Дмитрий Стахов

Продолжая путь

I

Первый звонок проник в сон: во сне я тихонько плыл на спине по бескрайнему ночному морю, смотрел на луну. Звук звонка воспринялся, как гудок надвигающегося корабля. Я открыл глаза и некоторое время рассматривал потолок своей комнаты.

«Это все снится!» — подумал я, но вновь погрузиться в воду мне не удалось — раздался второй звонок, более настойчивый, чем первый. Я перевернулся на другой бок, сбросил ноги на пол, опрокинул что-то стеклянное, нащупал на стуле джинсы, с трудом преодолевая сопротивление штанин, натянул их на себя. Тут раздался третий звонок, — какой-то извиняющийся.

— Иду! — неожиданно для самого себя зычно крикнул я, а на кровати, за моей спиной, заворочались, что-то забормотали. Чуть обернувшись, я увидел, как плечо и голова медленно втягиваются под одеяло.

— Иду! — повторил я, встал, добрался до прихожей, открыл входную дверь: на лестничной клетке стоял удивительно знакомый человек в очках, но кто именно — понять я был не в силах.

— Как хорошо, что вы все-таки дома! — с неподдельной радостью сказал человек. — Я принес…

Я огляделся — где же мне быть, как не дома? — и тут узнал его: передо мной стоял наш участковый врач собственной персоной.

— Я принес ваш бюллетень, — продолжал он. — И паспорт… Вот… — Он протянул мне паспорт с торчащим из него листком бюллетеня. — Я закрыл его, разумеется, с завтрашнего дня…

— Угу… — кивнул я, засунул паспорт в карман и стал тупо изучать листок бюллетеня: разобрать что-нибудь на нем было невозможно. Я зажег свет в прихожей, кивнул врачу — мол, заходи. Он вошел в квартиру, деликатно прикрыл за собой дверь.

— Угу, — повторил я, — очень хорошо… — и некоторое время мы с врачом разглядывали друг друга. Врач не выдержал первым:

— Давайте я все-таки вас послушаю, — сказал он, вынимая из кармана фонендоскоп.

— Давайте! — согласился я так решительно, что он вздрогнул. — Где? Здесь? Здесь не очень, да? Тогда прошу, — я отступил в сторону, жестом предложил пройти в комнату и сам вошел вслед за ним.

Я обогнул врача, отдернул шторы — на улице давно уже был день! — и открыл настежь окно.

— Так не надо! — услышал я за спиной. — Вы же простудитесь! Совсем чуть-чуть, щелочку…

Я оставил щелочку и подошел к врачу.

— Дышите! — попросил он, прикасаясь ко мне холодными руками и делая внимательное лицо. — Пожалуйста, глубже!

И я, задышав, заметил, что он без пальто.

— Что вы так налегке? — спросил я.

— А я на машине! С дежурства! — ответил он с радостью.

— Ах, да, подрабатываете… На машине… Ну, как она? Бегает?

— Бегает, бегает! — он прямо-таки замахал на меня одной рукой. — Отлично бегает. Только вот порожек…

— Что с ним?

— Подгнил он, подгнил, — врач говорил так, словно порожек был не только существом одушевленным, но и очень ему близким. — Совсем, понимаете ли, подгнил…

— Беда! — согласился я. — А если к нам?

— А у вас?..

— А у нас есть, есть! — теперь я замахал на него, двумя руками сразу. — Есть у нас, есть!

— Да? — он вроде колебался. — Да… — и вздохнул: — Спиной, пожалуйста!

Я повернулся: теперь мы оба созерцали кровать.

— Не дышите… Так, все нормально, но курить я вам настоятельно рекомендую бросить. При вашем хроническом бронхите… И оздоровительный комплекс в той брошюре, которую я вам дал… Делаете?

— Делаю! А как же! Каждый день! — мне было его жалко.

— Это хорошо… — произнес врач как бы на излете, и теперь передо мной вновь стоял владелец машины с подгнившим порожком. — Подъехать к вам когда можно?

— К двум! Самое время!

— Тогда я прямо к вам?

— Прямо, прямо ко мне. — Я открыл ему дверь, и он, так же пятясь, оказался на лестничной площадке.

— Так до встречи? — спросил он.

— Обязательно, — я закрыл за ним дверь и заметил, что совсем скомкал бюллетень, который все это время держал в кулаке: я запихнул его в карман, прошел на кухню, взял с плиты чайник и, глядя в окно на двор, начал пить из носика.

Я дождался того, что из подъезда выскочил врач, протрусил к своей машине, открыл, предварительно смахнув снег с капота, достал заводную ручку и лихо начал крутить, тогда вернулся в комнату. Тело лежало, вытянутое во всю длину, на спине, покрытое с головой. Я приподнял одеяло, и на меня внимательно уставились два темных глаза.

— Болеешь, что ли? — спросила она надтреснутым голосом: совсем девчонка.

II

Цех был немалых размеров. К тому же, две стены из полупрозрачных голубоватых плиток расширяли его, а из-за белого, кое-где с подтеками, потолка он казался еще выше, чем был на самом деле. Вот только глухая серая, с еле заметным фиолетовым оттенком стена словно подрубала его вольготный объем. Входившему в цех казалось, что торцовая стена существует отдельно, сама по себе. Он ощущал некоторое беспокойство и замешательство в этом гулком пространстве: в цеху было всего лишь два станка, да слежавшаяся пыль на полу, да промасленная ветошь по углам. Приглядевшись, он обнаружил, что из-за одного из станков виднеется голова работающего человека. Это был я.

Я работал на старом, надежном токарном станке. Другой, сверхсовременный, с программным управлением, был поломан еще в процессе изготовления, окончательно и бесповоротно. Неясно было, зачем этот станок вообще приобретался со всеми его разноцветными кнопочками, переплетениями проводов, моточками перфолент. С тех пор, как его установили на бетонном башмаке, к нему никто не притрагивался. Он стоял и ждал своего часа, часа списания. Час списания еще не пробил, и пока что он, такой нарядный, радовал глаз.

Работал я более чем средне. Иного от меня трудно было ожидать: навыки были привиты инвалидом-трудовиком еще в школе, опыта, до того, как я пришел в цех, практически никакого. Но я работал, всем своим видом стараясь показать, что токарь я классный. В этом не было никакой нужды. Более того — классному токарю здесь делать было нечего, здесь нужен был обыкновенный токаришко — шлифануть, подточить, — все равно кто, во всяком случае — не я. Но работал я, а запоротые детали швырял в программный станок. Они, ударяясь о его красивое мертвое тело, звякали, и станок тоже звякал, только тоном ниже, или гудел, недолго, но с негодованием, и на нем оставались вмятины и царапины. Внешние приобретенные дефекты, вкупе с внутренними прирожденными, убавляли спесь этому станку. Уже через месяц со дня начала моей работы на станции техобслуживания программный станок просил пощады при каждом попадании, но пощады я не давал: я делал деньги, а делание денег и пощада — вещи несовместимые.

Помимо обычных взяток и подарков, распределенных мною между теми, от кого зависело — буду ли я работать в цехе, своему предшественнику я дал двадцать пять рублей. Это называлось «купить патент».

Мало того, что цена на мои изделия не совпадала с государственной, — в отношении государственных цен я очень быстро стал этаким сущим ребенком, наивным, неискушенным. Она менялась день ото дня, колебалась в зависимости от распределения общественного привара, в зависимости от договоренности с теми, с кем я делился непосредственно, так же, как и они со мной.

Приходилось делиться, и тут уж ничего поделать было нельзя. И я делился — с кузнецом, со слесарем, даже с уборщицей, делился не жадничая, а все мы вместе отстегивали наверх. Было меж нами известное единство, взаимозависимость, вплоть до, пусть и переиначенного, коллективизма.

Вместе с некоторыми я еще и гудел. Мы брали столик и гудели. После гудежа я обычно просыпался несколько опустошенным; а после некоторых особо сумрачных пробуждений мне настоятельно требовался отдых. Хотя это не особенно поощрялось в нашем дружном коллективе, но неотъемлемые конституционные права были и оставались высшей инстанцией даже в нем.

Бывало же, что после гудежей меня тянуло на подвиги: таким образом и содеялся один из моих угонов.

III

Между гудежом и непосредственно тем угоном было еще одно событие: мне надо было попасть к маме в больницу, но в больницу я все-таки опоздал — дверь оказалась заперта.

Я схватился за ручку, задергал с остервенением, потом бросил это занятие: увидел кнопку звонка, нажал, и где-то в глубине корпуса задергался его дребезжащий звук. Я нажал на кнопку еще раз, и, наконец, из глубины пустого, ярко освещенного вестибюля к дверям как бы подплыл неспешной походкой человек в белом халате, в высоком 404 колпаке, в бледно-голубых коротковатых штанах и каких-то странных опорках.

— Наркотиков здесь нет, молодой человек! — крикнул он через дверь, повернулся спиной и словно растаял.

— У меня мать здесь, мама! — закричал я, снова берясь за ручку, начиная дергать, но тут меня позвали от соседнего корпуса.

— Парень, эй-эй! — человек, силуэт которого казался черным на фоне открытой за его спиной двери, помахал мне рукой. — Парень! Давай сюда!

Этот тоже был в белом халате, но замызганном, мятом, из-под которого торчали огромного размера резиновые сапоги: их я увидел сначала, а только потом поднял взгляд и увидел его лицо — маленькое, сморщенное, в окружении свалявшихся волос. Он показался мне щуплым, тонкокостным, но когда он схватил меня за правую руку, с радостью встряхнул, я ощутил пожатие большой мозолистой ладони.

— Здорово! — сказал он радостно, брызгая слюной. — Чего тебе тут, а? Заболел? Болеешь, да? Гы-гы, — он отпустил мою руку и больно ткнул меня в грудь костяшками пальцев.

— Ты чего? — спросил я, невольно поднимая руки к груди.

— Это ты — чего? Чего? А? Чего? — каждое свое слово он сопровождал новым тычком, и я не сдержался, ответил двумя руками сразу. Шелестя голенищами сапог, он отлетел от меня и сел в сугроб. Там, в сугробе, словно сидя в мягком кресле, он закинул ногу на ногу, достал мятую пачку сигарет, вытащил одну штуку, сломал пополам, одну половину сигареты спрятал обратно в пачку, другую сунул в губастый рот.

— Огонька, огонька дай, огонька! — сказал он, а после того, как я подошел, наклонился к нему, щелкнул зажигалкой, он посмотрел на меня, сощурившись от дыма, и спросил:

— В корпус надо, что ли?

— Ну, в корпус, — в тон ему ответил я.

— Так бы сразу, гы-гы, — он густо сплюнул себе под ноги, — а то — звоночек, ля-ля! В корпус надо, понимаешь, в корпус! Пошли! — он легко вскочил, пошел впереди меня.

Мы вошли, повернули налево, направо, передо мной прямо-таки разверзались уходящие вниз ступени, по которым этот тип легко сбежал и пропал, а я, начав спускаться, поскользнулся, загремел по ступеням до самого их конца, да еще после них прокатился метра полтора-два и оказался в маленькой комнатке возле покрытого клеенкой столика с поблескивающими на нем темного стекла банками. На стуле, рядом со столом, сидела женщина с большим животом, со сложенными на животе красными руками, ноги ее в дырявых заскорузлых чулках, как шлагбаум, перекрывали вход в начинавшийся из комнатенки коридор, глаза были закрыты: она спала. Поднявшись, я перешагнул через ее ноги, пошел было по коридору, но она спросила мне в спину:

— Ты с перевозки, что ли?

Оглянувшись, я увидел, что глаза ее по-прежнему закрыты, но, тем не менее, несмело кивнул.

— Ага! — она скривила губы. — Иди отсюда!

— У меня там мать, мама там у меня…

— Какая мать! Где?! — заорала она, открывая глаза, пытаясь схватить меня за куртку, но я увернулся, удрал: завернул за угол, побежал по коридору дальше, пригибаясь под нависающими трубами, повернул еще раз и, окончательно заблудившись, остановился. Около выключенных лифтов стояла одинокая каталка. Я подошел поближе: под простыней лежал покойник, поверх накрытого лица были положены очки в толстой пластиковой оправе с очень сильными стеклами. Одна дужка была сломана и перевязана ниткой. Тут кто-то тронул меня за локоть: та женщина меня догнала.

— Я ж тебе говорила, сынок, говорила? — спросила она тихо и заботливо начала оттаскивать меня от каталки. — Ну, ведь говорила? Какая уж тут мать… Пойдем уж…

Мы как-то очень быстро добрались до ее столика, перед нами возник мой знакомый в сапогах.

— Выведи его! — приказала ему женщина, и мы, поднявшись по лестнице, пошли по какому-то бесконечному коридору. Мой провожатый семенил за мной, бормотал, словно оправдывался:

— Что же ты? Надо было за мной, а ты куда? Надо было — сразу, я — туда, ты — туда, я — туда, ты — туда! А ты? Теперь все!

