шотландского города.

Наиболее крупные перестройки на кораблях были намечены для лучшей защиты зарядных погребов, несовершенство которых послужило причиной гибели трех линейных крейсеров в Ютландском бою. До сих пор погреба не были в достаточной степени изолированы от нижних помещений орудийных башен. Теперь повсюду устраивались добавочные переборки с горловинами по величине калибра снаряда; они автоматически закрывались после прохода снаряда. Уже в первые дни моего пребывания на «Hercules» я указывал на необходимость автоматической изоляции зарядных погребов от башен. В то время мне ответили, что Адмиралтейство не привыкло руководствоваться опытом чужестранных флотов. После потери нескольких больших крейсеров из-за взрыва зарядных погребов в Ютландском бою Адмиралтейство взялось за ум и отдало распоряжение о перестройке погребов. «Лучше поздно, чем никогда», – гласит пословица. Также и в других областях старались использовать боевой опыт. По флоту»- был разослан вопросный лист с целью выяснить общее мнение о бое.

Специальная комиссия обработала потом полученный ответный материал и сообщила всем судам Гранд Флита ряд своих выводов и указаний. Флот увидел, таким образом, что его боевой опыт и наблюдения, после оценки специалистами, были использованы на всех кораблях.

Операция 18-20 августа.

18-го августа мы получили приказ выйти в море и следовать на соединение с Гранд Флитом. Рандеву было назначено к 5-ти часам утра 19-го августа в широте 50° 30' N и долготе 0° 20' Ost, т. е. значительно южнее, чем обыкновенно, почти посреди Северного моря. Один этот факт заставлял предполагать, что дело идет о серьезной операции. По этому поводу у нас на корабле сравнивали нынешнее состояние флота с тем, в котором он был 30-го мая, накануне Ютландского боя. Все были согласны, что флот на этот раз гораздо сильнее, не только вследствие вновь вступивших в строй кораблей, но, главным образом, благодаря предпринятым техническим усовершенствованиям.

В 4 ч. утра на горизонте показались тёмные силуэты кораблей Гранд Флита, и через час мы заняли наше место в строю. В обычном походном порядке эскадры повернули на S, идя зигзагообразными курсами для защиты от подводных атак. Бывший мой корабль «Hercules» шел под флагом командующего 5-ой эскадрой и буксировал привязной аэростат. Походный строй Гранд Флита не потерпел никаких изменений после Ютландского боя – это бросалось в глаза. Очевидно, думал я, и тактика осталась неизменной: приближаться к врагу, доколе возможно, строем фронта параллельных кильватерных колонн и лишь в последнюю минуту развернуть линию баталии, не заботясь о том, что ее бесформенно-громоздкая длина и связанная с этим трудность маневрирования не дают возможности ни окружить, ни преследовать противника. За проверкой моих мыслей я обратился к Клинтон-Бейкеру; он подтвердил, что Ютландское сражение не внесло изменений в тактику линейного боя. Он метко охарактеризовал эту тактику, когда язвительно заметил: «Мы все еще по- прежнему гуси и можем двигаться только гусиным маршем». Холодный юмор, с которым были произнесены эти слова, как нельзя лучше подходил к его мефистофелевской бородке.

В 6 ч. 15 м. утра поступило радио, что легкий крейсер «Nottingham», находившийся на правом фланге флота, получил два попадания торпедами с неприятельской подводной лодки. Враг был, таким образом, в соприкосновении с нами. Радио это возбудило надежды и оживленное настроение на мостике «Benbow»: «Будем надеяться, что мы в этот раз сойдемся с врагом». Флот повернул на обратный курс, чтобы уклониться от подводных атак, но вскоре опять лег на S. Меня удивило, почему мы так долго держимся вдоль берегов Шотландии и не отворачиваем к SO или по крайней мере к SSO, так как мы могли бы тогда отрезать предполагаемому противнику путь отступления. Новое радио известило нас, что в «Nottingham» попала еще одна торпеда, и он просил прислать эсминцы для противолодочной защиты. Адмирал Битти с линейными крейсерами находился в это время в 25 милях от Гранд Флита. В 7 часов утра ему было послано распоряжение держаться в пределах видимости разведывательных сил. Этот радиосигнал дал Бакеру повод иронически заметить, что главнокомандующий решил на этот раз держать резвого Битти на привязи.

В дальнейшем мы продолжали идти переменными курсами, но основной курс наш был по-прежнему S, вдоль берега Шотландии. Походный строй Гранд Флита имел впереди и на флангах завесу из эскадренных миноносцев; они шли большим ходом зигзагообразными курсами. Я удивлялся, что противолодочная завеса не нуждалась ни в каких сигналах. По-видимому, эсминцы пользовались полной самостоятельностью при исполнении своих обязанностей в рамках определенного оперативного ордера. Штаб флота и начальники флотилий не беспокоили их излишними сигналами, которые только напрасно отвлекали бы внимание командиров. Из моей прежней службы мне было знакомо, что высшие штабы часто злоупотребляют своим правом подымать сигналы, и поэтому само обуздание в этом отношении служило для меня показателем хорошей школы Гранд Флита. Около 9 ч. утра с береговых станций и с легких крейсеров стали поступать радио о появлении цеппелинов. В 9 ч. 45 м. показался один цеппелин. Он шел с Ost’a, снизился на некоторое время из-под облаков, чтобы сосчитать, по-видимому, наши кораблиТ'и затем опять поднялся в высь и скрылся в направлении на Ost. Почти в то же самое время пробили боевую тревогу. Трудно было допустить, чтобы противник так близко подошел к английским берегам, и поэтому успех нашего похода казался мне маловероятным. К тому же цеппелин установил наше место и, очевидно, передал его немецкому морскому командованию. Вернее было ожидать, что неприятель готовит нам какую-нибудь неожиданность. Ему удалось выманить Гранд- Флит из опорных пунктов, и теперь он пустит в атаку подводные лодки, которые, очевидно, выставлены на позициях. Флот продолжал двигаться к югу и в 1 ч. 45 м. дня находился в пункте 55° 40’ N и 1°0' Ost.

Линейные крейсера находились в значительном отдалении от нас, приблизительно на широте 55° N. К этому времени стали поступать донесения о замеченных подлодках и цеппелинах, но с наших кораблей не было видно их на горизонте, хотя видимость была хорошая. Навстречу попадалось много пароходов и парусников под нейтральными флагами, а также обломки потопленных судов – последствия подводной войны. Неприятеля, однако, не было видно. Судя по большому ходу Гранд Флита- 18-19 узлов, можно было заключить, что он все же направляется к определенной цели. В 2 ч. 15 м. на «Iron Duke» был вдруг поднят сигнал, неожиданный и странный: «Неприятельский флот может появиться в любую минуту. Я с полным доверием ожидаю результатов» («Enemy fleet may be sighted at any time. I look with entire confidence to the result»). Сигнал был объявлен команде. По палубам видны были повсюду радостные лица, полные ожидания. Лично я не мог отделаться от известного недоверия: мне казалось слишком невероятным, чтобы противник принял бой в такой близости от берегов Англии. В 2 ч. 30 м. последовал радиосигнал линейным крейсерам идти на Ost через Доггербанку. Имелось, очевидно, в виду зайти неприятелю в тыл. Но почему же мы сами не направляем наш курс туда же?

Мы все еще только в 450 милях от английского берега. Все предприятие представлялось столь загадочным и цель его столь неясна, что мои пометки этого дня в записной книжке были сплошь выражениями изумления. У меня составилось определенное впечатление, что главнокомандующий введен в заблуждение неточными сообщениями Адмиралтейства о намерениях немецкого флота. Очевидно, немецкий флот находился в этот день в море, но значительно ближе к SO-y, чем предполагал командующий флотом. В 2 ч. наше счислимое место было 55° 9’ N и 1°4’ Ost.

Почти каждые четверть часа поступали донесения о неприятельских подлодках и цеппелинах. Мы продолжали идти на S, но 5-ая эскадра линейных кораблей была послана для поддержки к адмирала Битти. Наконец в 3 ч. 45 м. курс был изменён на SO. Это несколько рассеяло моё недоверие, и я пометил в записной книжке: «Надо думать, что враг лишился рассудка». Этого не было на самом деле. Мой скептицизм был ближе к истине. В 3 ч. 30 м. краткое радио возбудило на мостике «Benbow» всеобщее разочарование: «Линейным крейсерам прекратить преследование противника». Вскоре после этого Гранд Флит лег на обратный курс и пошел в направлении NW. Тревога оказалась в конце концов ложной. Враг получил возможность уйти или, может быть, даже вовсе не показывался в море. Была ли здесь ошибка флота или Адмиралтейства? В 6 ч. вечера поступило радио, что легкий крейсер «Falmouth», находившийся в разведке, дважды атакован подлодкой. К нему на помощь были посланы эсминцы, и с берега вытребованы по радиотелеграфу буксиры.

Обратный поход Гранд Флита потребовал напряженной бдительности; все эскадры беспрерывно подвергались подводным атакам неприятеля. Подводные лодки противника были, по-видимому, расставлены вдоль всего восточного берега Шотландии. Главнокомандующий после возвращения в базу донес Адмиралтейству, что Гранд Флит попал в настоящую западню подлодок. Сообщения о виденных подлодках поступали не только с лёгких крейсеров, образовавших завесу Гранд Флита, но и с линейных крейсеров и линкоров. Несмотря, однако, на многочисленные попытки атак, противнику не удалось добиться попаданий, если не считать лёгкие крейсера «Nottingham» и «Falmouth» В 6 ч. вечера коммодор Тирвит, начальник Гарвичской разведывательной группы, донёс по радио, что он следует за неприятельским флотом. В 7ч. 30 м. он опять доносил, что принужден из-за цеппелинов прекратить соприкосновение с противником и вернуться со своим отрядом лёгких крейсеров в Гарвич. Это сообщение носило несколько странный характер. Цеппелины могли действовать только бомбами, которые едва ли были опасны ночью.

Из последних донесений о противнике можно было заключить, что он повернул к своим базам и находится приблизительно в широте 54° N и долготе 3° Ost. С наступлением темноты донесения о подлодках прекратились, и ночь прошла спокойно. В 5 ч. дня наша эскадра уже входила в Инвергордон. Достойно упоминания, что большинство командиров и адмиралов, с которыми мне приходилось беседовать по поводу этой операции, столь же мало, как и я, могли объяснить её задачи. В штабе флота говорили, что поход был предпринят на основании неправильных сведений, полученных от Адмиралтейства: немецкое морское командование будто бы замышляло набег на восточный берег Англии и бомбардировку, наподобие прежних крейсерских рейдов. С английской стороны были также посланы подводные лодки к неприятельским берегам, правда, в небольшом числе. Рассказывалось потом, что подлодка Е 23 дважды атаковала немецкий линкор «Вестфален» на обратном пути немецкого флота в Гельголанд и будто бы в конце концов утопила его. Эти слухи получили впоследствии частичное подтверждение. Немецкое морское командование признавалось, что один линкор 19- го августа получил попадание торпедой, но дошел без посторонней помощи до гавани.

Повреждения, полученные «Warspite» в предыдущем столкновении – с линкором «Barham» в декабре 1915 г.

Значение доков.

Нам пришлось оставаться в Кромарти еще две недели, чтобы закончить работы по установке добавочной броневой защиты. 24-го августа в Скапа-Флоу произошло столкновение линкоров «Warspite» и «Valiant». Один из них как раз снялся с якоря, чтобы идти на ночную стрельбу, а другой возвращался со стрельбы на рейд. Корабли шли без огней и слишком поздно заметили друг друга. К счастью, скорость хода была небольшая, и они успели в последнюю минуту дать задний ход и тем ослабить удар. Все же оба получили подводные пробоины и нуждались в доке; «Valiant» был через несколько дней поднят на плавучий док в Кромарти. Этот док был только недавно приведен с юга и пришел, надо сказать, вовремя. Но даже двух таких доков не хватило бы для обслуживания громадного числа судов, сосредоточенных в главной базе флота.

Недостаток в доках в северной Шотландии причинял много забот морскому командованию. Отправка судов в порты южной Англии была сопряжена с потерей времени и требовала каждый раз для эскорта по крайней мере два эскадренных миноносца, число которых было и без того ограничено. Если судно имело повреждения и не могло развить полного хода, то переход был связан для него с немалой опасностью, так как, начиная с 1916 года, весь восточный берег Англии был под угрозой подводных лодок противника. В течение мировой войны недостаток в доках становился все более ощутительным для Англии; имевшиеся доки не соответствовали все возрастающему тоннажу вновь выстроенных линейных кораблей.

С началом постройки дредноутов в 1906 году размеры больших судов сильно увеличились не только в длину, но и в ширину. Вследствие этого вопрос о доках стал особенно острым; их расширение требовало сложных работ и прежде всего больших затрат. Большинство наличных доков, которые до сих пор удовлетворяли потребностям военного и торгового флота, для новых типов судов были слишком узки и не могли им служить. Постройка новых доков наталкивалась в парламенте и в общественном мнении на гораздо большее противодействие оппозиционных партий, чем постройка новых военных кораблей. Из- за недостающих каких-нибудь нескольких фут в ширину и длину приходилось бросать недавно еще построенные и вполне исправные доки!

Под гнетом этих затруднений Адмиралтейство должно было пойти на компромисс и отказаться от первоначально проектированной ширины новых кораблей. Это вредно отозвалось на системе и конструкции продольных переборок – от них приходилось или вовсе отказываться, или располагать их слишком близко к наружному борту. От этого страдала, конечно, остойчивость и непотопляемость. Немецкие суда того же года постройки имели в этом отношении определенное преимущество. Их ширина была значительно больше, они были защищены более толстой бортовой броней и имели особые противоминные переборки. Незадолго до войны ясно осознали допущенную ошибку, но было слишком поздно; постройка сухих доков требовала больше времени, чем постройка новых кораблей. Последние линейные корабли «Queen Elisabeth» и «Royal Oak» были построены более широкими, чем предыдущие типы, но могли зато входить только в немногие доки Англии. В течение войны пытались выйти из этого затруднения путем сооружения плавучих доков для наиболее крупных линейных кораблей.

В связи с этим Инвергордон получил в 1916 году уже второй плавучий док. В составе Гранд Флита имелось свыше 30 больших кораблей шириной не менее 27 метров (88,6 фута) и с осадкой свыше 28 фут. Во всей Англии было всего пять доков для таких судов. Когда один из этих кораблей приходилось вводить в док вне очереди, то Адмиралтейство испытывало большие затруднения. В случае же решительного боя нужно было ожидать крупных повреждений большого числа судов, и тогда не было бы возможности в течение краткого времени вновь привести английский флот в боевое состояние.

У немцев морская техника и организация в этом отношении, как и во многих других, стояла выше. Одна из многочисленных заслуг адмирала Тирпица и заключалась в том, что он заранее принял в расчет повышенные требования кораблестроения. Благодаря этому, всегда была возможность и вне очереди ввести корабль в док. Ярким доказательством явился Ютландский бой, в котором целый ряд судов немецкого флота получил тяжелые повреждения. Числа наличных доков хватило для ввода всех поврежденных кораблей. Английский флот справился в короткий срок с ремонтом своих судов только потому, что у него число погибших больших кораблей превышало число поврежденных, т. е. как раз обратное тому, что случилось в немецком флоте. Только один «Marlborough» получил подводную пробоину.

Подводная война.

Командующий флотом обратился к флоту с циркуляром, прося содействовать изобретению новых средств борьбы с подлодками. Германия уже давно угрожала неограниченной блокадой английского побережья; эта угроза встревожила общественное мнение Англии, и общественное беспокойство носило признаки недоверия к имеющимся средствам защиты против подлодок. Я спрашивал себя: ограничатся ли и теперь постройкой новых судов-ловушек (decoy-ships), сторожевых судов и других оборонительных средств этого рода? По моему мнению, нужно было положить начало более активной наступательной стратегии. Только она была бы в состоянии сократить бесконечно длящуюся войну. Мне было вполне ясно, что для успешной борьбы с подлодками нужно отказаться от дальней блокады; она всё более и более сводилась к бездеятельному ожиданию врага и прозябанию у своих собственных берегов. Необходимо было перейти к ближней блокаде неприятельских портов и морских опорных пунктов. Но ближняя блокада была необходимо связана с активной стратегией. Такая стратегия была вполне естественна, если принять во внимание несравненное превосходство морских сил союзников. И я задался целью обосновать это мнение статистическими данными о потерях, причиненных до сего времени подводными лодками.

Нужно было показать, что потери возрастали, несмотря на все меры защиты против подлодок. Этим было бы доказано, что проблема борьбы с подлодками не может быть разрешена одной тактикой, и пассивной обороной своих судов и побережья. Проблему могла разрешить только перемена морской стратегии союзников в более активном направлении. Но чем более я углублялся в этот вопрос, тем яснее становилось для меня, как трудно добыть надежный цифровой материал о потопленных судах. Публиковавшиеся в газетах цифры были весьма далеки от истины. Многое совершенно замалчивалось, и печатавшиеся сводки составлялись так, чтобы внести успокоение в общественное мнение. В этом деле были, без сомнения, замешаны и политические соображения.

В начале войны действия немецких подлодок были направлены главным образом против военных судов противника. Уже в сентябре и октябре 1914 года англичане потеряли от подводных атак пять крейсеров. Приблизительно в это же время Адмиралтейство аннулировало de facto постановления Лондонской конференции о морской блокаде, имевшие целью оградить мирное население страны от голода и недостатка продовольствия. Другими словами, Англия объявила «голодную блокаду» центральных государств, что вызвало протест нейтральных стран, например, Голландии. Германия же ответила на нее подводной блокадой всего побережья Великобритании. Таким образом, немецкая «подводная блокада» должна скорей рассматриваться как ответная мера против английской «голодной блокады», а не как преднамеренное нарушение основных принципов международного права.

Подводная блокада началась ещё до моего прибытия на Гранд Флит, и число потопленных судов быстро возрастало. 7-го мая у берегов Ирландии немецкой подлодке удалось потопить величайший океанский пароход «Lusitania». Английское правительство ловко использовало гибель этого судна для политической пропаганды в Соединенных Штатах. Америка категорически запротестовала против уничтожения торговых судов без предварительного предупреждения и добилась того, что германское правительство ограничило деятельность подводных лодок целым рядом правил.

Единственное средство для борьбы с подлодками, которым Англия располагала летом 1915 г., были сторожевые суда и особые западни для подлодок: суда-ловушки (“decoy-ships”) с тщательно замаскированной артиллерией. Экипаж этих пароходов, число которых все увеличивалось, назначался из запасных флота, но офицеры зачастую набирались из авантюристов, очень, правда, предприимчивых, но проявлявших грубую жестокость и не брезговавших никакими средствами, чтобы заманить врага. В противовес этому немецкие подлодки считали себя вправе топить пароходы и парусные суда без предупреждения. Эти печальные явления, которых, быть может, в «малой войне» и нельзя вполне избежать, усилили взаимное ожесточение с обеих сторон и создали опасные прецеденты для будущих войн. Подводная блокада нанесла торговому флоту союзников большие потери; летом 1915 года они доходили до 200 ООО тонн в месяц, и, несмотря на усовершенствование пассивных средств защиты, число потопленных судов все возрастало. Было очевидно, что увеличивавшееся число неприятельских подлодок, развитие их техники и приобретенный командирами и командами опыт создадут для союзников чрезвычайно грозную опасность.

На счастье Англии, ее политика работала с гораздо большим успехом, чем стратегия. Протесты Соединенных Штатов вынудили германское правительство ограничить деятельность подлодок, и в 1916 году прогрессивный рост месячных потерь союзников приостановился. Германия оставила, однако, за собой свободу действий на будущее время и угрожала возобновить неограниченную подводную блокаду в случае, если Англия не будет придерживаться постановлений Лондонской конференции. Угроза эта сильно взволновала общественное мнение Англии. Адмиралтейство было встревожено, так как ему было известно о новой немецкой программе подводного судостроения.

Изучив этот вопрос, я пришел к выводу, что борьба возможна только мерами стратегии. Необходимо было перейти к более активным действиям флота, а затем вооружить торговые суда скорострельными пушками. В случае, если бы эти меры оказались недостаточными, пришлось бы организовать службу морской охраны, так называемую систему конвоев, которые отправлялись бы в назначенное время. Мне часто приходилось обсуждать вопросы подводной войны с офицерами Гранд Флита, и я неоднократно встречал сторонников моего мнения.

Сам командующий флотом считал этот вопрос чрезвычайно важным, но его больше привлекали усовершенствования пассивных оборонительных средств, чем активные действия. До тех пор пока существовал флот противника, он считал слишком рискованным менять стратегию и жертвовать своим флотом. Точка зрения Адмиралтейства, очевидно, совпадала с этим мнением; во всяком случае наш поход 18-20 августа не мог считаться активной операцией. В то время как весной Гранд Флит доходил до восточной части Северного моря, в этот раз операция ограничилась ближайшим к берегу водным районом и была по существу чисто оборонительной. Знаменательно было и то, что все новейшие подлодки были расставлены вдоль англо-шотландских берегов, и только старые суда были посланы в Гельголандскую бухту. Оперативный план последнего наступления служил ярким примером недостаточности оборонительной морской стратегии Англии; только счастье спасло английский флот от больших потерь. Наступившая после этой операции бездеятельность флота может быть объяснена только страхом перед немецкими подводными лодками, которым удалось 18 августа потопить два английских крейсера.

Линейный корабль «Royal Sovereign» ведет учебную стрельбу

В Скапа-Флоу.

1-го сентября «Benbow» прибыл в Скапа-Флоу, где был сосредоточен весь Гранд Флит. На следующий день я завтракал у командира линейного корабля «Royal Sovereign» кептэна Хента, одного из старейших командиров на флоте. В числе приглашенных было еще несколько старших командиров, и разговор исключительно вертелся на вопросе о возможности скорого производства в контр-адмиралы. Несколько раз я пытался перевести беседу на более военные темы, но безуспешно. Бездеятельность флота ослабила, по-видимому, интерес к войне. Старшему персоналу грозила опасность воспринять психологию мирного времени, когда обычные вопросы каждодневной службы, назначения и свободные командирские вакансии привлекают наибольший интерес большинства офицеров.

Элеваторы для подъема снарядов в башне 13,5-дюймовых орудий были на «Benbow» все еще не готовы. Я поинтересовался, что собственно послужило причиной несовершенства их первоначальной конструкции. Оказалось, что элеваторы были изготовлены заводом Ковентри по совершенно новой, еще не испытанной системе. Дело в том, что перед войной Адмиралтейство пыталось оспаривать монопольные права фирмы Армстронг и Виккерс и сдало заказ заводу Ковэнтри. Новый конкурент поставил, между прочим, крупную артиллерию на «Benbow». Применявшиеся до того на флоте установки и гидравлические механизмы были ограждены патентами, поэтому заводу Ковентри пришлось сконструировать совершенно новые модели. В результате на «Benbow», который вступил в строй перед самой войной, башни и все обслуживающие их механизмы работали неисправно. Остановки и заедания в подаче снарядов были обычным явлением, невыгодно отражавшимся на скорости залповой стрельбы. В начале войны Адмиралтейство осознало свою ошибку и заключило с заводами новые контракты, чтобы сделать необходимые исправления. Более существенные переделки не могли быть, однако, исполнены; это вывело бы корабль из строя на слишком долгое время. В результате на «Benbow» крупная артиллерия до самого конца войны действовала с перебоями.

14-го сентября мы выходили на тактическую стрельбу торпедами. Ютландский бой выяснил, что торпеды могут быть использованы и большими кораблями.

Гранд Флит получил новые торпеды того же диаметра, но с значительно увеличенным резервуаром сжатого воздуха.

Благодаря этому, увеличилась дальность торпедного выстрела до 80 каб. Дистанция эта так велика, что тактика будущих морских боев будет на столько же зависеть от торпед, как и от артиллерийского огня. Среди офицеров высказывалось мнение, что тип современного линейного корабля совершенно исчезнет, если только технике не удастся изобрести надежное средство защиты подводной части корабля от взрывов торпед. Пока единственным предохранительным средством являлось уширение корпуса корабля для постройки внутренних продольных переборок и внешних водяных камер.

20-го сентября Гранд Флит пошел для маневров к норвежским берегам. Имелось в виду проверить тактические эволюции, к которым приходилось прибегать в Ютландском бою при неприятельских торпедных атаках. Во время маневров противник изображался семью легкими крейсерами. Все перестроения и эволюции исполнялись безукоризненно, без всякого замедления и недоразумений. Эскадры, дивизии и флотилии делали повороты и меняли курсы, как один корабль. Противник окутал себя дымовой завесой и совершенно скрылся за ней, хотя ветер доходил до 4 баллов. После этого он атаковал нас с наветренной стороны, так что дымовое облако неслось прямо на нас. Боевой порядок флота представлял собой, как и раньше, одну кильватерную колонну, и только во время торпедных атак противника эскадры могли подивизийно проявлять большую свободу действий, но все же должны были соблюдать строй флота. Был даже случай, когда командующий флотом поднял сигнал: «Приспосабливаться к моим движениям подивизийно, не следуя им, однако, механически». Попытки младших флагманов и командиров действовать по собственной инициативе имели место только при отражении неприятельских атак, но и эта ограниченная свобода действий продержалась лишь короткое время. Вскоре флот опять следовал в бесконечно длинной кильватерной колонне.

С нами не было подводных лодок, что меня весьма разочаровало. Впрочем, и в других отношениях маневры меня не удовлетворили. Тактика Гранд Флита не подверглась изменению. Все та же однообразная, длинная, неповоротливая и тяжело маневрирующая кильватерная колонна…

Эскадренный миноносец ставит дымовую завесу

Призовые гонки с препятствиями.

После возвращения с маневров в Скапа-Флоу состоялись парусные гонки с препятствиями на приз нашей эскадры. Шлюпки шли сначала под веслами до определенной линии, где у ряда буев плавали привязанными мачты и парусное вооружение шлюпок. Их нужно было отвязать, поставить на шлюпки, вооружить весь такелаж и, обогнув затем назначенный корабль, вернуться к тем же буям. Тут начиналась самая трудная часть гонок. Подойдя под парусами к бую, нужно было принять его к себе на борт, убрать паруса, поднять с глубины 20 сажен якорь от буя, весом в 500 килограмм и привязать его на место руля к транцевой доске шлюпки. Исполнив все это, приходилось выгребать до линии старта, действуя веслом вместо руля. Гонки были, действительно, серьезные. Они служили не только для развлечения, но и для практического обучения морскому делу.

