Анатолий Андреев

Игра в игру. Роман

Cuivis potest accidere, qod cuiquam potest.

С каждым может случиться то, что случается с кем-нибудь.

В жизни может быть только одно счастье.

Народная мудрость, возможно, еще не сформулированная самим народом.

Глава 1. Игра началась

Моей любимой игрой в детстве были солдатики.

Я с упоением расставлял увесистые фигурки, определял себе место во главе оловянного войска и начинал бесконечные сражения, в которых всегда побеждали «наши» или «хорошие», даже если «наши» выбывали из строя раньше, чем «враги». По правилам игры, я, то есть Главный, мог быть только ранен; я не был заговорен или огражден от смерти колдовскими чарами (игры моего детства были в этом отношении бесхитростными, потусторонняя мистическая нечисть была не в чести), но пуля меня отчего-то не брала, а раны заживали радостно и в мгновение ока. По-моему, «плохие» или «враги» ни разу так и не одолели «наших». У «плохих», олицетворявших злое начало мира (неизвестно откуда взявшееся, но несомненно притаившееся где-то рядом), не было никаких шансов. Главным побудительным мотивом «плохих» было их неодолимое стремление учинить гнусные козни; хлебом не корми – дай сотворить пакость. «Хорошие», соответственно, всегда были начеку, к великой досаде «плохих», что, впрочем, никак не влияло на решимость последних. Судьбы мира решались на ветхом грязно-зеленом коврике моей комнаты помногу раз в день.

Так у меня, как и у большинства мальчишек, вырабатывалась психология победителя, отягощенная склонностью к добру (ибо «хорошие», понятно, всегда сражались за правое дело и получали при этом ужасные раны – но, опять же, никогда не смертельные: таково было неписаное правило игры: наши – бессмертны). «Плохие» лезли снова и снова (откуда только они брались!), состав «наших» был неизменен (рядовые бойцы, правда, восстанавливались значительно медленнее Главного). Интересно происхождение и этого правила игры: зла было неизмеримо больше в количественном отношении, ресурсы его были неистощимы, но ярость и искусность добра всегда обеспечивали победу, хотя и утомляли великодушных победителей. Победа, почему-то, всегда давалась дорогой ценой: иначе играть было неинтересно. В детских играх много любопытного для взрослых…

Гнусные козни врагов, совершенно не предсказуемые для «наших» («их» стратегию с блеском тоже разрабатывал я, разумеется, ощущая некоторый даже страх за «наших»: враг был зело коварен), всегда разбивались о мужественные принципы «хороших». Такой миропорядок меня вполне устраивал лет до десяти, пока я не заболел шахматами.

Коврик стал мне тесен. Поле битвы сузилось до шестидесяти четырех банальных клеток – и обрело при этом глубину и новое измерение. Облезлых и повидавших всякое неустрашимых солдатиков (их легкую тяжесть в моей пухлой ладошке я ощущал как прикосновение родственной души) заменили неустойчиво легкие пешки, тяжелые громоздкие слоны и солидные офицеры, «хорошие» и «плохие» стали безликими «черными» и «белыми», легко меняясь местами. Добро и зло ушло из игры, главным и решающим стало искусство просчитывать и комбинировать. Условный противник уже не грозил увечьями и порабощением, но искусство побеждать никто не отменял. При этом я, Главный, разумеется, верховодил «нашими». Без «наших» и хотя бы «чужих» игры не получалось.

Шахматы считаются искусством; это большое недоразумение. Набор резных фигурок, точнее, набор функций и правил, обладающих неким логическим потенциалом, из которого сплетается прочный, похожий на сеть, комбинационный узор, – это слабый аналог жизни. Шахматы – всего лишь игра интеллекта, не отягощенная ни этическими, ни эстетическими соображениями. Плохой человек и одновременно большой дурак вполне может быть великим шахматистом и рассчитывать на внимание миллионов поклонников. В играх в солдатиков больше искусства, нежели в шахматах. С играми все не так просто…

С моим соседом Мишкой по фамилии Коричнев (которому я, разумеется, тут же влепил кличку Коричневая Чума; позже я сменил гнев на милость, и он стал Чумкой, потом Корешем, затем настала очередь Михайлы, которого грех было не преобразовать в Хайло, Хайло-Майло, и пошло-поехало; что касается моей особы, то ко мне, почему-то, клички не липли; может быть, потому, что Хайло Михалыч не отличался большим остроумием, а может, потому, что ему никак не удавалось схватить во мне главное, не сразу бросающееся в глаза; без главного клички не держатся, опадают, как с клена листья ясеня) мы резались до посинения, до рези в глазах, придумывая турниры, в которых побеждали поочередно. Турниры Серого Слона, Фиолетового Павлина, Оранжевого Жирафа, Зеленой Лягушки следовали один за другим… Мне никак не удавалось уговорить Чумку сыграть на призы Бурого Гиппопотама (Гиппо) или Дохлой Пегой Лошади. Он как-то болезненно принимал эти названия, игру моего искрящегося воображения, на свой счет.

Силы наши были примерно равны. Уже тогда я понял, что главное в игре – самолюбие (мастерство же – дело наживное, а талант – врожденное). Выигрывает тот, кто относится к игре серьезно, кто забывает или – в идеале! – не понимает, что это всего лишь игра. Эта глупая, дурацкая черта в игре ценилась больше всего. Выигрывал всегда тот, кто ставил игру выше жизни.

Я понял это – и охладел к шахматам. Они перестали задевать мое самолюбие, которого у меня было больше, чем требовалось для шахмат. Турнир Пятнистой ящерицы, игравшийся в пятницу, 13 июля, я сдал под ноль. Великий позор пал на мою голову. Сияющие торжеством карие глаза очумевшего Мишки и мое недетское хладнокровие (я прикинулся смертельно разочарованным) предвещали мне какую-то новую волнующую игру.

– Летят перелетные птицы. Пролетают, – кровожадно напевал себе под нос Хайлович.

Фамилия моя была Перелетов, и «Летят перелетные птицы», с точки зрения Чумки, было зубодробительной дразнилкой. Каждый из нас считал себя беспощадным победителем, а своего хилого, но верного, друга – побежденным. Я вырос из клеточных штанишек, которые Мишка-Кишка тонка сделал своим знаменем. Но улыбка, бродившая у меня в душе, так и не показалась на моих губах. Это было новым правилом какой-то новой, неведомой мне игры.

Позже меня увлек футбол – своей примитивностью и магически непостижимым гладиаторским очарованием. Футбол – это шахматы + солдатики. Я обратил внимание, что в большинстве игр, которым поклоняются миллиарды, задействованы мячики, шарики или иные летающие и прыгающие предметы, которые, по правилам игры, необходимо отобрать у противника и затем выиграть у него очко, еще очко, еще, как можно больше очков. В итоге – победить, чтобы в конце концов умереть. Страсть, азарт, победа – и бессодержательность: вот основные игровые компоненты.

Игра стала подозрительно напоминать мне суррогат жизни, неуклюжий способ отгородиться от главных жизненных проблем – и одновременно саму суть, вещество жизни. Научиться играть в эту новую игру было очень и очень непросто. Что-то не видно было вокруг мудрых Магистров, спешащих разъяснить тебе тонкости правил Игры-Жизни. Да и сами правила нигде не были писаны. Не видно было ни зрителей, ни участников, хотя, как говорится, жизнь бурлила под напором и тех, и других. Зрители не понимали, что они и есть участники, а участники не догадывались, что сами же являются зрителями. А я…

Но не может же быть, что я, Главный, один играю в невидимую игру с целым миром! Тут даже мое большое самолюбие скромно потупливалось, прикидываясь здоровой амбицией, и корчило рожицы себе же. Мне было неловко перед самим собой. Я ничего не понимал. Но хотел понять все.

И я увлекся литературой. Добро и зло вновь стали компонентами игры, которые волновали и воспитывали мою душу. Божественная игра! С одной стороны, литература страшно похожа на жизнь, с другой – всячески дистанцируется от нее и подчеркивает свое превосходство. Играет. Спутаешь – окажешься в дураках, не разглядишь глубинное сходство – опять же хохот за твоей спиной. И жаловаться некому, и никто не объяснит, и меньше всего те, кто что-либо понимает в литературе и жизни. Нет, я не читал; я принимал вызов, играючи брошенный кем-то неизвестно кому. Причем здесь я?

В игре не все возможно объяснить.

Потом я увлекся девушками, словно выпорхнувшими стайками со страниц книг на улицы моего города. Как говорится, пришла пора. Любовные игры показались мне самыми пленительными и сладкими из тех, что я знал.

Играючи я окончил университет по виртуальной специальности журналистика (профессия – быть свидетелем важных событий, ни в коем случае не участником: это непрофессионально), сделал карьеру никак не связанную со специальностью (добился стабильного положения, натренированно гася улыбку на губах и никому не открывая душу), женился, едва не развелся, вошел в пору зрелости…

Все, как у людей, только они жили, а я – то ли наделял игру качествами жизни, то ли узнавал в жизни гримасы игры, вспыхивавшие зарницами легкомыслия в самые ответственные моменты. Я жил подмигивая и готов был ловить мимолетные линии улыбок везде и всюду. Молнии казались мне кривой усмешкой дьявола, череп улыбался виновато и тактично, любезно лыбился крокодил, прятали улыбку утки, глумясь над теми, кто смеялся над ними; клоун смешил меня улыбкой молодой луны, а полумесяц паясничал, изнемогая от распирающего его смеха над гармонией мира.

Кто же в этом мире смеялся последним? Кто?

Ха-ха-ха! Emori risu. Помирать от смеха.

Постепенно принцип игры распространился на все мои отношения и – джин был выпущен любопытным мальчиком из бутылки! – стал их сутью. К сорока годам все для меня стало игрой. Я играл в верность, играл в любовь, играл в счастье и несчастье. Жизнь для меня превратилась в сладостно-мучительную игру. При этом меня, закоренелого игрока, не покидало ощущение, что здесь что-то не так. Чем больше было игры, тем серьезнее оставался осадок.

Именно в это время я встретил женщину, которая любила ночь.

Omnes una manet nox. Всех ожидает одна и та же ночь.

Глава 2. Женщина, которая любила ночь

На вокзальной площади, с которого отправлялась моя электричка (мы с женой Электрой ехали на озеро и встречались в третьем, самом безопасном, вагоне), я увидел феноменальную женщину, отмеченную совершенными формами, что, по законам природы, позволяло ей свысока смотреть на мужчин и – исключение в природе! – выбирать. Сразу же бросалась в глаза некая божественная лепка, потрясающий гармонический замысел Творца, придававший облику Творения законченность образа. Темные средней длины волосы, идеально полная выпуклая грудь, умопомрачительных пропорций ноги, талия, подчеркнутая легким платьицем, лодыжки, плавно продленные в босоножки.

Недостаток был только один: она словно слетела с небес или с ленивой грацией сползла с обложки стильного журнала. Рококовая?

Право выбора, безоговорочно признаваемое за ней площадью (это было очевидно), заранее ставило мужчин в зависимое, несколько неловкое положение – в положение женщины, если уж быть до конца откровенным. Женщина смотрела перед собой, взглядом раздвигая толпу и расчищая пространство; и каждый чувствовал: она была абсолютно уверена в том, что все остальные любуются ею, провожают ее взглядами, простреливают площадь любопытными взорами из конца в конец. Ее совершенство и недоступность были гарантией того, что мужское внимание становилось отчасти бескорыстным. Совершенство, как ни странно, ограждало ее от людей, делало одинокой. Мне кажется, девушки даже не ревновали к ней своих скукожившихся спутников; напротив, активно обсуждали ее достоинства. Девушки рады были узреть женственность такого невероятного качества. Наличие подобной женщины в мире делало женщин вообще более загадочными и немного неземными. Женщина не просто шла, она мстила всем мужчинам на свете. Но не отметить ее своим вниманием уважающий себя мужчина просто не мог. Каждое движение бедра заставляло трепыхаться не только светлое платьице, но и темное мужское начало, поселившееся в благородном сердце. Такая женщина незримо была связана со всеми мужчинами. Нельзя было не заметить подобный вызов, не поставив себя в неловкое положение. К барьеру, мсьё!

По площади вальяжно двигался символ, обремененный объемным чемоданом на колесиках. Казалось, главный смысл ее появления в публичном месте – развеять одну из самых загадочных и, соответственно, пустых фраз, выдуманных человечеством. Я имею в виду, разумеется, набор слов, за который мне всегда было неловко, а порой стыдно: «Красота должна спасти мир».

Слава Богу, за Красоту есть кому вступиться. Дадим слово Петронию. Говори, Гай Арбитр. «Raras fecit mixtures cum sapientia forma». «Красота редко сочетается с мудростью».

Спасибо, Гай. Это то, что надо.

Именно в древнеримском ключе все и происходило: красота излучала деструктив, губительная миссия дивы не вызывала никаких сомнений. Все восхищенно сторонились. Колесики бойко бренчали. Впрочем, шансы привлечь ее внимание, повторю, были призрачны, а записываться в толпы ее робких поклонников не входило в мои скромные планы. К тому же сердце мое было занято, и отнюдь не женой, а Машей. И отчасти Еленой.

Но у кого-то были свои планы насчет меня и своенравной дивы. Геометрия площади причудливо исказилась, и я нос к носу столкнулся с незнакомкой, от одного взгляда на которую в груди приятно разливался неприятный холодок. Я даже не сообразил, что уверенно подхожу к ней, пока она не подняла на меня свои карие глаза, в которых – клянусь непорочностью девы Марии! – мелькнула тень беспомощности.

Стиль знакомства с такой дамой предполагал, вероятно, груду блестящих комплиментов на блюдечке с голубой каемочкой, во всяком случае, нечто противоположное тому, что изрек я слегка хамским тоном, в котором, однако же, без труда угадывалась изрядная толика почтительности. Такой гремучей смесью я побаловал миледи:

– Вот за что я себя порой презираю: за то, что не могу побороть в себе слабость быть джентльменом. Позвольте вам помочь.

– А вы нахал, любезный мужчина.

– Что же мне еще остается? Я постараюсь привлечь вас темной стороной мужской натуры. Ангелов вокруг вас, я полагаю, вьется предостаточно. Мужчина-ангел – это пошло. Хотя дьявол, если разобраться, еще пошлее… Этакий черный злодей. Ночной хищник.

– Я люблю ночь… И я верю в ночь. Светлый день кажется мне ложью. И еще я презираю сказки. Я бы отрезала все эти счастливые концовки у всех романов и бросила их в костер.

– Чтобы ночью не было страшно? Светом костра разогнать тьму?

– Чтобы немного погреться. Лиса всегда съест свой колобок. Не так ли? – мурлыкнула она. – От помощи не откажусь.

Леди направлялась в сторону, противоположную моей, и чемодан ее действительно был тяжелым. Простая вежливость оказалась вполне к месту.

Теперь на нас смотрели иначе: наличие, в общем-то, заурядного спутника рядом с Мисс Вселенная делало последнюю в принципе доступной и земной. Мужчины воодушевились и стали более откровенно лапать ее глазами, а девушки начали смотреть на нее как на соперницу.

Миг прощания настал быстро и неотвратимо. Она протянула мне свою визитку, сопроводив ее одним словом:

– Поиграем?

– Как вас зовут? – справился я, не выпуская инициативу из своих рук (а к этому постоянно приходилось прикладывать усилия).

– Каролина, – был ответ.

Вопреки ожиданиям, никакой жеманности или неумеренного кокетства. Наша сила в естественности и простоте, Каро?

– Поиграем, Каролина. Можно, я буду называть вас Каро?

В ответ неопределенное шевеление ресницами. Вкрадчивый шепоток мимики и жестов. «Да» и «нет» не говорить, черное с белым не носить… Все это было бы забавно, если бы не было так утомительно. Играть в сорок лет – все равно что в двадцать философствовать. Несколько смешно. Смешнее, пожалуй, только не играть (что, между прочим, означает играть в серьезность, запрещая себе думать об этом).

С моей точки зрения, Каро была идеальной кандидатурой на вакансию «Мисс Спасительница нашего Паршивого Мира». Уж эта красавица спасла бы так, что никому бы мало не показалось. Аккуратная горсточка пепла рядом с переполненной праховой урной: вот ее каллиграфический почерк.

Fors dicta refutet! Да не сбудутся эти слова!

Глава 3. На берегу земли обетованной

Собственно, Каро нам сейчас не нужна. Она еще не скоро начнет играть роковую роль в моей судьбе (что я предвидел, но не в силах был предотвратить). Однако тут важно отметить момент ее появления в моей жизни, ибо вслед за этим, буквально несколько часов спустя, развернутся события, от которых дух захватывает. И вначале я никак не связывал эти события с женщиной, которая обожала ночь. Долгое время я не видел никакой связи. Но постепенно, сопоставляя события и даты, я пришел к иному выводу.

Договоримся сразу: событий в моей жизни было предостаточно, с избытком на три жизни, но они не связаны причинно-следственной связью, как это принято у женщин. Одно вытекает из другого и порождает третье… Бусинка к бусинке – и вот вам жалкие четки иллюзий, бусы, собранные из обработанных воображением событий, которые (бусы событий) носят на утомленной временем морщинистой шее, как украшение, орден или знак избранничества. Я горжусь своей жизнью!

Этого вы от меня не дождетесь.

Так что нет никакой необходимости рассказывать по порядку. С другой стороны, связь между событиями все же существует (не всегда видимая тогда, когда происходят сами события), и в жизни присутствует своеобразный порядок. Сейчас, например, я легко могу предсказывать события, которые еще не случились. Но они обязательно случатся: все бывшее неизбежно порождает еще не бывшее. Как говорится, к тому все и идет. Все события связаны со всеми, а не одно с другим. Не бусы, а бусы бус, сплетающиеся в гигантскую спираль, начало и конец которой смыкаются в незримой темени…

Получается украшение для Вселенной. Так-то.

Я буду выстраивать мою прошедшую жизнь в нужном мне порядке. Это единственное, чем я мог бы гордиться. Мог бы. Но мне лень и как-то все равно. Помните? «Проникнутый тщеславием, он обладал еще той особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием как в своих добрых, так и дурных поступках…» и т. д. Лень цитировать. Хотя помню наизусть.

Итак, обо всем по порядку. Обожаю порядок: с него-то (с правил!) и начинается всякая игра, а продолжается как желание нарушить порядок. Порядок – душа игры.

Мы с женой, повторю, ехали на озеро. Зачем?

Нам захотелось общения с природой. Друг от друга мы устали (но об этом, по правилам супружеской игры, вслух говорить не принято), отношения у нас были сложные, странные, запутанные (хотя в чем именно заключалась их странность, сразу и не скажешь; это тоже странно, если разобраться). Природа нам бы не повредила. Это тоже правило нашей цивилизации: когда люди устают друг от друга, их «тянет» на природу. Хотя меня лично не покидало ощущение, что, общаясь с женой, я вдоволь общался именно с природой. Наверное, природа – это был третий субъект, развлекавший нас обоих.

Почему мы выбрали озеро?

Видите ли, из всех стихий, к коим, по моему разумению, относятся вода, лес, горы, пустыня и Северный полюс, я предпочитаю воду. Ведь жизнь зародилась из воды, верно? Во всяком случае, я ощущаю животворность воды. Почему? А это уже вопрос не ко мне, а к моей природе. Насколько мне известно, процентов на девяносто мы состоим из воды. Может, подобное тянется к подобному? Не знаю. Не все во мне подвластно моей разумной воле. Кое-что меня самого постоянно изумляет.

Из известных нам в округе озер мы выбрали Птичь. Это тоже легко объяснить. Озеро Птичь мы выбрали из-за его относительной близости от Минска, главного места действия в нашем романе, и относительной же недоступности для сограждан, не обремененных личным транспортом. От электрички – топать и топать (а нам и хотелось именно потопать по земле), машины есть не у всех желающих в жаркий день окунуться в прохладное озеро, чтобы тут же немедленно испить огненной воды. Далее – опять в озеро. И так до одури. Вопросы «зачем» или «почему», боюсь, здесь неуместны. По их представлениям, по представлениям скоплений людей, усеивающих берег озера, как мухи поверхность неубранного стола у неряшливой хозяюшки, это и называется славно провести время (то есть, между нами, часть своей драгоценной жизни) или, как выражаются сии опарыши, «оторваться». «Где вы были?» «На озере». «Что делали?» «Отрывались…» От чего оторваться? От цепей условностей и приличий, вырваться из круга культурных норм и предписаний, раствориться в природе, забыть о необходимости быть человеком (хотя, опять же, между нами, об этом вспоминают крайне редко и неохотно). Такой отдых – это именно расчеловечивание. Человека, существо, зависшее между натурой и культурой, «тянет» на природу, заносит в сторону натуры.

Погруженный в проблемы взаимоотношений с женой, я как-то подзабыл о том, что меня ожидает печальное зрелище, после которого я несколько дней буду приходить в себя и на месяц забуду о Птичи, об озерах, птицах и людях. А через месяц, не исключено, меня опять «потянет» куда-нибудь на берег. На те же грабли. На круги своя. Куда девается весь предыдущий душевный опыт? Впечатления стираются и тускнеют. Загадка мужчины. Кстати, жена моя, Электра Гермогеновна, дочь профессора классических языков и литератур, помнит все впечатления и ощущения, она просто напичкана ими; другое дело, что опарыши не раздражают ее так, как меня, и это обстоятельство еще больше раздражает меня и усложняет наши витиеватые отношения. Моя одиозная нетерпимость к человеку толпы втихомолку вменяется мне в вину, «доказывает» мою неадекватность («В чем виноваты простые, нормальные люди, живущие в эпоху демократии? Может, проблема не в них? Pacem cum hominibus bellum cum vitis habe. Живи в мире с людьми, веди войну с их пороками».) и делает мою супругу страдающей стороной в наших странных отношениях. Странность, ежу понятно, целиком и полностью моих рук дело. В общем, с виноватым мы уже давно определились. И я, кстати, не возражаю. Более того, я чувствую свою вину.

Ну, чем, скажите на милость, не угодили мне опарыши? Их неспешная, муравьиноподобная возня – пардон, сорри, спешу поправиться, – жизнедеятельность, черт ее подери, сама по себе становится конкретной психологической нагрузкой для меня. Они плохи уже тем, что есть? Это, знаете, сомнительная логика. Чтобы не сказать больше. Гм-гм. Согласен. Да я и не оправдываюсь. Но учтите: одно дело чувствовать свою вину, и совсем другое – признавать себя виноватым. Я не виноват. Это я и пытаюсь объяснить (nota bene: никому ничего не доказывая, тем самым, признаюсь, совершая огромную, принципиальную ошибку). Надеюсь, высокий суд снизойдет до того, чтобы принять мои объяснения к сведению. Слушайте, судьи в разглаженных мантиях.

Антропологический пейзаж – это мой ужас и кошмар. Ведь что скрывается за бесстрастной констатацией «психологическая нагрузка»?

У меня падает настроение, солнце, воздух и вода, наши лучшие друзья (ах, Артек, красные галстуки, профиль Ильича на плакате, линейки, речевки, массовки и игра Зарница: привет тебе, босоногое детство!), превращаются в пекло, вонь и лужу. Они, это племя опарышей из семейства человекообразных, пожирают меня – только тем, что они присутствуют рядом. Они украли у меня мир – и я же еще и виноват? Чем же, спрашивается? Тем, что я не один из них? Гуманно ли это? Получается, что единственное мое спасение в том, чтобы отказаться от себя. Я протестую и прошу суд учесть это обстоятельство.

Нет, я предлагаю сыграть в другую игру. Какую? А вы читайте, читайте и поменьше задавайте вопросов. Любопытной Варваре, знаете ли, нос оторвали. Фольклор-с. Древнейшее дело-с. Хе-хе-с.

Итак, мы с Электрой достигли заветного берега. Все так же, как и в прошлом, и в позапрошлом, и в позапозапрошлом году начала XXI века нашей эры: переливчатые трели соловья, казалось, копировали неприхотливые коленца противоугонной сигнализации, которой оснащена была каждая машина состоятельного опарыша; усердно крякающий жабий хор забивал орущие из тех же машин магнитолы. Перекричать природу – это святое. Настроение мое пошло резко вниз.

Для меня тест на человечность – насколько далеко тебя тянет дистанцироваться от людей. Чем дальше – тем человечнее. Может, я просто скрытый мизантроп? Может, это просто болезнь?

Может быть. Только болезнь моя называется иначе: утрата иллюзий. Исчезновение иллюзий, этого духовного витамина, приводит к колоссальным психологическим перегрузкам. Неправильный духовный обмен веществ. Требуется вера во что-то…

А ее нет. Если нет веры – ты перестаешь быть человеком. Человек – это двуногое животное, без перьев, хвоста, и даже без царя в голове – но обязательно с верой в душе. Жить без веры – сверхчеловеческая претензия. Вот откуда мои психологические перегрузки…

– Мишка, ну, как там вода? Холодная? – орало пышнобрюхое клещеподобное, отдаленно напоминающее кроманьонца, находящееся в двух шагах от краснорожего Мишки. Мишка сделал вдумчивую паузу и от живота идущим голосом ухнул:

– Холодная!

– Папа, папа! – надрывалась в это время симпатичная малышка, измазанная грязью до ушей. Стоило ей улыбнуться, как ее смазливая мордашка становилась похожей на хорька, которого не пустили в курятник. Или на добрую старушку, желающую всем зла. Улыбка явно не красила детеныша. Странно. – Смотри, какие облака!

– Ну, и какие?

Папаша был несколько обескуражен. Услышать из уст младенца такое…

– Белые, папа.

– Да, – быстро согласился папаша, совсем, кстати, не похожий на хоря. – А трава зеленая.

Я порой сомневаюсь в возможностях этой легкомысленной науки, генетики. Впрочем, дочь-то вполне могла быть и не его. Вполне. Каждый десятый ребенок – не от законного «папа», а от проезжего молодца. В этом тоже есть что-то научное. Не в социологическом, а в биологическом смысле.

– А небо синее. Зойка, надень панаму.

А это уже педагогично встряла молодая, но слегка обрюзгшая мамаша. Ну-ка, ну-ка, дайте-ка нам взглянуть на мамашу. Моя версия с хориным следом вновь оказалась под сомнением. Возраст этой лебедушки я определил как переходный: от детства к старости. Varium et mutabile semper femina. Женщина всегда изменчива и непостоянна. Точнее, постоянно в женщине одно: ее готовность к переходности.

– Молодой человек, – обратился ко мне явно не старше меня тип, дети которого играли с упитанным породистым чао-чао, то есть мучили ленивого пса, получая при этом большое удовольствие. Детский животный эгоизм явно перевешивал собачий. С другой стороны, детки были при деле, и пес не скучал. Скучал папа, заросшим медвежьим лицом и низким лбом напоминавший неповоротливого чао-чао. Как говорится, каков пес – таков и хозяин. Но генетика здесь, опять же, не при чем.

– А какой смысл не пить? – спросил он, как будто продолжая беседу и обращаясь то ли ко мне, то ли к белым облакам. Очевидно мое поведение (рядом со мной не видно было початой бутылки, а это, по логике местных нравов, было уликой) он воспринял как вызов. И тут же, не откладывая в долгий ящик, решил меня победить.

– Вот один мой приятель не пил. Он даже не ел толком: все кашки да салатики. Бегал каждый день, ледяной водой обливался и следил за зубами. Мысль усекаешь?

– Нет, – отозвался я, отвлекаясь на сулящее интригу зрелище: мокрый мохнатый Чао энергично стряхивал с себя воду, обрызгивая при этом стройную соседку к ее великому неудовольствию. Хозяин пса – ноль внимания. Я очень надеялся, что соседка вспомнит о правах человека и невежливо напомнит о них моему визави. Тогда он от меня отстанет.

– Сейчас поймешь. Однажды он почистил зубы и побежал. Добежал до перекрестка и решил перейти улицу. На зеленый свет, на пешеходном переходе. Прямо по «зебре», понимаешь, строго по линеечкам. Левой – правой, левой – правой. Ать-два. Как ты думаешь, что произошло? Ти-ил! – вдруг заорал мой собеседник, прерываясь на самом интересном месте и обращаясь, судя по всему, к собаке. – Паршивец Тил!

Очевидно, хозяин сделал упреждающий ход – изобразил вежливость, ибо пес продолжал тупо терроризировать соседку.

– Его сбила машина? – спросил я, надеясь, что продолжение будет пооригинальнее.

– Угадал! – оскалил нездоровые зубы счастливый папаша, у которого было все, что надо для жизни: солнце, воздух, вода, дети, собака и покладистый собеседник. – Его сбила машина. Всмятку. Усек? Не надо себе ни в чем отказывать. Ха-ха!

И он поднял вверх указательный палец, тщательно выводя мораль.

– Водитель, конечно же, был пьян? – спросил я строгим голосом.

– Не знаю, – честно опешил моралист. – Ти-ил!

Правила хорошего тона обязывали меня поддержать позицию рассказчика, так сказать, выразить человеческую солидарность. Или, на худой конец, искренне возразить и привести иной пример, что тоже можно было рассматривать как форму уважения. Завязалась бы оживленная беседа. В жизни появился бы интерес. Я знал, что доставил бы большое удовольствие хозяину Тила, если бы рассказал ему историю, повествующую о том, как один мужик и пил, и курил, и не бегал (разве что за бабами, ха-а!), и улицу пьяный переползал на четвереньках каждый день на красный свет – и при всем при том благополучно дожил до девяноста трех лет. И еще бы жил, но на беду почистил зубы – и сразу умер.

Тут целых две интриги: во-первых, жизнь представлялась большой тайной и загадкой, что всегда приятно снимает ответственность с человека; а во-вторых, если случайный собеседник разделяет твою позицию, если чужой жизненный опыт подтверждает твой (одна голова хорошо, а две лучше), пить можно было почти на законном основании. Теперь уже с другом. В два горла. Вот они, маленькие секреты жизни.

Но я не рассказал ему этой, в общем-то, правдивой истории. Хватит с него и того, что я выслушал его пьяный бред.

В порыве божественно холодного отчаяния, смешанного с леденящим гневом, я, сузив глаза, поинтересовался у своего несостоявшегося друга:

– А зачем ты на свете живешь, папаша? Чтобы ни в чем не отказывать большому брюху? Только честно отвечать, честно! И в глаза мне смотреть, в глаза!

Тот по-собачьи уставился на меня, не зная, как реагировать. (Тут мне совсем некстати вспомнилась другая собачья история, история собаки Павлова, к которой я вернусь в другом месте моего нескладного повествования. Я развеселил сам себя и улыбнулся.)

Было очевидно, что с подобной ситуацией он столкнулся в первый раз: нормальный, вроде, человек ведет себя как псих.

– Ладно, расслабься, – вернулся я к общепринятым правилам игры. – Вода холодная?

– А как же? К тому же мокрая. Ха-а!