IV

Итак, я оказался за воротами больницы. Пробираясь к остановке между припаркованными возле ворот машинами, я насвистывал какой-то мотивчик: приятно было идти между ними — как-никак — будущие клиенты. Средь них обнаружился и старый знакомый: машина участкового врача — сам ишачил на полставочки где-то в глубинах больницы — стояла, выставив напоказ новенький, еще незакрашенный порожек. Я наклонился — работа была сделана на совесть — удовлетворенно покивал, а распрямляясь, облокотился о капот соседней машины: он был теплый. Одним словом — хозяин этого «Жигуля» сам был виноват: я всего лишь дернул дверцу; она открылась, и мне ничего не оставалось делать, как влезть, достать свой универсальный ключ. Подлец «Жигуль» завелся с полоборота.

Поначалу я покатался по темным улицам, потом сообразил, что хотя и расширяю круги, но далеко от места угона не удалился. И я выехал на проспект, поехал по нему, нырнул под эстакаду, вынырнул на мост, проскочил кривой переулок, вырулил на бульвар. Мне было чертовски хорошо, и я решил заняться частным извозом.

Кого попало возить не собирался. С другой стороны, образ потенциального пассажира как-то слишком расплывался, и, минуя многочисленные протянутые руки, я начал испытывать некоторое смятение.

В конце концов образ оформился так, как должен был оформиться: она шла у края тротуара, оглядываясь, и уже почти что безнадежно помахивала рукой.

Я обогнал ее, прижался к тротуару, остановился, наклонился и открыл правую дверцу.

— Пожалуйста, — сказал я, глядя на нее снизу вверх.

Ей, ясное дело, очень нужно было ехать, а она еще и поколебалась, поморщила носик. Потом, конечно же, села.

Когда-то я даже мечтал о чем-то в этом роде: поздний вечер, неспешная езда, девушка, с кратким угуканьем угощающаяся сигаретой, запах табака, духов и немного бензина, я, небрежно ведущий машину и задающий ненавязчивые вопросы. Я хотел попросить ее пристегнуться, но увидел, что она — сама дисциплинированность — уже по собственному почину возится с ремнем. Я взглянул на нее повнимательнее: надутые губы, торопливо накрашенные глаза, округлый подбородок. «Ты этого хотел?» — спросил я себя, усмехнулся, а она, наконец-то пристегнувшись, устроила поудобнее на коленях свою сумку, положила на нее сцепленные пальцами руки: из ее рук каким-то странным букетиком торчали перчатки.

Я доставил ее прямо к подъезду и, весь во власти лирического настроения, отказался от протянутой трешки.

— На кофе я вас не приглашаю, — сказала она с вызовом и впихнула трешку в пепельницу.

— Что вы, что вы! — возмутился я и попросил телефончик. Она тут же — лишь бы поскорее избавиться от меня — записала его карандашом для ресниц на руководстве по эксплуатации и упорхнула, оставив дверцу открытой, а ремень — лежащим на земле.

Я отъехал два квартала и бросил машину, ничего не взяв, оставив трешку в пепельнице. С руководством подмышкой я вышел на магистраль, поймал такси и поехал к Вальке.

Она открыла заспанная, испуганная, радостная.

— Что же ты не позвонил? — заговорила она. — А если бы муж? А я вот сплю, сплю, сплю…

— Привет, — я поцеловал Вальку в теплую шею.

— Чей это телефон? — Валька взяла руководство из моих рук.

— Клиента! — ответил я и пошел на кухню. — Жрать хочу!

Потом Валька стонала и, как обычно, царапала мне поясницу, а я, глядя в ее запрокинутое смазанное лицо, думал о девушке.

— Сегодня придешь? — спросила Валька утром. — Он сегодня опять в ночь…

— Сегодня я к матери в больницу. Завтра.

— А завтра у него выходной…

— Ну, тогда созвонимся…

Часы пробили семь.

— У-у, — заторопился я. — Мне пора! Побежал…

V

На полпути к истосковавшемуся по хозяину станку меня перехватили ребята.

— Вот он! — сказали они. — Вот он и заплатит за пиво!

— Это почему же? — спросил я, доставая деньги.

Мы быстро распотрошили коробку, с жадностью выпили по банке.

— Наше лучше, — твердо, но все же с некоторым утренним сомнением, сказал кузнец, открыл еще одну. Пена шибанула ему в нос, он фыркнул. — Химия здесь одна. «Колос», он вот полезен… — Убежденность его возросла, и, как бы в подтверждение он разорвал банку надвое.

Я угостил всех сигаретами, мы закурили.

— Деньги человека портят, — вдруг сказал электрик, мутновато глядя вдаль.

— Это точно, — с готовностью согласился кузнец: на него тоже, видимо, нашло просветление. — Эх, тоска, — вздохнул он и неожиданно обратился ко мне:

— Хочешь, я тебя сейчас башкой о шпиндель? По-отцовски, а?

Я похлопал кузнеца по плечу и продолжил путь к станку. Станок, начисто протертый с вечера, действительно, словно ждал меня. С верстачка возле я взял старый, негодный уже и на шлифовку распредвал и в качестве приветствия запулил им в программный. Паралитик, видимо, еще не проснулся и поэтому промолчал. Только я потянулся к рубильнику, как по селектору — организация труда у нас была высший класс — назвали мою фамилию.

Когда я вошел, директор встал из-за стола, двинулся ко мне навстречу, похлопал по спине, усадил в кресло поближе к своему, открыл сигаретницу и угостил сигаретой.

— Ну, как мать? — спросил директор, тоже закуривая.

— Ничего, — ответил я, пожимая плечами.

— Как работа? Нравится? — выпустил он серию колечек.

Я кивнул.

— Да-а… — протянул директор, — брат тут мой в Москву переезжает. Младший. Женился, понимаешь, на москвичке и — в Москву…

— Это хорошо, — одобрил я, — в Москву — это хорошо…

— Да-а… — повторил директор. — Я вот думаю его к себе взять токарем.

Что-то такое неприятное, теплое разлилось у меня по затылку.

— Так станок-то один, — сказал я не очень уверенно.

— Правильно. Я знаю, что один, — он ласково посмотрел на меня. — Знаю…

— А… — начал было я, но он продолжил:

— Я его на твой станок хочу взять. На твой. Он — токарь высшего разряда, рабочий потомственный, — здесь он сделал ударение, — а ты — вчерашний недоучившийся студент, завтра — доучившийся. Тебе надо как-то своей дорогой идти.

— По какой дороге-то?

— По своей. Пока вот на программный перейдешь, освоишь его, подремонтируешь, а там, глядишь, восстановишься у себя в институте, инженером станешь, да и на мое место придешь. Верно? Ведь верно, а? — он прямо-таки светился добротой, словно решил еще меня и усыновить, а кресло свое передать по наследству.

— Смеетесь, вы, что ли? Что я на программном заработаю?

— Как что? — удивился директор. — То, что и все, — оклад. Существуют, мил человек, оклады. Давай, иди готовь станок, он к обеду придет.

Я потушил сигарету о край мраморной пепельницы.

— Триста пятьдесят, и я совсем уволюсь.

Директор помолчал и тоже потушил сигарету.

— Идет, — сказал он, — идет. Только триста, а не триста пятьдесят. — Он достал бумажник и отсчитал деньги. — И чтобы духу твоего здесь не было после обеда, — он ткнул пальцем в дверь: — иди в кадры, я туда сейчас позвоню, распоряжусь.

Кроме заявления об уходе я написал заявление на отпуск задним числом.

— Жулик, — сказал директор, размашисто подписывая мои заявления.

Ребят я нашел с трудом — они, будучи не в силах расстаться с пивом, сидели в душной каптерке и играли в карты.

— Поставь рублик, — посоветовал мне проигравшийся уже дочиста кузнец, — таким, как ты, везет…

Я поставил рублик, прошелся рубликом и зарыл.

— Ты сегодня не в форме, — подмигнул сдававший электрик.

Мне дали пива, и я рассказал ребятам про свои дела.

— Прямо так и сказал: «Пиши по собственному?» — спросил кузнец.

— Прямо так…

— И больше ничего?

— Обещал устроить в другую СТОА…

— Врет, никуда он тебя не устроит… С тебя причитается…

— Я зайду к концу. К матери съезжу и зайду…

Электрик зашвырнул колоду в угол.

— Нет, ну что же творится-то? Куда смотрит профсоюз, — начал возмущаться он, ребята стали его успокаивать, а я пошел проститься со станком.

Ни капли сентиментальности тут не было. Просто я знал одну хитрость, из-за которой станок после нескольких часов безукоризненной работы вдруг останавливается и починить его мог только супер-мастер. Приговаривая: «Посмотрим, что это за потомственный рабочий!» я поднял кожух. Мой станок словно почувствовал, что с ним собираются сделать, и легонько заскрипел, но я не обратил внимания на его робкий протест. Едва я закончил свои манипуляции, как увидел входящего в цех директора. С ним был косолапый малый в цветастом свитере под горло и с широкой улыбкой на тонких лиловатых губах.

— Вот твоя замена! — подойдя, сказал директор, приобнимая малого за талию и по-родственному кладя голову ему на плечо. — Прошу любить и жаловать, — добавил он, а малый быстрым движением утер перебитый нос тыльной стороной руки.

Я кивнул, сделал плавный жест, как бы приглашая к танцу, и директорский брат и в самом деле затанцевал вокруг станка, даже шел вприсядку и погикивал, постепенно краснея, пыхтя.

— Ну, принимай, — сказал ему директор, — потом зайдешь…

Он издалека пошевелил мне пальцами, крутанулся на одном месте и стал удаляться, плотно ставя ноги, а его роскошная полуседая шевелюра даже как бы светилась серебром и по цеху метались всполохи. Хлопнула дверь, но мне показалось, будто директор остался и подглядывает за нами из темного угла.

— Как ты насчет патента? — задал я директорскому брату безнадежный вопрос.

Он, выполнявший какие-то сложные па и одновременно успевавший сладострастно оглаживать патрон и лимбы, замер на мгновение.

— У меня своих патентов хоть завались, — проговорил он простуженным голосом и ласково, с хваткой своего старшего брата, посмотрел на меня. — Будь здоров! — сказал он.

VI

Мама лежала в палате на двоих. Окна палаты выходили на заснеженный парк и реку за ним. По реке извивалась лыжня и были разбросаны точки: любители подводного лова. В троллейбусе, подходившем к воротам больницы, всегда попадался человек в тулупе, в валенках с высокими галошами, с погромыхивающим ящиком на брезентовом ремне. У ворот больницы троллейбус пустел, все его бывшие пассажиры проходили в ворота и только одна-две несгибаемые фигуры степенно двигались к реке. Глядя им вслед, я думал о том, как это, наверное, здорово — ловить рыбу на морозце, пить чай из термоса и есть бутерброды с холодным твердым маслом.

Почему-то все, кому я говорил, что мама лежит в палате на двоих, спрашивали, во сколько это стало. Раньше я начинал объяснять, рассказывать про новый больничный корпус, в котором все палаты были на двоих, потом перестал: чтобы не обидеть, не разочаровывать собеседника, называл сумму, и он успокоенно — мир был прежним — кивал.

Мамину соседку я не видел ни разу. Она была привезена из далекого города уже в неоперабельном состоянии. Ожидая отправления назад, — чтобы умереть дома, в кругу родных, — она целыми днями моталась по магазинам, в соответствии с длинным списком покупая барахло на всю родню, и в больнице только ночевала. Под ее койкой стоял разбухший чемодан, к нему мало-помалу прибавлялись сумки, пакеты и узелки.

Мамина койка стояла у окна. В палате было душновато.

— Мы с ней дружим, — говорила мама про соседку. — В ее семье все такие здоровяки! Она покупает такие большие размеры… Вот в том пакете, левом, лежит плащ. Он тебе, конечно, велик, но ты его все равно достань, посмотри. Она говорит, что были и меньшего размера…

И я мерил плащ.

— Ты каждый день ешь суп? — спрашивала мама.

— Да, каждый день, — отвечал я.

Я сидел, держа в руках сухую и горячую мамину ладонь, рассказывал о своих делах: как сдаю зачеты, каких экзаменов больше всего опасаюсь. Я старался не смотреть ей в глаза. Она же смотрела на меня непрерывно, смотрела так, как во время всех моих прошлых посещений: она несмотря ни на что, прощалась, все время прощалась, и взгляд ее ощущался всей кожей — она впитывала меня, чтобы сохранить мой образ потом.

— Они сказали, что выпишут меня, — говорила мама, — я буду дома. Будет приходить сестра. Будет колоть. Но я просила, чтобы после Нового года — тогда ты будешь в учебном отпуске, и это будет удобнее.

— Хорошо, мама, — согласился я.

Слово «будет» она произносила с нажимом, но и ей, и мне хотелось вернуться далеко назад, вырваться из палаты, из больницы, промчаться над замерзшей рекой, над сугробами, разорвать цепь дней, по-новому соединить рассыпавшиеся звенья, выкинуть покореженные. И я, в который раз, хотел поцеловать ее руку и сказать, как хотел сделать это, когда она еще была дома. «Я обманываю тебя, обманывал и обманываю. Прости, я не мог сказать этого раньше…», но только целовал и прижимался лбом. Я молчал, а мама расспрашивала меня о друзьях, придуманных мною, о подругах, тоже придуманных, о невиденных фильмах и о несделанном.