Я наблюдал за ходом действия с корабля, который стоял в конце линии буев с мачтами. При приближении к ним шлюпки старались не проскочить мимо них; при свежем ветре это было нелегко. Некоторые суда должны были делать по несколько галсов, прежде чем им удавалось зацепиться за буй и поднять его к себе на борт, и около линии буев образовалась беспорядочная свалка шлюпок. Ветром их относило в одну кучу. По правилам гонок, шлюпки имели право касаться друг друга бортами, поэтому некоторые суда пытались попарно подходить к буям, чтобы дать команде возможность исключительно заняться подъемом тяжелых якорей. Из 18 участвовавших шлюпок первый приз получила шлюпка с «Emperor of India». Ей удалось принять буй лишь после второго галса, но она наверстала потерянное время хорошей организацией работы по подъему якоря; у некоторых шлюпок это взяло времени от 10 минут до получаса. Двум шлюпкам с «Benbow» удалось принять буй с первого же раза, и им достались второй и третий призы.

Несостоявшийся поход Гранд Флита.

В последних числах сентября я был опять вызван в Лондон. Все уезжавшие в столицу ночевали обыкновенно в Лонг-Хопе на плавучей базе – старом фрегате «Imperieuse» – своего рода гостинице для приезжающих и пересадочной станции. Без конца приставали и отваливали катера, моторы, рыбачьи боты, паровые баркасы с почтой и т. п. Утром отсюда уходил специальный пароход в портовый городок Терсо на северном берегу Шотландии, связанный железнодорожным сообщением с Лондоном. На фрегате «Imperieuse» и в морском этапном пункте в Терсо происходила проверка документов, осмотр багажа, а при наличии подозрений и более подробный обыск всех отбывавших и прибывавших в базу Гранд Флита в Скапа-Флоу. В английских газетах нередко можно было встретить жалобы на различные придирки, осмотры чуть ли не с головы до ног, допросы и докучливые формальности, которым, якобы, подвергались все следовавшие в «таинственную» базу флота в Скапа-Флоу.

Лично я встречал всегда самое корректное и предупредительное отношение; газетные рассказы относились, по-видимому, к началу войны, когда организация сообщения в Скапа-Флоу не была налажена. Англичане сами по себе противники излишних формальностей, которые, как известно, вовсе не обеспечивают действительность контроля.

Съезжая с корабля, я просил Клинтон-Бейкера дать мне знать по семафору в Лонг-Хоп в случае, если за ночь последует приказ о выступлении флота в море. В 5 ч. утра, когда я еще спал в отведенной мне каюте на «Imperieuse», мне действительно передали, что Гранд Флит объявлен в часовой готовности. Я тотчас получил один из многочисленных катеров в свое распоряжение и вскоре был снова на «Benbow». Тревога была вызвана налетом цеппелинов на юге Англии и оказалась напрасной. Флот не выходил в море, и к вечеру было отдано распоряжение об обычной четырехчасовой готовности.

Мне рассказывали впоследствии, что поводом к тревоге послужил не только воздушный налет немцев, но также известие о том, что флот противника одновременно вышел в море. По-видимому, немцы задумывали повторить свой маневр 18-20 августа. Они рассчитывали, что налет цеппелинов, поддержанный миноносцами и крейсерами, опять выманит Гранд Флит в Северное море и его удастся навести на подлодки, заранее расставленные у Розайта, Кромарти и Скапа-Флоу. Адмиралтейство, однако, вскоре удостоверилось, что Флот открытого моря не покинул своих опорных пунктов, и передало об этом на Гранд Флит. Предполагавшийся поход был отставлен. На счастье Англии, главное средство ее морской стратегии – «дальняя блокада» берегов Германии была настолько действительна, что она сама по себе уже в значительной степени гарантировала победу. Англии повезло также и в том отношении, что у ее главного противника политика и стратегия работали в различных направлениях, а это очень затрудняло и без того тяжелую задачу подводных лодок.

Из политических соображений немецкому морскому командованию были навязаны такие ограничительные правила подводной войны, которые явились лучшими союзниками Англии в этой неравной борьбе. Тактика неприятеля как будто вступила в новую фазу. Теперь Гранд Флит должен был служить той дичью, за которой охотились немецкие подлодки при содействии воздушной разведки цеппелинов. Передаст ли это инициативу в морской войне в руки противника? Вот вопрос, который я занес тогда в мою записную книжку.

Охрана морских путей сообщения с Белым морем.

Меня вызвали в Лондон для участия в совещаниях по организации охраны северных морских путей сообщения из Англии и Америки в Белое море. В зиму 1915/1916 гг. около 80 пароходов застряли в Белом море, вследствие полученных во льду повреждений или невозможности своевременно разгрузиться. Недостаток в тоннаже был между тем одним из главных затруднений, с которыми приходилось бороться Адмиралтейству. Все английские пароходы и большинство нейтральных были распределены между союзниками. Поэтому вопрос о предоставлении тоннажа для Архангельска, через который шло 75% всех грузов, поступавших в Россию, приобретал большое значение. «У семи нянек дитя без глаза» – гласит старая поговорка, и она отлично характеризует большинство неурядиц, наблюдавшихся в России. Адмиралтейство потребовало совершенно приостановить до лета транспорт в Архангельск, чтобы избежать повторения того, что случилось в минувшую зиму, когда часть столь необходимых пароходов застряла во льду.

Русский комитет в Лондоне вполне разделял это мнение, но портовая администрация в Архангельске воспротивилась проекту направить транспорт в Александровск на Мурмане, так как считала эту меру преждевременной. Кроме того, на путях к Мурману пароходы подвергались энергичным атакам немецких подлодок, а борьба с ними была затруднительна. В бытность свою в Лондоне начальник русского Морского Генерального штаба настаивал на необходимости защиты транспортов. Но ему указали, что весь вопрос о морском транспорте принят целиком в ведение Адмиралтейства, и оно не допустит над собой какого-либо контроля даже со стороны союзной державы.

Охрана северных фарватеров требовала крейсеров и эскадренных миноносцев и затрагивала поэтому также сферу интересов командующего Гранд Флитом. В этом вопросе сталкивались различные влияния, и трудно было найти примирительное решение. Я ограничился тем, что указал на правильность английской точки зрения. Союзники, не располагая в достаточной мере ни собственным тоннажем, ни средствами защиты морских путей сообщения, вынуждены были доверить все это дело Адмиралтейству, и оно, по-моему, выполняло все, что было в пределах возможного.

В Лондоне мне пришлось принять участие еще в другой работе. Русский морской агент получил от генерального штаба довольно объемистый список вопросов о тактике в Ютландском бою, повреждениях, полученных судами Гранд Флита, обнаруженных конструктивных недостатках, боевом опыте и наблюдениях, сделанных во время боя. Мне нужно было составить ответ на эти вопросы, и я с удовольствием занялся этой интересной работой.

Воздушный налет на Лондон.

1-го октября вечером в Лондоне ожидался налет цеппелинов. Улицы были погружены в полную темноту. Небо было облачное, и светили только редкие звезды. Вдруг появился на небе белый ищущий луч прожектора и, медленно передвигаясь взад и вперед, стал освещать облака. Через минуту целый сноп лучей прожекторов направился из различных мест на одно и то же облако. Я насчитал до двадцати прожекторов. Свет их отражался облаками, и на улице стало сравнительно светло. Я встретился в этот вечер с доктором Хагберг-Райтом, и мы около 11-ти часов отправились в Пикадилли, центр ночной жизни Лондона. Здесь было также совершенно темно; почти все уличное освещение было потушено, а окна магазинов, блиставшие в мирное время огнями, были закрыты железными ставнями или затемнены занавесами. Все же по улице катились автомобили, и слышался заглушенный шум большой массы людей.

Внезапно раздался слабый, но характерный звук сирены – полицейский ехал на велосипеде и трубил. «Это уже второе предупреждение об ожидаемом налете», – обратился ко мне мой спутник доктор Хагберг Райт. «Пойдемте в подземную железную дорогу, там мы увидим интересное зрелище». Мы повернули к зданию станции на Пикадилли. Густая толпа народа теснилась у билетных касс и автоматов. «Здесь нам не пройти», – сказал мой друг и увлек меня в другую сторону. Полутемным коридором мы вышли к бесконечно длинной винтовой лестнице, служившей запасным выходом подземной части вокзала. В коридоре было мало людей, но чем ниже мы спускались, тем сильнее становилась давка на ступенях лестницы. Мужчин было мало, преобладали женщины и дети. Некоторые выглядели утомленными и испуганными. Через несколько минут мы добрались до перрона подземной станции. Здесь было полно женщин и детей. Большинство сидело на цементированном полу, некоторые расстилали одеяла или одежду. Часть женщин спала, скрючившись на полу или прислонившись к стене. Воздух был столь удушливо горяч, что следовало удивляться, как эти люди могут оставаться здесь в течение многих часов.

Подавляющее большинство публики принадлежало к городскому пролетариату, который обычно ищет себе ночлега на задних дворах больших домов или на чердаках, и вовсе не подходило к стилю Пикадилли. Поблизости, однако, расположена беднейшая часть Вест-Энда – Сохо с множеством маленьких фабрик, а также французских и итальянских ресторанов и кафе двусмысленного сорта. Изнуренная от голода масса полусонных людей пришла именно оттуда. Мой друг мне пояснил, что в Сохо редко найдешь большие, хорошо построенные дома с глубокими подвалами, как это бывает в особняках и богатых частных домах. Бедное население ищет поэтому убежище в станциях подземной дороги, которые на самом деле представляют наиболее защищенное место во время воздушных налетов. «Обратите внимание, как мало здесь англичан», – добавил Харберг. Действительно, больше половины присутствующих были южане, преимущественно евреи, живущие в бедных кварталах Лондона. Голодные и переутомленные работой, они легче поддаются паническому настроению.

Многие из них оставались всю ночь на вокзале, несмотря на сигналы о миновании опасности. Пока мы осторожно пробирались между спящими и сидящими людьми, повсюду навстречу попадались бойскауты. Они стояли на перекрестках коридоров и указывали, как пройти к перронам, лифтам и лестницам. С начала войны, когда определился недостаток мужской рабочей силы, в Лондоне стали широко пользоваться бойскаутами. Перрон вокзала наполнялся все большим числом людей; но не было слышно грохота приближавшихся поездов. «Движение прекращено», – раздался возглас около меня, и его тотчас повторил свежий голос мальчика на другом конце перрона. «Теперь мы должны идти пешком или взять автомобиль, – сказал мой спутник, – станции настолько переполнены людьми, что пришлось приостановить движение поездов». Мы направились к лифту, но маленький бойскаут поспешил к нам навстречу предупредить, что лифты также не работают. Пришлось подыматься 200 ступеней по лестнице.

Около полуночи стали доноситься глухие раскаты выстрелов. Прожектора продолжали энергично скользить своими лучами по небу. Я расстался с Хагбергом и отправился один по направлению к дому. Около маленького сквера стоял полицейский – первая живая душа, попавшаяся мне по дороге. Стрельба замолкла, и я спросил его: не отменен ли сигнал о тревоге. «Тревога еще продолжается, – ответил он, – но, по-видимому, налет уже отражен, так как больше не стреляют». «Видели ли вы на небе отблеск горящего цеппелина?» – спросил он в свою очередь и начал вслед затем подробно рассказывать, как полчаса тому назад он вступил в дежурство, без двух минут в двенадцать, – он, де, никогда не опаздывает на смену, – и как в эту же самую минуту горящий цеппелин упал над северной частью Лондона. Перед тем он уже уловил что-то вроде шума пропеллера, а затем увидел освещенный лучом прожектора воздушный корабль, похожий на высеребренную сигару. Через мгновение цеппелин исчез, вероятно, в облаках, и тотчас же поднялась частая стрельба, как будто из тяжелого пулемета…

Устремив свой взор на север за исчезнувшим аэростатом, он взглянул на часы, но было так темно, что нельзя было различить циферблат, хотя его американские часы имели светящиеся стрелки. Эти проклятые янки надули ведь нас и с обещанием объявить войну немцам. «Я только что хотел подойти к фонарю, – продолжал блюститель порядка, – как небо вдруг сразу осветилось, и я смог заметить, что было 11 ч. 58 м.» В направлении севера появилось гигантское зарево, как от пожара; в середине его медленно опускался белый огненный меч, который залил таким ярким светом всю северную часть Лондона, что можно было различить на высоких крышах людей, они, очевидно, кричали «ура».

От серебряной сигары скоро не осталось и следа, но пламя стояло в воздухе или, вернее, все глубже опускалось, вот приблизительно таким способом (полицейский позабыл все свое достоинство и жестикулировал, как итальянец) по меньшей мере две или три минуты. Я побежал на полицейскую станцию, которая тут же вблизи Адмиралтейства, где мне сказали, что «цеп» упал в Голдерс-Грине. Вот как далеко он забрался. Ведь он был гораздо ближе ко мне, когда я за несколько минут перед тем услышал шум его моторов и мог свободно упасть несколько раньше, пожалуй, даже вот в этом парке… Место это было бы для него подходящее…

Рассказчик тут сразу изменил свой тон. «Не причинил ли, однако, этот злодей (blighter) вреда? Быть может, он произвел пожар. Сильное зарево было долго видно»…

Это был первый случай, что цеппелин действительно сбили, и он упал в черте Лондона. Газеты на следующий день были полны подробностями и бесчисленными показаниями очевидцев события. Но рассказ полицейского в его наивной свежести произвел на меня больше впечатления, чем все описания газет.

7-го октября мне передали приглашение явиться ко двору, где я был принят в аудиенции королем Георгом V. Король был очень милостив, расспрашивал подробно об Ютландском бое и поздравил меня с кавалером военного ордена Бани за участие в Ютландском бою и предыдущую деятельность на Гранд Флите.

В письме на имя главнокомандующего я поблагодарил его за честь и представление к ордену и немедленно получил ответное письмо от адмирала Джеллико, в котором, между прочим, была фраза: «Я искренно рад узнать, что его величество пожаловал вам крест ордена Бани. Эта почесть вполне заслужена, и она доставит истинное удовольствие всему флоту».

Я очень гордился этими словами, хотя, конечно, это была обычная любезность.

Командующий флотом писал мне в этом же письме, что его так же, как и Адмиралтейство, сильно беспокоит вопрос об охране северных морских путей. Адмирал заверял меня, что со своей стороны он сделает все возможное, чтобы обеспечить транспорт. Дело это, таким образом, попало в хорошие руки, и можно было быть уверенным, что результаты скоро скажутся. В таком духе я и отвечал на все тревожные запросы из Петербурга.

Возвращение в Кромарти.

В первых числах ноября я уехал из Лондона в Инвергордон. Эскадра в это время находилась в Кромарти, ожидая со дня на день приказа о переходе в Скапа-Флоу. Те немногие офицеры, которым посчастливилось выписать своих жен в Инвергордон, рассказывали, что им приходится уплотниться, чтобы дать возможность устроиться и женам офицеров 2-й эскадры. Эти сидели, как выразился наш доктор, на ступенях пристани, с нетерпением поджидая своих мужей и негодуя на то, что наша эскадра задерживается в Кромарти.

Работы на «Benbow» по переоборудованию зарядных погребов все еще не были закончены. На кормовой башне корабля были установлены два прожектора, причем направление их лучей всегда оставалось в одной вертикальной плоскости с орудиями. Благодаря этому миноносец, попавший в луч прожектора, мог быть тотчас же обстрелян; для этого не требовалось отдельной горизонтальной наводки самой башни. Такое устройство должно было сильно облегчать ночную стрельбу. Вертикальной наводке на близких расстояниях не придавалось столь существенного значения. Мысль сама по себе была хороша, но на практике она натолкнулась на ряд технических трудностей. Меня радовали такие нововведения, как признаки собственной инициативы, без которой величайший флот в мире не может достичь победы и едва ли даже достоин её. К сожалению, инициатива проявлялась только в технических усовершенствованиях, тактика не затрагивалась, а судовая служба шла по избитой колее.

13-го ноября адмирал Верней давал обед на своем флагманском корабле. Были приглашены и дамы, что допускалось во время пребывания в Инвергордоне. Кроме леди Верней, присутствовала и жена главнокомандующего леди Джеллико.

За обедом зашёл между прочим разговор об известном авторе военно-морских статей Артуре Поллене, недавно выступавшем в Инвернесе с публичным докладом о тактике Ютландского боя. Поллен расходился с мнениями Адмиралтейства и подвергал его стратегию суровой критике. Обсуждая нашу операцию 19-20 августа, во время которой Гранд Флит держался вблизи шотландских берегов, Поллен доказывал, что, благодаря ошибочным принципам английской стратегии, враг ускользнул из наших рук. Вопрос этот представлял для меня большой интерес, и я в ходе беседы высказал свое согласие со взглядами Поллена, поскольку они касаются нашей стратегии вообще и, в частности, последнего выхода флота, когда всякая возможность успеха была заранее исключена. Вопреки всем ожиданиям, часть командиров присоединилась ко мне и стала горячо защищать мою точку зрения. Разговор коснулся и Ютландского боя. Это дало мне повод высказать, что стремление во что бы то ни стало придерживаться в качестве боевого строя флота одной кильватерной колонны обусловило невозможность довести бой до решительного конца. И это мнение встретило сочувствие у большинства присутствующих. Примерами из истории я старался пояснить, что в прежние времена начальники эскадр и отрядов проявляли гораздо большую тактическую самостоятельность. Многие подтвердили, что, действительно, во времена Нельсона даже командирам внушались совершенно другие принципы командной самостоятельности, чем теперешним флагманам.

Разговор затронул также подводную блокаду. Все были того мнения, что эта угроза судоходству не может быть преодолена одними только западнями для подлодок; действительным оружием против подлодок было бы вооружение торговых пароходов артиллерией. Что касается же системы конвоев, то ее находили трудно осуществимой из-за недостатка судов, подходящих для конвойной службы. Мне пришлось указать, что система эта исторически обоснована примерами прежних морских войн. Англия неоднократно была вынуждена прибегать к ней, хотя при парусных кораблях возникало гораздо больше трудностей. Быть может, мы в эту войну ещё увидим, как наши дредноуты, для которых к тому же не находят лучшего применения, будут использованы для сопровождения и прикрытия караванов торговых судов. Эти слова мои сочли за шутку, и все рассмеялись. Никто не думал, что пророчество исполнится уже через год.

Пытаясь развить свою мысль, я начал доказывать, что единственным средством избегнуть необходимости системы конвоев является активная стратегия на море. Но речь моя осталась неоконченной: дамы начали вставать из-за стола, и общий разговор прекратился. После моего возвращения на корабль я рассуждал на ту же тему с Клинтон-Бейкером. Он соглашался со мной, что Ютландский бой явился последствием наших весенних операций у берегов Ютландии, но он считал потери, понесенные Гранд Флитом, настолько значительными, что повторение подобных предприятий было едва ли желательно. Его сомнений не могло поколебать даже мое указание на то, что мы извлекли из опыта Ютландского боя больше пользы, чем противник.

Вечером я долго не мог заснуть; мысли продолжали работать всё в том же направлении. Англии, по-моему, приходилось выбирать одно из двух: или коренным образом изменить свою стратегию на море, или же ввести систему конвоев для торговых судов. В первом случае страна могла потерять свой флот, но, безусловно, удержала бы господство на море, так как потери противника не были бы многим меньше, Англия же располагала несравненно большим числом судов. Во втором случае страна, быть может, выиграла бы войну, но изменила бы своим морским традициям и за это в будущем понесла бы возмездие.

Смена высшего командования флотом.

14-го ноября наша эскадра стала опять на якорь в Скапа-Флоу. Через несколько дней весь флот вышел на большие маневры, происходившие на этот раз между Шетландскими островами и Норвегией на параллели 62° N. В первую ночь производились эволюции с применением новых сигнальных приборов. На следующее утро эскадры упражнялись в поворотах «все вдруг» – маневр, которого раньше избегали. Одновременно производились опыты со снарядами различных калибров, выпускавшими при разрыве густое белое облако дыма. Это новое изобретение артиллерийской техники соответствовало по тактическому значению дымовым коробкам эскадренных миноносцев. В обоях случаях преследовалась та же цель – скрыть от врага свои передвижения или прикрыть поврежденные суда. В остальном маневры ничем существенным не отличались от всех предыдущих. 24- го ноября флот вернулся в свои базы, но «Iron Duke» под флагом командующего флотом пошёл непосредственно на S, что не замедлило возбудить толки о предстоящей смене адмирала Джеллико.

Слухи, что Джеллико больше не вернется на Гранд Флит, произвели сильное впечатление на весь личный состав, хотя многие уже давно ожидали смены командования, так как после Ютландского боя тактика Гранд Флита в этом бою не переставала служить предметом критики. В бытность мою в Лондоне меня определённо уверяли, что уход Джеллико решится в самом ближайшем будущем. Во флоте, конечно, с нетерпением ожидали его преемника и надеялись видеть на этом посту адмирала Битти. Его имя, по общим отзывам, служило залогом более решительной стратегии и тактики, поскольку это, конечно, зависело от командующего.

Через несколько дней слухи оправдались: Битти был назначен командующим Гранд Флитом, а контр-адмирал Брок его начальником штаба. Смена высшего командования повлекла за собой и смену младших флагманов. Такая перемена всего адмиральского состава казалась, на мой взгляд, чрезвычайно благотворной. Теперь можно было ожидать изменения тактики и предоставления большей свободы действия начальникам отрядов.

Одновременно стало известно, что Джеллико назначен первым морским лордом, а адмиралы Верней и Халсей – 2-м и 3-м лордами. Таким образом, и Адмиралтейство было освежено, получив трех адмиралов с Гранд Флита. Изменится ли теперь стратегия Адмиралтейства? Этот вопрос был значительно существеннее, чем намечавшиеся перемены в тактике, которые могли бы получить большее значение только в том случае, если бы стратегия подверглась пересмотру. На этот счет было мало надежд. Воззрения сера Джона Джеллико были мне сравнительно хорошо известны. В отношении борьбы с подводными лодками он, безусловно, примыкал к той группе, которая считала правильным применение оборонительных средств. По-видимому, нужно было ждать введения системы конвоев.

Передача командования совершилась столь же быстро и неожиданно, как и самые назначения. Джеллико ушёл на своем флагманском корабле с маневров в Розайт и уехал оттуда в Лондон, не простившись с флотом, которым он все же командовал в течение двух лет войны. Из начальников эскадр ни один также не посетил свои корабли. Прощальных сигналов не подымалось. Ни единой фразы! Лишь на следующий день после отъезда появилось в обращении письмо с извинениями, что недостаток времени помешал сделать прощальные визиты. Такой необычный способ обхождения понравился мне своей военной непритязательностью: она, как нельзя больше, гармонировала со строгой серьезностью военного времени.

Линейный корабль «Malaya» в 1918 г.

Театральные развлечения на флоте.

К концу осени начались зимние развлечения на флоте, в первую очередь, театральные представления. Офицеры линкора «Malaya» поставили пьесу из морской жизни с массой намеков на события в Гранд Флите. О каждом было что-нибудь сказано, исключая только бывшего Главнокомандующего, хотя и его имя фигурировало в одном куплетов с ударением на последнем слоге: Джелли-ко6*.

Адмиралу Томасу, пользовавшемуся большой популярностью во флоте, ставилось в упрек, что его «слишком» большие корабли не имели в Скапа-Флоу достаточно места, чтобы развернуться (ночное столкновение «Valiant’a» и «Warspite’a»). Штабам пришлось услышать намеки на слишком щедрую раздачу наград после боя флагманским кораблям («Iron Duke», «Marlborough»); указывалось, что именно их стрельба получила высшее одобрение. Командира линейного корабля «Agincourt», сидевшего в самом переднем ряду, похвалили за его «1005 залпов в 15 минут» (главнокомандующий в своем рапорте особенно подчеркивал быструю стрельбу этого корабля) и т. п. Актеры вылили чашу своего остроумия и на собственный корабль «Malaya». Старый адмирал с суровым обликом, в мундире времен Джервиса и Нельсона, спрашивал матроса, представлявшего «Malaya»: «Что вы, собственно говоря, делали в Ютландском бою?» «Мы? Да, ровно, ничего…- стреляли только». Адмирал, инспектировавший Гранд Флит, сделал возмущенное лицо и, сорвав с матроса нарукавную повязку с надписью «за хорошее поведение», проворчал: «Вы не заслужили даже этой повязки». Сцена эта отражала известное чувство пренебрежения к другим кораблям, чьи боевые действия были отмечены большим числом наград. На самом деле «Malaya» находился дольше в бою, чем большинство других линейных кораблей, так как он входил в состав 5-й эскадры, находившейся при линейных крейсерах. Большое число матросов было убито или ранено, и корабль получил несколько тяжелых попаданий. Тем не менее «Malaya» держался в строю, продолжая «лишь стрелять», и в реляции о бое командир скромно указал, что особых событий не произошло. Благодаря этому, «Malaya» и не был особенно упомянут ни в эскадренной боевой сводке, ни в отчете о бое Главнокомандующего. Ему пришлось удовлетвориться меньшим числом наград в сравнении с другими кораблями, которые с большей охотой распространялись о своих боевых заслугах… В противовес этой невинной критике раздались вслед за нею веселые куплеты. В них воспевался общий любимец адмирал Томас, очень добродушный, беспритязательный, скромный человек и способный моряк. Он сидел в первом ряду и сам до слез смеялся над куплетами. Театральным «залом» служил, как и в прошлом году, транспортный пароход «Gurko» или, вернее, его разукрашенный флагами трюм, из которого для этого случая выгрузили хранившиеся там запасы мороженого мяса.

Адмирал сэр Дэвид Битти

Новый главнокомандующий адмирал Битти.

4-го декабря в Скапа-Флоу пришел линейный корабль «Iron Duke» с новым командующим Гранд Флитом – адмиралом Битти. Команды всех судов были вызваны наверх и выстроены во фронт, но особых церемоний и сигналов не было. “Iron Duke” пошёл к своему старому месту и стал на бочку – тем всё и кончилось.