«Последнее слово, интонацию, междометие, жест или даже выражение глаз уважающий себя человек должен оставить за собой: от этого возникает иллюзия победы. Последним нанес удар – победил. А хороший, достойный человек – это тот, кто побеждает», – автоматически и бесстрастно отметил я краешком сознания и, не ответив на жизнелюбивый выпад брюхатого, полез в воду, корчась от холода и от его ехидного взгляда. Уже погружаясь в воду, я подумал: «В чем-то очень главном идеалом человечества является базарная баба, не дающая спуску самому черту. Последнее слово – всегда за ней. В сущности, по ее образу и подобию лепятся все герои. Пришел, увидел, победил… Почто приперся? Пошел вон! Чего пялишься, супостат окаянный! Я те глазелки-то повыколю! Или в морду хошь?»

И я улыбнулся, прежде чем скрыться под водой. Последнее слово осталось за мной.

Выйдя на берег, я тряхнул остатками шевелюры, подражая густопсовому Тилу. В подобных ситуациях, когда реальность давит на меня тяжким бременем, я придумываю себе игру, с помощью которой заслоняюсь от реальности. Жить становится легче, жить становится веселее. Внимательно смотрим по сторонам. Вот уже знакомый нам черный чао-чао, заросший шерстью, будто як, по кличке Тил. Дети называли его Наутилус, сокращено – Тил. Юмор, недоступный детям, заключался в том, что Наутилус жутко боялся воды и напрочь отказывался лезть в нее, а когда его насильно затаскивали метров на десять от берега, Тил обреченно греб к земле обетованной, выбирался на травку и победно вываливал свой лиловый язык, экзотического бледно-фиолетового оттенка, напоминавшего то ли шляпку изысканной поганки, то ли прикушенный язык утопленника. Славный был пес.

Так искусство, которое есть подражание природе, помогало мне отгородиться от жизни. Я раскрашивал мир разными оттенками цветов. Я называл вещи понятными мне именами.

Зрение и слух после первого заплыва (я заплываю далеко, подальше от орущей толпы) обострялись, обоняние тоже. Мышцы подбирались, и тело с удовольствием слушалось меня. Я врастал в природу. Цвета становились ярче, сочнее и разнообразнее. Цвет неба своими ускользающими от определения оттенками превращался в сладкую муку. Он бросал вызов – дразнил меня и посмеивался. Я сплетал словесные сети, чтобы поймать неуловимое. Синий? Голубой? Это только в романы годится. Голубой пласт, подсвеченный синевой, – нет, живой, мерцающий синью, проваливающейся в темную глубину, которая, возможно, упирается в голубой фон с обратной стороны неба… Многомерность спектра, пытка для глаза. И все это сразу, одномоментно ощутимо в небе. А по краям оно почти серое. «Голубое»…

Это значит «ошибаться на целое небо». Toto coelo errare.

Белые облака? Вот эти ослепительные снежные клубы, кажется, поскрипывающие от соприкосновения, словно упругие шары, эти сгустки энергичной радости, вросшие в нежную синеву и мягкой рыхловатостью отдающие чем-то несомненно детским, – вот это непередаваемое нечто, эта поэтическая материя, высекающая слезу, просто бедный белый цвет? Бе-бе?

Вы шутите! Снимите пластиковые очки! А где же гамма противоречивых впечатлений? Художник – это ведь не тот, кто называет вещи своими именами, и даже не тот, кто дает хорошо знакомым вещам другие имена; художник видит вещи одновременно с разных сторон. Это и есть божественно устроенное зрение. Думаете, подражать природе – это пара пустячков? Просто белый цвет. Просто любовь. Просто ревность, просто ненависть… В таком случае, господа, назовем вещи своими именами: художники остались без работы. Их просят не волноваться. На зеленой траве под голубым небом, по которому бежали белые облака, лежали влюбленные. И просто целовались. Ха-ха.

Хотя с другой стороны, именно так все и есть.

Не хотел бы я быть писателем. Это нечеловеческое чувство меры.

– Какого цвета небо? – спросил я у Электры.

Она удивлено посмотрела на меня и с вызовом ответила:

– Голубое. Разве нет?

– Конечно, голубое. По-твоему, я ненормальный?

Что ж, если к моей правоте добавить чуточку ее, получится нечто с более ярко выраженным вкусом истины.

Ingenium stupidum. Тупица.

Глава 4. Ваше Сиятельство

Вдоволь накупавшись, мы с женой потопали прямо через поле, где нас застал июньский грозовой дождь. Невозможно было отделаться от ощущения игровой природы, вроде бы, грозного явления. Одну сторону неба настолько плотно заштриховало дождем, что она из светло-серой превратилась в темную; другая же сторона сияла слегка затонированными просветами. Над нами было два неба. Но скоро две половинки затянуло роскошно серым драпом, который хамелеонисто менял цвет. Представление началось.

Раздался крепкий ядреный хруст первых раскатов грома. Палевая муть небес оскалилась клинками молний, и вновь добродушно, но со скрытой угрозой, зарычал гром. Молнии исчезли.

Дождь, главный солист на этом празднике жизни, прихотливо меняя темп и ритм, веселил, а не вселял тревогу. Он словно танцевал, время от времени предоставляя себе заслуженную передышку. И за ним хотелось наблюдать и аплодировать его коленцам. То припустит, часто перебирая толстыми каплями (у зрителя захватывает дух!), то перейдет на мелкую чечетку, давая понять, что праздник продолжается, участников просят не расходиться.

Когда небо слегка побледнело от усталости, оттуда, словно из прохудившихся мехов, вновь яркими жемчужными подвесками стали высыпаться гроздья молний. Одна, вторая, третья, еще и еще. Потом ломаные линии молний стали напоминать мелькающую ослепительную улыбку, по которой легко было восстановить череп сиятельного монстра, этакого брезгливого старца, скрывавшегося в тучах. Потом опять волной ливня обрушилась джига дождя.

– Сияйте, сияйте, Ваше Сиятельство! – радостно крикнула жена и расхохоталась в ответ грому небесному. Наверно, ей также почудился сиятельный старец. Неудивительно: мы с женой прожили двадцать лет, нам часто грезилось одно и то же. – Смотри, вот он, Громовержец!

Вдруг из-под дождевой завесы коротким предательским выпадом, сопровождавшимся веселым рычанием (все это выглядело несколько театрально), выскользнуло тонкое лезвие молнии. И этот стальной стилет уверенно угодил как раз в жену. Это я сейчас восстанавливаю события, тогда же я ничего не успел понять. Стилет – это последнее, что я увидел; последнее, что я услышал, был негромкий хлопок бутафорского ружья (театр, театр!). Я упал и потерял сознание. Потом сознание ко мне вернулось, но я утратил зрение, слух, обоняние, способность ощущать, чувствовать. Нет, кое-что, пожалуй, я все же ощущал: я бесстрастно представлял себя персонажем морга.

Постепенно, трудно сказать, в какой последовательности, ко мне стали возвращаться мои законные пять чувств и усиливалось прорезавшееся шестое. Когда дело дошло до того, что я открыл глаза, борясь со звоном в ушах, я увидел, что надо мной хлопочет хозяин Тила. Я вздрогнул: он показался мне владыкой Аидом, хозяином трехглавого пса Цербера. В его ошалевших зрачках отражались наши с женой белые лица. Да, да, лица и тела наши были белыми, словно вымазанными отблесками молний. Мои руки и ноги были холодными, у жены, как я понял из возгласов людей, тоже. Нас положили на мокрую землю, не приятно холодящую, а забирающую остатки тепла. Потом нас присыпали землей, прикопали, чтобы из нас ушел электрический заряд. Потом вызвали скорую. Течение времени я не ощущал. Быстро все делалось или медленно – решительно не могу вспомнить. Время остановилось.

– Откапывайте! – хмуро сказал врач, блестя очками в золоченой оправе. – Его надо в теплое, согреть. Ох, уж эти нетрадиционные народные методы… Вы же его чуть не придушили, благодетели. Рано ему еще в землю. А ей уже все равно…

Я все понял. Но испытать трагедию сил уже не было. Мне тоже было все равно – но как-то тоскливо все равно. Я побывал в царстве теней, мрака и печалей. Кажется, видел тень ужасной горгоны Медузы. Так себе: копия театра теней кабуки.

Когда я чувствами и разумом закрепился на этом свете, когда я вернулся к жизни, мне все стало представляться в новом свете – в трепещущем свете затянувшихся магниевых всполохов, мертвенных и беспощадных. Окружающие меня предметы стали казаться мне декорацией, дневной свет – подсветкой, люди – массовкой, а я – главным героем и зрительным залом одновременно. Вся трагикомедия разыгрывалась для меня.

Прошел месяц – ничего не изменилось. Зал, правда, стал реагировать на тонкую игру героя. Я ничего не мог поделать с этим дурацким ощущением. Именно тогда я окончательно понял: те, кто серьезно относятся к жизни, начинают играть; не играют только те, кто не понимает, что они играют. Последние играют исступленно и самозабвенно. До полной гибели всерьез.

И еще. Я не мог отделаться от ощущения, что и мы с женой заигрались. Переиграли. Где-то не соблюли баланс. Доказательств у меня пока не было, только, повторяю, ощущение. Но и оно изрядно отравляло жизнь. К моему постоянному, как бы отдельно от меня живущему чувству вины перед женой прибавилось еще одно отягощающее обстоятельство: вольно или невольно я оказался причастен к смерти Электры, оказавшись в ненужное время в ненужном месте. Я вместе с ней в неурочный час покинул берег озера (а ведь можно было задержаться еще хотя бы на полчаса, хотя бы на четверть часа! да что там – на минуту!), мы вместе смотрели на дождь, на небо, вместо того, чтобы бежать, вместе упали на мокрую землю. Я мог бы оказаться на ее месте, под ударом стилета, наконец.

Не знаю, кому адресовать претензию, но, право же, не стоило так нелепо и беспощадно отбирать у меня на глазах дорогую мне жизнь. Это был неудачный эксперимент, и вряд ли кому-то он прибавил лавров. Жена моя оказалась из сплава платины и титана, и она приняла на себя всю сокрушительную мощь удара, а я, мягкая податливая деревяшка, только обгорел. Feriunt summos fulgura montes? Молнии ударяют в высокие горы?

Где тут мораль?

На губах ее застыла улыбка: именно такой я запомнил ее навсегда. За ней осталось последнее слово. Она не выглядела обугленной или изуродованной, она не была испуганной. Она была неживой. Молния отняла у нее жизнь. Где логика, где смысл? Если это был урок мне, то я совершенно его не усвоил.

Зря старались, Ваше Сиятельство. Гм-гм.

Через час после гибели моей жены Электры и моего благополучного возвращения с того света (Гермес, проводник душ умерших, тактично удалился, прихватив с собой лодчонку Харона) утомленное солнце, Гелиос как таковой, как ни в чем ни бывало, оповещал мир о смене настроений, разгоняя свою ослепительную колесницу по параболе в сторону Запада. Post nubile – Phoebus. После туч – Феб.

Разве можно воспринимать такой мир серьезно?

Глава 5. Елена

Сложность моих отношений с женой заключалась в том, что они были нормальными, в высшей степени нормальными, совершенно естественными, но при этом если не угнетали нас, то никак не приносили радости нам обоим.

Естественность, мне кажется, путают с гармонией и нормой. Считается: что естественно, то не безобразно, то не может быть источником дисгармонии. Говорят: «Это же так естественно!» (то есть нормально, то есть хорошо). Естественность рассматривают как гарантию или эквивалент нормы.

Но естественный ход вещей может привести и к трагическому повороту событий, и к безобразию, и к дисгармонии. Вроде бы, все в пределах нормы – и в результате наступает нормальная кончина, то есть происходит нечто, на первый взгляд, ненормальное. Вглядишься попристальнее – нормально все. В конце концов, что бы ни случилось в жизни человека – все естественно. «Как дела?» «Нормально». «А у тебя?» «Не очень… Раком заболел». Тоже нормально. Только одна естественность ведет к счастью, радости и благополучию, а другая – к несчастью. Есть разница, если разобраться.

Все это пустые рассуждения, а вот счастье – не пустой звук.

Я хочу сказать, что сложность, нет, трагизм моих отношений с Электрой возник не от неестественности, а именно от естественности наших отношений. Сначала мы были счастливы, а потом обнаружили, что уже не очень; настало время, когда, заглянув правде в глаза, мы честно и молча констатировали: мы несчастны. Естественность цикла не угнетала меня, напротив, мне было очень любопытно: счастливые люди могут развивать свои отношения только в сторону несчастья. А бывает ли иначе?

Мы оба были правы – но правы на разных этажах, что напрочь исключало (для меня) поиски виноватого. Ее правота была убедительной в рамках ее отношения к миру (с чем я был полностью согласен), но одновременно ее женская правота служила (для меня) доказательством неразумности (с чем она была категорически не согласна), то есть неправоты, в конечном счете. Она была права по-своему, но не права в отношении истины. Такая трактовка бесила ее. Она не могла подняться до моей правоты, а я мог только унизиться до ее понимания: таков был рецепт нашей испепеляющей гармонии. Постепенно любое мое слово, замечание, любая привычка, не говоря уже о мыслях вслух, воспринимались как упрямое, зловредное чудачество. На мою смиренную просьбу позволить мне быть самим собой, она искренне возмущалась: «А кто тебе мешает?»

Мешала мне она, Электра, моя жена. Дело в том, что мое желание быть самим собой она воспринимала как попытки огорчить ее, унизить или даже сжить со свету. Я понимал, что делает она это не со зла, но это не мешало мне временами впадать в ярость.

Я понимал Электру и понимал, что она поступает в рамках своей правоты; на ее языке это звучало так: «Я, твоя жена, хочу как можно лучше, я очень этого хочу! Я стараюсь для тебя, своего мужа. А ты? И говорить тебе об этом бесполезно. Я в отчаянии». Это было правдой, ее правдой. Но она не понимала меня и фактически не признавала за мной права быть собой. Мой ответ, который никогда не звучал открыто, но был зашифрован в поступки, жесты, интонации, паузы, манеру одеваться и раздеваться и т. п. был таким: «Ты хочешь как лучше, а получается хуже некуда. И ты не видишь этого. И говорить тебе об этом бесполезно. Остается только ждать, неизвестно чего, терпеть, неизвестно зачем и делать вид, что все нормально. Привет Харону. Точка».

Она, конечно, подозревала, что я думаю что-нибудь подобное. Но это только увеличивало ее отчаяние. В ее глазах я был мутантом, случайным итогом фатального стечения обстоятельств. Ведь другие мужчины совсем не такие. Живут же люди. Следовательно, дело не в том, что я мужчина, и все мужчины такие, а в том, что я, именно я такой странный. Сначала она ждала, что я исправлюсь, прозрею (а я знал, что она ждет невозможного, и в свою очередь ждал, что она перестанет ждать и примет все с улыбкой, о большем не мечтал), потом перестала ждать и стала просто несчастной бабой, неизвестно зачем влачащей свой крест, о котором никто даже не подозревает. Для нее жизнь обрела параметры какого-то изуверского зиндана, в котором надо было влачить бессмысленное заточение; для меня немногим лучше. Мы с ней попали в полный экзистенциальный тупик. Все неотвратимо катилось к серой безнадеге. Было ясно, что впереди – смерть, больше ничего.

Ну, что ж, мы прошли с ней положенный цикл, и когда-то были счастливы. Наверное, отношения наши исчерпали свой потенциал. Так я объяснял себе то, что происходило между нами.

Почему же мы не развелись?

Электре не позволяли ее принципы порядочной женщины (которые я считал дремучей глупостью, естественно). А мне…

Видите ли, простенькие студенческие объяснения вроде «мы не сошлись характерами» уже давно не устраивали меня. Я догадывался, что дело гораздо глубже. Мне казалось, что наши отношения являются моделью отношений мужчины и женщины вообще. Мне интересно было пройти все стадии распада, если уж таков порядок вещей. Ну, разведемся мы, ну, женюсь я на другой. Будет ведь то же самое. Я, мужчина, являлся носителем разумного, аналитического начала; она, женщина, жила душой и благими порывами. Мы оба будем правы, и в награду получим катастрофу. Между нами, представителями двух разных видов, была пропасть. И вот на чем держался наш союз. Чего здесь больше: глупости, наивности, ума или фатального стечения обстоятельств, судите сами.

Конечно, в моей жизни должна была появиться другая женщина. Это было естественно и неизбежно.

И она появилась. Звали ее Елена.

Я был шокирован. Я никак не предполагал, что отношения мужчины и женщины могут пойти по другому сценарию. Я был далеко не новичок в прелестных забавах с женщинами, и флирт мне оскомно приелся как раз тем, что был игрой. Жена хоть не играла, и на том спасибо.

Да что там с женщинами! Игра, по моему глубокому и единственному убеждению, была универсальным принципом отношений между людьми. Ритуальная, игровая сторона человеческих отношений, которая заключалась в том, чтобы скрыть то, что скрыть невозможно, а именно: прагматический интерес, установку на пользу, выгоду – к тому времени уже изрядно портила мне жизнь, угнетала меня унылой и постылой пестротой, скрывавшей однообразие. Все мои игры объединяло одно: предсказуемый результат и, как следствие, скука. Мне хотелось каких-то иных отношений, каких-то необычных, не столь потребительских, что ли. Когда я называл их про себя «чистыми», мне становилось неловко перед собой; но отношений не затрагивающих «душу» (это слово тоже коробит мне душу), «нечистых», тронутых гнильцой прагматизма, мне уже не хотелось.

Иными словами, я думал, что жизнь уже ничем меня не удивит. К счастью, я ошибся. К сожалению, это случилось слишком поздно.

Мне уже было за сорок; а о роскоши человеческих отношений я только читал, да и то в юности. Встрепенувшаяся во мне ностальгия по чувствам подлинным, неигровым (если таковые имелись в природе; а если нет – откуда ностальгия?), ожившая в душе моей при обстоятельствах достаточно прискорбных, которых я уже коснулся, заставила меня нагородить немало глупостей.

Собственно, глупость, по моим тогдашним представлениям, я совершил уже в момент знакомства. Я никогда не позволял понравившейся мне женщине заглядывать мне в душу по причине элементарной: я и сам туда не стремился заглянуть слишком глубоко. Но тут я допустил то ли оплошность, то ли просчет, то ли…

В общем, я позволил себе небывалый градус искренности. По идее, это должно было быть смешно, ибо не вписывалось в правила игры. А уж быть смешным – последнее дело в жизни. Я подошел к девушке, явно ждущей кого-то, и сказал, нарываясь на тысячи отказов:

– Здравствуйте. Меня зовут Геракл. Я несчастен.

Как вам такое трогательное начало?

И я ведь не играл: меня действительно зовут Геракл (отголоски буйного воображения моего папаши, великого путешественника, геолога, обожавшего тайны тектоники; хорошо не Фемистоклюс, и на том спасибо), и я действительно был несчастлив. По существу, я сказал нечто другое. Очень подозреваю, что я произнес следующее: «Я чудак, странный я человек, с приветом, со мной серьезно иметь дело обременительно, я бы даже сказал, рискованно, и вы, конечно, это понимаете. У вас умные глаза. Для легкого флирта вы непригодны одна во всем городе. Поэтому быстренько разворачивайтесь и спешите к принцу, на губах которого бродит ироническая улыбка. У вас нет такого принца? Срочно его найдите. В общем, скажите, что вы заняты, и расстанемся приятелями».

Я был беспомощен в своей неуместной искренности. Сам виноват: не бросай на ветер слов, после которых уважающий себя человек обязан послать тебя куда подальше.

– А меня зовут Елена, и я могу поделиться своим счастьем, если вам интересно.

Чудо заключалось в том, что она поняла скрытый посыл моей дурацкой реплики. С моим именем у меня не было проблем при знакомстве с девушками. Стоило мне представиться, как интерес ко мне был гарантирован, во всяком случае, в первую минуту. О подвигах Геракла, по крайней мере, об одном из них, наиболее пикантном, девушки были наслышаны. А дальше – дело техники. Например, неизменно сильное впечатление производил паспорт с моей эффектной фотографией. Да мало ли еще что. Главное – у меня появлялся хороший, оригинальный повод заговорить и заинтриговать свою собеседницу, и уж будьте спокойны, через минуту у нее уже загорались глаза.

Но Елена отреагировала не на мое имя, а на то, что Геракл несчастен.

– Валяйте, делитесь своим счастьем.

– Давайте, я покажу вам Ботанический сад? У меня там есть любимые уголки.

– Разве вас не удивляет, что меня зовут Геракл?

– Мне понравилось ваше имя. Оно красивое. Вы рождены для подвигов?

– Не уверен. А вам не кажется, что имя – это судьба?

– Не знаю. Я об этом как-то не думала.

– Вы знаете, как зовут мою жену? Электра. Когда она узнала мое имя, глаза ее загорелись, и нам обоим стало ясно, что мы встретились не просто так. Представляете, конец второго тысячелетия, Геракл выходит на улицу и встречает Электру…

– Забавно. Почему же вы несчастны?

– Забудьте об этом. Покажите мне ваши уголки, Елена.

– А ваша жена не будет ревновать?

Теперь уже мне показалось, что иметь с ней дело – если не рискованно, то небезопасно.

– Нет. Она меня не любит. Разлюбила.

Тут я, конечно, приврал. Но «несчастен» и «не любит» – это ведь уже полдела.

– А отчего вы так счастливы? Любовь?

– Нет. Пока нет. Просто мне девятнадцать лет. Я еще ничего не понимаю.

И она улыбнулась действительно счастливой улыбкой.

Это было не полдела. Дело было почти в шляпе.

– Показать вам мой паспорт?

– Зачем?

– Там написано, что я Геракл. Ex pede Herculem. По ноге узнают Геркулеса.

– Почему «по ноге»?

– По документу. По неопровержимому факту. «По ноге» – это шутка такая. Очень древняя.

Все девушки как одна спрашивают: «Почему по ноге?»

– Не надо. Уберите вашу «ногу». Я вам и так верю.

Но попалась не только она, что было вполне естественно, попался и я, что было полной неожиданностью для меня.

Что такое любовь?

Это когда все остальное, люди и события, становятся поводами, обогащающими отношения двоих. Весь мир начинает крутиться вокруг сумасшедшей пары, вокруг вас; точнее, вы и становитесь тем самым миром, задавая ему точку опоры где-то внутри вас. Вокруг вас – пустыня.

Такая полнота и свежесть чувств не только захлестывает, но и настораживает: вся предыдущая жизнь убедила, что так не бывает. Становится страшно. Вы ждете постоянно, что вот-вот придут какие-то таинственные и уполномоченные стражи и отнимут у вас эту радость жизни, простую и впечатляющую, реальную, как море, солнце, вкусная еда, молодость, наконец. Раз – и все осталось в прошлом. Понимание, что все когда-нибудь кончается, смутно омрачает мгновения счастья, и в то же время делает их полными и значительными. Да, страсть сорокалетних – это стихия. Впрочем, когда я влюбился в Электру (ей, кстати, тоже в ту пору минуло девятнадцать, а я был немногим старше), было то же самое. Девятнадцать. Numero deus impare gaudet. Богу нравится нечетное число.

Честно говоря, любовь весьма напоминает удар молнии. Та же внезапность, сила переживаний, ощущение скоротечности и невероятности происходящего. Ни с того ни с сего на вас сваливается бремя счастья, и это не так легко вынести. Я оказался не готов к счастью с Еленой, но я не собирался от него отказываться. Во имя чего? Принципы порядочности (в моем понимании) вполне допускали такой способ существования. Понимаете, одно дело изменить женщине, и совсем другое – устранить само понятие измены. Непонятно? Ладно, вернемся к этому позднее.

Стоп. Попробую подойти к этому с другой стороны. Люди живут на земле, а я на Земле, которая заблудилась в Космосе. У кого душа шире? У меня. Ибо моя среда обитания несравненно многомернее. И не им меня судить. Опять непонятно? Ладно. Будем следовать намеченному порядку. Рано или поздно все прояснится.

Так в мою жизнь вошла Елена, и вместе с ней отблесками зарниц вторглось счастье. Душа ликовала и вопила. Я был рад, что решение моих проблем оказалось таким простым и действенным.

Однако диалектическая взвесь, распыленная в мире, стала оседать на полюсе противоположном, утяжеляя его и, так сказать, выравнивая положение. Кто-то, ответственный за равновесие и гармонию, стал активно вмешиваться в ситуацию, совершенно не интересуясь моим мнением. Вопрос «почему бы мне не развестись с женой», к сожалению для моей репутации, обрел второе дыхание и иное измерение. Не уйти к молодой и красивой – в этом, признаем, есть что-то неестественное, какое-то дешевое пижонство; это значило пойти против собственной природы (что никогда еще не кончалось добром). Я чувствовал себя если не трусом – то, как минимум, уклоняющимся от вызова. Уйти же, принять вызов, странным образом означало не пойти навстречу собственной природе с целью обрести себя, а пойти против дурацкого принципа «не предавай», придающего смысл и пониманию, и бессознательному отношению. Уйти – фактически означало предать не только Электру, но и себя.

Стоит оказаться в тупике, и вас охватывает лирическое настроение. О, моя светлая тюрьма, мои мягкие нары, моя аппетитная баланда! О, мысли, стражники мои, оловянные мои солдатики! О, мои чувства, мои порывы к свободе, придающие такому современному кабинету измерение тюрьмы! Будь проклята безжалостная реальность, а на мечты наплевать.

«Люди, считаете ли вы меня человеком?»: таков отныне был глас вопиющего. В пустыне. На месте которой вчера еще благоухал цветник.

Я не мог сказать о себе «не прав»; я мог сказать только «несчастлив». И в этом мне чудился игрушечный смысл.

Был во всей этой истории и еще один загадочный для меня самого момент: чем больше я разочаровывался в женщинах, тем больше я любил свою Елену.

Homines caecos reddit cupiditas. Любовь делает людей слепыми. Вау!

Глава 6. Кабинет

Честно говоря, мне хочется рассказать о Елене, мне есть что вспомнить и, если уж на то пошло, мне кажется, наши отношения достойны того, чтобы о них поведать кому-либо еще. Таких отношений в жизни не очень много.

Но порядок, железной рукой правящий в этом романе, обязывает сначала пригласить дорогих гостей, читателей, в мою комнату, которую я громко именую Кабинетом. После посещения моего Кабинета, надеюсь, вы станете смотреть на мир несколько другими глазами. И рассказанное о Елене в нужное время в нужном месте воспримете в нужном мне ракурсе. Сейчас, боюсь, вы не готовы для восприятия любовной истории.

Я сказал «порядок обязывает посетить мой Кабинет»; я не сказал «вы обязаны посетить мой Кабинет». Лично вас посещение Кабинета, буде оно состоится по вашей доброй воле, ровным счетом ни к чему не обязывает. Я вас приглашаю, но это не значит, что я ищу в вас своего союзника, хватаю вас за руку и заглядываю в глаза. Вовсе нет. Это не мой стиль. Просто понять меня, минуя мой Кабинет, невозможно. Кабинет нараспашку – это своего рода честность. Я даю вам шанс. А дальше – ваш ход, уважаемый читатель.

Итак, насильно никого не тащу, хотя приглашаю всех. Но коль вы уж пришли ко мне в гости, вытрите ноги о коврик, войдите в прихожую и снимите верхнюю одежду. Желаете осмотреться? Пожалуйста. Но здесь не на что особенно смотреть. Шкаф-купе, огромные бельгийские зеркала, – словом, все для того, чтобы раздеться, привести себя в порядок и подготовиться к осмотру квартиры.

Напрямую из прихожей попасть в мой Кабинет невозможно. Пойдете налево – окажетесь на кухне, направо – в гостиной, из которой, опять же, можно попасть в спальню (направо) или в Кабинет (налево). Гостиная, как и положено, – это проходной двор. Ничего личного. Моя квартира представляется мне живым организмом: кухня, а также находящиеся в одном секторе с нею ванна и туалет, – тело; спальня и гостиная – душа, Кабинет же – духовное средоточие, центр, где обитает разум. Вот почему из кухни вы также не попадете в Кабинет, только через гостиную, которая связана со спальней. Жена моя, кстати, жила на кухне или в спальне, заглядывая в гостиную, чтобы посмотреть телевизор (хотя он был и на кухне). Кабинет мой она презрительно называет «келья» и чурается его, как черт ладана. Меня это вполне устраивает.

Описывать кухню, гостиную или спальню – напрасно терять время. Все как у всех. Разве что всюду царил невероятный порядок. Каждая необходимая для тела и души вещь знала свое место. Культ тела и души?

Но вы еще не заглядывали в мой Кабинет. Здесь вы не обнаружите телевизора, зато есть компьютер, ручки, карандаши и множество бумаги. Все это располагается на крепком и несколько старомодном, слегка громоздком письменном столе, занимающем треть Кабинета. На столе – беспорядок, то есть такой порядок, в котором разбираюсь и ориентируюсь только я. А больше здесь никто не бывает. Налево – книжный шкаф с полками до потолка; направо – стена, которая увешана таблицами, картами, графиками, какими-то выписками, заметками из журналов и газет, фотографиями, рисунками и еще бог знает чем. Иногда кривые строки выползали на обои – и это был тот последний штрих, который добил Электру: она наотрез отказалась заходить в келью до тех пор, пока там не будет «все как у людей». С того времени, как она была там последний раз, на обоях не осталось свободного места: они все испещрены «иероглифами», понятными только мне строчками, значками, символами.

У этой стены я, бывало, часами проводил время. Да и сейчас время от времени возвращаюсь к головоломкам, от которых свихнулись бы мозги у самого Дельфийского оракула. К стене мы еще вернемся.

Шкаф тоже не подарок. Книг, вроде бы, немного, однако создается впечатление, что это не просто «любимые книги», слабость хозяина, а книги, прошедшие жестокую конкуренцию и отбор. Каждая книга на вес золота. Затрепанные, с обтертыми корешками, чем-то похожие на солдатиков из моего детства. Они вызывали уважение. Грибоедов. Пушкин. Лермонтов. Гоголь. Тургенев. Толстой. Достоевский. Чехов. Шолохов. Булгаков. Набоков. Еще кое-кто из реалистов. На полке можно обнаружить и весьма академическую, проработанную мной замусоленную книжонку «Целостный анализ литературного произведения» не слишком известного автора, не помню, какого. Кажется, Егорова. Или Горбачева. На видном месте – латинские пословицы и поговорки «Из античной мудрости». Языческий, реалистический дух этой книги роднил ее со всеми остальными. Собственно, это была не библиотека. Я терпеть не мог Байронов, Данте, Рембо, а также культовую макулатуру, наподобие зауми «серебряного века», современных бестселлеров и проч. Это был подбор книг, которые сыграли свою конкретную роль в моем духовном становлении. Литература, отражающая ценности цивилизации, украшала стеллажи Электры.