В палате все было с «НЕ». «Не» — распространялось отсюда, я уносил его с собой, нес к троллейбусной остановке, вносил в троллейбус, вез по узким улицам, застроенным пятиэтажными домами, пытался хоть расколоть его на маленькие незначащие «не», но «НЕ» не кололось — оно обтачивалось на теперь уже бывшем моем станке и от этого становилось еще больше, а мама говорила, чтобы я одевался теплее.

VII

Мы выпили не так чтобы очень, но прилично. Кузнец раскис, клял всех и вся, горстями поедал маслины, короткими очередями выплевывал косточки в соусник. Электрик сидел, сложив руки на животе, вертел пальцами, подзуживал кузнеца.

— Все равно ты первый на очереди, — говорил он с ухмылкой, как только кузнец мало-помалу затихал, — выгонят тебя к едрене-фене и правильно сделают, — он подмигивал мне. — Будете вдвоем назад проситься, а вам — шиш! — и он показывал сначала мне, потом кузнецу кукиш.

— Еще по горячему? — спросил я кузнеца.

— Заказывай, заказывай, чего спрашиваешь? — обиделся электрик.

Я подозвал официанта, попросил повторить, потом поднялся. Кузнец схватил меня за рукав:

— Слинять хочешь?

— Да я вернусь…

— Давай четвертной, тогда иди.

Я вырвался, спустился вниз. В вестибюле детина-швейцар показывал карточные фокусы двум милиционерам в новеньких тулупах.

— Во! Привет! — крикнул он. — Хорошо, что тебя увидел. Меня просили тут, сделать там, как его…

— Заходи, заходи, — я снял трубку автомата, — сделаем…

Телефон долго не отвечал. Наконец девушка сняла трубку. Я назвался.

— Я думала, вы раньше позвоните… — сказала она.

— Может, мы встретимся? — предложил я.

— Мне никуда не хочется идти…

— А мы никуда не пойдем. Прокатимся. Прогуляемся…

— Сейчас я занята, — она растягивала слова, будто нежилась на мягком диване, — но через некоторое время освобожусь…

— Это через сколько?

— Через час…

— Хорошо, я позвоню через час…

Я взял свою куртку, попросил швейцара передать десятку моим ребятам, попрощался и вышел из ресторана. Мела поземка, редкие прохожие скользили по тротуарам. Появление нежданной-негаданной мысли, будто лучше не затевать угона вообще, а сейчас, в частности, я объяснил тем, что еще рано, что я недостаточно принял для храбрости, что сегодня просто неудачный день. Изгоняя эту мысль, я походил по переулкам. С каждым вдохом-выдохом алкоголь из меня улетучивался, становилось холоднее — я застегнул пояс и поднял воротник, голова прояснилась, на меня неожиданно напала зевота. Через некоторое время я уже по-настоящему боялся, но, тем не менее, продолжал петлять возле стоянок у больших домов, как бы развлекаясь, продолжал похлопывать по капотам, ища тепленькую.

От первой подходящей меня отпугнул человек, прогуливающий пуделя. Во вторую я влез и только тогда обнаружил запор на руле. В третьей не оказалось бензина. Я начал уже подумывать насчет такси, но тут нашлось то, что нужно: «жигуленок», аккуратненький такой, темно-синий.

Чуть-чуть повозившись, я открыл дверцу и так быстро завел его напрямую, словно выполнял норматив на скорость. Я включил радио, закурил беломорину владельца и помчался на свидание.

VIII

Быть может из-за судорожного вдыхания морозного воздуха и из-за боязни попасться, я потерял счет времени и когда позвонил девушке, то оказалось, что прошел уже не час, а почти два. Она вычитала мне за опоздание, но тем не менее спустилась вниз и вышла из подъезда.

— Раз уж вы так опоздали, — сказала она, усаживаясь в машину, подбирая полу дубленки и захлопывая дверцу, — катания отменяются!

— Что же мы тогда будем делать? — поинтересовался я.

— Вы угостите меня сигаретой, мы посидим, покурим, и я пойду домой, — заявила она не терпящим возражений тоном и доверительно добавила: — А то мне дома, черти, не дают нормально покурить!

«Ничего себе! — подумал я. — Неплохой курительный салончик!».

Я похлопал по карманам куртки и обнаружил, что потерял сигареты. Тогда я воткнул скорость и рванул с места: сначала одним боком, потом другим, потом строго вперед, затем опять боками, то левым, то правым.

— Куда это вы? — спросила она, но не сразу. — И машина у вас вчера была другая…

— Моя сломалась, кардан полетел. За ним — подшипники и все остальное. Теперь они в Африке, зимуют. Эта — приятеля. И вообще, давай на «ты»! — перебил я.

— Хорошо… Так. Куда это ты?

— За сигаретами.

— В полдвенадцатого? Уж лучше стрельнем…

— А я знаю место, здесь недалеко…

Я действительно знал такое место — ресторан при гостинице, шеф-повар которого ремонтировался у нас, а мы с ребятами, в свою очередь, покучивали у него. Чтобы побыстрее доехать до этой гостиницы, надо было по освещенной редкими фонарями длинной улице-аллее пересечь парк, и я погнал к ней и по ней, по пути развивая знакомство. Я задавал обычные в таких случаях вопросы, получая на них, в общем-то, обычные ответы. Она училась в институте, жила с мамой-папой, не любила мужа старшей сестры, нытиков, зануд, ранних вставаний. Меня уж стала знакомить с тем, что она любит, уже в конце аллеи слабой полоской завиднелась надпись на фасаде гостиницы, как вдруг она дико взвизгнула:

— Человек!

Я резко затормозил, машину занесло, она развернулась, ударилась о сугроб и остановилась. Мотор заглох. Я посмотрел на дорогу: разбросав ноги, он лежал на самой границе овального пятна от фонаря, рядом с ним бликовала бутылка. Если б не ее крик, если б она не заметила его, я бы так и поехал дальше.

— Мы его переехали, — прошептала она сквозь пальцы.

— Ну-ка, выпусти, — подтолкнул я ее в плечо.

— Поехали отсюда, — попросила она.

— Что? Тебе говорят — выпусти! — крикнул я.

Она засуетилась, ударилась коленками о косячок.

— А теперь садись обратно, — вновь подтолкнул я, когда мы оба оказались снаружи, — Я сам! — и, с трудом передвигая ватные ноги, неотрывно глядя на распластанное тело, я двинулся вперед. Сзади послышался стук каблучков — она все-таки догнала меня и пошла рядом. Я не цыкнул на нее, не отправил обратно в машину.

— Откуда он взялся? — спросил я через плечо. — Ведь кругом парк…

Она остановилась за несколько шагов, и к человеку я нагнулся один. На нем был драный ватник, брезентовые штаны, резиновые сапоги, шапка-ушанка была надвинута на лицо. Один рукав тянулся к бутылке, другой был подвернут под спину. Асфальт под ним был чист, и никаких следов наезда видно не было. Из-под края шапки виднелась, как мне показалось, бледно-серая полоска кожи. Двумя пальцами я приподнял шапку, и на меня уставились нарисованные на грязной плотной марле глаза с длинными ресницами. Это была кукла.

— Это кук… — я поперхнулся. — Это кукла!.. — крикнул я девушке. Меня прошиб пот, сразу стало холодно, аж зубы застучали. Я поддел куклу ногой, и она отлетела на обочину.

— Вот ведь сволочи, — сказал я, подходя к ней, — вот ведь гады!..

Она схватила меня за руку и кивком указала на что-то за моей спиной. Обернувшись, я увидел под козырьком обложенной сугробами автобусной остановки небольшую компанию: выставив на безжизненный свет головы в вязанных шапочках, они спокойно наблюдали за нами. «Сбегать за монтировкой?» — подумал я, словно ехал на своей машине, а потом понял, что лучше как можно скорее уехать.

Меня прошиб озноб, всего колотило, я никак не мог пролезть на место водителя, а тут еще она, таким тоном, словно разбила чью-то любимую чашку, начала:

— Прости меня, пожалуйста, но мне показалось, что если мы уедем…

Тут меня прорвало. Сам не знаю, что на меня нашло:

— Заткнись, заткнись, заткнись! — и я, вцепившись в руль, въехал в него лицом, закрыл глаза, с наслаждением выругался.

Хлопнула дверца, и, открыв глаза, я увидел: она сначала торопливо, а потом медленнее пошла от машины. Я нажал на сигнал — она остановилась, я нажал еще раз — она обернулась. Я наклонился, открыл ей дверцу и стал заводить машину. Она подошла, села на место и, посмотрев на мои манипуляции с проводами, спросила:

— Тебе приятель не оставил ключей?

— Забыл он, забыл… Уехал, понимаешь, говорит: пользуйся! А ключей не оставил. Вот я и пользуюсь…

Она вытащила из кармана дубленки пачку сигарет.

— И мне прикури, — попросил я.

Она протянула мне сигарету. Фильтр имел вкус помады.

IX

Я купил через знакомого официанта сигареты, бутылку вина, апельсины, коробку конфет, а при выходе из уже пустого, полутемного зала прихватил с собой два липковатых бокала.

Мы заехали в парк, перебрались на заднее сиденье.

— Мне чуть-чуть, на самое донышко, — сказала она.

— На донышко, так на донышко, — согласился я, а потом налил себе полный и выпил залпом.

— Ты же за рулем!

— Нет, уже не за рулем, — возразил я, наполняя свой бокал. — Твое здоровье!

Мы чокнулись. Она отпила и скривилась.

— Какая дрянь!

— Конечно, дрянь! — подтвердил я. — Это слив…

— Слив?

— Ну — слив… Сливают из разных бутылок, из недопитых бокалов, из этих самых… Сто очков любому коктейлю… Смотри — апельсинчик, — я достал из пакета апельсин, а потом коробку конфет, — и вот — конфеты…

Она рассмеялась и отпила еще. Сегодня она была другая: чувствовалось, что она готовилась к этой встрече.

— Не боишься, что тебя остановят, лишат прав? — поинтересовалась она.

— У меня их нет…

— Совсем?

— Ну, кой-какие, наверное, еще есть… А на машину вот нет…

— А как же ты ездишь? — она отдала мне половину апельсина.

— Как видишь… Быстро… Ты, помнится, начала говорить о том, что ты любишь. Так что ты любишь?

— Ну… Ну, когда что-нибудь случится, что-то происходит… Когда живется… Сегодня вот — живется… — Она достала сигареты. — Дать тебе?

— Прикури…

— Зачем? — она улыбнулась.

— У тебя помада вкусная…

— Смешной ты, — она прикурила мне сигарету. — Ты вообще кто?

— Я — это я!..

Мне стало завидно. Я съел еще одну конфету, взял дольку апельсина.

— И все? — спросил я, на нее не глядя.

— Мало?

— Много, слишком много…

— Теперь ты попробуй…

— Я так сразу не могу… Надо подготовиться, — я налил и выпил. То, что мы пили, действительно было дрянью. Я открыл окошко, выбросил в него пустую бутылку, свой бокал, она протянула мне свой — я выбросил и его, повернулся к ней и поцеловал. Она вздохнула.

— Я приставала, да? — спросил я.

— Нет… — Она обняла меня за шею, и мы опять поцеловались.

— Там что-то горит, — сказала она.

Я посмотрел: сквозь запотевшее стекло были видны оранжевые блики на стволах.

— Помойка горит. У ресторана.

— Откуда ты знаешь? Может, не помойка…

— Она. Она у них часто горит…

В машине было тепло и уютно. Мы поцеловались.

— Отвези меня домой, — попросила она шепотом, — мне пора.

До ее дома я доехал неуверенно, ощущая легкое покалывание под сердцем. Мы выкурили еще по одной сигарете.

— Вот это да!.. — сказала она.

— Что «да»?

— Неожиданно все как-то…

Я вышел из машины, плавно обошел ее, открыл дверцу и, сама галантность, подал ей руку, но она, как только ступила на заледенелый асфальт, вскрикнула: мало того, что отломился каблук, — она, морщась от боли, повисла у меня на плече.

— Я подвернула ногу!.. Так больно…

Я подхватил ее на руки, понес к дверям подъезда, оставив «жигуленок» махать дворниками, понес, напрягая силы, целуя в прогалинку между завитками шарфа, и она, чуть свесившись с моих рук, перегнувшись, скользя пальцами по лакированной ручке, открыла дверь. Мы вошли, вернее — вошел я, в теплый подъезд большого дома, где — чувствовалось сразу — живут люди с достатком, и пошли к лифту и, дождавшись его, поехали, а она шептала мне на ухо:

— Отпусти меня, я же могу стоять…

Мы вышли на ее лестничную площадку, и она, уютно лежа у меня на руках, долго рылась в сумочке и, наконец, сказала обиженно:

— Я потеряла ключи…

Я осторожно поставил ее. Одной рукой она держалась за стенку, другой за меня.

— Позвони мне, — сказала она. — Завтра. Слышишь? Не пропадай, — она посмотрела в пол, — это будет… нечестно… Давай уезжай…

Я двинулся к лифту, она потянулась к кнопке звонка, но, дверь квартиры уже открывалась: на пороге стоял ее отец, мой бывший начальник «Автосервиса», в малиновой с черными кистями, пижамной куртке, в шейном платке, весь в беспокойстве и негодовании.