Преемником адмирала Битти в качестве командующего отрядом линейных крейсеров был назначен адмирал Пакенгем, пользовавшийся репутацией хорошего моряка. О нем ходила масса анекдотов во флоте – доказательство его популярности среди офицеров. В русско-японскую войну он был представителем Англии при японском высшем морском командовании.

Рассказывали, между прочим, что весь Цусимский бой он просидел на мостике флагманского корабля с сигарой во рту. На крейсерском флоте за адмиралом установилась слава большого франта. Он, например, всегда ложился спать на корабле вполне одетым, чтобы не быть застигнутым врасплох внезапной тревогой. На его платье не должно было быть, однако, заметно ни одной белой ворсинки от постельных принадлежностей. Он заказал себе поэтому синие шерстяные простыни, вероятно, так же и синие наволочки, хотя о них ничего не упоминалось, равно как и об окраске пуха в подушках. Клинтон-Бейкер уверял, что этот анекдот, как и все остальное, что рассказывалось об адмирале, сущая правда.

7-го декабря я представлялся новому главнокомандующему. Его внешность произвела на меня очень благоприятное впечатление. Он не был высокого роста, но все же выше адмирала Джеллико и более крепкого телосложения, широкоплечий и здоровый на вид. Гладкое выбритое и как будто закаленное боксом лицо было типично английское, а мужественное выражение хорошо гармонировало с уверенной манерой себя держать. Несколько высокомерное впечатление производила его ироническая улыбка и складка рта. Зато взгляд был прямой, приветливый и действовал притягательно. В общем, получалось впечатление сильной и яркой личности, которая знает, чего хочет, и всегда останется верна себе.

Когда я с Клинтон-Бейкером взошел на трап «Iron Duke’a», нас встретил начальник штаба и провёл в каюту командующего флотом. Там уже находилось несколько командиров, которые так же, как и Клинтон-Бейкер, были все годами и службой старше командующего флотом. Это нисколько не смутило, однако, адмирала Битти. Он вскоре сошел с палубы в каюту в укороченном синем пальто и, не снимая его, присоединился к нам.

Старшие офицеры штаба, судя по всему, хорошо ладили со своим адмиралом, и тон взаимных отношений между чинами штаба производил благоприятное впечатление. Мне понравилось, что Битти взял с собой свой собственный штаб, а не принял штаба своего предшественника. Это показывало, что он не желает, чтобы гигантский механизм Гранд Флита продолжал работать в прежнем направлении, а хочет взять руководство в свои руки и действовать по своему усмотрению. Однако не все офицеры вначале были одинакового мнения о новом командовании.

Как я уже раньше упоминал, на Гранд Флите с самого начала войны проявлялось известное чувство зависти к линейным крейсерам. Это чувство выказывалось в различных мелочах и не было сглажено даже Ютландским боем. Главной причиной было естественное чувство досады, что флот линкоров гораздо реже, чем линейные крейсера, встречался с неприятелем. При получении известий о противнике линейные крейсера выступали в первую голову и находились всегда далеко впереди главных сил Гранд Флита. Более старые адмиралы и командиры испытывали, кроме того, некоторое недоверие к их новому главнокомандующему; лично они ничего не имели против него, но считали, что он слишком короткое время командовал эскадрой и не обладает достаточной опытностью в боевых эволюциях, в построении пресловутой линии баталии и в других «премудростях». Мне прямо-таки становилось смешно, когда я выслушивал эти рассуждения. Слишком однообразная рутина – враг военного успеха; кто умеет управляться на миноносце, может управлять и линейным кораблем; в обоих случаях необходимы морской глаз и хладнокровие, они именно и создают нужную уверенность. То же справедливо и в отношении флотилии миноносцев и эскадры линкоров или эскадры крейсеров и Гранд Флита, несмотря на то что Гранд Флит включал в себя гораздо большее число кораблей, и при этом различных классов и типов.

Меня занимал вопрос: что даст наш новый командующий флотом? Джеллико создал Гранд Флит, организовал его, довёл его до высокой ступени развития и испытал его боевую способность в Ютландском бою, после которого он еще старался исправить все обнаруженные технические несовершенства и материальные недочеты. Задача Битти теперь – правильно использовать это наследство. По плечу ли ему, однако, роль Нельсона после Джервиса? Если да, то морское могущество Англии выйдет укрепленным из этой войны, в противном случае это будет попятный шаг для английского флота, и тут не помогут ни высокие традиции, ни выдающиеся качества его личного состава.

Поездка в Лондон.

6-го декабря мы узнали, что «Benbow» назначен идти в док в Кромарти, и на следующее утро мы действительно вышли вместе с 4-й эскадрой. Около полудня было получено радио о присутствии немецких подлодок. Одна лодка обнаружена в устье Ферт-оф-Форт и подверглась даже преследованию английских сторожевых судов. Эскадра шла зигзагообразными курсами со скоростью 18-19 узлов. Причём, по установившемуся правилу, все суда шли с противоминными параванами, что придавало повышенное чувство безопасности. К неприятельским подводным лодкам мы не испытывали особого уважения, так как для подлодок, безусловно, опасно приближаться к большой эскадре. Перед входом в бухту навстречу нам вышел караван тральщиков в сопровождении эскадренных миноносцев.

В Кромарти, во время стоянки в доке, команда корабля увольнялась по очереди в двухнедельный отпуск. Я решил также съездить в Лондон, куда незадолго перед тем приехала моя семья. Моим спутником в поезде оказался один из командиров линейных кораблей, бывший перед тем начальником флотилии эскадренных миноносцев в отряде адмирала Тирвитта и только недавно получивший в командование линейный корабль. По его мнению, исход Ютландского боя был бы более благоприятен для англичан, если бы так слепо не придерживались устаревшей инструкции, что каждый миноносец выпускает свои торпеды самостоятельно, причем еще каждая торпеда выстреливается поодиночке. Залповая стрельба торпедами из аппаратов, установленных параллельно или под очень небольшим углом, была бы гораздо более действительна. Когда мне пришлось ему сознаться, что этот метод практиковался в русском флоте уже несколько лет до войны, он был очень удивлен и повторил слова, которые я неоднократно уже слышал от английских морских офицеров, а именно, что английский флот в отношении военной техники заметно отстал. Ему казалось, что причина этому не только большой консерватизм англичан, но и обособленность Англии от остального мира, вредно отразившаяся на народной психологии.

В Англии только теперь начали конструировать аппараты для параллельной стрельбы торпедами и мой спутник не надеялся, что они успеют быть использованы в эту войну. Я обещал ему достать чертежи аппаратов, имеющихся в русском флоте, и написал об этом в Морской Генеральный штаб. Впоследствии я узнал в Лондоне, что модели аппаратов были представлены английскому Адмиралтейству ещё задолго до Ютландского боя.

Лондонские впечатления.

Первое, что бросалось в глаза в Лондоне, это введение карточной системы на некоторые продукты первой необходимости. В продовольственном вопросе Англия в зиму 1916г. пока что не испытывала никаких затруднений; ограничения еще не имели места, и цены на продовольствие росли медленно. Правительству удавалось своевременными мерами удерживать на довоенном уровне цены на хлеб, картофель и другие продукты первой необходимости. При распределении тоннажа усиленно следили за тем, чтобы запасы продовольствия в стране не были меньше определенных норм. Несмотря на это, стали заблаговременно подготовлять меры для введения карточной системы на сахар, хлеб, мясо и масло. В виду угрожавшей Англии подводной блокады необходимо было теперь же начать ограничивать потребление, и вся печать посвящала ежедневно длинные столбцы пропаганде пайковой системы. Необходимость ее доказывалась военным и экономическим положением страны, разъяснялись все детали, приводились статистические выкладки по каждой отрасли и т. п.

Одним словом, общественное мнение обрабатывалось в желательном направлении столь продолжительное время, что принятие той или иной ограничительной меры вызывало бы лишь общее удовлетворение. В газетах можно было зачастую встретить открытые письма отдельных лиц, призывавших правительство приступить как можно скорее к осуществлению намеченных мероприятий. Часто мне приходилось слышать от скептиков, что все подобные статьи в газетах исходили из министерства продовольствия, но это не могло поколебать восприимчивости народных масс к пропаганде и только доказывало, что страна вполне сознавала опасность положения и шла навстречу стараниям правительства обеспечить возможность дальнейшей борьбы. Правительство со своей стороны не только в парламенте, но и на многочисленных собраниях, сходках, банкетах и даже в церквах не жалело красноречия, чтобы убеждать всех в необходимости бережливости, ограничения потребностей и готовности жертвовать собой для общего блага. Я вынес впечатление, что такая пропаганда была главной обязанностью многих членов «большого» кабинета, насчитывавшего всего 23 министра!

Верный моей привычке, я и в этот приезд часто посещал заседания парламента, где во время войны лучше всего чувствовалось биение пульса страны. Сильно сократившееся число наличных депутатов нисколько не препятствовало работам, а наоборот служило даже на пользу. Много депутатов нижней палаты ушли добровольцами в армию, работали в прифронтовых учреждениях или разъезжали в качестве правительственных курьеров и исполняли различные другие поручения. Ту же картину можно было наблюдать и в палате лордов, где иногда на заседаниях присутствовало менее десяти членов. В сравнении со столь небольшим числом депутатов в законодательных палатах, небывалая многочисленность членов совета министров и сложность правительственного аппарата особенно резко бросались в глаза и часто служили поводом к нападкам на правительство; его обвиняли в медлительности и недостатке энергии. Премьер министр Асквит, однако, упорно отстаивал традиционную систему «единого большого кабинета», требовавшую для решения важных вопросов присутствия всех 23-х министров. Газеты, наоборот, энергично настаивали на необходимости создания «малого кабинета» из семи или даже пяти лиц, наделённых широкими полномочиями для решения всех важнейших вопросов, связанных с ведением войны. В качестве председателя этого реформированного кабинета выдвигался Ллойд Джордж, от которого ожидали большей энергии и смелости. Вопрос о «малом кабинете» в высшей степени меня интересовал; реформа эта должна была отразиться не только в политике, но и повлиять на изменение той выжидательной стратегии, защитником коей был Асквит.

Из внешних перемен в Лондоне нельзя было не обратить внимания на все увеличивавшееся число госпиталей. Насколько возможно, их эвакуировали в провинцию, но Лондон продолжал служить центральным распределительным пунктом. Ежедневно приходили десятки поездов с ранеными; их развозили на автомобилях по перевязочным пунктам и после нескольких дней отдыха отправляли в госпитали, санатории и частные лазареты в провинции. На улице раненые попадались сравнительно редко; все, кто имел способность двигаться, отпускались на родину или эвакуировались вглубь страны.

На улицах столицы за последнее время появились во множестве солдаты колониальных войск, их можно было видеть положительно всюду, так как все транспорты войск из колоний проходили через Лондон, где солдатам предоставлялось несколько дней отдыха. Также поступали и со всеми цветными войсками, прибывавшими из колоний, желая тем самым укрепить в них чувство единодушия с метрополией; в этом, конечно, сказывалась большая политическая предусмотрительность. Население города часто жаловалось на неотесанное поведение колониальных солдат, в особенности тех, которые прибывали из Австралии и Новой Зеландии. Большинство этих людей впервые попадали в большой город и, конечно, не были знакомы с условностями английской общественности. Правительство, однако, не внимало этим жалобам, и высокорослые смуглые солдаты из колоний продолжали переполнять все наиболее доступные публичные места Лондона.

В Лондоне я узнал о первом выходе в море Гранд Флита с новым главнокомандующим. Поход был не из удачных. Соединение отдельных эскадр, выступивших из различных баз флота, не произошло в назначенное время, так как эскадры пришли к месту рандеву вместо 9 ч. утра в 3 ч. дня, когда уже начало темнеть; вследствие этого практические маневры флота не могли уже быть произведены. Во время обратного похода ночью при бурной погоде столкнулись два эскадренных миноносца; оба утонули и около 40 человек погибло. Во время столкновения на кормовой палубе одного из них взорвалась мина, что еще более усугубило тяжелые последствия катастрофы.

По просьбе Адмиралтейства я послал в русский Морской Генеральный штаб ходатайство о присылке чертежей большого дальномера Цейсса, который был принят в русском флоте. Мне сообщили, что чертежей этого прибора в России не имеется, и взамен предложили доставить в Англию один из двух дальномеров этого типа, установленных на береговой станции в Ревеле. Немецкие дальномеры очень ценились в английском флоте, и им приписывалась быстрая пристрелка немецкой артиллерии. До войны в Англии не было первоклассных заводов для изготовления оптических стекол; английские фирмы получали их преимущественно из Германии и Австрии, и поэтому вслед за объявлением войны обнаружился большой недостаток в оптических приборах. Страны Антанты обратили усиленное внимание на развитие этой отрасли промышленности, но не могли удовлетворить всех потребностей своих многомиллионных армий. Английский флот до самого конца войны страдал от плохого качества дальномеров.

Отношение к России.

Вопрос об охране северных морских путей чрезвычайно обострился в зиму 1916-1917 гг. Мне несколько раз приходилось выступать посредником по этому делу, но недостаток подходящих судов не давал возможности радикально разрешить вопрос. Несколько помогли русские миноносцы, пришедшие из Владивостока через Средиземное море, но их число было слишком недостаточно. Кроме того, они были слишком малого водоизмещения, чтобы нести службу вдали от своих баз. Англия испытывая сама недостаток в эскадренных миноносцах и крейсерах, не стремилась посылать их на север в помощь России, а вооруженные рыбачьи суда могли быть использованы только вблизи берегов. Единственным решительным выходом из положения было бы вооружение торговых судов и введение системы конвоев; в этом направлении и принимались некоторые меры. Критические замечания по этому поводу с русской стороны лишь раздражали Англию, так как она уже перестала считать Россию в числе главных союзников и весьма неохотно исполняла её требования. Известное охлаждение в отношениях проявлялось уже раньше, вслед за первыми неудачами России в Галиции и Польше; с течением времени оно становилось все более заметным.

Мне кажется, что путешествие лорда Китченера в 1916 году было задумано именно с той целью, чтобы окончательно выяснить, какое значение может еще иметь Россия для Антанты. Неудачная попытка министра финансов Барка реализовать военный заем в Лондоне была лишь внешним признаком того, насколько Англия изменила свое отношение к союзной России. После долгих переговоров, в которых и мне пришлось принимать участие, заем был наконец заключен, но в гораздо меньшем масштабе, чем хотело русское правительство. В Лондоне относились к России с большим недоверием. Виной этому была внутренняя политика России, в связи с начинавшимся экономическим развалом, военной усталостью и другими явлениями. Многочисленные скандалы при дворе, усилившееся влияние Распутина и назначение Щтюрмера премьер-министром усилили недоверие, и в январе 1917 года меня часто спрашивали, действительно ли Россия желает заключить сепаратный мир с Германией?

Последний раз в Кромарти.

В середине января я закончил все дела в Лондоне и отправился обратно в Кромарти. Моим попутчиком из Инвернеса был адмирал Фримантль, только что назначенный командующим броненосными крейсерами. После Ютландского боя эти суда, как устаревшие, были исключены из Гранд Флита и назначены для охраны морских сообщений с Норвегией. Адмирал был уверен, что, в случае введения системы конвоев, его суда чрезвычайно пригодятся и найдут себе дальнейшее применение.

На моем корабле «Benbow» доковые работы подходили к концу. Командир и офицеры побывали все в отпуске и вернулись с новым запасом сил. Команда также пользовалась по очереди двухнедельной побывкой на родине. Мой вестовой Батард успел даже обвенчаться, мечтал теперь только о своей невесте и откровенно сознавался, что война потеряла для него всякую привлекательность. За время моего отсутствия на «Benbow» был освежен весь запас снарядов крупной артиллерии. Вместо прежних фугасных снарядов (Common Shells) были приняты бронебойные снаряды с замедлителями; это был результат Ютландского боя. Боевой опыт на этот раз не пропал даром, и Адмиралтейство вняло требованиям флота. До сих пор на кораблях имелось лишь 25% бронебойных снарядов, остальные были фугасные, теперь было приказано на всех линейных кораблях иметь их в количестве 75% всего боевого запаса. Будь это выполнено полгода тому назад, результаты Ютландского боя могли бы быть иными…

Вопрос продовольствия в английском флоте.

Не знаю, представляет ли для читателя интерес поставка продовольствия в английском флоте. Должен сознаться, что я со своей стороны всегда живо интересовался этим вопросом. Хорошая организация в этой важной области – необходимая предпосылка для правильной работы и постоянной боевой готовности столь сложного технического механизма, как военный флот. В силу различных причин разрешение вопросов снабжения на море наталкивается на большие трудности, чем на сухопутье. Недовольство команд пищей в прежние времена вплоть до 18-го века бывало нередко причиной волнений и бунтов на судах английского флота. До войны ежедневное продовольствие одного матроса в английском флоте обходилось в 10 пенсов, к концу войны эта цифра повысилась до 11 пенсов. Из этой суммы на 6 пенсов выдавалось каждому матросу и унтер-офицеру полный продовольственный паек: 0,5 фунта мяса, фунт пшеничного хлеба, 1-1,5 фунта картофеля и овощей (смотря по времени года, ценам на рынке и т.п.), масло, сгущённое молоко, чай и сахар. На оставшиеся от ежедневного денежного отпуска пять пенсов матрос мог купить по своему выбору из судовых запасов пищевые продукты по ценам интендантства. Остававшиеся сбережения выплачивались деньгами каждые три месяца вместе с жалованьем.

Эта система имеет то преимущество, что приучает к бережливости и заставляет каждого в некоторой степени заботиться о своем продовольствии. На английских военных судах команда в отношении питания разделена на группы по 30 человек. Каждая группа имеет свое доверенное лицо, самостоятельно заказывает себе обед и получает его в готовом виде в своих баках. В начале моего пребывания на Гранд Флите мне казалось немыслимым, чтобы один камбуз, как бы ни был он велик, мог исполнять заказы от 30 до 40 различных групп. Присмотревшись ближе, я убедился впоследствии, что это в действительности вовсе не так трудно. Мясо варилось или жарилось на одной плите, но каждая группа имела свой собственный казан под номером. Овощи и коренья клались в плетеную сетку под тем же номером и варились затем в общих котлах. Пудинги из риса или с изюмом и другие сладкие блюда также готовились для отдельных групп. На таком корабле, как «Benbow», где насчитывалось 1000 человек команды, т.е. свыше 30 групп, один опытный кок и три матроса вполне справлялись на камбузе со всеми заказами. Супы вообще не варились, но иногда приготовлялся из кореньев или экстракта бульон, который пился затем из чашек.

Пища была вообще здоровая и питательная, но не жирная, об этом свидетельствовал внешний вид команд, среди которых редко можно было встретить упитанных, и еще реже малокровных или худосочных людей. В праздничные дни отдельные группы покупали себе иногда кур, дичь и рыбу, но все это можно было доставать только через судовую лавочку. Покупать продукты из запасов интендантства больше, чем на 10,5 пенсов в день не было разрешено.

Команде раздавался также табак по одному фунту на человека в месяц. Причем стоимость его вычиталась прямо из жалованья. Табак был очень дешев и хорошего качества, он имелся в виде прессованных листьев или крошеный в жестянках; многие офицеры Гранд Флита также курили этот табак. Во время войны, когда табак вздорожал в три или четыре раза, флот получал его по прежней цене, но офицеры и матросы не имели права увозить его с собой на берег в излишнем количестве.

Кроме перечисленных продуктов, в запасах судового интендантства имелись всегда какао, рис, мармелад и консервы различных сортов, они отпускались команде по заготовительным ценам интендантства, но не более, как на 4,5 пенса в день.

Помимо интендантских запасов продовольствия на каждом большом корабле, начиная с легких крейсеров, имелись ещё судовые лавочки (canteens), которые содержались частными фирмами. В них можно было достать курительные и писчие принадлежности, платье, а также такие съестные припасы, которыми интендантство не снабжало корабли. Сюда относились сладости, фрукты, пирожные, рыба, некоторые сорта овощей, кофе и шоколад. Казна ограничивалась поставкой необходимых жизненных припасов, предоставляя судовым лавочкам продавать остальные продукты.

В этом же духе было организовано и дело обмундирования. Корабль отпускал из доставленных интендантством запасов по казенной цене материю для обмундирования, белье, дождевики, теплые куртки и перчатки, кожаные и резиновые сапоги, фуражки, ленточки для фуражек и прочие предметы обмундирования. Независимо от этого судовые лавочки продавали галстуки различных родов, шнурки для ботинок, летние башмаки, спортивные туфли и другие вещи, допущенные на корабле. Адмиралтейство на три месяца вперед утверждало продажные цены судовых лавочек, и список их за подписью командира вывешивался в определенном месте на корабле. Командир подписывал также контракт с фирмой, которая содержала лавочку, для чего имелись заготовленные Адмиралтейством бланки; контракт затем посылался на утверждение Адмиралтейства. На «Benbow» судовая лавочка содержалась крупной Лондонской фирмой «Army and Navy Stores» («Магазины армии и флота»).

Число допущенных фирм ограничивалось 10- 20 крупными торговыми домами, и большинство командиров всецело предоставляло выбор фирмы интендантскому департаменту Адмиралтейства. На каждом корабле имелся комитет судовой лавочки под председательством старшего офицера, в составе казначея, одного лейтенанта, одного кондуктора и одного унтер-офицера от каждой специальности. Комитет этот проверял судовую кассу лавочки и наблюдал за ведением книг. В пользу судовой кассы лавочки поступал небольшой процент отчисления от прибыли и ежегодные взносы, которые уплачивала фирма сообразно числу команды.

На больших кораблях это составляло довольно значительную сумму, так как фирма вносила ежегодно по 10 шиллингов за каждого матроса. Деньги эти расходовались главным образом на развлечения команды. Так, например, из этих денег на многих кораблях были приобретены кинематографические аппараты. В счет этих же сумм был заарендован участок луга для игры в футбол в Кромарти, уплачивался прокат фильмов (на Гранд Флите был особый комитет для выбора фильмов) и т.п. Из этой же кассы выдавались пособия вдовам убитых матросов и делались пожертвования на благотворительные цели. Оборот судовой лавочки на «Benbow» достигал нескольких тысяч фунтов стерлингов в год. Для лавочки было отведено обширное помещение; заведующий лавочкой, приказчик главного магазина фирмы, имел свою собственную каюту и двух помощников. Лавочка была ежедневно открыта в определенные часы и бойко торговала, в особенности, когда корабль стоял в Кромарти, где можно было достать свежую рыбу, дичь и фрукты, что всецело предоставлено было в лавочке.

Подобная организация судовых лавочек издавна существует в английском флоте и в прежние времена служила нередко почвой для злоупотреблений. Между 1700 и 1800 гг. команда имела право сама выбирать содержателя лавочки. Этот порядок, однако, не дал хороших результатов. В особенности отличались мальтийские купцы, которые на этих лавочках делали себе состояние. С помощью взяток боцманам и унтер-офицерам, подобострастности к офицерам и больших взносов в кассу лавочки они добивались того, что, помимо лавочки, могли заниматься ростовщичеством, продажей из-под полы спиртных напитков, устройством азартных игр и всякими темными делами, выкачивали от матросов их скромные сбережения. В конце концов команды сами отказались от своего права выбирать содержателя. Судовые лавочки и впоследствии продолжали возбуждать много споров в английском флоте. Только после последней реформы в 1905-06 г.г. было наконец найдено здравое и, по-видимому, целесообразное решение вопроса. В настоящее время жалоб не слыхать, так как Адмиралтейство имеет возможность назначать низкие цены, привлекая различные фирмы в качестве конкурентов. Судовой же комитет призван следить за доброкачественностью товаров и правильностью их развески.

Погрузка снарядов главного калибра

Боевая подготовка флота.

Пребывание в Кромарти засчитывалось нам как отдых, но тактические занятия, артиллерийские стрельбы и другие учения происходили регулярно, как и раньше, – флот продолжал готовиться к новым столкновениям. В тактических занятиях можно было заметить некоторое, хотя и медленное, движение вперед. Так, например, мы выходили в море отдельными дивизиями (четыре корабля) для практики в отражении торпедных атак. Корабли шли в строе кильватера и по сигналу делали повороты последовательно или «все вдруг». В море было свежо, и след торпед нельзя было различить. При первой атаке 4-х эскадренных миноносцев, – выпустивших девять торпед с дистанции 40 кабельтов, в цель попало 5 торпед, т.е. 55%. Одна торпеда ударилась в борт «Marlborough», причем взорвался резервуар сжатого воздуха торпеды. От сильного воздушного удара между двумя броневыми плитами образовалась течь, и корабль принял столько воды, что одна кочегарка была выведена из строя. Другая торпеда попала в винты «Emperor of India» и повредила один из них, вследствие чего мы принуждены были прервать нашу тактическую торпедную стрельбу. Оба случая показывают, что даже эластичные наконечники со спиральной пружиной, которыми заменяются на практических стрельбах боевые ударники торпед, не гарантируют от опасных случайностей. Впоследствии для предупреждения подобных случаев при учебных стрельбах воздух накачивался в торпеду не до полного давления.

Погрузка торпед на эскадренные миноносцы

Десантная практика.

6-го февраля наша эскадра устроила интересные призовые состязания для морской пехоты. Каждый корабль должен был выставить 35 человек в полном походном снаряжении (около 30 фунтов, не считая винтовку). От сборного пункта нужно было пройти 4,5 английских мили до стрельбища; дорога шла туда все время в гору. Придя на стрельбище, каждый из команды немедленно выпускал 16 пуль по мишени. Принималась в расчет не только меткость, но и быстрота стрельбы. Закончив стрельбу, каждая команда как можно скорее шла обратно к месту старта. Команда, посланная с нашего корабля, выполнила задание за 65 минут, но потеряла 10 очков благодаря тому, что походная фляжка одного из солдат при проверке снаряжения перед началом состязания оказалась не заполненной водой. Не будь этой оплошности, мы могли бы получить первый приз, так как во всех других отношениях наша команда достигла рекордных результатов. Десять штрафных очков отвели её, однако, на третье место. Мой вестовой, также принимавший участие в походе, готовился к нему целую неделю, усиленно занимался тренировкой на корабле и на берегу и постился, чтоб потерять в весе. После возвращения с состязания он был очень обозлен, что один из его товарищей из небрежности или рассеянности забыл наполнить свою флягу. Виновный уже в тот же день был списан с корабля в береговую роту, дабы избавить его от преследований товарищей.