Скажу больше, чтобы уж не возвращаться к книгам. Последнее время я не читаю, а вяло анализирую, в чем и где заблуждается автор. Я ковыряюсь в ошибках автора. Читать книги, созданные в эпоху цивилизации, – сущая каторга. Темпераментные, энергичные, пассионарные заблужденцы. Орут, наперебой кликушествуют, влекут за собой. Куда, спрашивается? Они считают – вперед. Все их наборы фактов и системы идей ничего не стоят, так как исходная точка (система взглядов на систему фактов) – пещерна и убога. Чтение «умной» книги превращается в выслушивание лепета умалишенного. Я даже не называю имен. Все подряд. Оттенки маразма меня перестали интересовать окончательно.

Если бы я сказал: «В мой Кабинет не ступала нога женщины!» – это было бы неправдой. В кабинете, окруженный высшими культурными ценностями, я пал очень низко. Мне почему-то захотелось пригласить в гости Каролину. И именно в Кабинете она стала моей (в тот час, когда вечер плавно перетекал в ночь). Мужчина с женщиной, встретившись в уединенном месте, не подумают читать «Отче наш». Это истинная правда. Сначала она поглаживала «бабочку» на стене (с Бабочкой вы познакомитесь позднее, в свой черед), пока я снимал с нее юбочку, потом упиралась руками в стеллажи книг. Шкаф угрожающе покачивался и скрипел. Каро стонала. Я нервничал. Это не то место, вы меня понимаете?

Кабинет имеет свою историю, он возник не на пустом месте. Однако если рассказывать обо всем подробно, то мы рискуем не вылезти из моего Кабинета до конца романа (а это, согласитесь, скучно), а если вкратце, то меня могут неправильно понять (а это уже глупо). Вот она, кстати, проблема интеллектуалов всех времен и народов. Как быть?

А никак. Роман мой родился в этом Кабинете, он весь пропитан его строем и духом. В сущности, мой роман – о моем Кабинете. Что не уместится в строчках, ищите между строк. А не найдете, так пеняйте на меня.

Итак, все началось с того, что однажды я оказался в Лондоне. Это была поощрительная поездка: я удостоился ее как молодой и перспективный драматург. Мне и моим коллегам решили показать родину бесподобного Шекспира, чтобы, так сказать, подхлестнуть наше творческое честолюбие и подвигнуть на великие начинания. Творчески мыслящей молодежи создавали все условия для вдохновенного служения высоким идеям и идеалам.

На стене великолепно отреставрированного Шекспировского центра виднелась скромная надпись: «Посвящается людям». Ее оставил тот самый попечитель, благодаря деньгам и усилиям которого и был возрожден Центр. Меня впечатлила обыденность и рутинность мессианства. Один, титан Возрождения, одарил людей россыпью шедевров, второй всю свою жизнь посвятил увековечиванию памяти первого. И вот – «посвящается людям». Великое окружено было уважительным почтением, и одновременно вокруг великого иронично и легкомысленно развеивался сам дух неприкасаемости. Великое делали такие же люди, как и те, которым посвящалось великое. Между «великое» и «люди» подозрительно не было непроходимой пропасти. Что-то здесь меня насторожило. На трепетный вопрос безусого, но бездарного, по-моему, поэта, автора гладенькой поэмы о Ленине, вопроса, касающегося вселенского разума, которым «овеяны были бессмертные творения вашего легендарного земляка», местный экскурсовод поднял брови: «Шекспир? Боюсь, этот гениальный человек вовсе не был таким умным, как представляется многим. Он же был актер, драматург, поэт, наконец. Он ничего не понимал в философии». Далее гид-эрудит с восторгом процитировал огромный кусок из «Ромео и Джульетты» и прибавил: «Где же здесь ум? Это всего лишь гениальная поэзия». «Я с вами не согласен, – возбудился безусый ленинец. – Чего стоит только одна фраза: «Весь мир театр, а люди в нем актеры». Это ли не ум? Звучит исключительно современно!» «Это Петроний, – словно извиняясь за Шекспира произнес гид. – «Mundus universus exercet histrioniam. Весь мир занимается лицедейством».

Я влюбился в «Лондон щепетильный» сразу и бесповоротно. Но только годы спустя понял, чем он меня пленил. Это была столица мировой цивилизации, отстроенная в лучших традициях классической (античной) архитектуры. Строгость пропорций, строгость мысли, строгость чувств. Великим гением цивилизации был Шекспир. Гением поэтизации иллюзий. Хреновым гением, sub rosa, между нами говоря. Все его великие характеры, если разобраться, не только слава цивилизации, но и позор культуре.

Именно культурой в Лондоне и не пахло. Это был город-музей, роскошный памятник нищете духа. Здесь царил культ изящных искусств, которые (за редчайшим исключением) занимаются поэтизацией глупости. Когда я понял это, то в пику любимой столице объявил столицей мировой культуры мой Кабинет. Разумеется, на стене, на выгодном и почетном месте были помещены виды Лондона (служащие фоном для моей субтильной фигурки), города необъятного, как сама цивилизация. Но Лондон был меньше, чем моя квартира: в нем не было и быть не могло Кабинета. Лондон – это кухня, гостиная и спальня той квартиры, где разместилась цивилизация человечества. Лондон весь посвящен людям. Но каким людям?

Вот в чем вопрос. Ответ можно было найти в моем Кабинете, на стене (где, кстати, в углу справа, совсем незаметно, карандашиком, как бы детскими каракулями было выведено понятным только мне отголоском: «Посвящается людям»): людям, которые жили телом и душой, тем самым людям, которые населяли берег Темзы или заполоняли берег Птичи. Тем людям, которым подавай хлеба и зрелищ, и за которых так часто заступалась моя жена. Лицедеям.

Стена моя, в частности, испещрена была листками с определениями культуры и цивилизации (листки по какому-то наитию стали крепиться с левой стороны, и скоро густо усеяли весь угол). Или игры (13 определений). Вот первое. Игра – результат такого отношения к жизни, когда ты смеешься над моралью, но вынужден жить как все, по предписаниям морали. Смеешься не только над всеми, но и над собой. Понимаете?

Субъектом и объектом цивилизации, как я выяснил, был человек как существо биосоциальное (тело плюс душа). Человек как существо биосоциодуховное (тело и душа плюс разум) – это уже объект и субъект культуры. Гении «культуры цивилизации» воспели и оплакали «биосоциала»; человека разумного, духовно-социального (хотя и рожденного матушкой природой) культура по-настоящему еще и не познавала.

Дальше я попытался найти людей культуры, затерявшихся в дебрях цивилизации. Сначала список мой, расположенный на стене сразу под Лондоном, был довольно большим. Затем он сокращался и сокращался, пока я в недоумении не остановился перед фактом: людей культуры, в сущности, нет. Один только я (при условии, что я не сумасшедший; справка о состоянии здоровья на тот период, когда делались безумные выводы, прилагалась; я был здоров, как космонавт). Главным доказательством моего здравого рассудка служило то, что я ни с кем не делился своими мыслями.

Я, человек мира культуры, живу в эпоху цивилизации. И никто, кроме меня, об этом не подозревает. Вот моя самая большая игра, ставка в которой – вы сейчас будете смеяться – будущее человечества. Да, да, ни больше, ни меньше. Свой выигрыш посвящаю людям. А проигрыш…

Не стоит человечеству выигрывать у меня. Это не в его интересах.

У меня не было выбора: столицей культуры был объявлен мой Кабинет. Игра, мое странное призвание с детства, стала если не сутью, то плотью, тканью, стержневой основой моей жизни. Я смотрел на все глазами человека культуры, а жить вынужден был как человек цивилизации. Мои открытия уже не пугали, а забавляли меня. Так, например, моя жена была не только женщина, что само по себе лишало ее пропуска в культурное измерение, она была к тому же продуктом цивилизации. Женщина, из рук цивилизации получившая удостоверение, согласно которому она является существом глубоко культурным. Судившая меня(!) по культурным(!) меркам и именем культуры! И это называется «не сошлись характерами»? С ума сойти!

Выбор у меня сузился до неприличия: или игра – или сумасшедший дом.

Я, человек солидный, семейный, выполняющий общественно полезную работу (драматургическое поприще – это ведь культуру в массы), весьма ответственно и серьезно отнесся к выбору: избрал игру.

И я завел себе кошку, живой символ игры. Мне хотелось, чтобы она гуляла сама по себе везде, где пожелает (но она сразу же прописалась на кухне). И я назвал ее Пума. И стал ее глазами смотреть на Вещи. Мне кажется, Судьба растерялась. Человек стал Кошкой?

Глаза дымчатой кошки Пумы в сумерках радужно отливали крупными перламутровыми пуговицами, вставленными, казалось, в пустые глазницы. Сверкнув безжизненно мерцающими очами, Пума надменно покидала мой Кабинет, триумфально вздыбив хвост. Кого она там побеждала – загадка. Несколько дней меня просто умиляли подобные трюки. Потом…

Оказалось, что загадочность кошки – в ее примитивности. Да-с. Когда я понял это, немедленно подарил ее новым хозяевам. Они в ней души не чаяли. Она в них, кажется, тоже.

Пожалуй, для начала о Кабинете хватит.

Глава 7. Город

А теперь мы выйдем из Кабинета в город, на просторные площади, по которым бродит народ в поисках зрелищ. Вы не заметили, что солнце теперь, после посещения Кабинета, светит по-другому, теплее и ярче, и ветерок, касающийся вашей щеки, делает это более грустно, чем обычно? Не заметили?

Значит, вам можно было и не заходить в мой Кабинет. Может быть, вам это даже не рекомендуется. Извините великодушно. Я пытался предупредить, что душе тесновато будет в моем Кабинете, в этих четырех стенах, но…

Не могу быть категоричным: это самый большой мой недостаток. Знаю, что человек наступит на грабли, но не настаиваю, чтобы он сменил маршрут. Все равно ведь не послушает. Категоричным быть бессмысленно. К тому же значительно возрастает риск попасть в сумасшедшие. А сумасшедший, который всегда прав, это уно дьяболо, что-то инфернальное. Зачем же себя выдавать?

И все же наблюдать, как сбываются твои молчаливые предсказания – удовольствие не самое большое.

Когда мы выйдем на улицу?

Давайте выйдем в апреле, если не возражаете. Все-таки весна особенно трогательна в городе, созданном людьми для того, чтобы их всех тянуло на природу. Почему именно в апреле? В апреле я встретил Елену. Знаю, все это дохлые аргументы. Ну, нравится мне апрель, что я могу поделать. В апреле у меня день рождения. Ясно?

Итак, мы вышли. Торопиться не следует, ибо прогулка по городу – это особого рода развлечение, подозрительно напоминающее работу. Обратим внимание: еще беспомощно торчат голые сучья деревьев, но уже обильно пробилась зеленая трава. Контраст. И высокое, высокое небо: весенние объемы света и пространства просто поднимают вас над землей.

И вдруг (так часто бывает) с высокого неба начинает сыпаться снег. Это выглядит настолько несерьезно, настолько нарушает логику порядка вещей, что неизменно вызывает улыбку. Ошалевшие снежинки чувствуют себя явно не в своей тарелке: они неуверенно кружатся, раздувая свои пушистые сарафанчики и не зная, что делать дальше со всем своим белоснежным великолепием. Зимние инструкции уже устарели, а сказку о Снегурочке они явно не проходили. Рой покладистых придворных балерин ждет сухой нагретый асфальт.

Зимой снег бывает злой, колючий, самоуверенный. А весной – обескураженный, неловкий. Надменный асфальт становится все мокрее и, кажется, добрее. Наконец, выглядывает солнце, и вся эта симпатичная нелепица прекращается. Недавнее снежное видение уже начинает казаться придуманным. Рассказывать об этой шутке природы тому, кто не видел ее собственными глазами, всегда как-то неловко. Всегда кажется, что тебе не очень-то верят. То и дело приходится повторять «клянусь» и «честное слово». На одном конце города припекает солнце, а на другом кружит снег.

Апрель играет с вами, с апрелем несерьезно быть серьезным.

А вот вам мой выход в ноябре. Следуйте за мной. Я шел по ярко освещенному проспекту моего славного города. Был конец ноября. Снег уже устойчиво лежал на улицах, лицо пощипывал слабый морозец, придавая движениям бессмысленную бодрость. Свет солдатиков-фонарей жался под крыши, не доставая до светло-черного неба. Вдруг в белую полосу городской подсветки клином вторглась стая диких уток, очевидно, перелетавших с водоема на водоем в поисках счастья (корма), и бесшумно исчезла. Абсолютно неожиданно и непредсказуемо. Где еще такое увидишь? Мне почудилось, что перья этих птиц были из твердой бронзы, а когти – из меди.

Странно было и само зрелище, с кинематографической отчетливостью напоминавшее видение или знамение, и то, что никто не обратил на него внимания, кроме одинокой девушки, картинно, опять же, по-киношному, раскрывшей рот. Просто серия картин.

Мой город складывается из таких картинок.

Можно, конечно, иначе выйти в город. Давайте попробуем. Гм-гм.

История древнего Минска – это история города, который благодаря воле и трудолюбию своих жителей много раз восставал из пепла и руин, подобно мифической птице Феникс. За время своего существования Минск был разрушен более 10 раз. Точная дата основания города неизвестна, но впервые он упоминается в летописи в 1067 году в связи с междоусобными войнами русских князей. В этом году Минск был взят штурмом и сожжен войсками киевского князя Изяслава и его союзников. Потом город завоевал Владимир Мономах, потом разорили и сожгли литовцы, опять Мономах… Позже Минск оккупировали русские войска, шведские, французские. История цивилизации складывается из истории завоеваний.

Первоначальное древнерусское название города – Менеск или Менск. Его происхождение неясно. Существует несколько научных и одна легендарная версия на этот счет. Согласно легенде имя основателя города было Менеск. Ученые-историки считают, что название города происходит либо от небольшой реки Менки, на которой был основан Минск, либо от славянского слова «мена», «менять». Так как город находился на пересечении торговых путей, где и происходил обмен товарами. Позднее, в XVII веке, под влиянием польского языка слово Менск трансформировалось в современную форму – Минск.

С начала XIV века Минск как один из городов Великого княжества Литовского постепенно превращается в крупный центр ремесла и торговли. В 1499 году город получил Магдебургское право – право средневековых городов на самоуправление. К середине XVI века в городе возникают цехи (корпорации средневековых ремесленников). Купцы Минска вывозили лесоматериалы, смолу, воск, изделия из железа, стекла и кожи, меха. Привозили соль, вино, пряности, ткани, металлы и изделия из них. Минск имел торговые связи со многими городами Руси, Прибалтики, Восточной и Западной Европы.

Как видим, с самого начала наш город развивался как один из центров цивилизации, таковым он остается и по сей день.

В середине XIX века город начинает формироваться как крупный промышленный и транспортный центр. В первую очередь это связано с индустриальной революцией в России и широким строительством железных дорог. К 1900 году Минск был соединен с центром России, Польшей, Прибалтикой и Украиной Московско-Брестской и Либаво-Роменской железными дорогами. Были построены 2 депо и мастерские, водопровод (1874), появились конка (1892), электростанция (1894), вступила в строй телефонная связь (1890). На этот период в городе с населением 91 тысяч человек действовало 58 фабрично-заводских предприятий.

1873 г. Основан Коммерческий банк.

5 июня 1890 г. Открыто здание Минского городского театра.

1895 г. Открыт родильный дом.

25 декабря 1900 г. Открыта публичная библиотека им. А.С. Пушкина.

1910 г. Открыт кинотеатр "Иллюзион".

20 января 1919 г. Открыт Белорусский областной музей.

В 1929 году в городе пошел трамвай, чуть раньше было налажено автобусное сообщение. В 1934 году построен аэропорт.

Буквально в первые дни нацистского вторжения в СССР в июне 1941 года Минск подвергся опустошительным налетам германской авиации. Несмотря на упорное сопротивление Красной Армии, город был захвачен уже на шестой день войны. За время трехлетней оккупации в Минске и его окрестностях немцы уничтожили более 400 тысяч человек, а сам город превратили в руины и пепел. Они разрушили 80 % жилых домов, почти все фабрики и заводы, электростанции, научные учреждения. И театры.

Минск был освобожден советскими войсками 3 июля 1944 года. Пришлось отстраивать город практически заново – в старом античном стиле.

В 1974 году в ознаменование заслуг граждан города в борьбе против нацизма Минск получил звание Город-герой.

Вот вам его долгая (недолгая?) почти тысячелетняя история. И что же поражает в ней больше всего? Нет, не отсутствие романтики и мифов, ее окружающих. Другое. NB. Нерассуждающая воля к жизни. Восстать из пепла и вновь устремиться в гонку за лидерами цивилизации. Догнать. Перегнать. Быстрее. Выше. Сильнее. В истории нашего города-героя, как в миниатюре, отражена история человечества, уверяю вас. Ничего другого в человеческой истории не происходило. Пришел, увидел, победил – погиб, ибо уже другой пришел, увидел, победил…

К этому я еще вернусь, а сейчас мы совершим экскурсию по моему городу. Мы посетим памятные мне места.

Прежде всего отметим древнегреческий характер архитектуры юного Минска. И это правильно: классику надо ценить. Ультрамодное не к лицу городу, живущему не одним днем.

Вот сквер (по недоразумению названный «парком культуры»), знаменитый тем, что здесь я впервые поцеловал Елену. Не было бы этого события, сквер так и остался бы в моих глазах и в моей памяти унылым местом тусовки неопрятных подростков, неотвратимо заполоняющих город все новыми демографическим волнами каждой новой весной. Очередная весна – и очередная волна шестнадцатилетних накатывает с визгливым щебетом, нагло вытесняя стареющий контингент, двадцатипятилетних отставничков, нагло цепляющихся за юность.

А вот Ботанический сад с ничем не примечательными яблонями креба; но под ними есть примечательная скамейка. Именно здесь Наташа легко и непринужденно рассталась с девственностью, приобретя взамен массу иллюзий, как выяснилось позже. Так сказать, дефлорация произошла в зарослях цветов, в самой гуще пышной флоры. Такое не забывается.

Что касается темы «мы с женой и город» – то это просто неприличная тема. Нам знаком практически каждый кустик, расположенный в стороне от центральных аллей. Мы были молоды, и город был полностью в нашем распоряжении. Мы делали с ним что хотели.

А ратушу видите? Я знаю, что она не поражает воображение. И дело не в ее условной старине и «античной» выправке, и даже не в том, что именно здесь Минску было даровано Магдебургское право. Дело в том, что возле нее я познакомился с Машей.

Город, как и Кабинет, с наскока не обойдешь. Придется возвращаться сюда снова и вновь, если, конечно, будет возникать желание.

А теперь мы обратимся к истории человечества, если не боитесь скуки.

Ваше Сиятельство, будьте нам гидом, в смысле Гидом. Гм-гм. Надеюсь, Вы не в претензии на то, что я набиваюсь на короткое знакомство. Позвольте Вам напомнить: по своему происхождению я ведь с небесами на «ты». Правда, я был брошен своим папашей, бродягой Зевсом. Кстати, не приходилось ли встречать его в окрестностях Олимпа?

Глава 8. История человечества

Все началось с Адама и Евы, как известно. А вот почему, Ваше Сиятельство (сокращенно В.С., то бишь W.C.)? Не с колеса, например, или там с прически Евы, а с отношений А. и Е., а, W.C.? Почему?

Да потому что отношения мужского и женского начал, разума и души, стали основой человеческого измерения…

Впрочем, читайте роман, и все станет ясно. Все романы – это краткие истории человечества. Кстати, о романе…

Нет, о романе некстати. О романе потом. Сначала об истории человечества.

Итак, отношения мужского и женского начал. История человечества – это история возникновения и развития разума. А история развития разума – это история его войн с душой. Самая известная и популярная у людей форма войны – это любовь. Вот почему все романы – краткие истории человечества. В сущности, мои отношения с Машей, например, или Еленой, а также с Электрой и Каролиной, кратко и сжато повторяют всю историю человечества. Мне не надо рассказывать историю, я знаю ее по своей жизни. Я всегда чувствовал себя историческим персонажем, жизнь которого вмещает в себя больше, нежели жизнь обычного человека. А для обычных людей истории просто не существует. Есть только здесь и сейчас. Есть только миг между прошлым и будущим, главное в котором – торговля и ремесла. Мало того, что они живут не на Земле, летящей в космосе, а где-то на окраине Минска, они еще живут вне времени. Вне пространства и времени, W.C.. Если бы я был Богом, создавшим подобную породу, мне было бы нестерпимо стыдно. Я был бы Богом Красного Цвета. Вот почему, исходя из лучших побуждений, я считаю, В.С., что Вас нет. Я с уважением отношусь к самой номинации – Господь Бог. Люди – это абсолютно не божественное что-то, они просто компрометируют само начало, их сотворившее. Вы бы придумали что-нибудь поинтересней, W.C., не сомневаюсь, или, на худой конец, отреклись бы от них. Реальный масштаб человека – это масштаб его нереальной мечты. Скажи мне, о чем ты мечтаешь, и я скажу – кто ты. О чем мечтают люди всех времен и народов? О количестве нулей, вписанных собственной дрожащей рукой в чек, который они мечтали бы обналичить в небесной канцелярии, опередив всех своих конкурентов. Их мечта – дорого стоит. Какие люди – такая и история. Блошиные бега, главный приз на которых – все тот же чек. Вместо истории мы ковыряем мифы, лучшие из которых – древнегреческие. На мой вкус они поинтереснее евангельских и древнерусских. В последнее время даже придумать толком ничего не могут. Елена, Афродита, Тесей, Зевс, Геракл, Электра, Мария…

Все на круги своя.

Кем же являюсь я, в таком случае, – я, человек одной книги, преодолевший суету цивилизации и живущий в столице культуры, у себя в квартире? Если бы мои мечты исполнились, Вам пришлось бы туго, а, Ваше Сиятельство?

Давайте подробнее поговорим о героях, о великих людях, усилиями которых творилась сама история. Роль «личности» в истории: тема достойная нашего внимания. Казалось бы, великие даются обыкновенным людям в назидание и поучение, чтобы последние время от времени чувствовали свое ничтожество. Как бы не так.

Первая часть биографии великих, та, когда они творили свои шедевры, в которых в недоступной для простого смертного форме выражено восхищение психологией цветника, интересует людей постольку, поскольку существует вторая часть, когда великие обязательно (это фундаментальный закон!) обнаруживают свое ничтожество. Пушкин окажется бабником, Лермонтов – монстром, Гегель и Гоголь – занудами, Мольер и Гете – продажными; алкашей и наркоманов среди великих – не счесть, подонков столько же, сколько и гениев.

Получается: мы не только хуже, бездарнее, но и лучше этих сомнительных избранников. После того, как ознакомишься с неизбежным теневым обрамлением, с мусором и сором, становится гораздо легче: охотно прощаешь этим мерзавцам свою неполноценность, следствие их гениальности, ибо другим следствием гениальности является их вопиющая ублюдочность. Самыми лучшими оказываются самые обычные. Как вы, да я, да целый свет. Гении ненормальны во всех отношениях, а мы – во всех нормальны. Одно стоит другого. Люди, я уверен, и о Христе слушают с тайным удовлетворением, подозревая, сколько же грязи скрывается за такой благодатью. Что делал великий Назаретянин до тридцати трех лет? А? Это большой вопрос.

Но не дай Бог преподнести им биографию человека, отличавшегося достоинством (не в их понимании, а в моем)! Такого унижения они не потерпят. Человека, который реализовал личность в себе, они посчитают своим главным врагом, хотя еще и не видели такого. Порадовать их?

Неужели человеческое счастье – это счастье не быть человеком?

Я не помню, чтобы пришедшее ко мне понимание наполнило меня счастьем. Нет, все же не так. Женщины на фоне моего понимания человека – вот мое счастье. Женщины если и не нейтрализуют понимание, то обогащают его, служат противовесом, спасают от самого себя. И чем глубже понимание – тем больше я ценил окружающих меня женщин.

При этом я все сильнее и сильнее презирал тех, кто бессознательно окружал себя живыми существами, любил «жизнь», по убеждениям таких же жизнелюбов. Коты, собаки, жены, дети, внуки, яблони, кусты малины – вот цветник жизни. Все цветет и пахнет. Человек сам становится частью цветника, млекопитающим, папой, дедушкой или тетей, понимание только угрожает цветнику, а потому его избегают, словно суховея, превращающего все в пустыню. После человека остается цветник, а после понимания…

Nihil ne canem vel catum reliquit. Ничего не оставил, даже кошки и собаки. Это о таких, как я.

Женщина для мужчины из цветника – просто скво, самый красивый цветок цветника; для меня же – спасение от понимания. Когда приходит понимание, женщина становится больше, чем женщина.

Получается, что мое счастье состоит из двух частей, из двух половинок, из двух полушарий. И этого я никому не объясню. Вот нажил себе проблемку. Это уже даже не «горе от ума», потому что и «горе от ума» они понимают по-своему: их ум и их горе делают их счастливыми.

Моя проблема – это понимание, несовместимое с жизнью. Людей, подобных себе, – я просто не знаю. Доигрался, блин.

Приятно было с Вами побеседовать, W.C.. Но я так и не услышал внятных возражений. Что-то после грозы на поле Вы стали неразговорчивы.

Или это были не Вы?

Глава 9. Маша

Порядок, как известно, бьет класс. Так вот сейчас я продемонстрирую вам класс. Не ищите в моем повествовании логики порядка, ибо это больше, чем порядок: это класс.

Я расскажу вам о Маше, что является нелогичным во многих, если не во всех, отношениях. Близко к абсурду. Как говаривали в старину, quid hoc ad Iphicli boves? Какое отношение это имеет к быкам Ификла (между прочим, брату-близнецу Геракла)? Казалось бы, никакого. А я все равно расскажу.

Вы думаете, что делала Маша вблизи ратуши?

Конечно, ждала своего суженного. Собственно, она уже прибыла на свидание. А вот он отчего-то запаздывал (как потом выяснилось, по исключительно уважительной причине; если бы он пришел на свидание, игнорируя свою выдуманную причину, он бы не заслуживал уважения). Вот почему Маша, преисполненная чувства собственного достоинства, а также злости на него, заставившего ее торчать возле ратуши на виду у всех, как дуру, легко откликнулась на слова случайного прохожего (это был я, с любовью в сердце торопившийся на свидание с Еленой):

– Здравствуйте. Меня зовут Геракл! Я счастлив!

– А меня зовут…

– Иола?

– Нет, вовсе не Иола. Не угадали.

– Но ведь не Деянира же…

– А вот тут вы правы. Деянира – это модная певица. Меня зовут Мария. И я убита горем.

– Я могу вам помочь?

Сострадание к симпатичной девице, по-моему, всегда украшает мужчину.

– Гусь свинье, извините, не товарищ. Вы счастливы, я нет. К тому же вы явно спешите к другой.

Умный мужчина должен ухаживать за умной женщиной так же, как и за полной дурой: в этом сказывается ум мужчины.

– Спешу. Но я не могу пройти мимо вас.

– Начнем знакомство с подлости и предательства?

– Нет, с честности. С дурацкой честности.

– Может, и мой Платон сейчас так же честен с кем-нибудь.

– Вряд ли. Кроме меня на это никто не способен.

– В ваши годы уже можно позволить себе быть честным. Извините. Платон мерзавец.

– Платон вам друг? У меня иногда возникает ощущение, что я живу в Элладе. Посмотрите на ратушу: колонны, портики, анфилады. Рядом Геракл. А тут еще Платон с Гермогеном на горизонте. Эгейского моря разве что не хватает. И Минотавра. Лернейская гидра ни к чему: я брезглив.

– Как вас зовут, честнейший Геракл?

В ответ я протянул ей паспорт.

Сначала Маша не хотела принимать меня как мужчину, который у нее уже отнят Судьбой. Это был девичий способ сопротивления неизбежному – способ столь же бессмысленный, сколь и необходимый для самоуважения. Но Судьба в каком-то смысле была на моей стороне. Во-первых, мне очень и очень помог Платон (он расклеился и повел себя не по-мужски, чем и весьма даже подтолкнул Машу в мои объятья); а во-вторых, я был по-юношески напорист и неотразим.

Через полгода я шептал Маше на ушко (в день ее рождения: ей исполнилось ровно девятнадцать лет):

– Боже мой, за что мне эти тонкие руки, мягкие, нежные сгибы на локтях, напоминающие ямочки, знаешь, какие ямочки («М-м-м…» – выразила нечто невыразимое Машенька)? да, да, а губы какие, закрой, нет, раскрой, нет, прикрой («М-м-м!»), а волосы мягкие («Чистые», – бессознательно, на автопилоте промямлила Маша), мне их схватить хочется в пучок, потом впиться в них, потом («М-м-м-м-м!»)…, а это что? грудь? нежная спелая грудь? это перси, персики мои сладкие, убери свои волосы и спрячь губы, не мешай мне, не мешай, ах, не мешай («М-м-м…»), почему ты так неудобно лежишь? неудобно, опять неудобно, неужели непонятно, что ноги надо вот так («Зачем ты все комментируешь, а, зачем, зачем?..»), а что нельзя? надо молчать? не могу молчать, не могу, не могу («А-а-а… М-м-м…»), а это что у нас? быть не может, розочка раскрылась, сама, sub rosa, а росы сколько, нет, нектара, ты не ладошкой закрывай мне губы, а губами своими, вот так, м-м-м, да, так, а-а-а («М-м-м!»), м-м-м-м-м-м-м-м… это что? не знаешь? и я не знаю, дай мне губы, губки, губошлепки, ой, какие славные, мягкие, где руки мои, которые твои, обними меня, вот так, да, персики, розочки… («М-м-м…)

Время остановилось. Это был первый звонок. Вам когда-нибудь удавалось остановить время? Вряд ли это искусство. Это большая удача. Возможно, счастье.

Вы думаете, это означало, что я разлюбил Елену? Нет, это означало, что я полюбил Машу, в то время как дома меня ждала Электра. Подобный сюжет даже в воображении моем никогда не складывался, потому что он казался мне нежизнеспособным. Я терпеть не могу не одобряемых жизнью сюжетов. Мне казалось, что одна любовь непременно должна вытеснять другую, согласно какому-нибудь закону Архимеда, воле Зевеса или закону компенсации; в моем же случае они нелогично дополняли друг друга. Каждое чувство в отдельности на время заслоняло другое и заставляло мое сердце сладко замирать от счастья. Но все вместе, собранное в один пучок, уже травмировало меня: три счастья превращались в боль. При этом даже мысль отказаться от одной из моих женщин усиливала боль.