— Папа! — сказала она. — Вы очень волновались? — а папа-директор, директор-папа, увидев меня, меня, в оцепенении стоящего перед раздвинувшимися створками лифта, поднял брови, как-то кудахтнул, вдернул ее в квартиру, из которой уже выплывало нечто розовое, в газовой косынке на ребристой от бигудей голове, также с поднятыми бровями и кудахтанием, и шагнул ко мне. Но оцепенение уже прошло — я впрыгнул в лифт, нажал кнопку «первый этаж»…

На улице мягко падал снег, опушал «жигуленка». Мне дико захотелось спать и, в который раз решив: «Будь, что будет!», я поехал домой на нем. Счистив зубами кожуру, я съел апельсин, запихал в рот горсть конфет.

Дома мне до зуда захотелось кому-нибудь позвонить. Я отключил телефон, запихнул его на антресоль, выпил холодного чая, взял старый журнал, лег на диван и заснул с журналом на груди.

X

Осознание того, что спешить мне теперь некуда, далось на удивление легко. Был, правда, момент, почти что сразу после пробуждения, когда я, баюкая затекшую руку, изгонял из нее тупые иголочки, прошелестел босыми ногами туда-сюда по квартире, испуганно соображая: почему уже совсем рассвело, а я еще не у станка.

Я съел глазунью, включил телефон и телевизор, перетащил их в ванную, где, залезши в горячую воду, прочитал газету от передовицы до сводки погоды: обещали оттепель и гололедицу. Судя по газете, в мире шла борьба между гармонией и хаосом, и я, отставив руку с потухшей сигаретой, поглядывая на телеэкран, попытался прикинуть — на чьей же стороне я сам и что мне ближе.

Я прибавил горячей воды и набрал девушкин номер. Вдоволь наслушавшись длинных гудков, я досмотрел «В мире животных», постоял под душем, надел халат и вышел из ванной.

Деньги у меня хранились в книгах «Банкир», «Магнат» и «Остров сокровищ». Я вынул книги с полок, потряс над столом, добавил к образовавшейся кучке те, что выгреб из карманов. Ожидая большего, я был разочарован — денег оказалось не так уж много. Я подумал про свое недалекое будущее, и оно представилось мне еще более зыбким, еще более неутешительным, чем обычно. Во всем его туманном просторе должна быть хоть одна надежная вешка, — разделив деньги на две неравные части, большую я решил положить на сберкнижку…

Я вышел из сберкассы, совершенно непроизвольно подумал о пиве. Не спеша приближаясь к магазину, я уверял себя, что с гудежами, большими и малыми, покончено и пара бутылок пива только укрепит мою решимость. Тут я натолкнулся на «жигуленка». Он тихо-мирно стоял у тротуара, всеми покинутый, глубоко несчастный, потерявший свои дворники, стоял без толку и слабо светя подфарниками в промозглый декабрьский день. Я, как бы от нечего делать, остановился, покуривая, подле него и в апельсиновой кожуре на заднем сиденье увидел ключи директорской дочки на брелке в форме крохотной лиры. Я огляделся, быстро открыл дверь, схватил ключи и пошел прочь.

Стоя в очереди, прикидывая, какой сегодня день и какое число, и сколько, собственно, осталось до Нового года, я заметил Джона, выходящего из подсобки.

Почему Джона звали Джоном, точно не знал никто: просто он был Джоном, всегда был Джоном. И в школьные времена, и в послешкольные, и вплоть до последнего времени, и сейчас, все звали его так, разве что мать, тихая дворничиха с глазами, казавшимися бесцветными на очень смуглом лице, говорила ему «сын» или же, с укоризной, «сыно-ок». Наверное, Джоново настоящее имя знали только бумажки, вроде аттестата за восьмилетку, да сначала в детской милиции, а потом, как уж водится, и во всем отделении, сверху донизу — от начальника до самого распоследнего сержанта, да, наверное, не только в нашем: Джонова слава была велика.

Джон несколько раз вроде бы приседал, но по мелочи, а по его спокойной, полупрезрительной улыбке, которой он одаривал запихивающих его в «воронок» милиционеров и, для порядка, подкручивающих его сильные, тонкие в запястьях руки, можно было подумать, будто увозят его, чтобы в официальной обстановке вручить медаль, и сопротивляется он от врожденной скромности. Вот и теперь он выходил из подсобки винного отдела спокойный и гордый, на лице его, смуглом, нежном, почти что девичьем, сияли ярко-голубые — в мать — глаза, словно и там, в подсобке, он получил грамоту или, на худой конец, переходящий кубок.

С Джоном у меня когда-то были «дела»: «на заре туманной юности» в его подвальной каморке-складе разбирались угнанные мотоциклы, и однажды там был разобран угнанный непосредственно мною «Ковровец».

Джон увидел меня, заулыбался, подошел ко мне с протянутой рукой. Улыбка его была так отработана, словно он подолгу тренировался перед зеркалом, а рукопожатие — сдавление, встрях, сдавление — было так четко, словно был Джон не сантехником в нашем ЖЭКе, а сменным встречающим и провожающим делегации.

— Что же ты здесь стоишь? — спросил Джон, не отнимая руки, с таким выражением, будто тем, что стою в очереди, я оскорбляю не только свое собственное достоинство, но и достоинство Джона. — Пойдем! Рыжий все сделает, все сделает быстро! — и он вынул меня из очереди, поддерживая под локоть, провел в подсобку, где хмурый Рыжий, в сером халате прямо на голое матовое, как бы восковое тело, действительно все сделал быстро: с двумя бутылками пива, все так же поддерживаемый Джоном, я вышел из подсобки.

Мы затоптались у магазина, на узком тротуарчике. Вместо того, чтобы сразу сказать Джону: «Спасибо, пока!», я угостил его сигаретой.

— Хорошие ты куришь, — сказал он, выколупывая сигарету из пачки, — где достал? — и, не дожидаясь ответа, вдруг предложил: — Чего здесь стоять? Пойдем, посидим в комнате…

Комнатой оказался кабинет директора, который Джон открыл своим ключом и сразу сел в кожаное кресло, закурил мою сигарету, посыпая пеплом пол: выходило — он был здесь хозяином. Стены кабинета были увешаны календарями за долгие годы с японскими гейшами, вымпелами за ударный труд, противопожарными инструкциями. В углу, между сейфом и сломанным селектором, стоял включенный телевизор, и на экране было видно, как в торговом зале дают колбасу.

Джон что-то рассказывал про деда в нашем ЖЭКе, многозначительно мне улыбаясь, как человеку понимающему, способному за недомолвками обнаружить главное. А я, поймавший его волну, улыбался в ответ, и мы составляли идеальную пару тонко улыбающихся людей. Наши улыбки не гасли, даже когда мы пили пиво: они, наоборот, казались шире через призму стаканов и только дробились по вине граней на маленькие улыбочки.

Так могло продолжаться до бесконечности — до тех пор, пока не кончится пиво, — но я вдруг понял, что Джон о чем-то меня спрашивает.

— Чего-чего? — переспросил я.

— Я говорю — деньги у тебя есть?

— Деньги? Еще хочешь? Я лично — пас…

— Я не про такие, — он погладил чисто выбритый подбородок, — я — про большие.

— Про большие?

Он кивнул. Я пожал плечами.

— А сколько надо?

— Надо-то много. Отдачу гарантирую, мое слово. И процент будет. Не пожалеешь: двести процентов…

Я помолчал:

— Рублей четыреста есть…

— Это не очень…

— Чего — «не очень»? Много или мало?

— Много, — он вертел стакан и улыбался теперь уже стакану.

— Больше нет…

— Больше не накопил? Не захотел? Или не дали?

— Уж сколько есть… Да я и не работаю уже там. Все. Уволился.

— Уволился? Ну ты даешь! Значит, решил подняться с золотого дна? И свободен сейчас?

— Как сказать, — проговорил я, пытаясь понять, к чему он клонит. — Мать в больнице…

Джон допил остатки пива, облизнулся, со стуком поставил стакан на стол.

— Парень нужен. Понимаешь, нужен хороший парень, а если с деньгами, даже такими, как твои, то очень нужен, — сказал он серьезно.

— Зачем?

Он заулыбался вновь:

— За цветочками съездить. Туда и обратно, Со мной и еще с одним. Быстро. До Нового года. И,вместо, — он накрыл стакан рукой, — четырех сотен — две косых. Мое слово.

— За какими цветочками?

— За разными… Твое дело только грузить и вопросов не задавать…

— Куда? — улыбаясь, спросил я.

— Недалеко, — его улыбка стала еще шире.

— Поехали… — согласился я, мы хлопнули по рукам и рассмеялись.

Джон начал сразу же куда-то названивать, кого-то разыскивать, я смотрел в телевизор — колбаса кончалась, народ мельтешил — и думал, что влез туда, куда влезать было не нужно: ясно было, хотя бы по зрачкам выпуклых Джоновых глаз, что это за цветочки, что за ягодки будут потом. Через телевизор я смотрел на торговый зал, прислушивался к Джоновым «Алё!» и к диалогу, развертывающемуся у меня внутри: «Еще не поздно соскочить!» — говорил некто осторожный, а ему отвечал другой, плюющий на все: «Ничего, ничего, почему бы не съездить? Подумаешь…». — «Надо соскочить! — советовал осторожный. — Смотри…», а другой, как бы делая успокаивающий жест ладонью, возражал: «Не на что смотреть! Чепуха, плевое дело. Чем эти цветочки плохи? Соскочить всегда успеешь!» — и я задавил осторожного.

— Вот именно, — сказал я.

— Что-что? — переспросил Джон.

— Ничего, — я вытянул из пачки сигарету. — Это я так…

Третьим оказался коренастый мордатый тип. Мы с Джоном порядком намерзлись, дожидаясь его неподалеку от автобусной остановки, у газетного ларька. Тип подъехал на такси и подошел к нам, оставив машину дожидаться.

— Этот, что ли? — спросил он у Джона, указывая на меня пальцем.

— Этот, — кивнул Джон.

— Толик, — представился тип, услышав мое имя — кивнул, отчего мохнатая шапка налезла ему на глаза, а отвисшие брови, в мелкой сосудистой сеточке, болтнулись.

— Ладно, этот сойдет, — сказал он, и на меня пахнуло томатным соусом. — Он тебе все рассказал? — кивнул он на Джона.

— Наверное…

— Ну, и хорошо. У тебя четыре?

— Да, но я могу больше…

— Сколько?

— Ну, тыщу…

— Давай. Не боись, они вернутся. От тебя главное — это грузить. Парень ты здоровый, не надорвешься. Не надорвешься?

— Не надорвусь.

— Ну, и хорошо. Значит, сегодня. Поезд отходит в 22–53. У третьего вагона за десять минут. Да он, — тип хлопнул Джона по плечу, — тебя доставит. До вечера, ребятки, — он еще раз кивнул, шапка почти полностью закрыла ему глаза, и вот так, кажется, практически на ощупь, он добрался до своего такси, уселся и укатил.

Я посмотрел на Джона. Тот горделиво улыбался: «Вот, мол, каких я людей знаю, да и дела с ними веду!».

— Суровый какой Толик… — сказал я.

— Но справедливый, — Джон погладил рукав моей куртки, — его надо слушаться.

— Послушаемся. Как-нибудь потерпим.

Джон со своим фанерным чемоданчиком отправился дорабатывать смену, а я перешел через улицу и вошел в сберкассу.

Дома я отложил цветочную тысячу, прибавил к ней немного на всякий случай, а оставшиеся деньги, — оставалось совсем чуть-чуть, — вновь разложил по книгам. Потом я вытер пыль, сварил суп из пакета, съел его, собрал сумку и поехал к маме.

XI

Маминой соседки по палате опять не оказалось на месте.

— За сапогами дочке поехала, — сказала мама. — Я просила ее, если будет покупать и зятю, чтобы она имела тебя в виду…

— Но… — начал было я, но мама перебила:

— Пусть будут. Про запас. На твои уже смотреть страшно.

— Хорошо, хорошо, — согласился я и выложил на столик у ее кровати апельсины и урюк. — Ешь, — сказал я, — урюк мытый…

— Ты ничего не прогуливаешь? — спросила мама. — Сейчас же у тебя такое время… Смотри!..

— Да нет, сейчас еще ничего. Боюсь только, что я дня три не смогу приходить. Там один зачет…

— Опять запустил что-нибудь? Ну, сколько раз я тебе говорила, ну, сколько раз…

— Да я не запускал ничего, просто много надо подчитать… К тому же — конспекты: у меня, как всегда, ничего не разберешь… Да и у других тоже. Получилось — один настоящий конспект на десять человек… Так что придется днем и ночью… Все будем собираться… И читать… — я замолчал и съел урюк, а потом — этаким бодрячком:

— Ну, а как твои дела?

Мама посмотрела на меня долгим взглядом, я почувствовал, что вот сейчас она задаст мне какой-то такой вопрос, на который ответить я не смогу, покраснею, что я еще не разучился делать, и она сразу меня раскусит, разоблачит все мои ухищрения, и я, лишь бы успеть, начну говорить маме правду, торопливо, чтобы она подумала, будто сам я решился на это, а не ее вопрос, не ее взгляд заставили меня расколоться, но она погладила меня по щеке и уронила руку на одеяло.