5-го февраля у нас была получена телеграмма о разрыве дипломатических отношений между Соединенными Штатами Америки и Германией. Это был ответ президента Вильсона на объявленную немцами неограниченную подводную блокаду побережья Англии.

Опять в Скапа-Флоу. 11-го февраля наша эскадра ушла из Кромарти, чтобы больше туда не возвращаться. Ввиду недостатка вспомогательных судов Адмиралтейство решило ограничить число опорных пунктов флота и поэтому совершенно отказалось от порта Инвергордон. Вместо этого части Гранд Флита отсылались в Розайт. Тотчас после прихода в Скапа- Флоу начались наши тактические занятия с эскадренными миноносцами и подводными лодками, а также торпедные и артиллерийские стрельбы. Перерыв в занятиях случался лишь при свежей погоде, когда щиты не могли держаться на волне. Энергичная планомерная программа, по которой Гранд Флит готовился к новому бою, свидетельствовала о твёрдой «воле к победе». Но при осуществлении её на практике проявлялось мало инициативы и разнообразия. У меня создавалось иногда впечатление, что командами начинает овладевать скука от повторного однообразия одних и тех же практических учений.

15-го февраля мне пришлось быть у вице-адмирала де-Робека, нового командующего 2-й эскадрой линейных крейсеров, командовавшего перед этим английскими морскими силами в Средиземном море. Адмирал много рассказывал о положении вещей в Средиземном море. Наибольшая опасность угрожала нам не от флотов Австрии и Турции, а от нескольких немецких подлодок. Они пришли непосредственно из Северного моря или были в разобранном виде доставлены по железной дороге, базировались на австрийские и турецкие порты и являлись серьёзной угрозой для союзников. Единственным средством борьбы против них могло быть только введение системы конвоев. В своих суждениях о союзных флотах адмирал был очень осторожен. Но из того, что рассказывали офицеры его штаба, можно было заключить, что между французами и итальянцами возникали постоянные несогласия, и из всех морских сил союзников в Средиземном море только японские эскадренные миноносцы были на высоте положения.

Вечером того же дня я обедал у командующего 4-ой эскадрой линкоров адмирала Стерди, на бывшем моем корабле «Hercules». Адмирал не мог примириться с тем, что Гранд Флит недостаточно оправдал себя в Ютландском бою. По его мнению, следовало развернуть флот тотчас по прибытии к месту боя и при этом не на левый фланг, как это было сделано, а вправо. Нужно было затем преследовать противника, не дать ему времени размышлять, а тем более отступить. С наступлением темноты все эскадренные миноносцы должны были быть посланы в атаку на неприятельские главные силы и только легкие крейсера могли бы оставаться для прикрытия в хвосте колонны. Адмирал ожидал, что 2-ая или 1-ая эскадры линкоров, находившиеся в голове и в хвосте колонны, проявят собственную инициативу и, образовав строй пеленга, будут стремиться к сближению с противником. К сожалению, ни одна из эскадр не отважилась на это. Сам адмирал со своей эскадрой, состоявшей всего из четырех кораблей, находился в середине боевой колонны и не мог выполнить такой маневр; к тому же он следовал непосредственно за командующим флотом. Адмирал Стерди считал, что вообще слишком мало пользовались строем пеленга, между тем искусное сочетание этого строя с кильватерной колонной могло бы, по его мнению, явиться наилучшим разрешением проблемы современной тактики на море.

Выходя из адмиральского помещения, я обратил внимание на 12 однородных картин, изображавших все корабли английского флота, носившие название «Hercules» и чем-нибудь отличившиеся в предыдущих войнах. Обозрение этих картин воскресило в моей памяти морские войны Англии с Испанией, Голландией и Францией. Войны эти доставили Англии много колоний, развили её мореплавание и заложили основу ее теперешнего экономического и политического могущества. Сравнение этих войн с настоящей войной невольно приводило к мысли: как часто техника английского судостроения и оборудования, а в особенности артиллерия английских кораблей, были хуже, чем у противника. Но сражения выигрываются не кораблями, а людьми, не пушками, а обслуживающими их матросами и офицерами, если они только умеют полностью использовать их действие. Никогда материальная часть не играла столь решительной роли, как человеческий фактор. Его составляющая в победе оценивалась Наполеоном в 75%. Продолжая раздумывать об этом вечером в моей каюте на «Benbow», я невольно ставил себе вопрос, родит ли эта война еще одного Рюйтера, Дюкезна или Нельсона и на чьей стороне?

Поездка в Лондон.

Парламентские прения о морском бюджете. Меня снова вызвали в Лондон, на этот раз, чтобы представиться новому русскому послу. Накануне отъезда я обедал на линкоре «Superb». Мы много беседовали о неограниченной подводной блокаде, которая опять осуществлялась немецкими подлодками, и о том, насколько она может быть успешна. Под большим секретом мне рассказали, что неприятель уже за первую неделю блокады потерял 9 подлодок. Откуда шли подобные слухи? Я смеясь заметил, что слухи эти пускаются в оборот самим Адмиралтейством, чтобы влиять в желательном духе на общественное настроение, как у себя в стране, так и у противника. Один из присутствовавших командиров принял мои слова всерьёз и тотчас подтвердил их рядом примеров. Подобным слухам, однако, всегда охотно верили, так как Адмиралтейство принципиально не опубликовывало сообщений о потопленных неприятельских подлодках. Они доверчиво принимались даже во флоте, который обыкновенно скептически относился ко всяким слухам.

19-го февраля я уехал в Лондон в обществе курьера Адмиралтейства мистера Франса, депутата палаты общин, уже пожилого человека. От него я узнал, что в парламенте на следующий день начнется обсуждение морского бюджета и что ожидается весьма большой наплыв публики. Благодаря его любезности, я получил особую пригласительную карточку и мог на следующий день прослушать интересные прения, возникшие по поводу бюджета флота. Я увидел здесь адмиралов Джеллико и Фишера, сидевших невдалеке от меня. Адмирал Фишер долгие годы перед войной был наиболее светлой головой в английском флоте; это был самый одаренный и во многих отношениях интереснейший английский морской офицер. Им была проведена постройка дредноутов, введены турбины, жидкое топливо и целый ряд других новшеств в области морской техники, тактики и организации. Он придавал, однако, мало значения формальностям и был очень резок в обращении, что не могло создать ему особой популярности среди более старых офицеров.

Морской министр Карсон (первый лорд Адмиралтейства), известный юрист и лидер Ольстера, обособившегося от Ирландии, сообщил парламенту данные о торговом тоннаже, потопленном подводными лодками. Цифровой материал был, однако, так подобран, что на основании его трудно было составить себе ясную картину об истинном размере грозящей опасности. Ряд обстоятельств морской министр совершенно замалчивал и, в общем, склонялся к оптимистическим выводам. Хотя он и признавал опасность начатой противником подводной блокады, но находил, что цифры потерь, понесенные в первые недели, не могут давать повода к особому беспокойству. Все это доказывалось не столько статистическими данными, сколько политическими соображениями. Оппозиция использовала слабые стороны его аргументации, и Черчилль, в своей критике возразил, что угрожающую опасность нельзя преодолеть только политикой и моралью. Речь Черчилля была полна личных выпадов и язвительной иронии.

Между прочим, в газетах незадолго перед этим появился ряд нападок на адмирала Фишера, который после ухода с флота председательствовал в комиссии по испытанию военных и морских технических изобретений; адмирал, несмотря на свой преклонный возраст, был еще полон сил. Комиссия была образована в начале войны, чтобы поощрить частную инициативу в области всяких военных изобретений. Фишер за время своего долгого управления Адмиралтейством создал себе много непримиримых врагов, и они теперь все ополчились против него. Комиссия работала с соблюдением полной тайны, и поэтому ни общественные представители, ни корреспонденты газет не имели доступа на ее заседания; сам Фишер, как старый военный, отличался крайней необщительностью. Вдобавок работа комиссии, естественно, возбуждала недовольство у целого ряда лиц, чьи изобретения отвергались в силу конструктивных недостатков или практической невыполнимости. Возобновление неприятелем беспощадной подводной войны сильно встревожило общественное мнение, и оно обрушилось на комиссию и ее председателя за медлительность работы и якобы недостаток патриотизма.

Среди других выступил адмирал запаса флота Мью, который только что был выбран депутатом в нижнюю палату и, по-видимому, действовал под влиянием своей прежней вражды к адмиралу Фишеру. Черчилль в своей речи напомнил «досточтимому депутату от города Портсмута», что обе законодательные палаты, как и вся страна, хорошо знают заслуги адмирала Фишера. Публика с трибун горячо приветствовала эти слова, но лицо старого моряка не дрогнуло, как будто изваянное из камня, и только после конца речи Черчилля Фишер тяжело встал со стула и покинул трибуну. В течение моего почти трехлетнего пребывания в английском флоте я ещё ни разу не слыхал об интригах в морском ведомстве. Враждебная выходка бывшего адмирала меня крайне удивила, а способ, которым это выступление было отклонено в парламенте, доставил мне истинное удовлетворение. Морской министр ещё несколько раз брал слово и заявил, что все необходимые меры будут приняты, в особенности по части системы конвоев, которая будет введена, как только обстоятельства этого потребуют.

В Лондоне я не заметил особых перемен, может быть, потому, что на этот раз пришлось быть там слишком короткое время. Общее настроение и тон прессы показались мне, однако, более тревожными, чем раньше. В гостиницах и ресторанах были установлены новые ограничения в отпуске пищи. Нельзя было заказывать различные блюда десерта, пирожные, сладости и т. п. На хлеб и сахар были введены карточки, и газеты посвящали ежедневно длинные столбцы экономическим вопросам.

Возвращение на флот.

За время моего отсутствия из Скапа-Флоу флот только один раз выходил в море для тактических занятий, и, судя по тому, что мне рассказывали, в тактическом отношении не было предпринято ничего нового. Походный строй оставался все тот же. Развертывание флота в линию баталии происходило также по старому образцу, с той лишь только разницей, что адмирал Битти сделал опыт развернуть кильватерную колонну флота ближе к противнику, в расстоянии 70-80 кабельтов. Многие, однако, находили, что дистанция эта слишком мала и не дает возможности использовать нашу главную силу – превосходство в крупной артиллерии. После маневров результаты их обсуждались командирами судов каждой эскадры. Такое же собрание из флагманов было созвано главнокомандующими. Это было уже нечто новое, и идея мне казалась весьма удачной. Разделение флота на эскадры или хотя бы на две боевые колонны, с правом каждой действовать самостоятельно в случае боя, не было, однако, еще испробовано. Командование было по-прежнему слепо увлечено идеей, что единая кильватерная колонна является единственно возможным боевым порядком. Даже опыт Ютландского боя не смог изменить этой точки зрения.

В Скапа-Флоу происходили по-прежнему тактические занятия на рейде по старым расписаниям и с той же методической основательностью, как и раньше. Производились стрельбы из крупных орудий со стволами, испытывались приборы для управления огнем средней артиллерии, и, наконец, при торпедных стрельбах делались опыты сосредоточивать торпеды нескольких судов по одной и той же цели. Кроме того, упражнялись в отражении атак миноносцев и подлодок и занимались дневными и ночными эволюциями. Занятия происходили почти ежедневно. В промежутках между ними прислуга орудийных башен практиковалась в наводке орудий по движущимся целям, военным кораблям и другим судам, проходившим по рейду. Вдобавок ко всем этим занятиям на Гранд Флите производилось подготовительное обучение кадров добровольного запаса флота (Naval Voluntary Royal Reserve) для назначения на торговые суда, к вооружению которых лёгкой артиллерией было уже приступлено. На каждый пароход требовалось от 10 до 20 запасных, обученных стрельбе из орудий малого калибра, вплоть до 6-дюймовых пушек.

8-го марта в гавани Киркваля (на Оркнейских островах), куда приводились для осмотра все захваченные пароходы, в непосредственной близости от рейда Скапа-Флоу, эскадренный миноносец «Albakoro» подорвался на мине, поставленной неприятельской подлодкой. У миноносца взрывом оторвало всю носовую часть; все же он остался на плаву и смог быть отбуксирован в Скапа-Флоу. Подлодка, выставившая заграждение, была накануне обнаружена нашими сторожевыми судами и с большим трудом спаслась от преследования.

9-го марта я был приглашен на обед к новому командующему флотом на его флагманский корабль «Queen Elisabeth». Битти расспрашивал меня о положении в России и рассказывал о своем пребывании в Петербурге и Москве в 1914 году. Правящие круги и в особенности придворная камарилья не произвели на него приятного впечатления; его удивляло, каким образом в самое критическое время войны такие личности, как Протопопов, могут играть роль при дворе и даже в правительстве. Он неоднократно встречался с этим министром в Петербурге и считал его, как человека и как государственного деятеля, полным ничтожеством. Я спросил адмирала Битти, предполагает ли он, что германский флот ещё раз выйдет в море и будет искать решительного боя? Адмирал был того мнения, что при нормальном дальнейшем ходе войны на это едва ли можно надеяться; соотношение сил было бы теперь значительно хуже для противника, чем во время Ютландского боя. Однако, внутреннее политическое положение в Германии в связи с изменчивостью событий на сухопутном фронте войны таково, что нужно быть готовым ко всякого рода неожиданностям. Чем более ухудшаются перспективы на сухопутье, тем вероятнее, что общественное мнение, военные круги и сам кайзер Вильгельм захотят поставить на карту флот, в надежде, быть может, таким способом добиться поворота к лучшему.

Линейный корабль «Queen Elisabeth» на рейде

Маневры Гранд Флита.

23-го марта Гранд Флит вышел в море на маневры. Наши легкие крейсера, несмотря на туманную погоду, вовремя обнаружили «противника» – линейные крейсера, вышедшие из Розайта. Когда мы взяли курс на противника, наш походный порядок был следующий: впереди флота линкоров шла завеса из легких крейсеров в строе пеленга, за ними новый крейсер «Glorious» и авиатранспорт «Campania». Затем следовали линкоры 5- ой эскадры также в строе пеленга во главе с «Queen Elisabeth» под флагом главнокомандующего. Далее 4- я эскадра подивизийно, двойным уступом пеленга, с интервалами между кораблями в одну милю, и, наконец, 1 -я и 2-я эскадры, которые замыкали строй четырьмя кильватерными колоннами по одной дивизии в каждой. Адмирал Битти выбрал своё место в строю с таким расчетом, чтобы самому первым увидеть противника. Он предполагал развернуть флот таким образом, чтобы слабейшая 4-я эскадра оказалась в хвосте колонны, а не в середине, как это было предусмотрено в прежних боевых диспозициях. Ради этого главнокомандующий поднял флаг на «Queen Elisabeth» и вместе с самой быстроходной 5-й эскадрой шел в голове флота. Эскадренные миноносцы держались у тех эскадр, к которым они были приданы. Я с интересом ждал сигнала о развертывании флота в боевой порядок; новый походный строй Гранд Флита существенно отличался от прежде принятого, и для боевого развертывания нужны были гораздо более сложные эволюции.

Высланные для разведки с авиатранспорта «Campania» гидропланы не принесли пользы. Свежий ветер с дождем заставил их забрать высоту свыше тысячи метров, откуда видимость была для них преграждена облаками и полосами тумана. Факт этот был чрезвычайно поучителен; он показывал, что и в будущем нельзя слишком многого ожидать от воздушной разведки, так как её успех зависит от погоды. Крейсерская разведка оказалась более действительной. Крейсера задолго до нас обнаружили «противника», держались в соприкосновении с ним и все время доносили по радиотелеграфу о курсе, строе, составе флота, месте неприятеля и т. п. Из радио крейсеров можно было убедиться, что организация разведочной службы усовершенствовалась. Во всем видна была большая уверенность,, донесения были отчетливее, и чувствовалось влияние нового командующего флотом. 1-я и 2-я эскадры сделали в 10 ч. 15 м. одновременно поворот подивизийно на 4 румба влево, а 4-я эскадра вправо. В то же время 4-я эскадра уменьшила ход и образовала правый фланг флота, 5-я же эскадра продвинулась на левый фланг, а главнокомандующий на «Queen Elisabeth» вступил между 1-й и 2-й эскадрами. В 10 ч. 45 м. развертывание флота на левый фланг было закончено. 5-я эскадра шла головной, в центре 1 -я и 2-я эскадра с флагманским кораблем главнокомандующего посередине и в хвосте всей кильватерной колонны слабейшая 4-я эскадра.

Маневр был едва закончен, и флот развил указанный ход, одни эсминцы только не успели занять назначенные позиции в голове и в хвосте колонны за нестреляющим бортом кораблей Гранд Флита, как из- за дождевой завесы показалась линия кораблей «противника». По дальномеру дистанция была 55 кабельтовых. Этот раз удалось наконец подвести флот в походном строю как можно ближе к противнику и только тогда произвести развертывание. Наша кильватерная колонна несколько опережала противника и могла, благодаря этому охватить, его головные корабли. При этом державшиеся впереди строя эскадренные миноносцы занимали благоприятную позицию для торпедной атаки и тотчас были брошены на противника. Ничто, однако, не могло помешать «противнику» исполнить тот же маневр, к которому несколько раз прибегнул немецкий флот в Ютландском бою: перебросить всю колонну на обратный курс путем поворота «все вдруг». Если бы главнокомандующий не желал упустить противника, а продолжать преследовать его, мы должны были бы сделать тот же маневр, т.е. поворот «все вдруг», в результате чего бой возобновился бы опять на параллельных курсах. Но при этом слабейшая 4-я эскадра очутилась бы уже не в хвосте, а в голове колонны, и мы потеряли бы все преимущества первоначального строя. Из сказанного не следует заключать, что строй эскадр в начале нашего маневра по степени их боевого значения не мог бы иметь влияния на дальнейший ход боя.

Начальная стадия боя имеет, бесспорно, громадное значение. Но было бы неправильно думать, что первоначальный строй всегда имеет решающее боевое значение. Бывают случаи, когда противник, как в данном примере, одним контр – маневром может наше исходное благоприятное положение превратить в неблагоприятное. Мне лично казалось, что флот обеспечит себе гораздо большую свободу маневрирования, если он будет в бою часто менять свой строй и курс, – как это и видно было на примере немцев. Из двух диспозиций, предусмотренных для Гранд Флита при развертывании в боевую колонну, я считал лучшей ту, при которой слабейшая эскадра располагалась не в голове или в хвосте колонны, а в середине ее; так именно и поступал адмирал Джеллико на всех маневрах и в Ютландском бою.

При всех других диспозициях имеется на лицо опасность, что в ходе боя слабейшая эскадра будет вынуждена стать головной, т.е. вести всю колонну и играть решающую роль в бою. В Ютландском бою головные корабли немецкой боевой колонны только потому могли выдержать огонь далеко превосходившего их в силе артиллерии противника, что корабли эти были самыми современными боевыми единицами Флота открытого моря.

Сознание собственной силы и способности к сопротивлению придает голове колонны решительность, которая необходима для достижения успеха в морском бою.

После окончания маневров производились еще тактические учения, и наша 1-я эскадра вместе с несколькими крейсерами отделилась от флота и должна была на этот раз изображать «противника». Около часу дня мы повернули на 16 румбов и стали приближаться к Гранд Флиту. Почти в ту же минуту получено было радио главнокомандующего: «Уклоняюсь от неприятельских подлодок». Сообщение имело в виду настоящего противника; тактическое учение было прервано. Большая дерзость со стороны подлодок появиться в столь неподходящий момент! Могли бы они подождать хотя бы окончания маневров…

Мы продолжали идти тем же курсом и в тумане неожиданно наткнулись на главные силы флота.

Четыре корабля нашей дивизии шли в строе пеленга, причем «Benbow» был левофланговым. Справа по носу показались эсминцы и за ними линейные крейсера, которые также шли в строе пеленга в голове Гранд Флита. Расстояние до этих кораблей, шедших курсом на нас, было столь незначительно, что опасность столкновения сразу стала очевидной. В последнюю минуту крейсера изменили все же свой курс и смогли пройти у нас по левому борту. Эсминцы стремились разойтись во все стороны, чтобы освободить водное пространство, а наш передний мателот «Emperor of India» положил так круто вправо, что рисковал протаранить правофланговые корабли нашей дивизии «Royal Oak» и «Royal Sovereign». «Benbow» также должен был отвернуть вправо, чтобы дать место шедшим навстречу линейным крейсерам. Тотчас вслед за циркуляцией мы дали полный ход, благодаря чему сохранили наше место слева за кормой «Emperor of India». Вслед за этим вокруг нас скопилось очень много кораблей. Вплотную к левому борту проходили контргалсом линейные крейсера, справа по носу различными курсами и в различных стадиях циркуляции следовали суда нашей собственной эскадры, а повсюду между – эскадренные миноносцы…

Однако всё обошлось без столкновений и аварий, что легко могло произойти. Картина была тем не менее жуткая. Мы прошли так близко от линейных крейсеров, что при лучшей погоде можно было бы, не усиливая голоса, разговаривать с ними. Совершенно неожиданно между «Benbow» и линейным крейсером «Tiger» очутился эсминец. Прижавшись вплотную к нашему борту, он вместе с нами вышел на чистую воду и таким образом спасся от опасности быть раздавленным между двумя гигантами. За линейными крейсерами следовали 2-я и 4-я эскадра. Командующий флотом, как только увидел опасность положения, стянул все корабли и, отвернув на 8 румбов вправо, пытался проскочить впереди фронта нашей эскадры.

На этот раз корабли прошли, быть может, еще в более близком расстоянии друг от друга, но, несмотря на это, на мостике царило поразительное спокойствие, и ни одно лишнее слово не нарушало торжественной тишины. В таких случаях наиболее ясно сказывается морская дисциплина и передающееся из поколения в поколение профессиональное хладнокровие, которое вместе со строгим самообладанием является наиболее характерной чертой английского моряка. В самый критический момент, когда вдруг приходилось избегать опасности совершенно неожиданных столкновений, на мостике не было слышно ни одного громкого слова команды. Рулевой у штурвала и сигнальный старшина получали приказания вполголоса, почти шепотом, и только машинный телеграф работал быстрее и чаще обыкновенного. Впоследствии я узнал, что два линейных крейсера прошли сквозь строй нашей эскадры, а два наших корабля прорезали строй 4-й эскадры. Вскоре после того, как миновала последняя эскадра, небо разъяснилось, и яркое весеннее солнце осветило ту часть флота, которая очутилась сзади нас. На «Queen Elisabeth» был поднят сигнал: «окончить маневры», и все эскадры легли на зюйдовый курс, чтобы идти обратно в Скапа-Флоу.

Король Георг и адмирал Стерди

Жизнь в Скапа-Флоу.

Из наших тактических занятий меня заинтересовала новая постановка ночных артиллерийских стрельб. Щиты, по которым стреляли из крупных орудий со стволами и орудий среднего калибра, освещались время от времени на несколько мгновений лучами прожекторов, установленных на нашей кормовой башне. Это была подготовительная практика, англичане вообще не пользовались прожекторами, чтобы не выдать неприятельским миноносцам местоположение своих кораблей. Немецкий флот, напротив, при отражении атак английских миноносцев, широко пользовался прожекторами. Недостатки и преимущества обоих методов почти равнозначны. Гранд Флит решился теперь испытать метод немецкого флота.

В начале апреля мы узнали об объявлении войны Соединенными Штатами Америки. Это ни для кого не было неожиданностью, все ждали этого события уже с февраля, когда Германия возобновила беспощадную подводную войну.

10-го апреля командующий 4-й эскадрой адмирал Стерди7* давал парадный обед по случаю исполнившегося 125-летия морского сражения у острова Доминика, где английский адмирал Родней разбил французский флот под командой адмирала де Грасс. Предшественник флагманского корабля адмирала Стерди, с тем же названием «Hercules», особенно отличился в этом бою. Во время обеда адмирал произнес речь о значении упомянутого боя для английского флота, о Роднее, Кларке и о старом линейном корабле «Hercules». Мне пришлось также произнести несколько слов, так как адмирал в своей речи обращался ко мне, как к представителю союзной державы, который в течение двух лет разделял судьбы Гранд Флита. Сражение при Доминике было мне хорошо знакомо. Я продолжил поэтому речь адмирала и указал, что история часто повторяется, но редко случается, чтобы тот же народ извлек из этого большую пользу. В былые времена английский флот слепо придерживался простой кильватерной колонны, как единственно возможного боевого строя. Один только Родней в сражении у Доминики осмелился нарушить эту тактику и одержал блестящую победу. К сожалению, в новейшее время мы опять начали следовать в тактике готовым рецептам, которые уже в то время были осуждены, хотя и по другим причинам. Я выразил поэтому надежду, что адмирал Стерди, известный во флоте тактик, при первом благоприятном случае последует примеру адмирала Роднея.

12-го апреля в десять часов вечера с флагманского корабля был сделан сигнал, что неприятельская подводная лодка находится в бухте Скапа-Флоу. Тотчас были приняты меры для отражения подводных атак. На всех кораблях пробили боевую тревогу, задраили заранее указанные в расписании переборки, развели пары и выслали катера с противолодочными бомбами. Мне лично казалось, что тревога была ложная с целью приучить команды и корабли к подобным случаям. Однако на следующее утро радиотелеграф оповестил нас о присутствии неприятельской подлодки в южном проливе Хокса между минным и сетевым заграждением. Сведения исходили от гидрофонных станций, оборудованных на островах вокруг рейда Скапа-Флоу. Будучи установлены в различных пунктах, они могли брать пеленг той точки, откуда доносился шум винтов подлодки, и таким образом определять её местоположение. В обозначенном районе пролива Хокса было взорвано с берега несколько гальванических мин, и после этого шум винтов больше не улавливался гидрофонами.

Линейный корабль « Vanguard»

Взрыв линкора «Vanguard».

Из событий этого лета заслуживает особого упоминания гибель линейного корабля «Vanguard», имевшая место 9-го июля 1917 года в Скапа-Флоу. «Vanguard» стоял на якоре всего в нескольких кабельтовых расстояния от «Benbow». В 10 ч. 30 м. вечера неожиданно раздался потрясающий взрыв, и весь корабль наш ощутил удар, как будто от залпа крупных орудий. Я выскочил на палубу и увидел в темноте за якорным расположением нашей эскадры – гигантский столб дыма, как будто изнутри освещенный. Уже были отданы приказания об отсылке катеров к месту катастрофы. На палубе слышались негромкие приказания офицеров. Рядом со мной судовой врач шепотом давал наставления фельдшеру. Нужно было приготовить перевязочный материал и носилки. Когда он кончил говорить, на палубе наступила мертвая тишина, торжественное молчание, как будто на похоронах. Вскоре сигнальный старшина доложил с вахты, что отправка дальнейших спасательны*судов к месту катастрофы сигналом приостановлена. Через полчаса вернулся наш паровой катер и сообщил, что удалось извлечь из воды только двух матросов – единственных оставшихся в живых с погибшего корабля. Дымовое облако стало постепенно рассеиваться. От самого судна не осталось ни малейшего следа: только густой слой нефти и машинного масла указывал место, где произошло несчастье.

Спасенные два матроса рассказывали, что они спали в подвесных койках, когда случился взрыв. Каким чудом они были выброшены из коек и очутились в воде, а также о том, что произошло перед этим на корабле, они не имели ни малейшего понятия. Произошёл ли взрыв от разложения взрывчатого вещества в снарядах или от необнаруженного во время пожара в зарядном погребе или, быть может, от адской машины, принесенной каким-нибудь предателем на корабль в то время, как он недавно чинился в одном из южных портов? Эти вопросы не были никогда разрешены, и молва высказывала самые различные предположения.

Подводная война.

В феврале возобновилась неограниченная подводная война, и снова усилилась блокада английских берегов. Сторожевые корабли, вооруженные пароходы и другие оборонительные средства, которыми боролись с угрожавшей опасностью, не были в состоянии помешать быстрому росту потерь в торговом тоннаже, а система конвоев не могла быть организована достаточно быстро и широко. Только после того, как Соединенные Штаты, объявив войну, предоставили Антанте все свои эскадренные миноносцы, быстроходные пароходы и моторные суда, Англия получила и в этой области превосходство в силах, необходимое для отражения подводного врага.

Энергичный американский адмирал Симс прибыл в Англию как раз в тот момент, когда опасность достигла наивысшего предела. На основании сведений, помещавшихся в газетах, он составил себе очень оптимистическую картину о положении союзников на море. Но после первых же дней пребывания в Лондоне американскому адмиралу пришлось убедиться, что он глубоко заблуждался.

В своих воспоминаниях, напечатанных в журнале «Pearsons Magasine» (октябрь 1919 г.), он следующим образом описывает свои первые впечатления в Лондоне: «Английское Адмиралтейство дало мне возможность ознакомиться со всеми обстоятельствами и статистическими данными, которые скрывались от общественного мнения. Данные эти с бесспорностью доказывали, что Германия через 4 или 5 месяцев выиграет войну, и Британской империи придется сдаться на милость или немилость победителя. В день моего приезда в Лондон я посетил первого морского лорда адмирала Джеллико, которого я знал раньше. После взаимных приветствий адмирал взял с письменного стола сводку потерь торгового флота за последние месяцы и передал ее мне… Подсчет цифр показывал, что немецкие подводные лодки потопили в феврале 436 ООО тонн, в марте 603 ООО тонн, а за следующие месяцы сумма потерь торгового флота, судя по результатам первых дней апреля, должна была достигнуть 900 ООО тонн. В общем потери были в три или четыре раза больше, чем об этом сообщалось в газетах…

Эти колоссальные цифры были для меня столь неожиданны, что я не удержался и выразил мое удивление адмиралу Джеллико. «Это так, на самом деле, – ответил тот с таким спокойствием, как будто речь шла о погоде, а не о будущности Британской империи. – Мы не сможем продолжать войну, если потери будут дальше расти тем же темпом». «Что вы предполагаете делать?» – спросил я. «Всё, что только возможно. Мы усиливаем всеми способами наши средства борьбы с подводной опасностью, стараемся использовать для этого каждое судно, энергично строим эскадренные миноносцы, моторные катера и другие мелкие суда, насколько мы можем. Положение тем не менее весьма серьезно, и мы настоятельно нуждаемся в помощи, которую только вы можете нам оказать».

«Германия стоит, по-видимому, на пути к выигрышу войны», – заметил я. «Да, это так и будет, и весьма скоро, если только мы не сможем сократить наши потери», – ответил Джеллико. Вскоре я убедился, что и данные о числе уничтоженных немецких подводных лодок не соответствовали действительности. Предполагалось, что с начала войны немцы потеряли 54 подлодки, но адмирал Джеллико сообщил мне, что на немецких верфях еженедельно строятся три новых подлодки. Газеты разглашали, будто несколько немецких подлодок добровольно сдались. Это была неправда; ни одна немецкая лодка не сдалась. Сообщения эти печатались лишь бы подействовать на нравственное и духовное равновесие противника… Специалисты, наиболее осведомленные в этой области, высчитали, что у Англии не хватит силы сопротивления долее 1 ноября 1917 года, если потери будут продолжать расти в том же масштабе. Мне пришлось обсуждать положение также с отдельными министрами, например, с Бальфуром, лордом Сесилем и сэром Эдуардом Карсон. Все они описывали мне положение совершенно в другом духе, чем они делали это в своих публичных выступлениях. В речах, предназначенных для общественных кругов, они старательно избегали всего, что могло бы ободрить настроение врага, но в разговоре со мной они по существу повторили все то, что я уже слышал от адмирала Джеллико! Серьезность положения заставила английское правительство послать в Америку специальную комиссию под председательством Бальфура. Это были тяжелые дни для Антанты.

Опасность от подводных лодок продолжала расти до самого конца 1917 года, и только, начиная с 1918 года, успех в подводной войне стал склоняться на сторону Англии. Этот перелом произошел, благодаря повсеместной организации системы конвоев, помощи со стороны Америки в виде быстроходных судов и ряду других причин. Среди них важную роль сыграло все резче обнаруживавшееся расхождение между морской стратегией и политикой Германии, в силу которого успешные действия немецких подлодок пошли на убыль.

ГЛАВА IV. ПОЛОЖЕНИЕ МЕНЯЕТСЯ В ПОЛЬЗУ ЗАПАДНЫХ ДЕРЖАВ

Свидание с Колчаком.

21-го апреля меня вызвали в Лондон для переговоров с адмиралом Колчаком, который прибыл туда проездом в Америку. Я знал его с той поры, когда мы вместе служили в штабе командующего Балтийским флотом адмирала Эссена, и слышал, что он в последнее время занимал место командующего русским флотом в Черном море. Его путешествие или командировка в Америку меня поэтому несколько удивила. Колчак взял с собой из России небольшой штаб и направился с ним в Соединенные Штаты Северной Америки, куда он был приглашен как технический советник по военно-морским вопросам. Всемогущий тогда в России председатель совета министров Керенский с радостью откомандировал его как можно дальше за границу, чтобы таким образом отделаться от популярного соперника, которого уже тогда прочили в будущие диктаторы России. После беседы, которая заняла часа два утром и была продолжена ещё на полчаса после завтрака, мы расстались друг с другом, чтобы больше никогда не встретиться. Спустя несколько месяцев я узнал, что Колчак пробыл в Америке лишь короткое время; причины его столь кратковременного пребывания мне неизвестны, но полагаю, что властолюбивый характер чужестранного адмирала не содействовал успешности его работы во флоте Соединенных Штатов.

Международная военно-морская конференция в Лондоне.

Покончив со своими делами в Лондоне, я собирался уже отправиться обратно на флот, но получил приказание русского морского генерального штаба участвовать в международной конференции, которая созывалась английским Адмиралтейством для обсуждения некоторых вопросов, связанных с войной на море. Конференция открылась 4-го сентября, и в ней приняли участие представители французского, американского, русского, японского и итальянского флотов. Председателем был морской министр Геддес, а в его отсутствие первый морской лорд адмирал Джеллико, руководивший, в сущности, всей работой конференции. Командующий морскими силами Соединенных Штатов в Атлантическом океане адмирал Мейо сообщил конференции, что его правительство желало бы установить, чего достигли союзники за первые три года войны, каковы задания данного момента и какие вопросы ждут ещё своего разрешения в будущем. Адмирал не был уполномочен предложить определенный план новых операций, а должен был только выслушать мнения представителей союзных флотов по всем намеченным вопросам; после этого ему будет легче решить, как может быть использован флот Соединенных Штатов, дабы достичь наибольшей пользы для общего дела. Адмирал Джеллико прочёл после этого программу работ конференции, выработанную английским Адмиралтейством и заключавшую в себе, главным образом, военно-технические вопросы о средствах борьбы против подводных лодок.

Программа была односторонне составлена и вовсе не отвечала той мысли, которую только что высказал американский адмирал. Я счёл долгом поэтому выразить свое удивление. «Английское Адмиралтейство, – сказал я, – не включило в свою программу даже столь основного вопроса, как распределение морских сил союзников по различным театрам войны. Между тем, очевидно, что, в связи с присоединением могущественного флота Соединенных Штатов и способностью к активным действиям сильного японского флота, безусловно, необходимо пересмотреть вопрос о том, правильно ли распределены морские силы союзников по различным театрам морской войны». Исходя из единства стратегического фронта союзников и сославшись на примеры протекшего времени, я высказал пожелание, чтобы конференция обсудила не только техническую сторону борьбы с подводной опасностью, но начала бы свою работу с рассмотрения вопроса о дислокации морских сил союзников, причем вместе с разрешением этого вопроса, безусловно, необходимо изменить стратегию на море в сторону большей активности. Всякое промедление вредно, так как потерянное время не всегда может быть наверстано. Председательствовавший в заседании заявил на это, что программа конференции была, дескать, уже утверждена на предварительном совещании с комиссией Соединенных Штатов, и предложил поэтому перейти к обсуждению отдельных пунктов программы.

I. Ближняя блокада немецких портов в Северном море. Адмирал Джеллико пояснил, что такая блокада и вообще всякие операции наступательного характера возможны лишь при условии применения минных заграждений и затопления пароходов в мелких местах Гельголандской бухты. Опыт войны доказал, что для осуществления таких мероприятий придётся преодолеть большие трудности и пожертвовать большим числом старых судов. Невероятно большие потери в торговом тоннаже не дают возможности использовать для этой цели даже старые пароходы, поэтому придется пустить в ход исключительно военные корабли. Английское Адмиралтейство сделало подсчёт о потребном числе кораблей и предлагает использовать для этой цели как английские военные корабли, так и устаревшие корабли союзников, потеря коих несущественна для отдельных флотов. Нужно исходить из того, что блокирование немецких морских баз явится защитой от немецких подлодок для судоходства всех союзников. По предварительному подсчету, чтобы блокировать Гельголандскую бухту, потребуется затопить 83 крупных корабля, которые распределились бы следующим образом по отдельным странам:

– Англия: 18 линкоров и 13 крейсеров,

– Франция: 5 линкоров и 12 крейсеров,

– Италия: 3 линкора и 3 крейсера,

– США: 12 линкоров и 8 крейсеров,

– Япония: 2 линкора и 7 крейсеров.

Председательствующий просил представителей союзных флотов выяснить у их правительств, согласны ли они будут предоставить оказанное число старых судов для выполнения намеченной операции.

II. Блокирование немецких портов минами или сетями. Адмирал Джеллико сообщил затем, что затопление старых судов, вызывающее столь значительные затраты, может быть заменено в Гельголандской бухте минными и сетевыми заграждениями, но он лично сомневается в действительности подобной меры. В общем итоге сети показали себя ненадежным средством защиты против подводных лодок, в особенности в Северном море с его штормами и сильными течениями. Что касается мин, то, чтобы создать без затопления судов и применения сетей пояс минных заграждений должного обхвата, необходимо, помимо уже поставленных мин, израсходовать еще по крайней мере 100 ООО мин, но английская промышленность не в состоянии изготовить такое множество мин в ограниченный период времени. Последовавшие по этому пункту прения установили, что блокирование баз немецкого флота не может быть достигнуто, прежде чем не будет изготовлено достаточное число мин. Пока что решено было поддерживать уже поставленные минные поля и по возможности их усиливать, блокирование одними сетями без мин было бы бесцельно.

III. Активные средства борьбы с подводными лодками. Адмирал Джеллико обратил внимание конференции на те трудности, с которыми сопряжена борьба против подлодок. Для успеха в этой борьбе требуется исключительно большое число эсминцев и сторожевых судов. Английская судостроительная промышленность строит в среднем по одному эсминцу в неделю, но этого недостаточно, чтобы удовлетворить потребности. Тем не менее Адмиралтейство, располагая большим опытом в деле борьбы с подлодками, все же надеется в конце концов одолеть и эту опасность. Потери, причиняемые подлодками, еще очень велики, но они, однако, меньше, чем весной этого года. Гидрофонные установки и гидропланы принесли большую пользу в борьбе с подводной опасностью.

Адмирал де Бон и другие участники конференции заметили, что принимавшиеся до сих пор меры недостаточны и что потери в тоннаже союзников в Средиземном море продолжают расти. Я воспользовался этими возражениями, чтобы приблизительно в следующих словах высказать и мое мнение по этому вопросу:

– Борьба с подводными лодками нераздельно связана с борьбой против надводных сил противника и опорных пунктов его флота.

– Нет никаких разумных оснований рассуждать об активных операциях против подлодок, не касаясь при этом остального неприятельского флота; это было бы равносильно тому, если бы мы на сухопутном фронте нападали только на пехотные или кавалерийские части противника.

Конечно, для этой борьбы необходимо обзавестись новыми техническими вспомогательными средствами, как-то: глубинные бомбы, гидрофоны, орудия особого рода и прочее, но в этом деле конференция некомпетентна. Она может исходить только из стратегической точки зрения, с которой лучшим средством защитить судоходство от подводных лодок является нападение на морские базы противника. Такое нападение принудило бы неприятельский надводный флот выйти в море и принять бой даже с далеко превосходящим его в силах флотом союзников. Раз неприятельский флот уничтожен, все операции против подлодок становятся проще и легче исполнимыми, чем в данное время. Активные операции на путях сообщения Германии с северной группой нейтральных стран уже раз вынудили противника прошлым летом выйти в открытое море, в результате чего и произошел Ютландский бой. Более активные действия союзников на море и на этот раз привели бы к такому же результату.

При обсуждении вопроса о блокировании Северного моря минами конференция допустила ту же ошибку. Вопрос о минном заграждении был рассмотрен не с точки зрения общей стратегии на море, единственная цель которой – уничтожение неприятельского флота, а лишь как одно из средств борьбы с подводными лодками. При такой постановке вопроса тесная блокада, являющаяся по существу наступательной операцией, превращается в оборонительную меру и в силу этого с самого начала обречена на неудачу. Линия заграждений в 250 миль длиной, предназначенная служить средством обороны против неприятельских подлодок, не что иное, как нелепость. Если же представить себе минный пояс или заграждение как наступательную меру, с тем предпринятую, чтобы вынудить неприятельский флот выйти из своих гаваней в море, от которого он иначе будет окончательно отрезан, то тогда вся проблема принимает совершенно другой характер. Для такого минного заграждения, наступательного по самой своей природе и заданию, не требуется сотен тысяч мин. Жертва несколькими старыми судами, которые все равно скоро пойдут на слом, не должна отпугивать, коль достижение намеченной цели требует такой жертвы.

То же самое следует сказать и о наступательных средствах борьбы против подлодок. В XVII и XVIII столетиях английский флот завоевал полсвета и создал себе славу лучшего в мире флота. В те времена Англии неоднократно угрожала та же опасность, что и теперь. Она рисковала остаться без торгового тоннажа и без привоза необходимых продуктов. Вместо подлодок враг применял тогда каперы, предшественники не только «Move» и «Greif» наших дней, но и немецких подводных лодок. Как боролся с ними в то время английский флот? Насколько мне известно, Англия в течение двух столетий беспрерывных морских “войн применяла только три стратегических средства, и они всегда выручали страну из безвыходного положения. Первое – это было вооружение торговых судов, к нему приступали в те времена автоматически, с самого начала войны; в нынешнюю войну к нему прибегли лишь на третий год войны, и до сих пор эта мера не вполне осуществлена. Я убежден, что она окажется и теперь столь же успешной, как и раньше.

Второе средство – система конвоев. В прежние времена организация конвоев была сопряжена с гораздо большими трудностями, чем теперь. Парусное судоходство вполне зависело от ветра и погоды. Много трудов стоило собрать корабли в один караван, назначить подходящие сборные пункты и удерживать в море все корабли вместе. Несмотря на это, система конвоев рано или поздно применялась Англией во всех ее войнах с Испанией, Голландией и Францией. В настоящую войну это средство начинает применяться только теперь, после трех лет борьбы с противником, который обладает превосходным флотом, хотя и уступающим в числе судов. Будем надеяться, что еще не поздно. Мера эта уже потому опасна для подводных лодок, что конвой из многих судов занимает в море большое водное пространство. Кроме того, система конвоев так же, как и вооружение коммерческих пароходов, таит в себе элементы активных действий и нападения. Поэтому я верю, что средство это, по примеру прошлых столетий, оправдает себя и теперь.

Система конвоев расширяет, однако, задачи военного флота и вынуждает его к более активной деятельности, которой флот совершенно лишен в нынешней стадии морской войны. Служба конвоев требует большого напряжения сил, но зато она даёт драгоценный опыт и пробуждает у флота сознание, что он не только «Флот в бытии» («Fleet in being»), но и «Флот в действии» («Fleet in fighting»). Наконец, имеется еще третье средство, без применения коего оба первых ни раньше не имели успеха, ни теперь не смогут добиться его. Средство это – наступательная морская стратегия, активные операции против неприятельских берегов, портов и морских путей сообщения. Необходимо вынудить главные силы неприятельского флота к бою, а отнюдь не выжидать его у собственных своих берегов, рассчитывая обмануть его хитрыми шахматными ходами партизанской войны. В давние времена эта цель достигалась тесной блокадой. Будучи проведена до конца, такая блокада составляла существенную предпосылку победы на море и в особенности была необходима для борьбы с неприятельскими каперами и крейсерами.

В наше время тесная блокада считается неосуществимой в виду тех опасностей, которые угрожают блокирующему флоту от подводных лодок. Однако, ближняя блокада не является единственным наступательным средством; возможно применение и остальных указанных средств. Весьма важно поддерживать на союзных флотах возможно более активную деятельность и никогда не упускать из вида конечную цель – уничтожение живой силы противника на море.

Угрозы ютландскому побережью, северным проливам и путям сообщения со Скандинавией, операции наступательного характера и настойчиво энергичные демонстрации, по всей вероятности, снова побудят неприятельский флот выйти из своих портов. Ему необходимо будет, как это и было в весну 1916 года, отразить угрожающую опасность, защитить жизненные связи Германии с внешним миром. Я не сомневаюсь, что вероятность такого результата вполне зависит от последовательности стратегии союзников на море; противники Германии обладают достаточным превосходством, как в линейных кораблях, так и в вспомогательных судах. Если Соединенные Штаты примут участие в морских операциях или часть японского флота перенесет театр своих действий в европейские воды, превосходство над противником будет прямо-таки подавляющим. При таких обстоятельствах дальнейшее отстаивание точки зрения пассивной обороны – нецелесообразно. Из- •ложенные мною мысли не зависят от обстоятельств времени, они столь же правильны теперь, как и сто или двести лет тому назад. Ход истории повторяется, но именно в настоящую войну время играет наибольшую роль. Как раз теперь, на четвертом году войны, некоторые из союзников только с большим трудом могут выдержать гнет, который все в большей степени усиливается с каждым бесполезно протекшим днем, и в данную минуту при всем желании трудно определить, на кого работает время: в пользу ли союзников или против них. Следует, во всяком случае, признать, что общее дело союзников пострадает, если Россия, хотя и сильно ослабленная, покинет свое место в боевой линии. Поэтому именно сейчас необходимо ускорить ход войны, чтобы скорее добиться конца, столь необходимого для всех участников. Из этого, по моему мнению, вытекает, что конференция не может ограничиваться рассмотрением технической стороны борьбы с подлодками, а должна включить в свою программу гораздо более важные вопросы, а именно: пересмотр общей стратегии союзников на море, распределение сил на различных театрах морской войны и желательность более активных действий союзных флотов.

Таков был мой второй выпад против программы конференции. Сначала казалось, будто у некоторых из присутствующих зародилось сомнение в достаточности выставленной английским Адмиралтейством программы. Американский адмирал Симс открыто поддержал меня и высказал, что он находит мою точку зрения и сделанные из нее выводы правильными. Председательствующий поспешил, однако, снова заявить, что рассмотрение общей стратегии не входит в программу конференции. Он, дескать, «очень благодарен за весьма интересный исторический доклад о значении системы конвоев, только что сделанный представителем союзной державы, но должен все-таки указать, что в данном случае вопрос идет лишь о рассмотрении средств борьбы с подлодками». Адмирал Джеллико предлагал поэтому одобрить предложенные английским Адмиралтейством мероприятия. После коротких прений конференция согласилась, не вдаваясь в рассмотрение этих мер по существу, сообщить своим правительствам о желательности их осуществления. Таким образом, я снова потерпел неудачу. В этом не было ничего удивительного. Ведь я являлся представителем той страны, которая, быть может, принесла наибольшие жертвы и теперь, совершенно обескровленная, не могла больше рассчитывать на особое внимание со стороны союзников…

Мероприятия, предложенные конференцией для борьбы с подводными лодками, ограничились следующими пунктами:

1) Оборудование возможно большего числа судов- ловушек (Decoy-ships), т.е. пароходов с замаскированным вооружением, которые бы действовали сообща со своими подлодками.

2) Воспрепятствование неприятельским подлодкам устраивать постоянные или временные базы в колониях или других пунктах нейтральных стран.

3) Предоставление всем торговым судам, в том числе и пароходам государств с благожелательным нейтралитетом, прикрытия во время следования в районе действий неприятельских подлодок.

4) Постройка радиостанции на Азорских островах, чтобы иметь возможность своевременно предупреждать торговые суда о грозящей им опасности.

5) Повсеместное введение системы конвоев. Адмирал Джеллико в коротком докладе сообщил конференции, что уже с начала войны все перевозки войск и снаряжения в Английском Канале и Средиземном море происходили под прикрытием военных судов.

Начиная с лета этого года, Адмиралтейство пришло к убеждению, что в дальнейшем необходимо давать прикрытие и остальным судам на больших переходах. Для этой цели у берегов Англии сосредоточено уже значительное число английских крейсеров, около 70 эскадренных миноносцев (из них 32 принадлежащих флоту Соединенных Штатов), 11 миноносцев и свыше сорока сторожевых судов. Кроме того, большое число английских военньрс судов постоянно находится в Канале, а также несет сторожевую службу перед главнейшими гаванями и в некоторых пунктах наиболее важных морских путей сообщения между союзными и английскими портами. Все эти меры не обеспечивают, однако, надежной защиты торговому судоходству, и английское Адмиралтейство считает необходимым получить для дальнейшего расширения конвойной службы еще следующее число судов: 12 крейсеров для Северного Атлантического океана, 25 для Южного, 44 эскадренных миноносца для европейских вод и 11 для американских. Адмирал Джеллико просил членов конференции выяснить, на какую помощь Англия может в этом отношении рассчитывать со стороны союзных флотов.

6). Охрана морского пути в Архангельск против подводных лодок с помощью союзных военных судов. Адмирал Джеллико пояснил, что этот пункт включен в программу по просьбе представителя русского флота. Адмирал Кедров, указывая на большое значение этого вопроса для всего Восточного фронта, считал, что в этом году немецкие подводные лодки будут дольше действовать на северных путях сообщения и просил поэтому усилить охрану Белого моря, хотя бы 12-ю вооруженными рыболовными пароходами. Джеллико на это заявил, что Адмиралтейство с большой симпатией относится к этой просьбе, но считает сомнительным, чтобы немецкие подлодки в этом году продлили бы свои операции против Белого моря. К Адмиралтейству со всех сторон предъявляют столь большие требования, что оно в данном случае не может обещать ничего определённого. Я обратил внимание конференции на то, что этим летом открыто движение по новой железной дороге на севере России, соединяющей столицу с незамерзающим портом на Мурманском берегу. Сообщение морем может, благодаря этому, в текущем году впервые поддерживаться всю зиму, в связи с чем стратегическое положение существенно изменяется. Конечно, число неприятельских подлодок, которое будет послано в этот район, зависит и от других причин, главным образом, от состояния и боеготовности русской армии. Было бы пока преждевременно совершенно не принимать в расчёт эту армию; ее боеспособность в высокой степени зависит от доставки военного снаряжения – по северному морскому пути, по которому следуют также транспорты и для Румынии. Охрана этих путей должна поэтому поддерживаться всю зиму. Адмирал Джеллико возразил мне, что увеличение числа английских судов, помимо уже находящихся на севере в данный момент, непосильно Адмиралтейству, так как повсюду ощущается недостаток в сторожевых судах.

В дальнейшем конференция рассматривала еще вопросы об охране минных заграждений в Отрантском проливе, о наступательных операциях на неприятельские опорные пункты в Адриатическом море, об обеспечении Италии необходимым количеством угля и вообще о помощи Италии сырьем со стороны Соединенных Штатов.

По поводу последних двух пунктов адмирал Кузани-Висконти поведал конференции, что Италия испытывает острую нужду в топливе всякого рода, что в силу этого военная промышленность страны находится в критическом положении, которое может вынудить к совершенному прекращению всех активных действий как на сухопутном, так и на морском фронте. Военная производительность испытывает не только недостаток в топливе, но и в целом ряде полуфабрикатов и сырья, итальянская промышленность в этом отношении всегда зависела от заграничного ввоза. Все растущие потери тоннажа, вследствие подводной войны, настолько уменьшили цифру ввоза, что итальянская промышленность не располагает никакими запасами сырья. Адмирал Висконти представил целый список необходимых в первую очередь товаров и просил представителя американского флота ходатайствовать перед своим правительством, чтобы Америка при распределении военных поставок удовлетворила бы настоятельную нужду Италии. Слезные просьбы адмирала Висконти произвели, однако, мало впечатления на заправил конференции, а американский адмирал сослался на то, что эти вопросы не входят в круг ведения морского ведомства. Конференция на этом была закончена. В конечном итоге конференция отказалась обсуждать общую стратегию на море, на чем я дважды настаивал. Морские специалисты союзных стран сошлись лишь затем, чтобы выяснить свои точки зрения на различные вопросы, связанные с борьбой против подводной опасности. «Политика грязное дело» («Politics are dirty things») – обычно говорилось на Гранд Флите. Союзную страну поддерживают до тех пор, пока она может принести пользу своим союзникам. Кто не может держаться в строю, того предоставляют своей судьбе, в особенности, когда на его место вступает новый союзник в полном расцвете сил.