Жизнь крупно удивила меня, игрока. Дело в том, что я не играл ни с одной, ни с другой, ни с третьей; но отношения со всеми тремя уже явно приобретали черты игры. Я честно запутался и потерял контроль над ситуацией. Я просто не знал, чего я хочу и чего мне следует хотеть как джентльмену и приличному человеку. Передо мной стояла стена счастья, необозримая и неохватная, готовая, к тому же, в любой момент рухнуть и погрести меня под своими сияющими обломками.

А вот в этом месте самое время рассказать об эксперименте с собакой Павлова, о собачьей истории, к которой я обещал вернуться.

Собственно, я о себе, но начну с собаки. Бедную Собаку (кажется, пса в насмешку звали Цербером), честную как сама природа, люди в белых халатах быстро обучили двум несложным трюкам, так сказать, привили ей условные рефлексы. Перед приемом пищи ей всегда демонстрировали круг, а перед Ужасными Неприятностями, например, побоями, – овал. Понятно, да? Круг – и у Собаки слюнки текут в предвкушении райского удовольствия (как у меня при мысли о встрече Машей); овал – и Собака начинает злобно рычать на весь мир, ибо оттуда вот-вот грядут побои. Круг – овал, круг – овал. Позитив – негатив.

И вот настал роковой день. Милый сердцу круг на глазах бесконечно изумленного пса стал сплющиваться и, в конце концов, приобрел зловещие очертания ненавистного овала. Как прикажете реагировать на круг, из которого высунулось мурло овала? Пес, поджав хвост, чуть не захлебнулся полившейся было слюной. И чудный пес начал сходить с ума, точнее, с того, что у него в голове вместо ума.

В этом бесчеловечном эксперименте – вся суть человека. Я не только о Павлове, я о себе.

Любовь была для меня кругом, спасательным Кругом, который вовремя подбросила мне Судьба со своей великолепной яхты. И вдруг Круг не только перестал держать меня на плаву, он стал тянуть ко дну. Я перестал доверять собственному опыту и стал тихо сходить с ума.

In venere semper certant dolor et gaudium. В любви тоска соперничает с радостью.

Порождая безумие.

Черт бы побрал их всех вместе взятых.

Глава 10. Ревность

Именно в этот момент Судьба, говорящая на каком-то латинском наречии, кратко и неясно, показала свою неограниченную власть над людьми. Дождавшись, пока я окончательно запутаюсь, она, «сжалившись» надо мной, забрала у меня жену. У меня большие претензии к Судьбе, ибо она, и никто другой, заставляет относиться к жизни как игре. В ответ я готов сделать Судьбу персонажем моего романа. Пожалуйста. Займите свое место на сцене. Поиграем вместе.

Итак, Электра покинула меня, и передо мной встал выбор: какую из двух любимых женщин предпочесть? Машу или Елену?

При мысли о Елене в душе моей воцарялось спокойствие. С ней все было ясно, понятно, предсказуемо. Елена была парализована ядом любви ко мне. И это, признаюсь, тихо радовало и волновало меня. Жена, царство ей небесное, была озабочена сохранением «морального лица», она была всю жизнь верна каким-то загадочным принципам, по отношению к которым мне должно было быть стыдно за мое «аморальное существование». Елена просто измеряла жизнь тем, насколько мне было в ней хорошо. Она абсолютно растворялась во мне. У нее даже был своеобразный комплекс: быть беспроблемной. Не быть в тягость. «Я тебе не мешаю? Нет? Ты уверен?» И это меня слегка раздражало. Я не боялся ее потерять, потому что знал, что никогда не потеряю.

Что касается Маши… Однажды она вскользь обронила: «Мне с тобой солнечно хорошо. Но иногда физически (вот бы никогда не подумала!) меня по-прежнему тянет к глупому Платону. Я как бы раздваиваюсь. Помимо своей воли. Представляешь?»

Эта фраза отравила мне жизнь, стала той каплей яда, которая парализовала меня. Я враз почувствовал себя беспомощным и беззащитным. Я любил, но, оказывается, не в силах был противостоять более молодому конкуренту. Что скрывалось за Машкиной репликой, в которой, не сомневаюсь, не было злого умысла или тонкого расчета (лучше бы они были!)? Иногда ее слова были настолько смутны и неточны, что ее приходилось переводить. За первым чувством она не видела причины, побудившей ее сказать какую-нибудь галиматью. В сущности, в такие моменты она не говорила, а мурлыкала (я млел от ее голоса, м-м-м…). Я так желал, чтобы эта фраза была корявым набором милых звуков, не несущих для меня гибельный или оскорбительный смысл, но приставать к ней с расшифровкой ее «загадочного» текста считал ниже своего достоинства. Более того, текст в данном случае казался мне убийственно ясным и точным. Я мучился, она, разумеется, не замечала моих из пальца высосанных страданий.

Как бы то ни было, Машка проболталась. Она не принадлежала мне всецело, как Елена (тут во мне просыпалось привычное раздражение к Елене, маячившей безупречным монументом на периферии моей жизни). Мои чары утрачивали силу, а Машкины околдовывали меня все сильней.

И я, догадываясь, что совершаю ошибку (опять кольнуло раздражение по адресу Елены), но больше всего на свете боясь ее не совершить, сделал предложение Маше.

Согласие Марии (она благоразумно, по-взрослому, взяла неделю на раздумье) испугало меня не меньше, чем обрадовало. Вот уж поистине: желанное, счастливо идущее в руки, – не ценим, а то, что при этом неизбежно теряем, – кажется больше, чем приобретение. Человеку всегда мало. Мысль, что я вольно или невольно предаю Елену (мне сразу стало не хватать ее жертвенной любви), не давала покоя, терзала и заставляла опускать глаза. Вообще, я узнал о себе немало нового. Я не ожидал, что во мне отложено и зарыто столько женского, легко отзывающегося на душевные волнения. Оказывается, совесть всегда была мерилом всех моих поступков, но вот поступки (где ты бывала в эти мгновения, Судьба?) чаще всего были мелкими, не масштабными, не судьбоносными.

Мне предстоял разговор с Еленой, и я не стал его откладывать.

– Ты делаешь ошибку, – спокойно сказала Елена. – Тебе нужна жена, которая будет твои интересы ставить выше своих. Я не о себе, я о твоем благе забочусь. А Маша ждет, что ты ее будешь носить на руках. Разве нет? Извини, я не хотела сделать тебе больно. Желаю тебе счастья.

Я задумался. Стоит женщине (иногда дуре набитой, мнение которой я ни в грош не ставлю) бросить глубокомысленное замечание, как оно начинает казаться мне исполненным сокровенным смыслом. Привычка расшифровывать, переводить с женского на мужской, сильно осложняет мне жизнь. Дескать, эти женщины не ведают, что творят, но творят чудеса. К тому же эти вечные мифы о глубине женской интуиции…

Я колебался. И в этот момент встретил Каролину (вновь случайная встреча окажется не случайной; но до меня это дойдет позднее). На улице моего города, в Троицком предместье (недалеко от того места, где я встретил Машу, только гораздо ниже). Каро была чем-то озабочена, и очень глубокомысленно сплела следующее:

– С Машей жизнь – огонь и риск. Это настоящая женщина, если судить по твоим словам. Умная женщина. Верная ветреница. А может, и неверная. Она сама себя до конца не знает. Я уверена. Знаешь, как у нас бывает? Еще утром я клянусь тебе в верности, а вечером что-то происходит. Как карта ляжет. За это вы нас и любите. Маша. Даже не думай.

Маша не была умной женщиной (хотя она была далеко не дурой). О чем толкует умная женщина? О том, что женский ум может заменить роскошную задницу. Машкин ум никак не мог конкурировать с ее задницей, и меня это вполне устраивало.

Уже сам факт того, что Каро выбрала Машу, должен был бы насторожить меня. Где была моя голова? Где?

Где, где… В Караганде. Каро – это классика при всей ее загадочности: послушай ее и сделай наоборот. Но я не жалею. Я ни о чем не жалею. Кроме одного: я упустил шанс с Еленой. Этот вариант, предложенный судьбой, виноват, Судьбой, мог бы стать роскошным. Не судьба. В смысле, именно Судьба.

Уже став молодым мужем, однажды я тихо вошел домой с охапкой роз, обожаемых Машенькой. В спальне Маша заканчивала телефонный разговор: «Перезвони мне завтра. Да, да, завтра. В полдень». В интонации – что-то шустрое, юркое и вкрадчивое. В полдень – это когда меня не будет дома, когда она будет одна (моя жена не работала, она училась).

Я сложил колючую охапку прямо у порога спальни, прошел в кабинет и уткнулся лбом в Стену, прямо в «Резервацию культуры» (о ней речь впереди, сейчас не до этого), не замечая высоких смыслов, за которые задевали, возможно, мои невидимые рога. Стена перестала меня волновать. Сейчас она интересовала меня разве что в качестве места, куда можно приткнуть свою неразумную голову. (Если продолжать играть в игру «какая латинская поговорка подходит к этой ситуации?» – то явно напрашивается всем известная, замусоленная народом, в которой, однако никто ничего не понимает, а именно: Quos Juppiter perdere vult, dementat (кого Юпитер хочет погубить, того он лишает разума). Я разочарую всех любителей легких отгадок: не вставлю этой затасканной поговорки. Приберегу ее для более подходящего момента.)

– Какие розы! – воскликнула за моей спиной Маша (интонация – чистейшая слеза на голубом глазу; не слышал бы ее разговора – был бы счастливейшим человеком на свете; опять же – Судьба: нет бы вернуться минутой позже).

– С кем ты говорила по телефону? – промычал я.

– По телефону?

– Да. По телефону.

– С подругой. Какие розы!

Заметьте: не «какой у меня муж, притащивший такие «какие» розы», а «какие розы, доставленные, кажется, мужем». Есть разница. Акцент не тот. Собственно, Елена меня об этом предупреждала.

Ревность, болезненная, ядовитая, похожая, почему-то, на махрово-пышную розу, обволакивала меня своим эфиром со всех сторон. Мысли струились мутным потоком, смывая любой фундамент, на котором начинало вызревать хоть какое-то решение. Это была не только любовь. Не совсем любовь. Больше, чем любовь. Шекспир был прав. Я знал, что для ревности не надо оснований, она принципиально безосновательна. Знал. Но моя жена была моложе меня почти на тридцать лет. Это была не ревность, а приближение старости, и я цеплялся за жизнь. Если это так, то Маша меня не поймет. И я сказал на всякий случай:

– Ты никогда не увидишь меня молодым, а я никогда не увижу тебя старой. Понимаешь?

– Нет, – сказала Маша, ослепительно улыбаясь. Ее невозможно было представить старой.

Все правильно: она устраивает свою судьбу, а все эти вещи, делающие меня одиноким и беззащитным – не для нее. Где ты, моя Елена? Но сердце тут же давало знать: к Елене оно меня не пустит.

Как ни странно, Маша по телефону действительно разговаривала с подругой (я ведь не пошел на работу, отменил важную встречу и дождался телефонного звонка: я безобразно расклеился). Тем хуже. Мне стало казаться, что своими интонациями Маша «готовит» (бессознательно, конечно) меня – и, что характерно, себя! – к появлению вовсе не подруги. Усыпляет бдительность. Заставляет меня растрачивать порох на ложные страхи, чтобы я потерял концентрацию и пропустил самое важное (которое для нее, само собой, окажется полной неожиданностью).

Следующая фаза ревности оказалась совершенно неожиданной для меня – и потому еще более жгучей. Чем самозабвеннее Маша отдавалась моим страстным ласкам, тем более я ее ревновал. Я ревновал ее уже потому, что у нее была трепетавшая в моих ладонях грудь, мягкий и отзывчивый на грубоватые прикосновения живот. Все мое…

– Можно, я поцелую тебя в душку?

– М-м-м… В какую?

– В душку возле ушка. А вот душка выше брюшка. Теперь душка-побегушка… Побежали…

– М-м-м…

– Душка ниже брюшка…

– М-м-м!

Я самозабвенно целовал ее, словно отбирая у кого-то сладкую добычу, урчал и озирался в темноте, как дикий кот. Я живо представлял себе все ее прелести в любое время суток и в любой ситуации – и на меня накатывала волна беспричинной острой (хочется сказать тупой) ревности. В конце концов, сам факт того, что она была женщиной, любящей меня, любящей, способной любить, становился для меня источником страданий. Мне трудно было простить ей то, что она обладает всем женским, что она делит это женское со мной. Мое внимание всякий раз неуловимо переключалось на такой нюанс: она хотела это делить, она хотела принадлежать мужчине. Сегодня мне, а завтра – кому-нибудь другому. То, что я, Геракл, являлся представителем мужской половины человечества, я как-то упускал из виду. Я и был отчасти другой. Мне это не нравилось. Я плевать хотел на диалектику, с помощью которой всегда себя укрощал (в такие моменты я реагировал на нее, как бык Ификла на красную тряпку). Мне хотелось по-детски простой игры: я и Машка, и больше ничего.

Такой глупости (которую я про себя деликатно называл безумие) я от себя не ожидал. Я ежился от приступов колючей, дьявольски болезненной ревности – и бежал к Машке, чтобы убедиться, что она все еще моя. «Где мои персики?» «Здесь, на месте». Убеждался, и это только усиливало мою ревность. Моя девочка обнимала меня, была со мной ласкова и внимательна, но это странным образом не исключало, а, скорее, предполагало возможное присутствие рядом с ней кого-то еще, какого-то другого мужчины рядом с этой женщиной, моей ласковой девочкой. Сама возможность и, так сказать, законность ее интереса к противоположному полу моим нездоровым воображением рассматривалась как величайшая несправедливость.

Горько-сладкий кошмар огненного цвета, тягучий, густой, лавой опиумного тумана мутил мне мозги, отбирал волю и делал посмешищем в собственных глазах. Я буквально ловил минуты просветления, чтобы укрепить волю и сознание и уговаривал себя: «Это возрастное, это пройдет. Все пройдет, все, все. Все!» Но эта молитва мало помогала. (Кто не ревнует, тот не любит. Qui non zelat… Тьфу! Какими же примитивными остолопами иногда бывали древние мудрецы! И словарь латинских пословиц, пущенный моей меткой рукой, летит в Стену и напарывается на хрупкую Бабочку раскрывшимися шелестящими страничками. Сочный звук удара. После чего словарь кульком падает вниз, словно подбитый лобовым стеклом нерасторопный нетопырь. На минуту становится легче.)

Моя неуверенность в Маше, точнее, уверенность в том, что она в любой момент может меня покинуть (несмотря на то, что она сама сейчас думает иначе: знаем мы цену бессознательному!), превращалась в неуверенность в себе. Я уже начинал постепенно злиться на себя – верный признак выздоровления через погибель. Так лисовин, в погоне за колобком попав в капкан, откусывает себе лапу, чаще всего, заднюю лапу (хочется почему-то назвать лапу «ногой»), так сказать, жертвует частью во имя целого.

Рано или поздно кульминация должна была наступить. Однажды за крепким утренним чаем я ни с того ни с сего брякнул:

– Где мои персики?

– На месте. Согласно закону природы. Посмотри мне в глаза. Ты что, ревнуешь?

Я честно, по-мужски, как оловянный солдат, образцово не увиливая от ответа, отчеканил:

– Да. Моя ревновать. Ошэнь ужасно.

После этого, словно Пьеро, достал из складок халата пистолет. Настоящий, не бутафорский. Где я его взял? Выиграл на спор у господина Ольгина. Я утверждал, что женский гормон феромон не имеет запаха, Ольгин же доказывал прямо противоположное. Он цинично полагал, что запах женщины, ее природная маркировка – это и есть феромон, который не отобьешь никакими духами. Так у меня в руках оказался пистолет. Я приставил его к виску (хотя был соблазн направить на нее), крутнул барабан и нажал на спуск. Последовал холодный металлический щелчок. «Человек стреляет, Судьба пули носит», – пронеслось в моей пустой голове. Homo proponit…

– Дурачок, – сказала она, ласково отбрасывая мою руку с пистолетом в сторону.

Никто, кроме меня, не знал, что произошло на самом деле. Только что, на глазах у Маши я сыграл в русскую рулетку: в барабане был один патрон. Желтенький, тяжеленький. Равнодушный ко всему на свете. Какая была бы точка пули! Моя жена Маша, разумеется, ни о чем не догадалась, а мне стало жутко стыдно за свое ничтожество. А если бы мозги по стенкам? Умер бы со стыда.

Это было предельной точкой унижения. Я где-то переиграл. После холодного щелчка, звук которого снился мне по ночам, я стал медленно приходить в себя.

Не заиграться – самое великое из всех известных мне искусств.

Смотрите. Вуаля. Фокус-покус с чистыми руками. Психологи утверждают: зависть и ревность – форма проявления нелюбви к себе. Браво. Это глубокая посылка. Но если абсолютизировать ее, обойтись с ней некритически, то она немедленно, но верно, превратится в глубокое заблуждение. Чтобы эта великая посылка обратилась в великую истину, надо иметь в виду следующее: иногда, в определенных конкретных обстоятельствах, зависть и ревность могут выступать формой именно любви к себе, пылкой и конструктивной.

Вот она, божественная зыбкость истины, где я, человек-амфибия, чувствовал себя, как рыба в воде, и где обычные люди трепыхаются, как мамонты в болоте. Им подавай твердь иллюзий: зависть – это… (следует одномерное определение); ревность – это…

Мои объяснения для них – игра в слова. А для меня их истины – пустая игра слов. Кто прав? Конечно, они. Их же больше. Цирк, ей-богу.

Все сказанное касается не только зависти или ревности. Буквально всего. Например, цивилизации. Души. Достоинства. Любви. Продолжать? Хорошо. Мужества. Да, да. Вы думаете, почему я стал общаться со Стеной? Потому что от Стены не так отскакивает, как от людей. Parieti loqueris.

…Я любил, она любила, нам было хорошо – и именно это все вместе взятое и было плохо. Таких ресурсов наивности, таких залежей непосредственных, греко-шекспировских ощущений я в себе не предполагал.

Честно сказать, меня это отчасти даже радовало, не приводило в восторг, а именно тихо радовало, ибо это было свидетельство бьющих через край жизненных сил. Когда я понял это, то быстро успокоился. Стал опять самим собой. Было похоже на то, что я излечился, справился со своей болезнью. Боюсь, речь шла именно о болезни, о временном ослеплении, затмении рассудка. Я, оказывается, страшно боялся потерять ее. Точнее, я боялся, что у меня уже не достанет сил удержать ее естественным образом, силой своего мужского обаяния. Стена в душе моей дала трещину, и сквозь нее в меня просочился, вселился демон страха, подзадориваемый духом неуверенности в собственных силах. Я стал объектом атаки демонов зла.

Возможно, повторюсь, проблема заключалась вовсе и не в любви. Это был один из первых звоночков: силы жизни убывали, и это свято место заполняло противное, леденящее (но свежее, набирающее мощь!) дыхание смерти.

В тот момент, когда я понял это, я даже постарался вызвать приступ ревности, ощутить в себе всплеск жизненных сил. Побыть молодым.

Но ревность, капризная, как и любовь, уже ушла.

И это вдвойне огорчило меня…

Глава 11. Любовь?

Правда, ненадолго.

Однажды я, стремясь домой с авоськой персиков, увидел на проспекте парочку (бессознательно я все время, как Одиссей, стремился домой, к своей Машеньке). Как я выхватил из толпы прохожих именно эту парочку – уму непостижимо. Еще не осознавая, что произошло, я почувствовал во рту кровянистый привкус катастрофы. Это была Маша со своим бывшим, кажется, Платоном, большим негодяем, если мне не изменяет память. Он изводил Машу мольбами, пытался ее шантажировать, имитировал самоубийство, даже предлагал изнасиловать ее – и вот теперь как ни в чем ни бывало они прохаживались по проспекту. Загадочная женская душа?

Или прозорливая мужская?

Тут не сам факт совместной прогулки жестоко уязвил меня. Темп движения, беззаботная болтовня, частый смех… Они двигались с удовольствием и со вкусом. Я словно приклеенный следовал за ними, и не было на свете таких сил, которые заставили бы меня одуматься и оставить мою подленькую затею. Да, подлую, к чему таить. Примите исповедь мою. В один миг вирус ревности спровоцировал рецидив. Ревность – это болезнь навсегда. Точка.

Зная Машу, я читал все ее бессознательные движения, которые были знаками симпатии. Ее излюбленный жест: взять мою руку, как бы от избытка чувств (еще и промурлыкать что-нибудь при этом), и погладить легкими-легкими касаниями. В такие мгновения у меня мутился рассудок. По своей интимности эта ласка не уступала полунощным постельным сценам.

То же самое она проделывала с рукой Платона. Возьмет под руку, прижмется – и на секунду отпрянет, находясь, однако, в пределах досягаемости. Я знаю эту ее манеру льнуть ко мне, прямо таки намазываться на меня. Я никогда не предполагал, что она льнет так к мужчине, думал, что только ко мне.

Смотреть на них было подлинной мукой. Вновь отточенной словесной формулировкой моему мысленному взору предстала замшелая в веках прохладная мудрость древних: Injuriam aures, quam oculi facilius ferunt. Несправедливость легче переносят уши, чем глаза. Можно подумать, что эти древние знали все, и тебе остается только идти вслед за ними. Если вернусь домой, выброшу словарь к чертовой бабушке. В форточку. Полетит он у меня нетопырем.

Подойти и на улице устроить «выяснение отношений»? Но что выяснять? Я почти уверен был, что наткнусь на твердый и ясный взгляд голубых глаз Маши, делающий меня серийным идиотом.

Я решил обогнать их и пойти им навстречу: наткнуться на них «случайно». «Здравствуйте! Какая неожиданность! Приятная, надо сказать. Иду домой – и встречаю свою жену. Ты со мной, дорогая?»

С бьющимся сердцем я втиснулся в подоспевший автобус и проехал остановку. Сошел и двинулся им навстречу. Я уже дошел до того места, где расстался с их спинами – они как сквозь землю провалились. С их прогулочным темпом они не могли далеко уйти. Я кинулся в погоню. Единственное место, куда они могли свернуть, был солидный арочный проход (кстати, вот они, следы античного влияния) во внутренний дворик. Опасаясь нарваться на худшее (он целует ее, рука на бедре, а глаза ее, как со мной, закрыты), я ринулся во дворик. Пусто. Ничего не соображая, я выскочил на проспект и припустил в том направлении, в котором они шли: а вдруг им пришло в голову бежать и они запросто обогнали автобус?

Промчавшись пару километров, я остановился, чтобы посмотреть правде в глаза. Сердце стучало. Пот катил градом. Банальная симптоматика пожилого. Видимо, здоровье уже не то. И я не нашел в себе мужества, чтобы посмотреть правде в глаза. Ее персики в чужих ладонях – это было буквально выше моих сил.

Маша вернулась домой в беззаботном расположении духа и, к моему удивлению, не слишком задержалась.

– Персики! М-м-м! – замурлыкала она.

Притворяться казалось мне унизительным, обнаружить свою слабость – тем более; я просто молчал.

– Что случилось? – ее глаза мгновенно нырнули в бездну моих зрачков и схватили самую суть. Может ведь, когда захочет.

– Где ты была, Маша?

Вопрос прозвучал тысячелетиями отрепетированной репликой. Весь мир театр. Ловко подмечено, Петроний. Браво! Bis! Боже мой, сколько раз одураченные седые мужья задавали его своим прелестным женам, желая, чтобы им соврали поубедительнее. Тут даже сама попытка сохранить достоинство выглядит унизительной. Не думал я, что и меня не обминет чаша сия. Что-что, но уж эта пошлятина – увольте. И вот как раз я сделался одним из героев классического эпизода. «Не позорь мои седины, дорогая!» Тьфу!

– Я прошлась по городу.

Все правильно. Все точно. «Прошлась». Это правда. Но правда и то, что от меня потребовали уточняющего вопроса, то есть поставили меня в двусмысленное положение. Раньше так небрежно обходиться с моим достоинством себе не позволяли. Ну, что ж:

– Ты гуляла одна?

– Нет, не одна. С Платоном.

И это правда. Помимо воли на меня накатила волна мелкой унизительной радости: «Не врет! Следовательно, ей нечего скрывать…»

Это и вернуло мне чувство самоуважения. С меня хватит: я готов был идти до последнего.

– И где вы были?

– В баре.

В баре шикарного ресторана «Три счастья».

– Это же безумно дорого, – слегка стушевался я.

Действительно, рядом с арочным проходом находился упомянутый Машей ресторан. Просто мне и в голову не могло прийти, что мужчина может повести даму в такое шикарное заведение. Это была не моя среда обитания.

– Надо уметь выбирать себе кавалеров.

Мне было не до юмора, если она, конечно, изволила шутить. Но я помнил: если человеку не до юмора, дела из рук вон плохи.

– Немного похоже на допрос, не так ли? – виноватая и одновременно извиняющаяся улыбка подло изогнула мои губы. Жертве только что поставили на вид, что она ведет себя как палач. И потребовали извинений.

– Немного похоже.

– Извини. Но еще один вопрос я не могу не задать.

Мне показалось, что она напряглась, и чуткая моя ревность уловила эти колебания и донесла: ей есть что скрывать. На таком фоне мой кинжальный вопрос прозвучал бедно и беспомощно, словно выпад смертельно раненного: слабый бездарно прикидывался сильным:

– Ты меня любишь?

Это было похоже на капитуляцию.

– Геракл, ну как можно тебя не любить? Ты ведь такой хорошенький!

Это был ответ совсем на другой вопрос. Сильный поставил слабого на место.

Я был унижен, хотя и получил ночь любви. Как любовник я был на высоте. Не всякий, имеющий возможность посещать «Три счастья» мог бы составить мне конкуренцию, в этом я не сомневался. Но я не сомневался и в том, что моя нечистая страсть произрастала оттуда, где шевелилось нечто такое, что трудно совмещалось с привычным для меня порядком вещей.

Даже любовь делала меня одиноким.

Наутро я заглянул в ее ясные непроницаемые глаза – и ощутил ее природу (не понял ее, как следовало бы сказать в романе, а понял, что ее невозможно понять, можно только ощутить): до меня с последней степенью откровенности дошло, что я не буду уверен в ней никогда. Никогда! Это единственное, в чем я мог быть уверен.

Для меня понять женщину означало: уяснить для себя действительные стимулы и механизмы ее поведения; меня интересовало не то, что она о себе думает и как истолковывает свои поступки, а ее реальная природа, толкающая ее к реальным действиям. Поэтому я привык разговаривать с женщинами как с иностранцами: я всегда переводил на язык здравого смысла и разума то, что они считали загадочным и непостижимым. В такой игре все козыри были у меня на руках.

Сейчас я ощутил: она сама за себя не отвечает. Она сама толком не знает, что ей придет в голову в следующую минуту, не говоря уже о планах на год. Она со мной, и ее глаза ясны. И они ничего не скрывают. И совесть ее чиста.

А вот она с Платоном. И ее глаза ясны. И совесть чиста.

Она из семейства протеев, хвостатых земноводных. Proteo mutabilior. Изменчивее Протея. Одинаково уверенно она чувствует себя на суше и в воде. Она никого не обманывает: просто она одновременно может жить в разных стихиях. Как вполне земная женщина, рожденная, однако, от одного из небожителей.

Она никогда не будет абсолютно моей – и это ощущать было мучительно; но в этой ее двуприродности, в этой органичной двойственности была обжигающая прелесть.

С этого дня я стал называть ее Русалкой. Прощать ее было глупо, ибо обвинять – было не в чем. (Заглянул в словарь: Ut desinat in piscem mulier formosa superne. Что кончается рыбой, сверху прекрасная женщина. Снимаю шляпу, Гораций!)

Вы думаете, я не знал, как поступить в этой ситуации, чтобы и беды не натворить и самому уцелеть?

Великолепно знал. Я был главным в мире специалистом по разруливанию таких ситуаций, по выходу из кризиса подобного рода. Это была задачка для начинающего мудреца. Надо было на полную мощь включить мозги и отключить эмоции. Для этого надо было провести серию мероприятий именно в такой последовательности:

– с глаз долой травмирующий тебя объект;

– какое-то время заниматься исключительно рутинной деятельностью, как-то: писать пьесу (я ведь был драматургом, разве я этого не говорил? Впрочем, это настолько неважно, что мог и не сказать), ругаться и мириться с режиссерами, устроить генеральную уборку кабинета и т. п.;

– когда уже почти из сердца вон – хладнокровно принять верное решение.

Почему же я не действовал по отлаженной схеме?

Да потому что я хотел быть счастлив, черт побери. И счастье сфокусировалось для меня в этой, в общем-то, заурядной женщине. Я не стремился к покою и воле (а мой рецепт как раз и гарантировал этот суррогат счастья); я безумно хотел Счастья. Ибо: против счастливого и Бог бессилен. Contra felicem vix deus vires habet.

Обо всем этом размышлял я, стоя перед Стеной. Счастье всегда связано с риском для жизни, он всегда, мягко говоря, укорачивает жизнь, продляет ее как раз покой и воля. Что из того? Определение счастья (и не одно) располагалось у меня где-то на задворках моего Новейшего Завета, бабочкой распластавшегося на Стене. Это был целый сектор счастья. Одно из определений гласило: «Счастье – это когда истина твой союзник; проблема только в том, что считать истиной». В бок ему упиралось следующее: «На свете счастья нет, но есть те, кто об этом не подозревают». Два предыдущих перечеркивались третьим: «Счастье – это миг удовольствия, который заканчивается тогда, когда за удовольствие, увы, приходится платить. Счастье несет в себе несчастье». Отдельно блистало следующее вкрапление истины: «Счастье – это состояние, которое ты испытываешь здесь и сейчас. Завтра и вчера лишь повод быть счастливым сегодня». Совсем уж сиротливо жалось: «Счастье – это волшебное состояние, когда ты рвешься на свободу из объятий любимых людей».

Наконец, заканчивалась счастливая полоса заблудившимся определением, залетевшим в чудный сектор непонятно откуда: «Самое смешное в жизни – ум, который убежден, что он нашел в любви смысл жизни».

Ну, и что из того? Чугунная литая Спина Платона и льнущие движения Маши (бабочка, бабочка!) не выходили у меня из головы. Спина заслоняла все.

Я действительно не знал, как поступить.

Но иногда, особенно по утрам, когда она, еще полусонная, что-то мурлыкала в постели, на меня накатывала волна такой сумасшедшей нежности, что я втайне завидовал сам себе. Я перебирал ее волосы цвета спелого каштана и жадно всматривался в лицо. Оно завораживало меня своей заурядностью. Никаких особенных совершенств. Узкие черные бровки (сколько потрудились Машкины щипчики, чтобы сотворить непринужденный изгиб!) ласковой шелковистой змейкой взлетели над глазами. В тот миг, когда она взмахивала ресницами, у меня райской прохладой замирал в груди айсберг, – юношеское ощущение, словно ожидание предстоящего интригующего приключения. М-м-м… А глазки были мутненькие, ничего не соображающие с утра. Боюсь, даже нежность моя перезрелая казалась Машке неуместной и раздражающей. А я не мог не целовать эти глаза: они просто пронзали мне душу, превращая прохладу в горячий смолистый нектар. При этом я со смехом отдавал себе отчет, что Маша диву дается мужскому идиотизму и «думает» при этом о чем-нибудь в высшей степени прозаическом. Например: Маша любит кашу. И что же?