— Анализы хорошие, — сказала она. — Мне сказали, что могут отпустить домой до Нового года, но я думаю, что после будет удобнее. Как ты думаешь?

— Что значит «удобнее»? Как тебе лучше — вот что важно… Я поговорю с врачом…

— После, я думаю, будет удобнее. А впрочем — поговори, — она взяла апельсин, надорвала кожуру. — Съешь апельсинчик…

— Спасибо, не хочется…

— Кстати, — сказала мама, — соседка купила прекрасные рубашки на Ленинском. Заезжай, тебе же надо…

— Хорошо. Заеду…

За окном палаты быстро стемнело, и мы с мамой посидели не зажигая света. Потом я поцеловал ее и вышел в больничный коридор. Сестра раскладывала лекарства в ячеистый ящик, один из светильников мигал и гудел. Внизу, возле раздевалки, я увидел маминого лечащего врача, который, упрятав руки в карманы халата, разговаривал с мужчиной в дубленке. Мужчина что-то объяснял врачу, а врач, судя по скептической улыбке, не соглашался. Он увидел меня и кивнул в знак приветствия.

— Анализы лучше, — сказал он, когда я подошел к нему, — есть положительная динамика…

И добавил:

— Будем выписывать…

XII

Когда я встретился с Джоном, он был уже хорош, и не просто улыбался, а все время подхихикивал с таким видом, словно ему недавно рассказали смешной анекдот и теперь он хочет его пересказать, но забыл, как анекдот начинается. Толик с билетами опаздывал, и нам пришлось прождать его почти до самого отправления. Наконец он явился, удостоил нас рукопожатием, мы вошли в вагон, и поезд тронулся.

В купе оказался и четвертый — командированный, полный человек с потертым портфелем. Командированный достал из портфеля гигантских размеров бутерброд и начал его поедать, распространяя запах дальних странствий. Плюясь крошками, он поведал, что он ревизор и командировки — это его стихия.

— Вы тоже в командировку? — поинтересовался он.

— А то как же! — буркнул Толик. — Наладчики мы… — и достал из сумки курицу в синей бумаге.

— Сбегай в ресторан, — сказал Толик мне. — Продрог я за сегодня…

К моему приходу Толик с командированным прямо-таки подружились, травили друг другу байки. Джон спал на верхней полке, время от времени с тихим стоном свешивая плоскую ступню в полуслезшем носке.

— А стаканчик? — спросил Толик, как только я выставил купленное.

Я принес стаканы, и мы выпили. Тут я почувствовал, что дико устал и мне не мешало бы по примеру Джона завалиться спать, однако Толик достал карты.

— В сичку по гривенничку без потолочка? — предложил он.

— Лучше в «Ленинград», — сказал командированный, наливая себе и выпивая.

— Чевой-то? — не понял Толик.

— Я говорю — в преферанс…

— Ну, это долго и думать надо! А тут — есть карта — хорошо, прошелся, нету — зарыл, и выигрыш сразу… Я сдаю, — Толик не давал нам опомниться, — шохи — черные шестерки, шоха к рамкам идет… Сними, — и он протянул мне колоду.

— Позво-ольте! — возвысил командированный голос и снял сам.

Тут дверь купе отъехала, и появилась рука проводницы с подносом, уставленным стаканами с чаем.

— В купе не курить! — бросила она, сверкая фиксами.

Через каких-либо полчаса командированный и я выиграли рублей по двадцать каждый.

— Ну, Люсек! — приговаривал Толик. — Ну, и верная же ты, прямо не верится…

Еще через полчаса Толиков «Люсек» по-прежнему хранил верность: я выиграл около пятидесяти, командированный — около тридцати, но неожиданно «Люсек» передумал: с тузом, королем.

— Да-да, четыре девяносто, — согласился Толик, — а с тебя, с тебя…

Я достал свои деньги и отдал их Толику.

— Остальное за мной, — сказал я.

— Надо бы дать отыграться, — нахмурился командированный, — молодому человеку — в особенности…

— О чем речь! Прошу…

— Я, пожалуй, посплю, — сказал я.

— Спи, спи, — закивал Толик, — мы еще завтра сыграем… А вы как?

— А я буду отыгрываться, — и командированный начал раздавать.

— Эх, Люсек, — сказал Толик, — только я за порог, как ты все-таки загуляла! Нехорошо…

Покурив в тамбуре, я вернулся в купе, выпил давно остывший переслащенный чай, разделся, залез на верхнюю полку.

Меня знобило, я никак не мог согреться, даже вновь надетый свитер не помогал. Поезд шел рывками, а когда останавливался, то напротив окна оказывался или гудящий тепловоз или исступленный человек с кувалдой, ночной забиватель пропущенных путеукладчиками костылей, после каждого удара матерно с кем-то перекликающийся. Наконец, мне удалось погрузиться в какой-то странный, слишком реальный сон: в этом сне мне приснилась больница.

Мама лежала на своей койке, я сидел рядом на стуле, а на соседней койке маленькая женщина с тяжелыми руками, со съехавшими чуть набок пучком перекрашенных хной тонких волос и внимательно разглядывала меня.

— Твой сын? — спрашивала она у мамы.

— Мой, — отвечала мама, и я чувствовал, как мамины пальцы находят мою руку. Мама улыбнулась. Я собрался с духом и сказал:

— Я тебя обманывал, мама. И обманываю…

— Я знаю, — просто ответила она. — Ничего! Be будет хорошо, после Нового года мы будем вместе, будет приходить сестра, будет колоть…

Я хотел было наклониться к ней, поцеловать, но она оттолкнула меня: давай-давай, иди! Я повернулся к соседке, как бы ища у нее поддержки, но та разворачивала сверток, вынимала из него яркую куртку и говорила, глядя в пол:

— Я без очереди взяла. Просто подошла к секции, мимо очереди, и вошла… Мне вслед кричат, а я иду… Примерь-ка, примерь…

Я пытался отказаться, отпихнуть от себя куртку, но мне никак не удавалось, куртка упала мне на лицо, я начал куда-то проваливаться, задыхаться.

XIII

— Давай вставай, — Толик тряс меня за плечо. — Через десять минут наша станция…

Мы высадились на скользкую платформу, прошли насквозь здание вокзала, где уже просыпались спящие на чемоданах, сели в такси и доехали до гостиницы.

— Что это за город? — спросил я.

Толик ответил.

— Ага… — сказал я.

Нам был, оказывается, забронирован номер. В номере был оставлен я — Толик с квелым Джоном сразу куда-то ушли. Мне очень хотелось спать: и день был из разряда тех, в которые даже если накануне не было особенной гульбы, я обычно вызывал соседа-врача, и ночь в купе, и карты. Я сбросил снегоходы, повалился на застеленную жестким покрывалом гостиничную койку, но вот заснуть у меня никак не получалось. Более того — лишь только я закрывал глаза, как всего меня начинало крутить-вертеть, под веками словно вспыхивали одна за другой яркие звездочки, и все хотелось сжаться в комок, подтянуть колени к подбородку, сжать пятки руками.

Я открыл глаза и увидел перед собой стену: ее недавно красили масляной краской, красили наспех, халтурно, на стене из бугорков-неровностей торчали потерянные кистью волоски. Совершенно бездумно я начал выдергивать волоски один за одним и так увлекся, что Джона, тихонько вернувшегося в номер с бутылкой портвейна, услышал, когда он начал разливать портвейн по стаканам: один глаз у Джона был заплывший — этот-то глаз я сразу и увидел, как только обернулся на звук.

— Где это тебя? — спросил я.

— Дверью, дверью-вертушкой, здесь, внизу. — Джон протянул мне стакан. — Пей!

— Нет, я не буду. Ты сам пей…

Я лег на спину, заложил руки за голову и стал наблюдать как Джон поглощает портвейн. Первый стакан, особенно первые глотки, шел как лекарство: Джон примеривался, морщился, потом, скривившись, начал пить, а потом лицо его разгладилось, он поставил стакан, выдохнул, взялся за второй, одновременно запихивая в рот папироску.

— Ты часто сюда ездишь? — спросил я.

Добреющий Джон кивнул.

— Часто, — ответил он, — особенно — к праздникам, — он отпустил стакан, чиркнул спичкой, сделал три быстрых, с присвистом затяжки, послюнив палец, потушил папиросу. — А что?

— Просто…

Тут в номер влетел Толик, сел к столу, схватил телефонную трубку, начал вертеть диск. Уже через пару мгновений Толик с кем-то ругался, плотно прижимая телефонной трубкой свое то одно, то другое пельменеобразное ухо.

— Милочка, — сказал он в трубку, — я ведь приехал, как договаривались. Мы договаривались? Ну вот — договаривались… Я потратился? Потратился… А у тебя ничего не готово… Так, милочка, не ходят, так нельзя, совсем так нельзя…

Я встал и вышел в ванную. Когда я вернулся, то Толик с Джоном сидели друг напротив друга и оба неотрывно смотрели на телефон.

— Ну, что? — спросил я, растираясь гостиничным полотенцем. — Где цветочки, что грузить?

— Не квакай! — Толик наклонился и застегнул молнии на сапогах. — Будет тебе что грузить. Нагрузишься еще. Давай одевайся, съездим…

Пока мы с Джоном сидели в буфете на этаже, Толик еще куда-то бегал.

— Джон, — сказал я, — мне все это не нравится. Чего он так выпендривается?

— Чего-чего?

— А! — я ткнул сосиской в горчицу. — Чего ты перед ним на пузе ползаешь? За что он тебе звезданул?

— Я тебе сказал: дверь! Дверь это была…

— Ну, дверь, дверь, ладно… Только…

— Ты сколько ему проиграл?

— Много…

— А не больше?

— Ну, немного больше. Чепуха!

— Отыграться небось хочешь? — Джон впервые за долгое время улыбнулся.

— Посмотрим, не знаю еще… Я ведь не игрок…

— Ладно, рассказывай, — Джон отодвинул от себя нетронутую сосиску и, морщась, начал растирать колени.

— Слушай, — я наклонился над столом, — мне все равно, но за ваши цветочки надо бы платить не двести процентов, а побольше…

— А откуда ты знаешь, какие они?

— По тебе вижу…

— Ты лучше-то глазки зажмурь, — Джон наклонился мне навстречу, — и язычок придержи…

— У-тю-тю, — покачал я головой, но тут появился Толик, мы спустились вниз, сели в ждавшее нас такси и поехали.

Мне теперь действительно здорово не нравилась эта история, в которую я сам с такой готовностью влез. Меня куда-то везли по улицам незнакомого города, а я сидел и думал, что неужели эти две тысячи, эти две, не более, чем материализовавшийся хруст, подлые тысячи так уж нужны мне, когда я, как себя ни уговаривал, не смог потратить ни на что, кроме гудежей и сопутствующего, свои прежние навары и даже фрукты с рынка для мамы покупал на деньги, полученные только через кассу. Потом я подумал, что был идиотом, раз так поступал, и если бы я с умом относился к деньгам, то наверняка мне не пришлось бы связываться с этой компанией. Толик словно прочитал мои мысли:

— Что голову повесил? — обернулся он с переднего сиденья. — Разонравилось быть… наладчиком? Захотел небось без мук? Без мук только кошки…

— А он все думает — откуда что, — тоном ябеды заговорил Джон, — проценты считает…

— Да? — Толик явно заинтересовался. — Что мыслями не поделишься?

Я почувствовал на себе взгляд таксиста. Взгляд был нехороший.

— Утютюкает, — продолжал Джон, — вопросы задает…

— Да, ладно, хватит понтяру гнать! — повернулся я к Джону. Тот захихикал, а Толик, отворачиваясь, буркнул:

— Тихо-тихо, орлы!

Машина свернула с как будто нескончаемого широченного проспекта и оказалась на улице, петлявшей среди глухих заборов.

— Здесь где-то, — сказал Толик. — Да, здесь, здесь, тормози, командир! — И, не подумав расплатиться, Толик открыл свою дверцу. — Через час, — сказал он таксисту.

Мы с Джоном тоже вышли, а такси, буксуя и ломая лед в лужах, развернулось и исчезло в густеющем сумраке.

— Ну, заехали, — сказал Джон, хлюпая носом. — Без тебя, Толь, мы уж не выберемся…

— Это точно, — Толик нажал кнопку звонка на столбе ворот, — вы без меня теперь — дети малые…

В воротах приоткрылась небольшая дверца.

— Это мы приехали, — сказал Толик в темноту. Дверца распахнулась, мы по очереди прошли в нее, гуськом по тропинке меж невысоких сугробов прошли через двор и зашли в дом. В доме пахло стиркой.

— А ты все хорошеешь, — сказал Толик кому-то.

— Раздевайся, Толичка, проходи и своих тоже давай… Проходи… — зобатая женщина направила меня к вешалке и передернулась всем своим слегка грушевидным телом. — Погода поганая, зимы все нет… Ботинки, ботинки снимай…

XIV

Нас с Джоном провели в большую комнату и оставили одних. Джон сел в маленькое неудобное кресло, закинул ногу на ногу.

— Покурить хочешь? — спросил он.

— У меня есть, — сказал я.