Линейный корабль «Iron Duke» в 1914 году

Подводная блокада, осуществлявшаяся немецкими подводными лодками, представляла собой, конечно, большую опасность, но в области политики она вызвала присоединение к Антанте Соединенных Штатов, что было, несомненно, важнее союзникам, чем все понесенные потери. Это отлично сознавалось в Англии, и там больше не тревожились за исход мировой войны.

Во время конференции я жил в Теккерей-Отель (Thackeray-Hotel), как раз напротив Британского музея. Гостиница эта, чтобы показать себя достойной своего имени, поддерживала различного рода традиции литературного оттенка. Жизнь здесь была удобнее, чем в больших гостиницах Лондона, которые за время войны приобрели отпечаток караван-сараев. В маленьких семейных гостиницах (Private Hotels), с другой стороны, постояльцы принадлежали к среднему классу мелкой буржуазии и производили слишком скучное впечатление. Война была постоянной темой их разговоров, причем Англия единодушно возносилась до небес, а ее враги забрасывались грязью. Такое отношение считалось не только признаком истинного патриотизма, но прямо-таки своего рода украшением жизни. Чем дольше длилась война, тем эта добродетель все более и более развивалась и в конце концов сделала несносными новые знакомства.

Кэптэн Лa-Троб-Литэм

Капитан Лa-Троб-Литэм и линейный корабль «Iron Duke».

За время моего пребывания в Лондоне капитан Клинтон-Бейкер был произведен в контр-адмиралы и назначен в один из портов восточной Англии для наблюдения за изготовлением новых мин, предназначавшихся для гигантского минного заграждения, которое служило предметом обсуждения конференции представителей союзных флотов. О предстоящем назначении моего друга, с которым я успел уже прожить больше двух лет на «Hercules’e» и «Benbow», мне было известно еще до моего отъезда в Лондон. Тогда же было решено, что я буду переведен на л. к. «Iron Duke», командиром которого был только что назначен капитан Ла-Троб-Литэм, один из близких друзей Клинтон- Бейкера. Полуфранцузская фамилия моего нового соплавателя указывала на его нормандское происхождение. Капитан Литэм был громаднейшего роста и атлетически сложен; по своим знаниям и способностям он был выдающийся морской офицер, и на «Iron Duke» его одинаково любили офицеры и команда. Всегда спокойный и выдержанный, он принадлежал к тому разряду людей, чьи невозмутимое спокойствие и уверенность возрастают в минуту опасности, паники или нервного возбуждения окружающих. Перечисленные качества являются общим достоянием английских моряков, в которых по стародавним традициям воспитывают самообладание; но у Литэма они проявлялись в столь большой степени, что это было необычайно даже для английского флота.

После нескольких месяцев совместного плавания на «Iron Duke» я как-то спросил его, каким образом он лишился мизинца на одной руке. «В Индийском океане, – ответил он, улыбаясь, – на учебной стрельбе мой палец отдавило затвором орудия, я отрезал его тогда начисто перочинным ножом, посадил на крючок и долгое время затем удил на него рыбу, но рыбы не хотели клевать… Матросы острили по этому поводу, что английский морской офицер не может даже рыбам предложить что-нибудь привлекательное». Все это было сказано так просто и с таким добродушным юмором, что трудно было не верить истинности рассказа.

Внешний облик капитана Литэма поражал своим по-детски открытым, почти наивным выражением лица, в особенности, когда он смеялся. Но глаза и тонкие черты около рта свидетельствовали, что ему не чужды глубокие переживания и известная горечь – результат постоянного самоотречения.

После войны он был назначен директором Морского училища в Дартмуте (Royal Naval College), один из самых ответственных постов во всем морском ведомстве. Произведенный затем в контр-адмиралы, он добровольно подал в отставку, когда Адмиралтейство подняло вопрос о сокращении командного состава флота. Верный своим понятиям о долге, контр-адмирал Литэм покинул флот, но Англия потеряла одного из лучших своих морских офицеров и выдающегося воспитателя будущих поколений моряков.

Всю первую половину октября в северной Шотландии и в окрестностях Оркнейских островов стояла бурная погода. Гранд Флит потерял четыре привязных аэростата, их ветром унесло в море. Флот недавно вернулся из Розайта, куда он ходил в начале сентября для очередного ремонта, и Литэм, как и другие командиры, был очень доволен возвращением флота. «Во-первых, Скапа лучше как стоянка и с морской, и с военной точки зрения, – сказал он как-то по этому поводу, – во-вторых, офицеры здесь больше отдаются службе, мысли их не заняты женщинами и всякими заботами о квартирах для жен и семей; в- третьих, корабли не застаиваются здесь на якоре, и у команд не может возникнуть зависти к офицерам, что те пользуются большой свободой в отношении отпусков и съездов на берег».

Практические занятия на рейде, эволюции и учебные стрельбы происходили в Скапа- Флоу так же систематически, как и раньше. В некоторых вещах ощущались признаки непрерывного совершенствования, правда, очень мало заметные для постороннего наблюдателя, но весьма существенные для военного успеха в предстоящих боях.

Так, например, стрельбы из крупных орудий, для сбережения от изнашивания их внутренних труб, были отчасти заменены стрельбой из 5-ти и 6-ти дюймовых орудий, с применением вновь разработанной системы центрального управления из главного артиллерийского поста, что давало возможность значительно увеличить разнообразие учебных стрельб и, кроме того, предоставляло офицерам большую практику в управлении огнем и корректировке стрельбы.

Линейный корабль «Ramilies» в ноябре 1917 года

Благодаря этой же системе, можно было совершенно не употреблять на практических стрельбах 12- ти и 15-ти дюймовые снаряды. Уже и раньше с этой целью применялись для крупных орудий особые вставные стволы 3-х фунтовых пушек; но дальность стрельбы не превышала 20-ти кабельтовых. При такой малой дистанции ни управлявший огнем, ни наблюдатели не могли должным образом практиковаться; все было слишком ясно видно, как на ладони. При новой системе весь артиллерийский и наблюдательный личный состав крупных орудий работал в обычных условиях, с той только разницей, что залпы, в конце концов, производились из 6-ти дюймовых орудий. В отношении практики управления бортовым огнем новая система была даже строже и полезнее, чем обычная стрельба практическими снарядами из крупных орудий. Дальность стрельбы была та же – 70 кабельтовых, но падение снарядов труднее было наблюдать, и рассеяние залпов было большее.

Также и при стрельбе практическими снарядами было применено нововведение. Артиллерия средних калибров стреляла теперь одновременно с крупными орудиями по двум, одинакового размера, щитам, буксировавшимся друг за другом. Залп крупных орудий состоял из пяти выстрелов, а средней артиллерии из шести. Помимо диаграмм стрельбы, теперь стали изготовлять и фотографические снимки падения снарядов; благодаря им, можно было при помощи проекционного аппарата получить ясную и наглядную картину всей стрельбы. Это полезное нововведение весьма содействовало поднятию интереса личного состава к практическим стрельбам.

В конце сентября пришел в Скапа-Флоу и был включен в нашу эскадру новый линейный корабль «Ramilies». Его борта были раскрашены в различные цвета. Вдоль носовой части корабля были желтые продольные полосы, вдоль кормовой синие – и посередине корпуса – белые; между полосами была обычная серая защитная краска. Это был первый опыт применения камуфляжной окраски с целью достичь оптического обмана, а именно: нос корабля должен был проектироваться ближе, а корма дальше от наблюдателя и таким образом создать впечатление, что судно идет другим курсом, чем на самом деле. При наблюдении в перископ подводной лодки кажущийся курс корабля должен был отличаться от истинного на 3-4 румба. Я не имел случая проверить справедливость этого утверждения, но при рассматривании простым глазом или с помощью хорошего бинокля можно было убедиться, что камуфляж скрывал много деталей (например, среднюю артиллерию и прожектора) и существенно извращал все обводы корабля. На расстоянии нескольких миль «Ramilies» производил впечатления не одного корабля, а целой группы небольших столкнувшихся вместе судов.

Одним из событий в Скапа-Флоу было прибытие из Соединенных Штатов нескольких американских больших военных кораблей. При посещении наших кораблей во время практических занятий американские офицеры восхищались ловкостью и точностью, с которой управлялись корабли и выполнялись все эволюции. В снаряжении судов они находили, однако, некоторые недостатки и утверждали, что в техническом отношении наши корабли оставляют желать лучшего. Их удивляло, например, недостаточно широкое применение электричества и отсутствие на кораблях дальномеров с достаточно длинной базой. Они указывали на то, что раз дальномеры устанавливаются в орудийных башнях, то их базу можно сделать равной диаметру башни. Американцы придерживались именно этого принципа и устанавливали на судах дальномеры с базой в 38 фут. длины, тогда как самые крупные наши приборы имели базу лишь в 12- 15 фут. длины. Благодаря этому, у американцев ошибки в определении расстояний были в среднем на половину или на одну треть меньше, чем на английском флоте. Кроме того, их дальномеры помещались не на крыше башни, в прицельном колпаке, а в самой башне и были вследствие этого лучше защищены от попадания неприятельских снарядов и осколков.

18-го октября «Iron Duke» был отправлен в Кромарти, чтобы закончить установку добавочной броневой защиты башен и выполнить ряд других ремонтных работ. Я решил на это время уехать в Лондон. Перед отъездом из Кромарти мне случилось обедать у командира порта адмирала Пирса. Он рассказывал, что в начале октября сюда прибыли несколько транспортных пароходов с русскими и сербскими добровольцами, войска эти направлялись из Архангельска на Салоникский фронт. Русские команды были хорошо обмундированы и имели бодрый вид, но сербские добровольцы прибыли в сплошных лохмотьях; люди были бледны и бессильны, как будто после долгой голодовки.

Эскадра линейных кораблей типа «R» в походе.

Эшелоны промаршировали через Инвергордон на вокзал, откуда их отправили экстренным поездом на юг, по всей вероятности, в Дувр. На вокзале им раздали чай с бутербродами. Во время шествования эшелонов по городу их сопровождали шотландские девушки и выражали необыкновенное воодушевление, что вовсе не в обычае у англичан. Девушки быстро подружились с солдатами, шли с ними рука об руку по улицам и меняли свои платки и ленты на мундирные пуговицы. При сходе добровольцев с пароходов на берег в Инвергордоне произошел инцидент, ясно показывавший, что люди прибыли из революционной России. На одном из пароходов добровольцы решительно отказались сами выгружать следовавший с ними груз. Они объяснили это тем, что не хотят перебивать у портовых рабочих ту работу, для которой в городе должны существовать особые экспедиторские конторы. Капитан над портом поручил им передать, что в Инвергордоне, как в военной гавани, уже с начала войны не функционируют экспедиторские конторы и также нет вольных рабочих. «Комитет» парохода обсуждал затем этот вопрос в двухчасовом заседании и вынес резолюцию, что переноска грузов не входит в число обязанностей солдата. Чтобы как-нибудь выйти в конце концов из создавшегося положения, капитан над портом прислал команду английских матросов, которые и выполнили разгрузку парохода.

Воздушный налет на Лондон.

В ночь на 27-е октября на следующий день после моего приезда в Лондон немецкая эскадрилья больших гидропланов типа «Gota» совершила налет на Лондон. В 11 часов вечера раздался рёв тревожных сирен, и все постояльцы гостиницы, где я остановился, поспешили укрыться в комнатах и коридорах нижнего этажа. Многие женщины и мужчины были только в халатах, некоторые даже в ночных сорочках, купальных балахонах и туфлях. Я и жена моя остались в нашей комнате наверху: мы не считали опасность слишком большой и проводили время за вечерним чаем. Напротив гостиницы, во дворе Британского музея, были незадолго перед тем установлены зенитные пушки. Резкий звук их выстрелов в такой непосредственной близости неприятно действовал на нервы. Горничная неоднократно стучала к нам в дверь и предупреждала, что оставаться в верхнем этаже опасно. Незадолго перед тем, как стрельба окончилась, явилась сама управительница отеля, и нам пришлось тогда подчиниться её настояниям и сойти вниз. Я вышел на улицу, чтобы поискать осколки наших собственных гранат, это было любимое занятие уличных мальчишек в Лондоне. Тотчас после воздушных налетов они отправлялись на розыски и на следующий день продавали эти осколки городским жителям, как воспоминание о бомбардировке. Вскоре мне действительно удалось найти несколько осколков, и я вернулся с ними в гостиницу, где все по-прежнему еще толпились в среднем коридоре нижнего этажа. Немецкие бомбовозы прошли как раз над нашим зданием, одна из бомб упала в Рессель-сквере, в 200 шагах расстояния от гостиницы, но, к счастью, не разорвалась.

На следующий день можно было прочесть в газетах, что в налете участвовало около 12 больших аппаратов. Большинство их, однако, не дошло до городской черты Лондона и должно было повернуть обратно из-за сильного заградительного огня зенитных батарей, плотным кольцом окружавших весь город. Число убитых и раненых при налете жителей было ничтожно, всего десять каких-нибудь человек. Население не верило, однако, ни газетным сведениям, ни официальным сообщениям, считая, что они стремятся лишь успокоить общественное мнение; все были уверены, что число пострадавших несравненно больше. Слухи эти находили веру и в образованных кругах общества, так, например, мой бывший командир Клинтон-Бейкер всецело доверял им и в качестве неопровержимых доказательств показывал мне письма от своих родных и знакомых.

Русский флот просит о помощи. «Политика – грязное дело».

Спустя несколько дней после моего приезда в Лондон русский морской агент получил телеграмму от генерального штаба, в которой нам обоим предлагалось ходатайствовать перед английским Адмиралтейством о помощи русскому флоту. В телеграмме указывалось, что весь немецкий флот находится в Балтийском море и что отсутствие какой-либо помощи со стороны союзников подавляюще действует на настроение во флоте и на общественное мнение в России. Мы отправились вместе в Адмиралтейство и имели по этому поводу продолжительную беседу с адмиралом Джеллико. Он был уже осведомлен о положении вещей и начал с того, что уверял, будто сообщенные нам сведения ложны. Только незначительные силы немецкого флота находятся в Балтике, из больших линейных кораблей, быть может, только четвертая часть. «В Петербурге отлично знают истинное положение вещей, Адмиралтейство все сведения этого рода немедленно передает русскому Морскому министерству». Адмирал добавил еще, что тотчас по получении известия о наступлении немцев на Рижский залив все свободные крейсера, эскадренные миноносцы и подводные лодки английского флота были направлены для демонстрации у берегов Германии и в данную минуту действуют в Каттегате. Джеллико позвал затем к себе начальника штаба и спросил его, выполнено ли приказание о набеге эсминцев. Адмирал Оливерответил отрицательно – эсминцы не получили еще приказа выйти в море, по всей вероятности, из-за свежей погоды, хотя он не уверен, чтобы именно это было причиной. Адмирал обещал подтвердить свой первоначальный приказ и предписать эскадренным миноносцам продвинуться вглубь датских проливов.

«Весь Зунд, однако, полон датских и шведских мин, их нужно сначала вытралить, и это придется делать под огнем береговых батарей». Я указал на полную невероятность предположения, чтобы нейтральные страны поставили мины вне своих территориальных вод; это обстоятельство должно быть хорошо известно Адмиралтейству, так как уже год тому назад мы ходатайствовали о подготовке подобной операции. У нас придают ей серьезное значение на тот случай, если противник в Балтийском море перейдет в наступление. Нейтральные и даже воюющие страны обыкновенно опубликовывают, какие районы опасны для судоходства, что необходимо в их собственных же интересах. Немецкие минные заграждения имеются лишь по ту сторону Зунда, и охрана их состоит из старых судов. Начальник штаба потребовал карты, и, в конце концов, Джеллико еще раз обещал, что он отдаст распоряжение распространить демонстрацию на проливы.

Поднимался также вопрос о бомбардировке острова Сильта у ютландского берега, но это представлялось неосуществимым из-за английских минных заграждений, поставленных в этом районе. Какая роковая ошибка в выборе места для минных заграждений! При постановке мину неприятельских берегов нужно заранее предусмотреть, чтобы они не помешали впоследствии собственным операциям…

Из всей беседы я вынес впечатление, что английский флот, несмотря на все обещания, не предпримет серьезной операции, нельзя поэтому рассчитывать, чтобы силы немецкого флота были оттянуты из северной части Балтийского моря. В таком духе я и составил телеграмму в Петроград и пытался убедить русского морского агента, что при нынешнем серьезном положении точные сведения лучше утешительных слов. Морской агент держался, однако, другого мнения и предпочитал редакцию телеграммы, предложенную русским поверенным в делах Набоковым. Поддавшись их усиленным уговорам, я наконец согласился вычеркнуть сделанное мною к телеграмме добавление. Это была непростительная слабость с моей стороны. Моя оценка положения соответствовала действительности, а любезные уверения союзников приводили впоследствии лишь к разочарованиям и причиняли в серьезных случаях больше вреда, чем пользы.

Через два дня после описанного разговора английские эскадренные миноносцы и подводные лодки, поддержанные легкими крейсерами, проникли в Каттегат, потопили там немецкий вспомогательный крейсер «Maria» и около десяти рыболовных пароходов. Для поддержки этого набега в море выходили английские линейные крейсера и 2-я эскадра линкоров, но эти силы флота оставались далеко в тылу. 1 -я и 4-я эскадры линкоров вовсе не выходили из Скапа- Флоу. Назначение столь слабых сил для поддержки операции могло быть объяснено лишь тем, что английскому Адмиралтейству было точно известно о нахождении большей части немецкого флота в северной части Балтийского моря. Только в таком случае оправдывалась бы посылка меньшей части кораблей Гранд Флита до Скагеррака, т.е. на очень значительное расстояние. Впоследствии я узнал, что английские морские силы дошли только до средней части Каттегата и не пытались даже проникнуть в Зунд или Бельты. Подобного свойства демонстрация не могла, очевидно, заставить немцев оттянуть свой флот из северной Балтики. В операции против Рижского залива от начала до конца участвовали все новейшие корабли немецкого Флота Открытого моря, приблизительно одиннадцать линейных кораблей и крейсеров, не говоря уже о более старых судах.

Во время разговора в Адмиралтействе адмирал Джеллико сообщил мне, что контр-адмиралу Кийсу поручено разработать план прорыва в Балтийское море. По словам Джеллико, Кийс был известен своей непреклонной энергией и смелостью и являлся самым подходящим лицом для руководства подобной операцией. Но Кийс, как и многие другие до него, пришел к заключению о невыполнимости прорыва. «Вопрос здесь идет о наступательной операции, по существу, очень похожей на вторжение немцев в Рижский залив, – пояснил адмирал Джеллико. – Немецкий флот начал с того, что овладел окружающими островами. Нам придется, чтоб иметь успех, действовать так же; разница только та, что в данном случае острова принадлежат нейтральной державе. Кроме того, прорыв немецкого флота вызывался стратегической целью – обходом русского сухопутного фронта. Но для английского флота я не вижу стратегической необходимости во что бы то ни стало проникнуть в Балтийское море». Я спросил адмирала, находит ли он также невозможным и для подводных лодок прорваться через северные проливы? Считает ли он, что их действия в тылу немецкого флота, на путях к его базам имели бы столь же мало успеха, как и теперешнее исключительное использование этих лодок для сторожевой службы у английских берегов и выжидания немецких набегов? Вопрос мой остался без ответа, быть может, потому, что в эту минуту первого морского лорда вызвали в заседание совета министров.

Первый лорд Адмиралтейства Геддес.

В Лондоне мне удалось побывать в парламенте и слушать первую вступительную речь («maiden speech») нового первого лорда Адмиралтейства Геддеса. Речь, прочитанная по конспекту, была обстоятельно составлена, но не заключала в себе смелых мыслей и новых точек зрения. В особенности ответ почтенного лорда на критику морской стратегии Адмиралтейства был весьма тощий.

Общественное мнение и газеты выступали с обвинениями против Адмиралтейства в недостаточно активном образе действий. В ответ на это министр подробно остановился на вопросе о возможности прорыва в Балтийское море: «Господа критики почерпнули свои сведения о водах, граничащих с проливами, по всей вероятности, из школьного атласа, в котором вся вода изображается голубой краской. Если бы они дали себе труд изучать морскую карту, то вскоре заметили бы, что Зунд обладает слишком малой глубиной для прохода наших линейных кораблей. В силу этой же причины корабли наши не могут пройти и Бельтами. Кроме того, флоту пришлось бы следовать в расстоянии всего каких-нибудь 30 миль мимо опорных пунктов немецкого флота». Член парламента Беллэрс возразил против некоторых неточностей в речи первого лорда Адмиралтейства, но стратегических вопросов не затрагивал. В качестве железнодорожного деятеля мистер Геддес и не мог обладать познаниями в английской морской истории. Но меня все же удивило, что его речь не была более основательно составлена и что остальные лорды Адмиралтейства, которые несли ответственность за морскую стратегию Англии, не приняли участие в более фундаментальной разработке соответствующих мест в речи министра.

Ллойд-Джордж.

Несколько дней спустя общественное мнение Англии было взбудоражено речью премьер-министра Ллойд-Джорджа, произнесенной в Париже. В ней он подверг стратегию союзников уничтожающей критике и впервые поведал об образовании «высшего военного совета союзников» в составе премьер-министров Франции, Англии и Италии и одного генерала от каждой из трех стран. Мера эта была умна и необходима, ею достигалось объединение стратегического фронта союзников; но, с другой стороны, она отстраняла все кабинеты министров, генеральные штабы и правительства, которые не имели места и права голоса в новом совете. Английская пресса была в особенности недовольна, что Ллойд-Джордж впервые сообщил о новом высшем органе в Париже, т.е., другими словами, за спиной парламента и правительства собственной страны. Вначале Ллойд-Джордж не обращал внимания на все подобного рода обвинения; но по возвращении в Лондон он выступил в нижней палате с хорошо продуманной речью, в которой разделывался со всеми своими врагами в парламенте и с английским генеральным штабом. Нападение – лучшее средство обороны, и этим старым правилом Ллойд-Джордж блестяще пользовался. Он всегда делал выпады против своих политических противников, нисколько не вникая в фактическое -содержание их критики. Вместо ответа по существу он делал иронические намеки, завладевал аудиторией, благодаря остроумной игре слов и сарказмам, и переходил после этого в контрнаступление.

Слушатели награждали его взрывами оглушительного смеха, который в Англии считается сильнейшим выражением одобрения: раз вам удалось рассмешить аудиторию, то тем самым вы приобрели ее сочувствие; смех действует на массы слушателей сильнее всякого другого оружия.

Настроение в Лондоне.

Общественное настроение в Лондоне в печати, парламенте и различных кругах населения – показалось мне на этот раз тревожнее, чем раньше. Истинный размер потерь в тоннаже торгового флота в минувшее лето, несмотря на все умалчивания правительства, стал более или менее известен и внушал опасения за будущее. Обычная сдержанность англичан не помешала распространению слухов о недостаточности имеющегося тоннажа. В торговых кругах к тому же составилось мнение, что система конвоев невыгодна для страны; она понижает интенсивность торгового судоходства, не являясь в то же время достаточной защитой. В Адмиралтействе меня, наоборот, определенно уверили, что подводная опасность уже не считается столь угрожающей, как полгода тому назад. Опыт показал, что и ее можно осилить, в особенности теперь, когда, благодаря неисчерпаемым запасам и мощной организаторской энергии Соединенных Штатов, можно было быстро изготовлять необходимые средства. По- видимому, страх перед недостатком тоннажа был лишь запоздалым отзвуком тех опасений, которые причиняли столько забот Адмиралтейству несколько месяцев тому назад.

Но и помимо подводной опасности Англия имела основание нервничать. Положение на сухопутном фронте было далеко не блестящее. Насколько отсюда можно было судить, Россия совершенно выходила из борьбы и всецело отдалась разрешению внутренних политических вопросов. С того момента, как замолк гром орудий на Восточном фронте, немцы начали перебрасывать войска на Западный фронт. Итальянская армия незадолго до этого потерпела на юге полнейший разгром: немцы захватили 2 ООО орудий и взяли в плен 200 ООО солдат, если верить сведениям английских газет. Все это было мало утешительно. К этому присоединялись еще беспрерывные воздушные налеты противника. То знаменитые цеппелины, то исполинские самолеты нападали на Англию. Их запас бомб был невелик, и они причиняли гораздо меньше вреда, чем подводные лодки, но производили впечатление на массы и вызывали панические настроения.

Первым следствием паники было то, что плутократия Лондона переселилась из столицы в окрестные города на Темзе – Ричмонд, Хамптон и Майденхэд, которые вскоре оказались переполненными. Благодаря этому переселению, квартирная плата в окрестностях Лондона возросла во много раз, а утренние поезда не могли вместить всех едущих в Сити, центр торговой жизни Лондона. Газеты подняли тревогу и старались усовестить беглецов, обвиняя их в недостатке общественной солидарности и любви к отечеству; газетная кампания отчасти возымела свое действие. Благотворное влияние печати сказывалось и в других отношениях, в особенности в связи с воздушными налетами. После первых же жертв газеты взяли на себя страхование жизни, здоровья и имущества от воздушных бомбардировок. Учитывая, с одной стороны, всеобщую нервность, которая позволяла рассчитывать на большее число клиентов, а, с другой стороны, сравнительно незначительный процент несчастных случаев, газеты установили заманчиво ничтожные страховые премии. Достаточно было предъявить подписную квитанцию лондонской газеты за предыдущий месяц или даже за предыдущие 8 дней, чтобы иметь право на полное возмещение материальных потерь от бомб, стоимости лечения или получить определенную страховую сумму в случае смерти родственников. Все газеты усиленно конкурировали на этом поприще.

Нельзя, однако, сказать, чтобы пресса всегда поддерживала общественную нравственность. Наиболее воинственно настроенные органы печати, газеты лорда Нортклиффа8*, которого впоследствии назначили министром пропаганды, нанесли сильный ущерб общественной морали Англии. Они слишком часто взывали к низменным инстинктам масс, раздували ненависть к врагу, призывали к жестокости и подозрительности и старались в каждом гражданине воспитать сыскного агента, шпиона и доносчика. Широкие общественные круги не оказывали должного сопротивления этой кампании, и газеты вскоре потеряли всякую меру сдержанности, необходимую для печати, как фактора общественной жизни.

Продовольственная карточная система.

Карточная система на известные жизненные продукты была уже повсеместно проведена в пределах всей страны. Размеры пайков на главнейшие предметы продовольствия объявлялись заранее на неделю вперед, и правильность распределения припасов проверялась органами местного самоуправления. Были также установлены законом размеры наибольших запасов продовольствия в каждом хозяйстве, так как в первое время после введения карточной системы многие лица скапливали себе большие запасы. Местные власти стали энергично бороться с этим, особые контролеры имели право производить в домах осмотры, и суды назначали большие денежные штрафы. В случае обнаружения незаконного склада продовольствия об этом сообщалось в газетах с точным указанием имени и адреса виновного, количества найденных товаров и размера присужденного наказания. Кондитерские и кафе не имели права торговать больше сдобным хлебом и пирожными; цены на шоколад сильно возросли, а мармелад, это любимое лакомство англичан, постепенно исчез из торговли. Целый ряд существенных жизненных продуктов, как, например, фрукты, картофель и рыбу, можно было всегда купить в достаточном количестве и по обычной цене; недостатка в пище никто не испытывал. Хлеб, сахар, мясо и масло выдавались по карточкам, и потребление этих продуктов сильно сократилось. Карточная система вводилась постепенно, частями и действовала безукоризненно. Много содействовало этому благожелательное отношение населения, которое задолго до введения той или иной нормировки продуктов тщательно подготовлялось к этому с помощью пропаганды в газетах.

Вопрос о мире.

В газетах много писалось о попытках нейтральных стран и папы выступить посредниками для мирных переговоров. Меня интересовало, как относятся к этим попыткам широкие круги населения в Англии, но мне не удавалось получить ответа, так как английские газеты в этом отношении были на редкость дисциплинированны. В них нельзя было найти даже намеков о тяготении к миру. Подобного сорта сведения печатались лишь под рубрикой «Известия из заграницы» и неизменно осуждались с национальной точки зрения. Собрания с целью мирной пропаганды были, конечно, запрещены, и население само следило, чтобы ораторы, выступавшие в Лондоне в традиционных местах Гайд-парка, не затрагивали вопроса о заключении мира. В тех классах общества, с которыми мне приходилось поддерживать связь, ни в 1917 году, ни даже в начале 1918 года нельзя было заметить следов военной усталости. Часто приходилось слышать, что тяготение к миру всего более проявлялось среди солдат и офицеров на фронте. Объяснить это явление не трудно. Окопная война, постоянное пребывание на месте, грязь, лишения, не говоря уже об опасностях, должны были действовать подавляюще на людей, оторванных от родины, семьи и профессии для необычной деятельности. Прапорщики военного времени не могут заменить кадровых офицеров, которые посвятили всю свою жизнь военному делу. Правительство боролось с этими нежелательными явлениями путем той же газетной пропаганды, а также повышением жалованья офицерам и солдатам; жалованье рядового солдата было увеличено в 1918 году с одного шиллинга до 1,5 шиллинга в день. Военная пропаганда пользовалась не только газетами, но и различными собраниями и митингами, устраивавшимися для разъяснения народу «целей войны».

Усиленно применялись также кинематограф и другие средства агитации; правительство щедро тратило большие суммы на это дело, что ясно было видно из отчетов, представлявшихся в парламент. «Политика – грязное дело», – несмотря на то что большинство населения считало войну необходимой, все же военный энтузиазм приходилось поддерживать искусственными мерами. Красноречивым доказательством популярности войны был тот факт, что число лиц, принципиально отказывавшихся выполнять воинскую повинность, было поразительно мало. Строгие наказания, которым подвергались такие протестанты, конечно, немало содействовали уменьшению их числа. В парламенте часто восставали против суровых наказаний и жестокого тюремного обращения, которым подвергались лица, отказывавшиеся в силу своих убеждений нести военную службу. Число осужденных в 1917 году не превышало 2000, что для армии в 4-5 миллионов представляет незначительный процент. Случаи дезертирства были чрезвычайно редки в английской армии. Конечно, войска находились в чужой стране, что сильно затрудняло бегство, но и помимо этого было вообще мало случаев, чтобы солдаты из-за собственной безопасности уклонялись от исполнения военного долга. Во флоте случаев дезертирства вообще не наблюдалось; приток добровольцев на морскую службу был всегда больше потребного числа, между тем численность команд флота возросла с начала войны в три или четыре раза.

Дискуссия о мире началась гораздо позднее, после того как президент Вильсон обнародовал свое знаменитое обращение к конгрессу Соединенных Штатов об условиях мира и целях войны, а также после речи Ллойд-Джорджа на ту же тему в собрании рабочих союзов (Trade Unions). Несмотря на одновременность появления обеих деклараций, в них не было полного созвучия, и основной тон их сильно разнился. Вильсон витал в облаках и вовсе не хотел спускаться на грешную землю, хотя это прекраснодушие плохо вязалось с тем фактом, что Америка послала на фронт сотни тысяч солдат и миллионы снарядов и патронов. Послание взывало к демократическим народам Европы и обещало всевозможные блага: равноправие с прежними притеснителями и независимость на основе «права самоопределения народов». Лишь в одном пункте президент соблаговолил спуститься с высоты полета своих мыслей в материальный мир. От имени союзников он обещал справедливое решение жгучего колониального вопроса: притязания воюющих сторон должны быть согласованы с интересами населения в колониях.

Ллойд-Джордж касался только материальных вопросов и обсуждал разграничение спорных территорий воюющей Европы. В его речи также встречались ссылки на «право самоопределения народов», создание международного органа для предупреждения будущих войн и незыблемость заключенных договоров. Но Ллойд-Джордж посвятил только незначительную часть своей речи «демократическим стремлениям народов», тогда как в послании Вильсона они составляли 0,75 всего содержания. Ллойд-Джордж ни слова не говорил о свободе морей, неприкосновенности морского судоходства, отказе от тайной дипломатии, обязательных третейских судах и экономическом равноправии всех стран. Но зато в речах обоих государственных деятелей были одни и те же обвинения противника во всевозможных преступлениях и обещания всяческих благодеяний малым государствам, которые остались нейтральными и будут и в дальнейшем продолжать оказывать помощь союзникам. У меня создалось впечатление от речи Ллойд-Джорджа, что Англия уже пережила самый трудный, критический период подводной блокады. В течение семи месяцев, считая с 1 -го февраля 1917 года, согласно данным сэра Маклея, одного из заправил английского торгового судоходства, немецким подлодкам удалось потопить 5-6 миллионов тонн. Цифра потерь, беспрерывно возраставшая до сентября, остановилась с тех пор на одном уровне, а поздней осенью стала даже понижаться. Английский премьер-министр, выступая в начале 1918 года со своей речью, мог быть в полной уверенности, что подводная опасность преодолена и что поэтому нет особой необходимости давать слишком большие обещания демократическим партиям страны.

Ллойд-Джордж.

В последние дни моего пребывания в Лондоне общественное внимание было привлечено письмом «газетного короля» лорда Нортклиффа к премьер-министру. Могущественный газетный воротила недавно вернулся из Соединенных Штатов Америки, куда он ездил для пропаганды войны, и теперь громогласно отказывался принять предложенный ему портфель министра воздухоплавания. Резкое письмо это было опубликовано во всех газетах и создавало впечатление, что и без того трудное положение премьер-министра еще более осложнилось. Автор письма заявлял, что он принесет гораздо больше пользы стране, если останется независимым и не вступит в правительство. Принятие министерского поста помешает свободе его критики, которая теперь, дескать, особенно необходима в виду слабости правительства. Она проявляется прежде всего в отношении правительства к ревнителям мира и тем лицам, которые, несомненно, принадлежат к сторонникам неприятеля.

Ллойд-Джордж, по-видимому, нисколько не беспокоился этими нападками. Готовность к борьбе, удивительная гибкость и способность устраивать компромиссы всегда обеспечивали Ллойд-Джорджу победу в этих столкновениях. С чрезвычайной энергией премьер-министр опять создавал себе почву под ногами и загонял своих противников в тупик. В самые критические минуты войны он постоянно сохранял непреклонный оптимизм и заражал силой своего духа и энергией всех окружающих. Эти неоценимые во время войны качества были главной причиной, почему его противники прощали ему все слабые стороны, к тому же в Англии в то время не было ни одного политического деятеля, который мог бы серьезно состязаться с Ллойд-Джорджем. Если бы Черчилль не сделал в начале войны своих крупных ошибок (Антверпен и Дарданеллы), он, пожалуй, мог бы выступить конкурентом. Ему даже удалось опять снова выдвинуться вперёд и стать министром снабжения; все же за ним в Англии упрочилась репутация искателя приключений, а своим новым назначением он был исключительно обязан Ллойд-Джорджу, который высоко ценил его решимость и энергию. Асквит считался слишком старым, его выжидательная политика (Wait and see) оказалась во время войны чересчур слабой. Среди молодых министров были, конечно, крупные работники, но не было выдающихся вождей, которые могли бы в минуту большого подъёма национальной энергии сплотить различные партии. То же следует сказать и о вожде консерваторов Бонар-Лоу, который имел больше всего данных для занятия поста первого министра в случае неожиданного падения правительства.

Бонар-Лоу, по рождению канадец, происходил из простой среды; в дальнейшей своей карьере он стал империалистом и консерватором. Он обладал хорошими знаниями в области финансов и считался вообще уважаемой личностью, но ему не хватало уменья приспособляться и таланта Ллойд-Джорджа увлекать массы. Отсутствие серьезных кандидатов на пост первого министра являлось одной из главных причин, которые упрочивали положение Ллойд-Джорджа. И в этом счастье Англии: без Ллойд-Джорджа подводная блокада, по всей вероятности, принудила бы страну заключить «мир без победителей».

Операция 16-17 ноября 1917 г.

11-го ноября я вернулся в Инвергордон. «Iron Duke» уже вышел из дока и стоял на рейде. Все работы были закончены, и корабль находился в четырехчасовой боевой готовности. 16-го ноября утром мы в сопровождении двух эскадренных миноносцев вышли из Кромарти и пошли на север в Пентландский залив, где к нам должен был присоединиться линкор «Royal Sovereign». Однако мы не застали его в условленном месте и, прокрейсировав к югу от Оркнейских островов в течение часа, пошли в восточном направлении. С наступлением темноты миноносцы были отпущены, и ход уменьшился до 15 узлов. В 7 часов вечера береговая радиостанция передала нам приказание присоединиться на следующее утро в 7 часов к Гранд Флиту у Фишербанки. Мы легли на SO, не прошло и часа, как было принято радио о 20 убитых и 70 раненых на отряде легких крейсеров, в состав которых входили «Calliope», «Cardif». Радио сообщало также, что крейсер «Glorious» принужден был выйти из строя и что одно из его 15-ти дюймовых орудий сильно повреждено. Неприятель также пострадал; на одном из его крейсеров был виден пожар. Преследование противника было прекращено, так как на месте боя появились неприятельские линейные корабли.

В семь часов утра у нас была пробита боевая тревога; на горизонте виднелись дымы, и, когда минут через двадцать взошло солнце, мы увидели Гранд Флит, корабли которого выстраивались в дневной походный порядок. Над эскадрами были подняты три привязных аэростата. Мы вскоре присоединились к Гранд Флиту и вступили в своё место на левом фланге 2-ой дивизии, шедшей в строе пеленга. Главные силы флота шли подивизийно также в строе пеленга. В голове шла 1-ая эскадра, за ней 2-ая эскадра с флагманским кораблем флота «Queen Elisabeth», в хвосте 4-ая эскадра; 5-ая эскадра, в составе четырех кораблей типа «Barham», шла на правом фланге в 5 милях от ядра флота в одной кильватерной колонне. Легкие крейсера и эсминцы образовали по обыкновению завесу против подводных лодок впереди и на флангах флота; линейные крейсера отстояли в 30 милях от флота линкоров. Наше соединение с Гранд Флитом произошло как раз в пределах водного пространства, где разыгрался Ютландский бой. Впервые с 31-мая 1916 г. флот проходил опять эти места. В 11 часов утра мы легли на S, перестроили наш походный порядок и шли теперь в шести параллельных кильватерных колоннах. Все были полны больших ожиданий и надеялись у Хорн-Риффа натолкнуться, по крайней мере, на неприятельские подлодки и цеппелины; погода была для них самая благоприятная. Наши надежды, однако, не осуществились, Хорн- Рифф остался вне нашей видимости.

В 2 часа дня, на широте Хорн-Риффа, мы легли на обратный курс и в 5 часов вечера, когда начинало уже смеркаться, повернули на NW. У Доггербанки светил плавучий маяк, выставленный голландцами, чтобы обозначить нейтральным пароходам границу минного заграждения, поставленного к югу от отмели. Миновав маяк, мы легли на W, и дальнейший ночной поход прошел без каких-либо происшествий. На следующее утро наша эскадра (1-ая) была послана в Ферт-оф-Форт. Мы прошли минные и сетевые заграждения и подошли под знаменитый мост. Я знал отлично, что наши мачты должны пройти под аркой моста, но все же, по мере приближения к нему, во мне зародилось забавное чувство сомнения – казалось, будто мост неминуемо срежет нам стеньги… Фор-стеньга прошла, однако, свободно под мостом, а так как грот-стеньга была ниже, то все сомнения мои быстро исчезли. Выйдя из-под моста, корабли стали на заранее указанных им якорных местах; линейные крейсера вошли на рейд еще до нас.

Около Хорн-Риффа у них произошел непродолжительный артиллерийский бой с немецкими легкими крейсерами, но из боязни неприятельских мин они прошли лишь 25 миль к югу. Ночью крейсера проследовали мимо Гранд Флита и, таким образом, успели до нас прийти и стать на якорь. На следующий день после нашего прихода в Розайт хоронили на городском кладбище командира лёгкого крейсера «Calypso» капитана 1 ранга Эдуарда, умершего от ран. Оказалось, что два отряда легких крейсеров с эскадренными миноносцами и четырьмя линейными крейсерами адмирала Филлимора 17-го ноября были посланы в наступательную операцию. 18-го ноября утром, подходя к Гельголандской бухте, они натолкнулись на группу немецких тральщиков, бывшую под прикрытием 4 легких крейсеров и эскадренных миноносцев. Погода была неясная, и появление неприятельских кораблей, по-видимому, озадачило немецкий тралящий караван – он тотчас повернул обратно. Но четыре лёгких крейсера направились на англичан, чтобы прикрыть тральщики. Завязался упорный бой, во время которого немецкие миноносцы густыми дымовыми завесами пытались маскировать свои суда от огня более сильной артиллерии англичан. Англичане преследовали некоторое время немецкие суда, но не осмелились продолжать погоню из страха перед немецкими минными заграждениями. К тому же в бой вступили линейные корабли «Kaiser» и «Kaiserin», находившиеся в море впереди Гельголанда, очевидно, для поддержки легких крейсеров. Англичане были убеждены, что им удалось потопить одну подводную лодку и, по крайней мере, один тральщик. Немецкие суда во время боя усиленно пользовались для прикрытия дымовыми завесами; суда появлялись только на несколько минут из дыма, чтобы успеть быстро дать несколько залпов. После короткой пристрелки следовало еще несколько залпов, и затем неприятель опять исчезал за облаком дыма. Такая тактика ставила трудную задачу английским крейсерам. Немецкие миноносцы бросались также в торпедную атаку, но безрезультатно. Опасаясь неприятельских мин, английские крейсера пытались следовать в кильватер противнику, но при этом могли пользоваться только носовой артиллерией. На крейсерах «Glorious» и «Courageous» половина орудий была установлена на корме, поэтому они должны были часто менять курс, чтобы время от времени действовать и кормовой артиллерией. Из этих орудий приходилось стрелять на предельном углу к траверзу, из-за чего произошли тяжелые повреждения палубных надстроек. На «Glorious» были снесены за борт все шлюпки, мостик и спардек были разрушены и, кроме того, одно из 15-ти дюймовых орудий сорвано с цапф. Офицеры рассказывали, что огонь немецкой артиллерии был исключительно меток, и англичанам не удалось воспользоваться своим превосходством за тот промежуток времени, пока еще не вступили в бой немецкие линкоры. Благодаря преимуществу в ходе, англичане смогли отделаться от противника, не понеся больших потерь; число убитых и раненых все же было свыше ста.

Адмирал сэр Ричард Ф. Филлимор

На крейсере «Calypso» немецкии снаряд попал в боевую рубку, пробил броневую крышу и, разорвавшись внутри, смертельно ранил командира и более или менее тяжело всех находившихся в рубке офицеров и матросов; штурманский офицер потерял обе ноги. Боевые рубки на крейсерах этого типа были очень неудачно сконструированы – настоящие западни, было бы, вероятно, лучше, если бы их вовсе не было. Все были согласны в том, что немецкий флот хорошо организован и всегда готов к бою, в совершенстве владеет артиллерией и искусно пользуется в бою всеми тактическими вспомогательными средствами. Операция эта, как говорили впоследствии, была предпринята под давлением английского общественного мнения, выказывавшего недовольство пребыванием флота в бездействии. Я пользовался каждым случаем поддержать эту точку зрения и доказывал, что решительные действия против неприятельских берегов вполне осуществимы и имеют все данные для успеха. Мои собеседники осторожно намекали, что и они разделяют этот взгляд. Ни у кого из нас не было при этом намерения критиковать действия главнокомандующего; все испытывали к нему высокое уважение. Основные линии стратегии флота намечались, без сомнения, Адмиралтейством, которое должно было иметь свои особые основания для принимаемых время от времени решений. Общая стратегия союзников играла при этом первенствующую роль. Такой ход мыслей был общепринят в Гранд Флите, и, благодаря ему, все служебные обязанности, серьезные и второстепенные, продолжали исполняться с нерушимой точностью. Каждый старался по мере сил содержать на высшей ступени боевой готовности свой корабль, вооружение, машины и прочее. Разрешение «вопросов внешней политики» предоставлялось тем лицам и начальникам, которые были для этого поставлены и несли ответственность за результаты.

«Iron Duke» в Розайте. Розайт не представлял собой особенно удобной якорной стоянки. В хорошую погоду и в дневное время знаменитый мост, о котором я уже упоминал, не являлся препятствием для судов флота. Но в дождь, туман или в ночной темноте не всегда было легко развернуться около моста и пройти под самой серединой арки. Поэтому командующие эскадрами, насколько возможно, избегали сниматься с якоря и выходить в море в неблагоприятную погоду. Но и сама постановка на якорь за мостом была сопряжена с большими трудностями для судов флота; при сильном течении легко было потерять якорь или подвергнуться другой аварии. С другой стороны, трудные условия маневрирования представляли собой хорошую школу для командиров, и их уверенность в управлении кораблем была образцовой. Сам по себе рейд в Розайте не узок; при длине в несколько миль он имеет в ширину больше мили. Но все относительно: когда 16 линейных кораблей одновременно становились на якорь, в сопровождении крейсеров и эскадренных миноносцев, то водного пространства едва-едва хватало. Можно было делать интересные наблюдения, следя за якорными маневрами гигантских кораблей. По легкости и грациозности маневрирования они невольно напоминали мне небольшие миноносцы. Показное удальство, поспешная стремительность и быстрая работа машинами были исключены; неосторожные и рискованные эволюции считались в английском флоте «плохой морской практикой» («Bad Seamanship»). Так это и есть в дей ствительности.

Адмирал сэр Чарльз Эдвард Мадден

Прирожденное искусство хорошего управления, зависящее от так называемого «морского глазомера», проявляется, главным образом, в том, что все эволюции заранее так рассчитываются, чтобы не допустить опасных положений и во что бы то ни стало избежать рискованных маневров, ибо задача не в том, чтобы доказать, как быстро и ловко можно выйти из опасности. Воспитание в этом направлении следует признать единственно правильным, если принять во внимание величину современных кораблей и их большую ценность. Уверенное, правильное маневрирование красивее, чем рискованные фокусы, и склонность к фокусам встречаешь чаще у моряков, которые лишены настоящего морского образования и опыта.

К концу ноября погода стала очень бурной, и нам приходилось со дня на день откладывать назначенные стрельбы. 28-го удалось наконец выйти в море, но щиты не могли держаться на большой волне, и пришлось приостановить уже начатые упражнения. Только 6-го декабря наша дивизия смогла произвести стрельбу. В 5 часов дня стрельба была закончена, но к этому времени стало уже так темно, что мы с трудом держались в строю. Огни на берегу и бесчисленные якорные огни очень затрудняли вход на рейд, и мы поэтому не вошли в Розайт, а стали на якорь перед Ферт-оф-Фортом у острова Бернтайленд. Вечером производились опыты со светящимися снарядами новой конструкции. Прежние осветительные гранаты распадались на звезды; они блестели ослепительно яркими точками, но недостаточно освещали поверхность моря. Новые снаряды заключали внутри себя особого рода парашюты, они падали очень медленно, распространяли вокруг себя в течение 10-12 секунд спокойный яркий свети равномерно освещали большое пространство водной поверхности.

Снаряды эти выстреливались из легких орудий.

В тактическом отношении стоянка в Розайте была менее полезна, чем в Скапа- Флоу. Об эволюциях на рейде нечего было и думать. Выходить для этого в море было столь же неудобно, как и в Кромарти, и требовало каждый раз времени и расхода топлива. Эскадра стояла поэтому постоянно на рейде, производя только те учения, которые не требовали съемки с якоря; практические стрельбы происходили лишь раз в неделю. Торпедных стрельб нельзя было вовсе производить в Ферт-оф-Форте в виду малых глубин и слишком сильного течения.

На рейде Розайта

Октябрьская революция и моё положение на Гранд Флите.

В конце декабря я отправился в Лондон, чтобы выяснить, как отозвались события последних месяцев в России на моём положении в английском флоте. Перед отъездом я говорил по этому поводу с командующим эскадрой адмиралом Мадденом. На его вопрос: желаю ли я продолжить моё пребывание в английском флоте – я ответил, что такое решение вопроса было бы мне всего приятнее. Он посоветовал мне тогда немедленно отправиться в Лондон, переговорить по этому поводу в Адмиралтействе и со своей стороны обещал написать первому морскому лорду Джеллико. Я обратил его внимание на то, что в данном случае вопрос чисто принципиальный, касающийся не только меня, но и целого ряда русских офицеров, командированных в Англию. Но адмирал ответил, что вопрос обо мне будет разрешен отдельно, так как я единственный офицер, который почти с начала войны состоял на Гранд Флите и известен всем старшим морским начальникам, начиная с адмирала Джеллико. Кроме того, вся организация и тактика английского флота мне столь же хорошо знакомы, как и английским офицерам. Адмирал не видел причин, почему бы мне не оставаться на флоте до самого конца войны.

Когда я расставался с капитаном Литэмом и офицерами «Iron Duke», я не был уверен, что вернусь обратно. Прощанье было очень сердечное, некоторые офицеры провожали меня до вокзала. На следующее утро я был в Лондоне и тотчас отправился в Адмиралтейство. Первый морской лорд был болен, и мне предложили подождать, пока он снова вступит в должность, так как для разрешении вопроса требовалось его участие. После Нового года я узнал, что адмирал Джеллико окончательно покинул Адмиралтейство и на его место назначен адмирал Веймис. Вскоре после этого мне сообщили, что мое положение на Гранд Флите остается без перемен.

Возвращение в Розайт. Отсталость и рутина английского судостроения. 3-го января я отправился обратно в Розайт. В поезде были только вагоны III класса, и они все были переполнены рабочими военного порта, инженеры ездили со следующим поездом, который отходил на полчаса позже. На верфях в Англии имеется мало настоящих инженеров, там пользуются преимущественно десятниками (foremen). Это надежные, большею частью уже пожилые люди, выбившиеся из рабочего класса и не всегда обладающие даже средним техническим образованием. При техническом управлении военного порта состоял один единственный корабельный инженер, в его ведении были все доки, и ему в помощь были приставлены два служащих, живших постоянно в порту. Только в кораблестроительном отделении верфи имелось еще несколько молодых инженеров. В Инвергордоне техническое руководство было организовано на тех же началах. В Англии вообще стремятся обходиться без лиц с высшим техническим образованием: коммерческие директора, руководящие крупными предприятиями, а с другой стороны, и рабочие относятся с известным недоверием к людям с высшим профессиональным образованием. Благодаря этой традиционной тенденции, особенно укоренившейся в судостроении, успехи техники очень медленно воспринимаются и заметна известная окостенелость и инертность. Расходы производства таким способом удешевлялись, но зато Англия уже перед войной не могла конкурировать с немецким судостроением. Германия предъявляла к своим инженерам и руководителям работ совершенно другие требования в отношении образовательного ценза. Англичане сами признавались мне, что упадок их промышленности объясняется чрезмерной специализацией работы и слишком большой бережливостью на техническое руководство. Ближайшим последствием этого явились рутина, упорное отстаивание старого и недостаток гибкой приспособляемости. Английские заводы приносили большие дивиденды, пока они имели обеспеченный сбыт своей продукции в колониях или на других, хорошо налаженных рынках. Но при конкуренции с немцами или американцами аристократические старомодные товары английского производства теряли сбыт даже в своих собственных колониях. Что бы ни писали о непосредственных причинах или поводах к войне, истинную причину нужно все же искать в экономической конкуренции мировой промышленности.

Гранд Флит на переходе морем

Переход в Скапа-Флоу.

На корабле меня приняли, как всегда, приветливо. За обедом в день моего приезда собрались несколько командиров и контр- адмирал Хент, недавно вернувшийся из Франции, где он заведовал всем морским транспортом, доставлявшим снаряжение и боевые припасы английской армии. Адмирал рассказывал, что для доставки грузов из французских портов на различные участки английского фронта действовала целая армия из 200 000 рабочих. При этом среднее расстояние не превышало 150 километров, и можно было пользоваться многочисленными железнодорожными ветками и хорошо развитой сетью превосходных шоссе. Больше половины этих рабочих были завербованы из китайцев и других цветных народностей, не говоривших ни на одном европейском языке. 14-го января мы вышли из Розайта, прошли мимо американской эскадры линейных кораблей, которая незадолго перед тем была переведена в Розайт, и, пройдя под мостом, стали в кильватер флагманскому кораблю «Queen Elisabeth». Тут же к Гранд Флиту присоединилась и американская эскадра с головным кораблем «New- York» под флагом контр-адмирала Бродмана. Вскоре мы попали в такую снежную пургу, что не было видно ни переднего, ни заднего мателота. Во время всего похода бушевал шторм, мостик облепило льдом и было совершенно темно, хотя мы и вышли из Розайта в 3 часа дня; ветер завывал в такелаже, волны перекатывались через бак и заливали даже командирский мостик. Все же мы благополучно прибыли в Скапа-Флоу. В период последних снежных штормов два эсминца наскочили ночью на камни у острова Роналдзе и затонули. Одному из них удалось ещё отправить радио о случившемся, но без указания места. Оба миноносца принадлежали к группе разведчиков, которая была на обратном пути в Скапа-Флоу. Команда вся погибла, и потеря этих судов была тяжелым ударом для Гранд Флита, который и без того испытывал большой недостаток в миноносцах.

Система конвоев.

С середины января была проведена новая стратегическая мера, выполнение которой всей тяжестью легло на Гранд Флит. Я имею в виду усиление охраны конвоев на морских путях сообщения Великобритании со Скандинавией. Усиление охраны было необходимо, так как немцы дважды с успехом напали на слишком слабо охраняемые караваны коммерческих пароходов.

Первое нападение имело место 17 октября. Два неприятельских легких крейсера уничтожили в Северном море целый конвой из двенадцати шведских, английских, норвежских и датских пароходов, следовавших в сопровождении двух эскадренных миноносцев. Оба миноносца были сразу потоплены артиллерийским огнем и не успели даже послать радио английским легким крейсерам, находившимся в это время в море. Случай этот ясно показал, что одни эсминцы недостаточны в качестве прикрытия. Пока Адмиралтейство разрабатывало новый план усиленной охраны конвоев, произошел второй случай подобного же рода. 12 декабря четыре немецких эсминца напали между Норвегией и Шотландией на конвой, бывший под охраной двух эсминцев и четырех сторожевых судов. Только одному английскому миноносцу удалось спастись, но и то с сильными повреждениями. Немецкие миноносцы, одержав эту победу, могли беспрепятственно уйти, несмотря на то что в 80 милях находились два английских крейсера и четыре эсминца, которые тотчас были вызваны по радио и бросились в погоню.

Этот второй случай наконец заставил Адмиралтейство принять неотложные меры к усилению охраны конвоев и расширить ее задачи, не ограничиваясь только защитой от подводных лодок. С середины января конвои стали отправляться два раза в неделю из Ферт-оф-Форта и из Норвегии, причем маршрут их каждый раз особо указывался Адмиралтейством. Теперь Гранд Флит должен был каждый раз выделять линейный корабль или целую дивизию кораблей в качестве прикрытия конвоев. Для разведочных целей и для связи назначались, кроме того, эскадренные миноносцы; они несли в то же время и охрану линкоров от подлодок. Линейным кораблям было бы слишком рискованно следовать вместе с конвоями, которые двигались с очень малой скоростью, не более 7-8 узлов. В таком конвое линейный корабль представлял бы собой слишком удобную цель для нападения со стороны неприятельских подлодок, и охрана его от подводной опасности при столь незначительной скорости была бы невозможна. Линейные корабли крейсировали поэтому зигзагообразными курсами в некотором отдалении от конвоя и показывались лишь время от времени, чтобы успокоительно подействовать на нейтральных и английских купцов. Вначале эти оборонительные задачи выполнялись линейными кораблями в одиночку, но уже с февраля последовало дальнейшее усиление защиты конвоев. Отныне каждый раз посылалась в море целая дивизия линейных кораблей (4 корабля), им придавалась охрана против подлодок из шести эскадренных миноносцев. Каждый рейс длился от трех до четырех дней, и нередко приходилось отпускать миноносцы, когда они не могли держать ход при сильной волне. При снежной пурге или дожде линейным кораблям не удавалось иногда вовсе показаться на вид конвою.

В истории мировой войны открылась с этих пор новая страница морской стратегии союзников: эскортирование торговых пароходов линейными кораблями. История повторяется, горькая необходимость вынуждала следовать ее урокам, как бы они ни были вначале забыты. Как отнесется противник к этой перемене стратегии? Будет ли он по-прежнему преследовать уничтожение неприятельского торгового тоннажа или же стянет свои подводные лодки из других оперативных районов и направит их на более заманчивую цель – атаку линейных кораблей, прикрывающих конвой?

Новая перемена в стратегии признавалась мною целесообразной и необходимой, с прибытием американской эскадры мы обладали таким избытком линейных кораблей, что их нельзя было оставлять неиспользованными, участие линейных кораблей в охране конвоев сильно поднимало их моральное значение и, кроме того, служило школой для личного состава. Современный линейный корабль представляет, конечно, большую ценность, чем хотя бы десять пароходов, нагруженных продовольствием, но история прошлого и опыт нашего времени показали, что на войне материальные затраты не всегда могут служить мерилом ценности. Число пароходов в одном конвое колебалось между 18 и 30. Впоследствии, когда конвои стали отправляться через большие промежутки времени, число пароходов стало возрастать, и в начале января конвои насчитывали уже до 50 судов.

Увольнение адмирала Джеллико.

В январе на Гранд Флите узнали об уходе адмирала Джеллико из Адмиралтейства. Это увольнение поразило своей неожиданностью, и все находили, что способ обращения правительства со старшими чинами флота несправедлив и вредно отзывается на высшем морском командовании.

Адмирал Джеллико разошелся в некоторых вопросах с морским министром и написал ему обстоятельное письмо, в котором приводил свои основания и в заключение спрашивал министра, считает ли он его дальнейшее сотрудничество в качестве первого морского лорда желательным или же предпочитает заместить этот пост кем-либо другим. Мистер Геддес отозвался короткой запиской, не оставлявшей сомнений в том, что он не считает необходимой дальнейшую работу адмирала Джеллико, и после этого прежний командующий флотом, считавшийся крупнейшим авторитетом в области морской стратегии и в вопросах управления флотом, принужден был покинуть свой пост в Адмиралтействе. Достаточно было того, что он расходился во мнениях с министром, который не был морским специалистом и не имел близкого касательства к флоту. Старшие командиры на Гранд Флите были весьма оскорблены таким беззастенчивым образом действий правительства; все находили, что заслуги первого морского лорда требовали более корректного к нему отношения. Нужно, однако, сказать, что мнения правительства и Адмиралтейства на многие серьезные вопросы морской стратегии, действительно, слишком резко расходились.

Я лично давно предвидел возможность такого конфликта и считал, что Геддес именно и “назначен морским министром, дабы выполнить неприятную задачу чистки личного состава морского ведомства. Ему было поручено уволить главных приверженцев оборонительной стратегии и заменить их офицерами, которые признавали бы необходимость более активных действий английского флота. На Гранд Флите многие подозревали, что все это было дело рук Черчилля, нового министра снабжения. Молодой и полный энергии, он старался собрать вокруг себя служащих и офицеров, бывших сотрудников в бытность его первым лордом Адмиралтейства. Черчилль был столь же мало популярен во флоте, как и его прежний покровитель, адмирал Фишер; но теперь он пользовался в вопросах морской стратегии большим влиянием на премьер-министра Ллойд-Джорджа. Большинство офицеров во флоте не могло понять, каким образом старик Фишер, который так долго имел первенствующее влияние во флоте, мог сотрудничать с молодыми министрами, как Черчилль и Ллойд- Джордж. По-видимому, Ллойд Джордж и так называемый «малый» или военный кабинет, считаясь с общественным мнением страны, решили перейти к более активной стратегии на море. Признавая организаторские и административные таланты и большой морской опыт адмирала Джеллико, я все же в вопросах морской стратегии придерживался мнений его противника старого адмирала Фишера.

Я боялся, однако, и опасения мои впоследствии вполне оправдались, что к переменам приступили слишком поздно. Драгоценное время было упущено, и теперь на первом плане стояла уже подводная война. Нужно было охранять транспорты с военными грузами; сохранение тоннажа и торговое судоходство привлекали к себе все внимание. Активные операции требовали между тем длительной подготовки, а времени уже больше не хватало. Борьба с непосредственно угрожавшей опасностью отвлекала все силы.

Если бы Германия продержалась еще год или два и не поддалась бы влиянию сомнительных обещаний президента Вильсона и Антанты, то неизвестно, чем бы кончилась морская война. Во всяком случае в 1917-1918 гг. Германия одержала свой первый успех на море: инициатива выпала из рук Адмиралтейства и перешла к немецким подводным лодкам, крейсерам и миноносцам.

Адмирал Джеллико

Совместная стрельба с американскими судами.

В конце января мы несколько раз выходили на стрельбы вместе с американской эскадрой. Залпы у американцев были гораздо реже, и рассеяние снарядов значительно большее, чем у нас. Зато пристрелка была превосходна; с третьего или четвертого залпа, а иногда и с первого достигалось накрытие цели. Очевидно, их дальномеры были лучше наших. Большие промежутки между залпами нужно было приписать недостатку в практике, а также особенностям американской системы стрельбы. Они стреляли из всех крупных орудий сразу, залп их, таким образом, состоял из 10 или 12 снарядов. Мы же стреляли только из половинного числа орудий.

Конвойная служба.

В ночь на 3-го февраля наша дивизия вышла в море для прикрытия нейтрального конвоя, который мы должны были встретить у норвежских берегов и оттуда сопровождать в Англию. Утром нашел такой густой туман, что пришлось уменьшить ход до 7 узлов, завести туманные буи, открыть свет кормовых прожекторов и давать сигналы сиреной. Буксировочный конец буя был всего один кабельтов длиной. Наш форштевень почти что касался буя переднего мателота, тем не менее мы не могли различать его корму, хотя и освещали ее 120-ти сантиметровыми прожекторами. В назначенном рандеву у норвежского берега конвой не был обнаружен, пришлось крейсировать некоторое время вдоль берегов. Волна перекатывалась через бак, всплески воды достигали командирского мостика, и при каждом путешествии с палубы в каюту нужно было готовиться принять пронизывающий водяной душ. Только вечером 5-го февраля в широте 61° N у норвежского берега мы наконец встретили конвой, возвращавшийся в Англию; сигналом нам сообщили, что предыдущие пароходы благополучно прибыли в назначенные порты Норвегии.

Встреченный нами конвой состоял из 14-ти пароходов под охраной старого броненосного крейсера «Duke of Edinburgh». Конвой двигался со скоростью 6 узлов, в то время как мы шли переменными курсами со скоростью от 14 до 16 узлов. Эскадренные миноносцы поддерживали связь между нами и конвоем, и на следующее утро мы опять были в пределах видимости конвоя. 6-го утром мы вошли в Скапа-Флоу, где нас в конвойной службе сменила американская эскадра.

Совместные маневры английского и американского флотов

Неожиданный поход.

16-го февраля флот неожиданно вышел в море; немецкие миноносцы произвели нападение на сетевые заграждения у Дувра. Сторожевые суда, не установив в точности силы и намерения противника, донесли о присутствии более значительных сил неприятеля, вследствие чего и последовал еще один выход в море “всего Гранд Флита“. Был сильный шторм. Громадный «Iron Duke» бросало из стороны в сторону, как будто он должен был разлететься на куски. Когда бак и шканцы зарывались в волны, казалось, что тяжелые башни готовы сорваться или продавить днище корабля. За все три года моего пребывания на Гранд Флите я никогда не испытывал такого шторма. Некоторые люки вскоре же по выходе из Скапа-Флоу дали течь или были вовсе вырваны; в палубы проникла масса воды; она перекатывалась и клокотала при каждом движении корабля, проникала в каюты и портила там ковры и мебель. Ветер дул с юга, а наш курс пересекал Северное море, в направлении OSO. Миноносцы не могли держаться в такую погоду, и мы скоро принуждены были их отпустить, иначе они слишком задерживали бы нас. После обеда тревога была по радиотелеграфу отменена. Противник показался только в южной части Северного моря, потопил несколько сторожевых судов у Дувра и скрылся в море, прежде чем легкие крейсера, вышедшие из Гарвича, смогли отрезать ему путь отступления. Мы вскоре легли поэтому на обратный курс и 17-го утром были опять в Скапа-Флоу. Одновременно с набегом немецких миноносцев в Канале, воздушная эскадрилья сделала налет на Лондон. Из всех неприятельских самолетов только одному удалось достичь цели, все остальные принуждены были повернуть обратно из-за сильного ветра и заградительного огня английских береговых батарей.

Уменьшение пайка во флоте.

После введения карточной системы в стране Адмиралтейство, по просьбе самого флота, распорядилось уменьшить размер продовольственного пайка, выдававшегося судовым командам. Суточная норма состояла теперь из следующих продуктов: 14 унций9* хлеба, 8 унций мяса, 3 унции консервов, 1 унция масла или маргарина, 2 унции мармелада и 0,25 унции чая. Содержатели офицерских кают-компаний не имели права отныне покупать большее количество съестных припасов; эта ограничительная мера была для них столь невыгодна, что на большинстве кораблей содержатели отказались от аренды офицерской кухни, и офицерам пришлось самим принять заведование общим столом.

Конвойная служба.

1-го марта вечером наша дивизия вышла опять в море для прикрытия конвоя. Отправлявшиеся в Норвегию пароходы собирались в портах восточной Англии – Нью-Кастле, Гулле и Лейте (в Ферт-оф-Форте), шли затем северным курсом вдоль берега и, только пройдя Оркнейские острова, ложились на Остовый курс, точно указанный каждый раз Адмиралтейством. Дивизия, назначенная в прикрытие, по выходе из Скапа-Флоу сразу поворачивала на Ost и, таким образом, находилась всегда к югу от конвоя. Погода на этот раз была ясная, и 2-го марта утром мы увидели конвой, который шел в двух параллельных кильватерных колоннах, соблюдая большие интервалы между судами. В голове конвоя, насчитывавшего 26 пароходов, шел крейсер, а по обоим флангам сторожевые суда и эскадренные миноносцы. Поход прошел без всяких особых случаев. Мы несколько раз отходили от конвоя и потом опять сближались с ним. На следующее утро показался берег Норвегии в 40 милях к северу от Бергена. Мы повернули на юг и следовали за конвоем до границы территориальных вод.

Этот район был самый опасный, здесь обыкновенно и подкарауливали подводные лодки. Конвои редко двигались со скоростью большей, чем 7-8 узлов, поэтому для опытного командира подлодки не представляло трудности занять позицию, благоприятную для атаки. Главное затруднение для подлодок было то, что они не знали, когда и в каком пункте конвой подойдет к берегу и какой нужно было вообще избрать курс, чтобы его встретить; в тактическом же отношении подлодке особенно мешала незначительность ее кругозора. В три часа пополудни мы приняли возвращавшийся в Англию конвой, состоявший на три четверти из нейтральных судов в количестве 53 парохода, и по выполнении задания на следующее утро вернулись в Скапа-Флоу.

Учебная роль Гранд Флита.

В главной морской базе ежедневная рутина продолжала идти обычным ходом систематично, без перерыва, как заведенный часовой механизм. Несмотря на частую смену офицеров и команды, все шло гладко, без перебоев; команды часто сменялись, так как флот подготовлял сигнальщиков, артиллерийскую прислугу и других специалистов. Каждый линейный корабль стал своего рода учебным судном. По окончании обучения на кораблях матросы проходили еще дальнейшую выучку на берегу и затем распределялись на бесчисленные транспортные, вспомогательные и сторожевые суда, а также коммерческие пароходы, вооруженные артиллерией против подлодок. На смену ушедшим линейные корабли получали новый контингент новобранцев, и, таким образом, учебные занятия никогда не прекращались. Благодаря этому, офицеры больших кораблей были всегда заняты, освежали свои познания и углубляли свой опыт. По данным Адмиралтейства, в 1918 году числилось 4 500 одних вооруженных коммерческих пароходов. Специалисты для торгового флота подготовлялись не только на военных судах, но и на берегу. Так, например, в Лондоне, в гигантском выставочном здании «Кристаль Палас», была устроена подготовительная школа для артиллеристов и сигнальщиков, подготовившая много тысяч матросов для флота. Потребность в специалистах была, однако, так велика, что пришлось привлечь к этому делу и действующий флот.

В марте Скапа-Флоу впервые увидел французский военный корабль. Он направлялся на Мурман за французскими беженцами и зашел в Скапа-Флоу, чтобы пополнить запас угля. Французский старый броненосный крейсер «Amiral Aube» не имел блестящего вида, погрузка угля длилась у него 36 часов, и вообще он производил скорее впечатление транспортного судна. Крейсер простоял с неделю в Скапа-Флоу и ушел отсюда на север. Помимо обычных официальных визитов, не было ни товарищеского общения между английскими и французскими моряками, ни взаимных приглашений.

Внезапная развязка. Мой отъезд с Гранд Флита.

В начале марта я получил более подробные сведения о второй фазе русской революции. До сих пор приходилось довольствоваться короткими телеграммами, так как моя частная переписка прекратилась с ноября 1917 года. Я знал о мире в Брест-Литовске и других событиях, связанных с Октябрьским переворотом и стал уже готовиться к поездке в Лондон, чтобы узнать, как отразятся эти события на моем положении на Гранд Флите, как вдруг судьба совершенно неожиданно нарушила все мои намерения.

Случилось это 14-го марта около 6 часов вечера. На корабле только что окончилось артиллерийское учение, и я спустился в кают-компанию, чтобы почитать газеты. Возвращаясь оттуда через верхнюю палубу к себе в каюту, я в темноте не заметил, что один из люков остался незадраенным после учебной тревоги, оступился о комингс люка и упал вниз… Меня нашли без сознания в батарейной палубе и отнесли в каюту. Через полчаса я пришел в себя с ощущением невыносимой боли во всем теле. Кости все оказались, к счастью, целы, но мозг получил сильное сотрясение; я испытывал головокружение и позывы ко рвоте. Три дня спустя меня отправили на госпитальное судно и отвезли вместе с другими больными сначала в Инвергордон, а оттуда в санитарном поезде в морской госпиталь в Чатаме, где мне пришлось пролежать две недели. Состояние моего здоровья вследствие полученного сотрясения мозга требовало все-таки дальнейшего лечения, и я не вернулся на Гранд Флит, где моя официальная роль как офицера связи была закончена, а поехал в Лондон. Отсюда весной 1919 года меня вызвали в Финляндию. На этом я и заканчиваю свои воспоминания. В заключение я позволю себе еще изложить несколько мыслей об общем ходе морской войны и роли в ней Гранд Флита.

Линейные корабли «Warspite», «Valiant» и «Malaya» во время учебного выхода в 1919-20 гг. Снимок сделан с линкора «Barham».

Конец морской войны.

Осенью 1918 года подводная блокада, которая в течение полутора лет держала Англию в состоянии постоянного напряжения, стала заметно ослабевать. Одной из причин этого было уменьшение числа немецких подводных лодок и быстрое развитие в Англии средств борьбы с подлодками: число сторожевых судов все возрастало, была введена система конвоев, коммерческие пароходы получили вооружение, и технические средства обороны все совершенствовались. Вопрос несколько труднее: союзники победили, а победителей не судят.

Но победа по существу была одержана на сухопутном фронте и именно в то время, когда немецкие подлодки чуть не привели Англию к краю гибели. Окончательный исход был обусловлен целым рядом побочных обстоятельств, и он никоим образом не может быть приписан заслугам английской морской стратегии. Существенную роль сыграла английская военная политика.

Англия сумела использовать ошибки противника и в критический период войны привлечь на свою сторону самую могущественную нейтральную державу – Соединенные Штаты Америки.

Роль Гранд-Флита в течение войны представляется вполне определенной: с начала и до конца войны он обеспечивал Англии господство на Северном море, т.е. то, что в большинстве морских войн достигается только в результате продолжительных операций. Противник считал себя слишком слабым, чтобы оспаривать это господство, и должен был поэтому нести все отрицательные последствия своего пассивного образа действий. Англия, наоборот, пользовалась всеми преимуществами, которые давало ей владение морем. Она имела надежные пути сообщения с союзниками, могла безопасно переправлять войска, военное снаряжение и продовольствие на сухопутный фронт и извлекать все выгоды из торгового судоходства, пользуясь для ввоза продовольствия и военного снаряжения как своими, так и нейтральными пароходами.

Одновременно с этим Англия, господствуя на море, прекратила всю морскую торговлю противника и с первых же дней войны все сильнее и сильнее стала подтачивать жизненные силы Германии. В этом и заключалась роль, предназначенная Гранд Флиту. Без излишнего блеска и шума флот отстаивался в своих отдалённых базах или крейсировал в открытом море, всегда смелый и готовый к бою. Только однажды судьба привела его столкнуться с противником. Ютландский бой не был для него победой, но и не был также поражением. Общее положение на море не изменилось после этого сражения, но Гранд Флит использовал весь опыт боя, улучшил свою материальную часть и до конца войны держал врага под давлением постоянной угрозы.

ГЛАВНЫЙ КАЛИБР ГРАНД ФЛИТА

1

1 Автор умалчивает, что первые английские подлодки были посланы в Балтику уже в октябре 1914 года. Из трёх лодок две прорвались тогда через Зунд и пришли в Либаву, третья же вернулась с полпути обратно. Таким образом, первоначальная идея посылки подлодок не принадлежала Шульцу. (Прим. перев.).

2

2 Военно-морской специалист, непосредственный помощник гражданского морского министра (первого лорда Адмиралтейства). На него возложена ответственность за техническое и профессиональное ведение дела. (Прим. перев.).

3

3 На больших военных судах английского флота имеются две офицерских кают-компании. Одна для мичманов и гардемарин, другая для всех остальных офицеров во главе со старшим офицером корабля. (Прим. перев.)

4

Кезмент – (Casement, 1864-1916) начал свою карьеру на дипломатическом поприще. С 1913 года сделался вожаком ирландского движения за независимость. С началом войны уехал в Соединенные Штаты, а оттуда в Германию, где агитировал среди пленных ирландцев за союз Ирландии с Германией и отказ воевать против немцев. 12 апреля 1916 года отправился на германской подводной лодке в Ирландию сопровождать пароход с оружием, с целью встать во главе восстания. Английская контрразведка была предупреждена об этом; пароход был потоплен, а Кезмент, высадившийся на берег, арестован. 3-го августа он был казнен в Лондоне. (Прим. перев.).

5

Подлодки никогда не показывались у Порт-Артура, тем не менее вся эскадра, следовавшая за «Петропавловском», обстреливала артиллерийским огнем окружающее водное пространство.

6

Джелли (Jelly)- по-русски- студень, желе; намек на недостаточно активный образ действий Джеллико. (Прим. пер.).

7

Адмиралу Стерди за сражение у Фолклендских островов, где были уничтожены немецкие крейсера эскадры графа Шпее, был дарован титул баронета Фолклендских островов.

8

Лорд Нортклифф захватил в свои руки наиболее крупные газеты в Лондоне: « Times», «Daily Mail» и другие; некоторые из них имели тираж до 1 000 000 экземпляров в день. (Прим. пер.).

9

Одна английская унция приблизительно равна 6,75 золотникам или 28,5 граммам. (Прим. перев.).

Content

Густав Константинович Шульц
С английским флотом в мировую войну

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА I. ПЕРЕД ЮТЛАНДСКИМ БОЕМ

Командировка в Англию.

Ботнический залив был ещё скован льдом.

Прибытие на Гранд Флит.

Бухта Кромарти.

Скапа-Флоу.

Времяпрепровождение в Скапа-Флоу: спорт и развлечения.

Борьба началась

Поездка в Лондон.

Морская стратегия Англии.

Возвращение в Скапа-Флоу. Взрыв крейсера «Natal».

Поездка в Петербург.

Возвращение в Англию.

Каждодневная жизнь и развлечения в Скапа-Флоу.

Стрельбы и маневры.

Кромарти.

Демонстрация Гранд Флита в Северном море.

Погрузка угля.

Дни перед боем.

ГЛАВА II. ЮТЛАНДСКИЙ БОЙ

«Hercules» в бою.

Первые дни после боя.

ГЛАВА III. ПОД ЗНАКОМ ПОДВОДНОЙ ВОЙНЫ

Поездка в Лондон.

Использование на судах опыта Ютландского боя.

Операция 18-20 августа.

Значение доков.

Подводная война.

В Скапа-Флоу.

Призовые гонки с препятствиями.

Несостоявшийся поход Гранд Флита.

Охрана морских путей сообщения с Белым морем.

Воздушный налет на Лондон.

Возвращение в Кромарти.

Смена высшего командования флотом.

Театральные развлечения на флоте.

Новый главнокомандующий адмирал Битти.

Поездка в Лондон.

Лондонские впечатления.

Отношение к России.

Последний раз в Кромарти.

Вопрос продовольствия в английском флоте.

Боевая подготовка флота.

Десантная практика.

Поездка в Лондон.

Возвращение на флот.

Маневры Гранд Флита.

Жизнь в Скапа-Флоу.

Взрыв линкора «Vanguard».

Подводная война.

ГЛАВА IV. ПОЛОЖЕНИЕ МЕНЯЕТСЯ В ПОЛЬЗУ ЗАПАДНЫХ ДЕРЖАВ

Свидание с Колчаком.

Международная военно-морская конференция в Лондоне.

Капитан Лa-Троб-Литэм и линейный корабль «Iron Duke».

Воздушный налет на Лондон.

Русский флот просит о помощи. «Политика – грязное дело».

Первый лорд Адмиралтейства Геддес.

Ллойд-Джордж.

Настроение в Лондоне.

Продовольственная карточная система.

Вопрос о мире.

Ллойд-Джордж.

Операция 16-17 ноября 1917 г.

Октябрьская революция и моё положение на Гранд Флите.

Переход в Скапа-Флоу.

Система конвоев.

Увольнение адмирала Джеллико.

Совместная стрельба с американскими судами.

Конвойная служба.

Неожиданный поход.

Уменьшение пайка во флоте.

Конвойная служба.

Учебная роль Гранд Флита.

Внезапная развязка. Мой отъезд с Гранд Флита.

Конец морской войны.

1