Целовать глазки с поволокой хотелось еще больше. Иногда она прогоняла меня, отмахиваясь, как рассерженная тигрица, и я потом спрашивал ее: «Я был недостаточно настойчив или излишне назойлив?»

Она изумленно вскидывала бровки: принцесса ничего не помнила.

Насладившись глазами (хищный и в то же время женственный разрез которых притягивал и отпугивал), я соскальзывал губами к ее рту. Линиями ее губ, волнующими своей неуловимой прелестью, я мог любоваться вечность. Мне кажется, самый уголок ее рта ласково тронула морщинка, которая то появлялась, то исчезала (Машкина скользкая природа сказывалась даже в таких мелочах!). У двадцатилетней – морщинка! Но эта тонкая ускользающая паутинка не имела ничего общего с увяданием. Эти штрихи, придающие Машке неповторимую индивидуальность, словно уникальные узоры анаконды, еще больше привязывали меня к ней. Молодость красит даже увядание…

Уголки губ складывались таким образом, что казалось, будто она улыбалась мудро и иронично, и персонально в мой адрес, хотя она и не думала улыбаться. Это была типично Джиокондина гримаска, только Машкин рот был крупнее и чувственнее. Мне кажется, я окончательно разгадал улыбку Джиоконды: это улыбка бессознательного, пустого существа, которое просто нежится, сосредоточившись на своем подшерстке. Женщины испытывают чувства кошки: вот содержание ее улыбки. Божественная пустота. Или первозданная чистота: как вам будет угодно. Я, божественный маляр, наполнял ее улыбку значением, актуальным для меня; посредством ее улыбки я разговаривал сам с собой. Так иногда зрелище заката наводит на нас безотчетную грусть: мы воспринимаем то, что сами же и сотворили (незаметно для себя). Мне становилось страшновато от того, что Машкины чары развеются, и мне станет опять скучно жить. Но я упорно продолжал развеивать туман женских загадок, пугая себя своим упорством. Своеобразный Эдипов комплекс, не так ли? В хорошем смысле этого слова.

До персиков мой взгляд обычно так и не добирался, потому что руки мои знали свое дело и в процессе «чистого созерцания» они не дремали, подбираясь к персикам глубоко снизу. Машкины щеки в какой-то момент вдруг розовели, губы приоткрывались, спинка начинала изгибаться, а голова уже металась по подушке. Я впивался долгим поцелуем в ее губы, и нас окружал густой туман Млечного пути. «М-м-м…»

Однажды я поймал себя на мысли: как бы покойная жена мною гордилась, если ей довелось узреть мои сексуальные подвиги с Машей. Клянусь, это было чистое переживание. Тут мне стало тошно от моей игровой натуры. Неприятно. Чтобы быть игроком экстра-класса, мне явно не хватало цинизма. Хотя…

По моей версии, игрок экстра-класса – это всего лишь потерявший чувство меры игрок.

Моя подруга не любила утренних ласк, но я всегда «нечаянно» добивался своего, что неизменно удивляло Машку. Ей, находившейся в невинных объятиях Морфея, казалось, что это происходило не с ней. Она смотрела на меня ясными глазами, как на фокусника с сомнительной репутацией, – и я благодарен был тому, кто имел отношение к сотворению женщины, за то, что он так трогательно позаботился о мужчинах: этот ясный утренний взгляд, разлет бровей, задумчиво жующие губы – и жизнь уже казалась прекрасной, светлой и чистой. Стена раздвигалась, крылья Бабочки складывались, она бесшумно срывалась и улетала к холодной сине-золотой звезде.

В эти минуты я всегда вспоминал Елену: почему сильнее любишь тех, кто меньше любит тебя? Когда я был очень счастлив, я всегда вспоминал Елену. Здесь была какая-то загадка, которую мне, почему-то, разгадывать не хотелось.

И Бабочка (в этот момент имеющая несомненное сходство с божественной Машкиной попочкой) вновь опускалась на Стену, охорашивалась, расправляя крылья от пола до потолка, и незаметно прирастала к равнодушному бетону многоэтажного панельного дома, превращаясь в Книгу.

Осознание своей любви как слабости придавало мне силы (так Ахиллес, зная секрет своей пяты, становился непобедим). Я ощущал просто невероятный прилив сил, наполняющих паруса моего достоинства; вместе с тем я понимал, что Маша вращается совсем не на той орбите, где обитаю я, настоящий, невыдуманный. И я в каком-то смысле чувствовал себя хозяином своей судьбы. Это были эпизоды, почти мгновения, но я никогда не забывал о них. Я уже знал, что я могу быть сильнее всего того, что ниспослано мне Судьбой. Тем более ценил я минуты слабости: я понимал, что и она преходяща…

Почувствовав, что я могу быть сильнее любви, я нажил себе другую проблему. Убивать любовь было бы грехом по отношению к породившему меня космосу – по крайней мере, до тех пор, пока сама любовь не начала разрушать мою личность. До такого безобразия, я был уверен, дело не дошло бы. Я бы не допустил этого; иными словами, честь достоинство и разум человека я ставил выше слепой любви. Но что за подлое устройство вселенной под названием человек! Дать ему все – для того, чтобы все разрушить.

И мне стало грустно от осознания собственной силы. Неужели я справлюсь с любовью? Справлюсь, конечно. Получается, что я контролирую развитие чувства. Знакомое ощущение игры и здесь не покидало меня. Нет, чувство, само собой, зарождается помимо моей воли, оно крепнет, зреет, расцветает – но в любой момент – в любой, вот он, мой последний козырь, который мне хотелось утаить от самого себя! – оно может быть поражено в самое сердце, и не кем-нибудь, а мною, изнывающим от любви. Я, личность, сильнее себя, человека. Я сам себе радость и кошмар. Неужели нет такой всемогущей любви, которая спалила бы все к чертовой бабушке?

Есть, конечно. Но это любовь для слабаков. И с этой стороны грустно. Есть, правда, теоретический вариант. Например, любить Елену как Машу. Почему-то не получается. Все дороги ведут к Стене.

Мне казалось (это «казалось» я потом уже по крупицам соскребал с самых задворков моего сознания), что всю свою жизнь я шел к этому сладчайшему мигу. И шел не зря. Уберите из моей жизни Машу – и что останется? Жалкая Стена. В такие минуты я разделял прелестную наивность древнего Петрония, который, sub specie aeternitatis (с точки зрения вечности), был мальчишкой: Amor etiam deos tanit. Любовь ранит даже богов.

Тем горше были минуты протрезвления и, я бы сказал, своеобразного раскаяния. Мне становилось неловко перед Стеной, и я неуклюже поворачивался к ней спиной. Иногда даже не заходил в кабинет: было неловко.

Это был период полноценной жизни. Космические часы пробили какую-то вселенскую полночь, а может, полдень – словом, какой-то звездный час. Время как бы остановилось, ибо бессмысленно ему было течь далее. Вотще. Зачем, чего ради? Все было достигнуто, все сошлось, все шестеренки благополучно попали в пазы, и райская машинка времени, развернутая в сторону ада, бесшумно катилась в бездну. Больше, чем записано на моей Стене, этом Философском Камне, – я не узнаю. Там и некролог, и эпитафия. Рядом с прологом. Там же вырезка из «Науки и жизни», в которой сказано, что феромоны не имеют запаха. Эти гормоны, кстати сказать, источаются железами, обильно окружающими сосок. Может, именно поэтому мне так нравились Машкины персики?

Больше, чем может дать Машка, не может дать женщина. Время, предоставляя мне все, одновременно работало против меня, ибо постепенно все отбирало. Проклятые диалектические часы: в какую сторону вы тикаете?..

Я стал просыпаться среди ночи, чтобы отогнать вездесуще понимание, которому в этот звездный час не спалось.

Из окна моего кабинета видно темное ночное небо. Полумесяц был похож на ухоженную бровь капризной красавицы. Бровь кокетливо приподнялась – и чуть выше чистой линии надбровной дуги игриво замерцали разной величины звездочки: то ли родинки, то ли блестки макияжа. Красавица заставляла вас любоваться личиком, с которого призывно сползла синяя паранджа небес. Молодая луна делала вид, что не замечает устремленных на нее жадных взоров.

Я подошел к полке с книгами.

«Дай мне звезду, – твердит ребенок сонный, —

Дай, мамочка…» Она, обняв его,

Сидит с ним на балконе, на ступеньках,

Ведущих в сад. А сад, степной, глухой,

Идет, темнея, в сумрак летней ночи,

По скату к балке. В небе, на востоке,

Краснеет одинокая звезда.

«Дай, мамочка…» Она с улыбкой нежной

Глядит в худое личико: «Что, милый?»

«Вон ту звезду…» – «А для чего?» – «Играть…»

Бунин. Глупый, в сущности, писатель. Но что-то в нем есть.

Если ты любишь ночь, в тебе непременно что-то есть.

Пусть стоит на моей полке.

Глава 12. Стена

Время от времени, когда я оказывался в тупике и не знал, что же мне предпринять дальше, я подходил к своей Стене и часами смотрел на нее, как баран на новые ворота. Размышлял, то есть устанавливал новые, ранее скрытые от моего сознания связи и отношения.

Стена, на которой проступало фантастическое изображение, а именно: две полусферы, приплюснутые к воображаемой оси, поразительно напоминали атлас головного мозга, правое и левое полушария, то ли врастающие друг в друга, то ли вырастающие каждое из своего антипода (издалека все это смахивало на огромного махаона, облюбовавшего мою Стену и осенившего ее своими с умыслом разукрашенными крыльями; подойдешь чуть ближе и присмотришься повнимательнее – Бабочка начинала походить на раскрытую Книгу), – Стена эта вмещала в себя кучу разнообразной информации. Без гида вам не обойтись. На доске для ребусов (слева) я разместил табличку (все таблички крепились временно, отражая текучесть, подвижность информационных потоков: периодически все менялось местами), где в строго разлинеенных графах содержались сведения прелюбопытнейшего характера. Меня горячо интересовали, прошу простить за пафос, способы спасения человечества (то, что его надо было спасать, было аксиомой, см. убедительную подборку материалов в крайнем левом углу, многие из которых уже пожелтели). Я внимательно отслеживал прорывы в сферах знаний, способных оказать воздействие на область человеческого измерения, в частности, в астрофизике, в нанотехнологии, в генной инженерии, антропологии и проч.

В таблице своей я играл с человечеством. Я ставил на «нет будущего, черти полосатые», а легкомысленное человечество избрало сомнительный вариант «есть будущее, козел». Последние две недели я с удовольствием проигрывал. Оказывается, уже сегодня (в теории) средняя продолжительность жизни человека может продлиться до пятисот лет (история Минска уложилась бы в историю двух-трех поколений). Да хоть до тысячи, не в этом дело. Если он (человек) по-прежнему будет потреблять в три горла – проку никакого. Меня интересовало выведение породы умных, и, следовательно, приличных людей. Религиозно-идеологические прожекты «воспитания» того биосоциального материала, что имеется в наличии, меня не интересовали: это на моей схеме было обозначено как глухой цивилизационный тупик. Люди не поддаются воспитанию, ибо из них нельзя выжать больше, чем они способны дать. Есть биологический и, следовательно, духовно-информационный, предел. Не всякий человек способен стать личностью. Куда мне идти с таким открытием, ставшим моим убеждением?

Вечером на несколько минут включаю телевизор. Очередная волна террора и насилия. На этот раз – в центре Европы. Не успели отгреметь взрывы в Лондоне, как уже пылают пригороды Парижа. Очередные наивные евангельские объяснения и призывы. Интеллектуальный лепет, не имеющий отношения ни к природе человека, ни к реальному положению вещей. Цивилизация в упор не хочет замечать, что она зашла в окончательный тупик. Ситуация выходит из-под контроля. На будущее все смотрят как на период, когда наступит неминуемый крах. Мне не до игры, но я скрупулезно прибавляю себе, увы, заслуженные очки. И стремительно вырываюсь вперед. Человечество опять проигрывает. Натура выигрывает у культуры.

Эй, кто там! Вот же я! Вот столица культуры! Вот Стена, на которой указан выход из лабиринта! Надо иначе посмотреть на вещи. Понимаете? Это не просто глас вопиющего. Это призыв. Маяк. Громоотвод. Перестаньте жрать и прочитайте хоть одну стоящую книжку! Глухо. Вселенная спит, положив на лапу с клещами звезд огромное ухо. Как мило. Хорошо быть кисою. Хорошо собакою. До поры до времени.

Вот я и затеял игру: один – против всех. Официальное название – «Один в поле воин» (что явно противоречило древней доктрине Nec Hercules contra plures: даже Геркулес бессилен против многих). На всякий случай, если человечество вдруг все же выживет (за счет непредвиденных, хи-хи, ресурсов), я интересовался счастьем на личном уровне. Извините за откровенность: я не просто жил, а ставил эксперимент: может ли человек, сделавший сам себя, то есть, ставший личностью, быть счастлив? Да или нет?

На стене (в принципе, можно назвать ее Стеной) располагался созданный мною музей Высших Культурных Ценностей, которого я сам был хранителем, смотрителем и ленивым экскурсантом, несмотря на то, что вход был бесплатным круглосуточно. В этом музее, например, был «зал», где размещалась подборка экспонатов под такой рубрикой: «Самые почитаемые и престижные способы лишения свободы в эпоху цивилизации» . К таковым, в частности, относились:

жить бессознательной жизнью, бездумно делать то, что считается престижным в обществе, а именно:

– оказаться у власти;

– создать семью;

– стать трудоголиком;

– стать алкоголиком;

– копить богатство;

– закабалить себя престижным, но бессмысленным, времяпрепровождением, как-то: стать болельщиком-фанатом, рыболовом, любителем фантастики и т. п.;

– верить в то, что цивилизация чудесным образом разрешит противоречия натуры и культуры;

– в упор не замечать культуру и т. д.

Далее, разумеется, следовало определение свободы. И не просто определение, а логическая цепочка, ведущая к определению. Например. «Свобода – это понимание того, что человек находится во власти бессознательного, но при этом сознание, высший уровень человека, не подчиняется низшему, бессознательному. Свобода начинается там, где сознательное берет на себя функции бессознательного, и человек управляет собой с позиций культуры – превращается в личность. Победа над природой – вот что такое свобода. Свободный человек в цивилизации – это жалкий раб своих желаний. Свобода личности живет только в застенках Истины».

Походишь по такому просторному залу, где самой свободе достаточно места, и становится как-то не по себе. В тебе просыпается что-то человеческое. Уже не хочется быть личностью. Да…

Следующий зал – «Счастье в эпоху цивилизации» .

Буду краток: это реализация свободы раба. Пожрать и поспать. Хлеба и зрелищ. Все остальное – крокодиловы слезы. Что касается счастья личности… Нет личностей – нет и счастья.

Далее – «Романы в эпоху цивилизации» .

Выясняется, что романы, как впрочем, и пьесы, – это всего лишь саги о служении. Ничто человеческое им не чуждо, напротив, они исповедуют культ человеческого, ибо им чуждо личностное. Все романы, равно как и пьесы, – это вариации на заданную тему, и тема задана Библией. Романы (пьесы) – это иллюстрации Библии. Забава для взрослых: раскрась сам. Книжки-раскраски. Скучно до невыносимости. Вот почему в моей библиотеке книжек-раскрасок раз-два и обчелся.

Настоящий роман должен быть форпостом защиты культуры. Он должен быть на передовой. Настоящий роман – это антибиблия.

Разумеется, музей мне быстро надоел, и я бросил заниматься строгой и упорядоченной комплектацией на полпути. И это тоже зафиксировано в моем музее. Как только мне становится ясен принцип – становится скучно. Разуму подавай все новые законы, а музеи – это дело цивилизации. Любят они всякие «истории становления». Историю города, человечества. Любви. Ревности.

Музей я покидал всегда со сложным итоговым чувством. Единственными, кто чувствовал себя в цивилизации как рыба в воде – это были, во-первых, рыба в воде, а во-вторых – женщина в стихии бессознательной жизни. Дошло до того, что женщина сегодня претендует на лидерство в обществе. Бред. Однако правильный бред, с точки зрения логики цивилизации. Получалось, что у цивилизации – женское лицо. А я был влюблен в женщину. Даже в двух. Или трех. Значит, я был влюблен и в цивилизацию? К чему же тогда столько убийственной иронии сыплется из меня? А? Нет вразумительного ответа. (Но определение феминизма и цивилизации на всякий случай присутствовало в поле бокового зрения.)

Посещение музея превращалось в тяжкий труд, и я летел галопом, пропуская большие экспозиции. Но только не зал науки, предмет моей гордости (определение гордости, как и мужества, располагались где-то рядом). Зал науки был сердцем полушарий. Это мое сокровенное, если таковое имеется у личности.

Дело в том, что у людей нет науки. Законы – вот хлеб науки, а законов, описывающих универсум в человеческом измерении, – не существует. Люди играют в науки, в научность, в гипотезы и аксиомы. В сущности, вся научность – это собирательство фактов, собирательство и классификация. Каменный век. Экономика – не наука, а несколько наблюдений над прохудившимся хозяйством; психология – шарлатанство, философия – прикол, физика – перебирание четок, математика – ребусы, биология – ощипывание комара. Классификация и сравнение – вот методологическая основа «наук». Сравнил что-то с чем-то – и удивился. Вот и вся наука. Доктор наук. Доктор, исцелись сам!

Ну, что ж, подобное положение вещей снимает с меня всякую научную ответственность и позволяет сотворить мне свою науку – гуманистику . Гм-гм. В основе моей науки – три закона (по которым, кстати, я живу). Следствие одного из законов гласит: не перегружай читателя информацией, а то распугаешь клиентов. Вот почему о законах как-нибудь в следующий раз.

Беглое замечание под занавес (боже мой, как занудны энтузиасты, вот почему я терпеть не могу энтузиаста в себе): музей вошел в мой утопический проект под оптимистическим названием «Резервация для культуры» .

Но и к этому, пожалуй, я вынужден обратиться в более подходящее время.

Сейчас же (минута слабости, будь она неладна) у меня просто язык чешется ляпнуть что-нибудь до неприличия сокровенное. И я проболтаюсь.

На вопрос, неизменно ставящий в тупик людей, которые считали и считают себя умнее умных, – на банально фундаментальный вопрос «Quid est veritas? Что есть Истина?», звучащий с подлым пилатовским акцентом, я отвечаю очень просто. На чистейшем русском. Я знаю, какой ответ вкладывают в этот вопрос люди цивилизации, догадываюсь, на что они намекают, и отвечаю со смирением Христа: «Истина – это то, что изложено у меня на Стене» .

Таков мой Ответ.

Конечно, на Стене зашифрована несколько мудреная и витиеватая формула. Не всякому дураку по зубам. А зачем дураку Истина? Он тут же сотворит из нее идеологическую дубину. Как выражается господин Ольгин, Цицерон нашего времени, «дай дураку член хрустальный – так он его уронит, разобьет, да еще и руки порежет». Однако те, кто всерьез озабочены истиной, должны бы заинтересоваться моим проектом под названием «Стена». Без ложной скромности. Ведь по объему – это средних размеров книга. Плюс пять-шесть книг комментариев. Почти как Библия. Короче не бывает. И не надо делать вид, что вы вконец измождены и утомлены поисками истины, и не надо томно закатывать глазки, жонглируя цитатами из Льва Толстого, Корана или Конфуция: дескать, никому еще не удавалось ответить на этот вопрос, дескать, сама попытка ответа на этот Вопрос дискредитирует философа. В цивилизации принято оставлять этот Вопрос без ответа: иначе рухнут сами основы Цивилизации. Как там у древних? Пусть рухнет мир – а я выбираю истину. Они должны были бы сказать нечто подобное (лень рыться в цитатнике). Они мыслили в эту сторону.

Прошу прощения, что уделяю Кабинету столько внимания. Кабинет – вселенная, ему вполне обоснованно уделено больше места, нежели городу. Что город? Все его прошлое и настоящее умещается на одной из полок книжного шкафа.

Впрочем, если угодно, мы можем опять прогуляться по городу.

Так сказать, на простор, к народу!

Глава 13. Уроки Шекспира

Иногда я жалею, что вместо философии, которая, в результате, размазала меня по Стене, я не занимался, скажем, коллекционированием бабочек. Нет, коллекционировать бабочек и удить рыбу – унизительно для мыслящего человека. Куда любопытнее коллекционировать выражения человеческой радости, не страха, огорчения, отчаяния – а именно радости, ибо радость как ничто иное позволяет мгновенно, словно при вспышке молнии, заглянуть в чулан под названием душа человека. Своды пещер, хранилища, чистилища, отстойники – все это хозяйство и есть душа. Строго говоря, в каком-то смысле я и занимаюсь коллекционированием душевных состояний. Драматург – это выразитель душевных состояний. Разве нет?

Одному из самых чистых проявлений радости я был свидетелем не далее как вчера. Мой знакомый кинорежиссер, Федя N., взявший себе загадочный псевдоним Эль Москито (хотя в жизни был похож на полудохлого жирафа), полгода назад отославший свою работу на престижный кинофестиваль в Рим и получивший стандартно вежливое уведомление о том, что, дескать, работа ваша получена, спасибо, жюри рассмотрит возможность участия в конкурсе, оставляя за собой право отбора и т. д. – уведомление, которое он в простоте душевной, плавно переходящей в крайнюю расчетливость, воспринимал не иначе как настойчивое приглашение мэтров, «этих итальяшек», нам, Федору N., посетить вечный город и отхватить при этом как бы нехотя Гран при; так вот Федя, говорю я, встретив меня рано утром (сон алкоголика крепок, но краток), поинтересовался:

– Старик, ты не очень занят сегодня?

Сегодня, как и вчера, я был очень занят: ревность и любовь забирали все мои силы. Однако на меня накатила минута слабости душевной, и я почувствовал себя христианином. Пропадающий, окончательно погибающий Федя N. не канючил, не брал за глотку, не врал и не юлил, а вежливо интересовался моей занятостью, заранее давая мне возможность сориентироваться и по-рыцарски, весьма поучительно, отказать этому забулдыге. Все остальные его знакомые, не сомневаюсь, так уже и поступили, заставив себя уважать. И я, презирая Федю, себя, свой чистоплюйский порыв и все христианские добродетели мира, выдавил из себя что-то похожее на «всегда можешь на меня рассчитывать, сэр». Тут у Федора мгновенно включилась сноровка алкаша, и через полчаса мы уже катили на моей машине вызволять его джип из плена у фискальных органов.

История Федора и его джипа была проста, как и все загадочные истории людей. Дело в том, что Федор был женат второй раз и имел дочь от второго брака. Где были жена с дочерью – неизвестно. «Отдыхают на юге», – беззаботно обронил честный Федор и принял вальяжную позу, забыв, что от него благоухает мочой, перегаром и еще букетом зловоний, которые украсили бы самый престижный салон самой изысканной преисподней. Говорю же: я презирал не столько Федора, сколько себя, связавшегося с Федором. Мне, видите ли, показалось, что забулдыга сделал шикарный человеческий жест. Жалкий коллекционер.

Джип у Федора забрали судебные исполнители за неуплату алиментов первой жене, которая одна растила совместно нажитого сына. И вот теперь Федор был полон решимости вернуть себе стального коня. От меня требовалось повозить Федора по инстанциям, покивать сочувственно его промашке (не уберег джип, идиот), выслушать еще раз сагу про итальяшек и доставить к джипу. Не так уж и мало, учитывая мерзость клоаки, расположившейся у тебя под носом в салоне собственного авто.

Но я выстоял, и Федор Эль Москито сумел выцарапать свой джип. Пьяный судебный исполнитель, полнотой и добродушием напоминающий бородавочника, был немало удивлен: «Какого хрена ты бросаешь тачку у себя во дворе? Поставь в соседний двор – и я ее никогда не найду. Никогда! Потому что искать не буду. Ты понял, старина? Надо быть юридически грамотным. С тебя бутылка. За что? За совет. Посмотри, сколько джипов стоит, сколько добра пропадет в пользу этих баб…»

А вот теперь – «Ода к радости». Ближе к обеду я встретил Федора, отбуксировавшего свой джип в укромное место. В правой руке он держал бутылку какого-то пойла, рядом с ним, этим издыхающим жирафом, притулился верный бородавочник на крепких низеньких ножках. Что-то из серии «савана рядом с нами». Федор победил свою первую жену и брошенного сына. Это была чистая победа и чистая радость, никакой Гран при не сравнился бы. Виват, Эль Москито! Ты лучший!

– Старик! – растроганно молвил Федор. – Можешь всегда рассчитывать на мою помощь! Я думаю, мы снимем с тобой сериальчик! Лучше парочку. Рим, этот вечно сраный город, еще возрыдает! Хотя я больше уважаю испанское кино. Понимаешь, в нем есть… драйв!

Бородавочник хлопал глазами, не стыдясь мужских слез.

Я заверил Федора, что обращусь в случае чего. Непременно. Федор посмотрел на мой модный плащ, подарок Электры, и решил отыскать в нас общее:

– Понимаешь старик, как сказал Хайдеггер…

Я многое могу простить человеку, даже то, что он редко моется и пованивает; но то, что он способен с почтением отнестись к Хайдеггеру – простить не могу.

Как ни странно, Федор отплатил добром за добро. Он устроил мне выездной мастер-класс (что значит связи в мире кино!), где я, мэтр, давал наставления молодым начинающим сценаристам и драматургам (за деньги, разумеется; процент с гонораров, разумеется, обещан Федору; бизнес есть бизнес, ничего личного). Я вышел к аудитории, легкомысленно не настроившись на нужную волну. На меня смотрели десятки молодых сияющих глаз. В основном, женских, а если мужских, то женоподобных. Как же похорошела драматургия!

О чем рассказать им, жаждущим успеха любой ценой? Как делаются пьесы-раскраски?

Это один сценарий лекции. Принимаем демократическую позу мэтра, находим ложно-задушевный регистр. Начинаем. Гм-гм. Глубокомысленные пьесы-раскраски делаются за ночь. Для этого необходимы: стол, ручка, бумага, свет, отсутствие таланта и присутствие честолюбия. А лучше – святая любовь к деньгам. Да, чуть не забыл: болван-режиссер и дура-публика. Stultorum infinitus est numerus (число дураков бесконечно). Это даже прежде стола.

Вот вам технология таинственного творческого процесса. Сначала вы выбираете актуальную тему. Например, библейская тема номер 13: «добро победит зло». Немного расплывчато, зато вечно. Выбрать сложно, потому что есть еще «блудный сын», «всепрощение», «не убий», «не украдь», «не суди, да не судим будешь», «чти отца своего», «мама, дорогая», «не в свои сани не садись», «коварство и любовь» и некоторые другие. Как только определились с темой (предположим, вы избрали тему «сколько ни живи, а помирать все равно не хочется, но придется»), смело начинайте писать. Один из персонажей, само собой, должен быть одной ногой в могиле, а другой персонаж, естественно, только вылупившимся из яйца. Тема диктует. Диалоги должны быть берущими за душу. Но краткими. Например.

Внучка. Дедушка, я вижу, что тебе грустно.

Дедушка. Нет, нет, радость моя, ты ошибаешься. Гм-гм.

Внучка. Тебе грустно, грустно. Я же вижу.

Дедушка. Ну, что ты, вишенка моя, это так, мимолетно.

Внучка. Не смей меня обманывать, любимый дедушка. Говори, что тебя заботит?

Дедушка. Уверяю тебя, ничего особенного. Тебе показалось. Гм-гм.

Внучка. Старый плутишка, ты захотел провести свою маленькую фею.

Дедушка. Счастье мое, мне просто взгрустнулось оттого, что солнце село. Вон там, за горой. Быстро и неотвратимо. Кхе-кхе. Я помню, в детстве, на земляничной поляне, я наблюдал такой же стремительный закат. И вот сейчас… Как быстро прошла жизнь!

Внучка. Дедушка, завтра солнце опять взойдет!

Дедушка. Да, да, радость моя. А к вечеру оно опять сядет…

Внучка. А потом опять взойдет!
Дедушка. Чтобы к вечеру спрятаться.
И т. д. Вот так увлечешься – и через три часа пьеса готова. Но у меня подобного хлама в избытке, и я отказываюсь от авторских прав. В пользу детей сирот, как водится.

Концовка должна быть такой: дедушка, возможно, и отходит в мир иной (хотя и не обязательно: как получится), но, во-первых, с осознанием не напрасно прожитой жизни, а во-вторых, весьма поучительно для внучки. Строго по Библии. Концовка должна излучать радость, уверенность и оптимизм. (Только вот зачем этот глупый оптимизм, я не понимаю? Солнце ведь все равно когда-нибудь зайдет для человека, раз и навсегда. Дедушка, в сущности, прав.)

Как видите, это игра. Но если вы реализуете через игровое отношение все, что у вас накопилось серьезного, публика в театре скучает. Это закон театра. Публика хочет, чтобы ее отвлекли от жизни, она жаждет зрелища. Игра, которую она требует, – это примитивная игра. Те же солдатики. Враг будет разбит! Победа будет за нами! Смерти не одолеть жизнь. И это похоже на мировой заговор: все требуют одного и того же.

Есть, правда, пьесы другого рода (тут мы переходим к другому сценарию лекции). Какого рода? Как вам сказать…
Вот начало одной моей пьесы под названием «Личная жизнь». Пьеса эта, трагикомедия, разумеется, нигде не была поставлена, ибо она, повторю, другого рода. Итак…
Елизавета. Представляете? Он мне, своей жене, так и сказал: это моя личная жизнь. Какая личная жизнь может быть у женатого человека? Личная жизнь – это его семья. И я имею право знать все, что происходит у него в душе. Он мой муж.

Иннокентий. В ваших устах это звучит приблизительно так: он мой раб.

Елизавета. Я могу выразиться иначе: я его жена.

Иннокентий. Все равно повелительная, уничтожающая интонация. Именем семьи вы порабощаете, закабаляете человека! А как же свобода?

Елизавета. Как вы сказали? Свобода? То есть личная жизнь, вы хотите сказать? Никак. Или – или. Семья – это неплохая цена за свободу, хорошая цена. Многие бы и рады заключить такую сделку – продать свободу за семью, да не у каждого это получается. Не всякому попадется такая порядочная дура, как я. Продать свободу за семью – в этом и есть счастье человека. И не надо на меня так смотреть. У моего мужа двое детей, их надо правильно воспитать, направить в жизни. Все это требует сил и внимания. Ни на что серьезное сил больше не остается. Или, по-вашему, дети и семья – это пустяк? Что же тогда счастье?