— Таких нет, — Джон достал из кармана мятую папиросу и любовно ее разгладил. Он чиркнул спичкой, прикурил, и по комнате начал распространяться знакомый приторнокисловатый запах.

— Я такие не курю, — сказал я и, зная ответ, спросил: — Где взял?

— Места знать надо, — Джон с видимым удовольствием затянулся. — Ты сядь лучше, не торчи, не раздражай.

Я сел на покрытый бархатным покрывалом диванчик. Из соседней комнаты доносился голос Толика: весело, с прибаутками, он говорил кому-то, что все будет хорошо. Напротив меня, у стены под картиной, стоял ряд трехлитровых банок. В банках бродила какая-то мутная жижа, и надетые на горловины банок резиновые перчатки шевелились и вздрагивали как живые.

Я смотрел на шевелящиеся перчатки и думал, что зря начал ершиться: не те люди, не клиенты автосервиса, которых окучивал я, а из разряда тех, кто окучивает других, меня — в том числе. У меня было два пути: дергаться — уже почти что полностью заглотив крючок — и получить свое, или грузить. Глядя на перчатки, я думал, что, погрузив все, что полагается, я все равно получу свое, поразмышлял об этом «своем», подумал о том, как незаметно выскочить из дома, и тут в комнату вошел плечистый, морщинистый человек, в белой рубашке, пегий, причесанный на пробор в ниточку. Он подошел ко мне, и я встал.

— Садись, садись, — сказал пегий, глядя мне в ноги, — что дергаешься, как неродной?

— А он вежливый, — хихикнул Джон.

— Ну, что? — пегий поднял на меня водянистые глаза. — Пеночку снимать приехали, да?

— Что?

— С наступающим, говорю. На чужом-то оно легче, конечно, в рай-то въезжать…

— Что-то не пойму, — начал я, но дверь вновь открылась, и в комнату почти что вприпрыжку влетел Толик, весь прямо-таки светящийся, радостный, подскочил к пегому, потрепал его по плечу, крутанулся, оказался возле меня.

— Дело есть, — сказал Толик. — Мы как договаривались? Погрузить, сгрузить, да? Так тебе грузить не надо. Вот он, — Толик кивнул на человека в белой рубашке, — укажет тебе машину, ты на ней подъедешь к одному месту, подождешь, а потом с ним же — сюда. И все! Поняли?

Я поежился.

— Мы договаривались грузить. Только грузить…

Джон засмеялся, пегий покачал головой.

— Что ты все: «грузить, грузить»! Ты ж мне должен. Должок надо заплатить, верно, а? Ты не бойся, в накладе не останешься…

— Я не боюсь, — сказал я и сглотнул слюну, — только мы договаривались грузить…

Толик взял меня за плечо.

— Ты что дурочку валяешь? — спросил он тихо. — Ты меня за кого держишь?

— Мы договаривались грузить цветочки, — сказал я, снимая с плеча его руку, легкую, мягкую, теплую, будто наполненную каким-то газом.

— Ладно, — кивнул Толик, — если ты такой упорный, будешь грузить, обгрузишься…

Он сделал полшага назад и в сторону, оглянулся на дверь, за которой скрылся пегий. Джон, погасив свой вонючий чинарик, встал, с веселым кряканьем потянулся. У меня мелькнула мысль, что я отстоял хоть бы часть своей независимости, и тут Толик коротко, почти без замаха ударил меня в поддых. Дыханья он сбить не сумел, и я рванулся к нему, чтобы схватить за короткую шею, но Джон уже держал меня сзади, держал крепко, со знанием дела, а я лягался, и Толик бил меня и бил, и голова моя моталась.

Все это происходило в полнейшем молчании, и мне даже казалось, что происходило это не со мной: я почти не чувствовал боли, от удара до удара мой взгляд успевал выхватить то одну, то другую деталь, зафиксироваться на ней, открыть в ней что-нибудь этакое необычное. Такая моя своеобразная наблюдательность достигла пика — я прочитал заголовок на брошенной на диван старой газете, — после чего упал на колени, опустился на четвереньки: каблук потрескавшегося, в высолах, сапога встал мне на пальцы, я отдернул руку, ощутил последний удар и потерял сознание.

XV

Очнулся я лежа на правом боку, лицом к стене, укрытый одеялом. Стена была холодной, и от нее веяло сыростью. Я попробовал пошевелиться: болело все тело от макушки до пальцев ног. Все-таки я повернулся на спину и обнаружил, что нахожусь в большой, ярко освещенной, с высокими потолками комнате. Моя кровать была не единственной: кровати стояли рядами, и на каждой под таким же, как мое, серым с черными полосами одеялом кто-то лежал.

Прямо напротив того ряда, который заканчивался моей кроватью, была крепкая, из широких досок сколоченная дверь. Когда я посмотрел на нее, дверь открылась, и в комнату вошел парень с тоненькими усиками, в белом халате, из-под которого виднелась милицейская рубашка.

— Добрейшее вам утрецо! — сказал мне парень, щелкнул выключателем, и в комнате загрохотал марш.

— Подъем! — заорал парень, направляясь ко мне. — Подъем! — повторил он, сдергивая с меня одеяло.

Люди на кроватях зашевелились, закашляли. Я лежал в чем мать родила, под его ничего не выражающим взглядом, и у меня не было даже сил прикрыться.

— Давай, — сказал парень, подсовывая одну руку мне под голову, сажая меня на кровати, а другой сбрасывая мои ноги на кафельный пол, — давай, новичок! Утро, утро начинается с вопросов, здравствуй, здравствуй, необъятная страна! — пропел он и поставил меня на ноги. — Вперед!

— Фамилия? — спросил склонившийся над бумагами старший лейтенант.

Я назвал. Старший лейтенант был отделен от меня довольно высоким барьерчиком. Я стоял, держась обеими руками за барьерчик.

— Имя-отчество? Год рождения? Адрес?

Я назвал. Старший лейтенант посмотрел на меня, что-то соображая. Я попытался поджать одну ногу и чуть было не упал.

— Где это такая улица? — спросил старший лейтенант и соболезнующе улыбнулся.

Я объяснил, и улыбка исчезла с его лица.

— Скворцов! — позвал он. Откуда-то из-за моей спины возник парень 2 белом халате, ни слова не говоря, взял меня в охапку, оттащил в камеру Прямо против барьерчика, швырнул мне одеяло и запер.

Дверь у камеры была из толстых прутьев. Я сидел на жестком лежаке, накрывшись одеялом, и наблюдал процедуру выдворения из вытрезвителя: от барьерчика человек голым проходил в дверь слева, потом появлялся уже в одежде из двери справа и попадал к сержанту-горе с алюминиевой миской в руках. Сержант-гора критически осматривал каждого подошедшего, опускал в миску пальцы.

— Валидольчику! — говорил он, вкладывая таблетки в покорно раскрываемые рты, и прощался:

— До скорого!

Я сидел, словно оцепенев. Дико болела голова, кожа лица была натянута как барабан, дышать было трудно, во рту был вкус перегара. Мысли ворочались медленно, но это не мешало мне расправляться с Джоном и Толиком: я избивал, избивал их с хладнокровной жестокостью. Они пытались откупиться, совали деньги, но я не смягчался и избивал.

Потом я, не обращая внимания на холод, лег на спину, закрыл глаза и подумал: какая же это глупость с их стороны — накачать меня водкой и выбросить. Неужели они думают, что я их, если захочу, не достану?

Потом я собрался в комок и заснул.

Разбудил меня тот же Скворцов: он вытащил меня из камеры и вновь поставил у барьерчика.

— Деньги у тебя есть где взять? — спросил старший лейтенант.

— В сумке, в паспорте, — начал я.

— Нет у тебя ни сумки, ни паспорта, — сказал старший лейтенант.

Добрый Скворцов оставил на мне одеяло: его засаленным краем я вытер потный лоб.

— Шапка есть из выдры, продам…

— Нет у тебя шапки, — старший лейтенант откинулся на спинку стула, пару раз качнулся, — ничего у тебя нет, кроме везенья, понял?

— Понял, — сказал я, не совсем понимая, о каком веленье идет речь.

— Домой, небось, хочешь?

— Хочу…

— Ну-ну! — старший лейтенант склонился над столом, что-то вписал в пустые графы небольшого с лиловатым штампом листка.

— Скворцов! — крикнул он и сказал мне:

— Надо бы тебе здесь, не отходя от кассы, но ничего, по месту жительства получишь! Иди одевайся, вонючка московская.

Я прошел в левую дверь, где мне выдали, в обмен на бирку с ноги, мешок с моими манатками. Кроме сумки и шапки, еще не было шарфа и часов: и то, и другое было мамиными подарками. Я оделся, посмотрел на себя в мутное, тронутое плесенью зеркало.

Сержанта-горы у выхода уже не было. Я вышел на улицу. Скворцов, в потертом бушлате, в шапке набекрень, стоял возле фургона «спецмедслужба».

— Полезай, — сказал он и распахнул обе дверцы.

Сесть там было некуда, но, слава богу, ехали мы недолго. Дверцы открылись, я выбрался из угла, с трудом спрыгнул на землю.

— Стой здесь пока, — велел Скворцов и исчез с водителем. Я огляделся: фургон стоял у самого здания вокзала. День был пасмурный, шел снег с дождем. Я сунул руки в карман куртки, нащупал сигареты и спички. Когда я почти что докурил сигарету до конца, появился Скворцов, ведя за шиворот маленького кривоногого мужика с авоськой, вернее — неся его, подхватив для надежности за хлястик кургузого пальтеца. Мужик машинально перебирал ногами, но глаза его были закрыты. Вдвоем с водителем они забросили тело в фургон, после чего Скворцов кивнул мне, и мы вошли в здание вокзала.

— Слушай, — спросил я Скворцова, — где меня нашли?

Он покачал головой:

— На рельсах… Обходчик нашел… Поезд уже подходил…

— А как же… А почему же… — я поперхнулся. Мне вдруг показалось, что я иду по вокзалу голышом.

— Что же вы меня отпустили? — спросил я.

— Показатели, — с чувством глубокого понимания сказал Скворцов, — показатели! Мы сегодня вообще всех отпускаем, — он замолчал и посмотрел на меня:

— А ты что? Недоволен, а?

XVI

Скворцов впихнул меня в проходящий пассажирский, в общий вагон. Проводница, беря билет, оглядела меня с пониманием.

— Стоять будешь, красавчик, — сказала она, — стоять на одной ножке…

В вагоне была тьма народу. Я прошел его до конца. В последнем закутке сидела большая компания восточных ребят, и одна третья полка была свободна.

— Там занято? — спросил я у одного из ребят.

— А полежи пока! — сказал тот.

Я забрался наверх, снял куртку, скатал и положил под голову. Неожиданно быстро стемнело, наступила ночь. Я лежал без сна, прислушиваясь к говору внизу. Разговаривали там, наверное, громко, но голоса казались мне приглушенными. Быть может, они везли цветочки, настоящие, которые потом, согреваемые таинственно мерцающими свечками, будут дожидаться покупателей в прозрачных коробах, а быть может, не доверяя оптовикам вроде пегого, сами везли те цветочки, из-за которых меня чуть было не переехал поезд.

О Толике, пегом, Джоне я думать боялся: так запросто положить на рельсы — такое внушало не только страх, а и настраивало на серьезный лад, словно я побывал где-то далеко-далеко, послушал краем уха музыку сфер, да вернулся назад. Я думал только об одном: как я, до выхода мамы из больницы, обменяю нашу квартиру на, пусть даже с потерей метража, квартиру в другом районе и как буду жить тихо, от остановки до дома, от дома до остановки.

Потом я заснул, а потом вдруг оказался внизу, сидящим на краешке скамьи, уронившим голову на руки. Спустился я, видимо, в полусне и долго не мог понять, где я нахожусь, а открывать глаза, поднимать голову очень не хотелось. Куртка лежала у меня на коленях. Она была новомодная, со множеством кармашков, молний. Окончательно проснувшись, я почувствовал легкий озноб и жажду. Я взял одну из позвякивающих на столике бутылок, сковырнул крышечку, вылил в рот остатки подванивающей приторной воды.

XVII

Поезд пришел в темноте, но было уже утро: я курил в тамбуре, и мимо проплывали пригородные платформы, полные спешащих на работу людей.

Мой вагон был в самом хвосте поезда и добраться до здания вокзала мне стоило немалых трудов. Я пришаркал в вокзальный буфет и купил на ниспосланную, не иначе как свыше десятку осклизлый кусок курицы, вареное яйцо, плавленый сырок, сочник. Наверное, вид мой сразу вызывал подозрение: только лишь заглянув в буфет, милиционер, весь в ремнях и погонах, свежий, поскрипывающий, в начищенных до блеска сапогах, направился ко мне, попросил, внимательно глядя, как я обглядываю куриную ножку, документы. Не сразу вспомнив про имеющуюся справку, я, чтобы потянуть время, хлебнул «фанты»: и милиционер, и все вокруг меня заискрилось, одновременно приобретая легкий металлический привкус.

— Ну и? — спросил милиционер.

Я подал ему справку, и он, приподняв тонкие, будто выщипанные брови, углубился в ее изучение. Соседи по столику начали на нас коситься. Наконец он сложил мою справочку, сунул ее за ремень портупеи.