Иннокентий. Любовь, например, если вам так не нравится свобода.
Елизавета. А что такое любовь?
Несокрушимая правота должна была звенеть в голосе моей героини и сквозить в каждом ее властном движении. А дальше я сделал так (между прочим, дело высокой драматургической техники), что ее серьезность почему-то вызывала снисходительную улыбку, относящуюся, впрочем, не только к ней, но и к себе. То бишь к герою, который сначала снисходительно улыбался над ней. Кончилось тем, что личная жизнь, то есть роман на стороне с Иннокентием, появилась у непорочной Елизаветы. И что бы вы думали? В этом, с ее точки зрения, виноватым оказался муж. Что ему убедительно и доходчиво разъяснили. А он расстроился, потому что свою личную жизнь так и не осмелился начать. Тема – «битый небитого везет».

Хорошая пьеса – плохая тема для лекции.

И тут меня внезапно понесло. С неизвестно откуда вырвавшимся остервенением я вдруг набросился на феминизм. Ей-богу, ничего подобного я не планировал. Сам собой сработал третий, неизвестно откуда взявшийся сценарий. Меня просто нельзя подпускать к людям. Я смотрел на женщин и говорил им то, что думал о них – первый и последний раз в жизни.

– Культура, – с низкими мужскими вибрациями начал я свой ядовитый монолог, – является сегодня факультативным признаком человека, которому (человеку) вовсе не обязательно стремиться к превращению в личность. Это немодно, неактуально, непрестижно и попросту глупо. Я вас умоляю: плюньте на личность.

Зал напрягся и замер. Гул затих.

– Гораздо актуальнее и престижнее продемонстрировать свои витальные возможности. В связи с этим начало женское, принципиально некультурное (потому что натурное, телесно-психологическое, бессознательное) получает в известном смысле идеальные условия для расцвета. Чтобы быть лидером цивилизации, надо быть женщиной. Надо быть человеком, не различающим «сознательный» и «бессознательный» типы отношения к жизни, «разум» и «интеллект». И пусть никого не смущает преобладание мужчин в политике и экономике, самых важных на сегодня сферах жизни. Это всего лишь усовершенствованные, наиболее эффективно выполняющие свои социальные функции женщины. Отсюда до идеологии феминизма рукой подать. Все стали женщинами. Все! Эта идеология не могла не появиться на свет, с чем я вас горячо и поздравляю. Дескать, сама жизнь «доказывает» востребованность женщины. Оно бы и верно, только не «жизнь доказывает», а иррационально организованный мир, среда обитания человека. Феминизм в таком мире становится адекватной формой приспособления. Вам, женщинам, наплевать, в каком мире вы живете; вам лишь бы приспособиться.

А куда же смотрит наука?

Рыба гниет с головы, вот почему первыми жертвами феминизма стали гуманитарные (главные для человека, если называть вещи своими именами) науки. В этих «науках» стараниями женщин и уподобившихся им мужчин ничего научного не осталось – не осталось методологии, если выражаться корректным научным языком. Факты, классификация, сравнения, некоторая системность, наукоподобный синтаксис – короче говоря, наукоподобие сохранилось; а вот методологии, требующей разумного обоснования с помощью особого инструмента, тотальной диалектики, – в женских науках нет и быть не может по определению.

А женщины все лезут в науку, лезут и никак не могут успокоиться. Зачем же женщинам наука, которая и не наука вовсе?

Женщины, которые недобрали по части удовлетворения базовых потребностей (счастливый брак, материнство, и никаких драматургий), по части натуры, начинают компенсировать это «культурной работой». Свою культурную состоятельность они (бессознательно, само собой) рассматривают как месть натуре и, конечно, прежде всего мужчинам как главному (для женщин) оплоту натуры, к которым их влечет. Напишу пьесу – и посрамлю всех Шекспиров. Такова неразумная стратегия феминизма, который является всего лишь «концептуальной» аранжировкой простейших бессознательных кодов. Сила женщины, в том числе ее интеллектуальная сила, в ее слабости: в неумении мыслить. Пользуйтесь, срочно пользуйтесь своим преимуществом: сегодня время пьес, когда ценится на вес золота именно отсутствие мысли, а не умение ее вуалировать.

По формальным признакам мы, люди, то есть женщины, вроде бы выделились из природы, а на смену ей пришла – не культура, нет! – другая природа. Видоизмененная природа, более высоко организованная в информационном отношении (это следует признать безоговорочно), пришла на смену природе «глупой», и эта иная, вторая природа активно маскируется под культуру, по сути ею не являясь. Непонятно? Мы вроде бы умные, мы же отличаемся от баранов. Но что для нас является признаком ума? Игра интеллекта. А это не ум, это продление психики. Ум – это разум. Понятно? (Реплика из зала: «Ум за разум!» Веселый, беззаботный молодой смех. Много смеха.)

Сейчас я закончу. Именно вторая природа становится лицом цивилизации. У нас есть все основания сказать: у цивилизации женское лицо; более того, у нее женская природа. (Выкрик с места: «Это же хорошо!»). Хорошо. Для всех. Кроме меня.

Вот почему феминизм стал идеологией не просто кучки замороченных женщин, он стал идеологией цивилизации. Идеологией власти. Я запишу это на своей Стене золотыми разводами. (Смех в зале, громкое шушуканье. Выкрик с места: «В дурдоме стены обиты пенопластом!» Смех.) Вера в бессознательное природное начало, бессознательное отрицание культурных регулятивов – это в широком смысле феминизм. Скажем, мужской шовинизм небритых мачо – это вариант феминизма; литературоцентризм (и вообще культ художественного отношения к жизни) – феминизм; отрицание философии, лукавая ее подмена «художеством» – феминизм (несмотря на то, что творится подмена руками «умных» мужчин); власть над душой человека в принципе – феминизм. И в таком своем качестве женское отношение к жизни (феминизм) превратилось в главную проблему человечества; если угодно – в главную угрозу существованию человека. Таков сегодня модус глобального вызова: натура угрожает культуре с позиций феминизма. Мужчины могут противопоставить этому разгулу бессознательного культурное измерение – или превратиться в женщин, чтобы благополучно разделить с ними судьбу всего бессознательно существующего.

Феминизм – это особого рода идеология, где натура доминирует над культурой, а кажется, что наоборот.

Тут я внутренне ахнул, традиционно назвал себя сукиным сыном, потом волчьей сытью, наконец, олимпийцем, и чуть не бросился к Стене записать изречение о феминизме и всю предшествующую ему логическую цепочку. Мне казалось, я был бесподобен. Эти письмена как раз пройдутся жирной линией по хребту моей Бабочки-красавицы, там есть еще местечко.

Самое интересное заключалось в том, что я не мог, или не хотел, или не посчитал нужным на публике контролировать свою честность, и сказал то, что я думал (когда во мне родились эти мысли?), удивляясь самому себе.

Но за истину, рожденную с помощью их милых пустых голов, я все им простил. Если бы передо мной не сидела целая армия оппоненток на своих великолепных попках, я бы молчал, как Лао-Цзы.

Понимая, что являюсь уже безнадежным дебилом в их сияющих молодостью глазах, я, словно матерая акула, резко, и совершенно неожиданно для них сменил тактику. Стая резвящихся рыб застыла.

– Хотите быть богатыми? – гипнотически произнес я тихим, проникновенным, практически удавьим тоном.

Покорное молчание зала было не только знаком согласия, но готовностью простить мне часть моего спича. Добить их я решил великодушием, слегка сдобренным соусом искренности:

– Во-первых, никогда и никому не говорите того, что сказал вам я. Забудьте, что я сказал.

Вздох облегчения. Оказывается, с ними играли. На самом деле, дядя нормальный. Да он просто народный артист! Меня внимательно слушали.

– Во-вторых, вначале решите, мои милые, что вы хотите: развлекать публику – или себя?

Первое прибыльно, но скучно, второе интересно – но неприбыльно.

Они молчали: их это явно не устраивало. Они рассчитывали на что-то третье: всей душой настроены были на компромисс, на что-нибудь приятное в сочетании с полезным. Только бы за это тебе платили деньги, а ты бы ничем не расплачивался. Сыр бесплатный – а мышеловку поставить забыли. Разве так не бывает?

«Бывает!»: вот чего они ждали от меня. Тогда бы они признали меня лучшим драматургом в мире. Народным.

Я с великим мастерством держал паузу. И когда зал созрел, я сжалился и проблеял тоном дедушки из виртуальной пьесы (которому грустно было умирать):

– Я хотел вас разочаровать. Надеюсь, у меня это получилось?

– Не-е-ет!

– Значит, вы все прирожденные драматурги.

– Да-а-а!

Чем их «семинары» отличаются от литературных сборищ моей молодости?

Мы делали вид, что сражаемся своими произведениями за идеалы, а они делают вид, что не верят ни в какие идеалы. Одно поколение стоит другого.

Пусть пипл боготворит своего Шекспира. Как бы это по латыни? Ладно. Замнем для ясности. Valete et plaudite. Прощайте и похлопайте.
Только-только избавившись от толпы молодых драматургинь, я вновь чую некий ропот недовольства читающей аудитории. Вам не понравилось, как я обошелся с подрастающими дарованиями или то, что я, вслед за вами всеми, выбрал прибыльное дело?
Да, драматург сегодня – это несерьезно. Это игра. Пьес-раскрасок у меня штук сорок. По несколько ярких зарисовок на каждую каноническую заповедь. Некоторые пьески нарасхват. О них и говорить не стоит, но они меня кормят.

А что, по вашему, серьезно? С умным видом талдычить свою никому не нужную истину? Соскребать ее со Стены – и в массы? В харю пипла? Как себе хотите, а в моем представлении делать это несерьезное дело – писать по пьесе за вечер – самое серьезное в моем положении.

«Лицемерие!» – слышу я реплики из зала. «Двойная бухгалтерия!»

Ах, я уже покраснел.

Потом побурел.

Одну секундочку. Лицом к Стене. Пробежались быстренько глазками по кромочке справа. Да, да, здесь, петитом (издали похоже на завитушечку на крыле бабочки). Вот оно (раздел «Следы бессонницы»): «Лицемерие – это когда низкие стремления выдаются за высокие; если же высокие прикрываются низкими – это разумная тактика». Пусть кто может, скажет лучше меня. А кто не может – пусть помолчит. Да, да. Последнее слово в этой главе останется за мной. Перечить не позволю. Смирно!

Вольно. Но рот по-прежнему не открывать. Я делаю вид, что с ними заодно, понятно? А что мне остается? Как выжить по-другому? Честный бой один против всех? Кому это надо? Они даже не заметят потери бойца, а я глупо сгину. Или вы именно этого хотите и добиваетесь? Зря стараетесь.

Я так живу. Или все же играю?

Я сам до сих пор не в состоянии ответить на этот вопрос. И когда мне его подбрасывают, то есть когда мне чудятся ехидненькие реплики из зала, я впадаю в неописуемое бешенство.

Прошу простить меня за естественную здоровую реакцию.

Глава 14. О Бейроне и о матерьях важных

Я уже перепутал, где в моем романе прошлое, где будущее, где начало, где конец.

Я даже не очень отчетливо представляю себе, к чему идет повествование и с какого места я его продолжаю.

Впрочем, уверяю вас, это неважно. Будущего мне не хотелось, хотелось, чтобы вечно длилось настоящее; что касается конца…

Летай иль ползай – конец известен. Разве можно удивить концом жизни? Удивителен ее духовный результат. Вот что следует коллекционировать, если уж серьезно относиться к жизни.

Вы считаете, что я дурачу вас, читатель, играю с вами или, боже упаси, заигрываю? Как вам будет угодно. Последнее слово за вами. Не забывайте, что вы читаете художественную литературу, то есть играете в предложенную мной игру. Вы вольны прекратить ее в любом месте – и созданный мною мир, ставший вдруг никому не интересным, одним щелчком отправится в мусорную корзину.

Швыряться мирами: в этом, знаете ли, что-то есть…

Итак, я не мог предугадать моего будущего, но я знал, чего мне хотелось. Однако гражданка Судьба лишила меня выстраданного мной будущего. Она все переиначила и сделала по-своему – причем, в подлой императорской манере: просто поставила меня перед фактом. Терпеть не могу подобного хамства, особенно со стороны таких важных лиц. Может, у них там, за горизонтом где-то, тоже в чести игры? Видите ли, у меня сложилось такое впечатление, что меня целенаправленно лишают инициативы, перехватывают мои начинания, не дают свободно распоряжаться моей жизнью. В чем дело, какие ко мне претензии? Эй, вы, судьи? Я, кажется, прекратил играть, я изо всех сил старался быть серьезным, и что из этого вышло? Хотите знать?

Читайте же скорей, что вы меня слушаете!

Мне позвонила Елена и поздравила с очередной годовщиной наших отношений. Тут она угадала. Нет, годовщины я, признаться, не помнил, но, уязвленный появлением Платона (его просторная спина занимала половину горизонта, половину моего жизненного пространства), с удовольствием принял поздравления. Оказывается, мы были вместе пять лет. Четыре, если быть совсем точным; последний год я был женат на Маше.

Я обещал быть у Елены. Куплю цветы, вино и поеду к ней. (Она предпочитает полусладкое, красное. Я навсегда запомнил заповедь одного лондонского приятеля, маркиза или барона, кажется, все-таки барона – я вернусь к этому типчику, если будет время и настроение (и романная потребность, само собой). Смысл заповеди был прост, как, собственно, и всех заповедей цивилизации: будь внимателен к мелочам, будь в мелочах даже еще более мелочным, чем сама женщина – и тогда ты станешь великим сердцеедом. Большим небритым мачо. Капризы женщин элементарны, предсказать их несложно, и вовремя явившееся полусладкое, в самый день годовщины (тут я дал промашку: запамятовал, подлец!) – это фурор на долгие годы. Великий рецепт от барона, ставшего, если мне не изменяет память, импотентом!)

Конечно, не «Три счастья», но это еще как посмотреть. Скрывать ничего не стану. «Где ты был, милый?» «Я?» «Да, ты, милый». «Я был у Елены». «???» «А в чем, собственно, дело?» «Ты был в гостях у своей бывшей подруги?!» «Да». «Но ведь ты мой муж! Мой, понимаешь?» «Конечно, твой. Но я умею выбирать себе дам: то было дружеское чаепитие». «По поводу?» «Какой-то юбилей, точно не помню». «Немного похоже на допрос, верно?» «Совсем чуть-чуть». «Можно, я задам тебе еще один вопрос? Последний?» «Конечно, моя зайка. Я весь внимание». «Ты меня…»

В этот момент – как нельзя некстати! – раздался еще один телефонный звонок. Звонил Майкл Браун, мой лондонский приятель, писатель, драматург, эссеист (не барон). К тому же, по моим ощущением, большой проходимец. Он коллекционировал антиквариат, а также девушек всех цветов и оттенков. В его коллекции были романы с француженкой, японкой, индианкой, с особью с острова Суматра etc. Ко мне он обратился так:

– О, Гераклит! Хай!

– Просто Геракл, – уточнил я. – Хай.

Он приехал в Минск, по делам (я насторожился: иметь с ним дела было всегда весьма выгодно), и не только (тут мне почему-то сразу вспомнилась ослепительная Каро), есть ли тут у вас приличное заведение, где мы могли бы встретиться, посидеть, поговорить? Немного выпить?

– Приличное? – утомленно переспросил я с видом большого знатока вопроса. – Кое-что есть. «Три счастья», пожалуй, подойдет в самый раз.

Я изъяснялся на английском средней паршивости – то есть меня понимали, но я не мог толком сказать всего, что хотел. Этот язык упрощал меня донельзя.

– Прекрасно! – сказал Майкл на чистейшем английском.

– Окей! – скрепил я дружеский протокол о намерениях.

– Когда?

Писатель, продукт нашей цивилизации, это ведь бизнесмен: время кует деньги. Тик-так, дзинь-дзинь. Где? когда? и сколько? – это волшебные вопросы цивилизации, практически – пароль. Открывает все сердца нараспашку.

– Завтра, – отчеканил я, также прикидываясь бизнесменом. – В семнадцать ноль-ноль. Сейчас объясню, где это находится…

– Прекрасно!

А сегодня вечером (в романном времени) я сидел в миленькой квартирке Елены, на уютном, обитом светлым велюром диване, и расслабленная улыбка не сходила с моих губ. Это был вечер воспоминаний, дружеский и вполне невинный. Фотографии, дурацкие записки (которым со временем цены нет: они несут на себе подлинность ощущений! Прелесть!), совершенно, казалось бы, забытые подробности. Мы вспомнили аллею яблонь креба – и даже обнялись от избытка чувств. Елена помнила запах моего одеколона, а я – цвет и саму фактуру ее трусиков; она – изумленные глаза прохожих, а я – ребристость скамейки; она – надолго застывшую мою руку на ее животе, а я – колючки какого-то австралийского кустарника, название которого, к сожалению, забыл (великий барон: «дьявол сокрыт в деталях» – это ключ к женскому неприступному сердцу; привет тебе, сэр, через Ла-Манш, через года!). Мы могли вспомнить все, что угодно, но и самые интимные детали облекались при этом в какие-то сверхпристойные, целомудренные формы, становясь историей жизни. Мы не ворошили прошлое, мы бережно наслаждались ушедшим. Девизом наших воспоминаний по умолчанию стал слоган «ничего такого». Как в музее побывал. Великолепные отношения давних любовников – это особый капитал и особая печаль.

– Почему у вас с Машей нет детей?

– Маша не хочет.

– А ты?

– Хочу, пожалуй.

Елене я мог сказать все, а вот с Машей мы эту тему почему-то избегали обсуждать. Видимо, ей казалось, что я стремлюсь привязать ее, а мне неловко было валить в одну кучу ревность и детей. Но главное было не в этом: у нее не было потребности иметь со мной детей. А у меня была.

И понял я это только сейчас, после разговора с Еленой. Странно: только сейчас мне стали окончательно ясны и мотивы собственного поведения, и реакцию на него Маши. Это я, чемпион по добыванию бессознательного со дна души, столько времени жил во многом бессознательной жизнью! А ведь сколько было интенсивных консультаций со Стеной! Я, умный взрослый мужик, всегда остаюсь похожим на юношу или женщину. Никакой ум не в силах изменить нашу природу. Надо будет увековечить это маленькое открытие на Стене.

– А почему у вас с Электрой не было детей?

Почему у нас с Электрой не было детей?

Нет повести печальнее на свете. У нас, не сомневаюсь, должно было быть двое детей. Девочка и мальчик. Но Электра забеременела до того, как мы официально стали мужем и женой.

«Ну, и что?» – сказала Елена.

«Ну, и что?» – скажете вы.

«Ну, и что?» – сказал тогда я.

– Это невозможно, – сказала Электра. – Мой папа воспримет случившееся как крушение мировых основ. Как гибель цивилизации. Это будет позор на его седую голову. Его дочь не может так поступить. Нашим ребенком мы убьем папу.

– Что же делать?

– Аборт.

– А если бы мы были женаты?

– Тогда я бы родила нашего ребенка. Что за вопрос?!

– Я ничего не понимаю…

– А тебе не надо ничего понимать. Женская душа – не твоя забота.

Аборт был неудачным, крайне неудачным. Электра едва выжила. После этого у нас не могло быть детей. Папа Гермоген с упреком посмотрел на меня и заплакал, как ребенок.

Правда, уже в следующую минуту он мужественно взял себя в руки и отчетливо, несколько нараспев, произнес сентенцию (не сопроводив ее, разумеется, переводом, а только направив корявый палец в небо): Quem Deus perdere vult, dementat. «Кого Бог хочет наказать, у того отнимает разум». При этом неясно было, включал ли он себя в число наказанных? Или он, как всегда, мудро принял сторону Бога?

– Понимаешь, – сказал я Елене, – она навсегда осталась для меня женщиной, которая носила моего ребенка. Я не мог ее бросить. Нет, бросить звучит грубо. Не мог ее оставить. Даже ради тебя. Или ради Маши. Она ведь так и не оправилась от той катастрофы. Думаю, она винила во всем себя. Думаю, она испытывала передо мной чувство вины. Она ухаживала за мной как за ребенком. Между мужем и женой столько всего невысказанного…

Елена молча обняла меня.

– Тебе хорошо с Машей?

И я, словно случайному попутчику, рассказал ей все, совершенно все, эгоистически ничего не скрывая. Я с удовольствием вывернул наружу все доступные мне изнанки моей души. Я всегда придерживался того мнения, что откровенность – это нагрузка не для того, кто откровенничает, а для того, кто вынужден слушать. Слишком часто я, коллекционер, бывал в положении Елены.

Кроме того, я убежден: возраст духовной зрелости для женщины – первая молодость, лет с 19 и до 26. Они честны и великодушны в этом чудном возрасте. А мужчина, умный мужчина в зрелости (которая начинается лет с 43), не перестает быть молодым человеком, и он играет в игры и со своей подругой, и с собой – и в то же время ни во что не играет. Серьезно его мятущуюся душу воспринимают только молодые; зрелые же матроны видят в нем грязного развратника (дескать, в 43 года пора бы повзрослеть: берите пример с 33-летних). И напрасно: он не грязный, а чистый развратник. И чистые отношения с молодыми – честная игра, которая ценится именно за свою честность. Первобытную честность. Девушки и только девушки понимают, что он не врет. Зрелые женщины тянутся к зрелому мужчине.

А потом девушки сами научатся врать – и грязи в их жизни станет заметно больше. А те, кто не научится, закостенеют в своих ветхозаветных принципах и превратятся в ходячие догмы. Их честность превратится в стенобитное орудие. Честные женщины под 50 – страшные люди. Игра, любая игра раздражает их как проявление давно ушедшей легкомысленной молодости. Нет, время не красит женщину…

Мужчину же оно просто убивает.

Я обнял Елену, и мы долго сидели в полутьме, при свечах, прислушиваясь к шуршанию машин, которые отчаянным светом фар прорубали себе лишь коротенькую перспективу (я часто наблюдал подобную картину со своего балкона). А дальше их ожидала полная тьма…

Как-то незаметно мы оказались в постели. Мы вспомнили родинку на ее груди, ее манеру мешать мне языком при поцелуях, а также ее экстатический жест, о котором в романе следует умолчать (о, барон, барон, я показал себя неплохим учеником, клянусь энциклопедией Дон Жуана). Все было как раньше. После краткого, молниеносного возбуждения, мне было хорошо, тихо и спокойно. Все мои тревоги я оставил где-то там, дома. Я расслабился, поддавшись естественным космическим биоритмам.

И зря. Но об этом я узнаю значительно позднее.

А пока что мы сидели с Каролиной за столиком в ресторане «Три счастья», который я предусмотрительно заказал еще вчера. Столик располагался возле окна: я люблю смотреть на улицу, на спешащих людей, на снующие машины; меня это странным образом успокаивает и настраивает на мирный лад.

– Так как, ты говоришь, его зовут? – спросила Каро, едва заметно охорашиваясь и подчеркивая телом достоинства корсетного изделия, которое обнаруживало себя легким сверчковым скрипом. Легкое декольте, дорогие украшения. В общем и целом – несомненное наличие чувства меры, слегка скорректированного временем.

– Его зовут Майкл Браун. Он метросексуал.

– Кто-о-о?!

– Ну, это не страшно. Одинокий богатый холостяк в большом городе. Понимаешь? Жаждет приключений. Но не способен к длительной привязанности, должен тебя предупредить.

– Это ему так кажется. Он еще не знает себя. Это во-первых. А во-вторых, длительная мне и не нужна. Это скучно. Мне нужно кратковременное ослепление. Удар молнии. А дальше пусть гуляет на свободе. Со штампом в паспорте.

– Вот молния – это к нему. Погреметь, поблистать. Он ведь изыскан – до комизма. Покупает антиквариат, реставрирует, создает себе среду обитания эпохи лорда Байрона. Романтизм и все такое. Ему кажется, что он не любит нашу цивилизацию. Он достоин чего-то большего. Обожает Моцарта.

– Так, так. Я похожа на леди, надеюсь? Этот метровый сексуал хоть способен оценить женскую нетривиальность? Ты же посмотри на меня…

– Ты практически шагнула со страниц той литературы. Анна Каренина.

– Под поезд? Это не ко мне.

– В смысле шарма. От тебя хочется терять голову.

– А что написал этот Моцарт?

– Тарара, тарара, тарара-ра, тарара, тарара, тарара-а…

– А, это у моего мужа на мобильнике. Причем здесь антиквариат?

– Увидишь Майкла – все поймешь. Он страшно напоминает моего детского дружка, Мишку… Люди ведь все одинаковы…

– Меня не интересует этот мужской лепет. Одно и то же каждый день. Одинаковы… Это мужской шовинизм. Одинаковы только мужчины. Посмотри на меня. Разве есть еще на свете такая грудь?

– А задница у тебя какая! Идеальная каплевидная форма! Пожалуй, даже больше на сердце похожа. Перевернутое. Королева, ты бесподобна.

– Я уникальна. Я непохожа на других женщин. Нет?

– Конечно, Каро. Никак нет. В смысле – абсолютно непохожа. И еще, позволь тебе напомнить…

Тут я склонился к ее уху (привет тебе, барон!).

Она не смогла сдержать торжествующей улыбки. Не смогла!

– Даже имя твое столь необычно…

– Кстати, об имени. Мне кажется, пора внести ясность. Ты не знаешь моего настоящего имени. Дело в том, что у меня серьезные виды на твоего Брауна. Мистера Брауна, гм-гм… Пора бы мне открыть свое настоящее личико.

– Но ты еще не видела этого Майкла. У него уши оттопыренные. У них в Британии что, мода такая?

– Неважно. Все мужчины одинаковы. У них у всех что-нибудь оттопырено: об этом непременно заботится умная женщина. Мне достаточно знать одного тебя. Или теперешнего моего мужа, жалкого неудачника. Бандита к тому же.

– Почему же ты не вышла замуж, скажем, за меня?

– Я говорю: мужчины одинаковы, как саранча; но я не успела сказать, что различаются они только толщиной кошелька. У тебя он не очень толстый. А так бы ты был мой.

– Одну секундочку, Каро. Позволь напомнить тебе… (и тут я вновь подмигнул барону). Что скажешь? Разве можно спутать меня с кем-нибудь?

– Я же говорю: к тебе бы приложить кошелек – ты был бы мой. Куда бы ты делся.

Я бы никогда не был ее; я никогда не буду ничьим; просто я серией неожиданных вопросов провел удачный эксперимент. Это я контролировал ситуацию, чтобы никто не заблуждался.

– Как тебя зовут, таинственная Каро?

– Вера. Муж, подлец, зовет меня Верка Похоть. Ну, не скотина?

Я чуть не свалился от смеха под стол. Risu dissolvit ilia. Смеяться до упаду (Петроний). Верка, как ни странно, поддержала меня. Двойное имя. Даже дважды двойное. Кстати сказать, я почувствовал, что, общаясь с Каролиной, превратившейся в Верку, я и сам испытал ощущения раздвоения. То ли как женщина, то ли как Гамлет (всегда смутно напоминавший мне тучную женщину).

– Ты знаешь, твой муж остроумен, как некоторые мужчины. Он попал в десятку.

– Да, попал, сукин сын. Но мистеру Брауну, я думаю, об этом не стоит докладывать. Я собираюсь выйти за него замуж. Как у него с кошельком?

– На мой взгляд – ничего. Неплохо.

– Хотя что ты понимаешь в кошельках! Как я выгляжу?

– Каро!

– Вера!

– Верка! Когда я смотрю на тебя, не могу поверить, что ты была моей! Бюст – просто отдельный шедевр. Каждая грудь – в два персика. Итс импоссибл.

– То-то же. А то совсем забыл меня со своей Машкой. Кстати, мама хотела назвать меня Медеей.

Боже мой! Уже трижды двойное!

– В чем же дело? Почему не назвала?

– Вмешался папаша, козел. Все равно потом нас бросил. Зачем вмешивался? Ладно. Хватит лирики. Закажи-ка мне бордошки для начала.

– Это не ко мне. Это к мистеру Брауну. Метросексуалу.

– Как только метросексуал увидит меня, он не позволит тебе расплатиться. Все вы одинаковы. Заказывай, не дрейфь.

Мистер Браун нашел нас мило воркующими, вполне по-светски, без дешевого афиширования интима. Едва он увидел Верку Похоть, как буквально побледнел. Тут бы можно выразиться и поделикатнее: бледность тронула его изрядно полысевшее чело. Верка, горгона, – ноль внимания. Едва он успел прийти в себя, как она на беглом английском предложила нам меню, сплошь состоявшее из ее слабостей и капризов. Играй, гормон! Запоминай, Браун! Это бонус на доброе десятилетие. Это твой капитал, золотой запас влияния.

– А вы, мужчины, я полагаю, как всегда обойдетесь жирной отбивной? Возьмите хоть рыбки для разнообразия. Одно и то же. Каждый день. Смотреть противно.

Кошелек мистера Брауна, надо признать, с честью выдержал первое испытание. Расплачивался эссеист с видимым удовольствием. Ему было что показать. Он начал с кредитных карточек, перебрал их с добрую дюжину (хотя ему сразу объяснили: у нас они не в ходу); закончил тем, что заставил метрдотеля повозиться с курсом стабильного фунта стерлингов. Добил всех щедрыми чаевыми.

В середине вечера я, зло тыкая вилкой в сочную отбивную, неожиданно для себя пыхтел:

– Вы полагаете, что Джордж Гордон Байрон, – мой ближайший предок, такой же аристократ духа, одинокий и непонятый? Вы меня сравнили с ним, Майкл? Как бы не так! Этот Бейрон, этот лоснящийся лорд – типичный плебей. Он все время за что-то сражался, бок о бок с этим паршивым народом. За счастье людей, видите ли. Для них счастье – пожрать и поспать. Хлеба и зрелищ. Вот Бейрон и стал одним из героев вашей паршивой цивилизации, библия которой (в кратком пересказе) – хлеба и зрелищ! У меня с ним ничего общего. Он скучен и утомителен в своем условном романтизме. Он безнадежно устарел, этот ваш Бейрон. Нормальные люди так не чувствуют и не выражают так свои чувства. Архаика! Пещера, которая служила Циклопу загоном для овец!

– А почему Бейрон, а не Байрон? – спросила Верка, светски поддерживая беседу и эротически при этом, нежной белоснежной салфеткой, обтирая свои розовые губы, выгнутыми по такому случаю большой упитанной буквой О.

– Об этом, радость моя, лучше спросить у Грибоедова. Он лучше нас с вами знал английский.

– Какого Грибоедова?

– Александра Сергеевича.

– А, Пушкина. Не надо хамить. А вы читали Бейрона? – спросила она у Брауна, пожиравшего ее ошалевшими глазами.

– Нет, – честно ответил тот, не успев, по-видимому, сообразить, о чем его спрашивают. – Кажется, нет. Да.

– А Шекспира?

– Тоже нет. Кажется.

– О-у! Но слышали о нем, надеюсь? Shakespeare.

– О, да!

– А как поживает барон? – мрачно встрял я.

– Барон поживает великолепно, Гераклит. Отменно.

– Какой барон? – профессионально насторожилась Верка.

– Неважно. Но ведь он импотент. Не так ли?

– Познакомьте меня с ним, – не унималась наша дама.

– Импотент. Ну и что? Это еще никому не мешало жить великолепно.

Тут Майкл выразительно посмотрел на Верку Похоть. Мистер Браун был старше ее на добрых лет двадцать. Он явно заглядывал в будущее.

Да, цивилизация, кажется, вполне совладала с природой человека.

Глава 15. Ах, эти ясные глаза!

Через два месяца после нашей дружеской встречи Елена позвонила мне и пригласила на чашечку чая. В кафе. Не домой, а в кафе. Этот милый, ни к чему не обязывающий жест порадовал меня.

Но как только я увидел ее, сразу почуял недоброе. Моя мужская интуиция последнее время стала почти женской: я нервно реагировал на тонкости, но как-то упускал главное. Глаза Елены лучились, говорила она, вопреки обыкновению, много и оживленно. На мой невысказанный вопрос она ответила будничной скороговоркой, скрывая волнение:

– Зачем я тебя сюда пригласила? В таких случаях обычно говорят: милый, у нас будет ребенок. Но в данном случае не у нас. У меня. Если хочешь – то от тебя. Если не хочешь – это будет мой ребенок. Это даже и лучше: Гераклович – звучит несколько комично, правда? Геракловна – еще хуже. Не сказать тебе об этом было бы свинством. Вот. Но я хочу, чтобы ты знал: я очень счастлива. Я даже не ожидала, что буду так счастлива. Вот.

– Ты сделала это специально! – зло прошипел я, сминая десертной вилкой остатки пирожного. – Ты не можешь простить мне Машку!

Ее ясные непроницаемые глаза не впустили обиду:

– Нет, не специально. Я ничего не планировала. Это Судьба.

– Почему бы тебе не сделать аборт?

Елена вскинула на меня свои ясные глаза, в которых отразился мой гнев, встала и ушла, не попрощавшись.

Ну, вот, теперь я не только перед Машей виноват, но и перед Еленой. И перед еще не родившимся ребенком. Сильный ход, аплодирую Вам, Госпожа Судьба. Все вы, женщины, заодно: Est illud quoque mite malum blandum atque dolosum. Нежное зло, утешное зло и коварное очень.

В один миг мое горькое пребывание в сладком раю закончилось. В одно мгновение все перевернулось. Ощущение гигантской потери морским узлом затягивалось где-то в глубине души.

Я возвратился домой и, не дойдя до кабинета, включил телевизор. Выступала знаменитая актриса, которой особенно удавались глубокие драматические роли. Очевидно, отвечала на вопросы зрительного зала.

– Две вещи перевернули мое представление о мире, – вещала она сокровенным голосом. – Первая: рождение дочери. Второе: моя клиническая смерть…

Дальше я не слушал. Что нового или интересного может сказать женщина, да еще актриса? Много ли им надо, чтобы «перевернуть представление о мире»? Новые ощущения – и мир переворачивается. В их «представлениях о мире» нет места пониманию. Одни только старые, как мир, ощущения, приводящие к «новым» «представлениям». Я десятилетиями корпел над Стеной, испещряя хрупкие крылья Бабочки узорами истин, мой мир покоится на этих крыльях прочно и незыблемо. Я вам не кошка драная, прости Господи, чтобы новые ощущения обновляли мое мировоззрение. Каждый день. За завтраком.

Стоп. Отчего же мой мир перевернулся? Может, актриса мне неприятна потому, что я сам веду себя как актриса? Увидел в ней себя? Или мой мир вовсе и не переворачивался?

К Стене, к Стене!

Теперь я, словно отбывая епитимью, простаивал у Стены долгие печальные часы. Умом я объяснял себе, что ровным счетом ничего не изменилось. Ну, хорошо. Родится ребенок. Не первый и не последний на этом свете. Хорошо, пусть Гераклович. Никто об этом не будет знать. В конце концов, о нем можно как-нибудь эдак позаботиться. Дело житейское. Где здесь моя вина? Я не планировал зла. Почему, черт побери, не спросясь меня, эти актрисы вытворяют Бог знает что! Я что вам, игрушка? У меня есть свои планы, свое представление о мире, свои убеждения. Зачем же так агрессивно вторгаться в мой мир? Кто вас об этом просил? А? Может, я не хочу быть папашей? Нарожаете без спросу, а потом вас бросают…

С другой стороны, получалось, что ребенок все же мой. Как ни крути. И я, хоть и без вины, – но здорово виноват. Прямым тому подтверждением было мое поведение: я не мог открыто смотреть в глаза Маше. Более того. Я гадко желал, чтобы она ушла к своему Платону (а ревность была при мне-е!). Мне было бы так легче. Иногда я спрашивал ее со страхом, не беременна ли она. Нет, со смехом отвечала она, не бойся, не беременна.

– Почему я должен бояться? – строил я мнимую обиду.

– Потому что.

Эта ее дурацкая реплика казалась мне глубокомысленной, и я начинал нервничать.

Я знал о жизни все. И это знание было записано на Стене. Но эти знания не решали моих проблем. Единственным ответом на все мое понимание была кривая усмешка Судьбы, которая чудилась мне в мелочах, окружавших мою жизнь. Например, пламя свечи (я полюбил вечером сидеть при свечах). Мне казалось, что оно ехидно вытанцовывало и кривлялось, да вдобавок показывало мне язык. Мне даже чудился легкий смех.

Пламя, само собой, было женского пола.

Однажды ночью я вспомнил о женщине, которая любила ночь. Капля здорового цинизма мне бы сейчас не повредила. И я набрал телефон Верки. Она плакала.

– Ты чего? – спросил я, понимая, что и тут женщина не прочь получить помощь от меня. От них дождешься. Только детей умеют рожать. Да и то…

– Я уезжаю на острова. К Мишке Брауну. Навсегда. Кстати, спасибо тебе: этот безвольный пижон – мой формат. Я мечтала о нем всю свою жизнь.

– Ты о формате кошелька?

– Не только.

– Вау!

– Представь себе.

– Верка Похоть, тебе не к лицу романтика. Ты ведь не Бейрон.

– Не называй меня так. Я бы сейчас обиделась, если бы мне не было так грустно.

– Может, мне приехать к тебе? Мишка ведь на островах. В Великобритании.

– Приезжай, если хочешь. Только ничего не будет.

– В смысле?

– В смысле я не буду с тобой спать.

– Я тебе и не предлагал.

– Знаю я вас. Все мужчины одинаковы. Мой бандит тоже хотел со мной горячо попрощаться.

– А ты?

– А я приглашаю тебя. Как друга.

– Ты что, влюбилась в Брауна?

– Нет, конечно. Мне жалко себя. Некому себя отдать. Нет достойных. Тьфу на вас.

– Спасибо на добром слове. Я уже еду к тебе.

Ну, вот зачем, спрашивается, нужна мне была Каро, тьфу, Верка?

А вот поехал же. Я словно бы караулил сам себя. Все ждал, что мои иррациональные поступки выведут меня зигзагами на стезю привычного понимания, к моей Стене, которая превратилась для меня в панельную перегородку, испачканную набором пустых фраз. Лучше бы уж коллекционировал бабочек. Или вышивал по шелку.

С Веркой нам говорить было не о чем; нам было о чем поплакать. Она, услышав мою историю, просто залилась горючими слезами. Такого от нее я не ожидал. Я даже упустил из виду, что struit insidias lacrimis, dum femina plorat (не без задней мысли женщина плачет). «Ты подлец, Гераклик, какой же ты подлец», – шептала она, подобрав к подбородку свои безупречно круглые колени. Ясные глаза смотрели в одну точку на стене. Несколько раз я, растроганный, мямлил, поглаживая великолепную упругую грудь, тяжестью двух персиков мягко навалившуюся мне ладонь:

– Верка, иди ко мне…

– Нет!

– Каро!

– Нет!

Вот дура. Двойная. Нет, тройная. Уперлась, как носорог. Просто Минотавр. Лишила дорогого читателя редкой возможности полюбоваться на райские прелести соблазнительного тела; а надо сказать, шелковый атлас прохладной кожи ее бедер (внутренняя их сторона – гладь озера, в которой волшебно вязнет ладонь, преодолевая тихое сопротивление воды) как-то особенно гармонировал с нежным мармеладом теплой плоти.

Дура.

Она пришла ко мне только тогда, когда погасила свет. Я, обескураженный ее стыдливостью, ничего не видел, только ощущал жадные толчки ее роскошного тела, ненасытного и доверчивого, вбирающего меня бережно и неутомимо. Она стеснялась быть просто женщиной, скрывая это как слабость; она приучила себя к роковым ролям. Отдаваться она могла только в темноте; при свете дня она своими позами считала обязательным диктовать свои условия этим несносным мужчинам. Бедная женщина. Это действительно была уже не Каро; пожалуй, Вера. Нет, Медея. С трогательной фамилией Комок. Я даже не мог бы сказать, с кем я сплю: с Машей, Еленой или Электрой?

Lucerna sublata nil discriminis inter mulieres. Если убрать светильник, нет разницы между женщинами… Такое могло прийти в голову только непутевому мальчишке. Да и что эти древние понимали в женщинах? Или в мужчинах? Они только говорили красиво. Закладывали основы цивилизации: не ведали, что творили. Но к ним нет претензий: какие претензии к мальчишкам? Первобытная честность: что на уме – то и на языке.

Мне было хорошо с женщиной, которая прощалась со мной навсегда. Она была… Lusus naturae. Игра природы. Лучше не скажешь.

Наутро Вера по паспорту холодно сказала мне (в ответ на мой дежурный мужской комплимент, делающий меня мужчиной, а ее женщиной; но я знаю: комплимент вошел в ее тело):

– Ты потеряешь Машу.

– Как, интересно знать?

– По своей вине, как обычно. Ее отнимут у тебя. Возможно, она заболеет. У нее красивые пальцы. Красота – самое хрупкое место. Возможно, будет что-нибудь с рукой… Ты думаешь, я по своей воле лечу в Британию? Нет. Меня отняли у кого-то.

На этот раз я не клюнул на глубокомысленность ее бреда. Она не сказала мне ничего нового. Ни о Маше. Ни о себе. Ни обо мне.

Женщина, которая любила ночь, утром показалась мне всего лишь жалкой феминисткой. Трогательной феминиськой. И я ее понимаю: иначе с мужчиной Майклом Брауном не выживешь. Тут другой вопрос напрашивается: зачем ей нужен был этот средненький Браун?

Но и эти вопросы цивилизация давно решила и за женщин, и за мужчин.

Глава 16. Резервация культуры

На левом крыле Бабочки, плотно вросшей в Стену, маленьким пятнышком притулилось вот это zeгообразное изображение.

...

Схема 1

Это родимое пятнышко очень шло моей Бабочке, кокетливо ее оживляло. Кстати, в нем есть смысл. Много смысла. Очень много смысла.

А теперь пробежимся по воображаемой оси, симметрично складывающей мою Бабочку в узкую вертикальную полоску, едва различимую черточку. Если совместить огромные распластанные крылья – получишь большой минус, торчащий вертикально. Бабочка исчезнет.

Итак, путешествуем по оси, которая держит Бабочку и в бездне которой исчезает легкокрылое существо, эфемерно несущее на своих крылышках-конспектах неподъемную фундаментальность знания. Здесь располагаются три сформулированных мной Закона, по которым я живу, сужу себя и других. Включая бородатых древних. В том-то все и дело: не будешь судить – тебя и не оценят. Суди – и судим будешь. Я взял на себя смелость и ответственность судить. Теперь ваш ход, судьи…

Впрочем, пора переходить к Законам.

Закон 1. Гуманитарная парадигма культуры, отражённая в соответствующих формах общественного сознания, – эстетической, нравственной, религиозной, правовой, политической, научной, философской – есть не что иное, как форма проявления духовного мира личности.

Коротко назовем первый закон – законом личности , который, в свою очередь, можно трактовать как проявление вездесущего закона целостности. Личность порождает культуру, а культура – личность.

Закон 2. Существуют две культуры, каждая из которых ориентирована на разные (противоположные) системы ценностей и, соответственно, функционирует на разных языках: культура психоидеологическая («женская») и научно-рациональная («мужская»), «литература» и «философия» (в широком, символическом значении). Эти культуры соотносятся по принципу дополнительности, порождая эффект своеобразной гуманитарной "мультипликации", взаимоусиления своих потенциалов.

Назовем второй закон – законом двух языков культур, который непосредственно связан с законом личности и также является частным моментом проявления закона единства и борьбы противоположностей.

Закон 3. С точки зрения закона сохранения информации, личность представляет собой сложнейшую, иерархически упорядоченную информационную систему, где эффективное управление (самопознание, если угодно) возможно только сверху вниз , от разума к душе, от науки к искусству. Путь снизу вверх, «от психики к сознанию» – всегда и только приспособление, которое выдается за познание. Закон сочетания или сопряжения информации – закон, регулирующий меру объективности отражения, – можно считать третьим гуманитарным законом. Для краткости этот закон можно назвать законом объективности познания (своеобразным законом гарантии объективности).

Законы – это географический и философский центр моего кабинета. Пуп Земли, по-вашему. Или Три Кита. Кто как привык. В эпоху плюрализма можно так и этак.

Рядом с этими Законами – дорогая моему сердцу запись:

«Собственно, мышление как таковое начинается там, где отдельное интерпретируется с позиций всеобщего. Связи отдельного с отдельным (сравнения, уподобления, метафоры) – это еще не мышление разумом, это экзерсисы интеллекта. Умение видеть феномен в целостном контексте – вот разумное качество. Иначе сказать, мышление высокоразвитое, полноценное (собственно разумное) всегда осуществляется сверху вниз, от универсалий к частному; эмпирический путь снизу вверх через сопряжение фактов и явлений – это интеллектуальное освоение мира.

Именно поэтому интеллект становится слугой двух господ: он обслуживает потребности психики и в то же время стремится в превращению в разум. Последний шаг от натуры к культуре – это шаг от психики к сознанию, от интеллекта к разуму, шаг, не улавливаемый локаторами психики, но совершенно реальный в информационном пространстве человека.

Превращение интеллекта в разум означает многое: это решающая предпосылка для появления личности и, следовательно, культуры; с возникновением высших культурных ценностей (структуры духовности) появляется, наконец, не груда фактов и событий, а прошлое, настоящее и, возможно, будущее. Мир буквально переворачивается с головы на ноги. «Культура», созданная психикой и интеллектом, в мгновение ока становится прошлым, историей. Этот продукт становится архаичным раз и навсегда – хотя еще сегодня творческая элита человечества воспроизводит по бессознательному алгоритму именно его.

Собственно культура, результат усилий разума, если и появляется сегодня, то в крайне малых дозах и без фанфар. Оно и понятно: в силу чрезвычайной сложности подлинный культурпродукт – просто невидимка для «культуры» традиционной. Он не фиксируется в силу своей ни с чем не соотносимой природы. Завтрашний день сегодня никто не ждет, человек явно не жаждет появления личности.

Вселенское, но никому не видимое поле битвы, где интеллект доказывает разуму его идиотизм, – это рай и ад, комедия и трагедия, чудо и вместе с тем никем не замечаемое событие. Собственно, жизнь».

Не ждите никаких комментариев. Я зол, не в духе, и совершено не желаю распространяться. Я вовсе не за тем вас сюда пригласил, чтобы вы что-то поняли. Если понимаете – разберетесь и без меня. Я пригласил вас сюда затем, господа, чтобы сообщить…

В общем, все это придает мне силы. Стоит мне прикоснуться к бессмысленным, на ваш взгляд, скрижалям – и я, словно Антей, получаю дополнительную силу. И источник этот, прошу заметить, соорудил я сам.

– In saxis seminas. Ты сеешь на скалах.

– Возможно. Только не надо прикрываться авторитетными мнениями и громкими цитатами. Это прием из арсенала слабоумных.

– Но ведь ты же прикрываешься!

– Я? Боже упаси. Эти цитаты всего лишь иллюстрируют мою правоту, но не создают ее. Я и без них могу обойтись. Я живу в автономном режиме, будто на космической станции. Это мой… В общем, opus Herculeum. В некотором смысле – подвиг Геракла. Четырнадцатый. Гм-гм. Не такой пикантный, как предыдущий, конечно, но тут же я работал головой. Неужели мне так и не переплюнуть opus тринадцатый? Геракл, совершивший подвиг понимания, останется в памяти людей грозой целомудренных дев! Это ли не смешно!

– Не видим ничего смешного. В тринадцатом подвиге хоть смысл есть, а в четырнадцатом… Это же игра!

Превосходно. Чудно. В таком случае, я поведу вас своими лабиринтами. Раз уж мы попали в мою обитель (кто знает, захочу ли я привести вас сюда вновь? Я ведь тотально диалектичен, капризен, если хотите, как Бабочка), посетим и «Резервацию культуры», о которой вы уже столько наслышаны.

Поскольку культура принципиально не интересует цивилизацию, однако объективно является следующей стадией развития человечества, – если выражаться бейроновским слогом, будущим (из которого меня на крыльях Бабочки и занесло в ваш Лондон), то культура хотя бы в минимальной степени имеет право претендовать на ваше, просвещенное интеллектом, внимание. Гм-гм.

Так вот, я детально разработал план резервации культуры (с целью сохранения ее зерен для потомства), и даже просчитал бюджет. Это смешные гроши: сопоставимо с годовым содержанием барона. Нужен небольшой остров и средних размеров коттедж. Очень скромно, но вполне достойно, можно было содержать в комнатах-клетках великих духом (множественное число в этом месте меня всегда смущает; во всяком случае, второй кандидат, господин Ольгин, у меня уже давно на примете; первый, разумеется, я; понимаете, одному мне будет просто скучно). Как пуделей невиданной породы. Моим соседом непременно был бы Евгений Онегин. Кстати, единственная ложь в «Евгении Онегине», на мой взгляд – это то, что философ и тонкий человековед Онегин остался не у дел. Только бессмысленная жизнь – мелковато для Дон-Жуана-философа. Он должен был непременно что-либо написать – и угодить в сумасшедшие. Вот его триумф и голгофа. Стать Онегиным, что ни говори – это культурное достижение. У него, помнится, не очень получалось писать. Ничего не вышло из пера его. Пустяки. Я бы его обучил в два счета.

В одной клетке я поместил бы мою Бабочку с ее драгоценными хрупкими крыльями. Просто бы целиком переместил Стену – и все. Как осколок будущего, занесенный дуновением Вселенной. Копейки. Надо бы издать все, размещенное на крыльях, растиражировать, сделать межконтинентальную рекламу. Сайт, опять же, во всемирной паутине. Как положено. Я бы читал лекции студентам, защищенный статусом культурного посланника. Что еще? Если взять с собой Машу, будет банально похоже на рай в шалаше; а если не брать, то нужен ли мне этот остров? Тут у меня еще не вполне проработано. А если туристы повалят, то проект вполне может стать окупаемым. Нет, это я мыслю по старому. Какой, к черту, бизнес в резервации?

В общем, проект скомкан и забыт. Выходите из музея.

Чтобы время от времени посещать кабинет, а тем более бродить по темным его закоулкам, надо немалое мужество. Что для вас, пардон, для людей, означает эта темная категория – мужество? Не бояться трудностей, собак, смотреть в глаза опасности, перебороть страх смерти, наконец. Для того, чтобы победить и заслужить себе памятник. Что-то в этом роде, не так ли?

Для меня же мужество – это умение мыслить и принимать мир таким, каков он есть. Не предавать Истину. Насмерть стоять у Стены под вашими глупыми пулями. У вас враги – другие люди, а у меня – я сам.

Если б вы знали, как мне надоело мое неопределенное положение! Мне сегодня даже юродивым, помешанным на сакральных смыслах, быть не позволено. Вот выставишь Стену на всеобщее обозрение, да еще пару толковых комментариев – и ты обычный клинический сумасшедший. Номинация шута, горохового снаружи и респектабельного изнутри, отпала. Такой кентавр сегодня не живет. Жить можно только в качестве площадного драматурга.

Вот это и означает полную и без всяких шуток гибель культуры. Понеслась, Кривая (то бишь Фортуна), в щавель! Натурально, в сторону, противоположную культуре. Сама Судьба сегодня капризничает по правилам цивилизации!

Почему я не стал и не могу стать успешным писателем?

Да потому что. Не хочу сейчас об этом.

Жизнь заставляет верить в чудеса. Если не случится чуда, то есть если не сработают невидимые сегодня умом-разумом факторы, нам конец. И вам еще пришлось бы поискать такого человека, как я, который так жаждал бы поверить в чудо и так страдал бы оттого, что это невозможно.

Я бы уже давно сдался и уступил человечеству с разгромным счетом, если бы не чувствовал на своих плечах груз ответственности.

За вас. «Са ваз!» – как говорит Браун с забавным британским акцентом.

Впрочем, для него это всего лишь вежливый тост.

Глава 17. Двойное имя

Сейчас мы, бегло осмотрев некоторые памятные места нашего города, заглянем в гости к моему приятелю Борису Ольгину, имеющему в жизни целых две (2) претензии.

Одна из них – считать себя Последним Великим Циником, человеком, смотрящим на вещи столь широко, что цинизм, по Борису, становился «единственным спасением от шизофрении» (одновременно, по-моему, формой заболевания иного рода; однако Борис не любил обсуждать эту деликатную тему).

Вторая претензия – запугать, отвлечь и, возможно, обмануть Судьбу, для чего Борис воспользовался старым добрым шпионским трюком – обрел второе имя, собственно, официальное, паспортное: Леонид.

Господин Ольгин провисел у меня приготовленным, слегка заржавленным ружьем до четвертого акта драмы, так и не выстрелив ни разу. Признаться, и дело-то с ним иметь не очень интересно. Я бы вообще отменил выход на сцену этого корявого персонажа. Я еще подумаю.

Сами посудите: чего ждать от закоренелого циника?

Цинизма. И ничего более. Правда, иногда г. Ольгин умел все же обернуть убожество цинизма блестящим, почти мудрым отношением. Ему удавалось (бессознательно!) обнаружить у плоской циновки цинизма великолепную изнанку роскошного ковра. Он всегда был готов к таким минутам, собственно, ради них и жил, но эти звездные мгновения случались на моей памяти несчастных раза два. Так что же нам ждать этих его редких прозрений, превращающих его из типа в характер? Хватит с нас характеров. Тем более типов. Пусть г. Ольгин Борис-Леонид выдаст свою репризу – и свободен. Я также согласен с такой радикальной постановкой вопроса. Типы засоряют окружающее пространство, в литературе они сплошь главные герои, их тьмы и тьмы, уже не продохнуть от них, а тут еще яркий их представитель прет в мой роман (в котором и так, кстати, достаточно присутствует типчиков, склонных к эволюции в характеры).

Шлагбаум на сцену! Гм-гм.

Что значит изобразить характер? Это значит прибегнуть к технологии искусства цивилизации, и в очередной раз изобразить человека, живущего бессознательной жизнью. Собственно, женщину (и пусть никого не вводит в заблуждение хроническая небритость, запах перегара и склонность к насилию). А мне нужно изобразить волнения сознания. И не характер здесь важен, а способность фиксировать диалектику ума и связанную с ней диалектику души. Мне нужно изобразить личность. Мужчину. Ясно?

Но о личности писать – не всякому дано. Taceat de Achillo, qui non est Homerus. Пусть молчит об Ахилле тот, кто не равен Гомеру.

Хватит литературы характеров, даже очень хорошей. Даже гениальной. Хватит! Тошнит уже. Надеюсь, вам когда-нибудь станет понятно, что тип и характер – это структура священных персонажей Библии, куда личностям, кстати, вход строго-настрого воспрещен (так написано в «Целостном анализе литературного произведения»; и я написанному верю). Стоит ли удивляться, что на полках в моем Кабинете святую для цивилизации литературу днем с огнем не найти. Равно как и литературу игры и «прикола», модную настолько, что ей не до таких пустяков, как личность. И устарела старина, и старым бредит новизна. В столице культуры характерам делать нечего. Там расчищено место для личностей. Которых пока не густо. Гм-гм.

С другой стороны, раз уж я вышел в город, да еще с целью посетить г. Ольгина, раз уж меня потянуло к этому типу…

Итак, я встретил Бориса на проспекте, сразу настроившись на противное противостояние. Это же тип, надеюсь, хорошо вам знакомый. У них ни гроша за душой, поэтому проявления их пустоты всегда многозначительны и задушевны. Ничего у них не бывает просто так, естественным образом, все с дешевым подтекстом. С ним не общаешься, а обкладываешь друг друга комплиментами.

Диалог нормальных мужиков (тоже, правда, типов, но сейчас не в этом суть). «Ну, что, по пиву?» «Конечно, по пиву. Для начала». «Тогда пошли?» «Пошли. За пивом и поговорим…»

Диалог с Ольгиным: «Привет, Борис. Хорошо выглядишь, приятель». «Похудевшая лошадь еще не газель». «Может, пивца испить, Борис?» «Пивца, ты сказал? То есть, собственно, пива? Ты имеешь в виду легкий хмельной напиток, за которым закрепилась репутация простонародного пойла? Ты предлагаешь мне пива? Я правильно тебя понял?» «Да, предлагаю. Последний раз». «Последний раз… Это мне, последнему цинику?! Пойдем, я умираю от жажды».

Ну, не урод? Мог ли я не пришлепнуть его «Цицероном», этой остроумной, звонкой кличкой, в которой бронзой отдавал металл ораторского искусства, сливаясь с гулкой пустотой тявканья Цербера, засевшего в бочке Диогена? А рядом простирались вечные пейзажи (голубое небо, бирюзовое море, зелень олив), голую ступню грел теплый известняк, по которому явно ступала нога и нашего героя, Геракла, спешащего добыть золотые яблоки и тем самым вернуть себе свободу… Ничто не сравнится со свободой! Но это я уже не в ту степь. Гм.

Ко мне г. Ольгин обращался не иначе как «господин Перелетов», с некой грустной иронией, намекая, очевидно, что имя мое в этом мире не произносимо, это казус, а не имя, курам на смех, сменить бы его, от греха подальше.

Итак, я встретил Бориса на проспекте…

Я – ему:

– Привет, Цицерон. Как времена, как нравы?

Цицерон. Судя по нравам, времена давно прошли.

Я. Хорошо сказано, Цицерон. Ладно, скажем проще: как дела, старина?

Цицерон. Как дела… Старина…

Он покрутил мои слова так и этак, заставляя меня ожидать искусного подвоха, и, наконец, вынес вердикт:

– Дела в этом безумном мире могут вершить только безумцы. Умные люди должны бездельничать.

Я. Цицерон, мне крыть нечем. Ты изрекаешь какие-то абсолютные истины. Хотя эта специализация банальна, твои абсолюты поражают воображение.

Цицерон. Абсолютная истина в том, что жизнь паршива, а жить хочется…

Вот ради этой реплики и нужен был нам Цицерон. Вы можете целый день кружить по городу Минску, но не встретите человека, который сказал бы вам такое. Эта реплика явно превращала Цицерона из типа в характер. Достаточно сказать в жизни что-нибудь умное – и ты уже другой человек. Навсегда. Я бы и сам мог сказать нечто подобное, но, во-первых, слизал бы у Цицерона, а во-вторых, он сказал лучше некуда. Именно в таком виде эта циническая сентенция попадет в мои скрижали. Ай да Цицерон!

Но что-то меня в нем насторожило. Дело в том, что умные вещи может состряпать и произнести только живой человек; а живой человек – это влюбленный (уже или еще). Гм-гм. Я посмотрел на Цицерона и сказал (пытаясь ответить себе на вопрос, зачем нужен мне был Цицерон, зачем я направился к нему?):

– Если хочется жить – ищи женщину; найдешь ее – жизнь станет паршивой. Не так ли?

– Я с большой иронией отношусь к тому, что насквозь иронично. (Клянусь: это уже записано в моих скрижалях! Я сам сотворил эту антициничную пилюлю – за несколько лет до описываемой встречи на проспекте. Что за лихо?! Бабочка разнесла мои откровения по свету? А, W.C.? Кто-нибудь что-нибудь понимает во всех этих таинствах?) Цинизм и ирония кончаются там, где начинается любовь.

Я чуть не упал на асфальт, этот крупнозернистый ковер цивилизации, истребивший траву на гектары и мили в радиусе от нас. Вот он, ум мгновения, mens momentanea. Таким беззащитным, и оттого могучим, я не видел Цицерона никогда. Он всегда, как клоун, щеголял в латах дешевого цинизма. На моих глазах характер начал превращаться в личность. Ружье выстрелило раньше пятого акта, хотя никто не предполагал, что оно вообще будет стрелять. Этот случайный аксессуар уже практически снимали со стены. Обращались осторожно – и вот тебе на! Чуть не разнес вдребезги все мои теоретические построения. И ты, Цицерон? Не ранило ли кого? Не зацепило ли? Никогда не знаешь, чего ждать от этих влюбленных умных мужчин.

– Послушай, Леонид…

Пришлось мне прогуляться с ним по проспекту и с его помощью уяснить себе, что глупая любовь делает человека (читай: мужчину) значительно умнее, чем был он до любви. Женщины делают нас умнее.

(?)

(!)

Это воодушевило меня, и я стал ожидать от себя философских прорывов уже в ближайшее время. Так оно, в принципе, и случилось.

Вскоре я засяду за роман, который вы сейчас читаете.

Мы, увы, забыли о памятных местах. А все потому, что г. Ольгин удивил. Эта встреча не изменила мое мировоззрение, нет, она заставила меня иначе взглянуть на некоторые вещи. Я, кстати, пообещал подпустить Цицерона к моей Стене (факт, ранее немыслимый в наших отношениях). Почти в пятьдесят лет люди изволили пойти навстречу друг другу. Где ж вы были раньше, господа?

Признать Бориса другом мне мешало кочующее из уст в уста выражение (надо признать, справедливое): скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

Расстались мы вечером. Я один шел по городу, сопровождаемый сиротливым сиянием. Поднял голову, ожидая увидеть испускающий дух желтый комок. Ничего подобного. Теперь полумесяц напоминал истекающий медовым соком аккуратный ломоть душистой дыни, искусно обернутый роскошной синей салфеткой, расшитой серебряными звездами. Сервировка дастархана была осуществлена со знанием дела. Блюдо подано.