— Ну и? — повторил он.

Я пожал плечами, показал ему полуобглоданную куриную ногу: ем, мол.

— Ага… — он пару раз кивнул. — Постой-ка здесь! — повернулся и пошел к выходу из буфета.

Очутившись без справки, я засомневался, что в самом деле существую. Я огляделся, совершенно не понимая, что мне дальше делать, и вдруг встретился взглядом с буфетчицей. Она держала у рта стакан с кофе и не мигая смотрела на меня. Потом она поставила стакан, подняла крышку буфетной стойки и поманила меня рукой. Я оглянулся: милиционер стоял у выхода из зала, спиной ко мне. Тогда я быстро прошел за прилавок, последовал за буфетчицей и оказался в заставленном ящиками коридоре.

— Все время прямо, — сказала буфетчица, не оборачиваясь, посторонилась, давая мне пройти.

Я прошел прямо, толкнул тяжелую, обитую железом дверь и оказался на улице. Еле-еле светало. Я подошел к дожидавшимся своей очереди такси и сел в самую последнюю машину, на заднее сиденье. Таксист некоторое время разглядывал меня в зеркальце, потом спросил:

— Платить-то есть чем?

— Обижаешь, командир… — я протянул из кармана пятерку. Вместе с ней вытащились девушкины ключи.

— Пригнись, — сказал таксист, не включая счетчика выехал из очереди, провез меня мимо будки диспетчера.

— Куда? — спросил он, когда мы отъехали, включая счетчик. Я посмотрел на девушкины ключи, подбросил их на ладони.

— Прямо…

Таксист плавно набрал скорость, после чего словно пригорюнился: подпер щеку левой рукой, привалился к дверце и поехал так, как по заказу, попадая на зеленый свет, не сбавляя и не прибавляя газ.

— Ты на станции работаешь? — спросил таксист.

— На какой станции?

— Да ладно тебе! Будто я ваших всех не знаю…

Я пожал плечами.

— В институте учусь, техническом…

— Ага! — таксист обиделся. — Рассказывай…

— Я студент! Серьезно! Не веришь?

Он повернул ко мне бледное, с запавшими глазами, лицо, и довольно долго смотрел на меня, словно ехали мы не в оживленном потоке машин, а по рельсам или по глубокой колее.

— Верю, — он отвернулся, — как не верить! Инженером будешь, инженером!.. — он и вовсе отпустил руль, поднял кверху желтый палец:

— По тебе сразу видно — инженер…

XVIII

Такси подъехало с шиком, не к самому дому: я попросил остановиться на улице, не заезжать в глубь квартала. Трудности начались сразу, как только я хлопнул дверцей, и такси укатило: я потерялся, упустил состояние легкости, появившееся было в такси, и не вошел в подъезд тут же, а прошел мимо него, свернул за дом, по скользкой тропинке, мимо занесенной свежевыпавшим снегом детской площадки, двинулся к видневшемуся вдали магазину, уверяя себя, что, если я хоть немного выпью, то уймется предательская дрожь, уверенность и легкость вернутся, что я перестану облизывать губы и отколупывать корочку на нижней губе. В такси я был уверен, что идея проникнуть в девушкину квартиру, посмотреть, чем и как живет мой бывший директор, вполне нормальная идея. Я не считал себя преступником, не собирался красть: если бы я что-нибудь взял, то кражей это бы ни в коем случае не стало — тогда это была бы робкая попытка дележа, дележа, в общем-то, на мой взгляд, справедливого, и мой бывший директор наверняка бы понял меня, понял бы, что это дележ, внешне, быть может, не согласился, но понял бы — ведь мы, связанные одной гнилой веревочкой, он и я, как ни крути, оба были пайщиками, и хруст витал и надо мной и над ним. А кроме дележа тут было еще одно: возможность, учитывая, что деться мне некуда, хоть еще побыть хотя бы с директором и его делами, а через них — с Джоном и компанией, несмотря на все их жестокие прихваты. Правда, была она, девушка. Она никуда не вписывалась, непонятно было — что с ней делать, и я прогнал мысли о ней старым, надежным способом: грязно, длинно выругался, густо сплюнул в свежий сугроб.

Купить пива мне не удалось. Винный отдел был еще закрыт, — грузчики, похожие на пиратов, с таким весельем и радостью катали по низким коридорам пропахшие селедкой бочки, будто в них были пиастры со взятого на абордаж галеона.

— Чего? — громко, но сквозь зубы спросило меня глыбообразное существо в сапогах-чулках, белом халате и браслетах, руководившее общей суетой.

Я ничего не ответил.

— Да закрыто у меня, закрыто еще! — оно вроде бы извинялось.

Я цыкнул сквозь зубы. Оно всмотрелось в меня, на мгновение скрылось за дверью и появилось вновь, с бутылкой пива в унизанной кольцами руке.

— На вот, пивка возьми, больше нет, честное слово!..

— Вот и спасибо! — сказал я, отдавая последний рубль, но существо уже повернулось ко мне спиной с видимыми сквозь халат наплывами над тугими резинками.

Я зашел в автомат возле подъезда, набрал номер. Как следует насладившись долгими гудками, я зашел в подъезд, поднялся на лифте. На этаже было тихо. Только из-за нужной мне двери был приделан крючок: об него я и открыл бутылку, отхлебнул, отпер дверь и вошел в квартиру.

То, что я увидел, разочаровало: директор жил скромно, непритязательно, а если учесть и мои ожидания, попросту бедно. Обыкновенная трехкомнатная квартира с маленькой кухней, рядовой гарнитур, стенка от другого гарнитура, в которой за захватанным стеклом стояла ординарная, заслуженная посуда, черно-белый телевизор на старой подставке и на нем придавленный медяками рубль.

Я постоял в большой комнате, стараясь унять дрожь: мне казалось, что меня слышно сквозь стены, сквозь пол и потолок. Понимая, что теряю время, я сел в кресло возле журнального столика, раскрыл один из журналов, прочитал абзац из заметки про самодеятельного художника и застыл в неподвижности: мне послышались шаги за спиной. Я прочитал еще один абзац и не торопясь обернулся. Там никого не было. Тогда я со свистом вздохнул, встал и направился к стенке.

Я выдвигал ящички, но в них лежали вилки, ножи, фотографии в черных пакетах, старые письма, перевязанные тесемочкой, запас сигарет, колоды карт и среди них — мой бывший директор был, оказывается, шалунишкой — самостроевская колода с девочками в кружевных панталонах.

В комнате девушки царил беспорядок. Из шкафа, прищемленный дверьми, торчал рукав свитера, постель была скатана к стене и накрыта ковром, на столе, прижатый двумя стопками книг, лежал лист ватмана с незаконченным чертежом и сверкающей черной кляксой. Какая-то вялость, почти что оцепененье вновь настигли меня: я сел на край диванчика, обхватил голову руками и уставился в пол, давно нуждавшийся в цикловке и покрытии свежим лаком. Пионеры пели.

Наверное, просидел я так довольно долго, а когда услышал поворот ключа в замке, то ничуть не испугался: мне вдруг стало обидно, что вот, арестуют, а в третьей комнате, до которой я так и не добрался, наверняка стоит платяной шкаф и в нем, под постельным бельем, запрятана заветная шкатулка с побрякушками директорской жены и плотной пачкой сторублевок. «Будь что будет, — решил я, подходя к двери, — будь что будет».

В прихожей кто-то раздевался. Со стуком упал сапог — после глухого стука прошелестело голенище, — вжикнула молния, упал второй. Щелкнул выключатель, кто-то прошел в туалет и закрылся изнутри. На цыпочках я выбрался в прихожую. Пальцы соскользнули с собачки замка, а когда замок поддался, и дверь распахнулась, я услышал чей-то испуганный голос: «Кто здесь?», выскочил на лестничную клетку и бросился вниз, перепрыгивая через ступени.

XIX

На улице было мутно. Словно отделенные от меня толстыми стеклами, мимо прошли две перекошенные под тяжестью портфелей девочки. Я закурил, с удовольствием затянулся…

К остановке чуть боком подошел автобус, ударился задним колесом об обросший грязным льдом бордюрный камень, открыл двери, закрыл и уехал. Оставляя большие, чуть смазанные следы, прошел гаишник в валенках и тулупе с поднятым воротником, с жезлом под мышкой, с синим пластиковым свистком в углу рта. Напротив, на здании без вывески, электронные часы попеременно показывали температуру и время: по градуснику было холодно. Подошел еще один автобус, и из него, пятясь и отступаясь, вылез человек с двумя пушистыми елками.

Я выгреб мелочь из кармана, нашел двушку, поискал автомат. К телефону, как я и думал, подошла она.

— Алло! — сказала она нетерпеливо. — Алло!

Я подышал в трубку.

— Дурак! — сказала она и хмыкнула. — Дурак ты, Лешка!

Я повесил трубку. Во мне шевельнулось нечто похожее на ревнось, чему я удивился и, одновременно обрадовался. Ноги сами собой вывели меня из будки и потащили к девушкиному дому, но не по прямой, а по широкой дуге, постепенно скручивающейся в спираль: мне словно давалась отсрочка, время, чтобы я одумался, ехал домой, к маме. Все-таки я дал довести себя до ее дома, дал ввести себя в подъезд, в лифт.

— Папа? — раздался ее голос из-за двери.

Я подставил лицо под глазок, и она открыла.

— Здравствуй, — сказал я, глядя в пол прихожей, уже за порогом ее двери, потом поднял взгляд и не узнал ее: она, пусть в домашней цветастой юбке и в полинялой рубашке, была дневная, только что умытая, без косметики, волосы были прямыми, без завитков и куделечков, спокойно смотрела на меня, губы были чуть припухшими, веки — чуть покрасневшими, а глаза, оказывается, были зеленые.

— Ты? Здорово!.. Откуда? Нас тут грабили… Или мне показалось… Заходи!.. — она взяла меня за рукав, втянула в квартиру.

— Здравствуй, — повторил я, останавливаясь возле вешалки, — что, должен приехать папа?

— Нет, — она рассмеялась, — он сказал, чтобы я не морочила ему голову и ехала в институт. А я только что оттуда! Проходи, проходи… Представляешь…

Она опустила голову, наверное, ища для меня тапочки, и замерла. Я тоже посмотрел и увидел на застилавшей прихожую ковровой дорожке свой одинокий, уже высохший: лед. Она перевела взгляд с него на мои снегоходы.

— Твой? — спросила она, указывая строгим пальчиком на след. — Ты был здесь? Да? Был? Ну-ка, наступи… Был? Здорово!..

— Ну, был, — сказал я, пожал плечами, — ты же посеяла ключи в моей машине…

— Положим, не в твоей, — она наставила пальчик на меня, — но все равно здорово! А я подумала, что это Колькин…

Я снял куртку, повесил ее на вешалку.

— Колька — это твой брат?

— Дядя, — она кинула мне тапочки.

Она провела меня на кухню, посадила на табуретку в уголке. Кухня была под стать всей квартире.

— Мой папа сказал, что ты рвач, темная личность, и еще папочка сказал, чтобы я с тобой ни под каким видом не встречалась…

Я искренне обиделся:

— Сам он рвач.

— Мой папочка? — она звонко рассмеялась. — Он не рвач, он — рвачище!

— Рвачище — это как? — спросил я.

— По определению, по должности, — она пожала плечами, — наконец — по сути…

— Отцы и дети. Понятно, — мне стало весело.

— Что тебе понятно? — она вышла в прихожую, вернулась с моей пачкой, отдала ее мне, чиркнула спичкой, подставила пепельницу. Прикуривая, я посмотрел на нее снизу вверх и не ответил: я ждал еще одного вопроса, другого вопроса, и она спросила:

— А что же ты здесь делал?

— Как — что? Обижаешь? Деньги искал. Золото, бриллианты…

— Ага! — она поняла, что я говорю правду. — Нашел?

— Нет… Не успел… Ты же меня спугнула…

У нее было совершенно потерянное лицо, ее руки безостановочно открывали и закрывали спичечный коробок: она поняла, что не вписывается. Мне стало стыдно за свое длинное ругательство: я отвел взгляд.

— Ну — и? — спросил я.

— Показать, где они лежат?..

— Нет, не надо… — тут мне стало ясно, что я не вписываюсь тоже. Никуда не вписываюсь.

— У тебя такое потерянное лицо, — сказала она.

— Давай чайку, — попросил я.

XX

Мы стали пить чай, и пили его сначала молча, только она прерывала молчание, угощая конфетами, печеньем, уговаривая съесть огромный бутерброд: стараясь показать, что кусать мне совсем не больно, бутерброд я съел, а она смотрела, как я ем.

Я пригрелся, чувствовал себя вполне сносно, пытался сосредоточиться на изящной чашечке, в которой, потревоженные ложечкой, порхали чаинки, перекатывался не до конца растворившийся сахар, куда она то и дело подливала ароматный чай, стараясь при этом коснуться меня то бедром, то локтем, а садясь на свое место, выставляла трогательную коленку. Чашечка была легкая, хрупкая, полупрозрачная. Я должен был оставить чашечку в покое и, наконец, хоть как-то откликнуться на девушкины призывы, но не мог: сам себе я казался нечистым, избегал смотреь ей в глаза — взгляд тоже был нечист, мог испачкать ее лоб, нежные щеки, волосы, так мягко спадавшие на плечи, — и дышал я в сторону, а она меня вовсе не соблазняла, она всего лишь показывала, что приняла меня. А я сопротивлялся, заставлял себя не верить. Меняя позу, я мельком посмотрел на нее и даже отпрянул: ее глаза были так близко, что комочки туши на ресницах казались глыбами, а оранжевое пятнышко на радужке левого глаза — солнцем, поднимающимся из вод.