Официант, устройте брызги шампанского! И пустите кровавую кометку где-нибудь сбоку: она оживит натюрморт. В общем, достаточно выйти из дому и заглянуть за кулисы неба (или в глаза небу?), как ощущение обыденности жизни уступает место тревожному ожиданию чертовски приятных перемен. Душа томится, и стоит ей узреть густую синь, услужливо оттеняющую соблазнительно зрелое желтое, как тут же заворошатся ночные желания. Нет, женщина, ты не любила ночь; ночью ты боялась самой себя. Хочется, хочется дальних стран и неземных страстей, хочется забыть о трезвящем солнце полудня, разгоняющим рой мутных туманных томлений.

Когда ничего нет, многого хочется.

Ну, вот задерет голову вверх тип или характер – и что он там увидит?

Вспаханное поле, усеянное светлячками, погоду на завтра или обсыпанный алмазами скипетр Зевса. Сколько можно такими глупыми глазами смотреть на Вселенную?

То ли дело личность! Запрокинет личность голову вверх, до хруста в позвонках, уставится ясным взглядом в темное небо – и у нее вмиг появится столько объективных причин для вселенской грусти, что захочется на все субъективно наплевать.

Но личность никогда не унизится до того, чтобы бодро и жизнерадостно опустить голову вниз, изучая пытливым взором острые носы пыльных башмаков.

Глава 18. Задние лапы

Окно моего кабинета упиралось в небо.

Я сегодня впервые ночевал в своем кабинете. Один.

А Маша? Маша осталась в спальне. Но, мне кажется, ей не было так одиноко.

Я проснулся летним утром, открыл глаза – и вдруг увидел, что край свежевыбеленного облака представляет собой выразительный профиль Пушкина, тот самый, знаменитый, набросанный его рукой. Белый гипс на синем фоне. Через мгновение профиль неуловимо трансформировался, черты размылись, Пушкин постарел и подряхлел; еще через миг он превратился в обрюзгшего дядьку. И вдруг облако скомкалось, линии стерлись, утратили узнаваемые очертания. Образовалось нечто бесформенное и бесподобное, я хочу сказать, исключающее уподобления. Просто сырье. Груда белой глины. Казалось, что белоснежное облако ослепительно улыбалось, играя с вами.

Но почему Пушкин, а не Гитлер, например?

С тех пор я ищу профили, прочерченные краями облаков. И не нахожу. А что, если бы я проснулся на минуту позже? Может, я стал свидетелем феномена чистой случайности? Или ничего случайного нет в мире?

Небо в формате окна. Грязные голуби. Тюрьма. А я и согласен на тюрьму, на резервацию. На изоляцию от общества. Я сижу, отбываю срок, а вы меня не трогаете. Так сказать, свобода по-вашему в обмен на свободу по-моему. Но!

Людям не нравится, когда ты отбываешь номер. Им надо, чтобы ты с энтузиазмом тянул бессмысленную лямку! Ты должен убедить их, что не считаешь тюрьму тюрьмой. Ведь их образ жизни вовсе не представляется им тюрьмой. Жить как все и при этом ощущать себя в тюрьме – это оскорбление добрым людям. Что же получается: все в тюрьме, только один ты это осознаешь, а все остальные в упор не замечают? Не замечают тюрьмы? Считают тюрьму свободой? Да ты нас за дураков держишь.

– Собственно, я никогда этого и скрывал.

– Нет, ты можешь думать, что хочешь, но при этом живи и радуйся. Нацепи улыбку. Форма одежды – парадная: сиреневая рубашечка и все такое.

– Слушаюсь. Разрешите идти?

– Свободен.

И все мои жизненные силы расходуются на то, чтобы убедить бдительное общественное мнение, что я не считаю тюрьму тюрьмой. В этом смысл и стратегия выживания.

Например (без примера вас не поймут, вся наука человечества строится на примерах и аналогиях). Я согласен вступить в брак, жить с женщиной по законам общества. Казалось бы, правильный ход мыслей. Как бы не так. Ты должен ежеминутно казаться счастливым: а это божественное состояние имитировать почти невозможно. Где цветы? Шампанское («Полусухое, полусухое, сколько можно повторять! А ты опять притащил полусладкую дрянь! Другого не было? Плохо искал!»)? Кофе в постель, со сливками? Поцелуй утренне-вечерний (страстный)? Где обязательный звонок на работу? Где сюрпризы? Импровизации? Задние лапы? Блеск в глазах?

Все это надо делать с блеском в глазах. Встал на задние лапы – и блести глазами, высолопив язык. Вот что значит устойчивый брак.

Возьмем работу – то же самое. Люди должны быть убеждены, что твои пьесы – откровения для самого себя. Бессонные ночи, творческие муки, кровавые трудовые мозоли. Ты должен убедить доверчивого зрителя, что обливаешься слезами вместе с Внучкой, глядя на угасающего Дедушку.

Эти заданные координаты не имели ко мне никакого отношения. Я чувствовал себя свободной птицей, которая немыслимым образом выстроила для себя невидимую никому клетку, состоящую всего из одной Стены. Это же бред. Это никак не согласуется с общепринятой идеей пространства.

Вот и я о том же. Странно это как-то все.

К чему я это говорю?

Вчера, после прогулки с Цицероном, я другими глазами посмотрел на Машу. Последнее время я ушел в себя и утратил блеск в глазах, не говоря уже о забытых фокусах на задних лапах. И что же?

Маша стала терять ко мне интерес. Ей-богу. Стоило мне перестать развлекать ее, удивлять каждый день, приносить в зубах розы и домашние тапочки, танцевать самбу на заднице – и блеск в ее глазах пропал. Я нарушил неписаную заповедь, главное обещание: я обещал быть лучшим средством борьбы со скукой, этой серой молью, незаметно поедающей самое дорогое. Я обещал стать этакой антимолью. И я обманул ожидания. Еще проще: обманул.

Все ее вялое поведение, обиженно поджатые губки (гримаска шепчет: «Еще вчера это смотрелось очень трогательно, кто-то мне все ушки об этом прожужжал… Побегушки…») – все, все свидетельствовало: я же знаю, как ты умеешь развлекать. Ты просто не хочешь. Не считаешь нужным тратить на это силы. Значит, я тебе надоела, да-а?

С тобой становится скучно, милый. Пока еще я терплю. Я даже не обижена. Кажется. Но ты все глубже уходишь в себя. А я не для этого выходила замуж. Зачем мне нужна вещь в себе? Какие у тебя могут быть проблемы рядом со мной? Никаких. Платон, например, в моем присутствии сразу теряет голову и забывает обо всем. Даже о том, что изменил мне и женился на другой. Сейчас страдает, скотина небритая.

Раньше, еще месяц тому назад, такой воображаемый мною монолог моей жены мог привести меня в ярость. Я бы непременно возразил: «А ты не можешь просто спросить: что тебя беспокоит, милый? Ты способна хоть раз в жизни поставить мои интересы вровень со своими? В конце концов, я больше похож на труп, чем ты на мать Терезу. Это же патологический эгоизм – ежедневно делать из меня клоуна». А теперь – вот оно то, чего я действительно опасался! – душу мою сковало бледное ледяное равнодушие. (Тут мне вспоминается поездка на Северный полюс. Мне, видите ли, пришла охота посетить оба полюса Земли, так сказать, осмотреть Геркулесовы столпы. Columnae Herculis. С целью получить невероятные ощущения: рассмотреть Землю с разных концов. И вот я в пределах Арктики. Огромные пласты зелено-розовых разводов колыхались, шевелились перед моим взором. Казалось, небо живет, дышит и надвигается на вас (я ощутил, что испытал Геракл, побывавший в шкуре титана Атласа!). Северное сияние: впечатления запредельные! А всего-то – игра света, как объяснил мне местный спившийся астроном, добродушный вечно небритый гигант Ипполит, у которого была собачка Муму. Как только я понял принципы этой игры, сразу же потерял к «живому небу» интерес. Душа моя ibi deficit orbis (на краю света) стала замерзать. На Южный полюс меня уже не тянуло. Там так же холодно, как и на Северном.)

Маша стала одной из всех. Ей не было дела до моего ребенка. Это, видите ли, ее не касалось. Даже если бы я выложил все без утайки, вряд ли бы это ее затронуло, задело за живое; разве что дало бы «роковой» повод. Она не прочь была бы получить предлог, доказательство какой-нибудь моей вины. И меня бесило, что я не могу ее разочаровать: ведь я действительно был виноват. Я, а не она. А если бы не было ребенка, что тогда? В конце концов, ведь это случайность. Тогда бы, наверное, у меня все еще сохранился блеск в глазах, который передавался бы и ей. Мы были бы счастливы.

А так ребенок Елены все испортил. Неужели основа счастья – голый эгоизм? Неужели Маша пошла за мной только потому, что ей со мной интересно? Не я интересен ей, а ей интересно со мной. К тому же моя сумасшедшая влюбленность. Я сам ее пленил, я был очарователен, а теперь не знаю, что с ней делать. Оказался в плену у плененной. Как только стало выясняться, что я живой человек, что у меня могут быть дети – прощай любовь.

Еще ведь ничего не случилось, а уже что-то умерло.

– Я поеду к любимой тете в Санкт-Петербург, – сказала Маша гордым тоном, готовым отбить мое любое возражение.

– Конечно, – оскорбительно быстро смирился я.

И облегченно вздохнул, презирая себя за это.

Когда-то Маша казалась мне мечтой, с которой я разминулся во времени.

Потом я растерянно держал мечту в руках.

Теперь она стала моей желанной катастрофой.

Стена стала представляться мне мостом над пропастью, разъединяющей мужчину и женщину. Пропасть разъединяет, мост – соединяет. Но по этому мосту движение возможно в одну сторону: от мужчины – к женщине. Женское зрение устроено таким образом, что оно не видит мост. Женщина не замечает Стену в упор. Зато она видит соринки в глазу мужчины. Много соринок в чужом глазу на той стороне пропасти. Это же чудо!

На протяжении всей моей жизни внутри меня тикало странное чувство (тревожно отсчитывая время вспышками маячков, напоминающими таймер мины замедленного действия): тебя, капля за каплей, заполняет великое ничто. Пустота. Все события и факты, окружающие меня, переплавлялись в пустоту. И жизнь становилась веселой и забавной аранжировкой Пустоты. Игрой. Высокой забавой.

Но при мысли о смерти (а это уже завоевание недавнего времени) стали наворачиваться слезы (есть, есть в плаче некоторое наслаждение! Согласен. Est quaedam flere voluptas. Привет тебе, мужественный бородавочник!). Ничто, которое так жалко терять, перестает быть совсем уж «ничто». А все потому, что завелся в моей жизни червячок поэзии. Как не сказать спасибо Машке?

Странное содержание вползло в мою жизнь. А если бы я не дожил до 47? Так бы и умер с пустотой в душе. Было бы обидно. Я с подозрением и сожалением стал смотреть на 30 и даже 40-летних. Что они знают о жизни? Ничего. Что ими движет? Ничто. Долгая жизнь – это длинная дорога к пессимизму.

Эй, те, кому до сорока семи, хотите, я устрою вам мастер-класс? Бесплатно. А?

Темы (на выбор): «Искусство и пустота», «Пропасти и мосты», «Свобода и задние лапы».

Подумайте.

Глава 19. Орудие Судьбы, или Прищемила пальчик

Согласно законам жанра, для трагических событий нужна тщательно проработанная мотивировка. Без воли объективных обстоятельств (за которыми просматривается произвол автора) даже волос не должен упасть с головы персонажа. Смерть моей жены Электры, признаю, смотрелась случайностью. Она не вытекала со всей очевидностью из законов жизни. Но это претензии не ко мне, а к жизни. К сожалению, я ничего не выдумал. На это не хватит никакого воображения. Пусть произведение отражает жизнь: здесь я, Геракл, согласен с Аристотелем.

Но за жизнь иногда хочется извиниться. Она сама не знает, чего хочет. Ей в буквальном смысле закон не писан. Снаряд не должен попадать в одну и ту же воронку дважды – а в жизни попадает. Должно везти дуракам, но иногда везет и умным. Никакой логики. Порой складывается впечатление, что жизнь, Ваше Сиятельство, презирает Ваши, гм-гм, усилия.

Приношу свои извинения, читатель, но случилось то, что случилось.

Маша прибывала вечерним поездом, и я поехал ее встречать. Выехал я заранее, чтобы прогуляться в подлунном мире, затесаться в толпу – побыть наедине с собой.

На небе вновь царил молодой месяц. Заточенные, бритвенно острые края полумесяца делали его похожим на замысловатый инструмент, которым удобно вскрывать вены. Желтое лезвие вмиг обагрится алой кровью, которая заляпает синий полумрак…

Впрочем, алое на синем: смотрится ли?

Поезд прибыл вовремя. Из вагона вышла Маша, злая, как пиранья. У нее был забинтован большой пальчик правой руки. Оказывается, ей попался нерасторопный попутчик («Куда подевались мужчины? Одни уроды кругом!» «Мужчина – это тот, кто сверху…» – некстати встрял я и был в мгновение ока испепелен пучком излучения, полыхнувшего из жерла сузившегося зрачка), который не мог сообразить, как справиться со средней полкой в купе (изысканная старинная конструкция предполагала именно три полки в купе: нижнюю, среднюю и верхнюю). Пришлось даме самой ворочать полку, клацая цепями и фиксаторами. И вот – прищемила себе палец! Да как! Просто пробила его насквозь!

– Как тетушка? Была рада обожаемой племяннице?

– Отстань! У меня палец болит.

– Завтра поедем к врачу.

Врач внимательно осмотрел рану, в соседнем кабинете медсестра сделала необходимые процедуры, и пальчик был укутан в белоснежный бинт (первая ассоциация – пухлая варежка Снегурочки). Ситуация выглядела вполне штатной. Была задета кость, и это беспокоило врача, но в принципе все было под контролем. Мы должны были каждый день сдавать анализы. «Все будет хорошо». Тон Гиппократа уверенный и страстный. (Я давно заметил: страсть лечить людей – это особого рода болезнь.)

Через несколько дней Маша запылала адски устойчивой и несбиваемой температурой. Антибиотики уже не помогали. Началось заражение крови. Пришлось отнять палец. Потом руку.

И вот так нелепо всего через две недели Маши уже не стало. Я опомниться не успел. В голове, где болезненные фантазии невозможно было отделить от трезвой аналитики, тупым клином засело: «Медея – ведьма. Откуда она могла знать о пальце и о руке? Здесь что-то нечисто. Сразу же после моего знакомства с нею погибла Электра. Медея – ведьма…»

Я вас предупреждал: за недостатком воображения надо обращаться к романтикам или постмодернистам. Там по этой части совсем убого. А у меня тут иное что-то вмешивается. Ну, скажите на милость, неужели я, Геракл Перелетов, не смог бы пристроить Машеньку? Тысячи вариантов к нашим услугам.

Самое простое: я бы, например, подлечил ей пальчик, аккуратно с ней развелся, для ее блага развел бы Платона, случайно женившегося, – и наметил бы некую серийную перспективу. И совесть моя была бы чиста.

Или: я мог вполне соскучиться по Маше. И не надо было отдавать ее в грязноватые лапы Платона. Чем не вариант? Я бы пострадал, пострадал – и у нас что-нибудь бы склеилось. Ведь жил же я со своей Электрой больше двадцати лет.

В конце концов, Маша могла приехать из Санкт-Петербурга беременной! От меня.

А может, и не от меня. Тоже коллизия, да еще какая!

Лично я жалею, что сюжет не повернул в эту сторону. Какое кипение страстей, какое жизнеутверждение! Всех жалко, всем плохо – и все живут смертям на зло. Вот она, золотая жила цивилизации.

Я же избрал…

Я ничего не избирал. Так получилось. И если кому-то покажется, что смерть Маши решила все мои проблемы, он сильно заблуждается. Ни возможный ребенок от Маши, ни ее смерть не способны были решить моих проблем или поменять мое мировоззрение. Просто в одном случае вокруг меня бурлила бы жизнь, а в другом меня последовательно оставляли одиноким. Я уже узнал знакомый почерк и эту подлую великодержавную манеру: гордиев узел разрубила Судьба, хотя я не просил ее об этом. И в утешение тебе даже не дали возможности почувствовать себя виноватым. Вина греет, вину хочется искупать, вина толкает тебя к людям. Я же не испытывал никаких угрызений совести: впечатление, что ты виноват, уступило место бесстрастному впечатлению: я был орудием Судьбы. Все было хорошо.

У меня уже не было сил сражаться. С чем, собственно, сражаться? С кем? Где враги?

Бесстрастное лицо Маши на смертном одре не выражало ничего. Такой она и ушла от меня.

Еще недавно я был, к сожалению, безумно, безнадежно счастлив. Что такое безнадега? Это когда воплощение мечты делает тебя только более несчастным. Моему счастью мешало единственное непредвиденное обстоятельство: еще одно, постороннее, неучтенное счастье. Электра, Елена, Маша…

Каждая последующая волна счастья нарушала гармонию, перебивала вкус и аромат абсолютного состояния. Да мир, был далек от совершенства. Я корчился от счастья.

Теперь мир был далек от совершенства по другой причине. Все мои переживания, желания, хотения, все то, что составляет душевный скарб, богатство души – все это было вмиг отобрано, уничтожено. И что же я, остался нищим духом?

Никак нет. Я остался при своих. Моя Стена стояла незыблемо.

Но нельзя жить со Стеной в обнимку.

Вот почему, думая о врагах человека, я с улыбкой твердил: «Брысь, зараза Судьба!»

Глава 20. Последнее слово

Прошло время. На небе вновь бесшумно появился бледный ноготок месяца: добрый мир на всякий случай показывал свои коготки, не давая забывать о хищной природе всего небесного.

Кабинет. Вечер.

Почему я не стал, да и не мог стать успешным писателем?

Да потому что героем моих книг не мог быть обычный, так называемый, простой человек. Как вы, да я, да целый свет. Такой человек вообще не может быть героем романа: это просто оскорбление культуре. Героем романа может быть человек, который не интересен толпе. Обязательно писатель и философ. Личность. Но это не герой в вашем понимании. Ваш герой перебинтовал бы палец подруге, и они отправились бы в роддом любоваться на зародыш мальчика. Это перевернуло бы их мировоззрение.

Вот почему я вынужден был предложить вам мою любимую игру: я, философ, буду рядиться в одного из вас, дураков. Буду икринкой в океане. Все живут, не понимая, что играют, а я играю, понимая, что живу. Попробуйте отличить.

Как важно при этом хорошо выглядеть!

И я принимаю соответствующий вид. Какие нынче носят башмаки? Ах, уже с тонкими загнутыми носами? Что вы говорите. Подумать только, еще вчера в моде были носы тупые и широкие. Как быстро меняется мир. Нет, пожалуй, тонкие и загнутые – это слишком большая плата за то, чтобы меня приняли за своего. Слишком вопиющая безвкусица. В них я похож на отставного визиря при дворе падишаха. Нельзя ли чего-нибудь потрадиционнее, в стиле «классик», то есть «вечно вчерашний», потому как пришедший из будущего? Просто по форме ноги, удобно и естественно. Наподобие греческих сандалий. Нельзя категорически? Понимаю. Сейчас модно быть стильным. Стиль безжалостен. Мода бесчеловечна. Ничего не попишешь: так поступают все, ориентированные на социальный успех. Плюралистическая цивилизация решительно не оставляет выбора. Хорошо. Носы моих туфель будут почему-то длинными (прости Господи). И немного загнутыми, совсем чуть-чуть.

Что у нас носят из галстуков? Толстые и розовые одновременно. Балык под сытым подбородком. Но это же безобразно. А нельзя ли…? Нельзя. Понял. Дайте мне вон тот, желтенький. Раньше мы их называли канареечными. Смешно, правда? Он не желтый? А как это сейчас называется? Тропик-лимон? Боже мой, мир меняется на глазах. Хочу лимон.

Не всякая, далеко не всякая рубашка подойдет под лимон с задранными носами. Иду в бутик. Сиреневая рубашка под лимон? Вы шутите, мадмуазель. И что же я слышу в ответ, с носовым прононсом, с легкой грассирующей запинкой: «Мсье из провинции?»

Да, я из пrrговинции, чертова кукла. Почему вам всем надо непременно сделать из меня клоуна? Идите вы все со своим узким и одновременно желтым в такую дыру, которая называется…

Она называется столица цивилизации.

Вот тут я вышел из роли: слишком серьезно отнесся к игре. А с кем, собственно, играл?

С собой, не с этой же дурехой с наклеенными ресницами (сейчас хорошие девочки носят пухлые силиконовые губы, а также наклеенные глаза, чтобы изображать удивление: вау, вау! Удивляться по-человечески разучились!). Сначала я хотел возразить ей: на Западе, в центре обожаемой вами цивилизации, где придумали наклеенные ресницы, в Лондоне, одеваются небрежно. Демократично. Но прежде я возразил себе (и реплика моя, любезно адресованная дурехе, пропала втуне): «Небрежность в одежде – это не демократизм, это лень заниматься культурой во всем ее проявлении, это плевок в сторону духовности. Одеваться стильно – еще больший плевок». На каждом шагу – враги культуры. Вы все, одетые или раздетые, стоите друг друга.

Игра под названием «Один в поле воин» близилась к финалу.

Вот и роман получился с самим собой – именно об этой игре.

Самое интересное заключалось в том, что необычный герой романа, оказавшись в той ситуации, в которой он оказался, должен был поступить как самый обычный человек: он должен был пойти к Елене. Просто потому, что больше идти было некуда.

Я и пошел.

Но Елена исчезла (мне даже лень из этого делать интригу): вышла замуж и уехала. Далеко. Очень далеко. За границу. Так сказала ее мама. Голос у моей возможной тещи был вовсе не убитым. А это самый верный показатель: мама не врет. Еще бы! Выдать замуж беременную дочь. Да так удачненько. Мои поздравления, мэм.

– Она не оставила для меня письма?

(По телефону я слегка изменил свой голос. На всякий случай.)

– А вы кто, простите?

– Перелетов. Гм-гм.

– А имя?

– Неважно.

– Для вас писем нет. Моя дочь очень спокойно и достойно попрощалась со своим прошлым.

Что маман имела в виду – загадка.

Это уж совсем нелепо. А-у! Бросить меня одного. В пустыне. Обрубить все сюжетные линии. Персонажи разбежались. Даже Судьбы что-то не видно. Может, спряталась за декорациями? Ну, блин, судьи…

Ладно. Воля ваша. Но вы не имеете права лишить меня последнего слова.

Впрочем, кажется, я его уже сказал. Оно растворено в романе.

Осталось кое-что из лирики. Я хочу поделиться этим непременно. Сердце мое на миг приоткрылось и стало вмещать…

Телефонная трель. Звонил Цицерон. Поговорили о том, о сем. Недолго, минут пять. Лирическое настроение пропало.

Возвращаясь с прогулки, я обнаружил в почтовом ящике письмо от Елены, в котором самым информативным было начало: «Я тебя по-прежнему люблю. Совсем недавно узнала, что случилось несчастье с Машей. Соболезную. Но все произошло слишком поздно. Я вышла замуж за испанского кинорежиссера. Учу испанский. У нас будет мальчик. Не хочу тебе мешать…» И т. д.

Забавно: если бы «несчастье с Машей» произошло немного пораньше, я вполне мог быть счастлив в третий раз. Почерк фортуны я теперь способен был узнать за версту. Она не баловала разнообразием. Письмо Елены было одновременно и посланием Судьбы. Теперь Елена выступала орудием Судьбы. Забавно.

Мальчик… Здесь бы его назвали Изяслав. Или Фрол. Там, возможно, он станет Кристианом. Или Мигелем. Сейчас модно вспоминать прошлое. Не потому ли, что оно представляется нам светлым будущим?

Девочке повезло бы еще меньше: Евфросинья, Устинья, Юдифь…

Люди, живущие бессознательной жизнью, находят смысл в том, чтобы посвящать себя детям, внукам, еще чему-нибудь жизненно важному. Кошкам и собакам, например. А также прошлому (с их точки зрения – вечному). Люди эти – в природном цикле, в коконе, внутри. В цветнике. Те же, кто сумели что-либо понять в жизни и, следовательно, возвыситься над нею, выбраться из кокона, – те обретают иное измерение и отрываются от простых людей. Я, понимая, не перестаю жить бессознательной жизнью (иначе откуда грусть?); живущие только бессознательной жизнью никогда меня не поймут.

Вот он, пункт, разделяющий людей! Пропасть. Я и они. (Кажется, об этом я уже говорил; значит, мне больше действительно нечего сказать.)

Самый великий режиссер – Судьба.

Весь мир – театр.

А люди в нем – лицедеи, вынужденные делать вид, что им неизвестен неотвратимый финал спектакля.

Глава 21. Кое-что из лирики

Вечер.

Стена.

Сердце мое на миг приоткрылось и стало вмещать все отношения, которые делают приличного человека виноватым только потому, что он реализует потребности своей личности. Потребности приходят в столкновение, противоречат друг другу – и утоление одной их них зажигает болью другую. Не живешь, а режешь по живому.

Мне стало грустно настолько, что печали моей посочувствовал бы, наверное, и сам Иисус Христос.

Вот оно, всечеловеческое. Ничего хорошего.

Судьба словно предложила мне сделать свой ход в этой непонятной и запутанной игре, которая называется жизнь. Я глубоко задумался. Мой ход должен быть сильным, неожиданным и повергающим Ее в шок. Есть у меня на Стене такие ядерные заготовочки. Сейчас найдем. На глаза попадались определения цивилизации, опять игры, искусства, любви…

Где же заветное, где?

А мысли текли своим ходом. Счастье я, умный, ищу в женщинах. И всегда искал. Мера счастья – женщина, то есть природа. Тьфу. Зачем, спрашивается, роман писал, в котором нападал на природу? Всякое искусство есть подражание природе. Искусство не думать о неизбежном сродни божественному легкомыслию. Главный источник молодости – божественное легкомыслие, которое наступает в результате понимания. Легкомыслие от глупости и безответственности и легкомыслие от мудрости – похожи, но это не одно и то же; более того, это в принципе разные вещи. И тем не менее мудрец вечно молод, у него психология молодости, игровая психология. Спасти женщин от самих себя может только мужчина. Мужчины прогрессируют в сторону разума, женщины – в сторону интеллекта (который является высшим выражением натуры). Мужество человека не в том, чтобы не бояться смерти, а в том, чтобы не предавать истину. Свобода живет только в застенках истины. Играть – значит, делать вид, что объективных законов не существует, значит, намеренно или ненамеренно путать познание с приспособлением. Игра – это когда натура перевешивает культуру, а кажется, что наоборот. Вот почему существует большой соблазн само искусство трактовать как игру. Во всяком случае способом проникновения игры в культуру стало искусство, а не наука. Игра может жить, адекватно существовать только в образах, которые воздействуют на чувства и при этом попутно «задевают» мысль. Пограничность, амбивалентность, двоемирие… То ли культура, то ли натура; то ли сознание, то ли психика; то ли принципы, то ли беспринципность. Игра и искусство состоят из одного информационного состава: двуприродного – при полной доминанте психически-бессознательного и при одновременном невыключении сознания! Женщины, искусство, игра, зло и сама жизнь – протеи! Vae soli! Горе от ума! Нет, что-то не так с переводом; горе одному! Plaudite, cives, acta est fibula! Рукоплещите, граждане, комедия окончена! Овация! Овация!

О чем это я? Поток сознания в форме афоризмов. Забавно.

Я обиженно отвернулся от Стены, как от предавшего меня существа.

Я чувствовал себя Маргиналом, поселившимся на срединной территории. Я чувствовал, что мой легкий мужской роман с жизнью обернулся каким-то тяжелым разочарованием. И погубило меня умение отделять главное от неглавного – то, что должно спасти всех нас. Для кого же с такой регулярностью и неутомимостью восходит Солнце? Кто этого достоин? Мы и так все горим синим пламенем, и так припудрены пеплом. Нам бы остыть слегка.

Что мой роман? Всего лишь зеркало, в котором бегло отразилась игра в игру. Вот он и она, Халатов и Лилька, например. Ромео и Джульетта. Я и Маша. Неважно, кто. Все мы, маргиналы, зависли между цивилизацией и культурой, психикой и сознанием.

Что ждет нас впереди?

Я стоял лицом к Стене, и мой невидящий взгляд уперся в одно из пятнышек, украшающих хрупкое опахало Бабочки. Это пятнышко было не что иное, как свернутая в тугую спираль строка, содержащая тот самый заветный постулат.

Женщин моих не стало. Я читал и думал о том, что, наверное, культуры не бывает без цивилизации. Для счастья необходима не только Стена, но и женщины, которым на Стене интересна только плавная линия Бабочки.

Пока я вчитывался в замысловатую максиму и вникал в ее суть, крылья Бабочки, как мне показалось, вздрогнули, потом сложились – она стремительно снялась и упорхнула куда-то ввысь. Вместе с ней исчезла и монолитная бетонная Стена.

Я стоял, обескураженный, перед пропастью в собственной квартире, боясь двинуться или даже шелохнуться. Именно в этот момент мое беззащитное тело пронзила боль, и оно обмякло, словно нарвавшись на стальной наконечник пики неопознанного Героя или на широкий обоюдоострый меч молнии. Я осторожно опустился на пол, на ветхий грязно-зеленый коврик, и лег на спину, завернувшись в плащ. Потолка в квартире тоже не было. Со всех сторон бесконечным простором меня обволакивала вечность.

– Электра, – сказал я, думая о Маше и вспоминая Елену. Легкомысленные картинки из прошлого, словно бабочки, роились вокруг меня. Медея, будто ведьма, неприлично оседлала метлу. Вслед за ней мчалась быстроногая кавалерия моих солдатиков, повинуясь стремительным командам Главного. Quadrigae meae decurrerunt. Колесницы мои пронеслись.

«Счастлив я был или нет?»

В ответ легкая улыбка раздвинула мои губы и, мне показалось, улыбка тоже отлетела от моего бездыханного тела, включаясь в хоровод из бесплотных мотыльков, окруживших сияющую вершину Олимпа.

Глава 22. Игра закончена?

Нет, закончен роман

Точка

.

...

Март – 02.11.05

Content

Анатолий Андреев
Игра в игру. Роман

Глава 1. Игра началась

Глава 2. Женщина, которая любила ночь

Глава 3. На берегу земли обетованной

Глава 4. Ваше Сиятельство

Глава 5. Елена

Глава 6. Кабинет

Глава 7. Город

Глава 8. История человечества

Глава 9. Маша

Глава 10. Ревность

Глава 11. Любовь?

Глава 12. Стена

Глава 13. Уроки Шекспира

Глава 14. О Бейроне и о матерьях важных

Глава 15. Ах, эти ясные глаза!

Глава 16. Резервация культуры

Глава 17. Двойное имя

Глава 18. Задние лапы

Глава 19. Орудие Судьбы, или Прищемила пальчик

Глава 20. Последнее слово

Глава 21. Кое-что из лирики

Глава 22. Игра закончена?