— Что же ты меня не поцелуешь? — спросила она с недоумением, и я поцеловал.

— Колючий! — она хлопнула меня по руке. — А еще?

Я поцеловал ее еще раз. Она взяла мою чашку, вылила содержимое в раковину, налила мне горячего чаю.

— Я тебя знаю тыщу лет, — повернулась она ко мне, — или около того, — она взяла чашку обеими руками, поднесла ко рту, отпила, потом поставила ее на стол. — Просто ужас как давно…

Она смотрела на меня такими глазами, что я не выдержал и зажмурился…

…А потом я открыл глаза и дернулся всем телом.

— Лежи, — услышал я ее тихий голос, — лежи… Ты проснулся, да?

— А?.. Да?.. Я долго спал?

XXI

Когда я вышел из подъезда ее дома, то на меня снизошло состояние умиротворенности, благодушия, такого беспредельного спокойствия, словно внутри я был абсолютно полым. Крупный снег падал так тихо, фонари высвечивали такие ровные пятна, стояла такая тишина, в которой завяз даже шум мотора проехавшей мимо подъезда маленькой снегоуборочной машины, что впору было ожидать как тут же, за углом дома, любая сказка станет былью.

Я шел медленно, как бы не торопясь, и думал, что все, что произошло со мной в несколько последних дней, до обидного просто, незамысловато, что — если уж продолжать аналогию с игрой — чем выше в игре ставка, тем проще должны быть правила и тем примитивнее должны быть ходы ее участников: только в игре без затей ты можешь наиграться всласть, испытать страх за свою шкуру. Тут мне захотелось срочно усложнить правила, но я поймал себя на мысли, что абсолютно не к кому обратиться с таким предложением.

Я пошел к проспекту, а снег так мелодично скрипел под ногами, что хотелось запеть, сделать что-нибудь хорошее. Я подумал о том, как встречу Джона, как он испугается, как будет ждать, застенчиво улыбаясь, что я полезу сводить счеты. Мне было приятно представить, что я выгребу из кармана мелочь, протяну ему и скажу: «Сделай-ка два пивка», а потом, через год или около того, подставлю плечо под гроб: Джона будут хоронить в закрытом гробу — ведь тело его полуразложится, пока он будет висеть в петле, висеть долго, в подвале, над железными лопатами и скребками, растрепанными метлами, над раздавленным шприцем и пустыми ампулами. В одном только Джоне соединилось для меня все, что стояло на моем пути. Яркая фантазия о его похоронах как бы устраняла эти препятствия. С остальными — они об этом не знали, не догадывались — я просто заключил односторонний мир. В точности я не знал, куда ведет мой путь и кто конкретно эти остальные, но односторонний мир спасал от поражения, вернее — теперь если поражение и грозило мне, то я не знал — откуда, и мне это очень нравилось.

XXII

В дежурке моего ЖЭКа слесарь пил чай из большой фаянсовой кружки и смотрел хоккей. Он согласился идти, но пришлось дожидаться конца периода. Я сел на продавленный стул: мне очень не хотелось самому возиться с дверью. Наконец слесарь поднялся.

— Ну что, пойдем? — слесарь потянулся, и мы вышли на улицу: там было уже совсем пусто, тихо, снег идти перестал.

Мы подошли к подъезду моего дома, и я поднял глаза: в окне большой комнаты горел свет.

— Слушай, — сказал я, доставая из кармана девушкины ключи, — извини меня! Вот ключи. За подкладку завалились…

— Ты что, дурак, что-ли? Там же наши с Канадой! — слесарь смачно плюнул и потрусил обратно.

Я вновь посмотрел на свое окно: на люстре горели все пять рожков. Я поднялся на свой этаж, осторожно подошел к двери, прислушался, но у соседей телевизор орал еще почище, чем в дежурке.

Я постоял возле своей двери, раздумывая что же делать. Получалось так, что о заключении мира знал только я один. Я представил себе, как пегий посылает Джона на почту, дать какому-нибудь своему корешу наводку на мою квартиру, послать «ребяток», как накаченный Джон передает этому корешу привет от пегого, подхихикивает и просит поспешить. «Ладно, — решил я про себя, — ладно… Разберемся!..».

На втором этаже, прямо подо мной, жил Славка-умелец. Если он не был пьян в лоскуты, то обязательно что-то мастерил, обладая всевозможным и инструментами, накраденными везде и всюду, где приходилось Славке работать. Последнее время Славка ослабел, возвращаясь на автопилоте с очередной халтуры, стал засыпать перед дверью на коленях, выбросив вперед жилистые руки, уткнувшись лицом в коврик, приглушенно что-то бормоча сквозь сон, а кроличья шапка его с необычайно длинными ушами так покрывала лысеющую, в мягком пуху голову, что он был похож на творящего молитву мусульманина в чалме, которого во время очередного поклона разбило люмбаго.

В этих случаях я звонил в дверь и помогал дотащить Славку, начинавшего раздеваться, лишь только запах родной прихожей щекотал ноздри, до кровати, да и в остальном соседство наше было добрым: кроме как на инструменты, я еще рассчитывал, что Славка пойдет со мной, но дверь открыл Славкин сын — большеголовый, косой, с вечно мокрыми, вывернутыми губами. Он был в толстых шерстяных носках, в вылезающей из пузырящихся тренировочных штанов майке, держал в руке кусок батона и чавкал.

— Отец дома? — спросил я, пытаясь поймать его взгляд.

Он кивнул, и по его кивку я понял, что Славка, как и следовало ожидать, в полном отрубе.

— Мне инструменты нужны, дверь открыть…

Славкин сын отступил в темноту и тут же появился вновь, толкая перед собой облезлый чемодан.

— Б-бе-ери, — сказал он тонким голосом.

Чемодан был жутко тяжелый. Я дотащил чемодан до площадки между третьим и четвертым этажами, поставил, открыл и из него, словно живые, начали выпрыгивать в первую очередь те железные его обитатели, которым как бы не терпелось поскорее включиться в работу: весь в ржавчине сапожный нож, ножницы по металлу, отвертка с погнутым жалом и общепитовская алюминиевая вилка со смотрящими в разные стороны зубьями, будто была это не вилка, а рука, сведенная судорогой. За ними показалась похожая на маленькую клюшку для хоккея с мячом фомка.

Чтобы войти в квартиру, фомки должно было хватить: вряд ли мои гости заперлись изнутри на нижний замок, отжать же язычок верхнего было, в общем-то, знакомым делом, а что будет потом, когда дверь откроется, что надо будет потом, когда дверь откроется, что надо будет делать — об этом я не имел ни малейшего представления.

За дверью была тишина. Я легонько нажал на дверь чуть пониже дверной ручки: нижний замок действительно не был закрыт, и последняя надежда, что я просто забыл, торопясь на поезд, про люстру, испарилась. Я снял куртку, бросил ее на пол, приладил левой рукой фомку и, собравшись, с небольшого разгончика, ударил правым плечом по двери, одновременно приподнимая ее за ручку. Дверь распахнулась, я перехватил фомку в другую руку, ногой толкнул дверь обратно и прыгнул дальше.

Я никого не успел увидеть: свет в большой комнате погас в тот же момент, когда я переступил ее порог, но, сделав нечто вроде выпада в сторону выключателя, изо всех сил махая фомкой, я попал с первого же раза. Раздался вскрик, я ударил ногой, фомкой, ногой, на фоне окна проявилась худосочная фигура, и тогда я погнал ее в угол между диваном и обеденным столом, но фигура, зацепившись за стул, с грохотом упала. Я зажег торшер: на полу лежал довольно-таки замызганный парнишка и испуганно смотрел на меня.

— Что ты здесь делаешь? — поперхнувшись, спросил я.

Он посмотрел на поднятую для удара фомку, быстро облизнул губы юрким язычком. Глубокая царапина шла у него от скулы до уха.

— Как ты сюда попал?

Приподнявшись на локте, он попытался отползти, но уперся затылком в диван. Капля крови сбежала у него по щеке и упала за воротник тоненькой чиненной курточки. Надо было как следует ему добавить, да вышвырнуть вон, но он шмыгнул носом, и мне стало его жалко. Это меня и сгубило: на моем лице уже начала выстраиваться ободряющая улыбка, я даже чуть наклонился к нему, то ли собираясь взять его за грудки и поставить на ноги, то ли для того, чтобы рассмотреть его получше, и увидел как из маленькой комнаты выскакивает еще один, словно двойник лежащего передо мной, бежит в прихожую, а, начав распрямляться, я услышал снизу громкий щелчок, и парнишка, легко оторвавшись от пола, быстро и сильно ударил меня под ребра чем-то нестерпимо горячим.

Пытаясь сбросить с себя эту раскаленную штуковину, я отскочил, налетел на поваленный стул, упал на спину, надо мной, как в замедленном фильме, проплыли тощие ножки парнишки, расставленные для широкого прыжка, и мне на грудь, словно птичий помет, упали выпавшие из его кармана мои ключи. Приземлившись, он заскользил по паркету, выровнялся и исчез.

Меня перекашивало налево, вкручивало в пол, но все-таки я поднялся, подхватил фомку, головой вперед делая загребающие шаги, побежал за ним и, хватаясь за перила, побарывая желание остановиться и сесть, скатился с лестницы, вывалился из подъезда. Оба они убегали по залитому лунным светом скверу: мне их было не догнать.

Я сел в снег. В боку уже не жгло, только как-то методично покалывало. Мне захотелось лечь на левый бок, и я попытался встать: не получилось. Мимо подъездов моего дома медленно проехал патрульный «Москвич», остановился, сдал назад. Из «Москвича» вылезла длинноногая фигура, воздвиглась надо мной.

— Старший лейтенант Тюрин, — услышал я. — Где проживаете?

— В этом доме, — как мне показалось, очень внятно ответил я, показав на подъезд фомкой.

— Понятно, — Тюрин наклонился и взял фомку. Снег рядом заскрипел: подошел второй, взял меня поперек тела.

— В чем дело? — я попытался освободиться.

— Он липкий какой-то! — сказал державший меня.

Я закричал. Передо мной возникло широкое лицо.

— Ишь, как пищит! — сказало лицо. — Давай, загружай в машину.

(сборник детективных произведений)

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ АЗЕРБАЙДЖАНСКОЙ СОВЕТСКОЙ ЭНЦИКЛОПЕДИИ

БАКУ 1989

ББК

И 11

Составитель: З. Д. Кулиев

Рецензенты: Т. И. Алферова, 3. С. Слободник

Редактор: А. Г. Иванов

И—11 Исчезнувший убийца. Сборник детективных произведений.: — Б. Главная редакция Азербайджанской Советской Энциклопедии. 1989 г. — 456 стр.

Авторы произведений, включённых в представляемый сборник, — наши современники. Они живут в самых разных уголках нашей страны — от далекой Сибири до выжженных солнцем песков Апшерона. Все они, несмотря на чрезвычайное разнообразие тем, сюжетов, вводят читателя в мир нравственных исканий героев — людей цельных и бескомпромиссных, всегда очень незаурядных. События, подчас головокружительные приключения, ярко описанные авторами, тем не менее не уводят нас от повседневной жизни, а опираются на ее реалии. Мы сопереживаем героям, ищем вместе с ними ответы на вечные вопросы жизни, пытаемся определить этические критерии и принципы и возможность им соответствовать в непростых условиях нашего бытия.

Все эти внешние — сюжетные — и внутренние — нравственные — коллизии описаны в яркой, увлекательной форме детектива. Все произведения захватывают читателя и держат в постоянном напряжении, но вместе с тем заставляют задуматься о многих проблемах духовной жизни.

И 4702010206-10 без объявления

М — 657 — 89

ISBN 5-89600-010-3

© Литературно-издательское агентство «Эхо»

© Главная редакция Азербайджанской Советской Энциклопедии, 1989 г.

ИСЧЕЗНУВШИЙ УБИЙЦА

(сборник детективных произведений)

Главная редакция Азербайджанской Советской Энциклопедии

Баку — 1989

Художник — А. Миронов

ИБ-10

Сдано в фотонабор. 15.03.89. Подписано в печать 5.09.89. ФГ 28240. Формат бумаги 84×108^1/32. Печать офсетная. Физ. п. л. 14,5. Усл. печ. л. 24,4. Уч. изд. 27,2. Тираж 100 000 экз. Заказ 3329. Цена 4 руб.

Государственный Комитет по делам издательств, полиграфии и книжной торговли Азербайджанской ССР

Главная редакция Азербайджанской Советской Энциклопедии

Баку-370004, ул. Большая Крепостная, 41

Типография издательства «Коммунист» ЦК КП Азербайджана

Баку-370146, Метбуат проспекти, 529-й квартал

Content

Дмитрий Стахов
Продолжая путь

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII