Анатолий Андреев

Легкий мужской роман. Исповедь приятеля

Предисловие

Побуждаемый желанием быть правильно понятым и стремлением обезопасить свое доброе имя, автор издаваемого романа вынужден прибегнуть к некоторому предварительному разъяснению собственной позиции по отношению к странному роману, где в титрах будет фигурировать мое, автора, имя.

Читатель оценит необходимость предуведомления, если примет к сведению следующее: роман состоит, собственно, из заметок моего приятеля. Заметки – не мои, а роман – мой. Возможно ли сие?

Противоречие, как говорится, налицо.

Тем не менее вынужден подтвердить ранее сказанное. Благо бы это был условный прием, и никакого приятеля и в помине бы не существовало. На беду, господа, приятель существует и здравствует поныне. К сожалению, все изложенное им – правда, а как с нею быть ума не приложу. Приятель изволил эгоистически вывалить мне на стол груду своих заметок, нимало не заботясь о том, чтобы придать своему изложению стройный и пристойный вид. Его заботил он и только он, никто более. Очевидно, втайне он рассчитывал на мою квалификацию, щепетильность и порядочность. У него были на это все основания (без ложной скромности). Я потрудился. Когда мне удалось придать заметкам некое подобие стиля и обработать их композиционно, получился, как мне представляется, органический документ, равно претендующий как на сумбурный материал для психоаналитика, так и на опус, культурпродукт, полухудожественный бред с некоторым шармом, аурой и харизмой.

Приятель печется о репутации своих внуков (судя по всему, к этому идет дело), да и мнением своей очаровательной супруги не манкирует. Сын его становится человеком влиятельным, некоторые из его «Люсек» (если читатель не ограничится предисловием, то вскоре поймет, о ком речь) – особы довольно известные и обидчивые. Словом, у приятеля моего действительно бездна поводов не предавать сию беллетристику публикации и не рисковать репутациями уважаемых членов общества. Лавры Казановы его не беспокоят. И я готов его понять.

Однако существует и другая сторона медали. Данный роман-документ представляется мне по-человечески интересным. Какие страсти человеческие бушуют на изломе эпохи! В конце концов, у моего поколения (я практически ровесник своего приятеля, нас разделяет каких-нибудь десять с небольшим лет, что, с другой стороны, ограждает меня от фамильярности более молодого, но менее авторитетного коллеги) тоже есть самолюбие. И мы жили худо-бедно, мыслили и страдали. Кому перестройка с либерализацией и мать родна, а мы вот старались оставаться людьми.

Примите несколько штрихов к портрету эпохи в назидание потомкам. Более ничего. Вот весь мой бескорыстный интерес. Мне, в свою очередь, не нужны лавры Михаила Ю. Лермонтова.

Выглядит мой приятель как вполне респектабельный джентльмен, с которым, признаюсь, приятно скоротать часок-другой за умной и тонкой беседой. Как водится, позволить себе рюмку до того и сигарету – после того. Но внешность обманчива и легкомысленно непроницательны люди, не умеющие разглядеть за приятной внешностью иные типичные черты. Я не понаслышке знаю большую часть персонажей этой книги, я знаком со многими и весьма даже близко. Поверьте мне, временами я был обескуражен и потрясен.

Впрочем, уклонюсь от прямых оценок. Сегодня у каждого есть свое мнение, а я всего только один из вас, прилежный воспитанник СМИ. Не лучше и, надеюсь, не хуже моих читателей. Замечу только, что я являюсь единственным в стране, да и, пожалуй, на просторах СНГ (а может, и не только СНГ – дух захватывает, как вообразишь!) специалистом по «лишним людям». Представитель сего редкого, поверьте мне, истребленного homo sapiens`ом вида вызывает у меня, простите, чисто профессиональный интерес. В наше время – лишние люди? Все мы сегодня немного лишние, каждый из нас носит в себе частицу души чайки по имени Джонатан Ливингстон (Livingstone – «живущий камень», мыслящая материя, в которую внедрилась жизнь духа; приятель мой считал эту «напыщенную и претенциозную» повесть Ричарда Баха «о пернатом Иисусе» карикатурой на «лишних», западным представлением о лишнем как о «полезном, но временно отвергнутом социальном лидере», «попыткой утилизировать истину и опоэтизировать опарышей»; не могу сказать точно, что имел в виду мой приятель, сами увидите: его порой понять невозможно).

Однако мой приятель всем дает сто очков вперед. Мне так хотелось разглядеть в нем некоторые черты исчезнувшей аристократической духовной породы, так хотелось узреть родственную душу. Вполне возможно, я принимал желаемое за действительное. Обмануть меня было не трудно, я был обманываться рад. Но это глубоко личное. Оставим это.

Итак, господа, вашему вниманию предлагается еще одна история души человеческой.

Тому, что этот труд состоялся, я обязан многим людям, помогавшим мне своей конструктивной критикой в процессе его создания. Выход в свет этой книги был бы невозможен без помощи этих добрых людей. Им – мое благодарственное слово.

Особая моя признательность – Евгению Николаевичу, моему приятелю, любезно предоставившему мне в распоряжение свои разрозненные заметки. Он заставил-таки меня пораскинуть мозгами, тактично не отказывая в многочисленных консультациях. Каким получился роман – судить благосклонному читателю.

Выражаю также благодарность моей супруге, Людмиле Потаповне, по настоянию которой в роман не попали некоторые скандального, даже шокирующего характера сцены и скабрезные выражения. Нравственная цензура – ее заслуга. Одновременно прошу прощения за то, что, щадя ее нравственную опрятность, утаил от нее некоторые куски романа, ей, несомненно, не понравившиеся бы. Душа моя, пойми: я и сам не в восторге от многого. Если б ты знала, из какого сора растут порой шедевры, не ведая стыда. Надо соблюдать и интересы почтенной публики: нет шока – нет романа. И потом: правда жизни – не пустой звук, а мы с вами, слава Богу, не соцреалисты.

Не могу не отметить скромность и бесконечное терпение моей тайпистки, смуглой Гаянэ Комаровой, молодой симпатичной особы двадцати трех лет, разбиравшей каракули Евгения Николаевича со мной сутки напролет и набиравшей своими энергичными нежными пальчиками текст, забавно выскакивающий на светящийся в темноте экран компьютера. Эти долгие часы совместной творческой работы запомнятся мне на всю жизнь.

Дотошная въедливость Горбачева Александра (он бы тут же заносчиво переиначил зачин: «въедливая дотошность») – низкий поклон ему – помогла избежать досадных ошибочек и накладочек. Не спорю, помогла. Дьявол сокрыт в деталях – и дьяволу изрядно-таки досталось от зануды. Правда, излишне усердный, хотя и чрезвычайно художественно чуткий, Александр Ю. Горбачев стал настаивать, что уши дьявола несовершенства торчат также из композиции, как у какого-нибудь Марселя Пруста, и дал дельный совет: переписать роман, а лучше написать новый.

Что за радикализм! Спасибо, конечно, на добром слове, но чем богаты, тем и рады.

Особо хочу поблагодарить корректора проекта, еще свежую и чрезвычайно грамотную женщину Патрицию Бродскую, с которой нас разлучили обстоятельства. Шлю Вам пламенный привет, Патриция. Мы славно потрудились. Нам нечего стыдиться. Мы избежали грамматических ошибок.

К сожалению, невозможно перечислить всех. Всем спасибо, всех вас помню.

Роман посвящается последующим поколениям.

Доктор филологических наук, профессор, академик Академии наук Евразии, почетный член Лиги в защиту культуры, действительный член сообщества «За экологию сознания», писатель

Бенедикт Оскарович Вензель
Конец второго тысячелетия от Рождества Христова

Глава 1

Я был плотно зажат толпой в троллейбусе, экологически чистом общественном транспорте, который натужно кружил по кольцу, опоясывавшему добрую треть города, и начинал свой 17 маршрут с конечной остановки, носившей обреченное название: «Троллейбусное кольцо».

Действие будет происходить в городе, географически расположенном в самом центре свободной Европы, которая простирается, волею судеб, от Атлантики до Урала. К востоку от центра бьется интеллектуальный и, следовательно, гангстерский пульс континента – Москва (согласимся: как много в этом звуке), к западу теснятся земли великих наций, давших миру несравненных философов, музыкантов, писателей, художников, полководцев, которым мы обязаны культурой, цивилизацией и самой демократией, наконец.

Точкой отсчета этой вселенной выступает наш скромный город, который ждет великое будущее.

Город называется Минск.

Сегодня был мой день: мало того, что мне посчастливилось втиснуться в середину салона, так еще перед носом моим освободилось нагретое тощим задом лохматого пенсионера местечко, и я, не раздумывая, гибким, хищным движением (в мои-то сорок три годика) оккупировал сей завидный плацкарт перед носом обрюзгшей тетки. На ее заплывшем лице не отразилось ни досады, ни удивления, разве что в качестве маленькой мести оккупанту ее кривая гримаса содержала следующий смысловой код: не очень-то и хотелось. Ей, конечно, никто не верил, однако никто не оспаривал мою маленькую победу.

Все так живут. Кто не успел – тот опоздал.

Я поспешил уставиться в окно, гася неприятный осадок после своего слегка хамского маневра. Рядом со мной (у окна!: вот кому пришлось побороться за место под солнышком) расположилась девушка и читала книгу. Молодость и здоровье, что-то около двадцати лет. Я скосил глаза в книгу и бегло охватил взглядом примерно то, что и ожидал увидеть: детский крупный шрифт макулатурного чтива, то ли эротического, то ли религиозного направления. Подобные девицы охотно читают и то, и другое.

Вообще-то уступать место, не заглядывать через плечо, не пялиться откровенно на соседку и уж тем более не пытаться знакомиться – это мои формы протеста против простоватых нравов граждан пассажиров. Для меня общественный транспорт – модель ада, и я вовсе не собираюсь пребывать в аду с комфортом. Я не намерен задерживаться здесь надолго. Я всячески дистанцируюсь от охватившей меня плотным кольцом толпы, незаметно протестую незатейливым гражданским неповиновением, как-то: не смотрю в ту сторону, куда выворачивают шеи эти любопытствующие (далее в тексте нрзб., предположительно «жлобы» – Б.В. ), никогда не встреваю в любимую народную забаву, смысл которой состоит в том, чтобы всем салоном втолковывать гостям столицы, очумевшим от провинциального радушия минчан, как и куда следует им проехать, сколько осталось остановок и где лучше сделать пересадку; никогда ни с кем не вступаю ни в какие разговоры. Меня как бы нет в аду. Я не живу в общественном транспорте, я впадаю в анабиоз, в летаргический сон, укрываюсь в невидимую скорлупу от унижения запахами, манерами, соприкосновениями, необходимостью слушать громкий лепет этих «опарышей», как выражается Федор, с удовольствием копошащихся во чреве рогатого троллейбуса. Быть с ними – пытка для меня.

Где же я припарковал свой персональный автомобиль, язвительно спросите вы? В смысле если я такой умный, то почему немножко бедный?

И будете правы: автомобиля у меня нет. Отсутствует.

Но вам вовсе не нужно извиняться за свою язвительность. Разоткровенничался ведь я, а не вы, ну вот и нарвался на сочувствие. Никто ведь не тянул меня за язык, верно? За что боролся…

Все правильно, все нормально. Не прав я. Нелегко распахивать душу перед первым встречным, тем более, если никогда раньше этого не делал. Роман, знаете ли. В романе без откровенности нельзя. Не будем ссориться раньше времени, уважаемый читатель. Вы мне нужны, вы мне более необходимы, чем я вам. Продолжу, с вашего позволения.

Отсутствие автомобиля – форма протеста против того способа добывания денег, которым озабочены пассажиры троллейбуса, стар и млад. Против их образа жизни. Глупо? Неувязочка получается?

Конечно, глупо, разумеется, неувязочка. Не стану спорить. Как говорится, противоречий очень много, но их исправить не хочу.

Кстати, по поводу запахов… От девушки исходит какой-то удивительно гармонирующий с ее обликом легкий, горьковато-тонизирующий чад недорогого парфума. Я поймал себя на мысли, что приятно было бы ощутить, как она женственно подобралась от моего соседства, как она с продуманным, как бы небрежным кокетством контролирует свои жесты и осанку. Это я по себе сужу о людях, никак не вытравлю из себя эту реликтовую дурь.

Словно в ответ на мои дерзкие мечты, девушка вдруг тягуче, как псина, зевнула, нимало не смущаясь присутствием интересного соседа, и запах духов ее стал казаться мне ароматом пошлости. Я с вызовом скользнул по ней глазами. Она взмахнула ресницами и как ни в чем ни бывало уперлась в меня взглядом ожидания.

Это мне знакомо. С этим странным поколением «пепсионеров» я тоже разговариваю на разных языках. Девки матерятся с виртуозностью проституток или политруков, их стриженые кавалеры, отрыгивая пивом, мочатся при них на остановках троллейбусов, и вся стая, взлаивая, ржет в ответ на клоунские выходки и «бородатые» репризы записных солистов-остряков.

О, чудное легкомыслие молодости!

Этому поколению доверено довершить сексуальную революцию, так робко начатую язычниками. Эти девки порой возбуждают меня, но они как-то чуют мою спесь, и мне трудно рвать с ними дистанцию.

Но вот уставилась же. Может, попробовать?

Риск благородное дело, а экспромт великая вещь.

– Девушка, гм, Партизанская – это следующая?

– Через две. Нет, через три. Ну, вот как памятник огромному дядьке проедем…

По-моему, она не прочь произвести впечатление. Интонация глубокая, хотя нет игривости. Но нет и фальши.

– А что вы читаете?

– Да так… Подружка дала.

– А куда вы едете? К подружке?

– Нет.

– На свидание?

– Нет, – и первое подобие улыбки кривит кармином подведенные губы.

Я ободрен. Пускаюсь во все тяжкие.

– Держу пари, что у вас есть парень, ну, друг, в смысле бойфренд.

– Ну, есть. И что? – меланхолично интонировала мадмуазель.

– Я ему завидую.

Странное дело: чем больше я себе не нравлюсь, тем более оживает моя красотка. Кем я ей кажусь, интересно?

– А вас случайно не Идалия зовут?

– Нет. С чего вы взяли?

– Да так. Книжка у вас, конечно, эротическая?

– Ну, конечно. Про любовь.

– Это не любовь к трем апельсинам, я надеюсь?

– Какие апельсины? Это сериал сейчас идет, «Разбитое сердце-2». А я уже дальше читаю. Я уже знаю, что будет в следующей серии. Это про Марию и Хуан Антонио.

– Он убьет ее, что ли, этот людоед?

– Да вы что? Он ее любит. Вы разве не смотрите?

– Все как-то одним глазом…Преимущественно левым. Так значит, они поженятся?

– Да он женат давно, и у него дети. Он просто любит Марию.

– И какая там любовь? Вечная? Романтическая?

– Не знаю. Любят друг друга – и все.

– А сердце у кого разбито?

Инициатива пока в моих руках, хотя эти мыльные сериалы – тема скользкая. Но что мне с ней делать, с добытой инициативой?

Следуя логике 43-летнего, делаю выпад, опуская вовсе не лишние, на мой вкус и взгляд, звенья в ритуале многообещающего знакомства. Просто потому, что не знаю как себя вести. Не чувствую.

– Может, выйдем? Пива попьем… Меня, кстати, зовут Хуан. Не Джузеппе, а Хуан, обратите внимание.

– Да что вы говорите? И вы тоже женаты?

– Какое это имеет значение, если речь идет о любви?

– А меня зовут Людмила. Я и без вас выхожу.

– Поздно. Вы уже разбили мне сердце.

Это рок какой-то. У меня уже было пятнадцать Людмил, Люсек, как я их ласково называю. И я бы дорого дал, чтобы эта свежесть и прелесть стала Люськой 16.

Она являла собой то, что я называю мой тип, мой любимый размерчик. Одного со мной роста, 171–173, не тощие, тугие (что принципиально) бедра, роскошная упругая грудь, то есть грудь, которая уже явно не умещается в ладонь, но которую не надо собирать горстями с простыней. Все затянуто, обтянуто до той степени вульгарности, которая заставляет подозревать в каждой студентке порочную тварь.

Самое главное – ей двадцать лет. Это одно из лучших достоинств женщины во все времена. Если вы так не считаете, то вы хороший, и даже добрый человек; а если считаете, то считается, что вы циник, циник, злой, злой. В двадцать лет женщины предпочитают последних, годам, эдак, к сорока явно тяготеют к доброте людской. Как неоднократно говаривала Люська 12, двадцати пяти лет, я из породы «спасателей», защитников, подставляющих плечо, – надо полагать, не циников.

Судя по всему, она в чем-то права, иначе чем объяснить, что моим роком и бичом стали умные и серьезные, следовательно, компенсирующие недообъем размерчика. Порядочные, опять же. Хотя тут все сложнее. Я даже подозреваю, что порядочность в моих глазах – качество сексуальное. Порядочность меня возбуждает, я начинаю неотразимо куражиться и зажигательно импровизировать с женщинами по человечески интересными, но как-то в меру умными. Умных – не люблю (а они ко мне липнут), я к ним равнодушен, а дур – просто не переношу. И ум, и глупость для меня качества в женщине равно отталкивающие. Самец во мне дохнет. Лучше всего простота и бесхитростность. Если все это развито до степени естественности – это уже божий дар. Люська 9 не жеманясь докладывала мне, что у нее почти сразу же начинаются сладкие спазмы в то время, когда она разговаривает с мужем по телефону, а я снимаю с нее трусики, раздвигаю сзади ягодицы и делаю проникающий кинжальный выпад. И это ничуть не унижало ее в моих глазах. Вообще мы с ней, как только остаемся вдвоем, все с себя снимаем и шастаем по комнатам (комнате: как придется) в чем мать родила. А с мужем, от которого у нее дочь, она ни разу не переспала днем. Стесняется. В этом есть что-то естественное.

Чем-то меня Люська 16 зацепила. «Загадочность» ее, казалось, была простоватого плана. Незаурядные женские стати, тщательная обводка кармином – и тяжеловатая, как бы не поощряющая бойкой легкомысленности угрюмость. И при этом, повторю, все женское подчеркнуто и подано. Товар лицом, весь облик провоцирует легкий флирт.

– Люсенька, а твой принц – с мерседесом?

Тут надо сразу определиться: завышенные женские ожидания ни к чему хорошему не приводят. Если она не прочь клюнуть на меня как на перспективного, состоятельного ухажера, лучше развеять иллюзии сразу. Со мной хорошо и комфортно женщинам определенного типа: не примадоннам, не снобирующим куклам. Вот почему я избегаю броских див. Очень красивые шлюхи – для очень богатых. Такова жизнь.

– Нет, мой бой-бойфрендна вас похож, седоватый и в годах. Не мальчик, в общем. Любит меня, и все такое. Да, он женат. Нет, не крутой, не бизнесмен. Он художник. Говорит, что у меня эта, как ее, вечная женственность на лице написана. Я ему позирую, и все такое…

– Зачем он тебе нужен?

– А ты ведь тоже женат?

– Как тебе сказать…

– Да ладно. Мне все равно.

Как-то все вяловато, без возбуждающей игривости. Словно заученно. И вдруг – замечательная, определенно теплая улыбка, сопровождающаяся живым мерцанием в глазах. Какое-то зловещее зеленоватое озарение.

Ничего не могу понять, не собирается ее образ в нечто законченное. Какие-то черты живут сами по себе. Между прочим, это плохой знак. Но где наша не пропадала.

– Ты его любишь, мужчину своего?

– Мне как-то все равно.

Она ответила прежде, чем подумала, поэтому возникла неловкость из-за интимной искренности.

– А где ты работаешь? (То, что она не учится, сомнений не вызывало.)

– Цветы продаю.

– Тюльпаны?

– В основном, розы. С колючками.

Вяло, но честно.

Сидим, пьем пиво. Публика отмечает нас грубым своим любопытством как пару, в общем, колоритную. Контрастную, что будоражит похотливое воображение граждан. Пригласить ее к себе, в мою берлогу-хрущевочку?

Я уже явно поддался волне неопределенности, в чем-то подстроился под Люську. Не знаю, что делать. Мне хочется легких, ни к чему не обязывающих отношений. Но я упорно, бессознательно, каким-то культурным инстинктом ищу в каждом новом романе каплю счастья. Чаще всего получаю животную, витальную радость, которую доставляет новое тело, новый запах, иной опыт. А вот новой души – не встречаю, и, что бы я ни говорил, всегда откладывается новый осадок разочарования. Давно пора бы стать разумным циником, умом-то я это понимаю. А вот реликтовый романтизм окрашивает самые заурядные отношения в экзистенциальные, а значит, грустные, тона.

Ну, что нового ждать мне от Люськи 16?

Грудь у нее, судя по всему, как у Люськи 10 (то были волшебной сладости сосцы!), ноги, фигура – все это мой тип, все это я перещупал, перенянчил, губами знаю наизусть, еще не раздев ее…

Да что там врать: я ее, конечно, хочу. Только настораживает меня непредсказуемость, что ли, ее, какая-то закрытость; боюсь нажить себе обузу, хотя, с другой стороны, слишком уж мимолетные, мотыльковые отношения не приносят мне радости. Не радуют. Если честно, мне нравится, когда меня любят. Собственно, это непременное условие моих отношений с женщинами. Меня грустно, безнадежно любят, а я с грустью позволяю себя любить. Красота. Силовой секс, чистая жеребятина – пройденный этап, все это не то что унижает, а как бы угнетает меня.

Легкое озарение пивного хмеля – мой союзник. Я произношу давно проверенные, безотказно действующие на всех женщин слова:

– Люся, какая у тебя грудь… Какой-то особой, волнующей конфигурации. А самое сумасшедшее в тебе знаешь что? Походка. А еще…

И так далее. Импровизатором любовной песни. Что самое интересное – говорю правду, но только ту правду, которую хочет знать и слышать о себе каждая женщина. Не знаю более древнего, более простого и более действенного приема обольщения. Не подводил ни разу.

Люська не останавливает меня, не напрашивается на комплимент, а смотрит в сторону и расплывается в блаженной улыбке, из-за которой на нас стали оборачиваться в два раза чаще. Уже не прежняя, абстрактно-человеческая улыбка поселилась на ея устах, а возбуждающая меня и мне адресованная. Люська меняет положение ног, закидывая их одна на другую, в позе появляется расслабленность предвкушения. Я хмелею и смелею. Начинаю говорить вещи рискованные, опускаю свои уже даже не двусмысленные комплименты все ниже и ниже. Поощрительная улыбка не гаснет.

Наконец, мы продолжительно и глубоко заглядываем в глаза друг другу, поднимается и томно лавируем между пластмассовыми столиками, причем я, бережно направляя Люську, расчетливо забыл руку на ее талии. Намека «не распускать руки» не последовало.

Люську не смутила разобранная и изрядно помятая постель на две персоны, галантно и порочно раскинувшаяся на добрую половину моей единственной комнатенки. Это Ванька шалил: я без ханжества делюсь с ним квадратными метрами жилплощади.

Моя новая подруга, не особенно смущаясь, раздевалась, сосредотачиваясь на мелочах туалета, в то время как я вибрировал в унисон с ее подрагивающими округлостями, и, нагая, попыталась принять на широком, два на два метра, разложенном диване позу не без изящества – но в мгновение ока была смята пургой зрелой и владеющей собой мужской страсти.

Ее бессмысленно-печальные глаза красивой собаки были вежливо закрыты. Бедной девочке нечем было мне ответить. Она просто не хотела обмануть мои эротические ожидания. Ее сухие губы, скудно увлажнившееся лоно, ее чересчур бесстыдные, оттого трогательные жесты, нетвердо разученные, – все, все выдавало недавно и не очень счастливо утраченную девственность, не ведавшую еще чувства.

Ее телу не нужна была моя горьковатая и упорная нежность. Ее, наверно, надо было просто пожалеть. Она действительно не знала, чего хочет.

Ее образ собрался для меня в облик несчастного ребенка, зажигавшего меня своей холодностью, сводившего меня с ума вздрагивающей и не теряющей формой грудью, порочно и вместе жалко раскоряченным задом, в недра которого я с восторгом отчаяния изливал и никак не мог до конца излить свое сладко затянувшееся содрогание.

Глава 2

Чувство вины – вот что оставила мне Люська 16, которая так ничего и не поняла в нашем мимолетном романе. Скажите после этого, что в женщине нам важны только эрогенные места.

Странное дело: стоит мне расстаться с женщиной, с любой женщиной, во мне поселяется запоздалое чувство вины; между тем мне кажется, что я – не презираю, нет – понимаю природу женщин. А понимание неизбежно оборачивается презрением. Тогда при чем здесь чувство вины?

Мои утренние размышления оказались прерваны однократным телефонным звонком.

Потом – молчание.

Потом снова звонки с регулярными интервалами.

Это условный знак: звонят свои. А свои – это пара фавориток-Люсек, сын Иван, двадцати лет от роду, и друг мой единственный по фамилии Бах, по имени Вовка, а по прозвищу Бахус. Небрежно вьющаяся светлая шевелюра, бледно-голубые навыкате глаза, честные и глуповатые, и уверенная стать заматерелого мужика, любителя пива, бани и баб – вот вам эскиз Вовки. Что невероятно – так это то, что он холостяк. Причем не идейный холостяк, а – случайный и нелогичный. Он раз и навсегда отрегулировал женский вопрос, порешив, что все женщины в его жизни будут случайными – до тех пор, пока он не встретит свою Гретхен. А то, что он ее встретит, в этом он не сомневался. Он знает, кого ему надо, просто пока не встретил. Когда его спрашивали (все больше почему-то женщины), не засиделся ли он в холостяках, Бахус остроумно парировал своим любимым изречением: «Рано поданное блюдо бывает слишком горячим».

Снимаю трубку. Это Федор (забыл вам представить еще одного посвященного, своего), приятель-рок музыкант, раздолбай, подонок и гений одновременно.

– Старик, что, бля, характерно, нужна твоя хата и диван. Презервативы – свои. Как понял?

– Федор, гигантуля, после твоих экзерсисов мой рыдван жив едва.

– Женька, что, бля, характерно, сделал песню – чума. Хочу тебе завезти. Ну, и чувиху тут подсеяли… Жопа – во. Рядом стоит. Поет – чума. Надо трахнуть, бля.

Федор – это стихия. Грязная, нудная и достаточно регулярная, словно наводнение или сель. Отвязаться от него практически невозможно. Но общаюсь я с ним не без интереса, да и гений он, как-никак, не чета мне.

– Значит так. Записывай. В холодильник, сволочь, ни ногой, ни рукой. Ключи передам у метро, там, где обычно, на Интернациональной.

– На Центральной?

– На Интернациональной. У саркофага (это мы так называем Дворец Республики). В 22.00 вернусь домой. Как штык. К этому времени чтобы умотали со своей жопой. Как понял?

– Что, бля, характерно, с кем имеешь дело? Железняк. Нет, друг, там, бля, жопа – беда, я уже за конец вторые сутки держусь…

Читатель, прошу понять меня правильно. Современный роман должен быть коммерческим романом, в противном случае он не дойдет до читателя. Коммерческий же роман – это детище низкого вкуса. Если я не напишу «жопа» и «б…» – получится нравоучительный Л. Толстой или унылый А. Чехов. Кому они нужны сегодня? Реализм далеко шагнул со времен Толстого, ему и не снился такой лексический и психологический диапазон. Я хочу, чтобы меня читали. Вот я и делаю уступки жанру, так сказать, чутко улавливаю веяния времени. Иду на компромисс. Бизнес есть бизнес. Хотите б… – будет вам б.… Надо учиться торговать собой, надо учиться выживать в современном мире. На войне как на войне (надо будет спросить у профессора, как это пишется по-французски).

Скороговорочка Федора «что, бля, характерно» срослась с ним и стала частью его имиджа, как длинные волосы или грязные носки. Она ничего конкретно не выражает, а потому может выражать все, что угодно.

Вот зачем опять впустил я в дом эту нечистую, гнусную обезьяну?

К чувству вины добавилось чувство брезгливости, смешанное с чувством досады на себя, плохо освоившего такую современную науку говорить волшебное слово «нет», – и утро было слегка испорчено.

Зато я неплохо умею концентрировать мысли и собирать остатки былой воли в кулак – умения и навыки с той поры, когда я подавал надежды стать сверхчеловеком, гигантом, оригинальным писателем и мыслителем. Собранные воля и мысли заставили меня бодро подняться с дивана – кстати, нового, прочного и удобного, удивительной конструкции, изящно гармонировавшего с обоями неброского цвета, удобным же креслом и небольшим, ручной работы письменным столом, подобранным в тон всему остальному убранству. Люське 15 так пришелся по душе и по заду мой сексодром, что она обязала мужа купить такой же. С целью укрепления семейного союза. Стервозность ветреных дев порой доводит меня до припадков ненависти ко всему роду человеческому. Впрочем, аргументы в виде мужлана Федора заставляют меня быть более объективным и разделять с женщинами ответственность за испорченные нравы.

Над письменным столом – внушительная книжная полка. «Евгений Онегин», да с ним еще сотни две-три романов, в которых отразился век и современный человек изображен довольно верно. (Романы, замечу, века прошлого, и позапрошлого, то есть ХХ и ХIХ.) Не будем о грустном.

Кабинет не кабинет, но я довольно долго и вполне сознательно шел к своему обособленному жилищу. Жена, Люська Первая, с сыном Иваном живут в хорошей трехкомнатной квартире. Фото Ивана, любознательного юноши с открытым взглядом, стоит у меня на столе.

Энергичная зарядка, как всегда по утрам, с гантелями и эспандером.

Потом – душ и неторопливый завтрак на уютной кухне, где у меня всегда чисто. Холодильник, маленький телевизор. Что еще надо стареющему джентльмену, чтобы уверенно встретить дряхлую старость и неизбежную смерть?

Я люблю свои долгие завтраки, я люблю одиночество.

Я ненавижу болезни и смерть.

Посуда вымыта. Везде порядок. Люблю порядок.

И зачем только я привадил обалдуя Федора?

И вновь холодком кольнуло чувство вины перед Люськой 16.

Мне нравится выстраивать свою жизнь по своему хотению и разумению. Это единственное, что мне осталось. Крупного художественного или научного таланта у меня не обнаружилось, в бизнес я, скажем так, не рвусь. Так, подрабатываю кое-где, понемногу. На жизнь хватает, а больше и не надо. Мне нравится жить и ощущать жизнь. Вот сейчас обозначается что-то вроде новой фазы или жизненной полосы. Какая-то новая потребность смутно терзает душу. Где я буду завтра? С кем?

У меня и день, и год, и жизнь организуются по принципу открытого финала. Что там, за поворотом? Чем удивишь, жизнь?

Телефон выдает несколько трелей, без первой, контрольной. Звонят без перезвона. Звонят чужие. Взять, не взять?

Беру. Это по работе. Ну, что ж, к вечеру я буду не только свободен, но и при деньгах. А это уже почти счастье, не так ли?

Иду на троллейбусную остановку, впихиваюсь, еду на работу – то есть отдаю время и силы на то, что не имеет никакого отношения к моей быстротекущей жизни. Вы нашли бы меня, читатель, в середине троллейбуса № 17, мрачно уставившегося в окно и не обращающего никакого внимания на грудастых девиц с макулатурным чтивом на обнаженных коленках. От стоящей рядом блондинки угарно тянуло женским гормоном феромоном. Или потом, не разберешь. Напрасны ваши совершенства, леди.

«Выходим, мужчина?» – фамильярно надрывался опарыш с подбитым глазом, нависая у меня над плечом и над душой. «Непременно», – скупо бросил «мужчина», не поворачивая головы. Опарыш заворчал что-то насчет того, что из-за этих интеллигентов простому человеку ступить негде. Развелось, дескать, умников.

А я был в очередной раз восхищен противоречивостью мира, питающей мой ум. Я диалектически разрывался между противоположностями: желанием врезать опарышу между глаз и многолетней вышколенностью не реагировать на опарышей, не становиться одним из них.

К чести моей, дело кончилось компромиссом: я вежливо порекомендовал Нельсону Манделе вставить кляп, дабы не травить перегаром сограждан.

Мандела, что характерно, мгновенно принял к сведению, что перед ним отнюдь не интеллигент и вежливо заткнулся.

Глава 3

Вечером я планировал навестить Ивана с целью поддержать морально и материально. Морально – ибо сын мой единокровный изволил влюбиться по уши, и дело клонилось к той большой глупости, что незрелые человеки могут совершить только в пору ранней молодости, а именно: к женитьбе. От меня мама Люська ожидала напутственного и ответственного слова, как будто есть слова, отводящие от любви. Люське что-то не нравилась избранница Ивана, а может, ей не хотелось записываться в бабки, мечталось продлить женский век, тем более, что и у Люськи были виды на свою личную жизнь. Но об этом в свое время.

Иван несколько раз бывал у меня в квартире со своей девицей, и на его комплекте постельного белья запечатлелся тонкий и манящий запах юного женского тела с экзотической примесью лаванды и еще чего-то там нежного; какая-то сложная и томная симфония, странно волнующая меня. Вот почему я шел на встречу, настроенный дать благословение, если оно им надо. Пусть живут как нравится и как получается. Аминь.

Лицо Ивана сияло, когда он жестом юного бога представил Наташу, не Люську и не скажу чтобы уж очень мой тип. Простое открытое лицо, смутно осененное знаками не этого поколения, небольшая, не сомневаюсь, нежная, отзывчивая грудь, волнующие бедра. А в целом – впечатление легкой, изящной фигуры, очень спокойное и симпатичное впечатление.

– Здравствуйте, здравствуйте, Наташа. Где вы учитесь? Уже заканчиваете университет? Замечательно. А родители ваши?

Обычные родители, отец – бывший подводник, недавно умер, а прибыли в Минск откуда-то из глубины России. Мне очень жаль по поводу папы… Ничего, все в порядке. Что ж… Заходите как-нибудь в гости. Что, уже заходили? И не раз? Но не слишком огорчились, что не застали хозяина? Не слишком. Улыбка простая и естественная. Верилось, что не слишком огорчились. Замечательно. До свидания. На моей ладони задержался тот самый запах, может, лаванды, а может, мне хотелось, чтобы это было что-нибудь наподобие лаванды, потому что ромашка, например, звучит обыденно и неромантично. Лаванда волновала меня. А может, все дело в том, что само слово «лаванда» по экзотике своей напоминает «тюльпан»?

Что-то грустно стало мне в тот вечер. Я слонялся по нашему славному, незаслуженно мало, да и не очень талантливо воспетому городу, окутанному туманом, и гнал от себя мысли. Вот чем я занимался: отгонял мысли. Старался не думать о грустном. А это не самое простое из всех известных мне занятий. Я старался переключиться на пустяки. Говорят, что лондонские туманы создал Тернер. Положим, что так. Кто же тогда создал густые минские туманы? Уж не Поленький ли? Сальвадор, не ты ли руку приложил к возникновению этого роскошного молочного эфира, сомкнувшего небеса с мегаполисом? Само слово атмосфера в этаком тумане теряет смысл, расплывается, ибо никакой воздушной среды уже нет, люди превращаются в амфибий, дышащих 100 %-ой влагой: взвесью молочных частиц. Улицы являют собой млечный путь, прохожие становятся призраками… Я даже подозреваю, что наши туманы куда туманнее их жидковатых альбионских смогов. Только мы не замечаем наших туманов. Потому что у нас нет своего Тернера.

В 22.00 я был уже у дверей своей квартиры, своей маленькой крепости, за стенами которой окопался и буйствовал гадкий Федор. Я вежливо – долго, с паузами – звонил в собственную дверь. Наконец, мне милостиво приоткрыли, а потом втащили, как военнопленного. Федор, само собой, был в неглиже, и, переступая через белую жопу певицы, потянул меня к магнитофону, который специально захватил для меня. «Что, бля, характерно…» Он в двух словах ввел меня в курс дела, нервно потирая руки, – и нажал на кнопку магнитофона.

Я не сентиментален. В глубине души, как мне кажется, равнодушен к музыке. Но в звуках федькиной гитары мнились мне запах лаванды, тюльпанов, моя утраченная молодость, мои дивные 43, чистый женский образ, сотканный из отборных штрихов моих замечательных Люсек, а также грустная необходимость цепляться за жизнь и придавать смысл простому, очевидному и бессмысленному. Я же говорю, какой-то другой этап наступает в моей струящейся, как песок сквозь пальцы, жизни. Я обнаружил себя в поруганной крепости, с опущенными плечами, с глазами, полными слез, и бесконечной любовью к Федьке в моем циничном сердце. Певица талантливо подвывала, запрокинув голову с искусственно осветленными волосами, раскачиваясь и обнажая спелую грудь в разрезе не застегнутой рубахи.

– Ну, как? – спросил Федька не косноязычно и без всяких «бля».

Я молча развел руки, мол, чума, и бережно обнял засранца.

– А как она? – спрашивал уже я на кухне, заискивая перед непревзойденным мелодистом.

– Жопа – чума, – урчал Федор, догрызая остатки какого-то куска из моего холодильника. – Уже объезженная, курва. Динамо машина, старик. Хочешь трахнуть эту целку? – не снижая голоса рокотал гений.

Я, что характерно, не хотел. Впрочем, это ни о чем не говорит. Я давно был уже «молочным братом» этого замызганного маэстро, предохраняясь тремя презервативами от беспечных федькиных шлюх. Я был ничем не лучше этого кумира минской братвы, которая тащилась от его шлягеров.

Такова паршивая диалектика нашей паршивой жизни.

Вскоре Федька с целкой удалились; кассету с музыкой я оставил себе.

Прошла неделя. Звонок. Пауза. Звонок. Беру трубку.

– Что, бля, характерно…

Выяснилось, что Федору позарез необходимо со мной встретиться. Нет, нет, сексодром мой тут не при чем. Обычно бесцеремонный, музыкант был непривычно сконфужен. Начало его речи сбило меня с толку.

– Понимаешь, Евгений, мне надо поговорить с тобой. Не знаю, с чего начать.

Федор нервничал. Он был достаточно прилично вымыт и даже побрит. Носки были в порядке. Отмобилизованность высокого класса тяжело давалась солдату шоу бизнеса. Первое, что мне пришло в голову – деньги. Такое серьезное отношение у людей бывает только к деньгам или…

Но деньги Федька вымогает в совершенно другой манере и, надо признать, всегда возвращает долги.

– Федя, расслабься, приди в себя. Что характерно, я не узнаю тебя.

Но я не чувствовал себя хозяином положения. Я чувствовал камень за его пазухой.

Федор выложил все быстро, тихо, отводя глаза в сторону. По его словам, Наташа, широкоглазая девочка Ивана, была высоко котирующейся шлюхой-содержанкой в известных кругах (лишнего Федька не скажет никому и никогда). Фотоснимок, на котором Иван держит ее на руках, Федька случайно увидел у меня на столе. Не поверил собственным глазам. Проверил. Все сошлось. Не очень понятная, смутная история. Вначале за интерес, а не только за деньги, она посещала сауны с бригадами солидных министерских дядек, а чаще просто бандитов, набиравших для кутежей зондеркоманды полуотмороженных девиц. Правда, это было давно. Ну, было и было.

– Дашь им коньячку, в меру… Хорошую сигаретку. Напичкаешь шоколадом… Понимаешь, звереют. Вылизывают яйца так, что столбняк на всю ночь. Вдуешь всей компании, и еще хочется. У-у, бля…

В глазах у Федора шевельнулись зеленые искорки. На мгновение. Затем – мина честной брезгливости.

– Ну, было и было. Не мое дело. Потом ее не поделили два солидных мужика. Говорят, дело дошло до крови… Но недавно ее опять заметили в компании … серьезных людей. Братки, и все такое… По доброй воле она там оказалась или по принуждению – не знаю. Если кому-то очень нужно, там не спрашивают. Серьезные люди, поверь. Надо держаться подальше. Это уже не шутки. Извини, старик. Я должен был тебе это сказать.

Деликатностью некролога веяло от откровений Федора Мухи. И еще – правдой могильного камня. Этим действительно не шутят.

Теоретически я всегда готов услышать о человеке самое плохое, самое худшее, даже такое худшее, хуже которого не бывает ничего. Разве что иллюзии. Практически же меня всегда застают врасплох. Моя броня иронии как-то резко подыстерлась, и молчал я, как жалкий капитулянт, до неприличия долго.

– Ну, извини, старик, – не выдержал Федор.

– Я в порядке. It`s okey, – бравировал я. – Надеюсь, все сказанное…

– Женя, я ничего не сочинил. И это строго между нами. – Серьезность сказанного подкрепляется скупыми жестами.

– Благодарствую, дядя Федор. Дядя Федя съел медведя… Федорино горе…
– Мне пора, – заторопился Федор. – Понимаешь, пора взросления – это одно. Но если она становится невестой твоего сына, фату примеряет… Б…и! Весь мир бардак! – взревел Муха и угрожающе добавил: – Пойду напьюсь.
Всего через три дня я был в полном порядке. Седые виски элегантно зачесаны, освеженная стрижкой голова посажена гордо и уверенно, спина ровная, плечи слегка развернуты. Кстати, интеллигент в первом поколении, я сам ставил себе манеры и выправку. Уж если правду сказать, я старался походить на Ивана Дмитриевича, сына белогвардейского офицера и дворянина; мой учитель сослан был в Среднюю Азию (о чем речь впереди), где поклон был формой вежливости и способом выживания, но и там со своей негнущейся осанкой он торчал среди аксакалов в чайхане, словно тополь в окружении кустарника или мечеть среди мазанок. Я учился оценивать собственную внешность и поведение со стороны. Сейчас со стороны я казался себе вполне импозантным и способным внушить чувство почтения.

Наташа прибыла ко мне в точно назначенный срок. Небрежный хвостик на голове, минимум косметики. Сама свежесть и наивность. Ни тени порочности, ни штриха лицемерия, ни намека на инфернальность. Не тварь, не шлюха, не ведьма – а просто симпатичная девчонка.

– Мадмуазель, буду с вами предельно откровенен.

Я старался с самого начала контролировать процесс, подчинить все своей воле, придать процессу строгость и неотвратимость. Но она в это же самое время так поэтапно, с расстановкой, акцентированными паузами усаживалась, оправляя юбку и располагая ногу на ногу, от нее исходила такая беззаботная уверенность, что я почувствовал, как мне навязывают чужой темпоритм. Мне почудились тенета неких чар, в которых вязла моя решимость. Она плевать хотела на мое интригующее начало, кого угодно сбившее бы с толку, и всем своим видом излучала: что бы за этим ни последовало – это будут мелочи жизни. Передо мной был противник, боец, и я весь подобрался. Для начала я решил демонстративно занять более выгодную позицию и гибко сменил тактику – поддался ее ритму и мгновенно успокоился. Теперь я уже никуда не спешил и был, как говаривал Пух Винни, до пятницы совершенно свободен.

– Кофе?

– Спасибо, не откажусь.

Кофе я готовил тщательно и молча. Светский напиток был подан (друзьям я готовлю только чай, и, если хотите, я охотно поделюсь с вами рецептом его приготовления, но несколько позднее, когда разделаюсь с этой хладнокровной стервой, с этой ухоженной шлюхой). Молчание было вполне красноречиво, оно правильно настроило нас обоих и как-то лишило юную б… ее неизвестно откуда взявшихся психологических козырей. В ситуации уже не читалось: ты суетишься, Евгений, следовательно, ты неправ. В ситуации сквозило: жри свой шоколад – но сына ты мне оставишь в покое.

– В моих руках оказалось досье, характеризующее вас с весьма нелестной стороны. Прошу, – жест в сторону кофе получился аристократичным.

Читать мораль никогда не было моей сильной стороной, читать мораль девице с панели – смешно. Она спокойно достала редкие для Минска «Житан», точным движением прикурила, зная, что в комнате моей не курит никто и ни под каким предлогом. Я без раздражения придвинул ей пепельницу, что означало: вы имеете дело с непротивлением злу насилием. Провокация не пройдет.

– Могу я надеяться, что вижу вас в последний раз, и что вы сами найдете предлог, чтобы расстаться с Иваном? – продолжил я ровной интонацией, естественной для деловых переговоров.

– А в чем, собственно, дело?

Она уже свернулась на краешке моей необъятной тахты, и поза ее источала ласковый и наивный эгоизм: она пришла в этот мир, чтобы наслаждаться. Словом, мне предлагали чувствовать себя дураком. Располагайтесь, Евгений Николаич, будьте самим собой. Кстати, в глазах ее прыгали искренние веселые чертики. Мне всегда казалось, что все эти угадывания характера и сути человека по выражению лица есть не очень впечатляющий писательский трюк. Это миф, окружающий профессию. Есть лица, по которым ничего не угадаешь. Вот я смотрю на эту бесхитростную рожицу, и она органично продолжает, скажем, облик существа нелукавого, которому особо нечего скрывать, глаза которого чисты, как его совесть; но это же лицо и эти же распахнутые глаза, оказывается, могут естественно совмещаться с подленькой натурой. Нет, у писателя не должно быть принципов, кроме одного: не изменяй истине.

Впрочем, я отвлекся. В двух словах, сухо, я изложил известные мне факты. Она весело и звонко расхохоталась в ответ. Без вызова. Просто от избытка приподнятого настроения.

– Это неправда?

Я становился смешон в своей неэффективной роли бесстрастного джентльмена.

– Это правда, хотя и не вся, – ровно произнесла Наташа, небрежно, но своевременно обминая сигарету в пепельнице.

Мне стало гораздо легче. Что меня поражало в этой особе: она не вызывала во мне ни ненависти, ни злости. Я почти любовался ею, словно экзотическим махаоном или гюрзой, случайно залетевшим или вползшей в мою обитель. Мораль как-то счастливо не коснулась этого милого чудовища. Она могла только кусаться или летать, это было так естественно.

Далее по сценарию следовало мое solo.

– Я хочу расстаться с вами – это раз; хотелось бы сделать это мирно – два.

– Черта с два. Мы поженимся с Иваном. Здесь нечего обсуждать.

– Вы полагаете, будто я в восторге оттого, что у меня невестка потаскуха и что…

– А вы полагаете, будто Иван держит меня за Евфросинью Полоцкую? Спросите меня, откуда я еду? Ну же, спрашивайте. Не хочешь? Ты не любопытный, да? А я отвечу: я только что из постели того француза, которому Иван должен столько, что за это сотрут в порошок и его, и тебя с твоими …ми принципами. Что ты на это скажешь?

– Откуда у Ивана долги? Почему он молчал?

– Какой вы ветхозаветный, как … ящерица. Австралопитек, ха-ха! Павка Корчагин, ха-ха-ха! О чем говорить? Как на него бандиты наехали? Как его долги перекупил француз? Да им не Иван нужен был, и даже не я. Им вы нужны, Евгений Николаевич. Кому-то вы очень не угодили. Не догадываетесь, кому? Не догадываетесь? Святой вы человек. Гвозди бы делать из таких людей. Помните ли вы всесильного господина по фамилии Упс? Вижу, что помните, верю, что помните. Жену его, бесподобную Люсьен, тоже, конечно, припоминаете? Вы все, конечно, помните. Сладкие воспоминания, да? Так вот, господин Упс все и организовал: на меня науськал, кого надо, помог Ивана подставить. Долги продали французу, который имеет виды на меня. И меня имеет. Кто девушку ужинает, тот ее и танцует. Старинная французская мудрость. Очень похоже на то, что когда меня ставят раком – мстят вам, Евгений Николаевич. Я в восторге. Иван кругом должен. Об этом позаботились, славно позаботились, на совесть. Чистая слаженная работа госаппарата. Вот я и отрабатываю теперь, чтобы сына вашего не пристукнули. Ну, что вы таращитесь, папенька? Да, я делаю это из любви к Ивану, из чистой и большой любви. Вот такая я потаскуха. Кстати, пользуйтесь, пока я общедоступная. Как тебе дать? Хочешь – в анал, хочешь – минетом побалую, а хочешь – пальчики вылижу на ногах? Французу нравится. Ха-ха, ой, умру! Папик, да что ты так ошалел, как ящер, ей-богу! Да, сейчас я опять наркоманка и очень дорогая проститутка. Приходится расплачиваться за вашу свободу и высокое донжуанство. Не знаю, как вас и благодарить. Так не возьмете натурой? А травки не желаете? Я, с вашего разрешения, закурю.

Полчаса мы молчали. В одном углу шикарного дивана прикорнула медитирующая проститутка, виноват, невеста моего сына, в другом в гордой позе со сломленным духом пребывал ваш покорный слуга. В голове моей, пластично принявшей форму граммофона, все это время с шипением и мягким потрескиванием, как на заигранной пластинке, крутилось определение слова «проституция» из старого французского словаря: «самоотверженное занятие развратом». Я попробовал травки. Между прочим, никаких экстремальных ощущений. Как-то особенно мерзко.

За все это время Наташа изронила еще только пару золотых слов. Первый раз она сказала: «Не давите на меня. Я не ледокол. Я всего только глупая запутавшаяся девчонка».

Минут через пятнадцать продолжила:

– Ивану ничего не говорите. Он и так переживает страшно, хотя толком ничего не знает. Догадывается. А может эти шакалы и ему подбросили информацию… А эта Люсьен очень даже ничего. Вам было хорошо с ней?

– Я до сих пор считаю, что ей мало равных. Исключительный экземпляр.

– Рада за вас. Она ядерная стерва. Это ведь она натравила своего мужа на Ивана. Нельзя же так доверять женщинам, Евгений Николаевич. Она готова убить вас. Чем вы ей так не угодили? Прелюбодеяние неверной Люсьен засняли на пленочку. Задокументировали ваш блуд. Они все помешаны на скрытых камерах и порнухе. Импотенты.

Курва, Люсьен. Надо было лучше искать жучков.

Но боюсь, и это бы не спасло меня.
То бишь нас.

Глава 4

Прошло несколько месяцев, как писывали в старинных, то есть реалистических, опусах. Нынче мы реализма стесняемся, как наивности детства, мораль на нас наводит сон, а умы, соответственно, в тумане. Порок же любезен. Цинизм мы выдаем за раскрепощенное мировоззрение, а веру в идеалы объявляем слюнявым реализмом. К чему я это все?

А к тому, что сегодня я уже догадываюсь, в чем заключается новая фаза моей немолодой жизни. Сейчас будем смеяться все вместе. Итак: я нежно и сострадательно влюбился в Наташу, невесту моего сына Ивана, фотография которого стоит у меня на письменном столе рядом со снимком Наташи. Снимок мой, любительский. Она доверчиво смотрит в глазок фотоаппарата и улыбается мне как другу.

Что мне делать? Может быть, вы знаете, многоуважаемый читатель макулатуры, пассажир троллейбуса? Подскажите, что делают с разбитыми сердцами.

Сейчас мы разбавим наш лихой сюжет эротической сценой. Долой платонизм. Ближе к телу. Сей момент. Читатель жаждет, и читатель, несомненно, прав. Чего хочет читатель – того требует от меня издатель – того, очевидно, хочет бог.

Мне есть что рассказать вам, любезный и просвещенный читатель. Я поведаю вам, как, спасаясь от тоски, от любви сорокалетнего дуралея к лавандовой барышне, разыскал я незабвенную (потому что такую же молодую, как моя Наташа) Люську 16, как увел ее от бездарного женатика и поселил у себя на сексодроме.

О, Люська далеко продвинулась со времени нашей случайной встречи. Она обучилась нежнейшим манипуляциям с моим членом, и в смутных очах ее все чаще возгорались живые малахольные огоньки, когда я отверзал ее умаслившуюся плоть своим жарким шершавым языком. И – много, много всего… Сия Лолита так уверенно скакала на мне, безумно повизгивая и адски свирепея от сексуального перенапряжения, что я не разумел только одного: зачем нужна мне Наташа? Зачем, доводя себя до исступления, я выстанывал ее непорочное имя? А уже Люська догадывалась, кто есть Наташа. Люська не любила меня, но она не отпускала меня; нежно перебирала остатки моих кудрей, вкладывала мне в рот сосцы, возбуждалась и неистово влекла меня в райские кущи своей промежности.

Мне трудно объяснить и описать этот бред. Мы с Люськой совокуплялись, как буйнопомешанные, все божественные отверстия на ее теле были опробованы мною всеми человеческими отростками. Люська низко постанывала и хищно потребляла меня, поглощая весь состав мой своей ненасытной vagina dentata. Слова стыд, бесстыдство, норма, мера потеряли по отношению к нам всякий смысл. Мы были чисты, как волк и волчица.

Люська не любила меня, но взгляд ее все чаще застывал на лице моем, излучая какую-то новую информацию. Какая-то мысль не давала ей покоя. Я не думал ни о чем, даже о том, что Люська может забеременеть. А зря.

Перспектива жить с молодой, распаленной, нигде не работающей красавицей, да еще с грудным младенцем на руках, вот здесь, в моей великолепной хрущобе – привела меня, наконец, в чувство. Люська, подержав однажды в руках позолоченый томик Ларошфуко с моей золотой полки, смотрела на дело вполне философски. Она вообще не любила и не умела думать («Я однажды попробовала, – честно признавалась она, – но у меня ничего не получилось»), поэтому думала о том, какое имя подобрать младенцу. «У нас будет ребенок» прозвучало набатом, и до меня стало, наконец, доходить, что это по мне звонит колокол.

– Люська, Люська 16, давай поговорим серьезно, – начал я на языке мексиканского мыльного сериала, но джин уже был выпущен из бутылки.

Бог знает, что было у нее на уме, однако похоже было, что она решила все окончательно, и я имел дело с хладнокровной мегерой, которая фактически приготовилась принести в жертву жизни моего ребенка – мою, Евгения, покалеченную жизнь. Мечтать о скуке, которая одолевала лишних людей, отныне было пределом моих мечтаний. К тому же я, в свои предпенсионные 43, как выяснилось, плохо усвоил уроки Пушкина и Ларошфуко.

У жизни свои законы. В частности, она предпочитает насылать на вас беды стаями. Семь бед, девять бед, сорок бед… Почему?

Кто знает. Стоит вам ослабеть, как беды, посланцы и гонцы гражданки с косой, тут как тут. Рассядутся грифами и ждут, пока вы не превратитесь в падаль.

Однажды у меня зазвонил телефон. Предупредительного – однократного – звонка не было; звонили чужие. Звонил, собственно, некто Поленький Сальвадор Владиславович, и сообщил мне кучу пренеприятных известий. Во-первых, некто Поленький – это и был тот самый заурядный женатик, первый полюбовник Люськи 16, у которого я беспощадно ее отъял и которого Люська запросто называла Алик или Леша. Во-вторых, Сальвадор Владиславович язвительным баритоном (изысканное хамство интеллигента) донес мне, что Люська разговелась еще до меня, с неким Пашкой, который, видите ли, «имел» ее на виду у всего пятиэтажного дома в то время, как выгуливал своего породистого питбуля. Совмещал, гм, гм, приятное с полезным. Не питайте иллюзий, будто вы отбили красавицу у Сальвадора. Красавицу вышвырнули. А вы ее подобрали. После Пашки Барышевского, имейте в виду, типичного пижона. Там и СПИД, и все что угодно… Не желал беспокоить, но счел своим долгом…

Да, недооценил я женатика, как, впрочем, и Люську тоже. Построил свой дом как бы крепость – не пускай в него никого. Купи себе питбуля. А пришла беда – отворяй ворота, и хоть семь бед – один ответ. Все знает народ. Вот только какой ответ?

И я, как последний мерзавец, стал настраиваться на конструктивный диалог с Люськой, навязывавшейся мне в жены. В сущности, меня интересовало два забавных пустяка. Первое: мог ли быть ребенок как-нибудь не от меня, а, например, от Пашки Барышевского, сына начальника треста. Второе: мог ли быть какой-нибудь СПИД у сына начальника треста, у Люськи 16, у меня и моего (или пашкиного, не суть) ребенка. Вот, собственно, чем ограничивались пределы моей любознательности.

Традиции реалистического письма настойчиво заставляют меня обратиться к психологизму. Но что вы увидели бы в моей окаменевшей душе, талантливо вывернутой наизнанку? Там несколько, возможно, смертельных ран саднили одна больнее другой. Вот и все.

Призовите на помощь воображение, читатель, и вы прекрасно обойдетесь без психологизма и избавите меня от вторичного погружения в годичной давности кошмар.

Слушал я как-то божественно ностальгическую мелодию Федьки, и тут вспомнил, что есть на свете друзья. Захотелось почему-то начать с дорогих и преданных женщин, конкретно, с Люськи 3, матери двоих детей, верной жены и моей интимнейшей подруги, богини орального секса. У нее сейчас молодой любовник, которого она регулярно переутомляет, а потому выглядит ягодкой и порхает перепелочкой. Она интересовала меня в качестве эксперта по не устоявшейся мужской и рано созревающей женской психологии. Люська 3 грешила отчасти радикальными мнениями, но тонко разбиралась в людях. «Знаю я этих лягушек-скороспелок, – говаривала она. – Ноги расставить толком не умеют, а туда же: мне не трудно, а ему приятно. Позор для куртизанок, и больше ничего».

– Ты, Женя, жуткий осел, – мягко попеняла мне Люська 3. – Лезешь нашей сестре под юбку и не удосужишься поинтересоваться…

Люська наградила меня в свое время гонореей, и с тех пор мы понимали друг друга с полуслова. Не обошла она и тему граблей, на которые, якобы, я прирожденный умелец наступать. Кое-что из сказанного ею я вынужден опустить.

– Хочется же и на елку влезть, и задницу не ободрать, – слабо защищался я.

Люська бегло, буквально несколькими примерами просветила меня относительно павших беспредельно нравов эпохи. Один из примеров был ей особенно дорог: ее родная дочь не далее как месяц назад сподобилась на аборт.

– Значит так, скалолаз ты наш, спелеолог, – засучила рукава слегка перезревшая ягодка, практичная, развратная и очень добрая баба. – Ты ему скажи так…

Замысел ее был прост и коварен, как и все, что исходит из головы и сердца истинной женщины. «Понял, солнце мое?» – деловито заключила она.

Я понял, что старых друзей надо ценить: кто так посочувствует и бескорыстно подаст добрый совет. И еще я уяснил себе, что исходить из каких-то абсолютно скотских координат в вопросах интерпретации натуры человека я патологически неспособен. Теоретически-то я неплохо представлял себе природу человека, а вот Люська руководствовалась только практикой, и в очередной раз сухая теория не выдержала сравнения с живым древом жизни.

Потом я позвонил Бахусу. Чем хорош обрусевший потомок поволжских бюргеров, так это тем, что он всегда твердо знает, что надо было делать, чтобы не случилось то, что имело несчастие случиться.

– Есть только три верных правила: работай, не верь бабам и верь в себя. Вот три верные карты в казино жизни. Скажи, что тут сложного?

Этим вопросом Бахус бодро загнал меня в еще один тупик. Я буквально не знал, как парировать.

– Вовка, что бы ты сделал на моем месте? – мистически поставил я на «рацио» германского ума.

– Когда я лечился от своего первого триппера, – задумчиво вознес свои чистые и ясные глаза Вольдемар, – я понял, что мы с тобой обречены существовать в зоне риска. Быть мужчиной – значит рисковать. Резинка – для пепсифанов. Выпьют пепси, натянут резинку, нажрутся таблеток… Без резинки кончают только в пробирку. Хочешь, я отправлю тебя в Германию? – как-то иррационально подытожил мой Бах?

О, други! Верю вам больше, чем себе, люблю вас и надеюсь, что мой пример будет для вас добрым уроком.

Храни вас бог.

И презерватив.

Глава 5

События развивались бурно и стремительно. Некто Поленький со всей тщательностью и с разумными мерами предосторожности позаботился о том, чтобы довести до ушей бритоголового Пашки, что Люська 16 развратничает в моей квартире.

– Слушай сюда, падла, – с места в карьер, «по понятиям» начал свой «базар» Барышевский. В адаптированном варианте смысл его «наезда» сводился к тому, что он обещал меня убить, и неоднократно. Собственно, угрожал мне, если я не отлипну от его Люськи.

– Но у нас будет ребенок, – вяло возразил я.

– Лично у тебя никогда детей не будет, я об этом позабочусь, – прозрачно намекнул энергичный молодой человек.

– А у вас СПИД какой-нибудь есть, ну там, имеется в наличии?

Что мне было терять?

– Ты че, … что ли? – взволновался коммерсант. – У тя че, башня сдвинулась? Ты че хочешь сказать, козел, блин?

– Послушайте, Павел, – я тоже старался быть солидным. – Ребенок, которого сейчас носит Людмила, не может быть вашим ребенком? Как мужчина мужчине.

– Да я эту суку дрючу каждый день. Какие дети, папаша? Ты что мне заливаешь? У нас … у нее недавно менструация закончилась. Дети… Кого ты за детей держишь?

– Так значит, вы ничего не слышали о ребенке?

– Запомни, … (определение моей сущности было длинным и запутанным, к тому же ложным), ее дети тебя не касаются.

В голосе были рык и сталь. Прогнозы Люськи 3 торжествующе сбывались.

– Спасибо, Павел. Вы добрый человек. А насчет СПИДа не волнуйтесь: у меня его тоже нет.

Я повел плечами. Ишь, говно какое: раскричался на меня.

– Комеди франсез, фарс, фантасмагория, – скажете вы. – Так не бывает!

Еще как бывает, смею вас уверить. Не нервничайте, читатель. Я органически не умею врать. Я дал себе слово чести еще в ранней молодости. Все, что я рассказываю здесь, – чистая правда, от начала до конца. К сожалению.

Правда, в частности, заключалась в том, что не прошло и года после описываемых событий, как я встретил Люську 16, толкающую перед собой новомодную коляску, расписанную а-ля Сальвадор Дали, в которой возлежал, надо полагать, симпатичнейший пузан. Выходит, все же был мальчик? А Люська выглядела так, что в уме моем сверкнула мысль: не побороться ли мне за права отцовства? Меня несколько охладила другая мысль: в нашем не правовом государстве меня не поймут.

Сказать ли? Одни считают беременных женщин больными, другие поэтизируют их временную недееспособность и невменяемость. Я же вполне сочувственно отношусь к добросовестному выполнению ими возложенных на них природных функций и не вижу смысла кривить душой, впадая в крайности.

У меня есть глупое предубеждение против молодых счастливых мамаш. Я их определенно терпеть не могу. Эти торжествующие самки – разносчицы самой что ни на есть 100 %-й пошлости. Вместе с младенцем и законным мужем они получают неписаное право громко торговаться, что-то там требовать в ЖЭСах, качать права там, где им почудились их права. Они отвоевывают жизненное пространство и делают это под самым гуманным предлогом: «ради детей». Они раз и навсегда сладострастно вникают в смысл жизни. Их «быть или не быть» выглядит несколько иначе: крупна ли свежая рыба, желто ли масло, сладок ли сахар? Жратва и все, что с ней связано, – нектар опарышей – становится их Меккой и коммунизмом. Юные мамаши – это торжествующая громкоговорящая пошлость.

А Пашка Барышевский, опарыш в мерседесе, был недостающим звеном в этом конвейере жизни. Звено нашлось, цепь замкнулась. Совет вам да любовь, мои дорогие молодые.

Мне недосуг было поинтересоваться здоровьем малыша, хотя несколько дней кряду после того на сердце у меня, образно выражаясь, кошки скребли.

Возможно, судьба хранила меня для испытаний более значительных, для казни более мучительной. Ведь с Люськой 16 все было предельно просто и ясно как день: альянс с ней означал капут. Я был бы заживо погребен. Живой труп в хрущобе. А вот что мне было делать с жизнью моей после того, как колесо фортуны решило не давить меня раньше времени?

Напомню вам, читатель: я был рыцарски влюблен, она же была невеста моего сына, к тому же прелестная шлюха. Забавно, не правда ли?

Если вы снизойдете, мой дорогой и, скорее всего, молодой читатель, и изволите перевернуть страницу, обещаю вам еще немало забавного.

А сейчас несколько слов о том, как я докатился до такой жизни, какие причины склонили меня к тому, чтобы далеко не в юном, скажем, 33-летнем возрасте, а в расцвете моих распрекрасных 43 приняться, извините, за роман. (Гм… А «приняться за роман» звучит солидно, черт меня забери совсем! Отдает чем-то аристократическим, дворянским, и даже белогвардейским.) Времени, как я уже доложил, у меня было в избытке, волею судеб жизнь была богата событиями, я бы сказал, аргументами и фактами, губительная склонность к самоанализу – налицо. Мог ли после этого я не писать? Отечественная, да и вся мировая культура с ее золотой традицией самовыражения не оставили мне выбора.

Итак, я принялся за роман. Но ведь роман роману рознь. Я читывал Пушкина, мне достает здравого смысла и самоиронии и, напротив, недостает ослепляющего честолюбия, чтобы глупо соперничать с романами, место которым я отвел на своей золотой полке. С Пушкиным я, как вы успели заметить, на короткой ноге, а потому, по трезвом размышлении, решил взяться за коммерческий роман. Так сказать, пишу роман на продажу.

Знаете ли вы, читатель, что такое коммерческий роман?

Знаете ли вы, любезный читатель, что такое добровольно находиться в плену у жестких схем жанра? Я вот делюсь с вами сокровенным, а самого свербит и подзуживает мысль: не мало ли было постельных сцен? Может, самое время побаловать вас чем-нибудь еще «про это», подпустить клубнички-малины? С «картинками», вроде, негусто. Все ли у меня в порядке с остросюжетностью? Удается ли мелодраматизм, не приглушен ли сей модный тон, не фальшивлю ли я в его чистых, святых интонациях?

Вполне ли вы отдаете себе отчет, что такое коммерческий роман, дорогой мой читатель? Я вот даже не решил, имею ли я право на лирические отступления, которым невольно предаюсь, пристало ли это моему коммерческому проекту? Хлопот, однако…

Извинить меня может разве то, что я бережно следую правде жизни.

Кстати, о лирических отступлениях…

Читатель, не сомневаюсь, будет несколько удивлен, однако во времена моей розовой молодости, того несказанного возраста, который я сейчас с таким восторгом предпочитаю, вряд ли бы годился я в авторы популярного романа. Я весь состоял из идеалов, моральных догм и табуирующих установок, репрессивная культура постсталинского периода повязала меня. Я, например, никак не мог решить, за кем мне ухаживать: за Люськой (почетные порядковые прибавки тогда еще были у меня не в ходу) или за … как бишь ее звали? Уж не Наташа ли? Уж не 17 лет ей минуло в ту гнусную социалистическую пору? Кажется, это было вскоре после Кристины…

Ну, как тут не взяться за роман, настоящий, некоммерческий! Жизнь полна тайн, и романисты должны по мере сил раскрывать нам глаза на жизнь. Если не мы, то кто же?

Так вот, я был поставлен перед выбором. Чтобы ухаживать сразу за двумя – мне и в голову не пришло. Говорю же, я был раб догм. Впоследствии, чрез уйму лет, этому сложному искусству обучила меня Люська что-то там пятая или шестая, которая подсунула мне свою озорную подружку без комплексов (соответственно, шестую или седьмую), и мы идиллически поладили, безо всякой похабщины. Меня приводила в восхищение своим потрясающим совершенством грудь одной, и я не мог не отдавать должного ягодицам другой. Эти два места мог ласкать одновременно.

К сожалению, не мог я тогда ухаживать за двумя. Если бы молодость знала…

Такова была правда времени и моей медленно созревающей личности.

Ладно, читатель. Правда так правда, лирика так лирика. Никаких Люсек и Наташ.

То была Кристина.

Разумеется, был жаркий полдень, глаз слепила огромная сверкающая река, купальщиков и купальщиц было не густо: сезон только-только начинался. Люська как-то подразмылась в памяти моей, Наташа осталась смутным эмоциональным пятном. Зато Кристину я помню всю до бликов на ее коже, до родинки на левой груди. Я еще не знал, разумеется, что она и есть мой тип, мой эталон, следовать зову которого я был обречен всю мою жизнь, вплоть до роковой Люськи 17. Кристина была красива кукольной славянской красотой, хотя была полунемка, но я не замечал ничего, кроме плотных купальных трусиков, откровенно врезавшихся в те интимные места, цену которым я узнал, гм, несколько позднее.

Я любил, я был любим и не сомневался в этом. Доказательств было сколько угодно. Мы продолжительно целовались (а этого невозможно добиться без практики), и уже раза два я довольно искусно и дерзко, как мне тогда казалось, приспускал ее бюстгальтер. Однажды я вовсе снял его, но выключить свет показалось мне верхом донжуанства: я боялся неосторожным жестом оскорбить любовь мою. Это было глупо, но я был чист, т. е. также глуп.

Было ясно, что вот-вот дело дойдет и до купальных трусиков. И я панически боялся. Я был готов навечно поселиться у врат рая, но войти туда было для меня знаком избранничества. Я не смел даже откровенно смотреть на «то» место. Но природа-мать неплохо знает свое дело, и она регулярно швыряла нас в объятия друг друга. Помню тропинку в камышах, помню жизнерадостный визг молодежи комсомольского возраста, помню, как звуки постепенно затихли и мы остались вдвоем. Тишину подчеркивал только плеск волны. О серьезности намерений моей возлюбленной говорило то, что она мгновенно сбросила с себя верхнюю часть купальника, и мы опустились на колени.

Попробуйте описать свои первые ощущения (если вы не сразу стали Казановой, в чем я лично сильно сомневаюсь) и избежать при этом банальностей. Правда – банальна. Во мне дрожала каждая жилка (между прочим, это очень точно кем-то подмечено). Классическую позу – лицом к лицу, она на спине – мы уже опробовали в невинных забавах с поцелуями. Тогда я стеснялся даже того, чем сейчас немало горжусь: своего свирепого мужского желания и неприличного, как мне казалось, напряжения. Что-то было в этом козлиное и нечистое, с точки зрения высоких наших отношений. Боюсь, читатель, в этом сокрыта большая сермяжная правда: именно чистота была точкой отсчета в возведении моей далеко не идеальной личности. Я понятия не имел, куда приткнуть свой фаллос (по-моему, я даже не имел понятия, что он так называется; четыре буквы – член – вызывали глубоко антисексуальную ассоциацию: Политбюро; а три убогие буквы – были не для нас). И вот тут моя рука непроизвольно совершила решительный и гениальный жест. Я грубовато, а получилось очень сладострастно, содрал с нее трусики. От подруги моей требовалось только не мешать мне. Она великолепно справилась со своей задачей. Ей тоже было нелегко.

Под голубыми, цвета неба, трусиками оказалось то, что и должно было быть, но визуально это «что-то» разочаровывало. Тайна стала исчезать, превращаясь в часть тела, но стоило мне накрыть рукой простоватый женский орган, как тайна вернулась. Сильнейшее мое сексуально потрясение – божественная влага, влекущая туда, к эпицентру. Собственные плавки снимать оказалось куда мучительнее. Проделал я это с какой-то трагической обреченностью, смысл которой дошел до меня несколько позднее. Мой расчехленный початок напряжен был искренне и честно, как тростник. Камыш шумел, река всхлипывала, солнце пялилось бесстыдно, а я изгибался над распростертой своей подругой, страшась того, что мне предстояло совершить. Ведь ты мужчина!

Черт бы вас побрал, 40-летние зазнайки. Не забывайте, сексом начинают заниматься мальчики, а также девочки. А я должен был сразу стать мужчиной.

Если честно, мне хотелось насладиться зрелищем полуоткрытых губ и стыдливо прикрытых глаз, позой возбуждающе беспомощной, с опущенными вдоль тела руками. Никто никуда меня не гнал. Но я уже ощутил вязкую влагу, втянул бьющий в нос трезвящий и одновременно дурманящий, отшибающий мозги женский запашок. Я был с женщиной. Я был должен. Теоретически я знал, что мне делать, но я не знал еще, каких огромных размеров зазор между теорией и практикой, между идеалами и жизнью. Мой бодрый жезл отчаянно стал проникать в мягкое, женское, влажное, что хотелось нежно мять и терзать, и от первого же соприкосновения меня затрясло в конвульсиях. Разумеется, я кончил преждевременно, как не раз случалось это со мной и впоследствии, когда мне, наконец, удавалось остаться наедине с молодой, до сумасшествия привлекательной женщиной. У меня в голове мутилось от вкуса еще неопробованных мною женских прелестей, и я элементарно перегорал. Но к тому времени я знал уже, что я великолепный самец, что с новой женщиной так бывает, это нормально и естественно. Мы смеялись с подругой над моей страстностью, я просто обмазывал ее своей раньше срока излившейся спермой. Чрезмерное возбуждение снималось само собой, и вскоре какая-нибудь очередная Люська, увеличивая счет моим Люськам, мурлычно постанывала, изнывая от хищной мощи моей гладкоствольной гаубицы.

Но это было потом. А тогда, в тот мой нежный возраст, всего лишь отложенное совокупление было воспринято как трагический удар судьбы. Солнце потускнело, камыши стали скрипеть ехидно и укоряюще, волны пришлепывали с подленьким хихиканьем. Я сидел с опущенной головой. Реакции моей Кристины не помню. Помню только, что она стояла ко мне спиной, поправляя волосы, и ее тугой зад был упакован в голубые трусики. Мы потеряли невинность, но не стали еще, даже физиологически, мужчиной и женщиной.

В тайны мужчины и женщины посвятила меня мать моего друга Витьки, темноглазая кореянка с пошлым именем Роза. Муж звал ее Розка, то ли иронически скрашивая слащавость имени, то ли балуясь собачьей кличкой.

Как сложно я взрослел! Мне и сейчас кажется, что нельзя сразу стать нормальным, к норме надо идти, постепенно отменяя для себя фальшивые запреты по мере того, как ты становишься готов быть все более и более нормальным. Быть нормальным – большой труд, и, в конечном счете, нормальность невыносима. Вот у меня был друг, Витька Ким, с пятилетнего возраста мы честно делились с ним хлебом, залитым сгущенным молоком (популярное незатейливое лакомство), а также всеми ощущениями озадачивающей жизни: первый глоток вина, первый поцелуй, первое касание женской груди, шок от соприкосновения с иными женскими прелестями; потом пришли первые тайны, которыми не можешь поделиться с другом. О неудачном опыте с Кристиной я почему-то Витьке не рассказал. И вот однажды Витькина мама, тетя Роза, свежая моложавая женщина, соблазняет меня у них в доме, на собственном брачном ложе. На следующий день Витькин отец, крутой прораб, плоско шутил со мной на тему только входящих в моду мини юбок. А я уже знал, что у его жены мило гнутые мускулистые ноги, которыми она ловко обвивалась вокруг меня, и член мой, полноправный член моего тела и всего существа моего, впервые трубно извергался во влажный женский рот, в рот его жены, который я столько раз видел беззаботно смеющимся. С ней я перестал бояться себя и научился любить женщин; но благодаря ей же я перестал понимать людей и стал их опасаться. С этим шоком я прожил несколько лет, и только к Люське третьей-четвертой я начал понимать женщин, а потом, понемногу, и людей. И даже себя.

Самое интересное, что с Витькой мы не прекращали дружбы, дружили долго, пока он не влип в историю.

Мы тоже диалектику учили не по Гегелю.

Кстати, по Гегелю ее никто и не учит.

Глава 6

Не утомлен ли ты моим лирическим отступлением, читатель?

Пожалуй, mon cher, сменим тему. Хочешь узнать, в какую историю влип Витька? Конечно хочешь. Кто же откажется насладиться печальной историей?

Истории о глупостях и несчастьях других делают нас лучше, заметно лучше, удачливее и даже счастливее. Когда другой что-то теряет, ты словно бы обогащаешься.

С Витькой я продолжал дружить, не порывая эпизодических, но бурных отношений с его красиво увядающей мамой Розкой. Она любила совокупляться нагло и бесстыдно, под носом у соседей и у мужа, в немыслимых позах и ситуациях. А потом, спустя мгновение, выходила из врат семейного очага, покачивая бедрами, как ни в чем ни бывало, сама невинность. Странно, но это возбуждало меня острее всего.

Помню, муж ее, как обычно вечером, играл в домино за столиком у нас во дворе. Я зашел за Витькой, его не оказалось дома. Розка молча задрала подол, и мы пристроились у растворенного окна, завешенного марлей. Она презирала любовные увертюры и, прилежная пионерка в прошлом, была всегда готова. «Розка, принеси сигареты», – хозяйским тоном распорядился муж, продолжая стучать костяшками. «Сейчас, несу», – отвечала его покорная супруга – и тотчас же зашлась в таком продолжительном немом экстазе, что у меня холка стояла дыбом еще неделю спустя. Потом она взяла сигареты «Прима» и понесла их повелителю, которому несказанно везло в игре в тот вечер. «Везет тебе сегодня», – сказала Розка, слизнув что-то с ладошки. Я-то знал, что она слизывала, как бы не замечая меня, страстно увлеченного игрой. Прораб даже не удостоил ее ответом, принимая везение как должное.

Я не уважал ее, презирал, она казалась мне гнездом порока и какой-то небывалой, жутко развратной шлюхой – и я ее хотел, и не мог отказаться от нее, и презирал вместе с ней себя. Она использовала меня, как бычка на веревочке. Теперь я понимаю, что ей, бесшабашной по натуре, катастрофически не хватало остроты ощущений. Может, были и еще любовники, не решусь этого ни утверждать, ни отрицать. Рутинная размеренность была не по ней, но всю ее инициативу и предприимчивость муж ревниво скручивал в бараний рог. А она ему в ответ иные рога наставляла.

Весь свой характер и темперамент она передала Витьке.

Да, сказал ли я, досточтимый читатель, что Витька, Розка, Кристина и я жили вовсе не в Минске (где вы видели здесь джунгли из камышей?), а в Средней Азии, за тридевять земель, в тридесятом ханстве, в окрестностях Ходжента? Боюсь, не станет ли рыхлой форма моего романа, если я отвлекусь на Витькину историю, без которой, кстати, вполне бы можно было обойтись в коммерческом романе?

Нет, расскажу, тут есть краски и нюансы, без которых вы не поймете, что за мука для меня была любить невесту сына.

На горизонте маячили новые времена, время рождало новых людей, исповедовавших новую мораль. Витька дерзко встал на ноги, реализуя ту экономическую модель, которая опиралась на древнюю психологию хищного Востока. Вот что надо было новому времени.

Он гнал вагоны с луком на Россию, снабжая свои точки в Туле, Твери (Калинине тогда еще) и в Подмосковье отменным луком, золотисто-сухим снаружи и сочным внутри. Витька становился влиятельной персоной в районе, он быстро оброс паутиной связей, которая делала его трудноуязвимым и немножко всемогущим.

Любовь к Соне, смешливой крымской татарочке, перевернула его жизнь.

Родители Соньки в штыки приняли настырность «узкоглазого пижона». Времена менялись. Крымские татары снимались и организованно уезжали в Крым, на историческую родину. Дети без особого почтения относились к прошлому, они не собирались жить во имя будущего, а в настоящем не очень-то считались с мнением родителей. Витька решил жениться на Соньке, и он сделал бы это. Он был по натуре «мачо», из породы тех счастливых стальных героев, которым третьего не дано: родина или смерть, все или ничего, кто не с нами – тот против нас. Такие побеждают, если остаются в живых.

О славные традиции народов расшибался не один сильный характер и разбивалось не одно благородное сердце. Вспомним еще Вильяма Шекспира. Витьке угрожали, жгли его лук, травили посевы, наносили урон сложной оросительной системе. Его семье не стало житья. Но беда пришла вовсе не оттуда, откуда ждал ее упрямый Витька. Она пришла не с фронта, а с тыла. Его собственный отец изнасиловал Соню в доме, в котором Витька прятал свою возлюбленную от насильственной депортации на историческую родину. Помню помертвевшее, потерявшее краски лицо Розки. Помню хладнокровную самурайскую ярость Витьки. Помню прилипший к стене страшный узор из мозгов похотливого прораба. Витька стоял, опустив дымящееся ружье. Соньку забрали и увезли, а Ромео и по совместительству Гамлету с Макбетом (многовато для простого смертного, особенно если учесть, что он отчасти был еще и Отелло) перешибли позвоночник. Помню ослепительный неунывающий оскал статного корейца в инвалидной коляске. Мы часто играли с ним в волейбол, а рядом с коляской всегда лежали крупные гантели. Народная мудрость гласит: один в поле не воин. Витька просто издевался над народом, над его полем и его воинами.

Он уехал куда-то в Тверь. Соньку, по слухам, выдали замуж в Крыму, у нее трое или четверо детей.

Вот вам дыхание жизни, читатель. А вот и последний штрих к фрагменту реальности. В ту ночь, когда у Витьки вырвали из рук ружье и стали бить его смертным боем, а потом по большой протекции отвезли в областную больницу, Розка устроила мне тысячу и одну ночь. Это было, как потом выяснилось, последнее наше свидание. Я не помню, куда девали труп ее мужа, но я помню ее исступленный порыв. Время для прощания было выбрано, мягко говоря, не совсем подходящим. Вы можете обвинить ее в кощунстве и глумлении, а меня в пособничестве. Давайте, валяйте. Но учтите, что ей еще тогда было наплевать на вас. У Розки, как я сейчас понимаю, была совершенно не провинциальная психология. Она уважала самую черную правду жизни и подлинную свободу. После всего, что произошло, она испытывала страстное желание. И не считала нужным скрывать это. И это не было оскорбительным для Витьки и памяти ее мужа. Это был способ сохранить рассудок. В ней кричала не похоть, а боль.

Никто не научил меня так почитать свободу и никто не заразил меня стремлением к свободе так, как моя первая малограмотная и развратная любовница. Я научился не врать ни себе, ни другим в своих чувствах. С тех пор я испытывал только то, что испытывал. И не стеснялся этого, ибо я был не монстр, а человек.

Спасибо тебе, Розка.

С тех пор много воды утекло, и культура продвинулась далеко вперед в деле просвещения и умения смотреть правде в глаза. Тому примеров в избытке. Вот вам мудрая притча из жизни дев, рассказанная мне Люськой 9. Одна из ее приятельниц решила воспитывать свою дочь по новейшему половому кодексу, согласно которому принято называть вещи своими именами, преодолевая ложную, согласно новейшим воззрениям, стыдливость. «Так вот, дочурка, – с волнением приступила продвинутая мамаша, – женский половой орган – это не пися какая-нибудь, а влагалище; то, что мы называем животик – это на самом деле лобок, детка, а эта шишечка, cher ami, – клитор. Поняла?» – «Поняла, мамочка. А как называются ноги?»

Мне неизвестно, что ответила либеральная мадам. Я же считаю, что ноги женщины – это ее счастливая судьба. Путь к сердцу мужчин, если хотите, начинается со взгляда, который он не может не бросить на женские ноги, а они начинаются из мест, которые лучше не называть своими именами. Ибо вы как раз ошибетесь. Добрая половина известных мне головокружительных женских карьер начиналась с беглого взгляда на их ноги, а продолжалась эксплуатацией того интимного места, откуда ноги растут. Я не утверждаю, что ноги – это лучшее, что есть в женщине (а то, чего доброго, внесут в черный феминистский список злобствующих мужланов). Часто я просто теряюсь в метафизическом поле между крепенько-нежными грудками и знойным зевом, опушенным ухоженной кучерявой муравой. Я немею перед женскими достоинствами. Мне нечего возразить. Я молча снимаю шляпу и трусы…

Что-то форма не вяжется и сюжет не очень клеится. Впрочем, если вам, читатель, интересно мое мнение, «как в жизни» и означает: бессюжетно, рыхло, невнятно. Есть только внутренний сюжет. Присутствует ли он в моей книге?

Я все тешу себя надеждой, что сказалось больше, чем я хотел сказать, что роман умнее меня. Да и что я хочу сказать? Что-то банальное на тему «я люблю тебя, жизнь».

Но не всегда верь мне, читатель.

Бог с ними, с сюжетом и формой. Оставим эту головоломку специалистам. Попросим профессора – он нам исправит. Чтобы не возвращаться более к теме Средней Азии, где начиналась моя сознательная жизнь, я поступлю, быть может, не очень мастерски, зато не без оригинальности. А впрочем, я следую принципу «правда превыше всего, даже формы и сюжета», ибо именно этот принцип может служить хоть каким-то оправданием моей не очень-то заладившейся жизни.

Итак, вот вам правдивая повесть, написанная мною перед тем, как покинуть Азию навсегда. Обращу ваше внимание, читатель, на дух времени и характер идеалов того, кто сегодня мечтает о невесте сына. В персонажах повести легко угадываются действующие лица романа, даже имена сохранены для удобства читателя.

Все для тебя, читатель.

Надеюсь, и ты снисходительно отнесешься к первой тогда еще пробе пера.

Заранее благодарен.

Глава 7

Провинциальная история

1

Женька торопливым шагом шел по узкой тесной улочке. По обеим сторонам ее тянулись сплошные глиняные дувалы, вдоль которых стояли голые чахлые деревца. Кое-где на улочку выходили лишь железные двери гаражей с огромными замками.

Он свернул в один из тупиков. Хотел постучать в низкие воротца, на которых скособочено висел на одном гвозде почтовый ящик, но дверца в воротах подалась от легкого толчка, и он пригнулся, переступая через порожек.

Перед ним были две калитки. Одна была высокая, наполовину зарешеченная толстыми железными прутьями. Женька осторожно открыл вторую, кое-как сколоченную из неровных досок. Прошел возле окон маленького давно не беленного домика.

В комнатах раздался лай, и ему навстречу выскочили две невзрачные собачонки, тут же завилявшие хвостами. Следом за ними вышла красивая девушка с вежливой улыбкой.

– Мне нужен…

Женька покраснел. Он вдруг забыл имя и отчество того, кто ему нужен.

– Здравствуйте. Вам нужен Иван Дмитриевич? – спросила девушка, продолжая улыбаться.

– Да, Иван Дмитриевич.

– Он сейчас придет.

– Я ищу репетитора по математике. Мне сказали, что он готовит к поступлению. Мне надо поступить в вуз.

– О, да. Иван Дмитриевич очень хороший репетитор. Он закончил Московский университет. Я его ученица. Тоже готовлюсь поступать.

Улыбка не сходила с кукольных губ девушки.

– Меня зовут Кристина, – сказала она и вежливо присела.

– Женя.

– Евгений. Очень приятно.

Сзади стукнула калитка, и собачонки с радостным повизгиванием метнулись мимо Женьки. Он увидел перед собой стройного седого старика, который держал в одной руке толстую кипу свежих газет и журналов (не за горами – а казалось, что за горами! – было время перестройки, когда всякий уважающий себя и демократически мыслящий интеллигент читал периодику запоем, был пожирателем газет; и я там был… – Б.В. ), а в другой – небольшой кусок колбасы, который он тут же разломил и дал собачкам.

– Здравствуйте, – сказал Женька.

– Здравствуйте. Проходите, пожалуйста, в дом.

Посередине маленькой комнатки стоял старый стол, заваленный книгами. Одну стену под потолок занимали книжные полки, добротно сделанные из толстых досок. На них теснились сочинения русских классиков в старинных переплетах.

Иван Дмитриевич положил журналы в угол дивана и улыбнулся:

– Теперь приходится прессу на почту выписывать. До востребования.

– Почему? – спросила Кристина.

– Сосед изымает. Прошу к столу.

Женька присел, приготовившись к расспросам, но Иван Дмитриевич, не глядя, вытащил из стопы на столе нужную книгу (тоже почему-то старую) и сказал: «Начнем, пожалуй, вот с этого. Решите-ка, милостивый государь, две задачки. А там посмотрим».

Кристина аккуратно переписывала в тетрадь задачи из другого сборника, правильно сидя за столом.

Задачи оказались легкими, и Женька скоро отодвинул от себя исчерканный листок.

– Посмотрим, – сказал Иван Дмитриевич, надевая очки. – Верно. Только – неинтересно. По шаблону.

– Главное – чтобы верно, – сказал Женька.

– Где это вас так учили?

– В нашем пединституте.

– Вы что же, в пединституте учитесь? Зачем же тогда ко мне пришли?

– Я бросил пединститут. Ушел со второго курса. Хочу в Ленинград, на физический. А здесь я все забыл. Даже то, что знал, забыл. Скверно учат.

– Хорошо. Приходите, занимайтесь. Я денег не беру. Понедельник и четверг вас устроит? Ваше время – с 15.00 до 17.00. Прошу не опаздывать.

– Спасибо, Иван Дмитриевич.

Выходя, Женька почувствовал на себе взгляд Кристины.

Он обернулся и подмигнул ей.

2

Матери пока Женька о своих планах ничего не сообщил, чтобы не расстраивать раньше времени.

Он устроился сторожем в школу. Ночь дежурил, две был свободен. Жил он на квартире у вечно пьяной дворничихи Ильиничны, которой платил 15 рублей в месяц. Днем сидел над физикой и математикой. Сначала Женька пытался навязать себе жесткий режим, но у него ничего не вышло. Он просто лежал на диване и решал задачи до ряби в глазах. Ивана Дмитриевича посещал по понедельникам и четвергам. Потом прибавил еще и субботу.

По субботам он раскланивался с Кристиной, которая ровным шагом шла по улочке и с улыбкой встречала подбегающего Женьку.

– Не опоздали?

– Нет, – отвечала она, не глядя на изящные часики.

От нее тонко пахло мылом и, наверно, просто чистотой. Их всегда встречали собачки. Одну из них, покрупнее, заросшую шерстью так, что не видно было глаз, звали Букой, другую, поменьше и повертлявей – Горынычем.

– Верно, верно, – говорил Иван Дмитриевич, просматривая тетрадь Кристины. Женькины листки он крутил куда придирчивей и иногда сдержанно сообщал:

– Вот тут красиво.

Потом Иван Дмитриевич давал им сборники задач (Женьке доставал откуда-то с полки), и они полтора часа сидели за столом друг напротив друга. Женька украдкой рассматривал ее свежее лицо, лоб, на который изредка набегали морщинки и волнующую линию губ.

В субботу Женьке работалось хуже всего.

3

В пятницу Ильинична сломала ногу. Еще с утра она как следует напилась, правда, уже после того, как прибрала свою территорию.

– Не рановато ли? – спросил Женька, продирая глаза.

– У сына сегодня день рождения, – разъяснила Ильинична.

Потом она пошла складывать свои инструменты в подвал; оттуда уже вползла в квартиру и привалилась спиной к стене.

– Ногу я сломала. Зови скорую.

– Сын, сын, – ворчал Женька, подкладывая под ногу половики. – Он и не вспоминает о вас, сын ваш.

– Цыц, – сказала Ильинична. – Ему некогда. Он по космосу главный.

– По какому космосу?

– По такому. Живет в Новосибирске, летает каждую неделю в Ленинград. Ракеты строит. Понял?

– Какого же черта он вас в этой дыре бросил?

– А ты не шуми. Я, может, сама так захотела. Ты-то много о своей матери думаешь?

Когда в дверь позвонили, она шепотом сказала:

– Ты меня в больницу-то не отдавай, Женька. Мне ведь только молоко и хлеб надо…

В субботу к Ивану Дмитриевичу Женька не пошел.

4

– Что-то случилось, Евгений? – спросила его через неделю Кристина, забыв поздороваться.

Женька торопливо рассказывал, смотрел на нее и никак не мог понять, что же в ее лице изменилось. На ней было уже не пальто с поблескивающим воротником, а куртка и легкая вязаная шапочка. Он и не заметил, когда наступила весна, не обратил внимания, что щедрое среднеазиатское солнце вовсю подсушивало сырые дувалы и дома из глины. Женька замолчал, не отводя глаз от Кристины.

– Женя, ты не смотри на меня так за столом. Я тогда ничего не соображаю, – сказала Кристина.

Он покраснел и первым полез в низенькую дверь.

Собачки дремали на солнце. Женька увидел, как они вскинулись и бросились на калитку, встав на задние лапы. Бука захлебывался гортанным рычанием, а Горыныч свирепо щерил мелкие зубы. Он обернулся и увидел пожилого милиционера, запирающего решетчатую калитку.

– Собаки с помойки, злые очень, – сказал милиционер. – Проверить их надо. Может, бешеные.

Набрякшие веки почти закрывали узкие глаза. Под перебитым носом жестко щетинились седоватые усы.

Женька с Кристиной молча проводили его глазами.

5

– Ваш сосед – милиционер? – спросил Женька, когда недовольный Иван Дмитриевич изучал результаты их полуторачасовой работы.

– Да, – сказал Иван Дмитриевич.

– Он Буку с Горынычем грозился проверить. В бешенстве подозревает.

– Опять угрожает… Он их зимой на улицу выбросил, когда узнал, что щенки не от овчарки. Да его не собаки волнуют. Он меня со свету сживает. Вот уже лет тридцать, – чуть улыбнулся Иван Дмитриевич. – А ошибок у вас сегодня многовато. Возьмите тетради. Там все отмечено.

– За что он вас со свету сживает, Иван Дмитриевич?

– Видишь ли, Женя, этот дом может достаться ему как ближайшему соседу. У него больная дочь, которую не возьмут замуж без хорошего приданого. А у меня нет наследников. Это – самые близкие мои родственники, – потрепал он по спинам собачек, свернувшихся у его ног.

6

Женьке надо было зайти на почту, а это оказалось по пути с Кристиной. Они медленно шли и щурились от солнца.

– Во время войны Иван Дмитриевич попал в плен. А потом его почему-то выслали сюда. Он прекрасно владеет немецким языком, – рассказывала Кристина. – Я ведь немка, по отцу. Кристина Ретер. Еще мой папа учился в школе у Ивана Дмитриевича.

– Как ты думаешь, почему он денег не берет за репетиторство?

– Не знаю. Мой папа говорит, что зарабатывать деньги не стыдно.

Она остановилась перед ухоженным особняком, обнесенным аккуратным заборчиком.

– Я здесь живу. Ровно пятнадцать минут ходьбы до Ивана Дмитриевича. Мама уже ждет меня.

– Кристина, а мы сможем увидеться еще где-нибудь?

– Не знаю. Я все время дома. Ты приходи к Ивану Дмитриевичу и в среду…

На почте Женька дал телеграмму в Новосибирск: «Ваша мать тяжело больна. Евгений».

Он вышел на улицу и вытащил из кармана конверт, который лежал там уже третий день.

Потом вспомнил, как радовалась мать поступлению сына в институт, и опять засунул конверт обратно.

7

Прошел месяц, и Женька не мог думать ни о чем, кроме Кристины.

Он забросил физику с математикой, не мечтал уже о Ленинграде, где ждала его кипучая, интересная жизнь, полная значительных событий. Он лежал на диване и думал, как хорошо было бы им с Кристиной в том белом особняке, окруженном цветущими вишнями и абрикосами.

Оживал он лишь по средам и субботам. Женька вдруг обнаружил, что у него очень мало одежды, да и та была не новой и казалась ему безобразной. Собираться к Ивану Дмитриевичу было теперь для Женьки сущей пыткой. Он долго утюжил старые брюки, вдевал в них новый ремень, тщательно маскировал трещины на туфлях, надевал недавно купленную рубашку и долго не отходил от зеркала.

Однажды он прибежал к Ильиничне и рухнул перед ней на колени.

– Бабушка, выручай. Костюм… импортный…90 рублей… Разберут ведь за пару часов.

– Вставай, бездельник. Знаешь, где у меня деньги лежат? Там сто рублей. Бери.

– А как же вы?

– До пенсии дотяну. Пить не буду.

Кристину Женька поджидал теперь недалеко от ее дома. Они старались всячески растянуть дорогу к Ивану Дмитриевичу, поэтому почти всегда опаздывали. Строгий учитель всматривался в их виноватые лица и почему-то не делал им замечаний.

Домой Кристина возвращалась вовремя.

8

Женька в новом костюме, к которому еще не успел привыкнуть, нетерпеливо топтался почти рядом с домом Кристины.

Он не сразу обратил внимание, что Кристина вышла без сумки, в которой обычно лежали ее тетрадки. Она взяла его под руку, и они пошли прямо, не сворачивая в переулок к Ивану Дмитриевичу. Женька сообразил это, когда они подходили к парку. Тогда же он заметил, что у Кристины нет с собой сумки. Он вопросительно посмотрел на нее.

– Мы можем быть с тобой сегодня весь день. Иван Дмитриевич не обидится за один раз, как ты думаешь?

– Конечно, не обидится.

В парке они сразу же взялись за руки. Далеко за парком виднелись сиреневые горы.

– Кем ты будешь, Женя? Физиком?

– Не знаю. Мне что-то уже не очень хочется в Ленинград.

– Нет, нет, тебе надо учиться. Ты «красиво» решаешь задачи. А я – так себе…

– А кем ты хочешь быть?

– О-о, я просто женщина. Я цветы люблю. Тюльпаны. У меня дома их целая грядка. Вместо помидор, – засмеялась Кристина. – Но самые красивые тюльпаны – с гор. Вон с тех. Да?

– Как-то не замечал.

– Красивые только задачки, да?

– Нет. Кристина…

– Тсс… – она приложила палец к его губам. Потом развернулась и уткнулась головой ему в грудь.

Женька испытывал не восторг и не упоение. Он, непонятно почему, ощутил страх. Крепко прижал он Кристину к себе и долго не отпускал. Потом стал целовать ее мокрое от слез лицо. Он что-то шептал ей, гладил ее по голове, но Кристина все никак не могла успокоиться. Она цеплялась за Женьку, обнимала его за шею, а потом обессиленно затихла в его руках.

Они долго молчали. Потом Женька сказал:

– Кристина, ради тебя я готов на все.

– Я тебе верю, Женька. Пойдем на речку?

И подняла глаза, в которых сияла любовь.

К дому Кристины они подошли, когда уже стемнело. Во всех окнах большого особняка горел свет.

– До свидания, Кристина.

– Ich liebe dich… Ich liebe dich…

– Я английский учил. И то – на тройку, – сказал Женька.

9

В субботу Женька поднялся очень рано.

– Куда это ты? – спросила Ильинична, которая уже бойко передвигалась на костылях.

– День рождения у знакомой. Надо бы за цветами сходить.

– На базар, что ль? Пойдем-ка, я тебе такие тюльпаны покажу, каких ты в жизни не видывал. Штук пять с клумбы сорвать можно.

– Да нет. Мне побольше надо.

Через час Женька был уже у подножия гор. Вблизи горы казались серыми и неприступными. Он немного поднялся, прыгая по валунам, и на зеленых островках увидел тюльпаны. Но он решил нарвать их на вершине.

Женька долго карабкался наверх, огибая скалистые выступы и увязая в мелком каменном крошеве, сползающем вниз. То, что снизу казалось ему вершиной горы, было всего лишь плоским изрытым ущельями холмом. Горы только начинались. Их скалистые сизые громады утопали в тумане.

– Эге-гей! – заорал Женька.

Он взглянул на городок, сжавшийся у подножия гор. Нашел глазами парк, в котором был с Кристиной. Вот Сыр-Дарья, вот то место, где они укрылись вчера. А вот дом ее разглядеть было уже невозможно.

Тюльпанов вокруг не было видно. Женька сначала упорно облазил все укромные места за скалами. Потом двинулся дальше, к ущельям. И увидел целую долину тюльпанов на солнечной стороне холма.

Он нагнулся, переломил тугой мясистый стебелек и долго рассматривал на ладони плотные грациозно изогнутые листья и гордо посаженный бутон, слегка тронутый матовым налетом снаружи и горящий раскаленной краснотой внутри.

10

Оберегая охапку тюльпанов от солнца, Женька долго ждал Кристину на обычном месте. Потом, не скрываясь, подошел к ее дому и оцепенел, глядя на оголенные, без занавесок окна. Он подбежал к двери веранды и изо всей силы рванул огромный замок.

– Кристина! – закричал Женька. Сокращая дорогу, он побежал к Ивану Дмитриевичу.

Тот один сидел за столом, уронив голову на грудь и опустив плечи. Женька остановился перед ним в распахнутом новом костюме, с охапкой начавших вянуть тюльпанов, тяжело дыша и не говоря ни слова. Иван Дмитриевич протянул ему сложенный тетрадный листок и, с трудом поднявшись, вышел из комнаты.

Женька развернул листок и прочитал:

«Милый мой Женька.

Я тебя очень люблю. Я все время думаю о тебе. Но я ничего не могу поделать. Мои папа и мама хотят уехать в ФРГ. Там наша родина. А я бы осталась с тобой, Женька. Прости меня. Я все время плачу.

Твоя К.Р.»

Прошло не меньше часа. Когда Иван Дмитриевич вернулся в комнату, Женька сидел на своем месте и смотрел на стул напротив.

– Когда она уехала? – спросил он.

– Вчера.

– Я пойду.

– Иди, Женя.

Когда Женька был у порога, Иван Дмитриевич сказал:

– А Буку с Горынычем милиционер отравил.

– Ага, – сказал Женька и вышел.

11

Всю ночь Женька не шелохнувшись лежал на неразобранной постели, глядя в темноту.

И только под утро, когда боль в груди стала совсем невыносимой, он намертво вцепился зубами в одеяло и из закрытых глаз его выкатилось несколько горячих слез.

12

– Ты, Женька не убивайся так-то, – говорила ему по утрам пьяная Ильинична, глядя на его осунувшееся лицо. – Я всю жизнь горе мыкаю, да… Моего ведь расстреляли как врага народа. Меня – сюда. И я, беременная, одна осталась. Да… Но сына вырастила, – стучала она костылем. – Он по космосу главный. Видишь, двести рублей мне прислал. Вот и ты учись…

Женька брал авоську и уходил в магазин за молоком.

Однажды Женька притащил в квартиру лохматого щенка.

– Нечисть всякую в дом тащишь, – начала ворчать Ильинична. Женька грустно улыбнулся и погладил щенка.

А утром, вернувшись с дежурства, он увидел, что в самом центре комнаты щенок, мелко дрожа, жадно лакал молоко из блюдца.

– Ильинична, вы тетрадей моих не видели? – с порога спросил Женька.

– Где деньги лежат, знаешь? Там все тетрадки твои.

Женька подошел и поцеловал Ильиничну.

– Иди, иди к своему профессору, бездельник, прости господи, – сказала старуха, вытирая глаза.

13

Женька не торопясь шел по той же узкой улочке, держа под мышкой щенка. По обеим сторонам шумели на ветру молодые деревья с редкими кронами. Зыбкая тень от них танцевала у Женьки под ногами.

Он открыл калиточку, прошел возле окон свежевыбеленного домика. За столом на его месте, обложившись книгами, сидел какой-то серьезный юноша.

– Вам нужен…

– Да, мне нужен Иван Дмитриевич.

– Он сейчас придет.

– Он пошел на почту?

– Да, – сказал юноша и посмотрел на Женьку.

– А куда вы поступать собираетесь? – спросил Женька.

– В Москву хочу. В физтех.

– В космонавтику метите?

– Да, хочется чего-то интересного. А тут у нас… Рутина.

Он махнул рукой и опять склонился над задачей.

– Не получается? – спросил Женька.

– Получится.

– Ну-ка, милостивый государь, – Женька повернул к себе тетрадь. – Все пока верно. Но неинтересно.

– Главное, чтобы верно.

– Нет, – сказал Женька. – Нет. Это не главное.

Он повернулся. За его спиной стоял Иван Дмитриевич с кипой журналов в руке и смотрел на щенка.

– На Буку похож, – сказал Женька.

Иван Дмитриевич взял щенка и поцеловал в мокрый нос. Щенок звонко залаял и завилял хвостом.

– Я тут тетрадь принес с заданием…

– Посмотрим, – сказал Иван Дмитриевич, надевая очки и не выпуская щенка из рук. Он склонился над тетрадью. Потом снял очки и хрипло сказал:

– Красота. Вот тут – неправильно, но очень красиво.

Серьезный юноша смотрел на них, широко раскрыв глаза. Щенок еще раз звонко тявкнул.

– Так, Евгений Николаевич, я буду ждать тебя в понедельник и четверг.

– И в субботу, – сказал Женька. – Но сначала мне надо съездить к маме.

– Хорошо. Впредь прошу не опаздывать. Что у вас тут, милостивый государь? – повернулся он к юноше за столом. – Верно, верно…

Эпилог

Когда Женька был уже студентом третьего курса Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова, в общежитие на его имя пришло толстое заказное письмо. Среди бумаг с гербовыми печатями он обнаружил листок, исписанный почерком Ивана Дмитриевича.

«Дорогой Женя!

Я всю жизнь был одинок. Жизнь почти убедила меня в том, что у таких, как я, – нет духовных наследников. Может, это к лучшему. Что-то изменилось в этом мире, и мы, наверно, обречены на вымирание.

Ты – первый из людей, не спросивший меня, почему я не беру денег за свой нелегкий труд. Думаю, ты догадался, почему.

Если я в тебе не ошибся, то ты, надеюсь, не откажешься принять от меня последний подарок: завещаю тебе свою небольшую библиотеку.

Буку я передал Тихомировой Анне Ильиничне по адресу, который ты мне оставил.

P. S. Ты как-то спрашивал меня, что значит ich liebe dich. Наверно, ты и сам уже это знаешь. Не осуждай Кристину. Я тоже уехал на родину, хотя неплохо был устроен в Германии. Иногда я спрашиваю себя, зачем я это сделал. Но я ни о чем не жалею. Прощай. Белопольцев Иван Дмитриевич».

Из бумаг Женька узнал, что свой дом Иван Дмитриевич завещал соседу.

Глава 8

Прочитали повесть?

Вот вам и один из возможных ответов на волнующий меня вопрос, с какой стати я принялся за роман: я всегда был созерцатель и художник в душе.

Почему же я не писал раньше?

На этот вопрос ответить значительно сложнее. Думаю, чтобы осилить коварный жанр романа (ты пишешь роман – а роман отражает и создает тебя), мало быть художником и созерцателем. Настоящие романы удавались либо свободным личностям, склонным к самопознанию как таковому, либо фанатикам, быстренько себя познавшим и на этом основании решившим срочно исправлять род человеческий. Первых интересует человек, вторых – что такое хорошо и что такое плохо; первые придают своей жизни художественное оформление, представляя жизнь как творчество, жизнетворчество, тогда как вторые усматривают в дарованной им жизни самоосуществление посторонней Идеи; первые выступают хозяевами своей жизни, вторые – прилежными исполнителями предписаний. Первые похожи на меня, вторые – на Л. Толстого.

Для меня роман – не миссия, а моя маленькая слабость, прекрасно отдаю себе в этом отчет, однако я чту свои слабости. Великие творения создаются людьми, которые не пренебрегают своими слабостями.

Впрочем, есть и еще одна причина, по которой я пишу роман: мне нравится это делать.

Есть и еще причина. Об этом – позднее, если до этого дойдет дело.

Самое время вспомнить о форме и возвратиться к Наташе и моей теперешней жизни. Честно говоря, смыслом наполняет мою жизнь не понимание всех и вся, а дурацкое чувство к Наташе, смешанное с любовью к Ивану и чувством вселенской вины. Глупее ничего нельзя себе представить. Почему вдруг на ней свет сошелся клином?

Очевидно, по качану…

Я хочу поделиться с читателем не правдой жизни, а ощущением этой абсурдной правды. Я был полон каким-то небывалым переживанием, похожим на то, что испытал однажды в Америке, стоя на песчаной косе, глубоко вдававшейся в океан. Все просто и ясно: вот я, вот коса, а вот океан. Но чувства мои и ощущения как-то не вытекали из этих очевидных фактов. Я чувствовал себя затерявшимся в космосе существом.

Смысл моей жизни стали придавать не идеи и принципы, но яркие ощущения. Я боялся потерять ощущения, боялся пустоты, угасания желаний, я боялся одиночества и смерти. Может быть, я придумал себе это странное и спасительное чувство? Придумывают же люди себе богов, и потом верят в них. Я чувствовал, что меня может спасти только вот эта обычная девчонка с лавандовыми ладошками. Забери меня с песчаной косы, мое сокровище, – хоть на год, хоть на неделю, хоть на миг. Таким мне хотелось видеть сюжет моей жизни. Такая перспектива меня радовала и устраивала. А потом?

А потом – суп с котом. Но…

Я любил своего сына Ивана и не мог его предать (хотя мистически предал по обстоятельствам, от меня независящим). Это было исключено. У меня даже воображение не включалось на эту тему. За предательством сразу следовала пустота. Никакого сюжета и никаких перспектив.

Оставалось ждать, чем удивит меня жизнь.

Приближалось лето, и я решил поехать в Крым и подождать там. Меня тянуло к морю, солнцу и бездумному времяпровождению. Чтобы собраться с мыслями, надо ни о чем не думать.

То, что произошло со мной в Крыму, не поддается вразумительному истолкованию. Жизнь глупее нас, читатель, но ее невозможно объяснить. Не веришь? Слушай же и не перебивай.

Что вы находите удивительного в том, что вам, сибариту, расположившемуся в купе поезда, мчащего вас в Симферополь, в соседи досталась изящная молодая женщина, обремененная двумя прелестными детьми?

Что удивительного в том, спрашиваю я вас, что звали ее Людмила?

Ничего удивительного. Это не имеет ничего общего с капризным почерком фортуны: подбрасывать вам в нужное время в нужном месте необходимых людей. Время было выбрано не особенно удачно, место могло быть получше, из числа необходимых я бы с удовольствием вычеркнул невинных деток.

Впрочем, дети были воспитанны, мамаша хлопотлива, я учтив и отстранен.

Набрав на Украине крепленого крымского вина, я блаженно прикорнул у окна и бездумно моделировал любые ощущения. Самые смелые фантазии я воплощал с легкостью Зевеса. В данной ситуации вполне бы сгодился имидж, который и был моей сутью. Мне предоставлялся роскошный шанс быть самим собой. Кроме того, мне представился редкий шанс быть самим собой наедине с Людмилой.

– Меня несколько обескураживает наблюдаемое противоречие, – стал вибрировать я интонациями Воланда. Та, которую избрал я в собеседницы, вскинула ресницы. – Вот, вот, – продолжал я Фаустом, – ваши темные очи выдают женщину, извините, взыскующую любви. Не глаза – а просто разящий инструмент с внушительным диапазоном. Но ваше поведение в течение уже более суток… Я не обижу вас, если скажу, что вы как-то удивительно бесплотны? Заметьте, не испив вина, я не смел обратиться к вам как к женщине. И это характеризует не столько меня, сколько вас. Вы заставляете почитать в себе мадонну. И я покоряюсь вам. Но я вам не верю. Такая, м-м, (я помог себе плавными жестами) женщина не может быть только матерью. Неувязочка получается. Я не верю собственным глазам, я верю собственному опыту.

Только успел я проявить словно бы бескорыстное человеческое любопытство, как вломились чада. Ответом на мой монолог был продолжительный взгляд, исполненный откровенной заинтригованности. Глазами, в которых я не ошибся, она простодушно дала понять, что всячески поощряет мое любопытство иного рода. При этом от вина наотрез отказалась.

Может быть, это показалось вам удивительным?

Я так не считаю. Я бывал в переделках гораздо более сногсшибательных.

Ничего удивительного не было и в том, что я помог (не без удовольствия) милому семейству отыскать нужный адрес в Феодосии. Да, да, я тоже прибыл в Феодосию. Вас это удивляет?

Этот город был избран конечным пунктом моего назначения еще в Минске. Простое совпадение, не более того, уверяю вас. Меня завораживают древние названия. Для русского (скифского?) уха гортанные топонимы Ялта, Крым, Ходжент (бывший Ленинабад) отдают чем-то из тридесятого царства, что за тридевять земель.

Дня через два я вспомнил о своей попутчице и решил навестить ее. Кодекс джентльмена обязывал. Я выпил всего бутылку вина, поэтому был в меру смел и очаровательно развязен, до элегантности.

– Мама, мама, этот тот самый дядя, который все время пил вино и которому ты нравишься, – закричала маленькая Маша, лет семи.

Меня это слегка озадачило. Я не считал, что Люда мне нравится.

Букет мой, продуманно непышный, был встречен, однако, без церемоний и с явной благожелательностью. Что в этом удивительного?

Женщинам нравятся цветы, мужчинам нравится оказывать знаки внимания. А я, извините, умею дарить цветы. Ничего удивительного. Старо как мир.

Без детей выйти в город было невозможно. «Мы все расскажем папе», – радостно кричала кукольная Машенька. А старший брат ее так спокойно поддакивал, что сомнений не возникало: папе доложат.

Очевидно, ситуация прогнозировалась и репетировалась еще дома.

Я знаю, что законы художественного творчества накладывают определенные обязательства. Они требуют, в частности, чтобы я набросал портретик юного шантажиста. У него была одна из тех физиономий, которые легко представить себе взрослыми, и даже пожилыми. Явный папаша сквозил в чертах этого строгого отрока. Того папаши, который имел все права на свою жену, на эту талию и явно в моем вкусе бюст.

Мне стало неприятно.

И вот что я сделаю: я не допущу этого мальчишку в свой роман. Не желаю.

Мальчик, пошел вон.

В конце концов, свобода творчества тоже чего-то стоит.

Пришлось детей брать с собой. Чем больше я смотрел на Люду, тем более мне казалось, что у папы были все основания не отпускать свою женушку, даже связанную по рукам и по ногам детьми. Мы сели за столик кафе, блуждая глазами вокруг да около и, наконец, скрестили взгляды, я бы сказал, заглянули друг другу в глаза. Мгновение рокового поединка длилось очень долго. Минуту. Потом мы перевели глаза на море, стали отгонять ос от мороженого и подшучивать над измазавшейся смазливой Машей. От внимания мальчишки не ускользнул наш нежный безмолвный диалог, и он, развалившись на красном пластмассовом стуле, в упор изучал меня. Пародист хренов. Но что-то уже случилось. Даже касание ее руки было бы лишним, не продвигающим наши отношения вперед. Я уже знал, что мы вернемся к морю без детей. Рано или поздно. Лично я предпочитал, чтобы попозже. Когда мальчишка будет спать и видеть во сне папу.

Я церемонно проводил благополучное семейство и расположился за оградой какого-то углового ресторанчика («Жди меня здесь», – бросила Люда на ходу), выплеснувшегося на улицу. Моя дама не заставила себя долго ждать. За мой столик села уже не мамаша, для которой свет клином сошелся на ее чудных детках, но обольстительница, с удовольствием пришедшая на свидание. Ее короткая юбка отливала тяжелым блеском парчового золота, блузка искрилась светом, легкие босоножки с бретельками оплетали тонкие щиколотки лианами кожаных подвязок. Все со вкусом, в стиле, ничего лишнего. Дама знает себе цену.

Я тоже знаю цену таким дамам. Знаки внимания с моей стороны становились слегка театральными, но без дешевого перебора. Мы отлично ладили. Люда мне действительно нравилась, Маша была права; но вот догадывалась ли девчушка, что и я нравился ее маме?

Мы не торопили тот желанный момент, когда нам захочется встать, подняться вверх по мощеной улочке, влившись в похотливо струящуюся толпу, взять такси и поехать ко мне на квартиру. Мы были захвачены возбуждающей беседой, а возбуждает меня в таких случаях искренность, полная искренность, божественная искренность.

– Ты любишь мужа?

– Знаешь, я никогда его не брошу. Живу как за каменной стеной. Это моя большая удача. И немножко – темница.

– А наш вечер сегодня?

– А это моя сказка. Я дура, наверное, но мне так не хватает сказки. Я решила, что если встречу вот такого принца, как ты, или Дон Жуана, на худой конец, Печорина, на меньшее я не согласна, надену всю эту шемаханскую романтику и отдамся ему. На один вечер. В Минске с принцами туговато. А здесь все-таки море.

– Как романтично, мадам. Тебе нравится заниматься любовью?

– Когда я с мужем, мне всегда чуть-чуть обидно. Похоже на обманутые ожидания. А к тебе меня влечет, как жертву к преступнику.

– Спасибо.

– Я стерва, да?

– Не уверен.

– И тебе спасибо. Ты ужасно мил.

– А я кто, по-твоему, Дон-Хуан, а может, просто Антонио?

– Не знаю, кто ты. Но ты подходишь для сказки. Удивительно подходишь. Ты милый, милый. Тебя хочется пожалеть, хотя с тобой чувствуешь себя уверенно. Но я бы не вышла за тебя замуж. Ни за что.

– Почему? Ты разбиваешь мне сердце…

– Я попробую объяснить. Мне самой интересно.

Лицо моей неожиданной возлюбленной было озарено, извините, живой мыслью. Редкий тип женщины: и красота при ней, и ум не мешает, а еще более красит.

– На твоем лице ведь все написано. Всем видно, что ты хороший и сложный. А есть женщины, которые сразу все это схватывают. Вот ты для них, для всех. Тебя даже глупо ревновать. Мужья – это порода примитивная, простая. Это слуги жизни, обитающие в семейной ячейке. А ты какой-то отрезанный ломоть. Хозяин, только не знаю, чего. Стена – но не та. Демон неприкаянный с грустными глазами. Сразу родной – и ничей. Не знаю…

– Нет, нет, у тебя замечательно получилось. Вот слушай: я тебя люблю. Веришь?

– Конечно. Иначе бы я не пришла.

Все было очень, очень сказочно. Вот только все мои самые светлые чувства почему-то всегда отдают горечью. Еще ничего не начиналось, а я уже знаю, чем все закончится. Звезды. Море. Трагический восторг. Хочется жить или умереть?

Пока я самоуглубился, Люська варварски опрокинула в себя два полных бокала крепленого коктебельского. Это прозрачно намекало на серьезность ее намерений. Судя по всему, она готовилась не только отдавать, но и брать. Я лихо поддержал даму, и спустя полчаса мы нетвердо снялись с места, направившись почему-то не вверх по улочке, как приличные буржуа, а вниз, к морю. Буквально через несколько мгновений я стал свидетелем (и отчасти жертвой) трогательной сцены: Люська, навалившись на парапет, люто блевала в сторону моря, задирая золотую юбку до неприличия, то есть до симпатичных сквозящих трусиков. Нашлись любопытствующие, которых глубоко заинтересовала явно не юбка. Не уверен, что я вел себя как принц, но даму свою в обиду не дал. Я честно разделил позор и унижение (которых, если честно, не чувствовал), и мы благополучно оказались на каких-то валунах. Освежающее купание напрашивалось само собой.

Плетеные босоножки были отброшены, юбка свернулась золотым комком, Люська, светясь голым задом, вымаливала прощения у ласковой волны. Море и луна были свидетелями, как мы с моей облеванной красавицей стонали и корчились на песке, безумно осыпая друг друга какими-то неслыханно нежными словами, которых не терпит бумага. Эти слова не переносятся в роман. Они выше романа. Это были жизнь и судьба.

– А я люблю ее, представляешь? – выворачивал я глубины души своей. – Как мне смотреть в глаза сыну?

– Бедный, бедный, – рыдала Люська и при этом ввинчивала мой осатаневший член в какие-то райские недра, отдаваясь мне со сбереженной страстью солдатки и искусством гейши. – Нет, ты ее не любишь. Это другое.

– Ты гейша! – орал я, разворачивая ее зияющий зад.

– Я мерзкая сучка? – откуда-то снизу мурлыкала безо всякого кокетства Люська, пытаясь поставить вопрос ребром. Потом ей захотелось отведать моей спермы, и она чудодейственным образом выдоила меня до дна.

Позвольте умолчать об интимных подробностях нашего сказочного рандеву, читатель, пощадите мою природную скромность. Позвольте в свою очередь полюбопытствовать: считаете ли вы, что мы были чисты или мы преступили некую грань, за которой все происходящее становится грязь и похоть?

Я не стану спорить, но останусь, как всегда, при своем мнении. Оно таково: более чистой и целомудренной женщины, чем Люська 17, мне не приходилось встречать в жизни. За одним-единственным и главным исключением. Я был ее первый любовник, если не первая любовь (муж был – каменная стена в джунглях жизни); нас связывали искренние человеческие чувства, от которых никому не было плохо, кроме нас; алкоголь же Люська переносит болезненно. Не рассчитала. С кем не бывает. Где тут грязь? Не вижу грязи. Была сказка. А если вы грязно намекаете на то, что имела место измена мужу, падение нравов и смешение добра со злом, позвольте констатировать, не вдаваясь в подробности: вы ни хрена не нюхали жизни. Отложите мой роман в сторону. Начните с классики. Рекомендую для начала Льва Н. Толстого. И под юбку нечего заглядывать. Впрочем, это были не вы. Я погорячился. Не будем ссориться. Тем более, что Люська изменила-таки мужу. Это факт, чрезвычайно приятный для меня, но дающий вам основания поглумиться над святым. Воля ваша.

Задержитесь с нами еще ненадолго, читатель. Я приоткрою вам душу, хоть и не следует делать это в романе слишком часто. Это куда интимнее, чем прикоснуться к обнаженному женскому телу. Нашло, знаете. В очередной раз, вдохновленный цинизмом и чувством свободы, я сказал очередной Люське чистую правду: «Дорогая, сегодня я буду любить тебя вечно». Я все делал просто и естественно. Без пышных фраз и жестов, без надрыва и клятв. И в очередной раз Люську прошиб ненаигранный озноб любви.

И вдруг до меня дошло: между нами происходит настоящее. Я хочу сказать, я испытывал именно то, что заключено было в моих словах, и Люська понимала это и не только не обижалась на мое откровение, но плакала от счастья. Я-то всегда считал, что в моих словах сокрыто что-то вроде следующего: мадам, я опьянен вами, для меня не существует никого, кроме вас – в эту минуту; но увы, мадам, минута минула и – потом вы мне не нужны; любить вас сию минуту – значит не любить вас, мадам. Вот что я произносил в согласии с совестью и помимо воли. Мне казалось, я предлагаю женщине ничтожную малость. А ничего другого предложить был я не в состоянии.

Но я оказался глупее женщин. Мои Люськи, гениальные бабы, умели жить мгновениями не хуже меня. Возможно, они-то и научили меня жить мгновениями. Они не обижались на то, что мне казалось, будто я их не люблю. Гораздо больше ценили они то, что я распростерт у их ног в эту минуту. А потом – суп с котом. Эта минута была похищена у вечности. И у нас все было настоящее: мои слова, мои чувства, и страсть, и слезы, и любовь. А другого настоящего в их жизни просто не бывало.

Но чего же искал я?

А я искал другого настоящего, вечного настоящего. Только вечное я ценил как настоящее. Кто вбил в меня эту дурь? Когда?

Теперь я стал понимать, что мука долгой, продленной, вечно длящейся любви, – это попытка удержать жизнь, прикоснуться к вечности, остановить мгновенье. Мне хотелось однажды честно произнести: «Дорогая, сегодня я буду любить тебя вечно, как было вчера и как будет завтра. Всегда». Когда дело идет к концу жизни, хочется говорить «навсегда» и «никогда». Это идеал, абсолют, вечный огонь и вечный двигатель. Это миф. Так не бывает. И я это знал. Но куда-то ушло мое знание, перед глазами стояло сказочных овальных форм марево, которое мне что-то сладко шептало, и расстаться с этим мгновением было выше моих сил…

Впрочем, кому интересны сексуальные фантазии и воспоминания мыслящего джентльмена, да вдобавок склонного к экстремальной честности.

Глава 9

Вы подумали, что я решил удивить вас историей с Люськой 17?

Если это так, то я невольно ввел вас в заблуждение. Боюсь, мы не поняли друг друга, любезный читатель. Не вижу ничего удивительного в том, что двое приличных, уже поживших людей бросились в объятия друг друга. Это более чем естественно. Все естественное не вызывает у меня удивления. Обыкновенная трагедия, не более того. Это мой дар, дар философа: любоваться естественным в человеке.

Меня удивляют вещи, которые я не в состоянии понять, которые выше моего понимания. Например, меня удивляет, как можно с жадным любопытством и неиссякаемым интересом поглощать занудно-примитивные латиноамериканские (или просто американские) сериалы? Казалось бы, не мылом единым, господа, ан нет. За уши не оттащишь. Я разговариваю с прилежными зрителями сериалов как с космонавтами, акванавтами или аргонавтами, зрители сии умеют то, что недоступно моему воображению. Я с большим почтением, переходящим в уважение, смотрю на них как на Феномен. Они для меня в одном ряду с Моцартом, коммунизмом и религией. Как им, дядям и тетям, удалось сохранить первобытную установку быть вровень с внуками, быть наивнее и глупее внуков, питающихся мультяшками? Как они, матерые хищники, перед голубым глазом шамана превращаются в щенков? У них машины в гараже, сотовые телефоны, факсы и компьютеры…

Нет, не буду врать, не понимаю. Снимаю шляпу, господа, перед вашей безмерной наивностью. Вы просто идиоты, господа.

И это меня удивляет.

Но самое удивительное, что фрагмент из такого сериала и преподнесла мне невероятная и в то же время очевидно-примитивная жизнь. Если сериалы существуют, значит это кому-нибудь нужно? Что наша жизнь, как говорится?

Не знаю, не знаю…

В то памятное раннее утро я едва мог разомкнуть руки, прижимающие к себе Люську, словно единственную сокровенную Джульетту Капулетти. Жизнь моя не просматривалась далее семи часов утра по местному времени – далее тех проклятых семи, когда мама, моя Люська, должна была прибыть к своим сладко дремлющим чадам. Открыв глаза, они должны были увидеть рядом свою недремлющую мамочку. Все должно было идти своим чередом. У детей была своя сказка.

У нас появились некоторые проблемы. Увлеченные своим чувством, мы забыли Люськину завораживающую, пусть слегка измаранную блузку, положенную в пакет вместе с уже знакомыми читателю трусиками и, поверьте, не уступающим им бюстгальтером, в такси. С кем не бывает. Блузка и трусы, эта ажурная проза жизни… Нам было не до нее в тот момент, она стесняла наши естественные порывы. Люська в моей рубашке с мокрыми волосами бросилась на мой обнаженный торс, как лахудра с острова Пасхи (если там когда-либо водились подобные существа). Таксиста это не удивило. Все было нормально.

Но что было делать сейчас, ранним крымским утром под давно взошедшим солнцем? Без трусов еще, положим, куда ни шло, однако юбка смята, как маскарадная ветошь, блузка просто отсутствует. Говорю же, у нас были проблемы. Время, отпущенное нам судьбой на раздумья, мы ничтоже сумняшеся отвели для любви. Ее последние горячие капли мы исступленно делили пополам и никак не могли утолить жажду. Дубль следовал за дублем. Люська, будто зомбированный кришнаит, впилась в меня своими иконописными очами, обведенными темными кругами любви, и молитвенно постанывала, пребывая в дурмане непрекращающегося экстаза. Я время от времени целовал ее всю сухими губами, молча плакал и вновь припадал к очагу возбуждения. Откуда брались силы?

Это меня удивляло.

Ровно в 06.45 с Люськой произошло чудесное превращение, метаморфоза, как в сказке. Чудо, когда из кокона появляется роскошный махаон; но не меньшее чудо, доложу я вам, когда на ваших глазах ночная бабочка обращается в кокон. Она окаменела, равнодушно исторгла мой натруженный penis (пенник, как она успела его ласково окрестить, рожденный из пенно-морской стихии) двумя пальцами, словно некое инородное тело, невесть как очутившееся в ее интимных местах, молча и решительно отвела мои губы, молящие о поцелуе, спокойно встала с нашего растерзанного ложа и, ни слова не говоря, извлекла из пакета с моими вещами удивительно подошедшую ей футболку, между прочим, подарок Люськи 15. Движения экономны, точны, несуетливы. Словно делала она хорошо знакомое, рутинное дело, словно в нее вселился демон зла. Мои же шорты довершили облик спортивно озабоченной железной леди. Глаза ее отражали хорошо знакомый мне режим заботы. Я был выброшен из ее жизни, как помойный кот. Все. Баста. Ни сантимента более. Ариведерчи, синьор. Чао, синьорита.

Проклятая компьютерная эра. Куцые прагматичные душонки.

Стоп. Не будем заводиться, обсудим все спокойно. Беру свои слова назад. Ее можно понять, и я, надеюсь, понимал ее правильно: она защищалась изо всех сил. У нее были дети. Ей надо было быть дома. Точка. Обсуждать нечего. Любовь, конечно, превыше всего, однако обстоятельства могут быть сильнее любви. Это называется жизнь. И это был наиболее благополучный конец нашей сказки. Что тут удивительного?

И все же, не скрою, мне надо было несколько прийти в себя. Во-первых, я должен быть решить, удивлен я или нет. У меня было такое ощущение, что некоторым образом удивлен, хотя ситуация в принципе была банальной. Во-вторых, если уж я удивлен, то неплохо было бы понять, что меня так проняло, черт побери. На этих не вполне ясных для меня самого, противоречивых чувствах и ощущениях я незаметно отключился. Отошел в иную реальность, реальность дивного сна.

И снился мне шорох камышей, навевавший радостную сладкую боль. Все это неясное шептанье сопровождалось ощущением, которое можно назвать предчувствием предела. Я как-то сразу, единомоментно ощущал все зыбкие границы бытия. Я переплывал из ощущения в ощущение, как из тональности в тональность. В моем сне не было сюжета, не было мысли, а была негромкая симфония, которая странно родилась их шороха. Не было прамузыки и не было музыки, просто одно перешло в другое. Кстати, я готов поклясться, что моей медитации сопутствовала оригинальная музыка. Она была фоновая, не самостоятельная, не отвлекающая от ощущений, но поддерживающая и закрепляющая их. Как гениальная музыка гениального кино, не отвлекающая от созерцания. Возможно, музыка родилась непосредственно из ощущений. Ее как бы нет, а уберешь звуки – и кадры немеют. Причем, боковым слухом я не уставал поражаться свежести гармонии и нежности инструментовки. Никаких райских труб. Это было острое земное наслаждение. Я чувствовал себя тем, что называется «облако в штанах». Я плыл, перемещался, как Демон, и пронзительно трепетал от незримого присутствия Люськи 17 и еще кого-то, которая грустно сносила присутствие Люськи. Было похоже на то, что я открывал им душу, я был сама беззащитность и добро с красотой. Меня такого преступно было бросать, оставлять наедине с невыносимой легкостью бытия. И в тот момент, когда я начал эгоистически торжествовать в наглом мажоре, симфония покорежилась от фальшивой ноты.

Еще и еще раз – и я открыл глаза.

Были сумерки. Назойливо, с отмеренными паузами визжал звонок. Не ко мне, на половину хозяев. Я не хотел возвращаться в свой сон, который требовал душевного напряжения, моей же измученной душе необходим был отдых. И я сосредоточился на пустяках, на мелочах жизни. Дверь, наконец, была отперта, гости впущены, начался тот радостный и отчасти лицемерный гомон, когда хозяева изображают радость от прибытия долгожданных и дорогих гостей, а гости пищат от предоставившейся возможности перелобызать любимых друзей или родственников. Причем, чем меньше степень родства, тем громче гомон. Гости кричали, как перелетные птицы. Странным диссонансом звучала чуждая заморская речь. «Ja, ja», – уверенно бухал густой баритон и тут же покрывался милым картавым щебетанием. Немцы, а может, и датчане или скандинавы, которых еще Петр Великий раздраконил когда-то на территории Руси. Что привело их на священную крымскую землю? Мне показалось это несколько странным. Впрочем, я быстро успокоился оттого, что рассуждаю ясно и здраво.

Закончилась возня, разумеется, вежливым стуком в мою дверь. О, легендарное славянское гостеприимство! Я собрал волю в кулак и вскоре предстал перед гостями, как мне хотелось бы думать, не совсем свежим, но достаточно вальяжным, без слов внушающим уважение, без какого-то бы то ни было намека на какие бы то ни было извинения за свой загадочный вид. Свободный человек в свободной стране, сеньоры и Herr`ы. «Я так живу господа. Будьте любезны принять к сведению и не будем обсуждать мою личную жизнь», – начертал я на своей измятой физиономии. И добавил туда капельку того смысла, который переводился приблизительно следующим образом: «Впрочем, я открыт к общению, я не собираюсь портить настроения ни вам, ни себе. Забудем Петра Великого». Такую сложную гамму и палитру должен был выражать мой явно неординарный облик.

Публика поняла все по-своему. Хозяйка взвизгнула, присела и зашлась простым народным смехом до безобразия. Немцы (в этом как-то сразу не осталось ни малейших сомнений) поддержали ее дружно и необидно для меня. Собственно, их можно понять. Контраст костюма моего с тем, что я пытался изобразить вялой мимикой, был разительным. Майка была надета наизнанку, шорты – задом наперед, а в руке у меня была зажата Люськина юбка, с которой я, очевидно, спал.

Вот, читатель, вот тут я удивился. По-настоящему. Не пропустите момент, сосредоточьтесь.

Продолжаю сию секунду: в свежей сорокалетней женщине (кстати, я не верю, что люди выглядят моложе своих лет. Чушь это все. Просто они по-разному выглядят в свои 20, 40, 60 лет. Можно замечательно выглядеть в свои 40, как двадцатилетний, а можно – быть стариком. Но и в том, и в другом случае невозможно скрыть, что тебе 40, а не 20 и не 60 лет. Так я считаю. Но сейчас не до того.), – в этой смеющейся ухоженной немке, говорю вам, я сразу же узнал Кристину.

«Разбитое сердце – 3», не так ли? Как вам будет угодно.

Читатель, будем искренними. Не подкашивались у меня ноги и члены мои истрепанные не испытали дурной слабости, глаза не застилал туман соленый. Я просто удивился, как ребенок, которому Санта Клаус, в чье существование не шибко верилось, преподнес сюрприз. Так не бывает, это трюк из сериала – но так было, говорю вам. Если уж совсем откровенно, даже закралась крамольная мысль: а не самой ли жизнью порождены мыльные сериалы?

– Я не слишком ошибусь, если предположу, что фрау зовут Кристина?

Я был сама галантность. Разумеется, последовало «Майн гот!», округлившиеся глаза, натуральные слезы и невнятная скороговорка на немецком, – лепет как форма истерики. Я был величествен в своем карнавальном прикиде.

– Женя, Женя, – рыдала мадам. – Майн гот, майн гот, – причитала она, вставляя периодически еще два-три слова, смысл которых более или менее был мне ясен. Фрау не верила собственным глазам.

Ее друг, супруг или кто он там был, с чувством тряс мою руку, хозяйка, энергичная пышная тетка с округлым малоросским лицом, сентиментально поддержала Кристину. Я вполне насладился фурором.

Милая суета затянулась на добрый час. Я любезно уступил Кристине и ее мужу свою просторную комнату, их взрослую дочь разместили где-то наверху, еще одной немецкой паре (весь десант состоял из пяти человек) также отвели комнату на втором этаже, мне же досталась каморка рядом с кухней. Впрочем, у меня был выбор: хозяйка пообещала подыскать роскошное жилье по первому требованию.

Через час мы сидели за столом, говорили о Германии, о России (Минск, Ходжент и Крым тоже были для них частью России; я не разделял их иллюзий). Они были в восторге от бездарного персонажа нашей новейшей истории, которого они трогательно именовали верблюжьей кличкой Горби, того самого Горби, благодаря которому было унижено мое чувство родины (речь идет о Горбачеве, но не о том знаменитом зануде Горбачеве, который пристрастно читал наш роман, а об известном Михаиле С. Горбачеве – Б.В. ). После разложения империи, что имело место в дебрях Пущи, недалеко от центра Европы, гуманный генсек всего Политбюро произнес первую в своей жизни честную фразу, которую ему не простят миллионы душ. Он брякнул, не подумав, а равнодушная история запомнила. «Что же будет со мной?» – проблеял отставной поводырь, вызвав на Западе волну жалости к своей нобелевской персоне и вал ненависти к абстрактной, но темной России. Пришельцев с Запада возмущали проявления недемократизма и шовинизма. Я их где-то понимал. Права человека, персоны, ja, ja, конечно. Натюрлих. Из них пер исконный прусский дух, а я, русский, чувствовал себя обобранным, да еще и виноватым. В гостях в Крыму, у немцев. Битый небитого везет. Русская народная сказка.

Но это уже эпопейный замах. Дух эпохи, народность, дубина народной войны – я таких обязательств на себя не принимал. Позвольте мне умерить прыть моей музы, взнуздать Пегаса и перейти с исторического галопа на мирную рысь лирической прозы. Я весь в плену эдиповых комплексов, у меня душа в разработке, я человеком озабочен. Что мне немцы и этнопсихология?

Если кому-то угодно узнать мое мнение, я думаю, что и в древней Феодосии случались вечери наподобие нашей: тайные возлюбленные, похотливые жены, круги семей пересекаются, и неизвестно, кто с кем будет спать (у меня стали появляться кое-какие основания для подобных ассоциаций). Душа человека – вот империя зла, где, как ни странно, необоримыми вкраплениями царствуют цитадели добра. Странная империя.

Выпьем? Конечно, выпьем.

Поверь, Хельмут (так звали мужа Кристины), мне было тогда, что возразить. У меня есть интерес и вкус к истории. Я думаю, что человеку, к сожалению, предлагают только такую историю, которая выгодна и полезна сегодня. Саму историю человек заставляет прислуживать и работать на злобу дня. Вот почему вся наша история – полезные мифы, сложенные из кубиков, напоминающих детский конструктор. Завтра из тех же самых кубиков вашему вниманию предложат новый миф, если старый чем-то не устраивает. В результате вчера мы имели миф о великом Сталине, отце народов, а сегодня имеем миф о том, как некий малахольный семинарист из Кутаиса с инфернально присушенной ручонкой (метка беса, не иначе) взобрался, окаянный, на Российский трон, достал кинжал и стал резать в многострадальной стране правых и виноватых, а все больше отчего-то тружеников-крестьян. Попутно, неловким движением, вспорол брюхо фашистской Германии. И никто не хочет слышать о том, что политпроходимцу Иосифу Джугашвили достались времена, когда в полный рост, объективно, встала проблема индустриализации слабой страны (находящейся, к тому же в окружении высокоразвитых в промышленном отношении шакалов), любое решение которой влекло за собой трагически неизбежную коллективизацию. Если и это миф – то он ничем не хуже других мифов. Просто сегодня он не ко двору. А главное никому в голову не придет почему-то, что Горби есть органическое и естественное продолжение усохшей длани тов. Сталина, бледная копия и позорная тень корифея, будем справедливы. Ибо все правители и властители мира делали и делают только одно: приспосабливаются к ситуации. Либо деспотическим, либо демократическим финтом. Как карта ляжет. Диктатура или демократия – это вопрос тактики, а не благородства натуры и просвещенности. «Что же будет со мной?» – вот их «Отче наш». Великолепное призвание вождей – быть холуями и холопами Ее Величества Эпохи и Его Величества Господина Опарыша, сиречь Народа, которого они, примерные холопы, безбожно надувают. Г.О., сиречь Его Величество Народ, также не остается в долгу: воздвигает своим усердным слугам памятники, где служивый изображен как Хозяин, а также украшает среду обитания разными мемориальными штучками, чтобы не забывать, кто есть кто. Где Хозяин, где холуй? Проблема этого первородства по запутанности своей затмевает известную дихотомию о курице и яйце. Несомненно одно: и Г.О., Великий Народ-Опарыш, и его покорные слуги (они же Хозяева Жизни) одним миром мазаны. Не скажу каким. Пахучим, не ошибешься, Хельмут.

Все же диалектика сослужила людям плохую (или все же благую?) службу: никогда не знаешь, имеешь ли дело с опарышем или уже с героем. Противоположности, как говорится, сходятся и настолько любят переходить друг в друга, что порой закрадывается подозрение, что и не противоположности это вовсе, а оттенки дерьма.

Мы имеем миф о национальном герое Александре Невском, который грудью защитил православных от нашествия тевтонских бусурман, за что и был канонизирован Православной Церковью. Тот выпадающий из логики мифа факт, что чуть позже этот самый герой в альянсе с чистокровными бусурманами из Золотой Орды регулярно вспарывал животы православным единоверцам, – никого не интересует. Мелочи жизни, однако.

Мы имеем миф о доблестном русском фельдмаршале Кутузове, умыкнувшем победу над гениальным французом Бонапартом у этнического шотландца Барклая де Толли. Кутузов-то хорош, спору нет, но чем вам не угодил шотландец?

Мы имеем миф о том, что Россия до революции кормила Европу хлебом, забывая упомянуть, что недоедала сама; миф о революции, миф о демократии, миф о Великой Отечественной, миф о собственных успехах на пути к демократии, миф о гуманности Запада и мудрости Востока, миф о Евфросинье Полоцкой и Мэрилин Монро, миф о том, что есть у нас гуманитарные науки, миф о мифе, наконец.

Нет уж, вернемся-ка мы лучше к честному вымыслу, который называется роман.

Поговорим о жизни, не имеющей отношения к истории. Хельмут занимается автоперевозками и знает всю восточную Европу вдоль и поперек. Не любит румын, считает их прирожденными мошенниками. Не в восторге от Украины. Даже о Минске что-то слышал. Зачем же было ехать в микроавтобусе «Фольксваген» черт знает куда, за тысячи километров от фатерлянда? Причем в третий раз за пять лет, если я не ослышался. Правильно, в третий раз за пять лет. К одной и той же хозяйке. Ja, ja. Из-за дешевизны? Но и в Болгарии, к примеру, недорого. Да мало ли где еще. Хорватия, Турция. Крым – как-то несолидно для состоятельного европейца, доннер ветер. Прошу извинить мое любопытство, камрад.

Разъяснение Кристины немало позабавило меня и заставило пересмотреть свое отношение к Феодосии и к мифу о немцах. Должен вам сказать, читатель, что в Феодосии тоже есть камыши, целые заросли камышей возле самого Черного моря. Не в самой Феодосии, а в пригороде. Место так и называется: Ближние Камыши. Так вот жизнь в Камышах остановилась, замерла, и, оказавшись здесь, вы словно попадаете в благословенную Среднюю Азию 70-х – 80-х годов ХХ века. Те же модели легковых машин советского производства, все «Жигули», «Волги» и вечные «Победы»; та же одежда на людях, только постаревших на 20 лет; тот же русский говор крымских татар. А главное – тот самый дух и уклад жизни.

Зачем вам, фрау, этот зной с камышами, не очень хорошее место для купания и не очень высокие горы?

Как странно устроен человек, господа. Понимаешь одно, а испытываешь чувства при этом совсем по другому поводу.

Хельмут побагровел от вина и все чаще обращался к своему столь же краснорожему приятелю, механику Хансу, достаточно однообразно предлагая тост за здоровье его жены Линды. Ханс рыцарски предлагал обратить внимание на здоровье хозяйки, а потому за дам пили вперемешку. Линда, жена Ханса, уже явно перебирала с дозой и откровенно постреливала глазами в мою сторону, маскируясь в облаках сигаретного дыма. Освежающее купание вновь становилось актуальным.

Лиза, дочь Кристины, угловатый страусоподобный среднеевропейский подросток, не унаследовавший ни капли шарма матери, с какими-то стандартными механическими реакциями настаивала все решительней, и общество созрело для легких безумств. Решено было отправиться сию же минуту к морю, где хозяйка обещала роскошную лунную полосу для всей честной компании. К нашим услугам было море, луна и море вина. Каждый из нас чувствовал себя чуть-чуть властелином мира, императором Тавриды и Восточной Пруссии одновременно.

Миновали камыши с комарами. Тучи этой зудящей гадости придавали волшебное сходство со Средней Азией, так что я немало был поражен, увидев перед собой всего-навсего Черное море вместо изящной Сыр-Дарьи, несущей свои зеленоватые воды морю Аральскому. Общество наше поддалось тому неумеренному куражу, когда любое море кажется по колено, а золотой отблеск луны – глупой декорацией. Кособрюхий Хельмут что-то с подозрительным энтузиазмом втолковывал мне, я же считал своим долгом категорически с ним не соглашаться. Я все отрицал. Очевидно, легкая победа не светила моему новому другу.

– Вино? – нашелся мирно настроенный немец.

– Гут, – вынужден был капитулировать я.

В какой-нибудь миле от нас огнями лампочек был обведен контур танкера с греческим флагом, несколько далее также маячили неопознанные суда.

– Афина Паллада и Афродита… Ферштейн? Гордые внуки Одиссея, Улисса, сукиного сына, – рекомендовал я, испытывая некоторые затруднения с выговором. Но мне приятно было быть гидом по земному шару.

После краткого совещания, состоявшего по большей части из любезного обмена тостами, решено было плыть к ближайшему танкеру и брать его на абордаж. Что-то не понравился нам его агрессивный силуэт. Кроме того, в вину грекам вменялось подлое и умышленное предательство, жертвой которого пал Сократ. Против дерзкого плана невнятно протестовал один механик, по причине, как мне показалось, вполне уважительной: он не умел плавать, а Кристина интимно ржала, думая, что мальчики шутят.

Между прочим, широких штанов в легкомысленную клеточку она так и не сняла, ожидая, когда я отвернусь и полезу в море. Она смущалась, словно двадцать пять лет не легли между нами вечностью. Она не хотела обнажать своих бедер, несильно тронутых целлюлитом, и в то же время ревниво оттирала от меня бравую Линду, купальные трусики которой затерялись в раблезианской густоте плоти. В этот романтический вечер, очевидно, я должен был запомнить свою Кристину молодой и свежей. Как прикажете, мадам! Вот только выпью…

Жидкое золото луны мы честно делили на всех. К затее с танкером принципиальный Хельмут отнесся чересчур серьезно, и нам пришлось его сначала отлавливать, а потом укрощать.

– Глупая ты нерпа, – пыхтел я, измученный. – На кой хрен тебе греки? Они выродились в жалких негоциантов, которые торгуют вонючей нефтью; они утратили дух авантюризма.

– Найн, – энергичным контрапунктом противостоял мне упрямый тевтонец. Мне стало казаться, что я недооценивал подвиг Александра Невского. Эту скалу было не пронять. Я решил «подняться на штуки» и нейтрализовать его не мытьем, так катаньем.

– Хочешь, я научу тебя танцевать сиртаки? Тоже ведь, если разобраться, приобщение к греческой культуре.

– Сначала вино, потом сиртаки, – понял я из его тевтонского мычания.

Сказано – сделано.

Мы соединились, сплелись в круг и стали осатанело скакать, словно сатиры, выделывая лжегреческие па. Ханс явно спутал его с гопаком и время от времени пускался в замысловатую присядку. Похоже, в такой эстетически привередливой форме возносил он хвалу Посейдону за спасение его друга. Крутые груди Линды регулярно вываливались из купальника под визг Кристины, а Хельмут, не обращая на них никакого внимания, неутомимо топал, как русский бурый медведь средней величины, и рычал, как белорусский зубр. Прыгали огоньки на танкере и хороводом ходили звезды. Сама вселенная плясала под нашу дудку. Мы яростно доказывали всем, что мы молоды и полны сил. Очевидно, кто-то в мире нам не очень-то верил. Но мы не сдавались. Мы очень даже были способны постоять за себя.

На следующее утро я обнаружил рядом с собой пугающе нагую Линду, презревшую азы конспирации, столь необходимой в адюльтере: эта западница предательски храпела и раскинулась в позе, не оставлявшей сомнений в том, чем занимались мы, освеженные морем.

К вечеру я счел за благо отделиться от почтенных семейств, подыскав себе жилье с отдельным входом и собственным ключом.

Глава 10

Вот пишу я, малюю словесные портреты и пейзажи – и не покидает закоулки души моей, возможно, подленькая мысль: сумей проговорить я внятно то, что мучает меня, и никто бы не раскрыл книги, где изложено все ясно и просто. А там, где все запутано, где сам автор ногу сломит, возникает как бы глубина. И, между прочим, пропорционально глубине возрастает чувство собственной значимости. Чем дальше пишу – тем выше задирается нос мой: вот такой я загадочный парень. Зачем же рубить сук, на котором сидишь? Зачем саморазоблачаться? Кто тянет тебя за язык? Говори, чтобы скрывать свои мысли: это роман, а не исповедь.

Уймись, грусть. Вспомним бодрое. Были когда-то и мы рысаками (не убоимся пошлости). Кстати, две-три мысли по поводу старения. Физический аспект старости – вопрос спорный и для меня пока что (тьфу-тьфу-тьфу) не актуальный. Психологический аспект для умеющих думать – не проблема. А вот аспект мировоззренческий и обслуживающая его многослойная психология – это беда. Проблема. Мука.

Стоп. Как говаривал один думающий человек, доцент, у кого Господь хочет отнять разум, того Он награждает художественными способностями. (A propos: спустя два месяца после того, как я произнес эту, ставшую крылатой, фразу, я защитил докторскую диссертацию, а уже через год стал профессором. – Б.В. ) Роман – это невнятный психоанализ, бегство от себя. Так беги, дурашка. За мной, читатель. Обязуюсь больше не думать. Только живые картинки, синема и мистификасьон. Думайте сами, решайте сами.

Ну, вот, кажется, удалось справиться с приступом беспристрастного отношения к себе и переключиться в регистр поэтизации жизни. Сознание мое обволакивает туман, и я вспоминаю…

Вспоминаются мне разные фрагменты, которые находятся в неясной связи друг с другом. Странно: если я грубо обнаруживаю эту связь – фрагменты рассыпаются и тускнеют. Роман блекнет. А если фрагменты живут, теснятся, наплывают друг на друга в моем воображении, они говорят больше, чем о подспудной связи. В сущности меня ведет некая щемящая нота. Для меня это звук гуманизма, ностальгии по вечному, поэтизация обреченности. Да, да, именно так. Переживая лучшие минуты жизни, я переживаю обидную краткость мигов. Когда я созерцаю прекрасное, душа щемит и изнывает: прощается с прекрасным, наслаждаясь. Роман – это solo для души со звездами. Непонятно? Ладно, проехали…

Кстати, о звуках. Человек для меня начинается со звука. Стоит женщине заговорить – и я вижу ее в постели, даже угадываю ее манеру раздеваться. Женщина – это интонация + тембр. Здоровые звонкие голоса – это здоровые беззаботные самочки. Но если мадам интонирует – берегитесь. Вы имеете дело с ловцом человеков. Перед вами уже более-менее квалифицированная сирена, ее голос выдает ее темные желания. Берегитесь, путник.

С другой стороны, кто вам нужен, кроме сирен? Они дадут вам то, чего вы жаждете. Или вы привередливый путник?

Впрочем, бывают ситуации, когда я странным образом обманывался. Помню, ехал раз на своем персональном троллейбусе, и вдруг слышу сексапильное, с придыханием и харизмой грудное женское послание: «Осторожно, двери закрываются… Следующая остановка – Юго-Запад-9…» Реакция неподотчетного мне инстинкта не заставила себя долго ждать. Мужики, как известно, подвержены синдрому марала: брюки оттопыриваются, прочная молния ширинки сдерживает напор изнутри. Вся надежда на нее, на ширинку. Я выдержал паузу, и когда легкие парусиновые брюки в стиле сафари уже не выдавали моего спешного отклика на зов амазонки, прямо двинулся к кабине водителя. Баранку крутила невзрачная самка, на которую я никогда бы не обратил внимания в свете. Но, клянусь, я проехал лишнюю остановку, чтобы насладиться божественной вибрацией. На остановке я закрыл глаза. «Осторожно, двери закрываются… Следующая остановка – Юго-Запад 10…» – сообщил женский голос, сладко обозначая пик вожделения. Я раскрыл глаза. Лицо моей амазонки было каменно-деловым и не выразительным. Я ничего не понимал. Но многое простил ей за тембр. Лицо, возраст и профессию простил сразу же. Зеленую обводку глаз простить было куда сложнее.

Примерно так я и познакомился с мадам Упс, Люськой, разумеется, 13: клюнул на интонацию. Представьте себе только-только тронутую тленом увядания даму где-то под 30, когда увядание скорее красит женщину, нежели портит ее. Представьте до вульгарности пышные формы, пронзительный взгляд; думаю, она была во вкусе Спинозы (а я, в свою очередь, надеюсь, я, Бенедикт Вензель , что в данном случае обошлось без грязных намеков, я надеюсь, это не дешевый каламбур вокруг моего колоритного имени; я надеюсь, небезызвестный Спиноза действительно питал слабость к подобным дамам). Добавьте ваше желание развлечься, N-ную сумму денег в твердой валюте в кармане брюк типа сафари, свободу и, наконец, просто летний вечер, превосходный уж тем, что он летний. Я сидел за стойкой бара, роскошная незнакомка (она же будущая Люська 13) вальяжно расположилась за столиком недалеко от меня и напротив. Безо всякой рисовки и, надо признать, со вкусом, она заказала большое блюдо с нарезанными фруктами и бутылку шампанского.

Радовала глаз радуга заморских изобилий, как то: продольные ломтики плодов киви, крикливо зеленые, с маковыми точечными вкраплениями; ярко оранжевые полусферы апельсинов, промытая гроздь тугого винограда, живописная прелесть неестественно огромных яблока и груши. Пригубив бокал, она закурила и приняла картинную позу, отставив руку с дымящейся сигаретой в длинном мундштуке. Ярко накрашенные губы, продленные смелым изгибом брови. Бог ты мой, не хватало, кажется, только страусиного пера, оттопыренный мизинчик, кажется, был на месте. Думаю, не только Спиноза, но и Рубенс бы отреагировал. В ее вульгарности были стихия и порыв, было что-то естественное. Это не был рутинный выход на работу, она ждала праздника. Нет, не жрица самоотверженного разврата была передо мной, а искательница приключений, рысь и росомаха, la femme fatale.

Оставалось узнать, ждет ли она кого-нибудь или…

Она сразу остановила свой взгляд на мне, не маскируя жадность, и ясно стало, что она не прочь ждать меня. У меня было еще время, чтобы определиться. Дама принялась за свой бокал, а я повторил коньяк. Излишне говорить, что это был не мой тип, однако женщины разные важны, женщины разные нужны, как сказал поэт. В качестве дамы на вечер – это была райская птица. Такие попадаются и с темпераментом. Но что-то я не включался. Я не западал на даму. После первого бокала взгляд ее огромных, но невыразительных глаз стал требовательнее и конкретнее. Надо было как-то реагировать и мне.

– Вы так царственно ужинаете, что невольно хочется вам услужить. Позвольте представиться: Евгений Николаевич, уже ваш покорный слуга. Позвольте наполнить ваш бокал.

Такие ценят то, чего им самим недостает: вежливость и культуру. Они называют это «интеллигентностью», хотя на самом деле требуют пошлости. Поиграем в интеллигентность. Каково же было мое изумление, когда я услышал ее имя, столь же вульгарное, как ее пухлые губы и полные ляжки: «Люсьен», – интимно проинтонировала таинственная незнакомка, меча роковые импульсы коровьими глазами с рысьей подводкой. Такое впечатление, что над ней с колыбели, и даже чуть раньше, уже при выборе родителей, неусыпно работал стилист, визажист и имиджмейкер. Словом, художник, творец. Поразительное соответствие и соразмерность самых мелких штрихов и деталей. Кстати, вот еще одно доказательство в пользу бытия божьего, генерального стилиста всего и вся.

Я даже не сразу сообразил, что это будет Люська 13, если отношения наши продлятся более недели: таковы жесткие правила включения в мой донжуанский список. Выбраковываем безжалостно-с.

Церемониться я намерен был до тех пор, пока не выяснится, кто она такая, имеем ли мы общих знакомых, что мы можем предложить друг другу. Хотя…

Хотя верхним чутьем я уже усек (то знак был свыше?), что Люсьен пройдет у меня в номинации «мисс очень крупное разочарование». Спросите меня: зачем же ты не сбавил обороты, отчего бабочкой пер на эту нелепую свечу и даже где-то елку со свечами? Вот это я и называю судьбой: когда ты все предвидишь, но отчего-то идешь до конца, как бычок на заклание. Все расписано как по нотам, и впоследствии дивишься загипнотизированности и параличу воли: что это было, господа?

Она вполне тянула на скучающую подругу или супругу видного бизнесмена или чиновника. А может того и другого в одном лице. Наставлять же рога быкам никак не входило в мои планы. Зачем? Это не мой способ сражаться со злом. Если хлопоты не сопоставимы с удовольствием – прощай, любовь. Я называю это техникой безопасности. Может, с этой стороны не выгорит.

– Прошу простить мою дерзость, – бросился я сломя голову, – никогда не поверю, что вы не ждете поклонника. Да что там, армии поклонников. Таких, как вы, не отпускают без охраны, и не бросают, боже упаси; такие повелевают и выбирают…

– Похоже, на сегодняшний вечер я свой выбор сделала…

Фраза, разумеется, сопровождалась жарким придыханием. Как тогда, в троллейбусе. Все в мой адрес, в чей же еще. Признаться, ее откровенная интонация обжигала даже больше, чем обнаженная грудь. Породистая крупнокалиберная самка. Просто сидит и истекает. Контрольный вопрос:

– Мадам… (пауза, обозначающая смущение), не хочу вас нечаянно обидеть… Ваш муж, мадам, боюсь, не был бы в восторге от чувств, которые я к вам питаю… (Существенное дополнение: пошлость должна быть многозначительной.)

– Что вы имеете в виду? О каких чувствах вы говорите?

– Люсьен, во мне борются два чувства: мне хочется раздеть вас и одновременно…

– Барсик, как ты скор. Не спеши. Давай выпьем.

Она считает, что я у нее уже за пазухой.

– За тобой разве не приедут?

– Не приедут. (Пауза.) Мы поедем ко мне. (Пауза.) Мужа нет дома. (Пауза.) Ты ведь не сотрудник Академии наук?

– Никак нет.

Похоже, она тоже имеет представление о технике безопасности. Тем лучше.

– Вот и умница. А я – жена президента Академии…

– Как? Госпожа Упс?

– Еще нет. Но с первой женой он развелся, пока я в секретаршах сидела. Скоро мы поженимся. Скоро буду госпожа.

– Предлагаю выпить за союз ума и красоты.

– Негодник, как ты мягко стелешь…

– Люсьен, ты знаешь, у тебя есть места, на которые я стараюсь не смотреть – и смотрю только туда: божественная впадина у основания грудей твоих, лакомые губы…

А что мне оставалось делать?

– Барсик, барсик, не торопи события.

– Это чары твои волнуют меня.

– Не торопись, барсик, а то успеешь…

В общем и целом недооценил я Люсьен. Была она глупой, но далеко не дурой. Отсутствие вкуса и чувства меры уживалось с трезвостью, опытом и расчетом. Первое (да какое там первое: десятое!), что должно было насторожить меня до изумления, – это необычайные и чрезвычайные меры предосторожности. Еще в такси она, сгорая от нетерпения, испачкала мне пол-лица помадой, а потом, массируя мятую ткань сафари, простонала на ухо какую-то дикую инструкцию:

– В комнате у меня могут быть жучки. Ну, электронные жучки. Это не политика, это мой сладкий старается. Боится попасть в рогоносцы. Он мне не верит, подлец. Сейчас мы этих жучков обнаружим – и к ногтю. И лицо свое прикрой, на всякий случай.

Мы бесшумно вошли в подъезд, беззвучно проникли в ее собственную квартиру. И она добрых полчаса с самым серьезным видом копалась в вазонах с цветами, заглядывала за шторы, обследовала стол, кровать. Все это молча, клянусь окатышами собаки Баскервилей. И только после всех этих спецмероприятий она позволила себе позу отдыха, смутно напоминающую какие-то классические полотна, где поза подчеркивает жгучие прелести.

Люсьен хотела поставить дело так, что ее надо было добиться. Она копировала какую-то дешевую примадонну: ее доступность должна была казаться обманчивой правдой, дразнящим наваждением, кошмаром для кавалера, как горы, которые кажутся близкими, а на самом деле до них топать и топать. Я не дал ей ни одного шанса поглумиться надо мной. Медленно, словно тореадор, опустился на колено и грубо сорвал трусы, не притронувшись к платью. Это ей понравилось, это ее глубоко тронуло. Так в платье мы и начали. В постели была она столь же изобретательна, до гениальности, сколь и холодна. Возможно, копировала какое-нибудь порно. Меня лапала ледяная фурия с темпераментом проститутки, то есть с отсутствием всякого темперамента. Благодаря ей, я узнал о себе кое-что новенькое, а именно: предыдущий подобный опыт меня ничему не научил. Демоны страсти отчего-то дремали, с тоской взирая на груду персей с крупными сосками, они, бесы, отказывались реагировать на чудовищно опушенный грот, куда хотелось вплести розовый бант, чтобы завуалировать срам. Обильный и подвижный живот часто сокращался, но демоны стыдливо съеживались. Даже содомские позы травмировали моих демонов, презиравших фламандское изобилие телес. Члены мои цепенели, парадоксальное воздействие ее чар начинало нервировать. Не баба, а муляж и имитация. Берешь ее за живое, а она начинает гуттаперчиво ерзать, изображая реакцию на вставленный стимул.

Собственно, ничего другого я и не ожидал. Щадя себя, не самоедствовал, не выставлял себе сакраментальной претензии: ты же этого хотел. Так получи с прибором, фраер! Между тем время клонилось далеко за полночь. Пора было положить конец нашему затянувшемуся роману, но тут я обнаружил, ко всему прочему, жуткий дефицит присущей мне галантности. Легкость в речах оставила меня, я сделался академически фундаментален, по-крейсерски тяжеловесен и до неуклюжести однозначен.

– Мне пора, Люсенька. Поздновато уже. И вообще…

– Что значит пора, барсик?

То был нежный стон из-под копны отдающих модной медью волос.

– Домой, котик, хочется.

– А что такое «вообще»? Сбежать хочется?

Копна стала поворачиваться в мою сторону.

Я не придумал ничего лучше, как пожать плечами.

– Вот как… Вот мы какие. Сами с усами. Что вы за мужики такие дохленькие?

Передо мной стояла голая аппетитная женщина, которую не хотелось.

– Третьего орла за неделю добыла – и бабу не можете удовлетворить. В чем дело, барсики? Гренадеры херовы. Снежные барсы, блин.

– Может, дело не в мужиках, лютик, а в тебе? Потому, блин, и сбегаем. Прохладная ты, лютик, и… большая. Только тщеславие в тебе и удовлетворяется. До остального не доберешься.

– Как жаль, что вы, наконец, уходите, – промолвила сквозь зубы склонная к дешевым театральным эффектам фемина. – Как приятно, что вы об этом пожалеете…

– Напиши себе над кроватью: «Хочу, но не могу». Пусть весь город знает.

Казалось бы, что я такого сказал? Так себе фраза, на троечку, я могу съязвить куда как ядовитее.

Из-за этой самой фразы спустя пять лет цепные псы вице-премьера Упса едва не придушили сына моего, Ивана Евгеньевича, а девушку его, милую Наталью, вице-премьер подсовывал в сауны своим присным, гнилозубым говнюкам. Такова была месть обделенной бабы, ненавидящей людей, способных испытывать оргазм.

Да здравствует любовь. Будь ты проклята, толстомясая сука Люська 13. Опарыш. Дура.

Зависть… Ничтожная эмоция! Хуже ненависти.

Конечно. Согласен. Но мы недооцениваем влияние ничтожеств на историю и культуру. Великие люди – это великие раздражители. Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать, помните? Так вот великие виноваты уж тем, что они выделились из толпы ничтожеств.

Отвергнутая женщина – это отложенная дуэль. Как я мог забыть эту первую заповедь свободного мужчины.

Признаюсь, одной из самых убедительных версий гибели Пушкина представляется мне та, согласно которой за Дантесом стояла иная фигура, узкая в плечах и расширенная в области таза. Пасквиль о рогоносцах, который получил Пушкин и который стал поводом к дуэли, был состряпан не князьями и не баронами, а ничтожной бабенкой, имя плюс фамилия которой словно придуманы, дьявольски сконструированы, столько в них слащавой пошлости и безвкусия для русского уха. Идалия Полетика звали сию стерву. Звучит как нечто противоположное простому и естественному – Александр Пушкин. За что же она так нашего гения? Она же дружила с ним долгие годы.

За то, что взял ее за ногу в карете, то есть получил позволение проникнуть в тайное тайных – и не захотел сделать этого. Он отверг красивую, привыкшую крутить мужиками бабенку.

Я ничего не могу доказать, но я знаю, что в жизни бывает именно так. И пишут стихи, и стреляются – из-за женщин. Если бы Пушкин мог избежать дуэли, он не писал бы стихов. Божий избранник отверг не просто очередную женщину, он презрительно оттолкнул от себя шлюху, которой нельзя посвящать стихи. Если бы он даже переспал с ней – было бы еще хуже, а если бы не обратил внимания вовсе – хуже некуда. Она и стихи несовместимы. Или Идалия Полетика – или стихи: вот была дилемма Пушкина, и он сделал свой выбор задолго до встречи с фурией местного значения. Избрав поэзию, он был обречен. Он указал ей, что она из породы женщин, которые не поддаются поэтизации. Как киллеры или подонки. Отвергнуть такую женщину – бросить вызов смерти, ибо ты указываешь ей на ее ничтожность, ты убиваешь ее. Ты виноват уж тем, что не захотел, не написал. Или ты – или она. Это правда, даже если в случае с Пушкиным это было не так. Я верю в это. Великих губят именно и только опарыши. И вот на чем вертится мир.

(Гм, гм, с эрудицией автора, автора заметок, хочу я сказать, можно сильно поспорить. Его познания не отличаются глубиной и основательностью, они хаотичны, в них мало здравого смысла, они сконцентрированы вокруг его личности. Может, это и не познания вовсе, а рожденные им идеи. Хотя библиотеке его я порой завидовал. Однако как человек порядочный должен признать, что его трактовки классических образов, и даже самих писателей и иных деятелей культуры, были настолько оригинальны, что некоторые коллеги умудрялись сделать докторские диссертации на его дилетантских идеях. Да, господа, я знаю таких коллег, с которыми я был излишне доверчив. Боюсь, это будет откровением даже для Евгения Николаевича. Не стану скрывать: парой моих статей, вызвавших бурный общественный резонанс, я обязан Евгению (он-то об этом хорошо осведомлен). Что касается темы моей докторской диссертации «Духовно-эстетическая парадигма «лишнего человека» в русской литературе ХIХ в.», то Евгений Николаевич, будучи в свою очередь человеком, несомненно, порядочным, вряд ли станет утверждать, будто я позаимствовал его концепцию. Да (к чему таить?), мы часами заинтересованно обсуждали эту в высшей степени любопытную тему. И пусть я подаю повод злым языкам, которые страшнее пистолета, заговорить о «плагиате», я-то знаю, как рождались мои идеи. Совесть моя чиста.

Тем не менее отдадим должное: Евгений Николаевич хоть и чудак (он, изволите видеть, ко всему прочему ни в грош не ставит гуманитарные науки), но человек неординарный.

Хорошо: яркий человек.

Ладно: талантливый.

И, что бесспорно, не сумасшедший.

Да, это так. Sic. – Б.В. )

Глава 11

Вспоминается мне погожий летний вечер в горящей вечерними огнями Феодосии. Я долго выбирал место и не придумал ничего лучше, как занять столик, гм, тот самый.

Это место само по себе казалось мне замечательным. Впрочем, разве можно мне верить? Бессознательное никогда не врет, но оно никогда не скажет правды. (Мои афоризмы цитируются уже без ссылки на первоисточник. Браво, коллега. Впрочем, считаю это высшим для себя комплиментом. Слова Некрасова тоже стали народной песней. – Б.В. ) Я не знаю даже, отчего щемило мне сердце: от присутствия юности моей тюльпанной, что сидела напротив меня в облике свежей туристки в клетчатых штанах, или оттого, что я втайне надеялся увидеть Люську 17. Я внимательно осматривал каждого ребенка в возрасте 7-10 лет – и одновременно растворялся в общении с Кристиной. Лгал ли я, предавал ли кого-нибудь? Мне и сейчас кажется, что я был не более грешен, чем каждый из вас. Не будем лукавить: мы с вами эгоисты, читатель, и лучшие люди это те, кто умеют хоть немного любить других.

По-моему, мы даже пили тот же самый сорт коктебельского, который так разобрал Люську, но не уверен.

– Ты знаешь, Кристина, – говорил я, – мне не так было обидно, что мы с тобой не переспали, как то, что ты не увидела мой букет тюльпанов, который я притащил на день рождения. Он был большой и красивый, – скромно заключил я.

Кристина покраснела, как подросток, и замялась. Я не торопил события. Ваше слово, мадам.

– Самое интересное, как выяснилось уже потом, с Хельмутом, я не была девушкой. Я хочу сказать, что женщиной я стала с тобой.

– Как это? – глупо изумился я.

– Не знаю, – засмеялась Кристина, – так получилось.

– Ничего не понимаю…

– Же-еня, хватит об этом, – счастливо хохотала Кристина.

До сих пор я считал своей первой женщиной маму Розку. Иногда мы даже не знаем, с кем теряем невинность…

– Давай выпьем за нас, дураков, – честно сказал я.

– Давай. А знаешь, сколько тюльпанов ты принес мне? – сощурилась Кристина.

– Сколько?

Этому вопросу я был удивлен еще больше, нежели известию об успешной дефлорации, произошедшей тогда, сто лет назад.

– Сорок три. А знаешь, сколько тебе лет?

Догадываюсь. День рождения Кристины был раньше моего на 17 дней. Я был старше ее на год. Ей сорок два. Легко посчитать.

Вот это я называю: все связано со всем. И Гегель здесь не при чем, как не при чем и Христос Иисус из Назарета (тот самый, Га-Ноцри). Просто в мире все связано. Я неосторожно задел за живое Люську 13, дурру, – через пять лет аукнулось. А вот приветы из прошлого 26-летней давности.

– Откуда тебе известно про тюльпаны?

– Иван Дмитриевич сосчитал их. Мы же с ним переписывались до самой его смерти. Он целое письмо описывал твои тюльпаны. Оказывается, такие крупные росли в горах только в одном месте, высоко, на солнечной стороне. Иван Дмитриевич очень хорошо знал горы, он там все облазил. Особенно любил это место. Если б ты знал, как я плакала! – хохотала Кристина. – Меня целый год держали за руку, чтобы я не убежала. Сейчас у меня магазин цветов, и самые лучшие тюльпаны у меня. Лучше голландских. Это все знают. А еще…

А еще Кристина рассказала мне невероятную историю о том, что она побывала в гостях у фрау Геринг. Нет, конечно, почтенная фрау не имела никакого отношения к одному из фюреров. Она имела отношение к нашему Ивану Дмитриевичу. Собственно, была его хозяйкой и возлюбленной в то время, когда капитан советской армии прохлаждался в плену. Вот. Родина-мама встретила патриота чудными морозами Колымы, припомнив ему, кроме измены Родине-маме, текущую в его жилах кровь отца-белогвардейца и начисто забыв о четырех годах войны, трех ранениях и погонах, добытых в боях под Москвой. Вот. Далее этого врага народа сослали в Таджикистан. Как и немцев, крымских татар, корейцев, русских. Бей своих, чтобы чужие боялись. Вот.

На мой вкус и взгляд, доказательств всеобщей связи и единения было, пожалуй, избыточно много. Я даже стал озираться на официанток, боясь «вдруг» признать в одной из них пассию Витьки Кима, из-за любви к которой он сидел сейчас в инвалидной коляске под Тулой, поигрывая гантельками. Как вам такая сюжетная возможность, читатель? Можем обсудить. Нет, это было бы уж слишком даже для романа, даже для коммерческого романа. А ведь у нас с Кристиной мог, как выяснилось, родиться ребенок. Вообразите себе только. Да, по степени невероятности сериалы – всего лишь бледная тень реальных катаклизмов. Жизнь покруче будет. Причудливая вязь и связь судеб так или иначе не оставила меня равнодушным.

И еще я почувствовал, как искалечен историей собственного народа, страны и собственной планеты. Всех нормальных людей, которые, скажем, имели потребность наслаждаться письмами Чаадаева и объявляли его сумасшедшим, давно уже извели под корень на генетическом уровне, остались опарыши или такие мутанты, как я. У меня были личные счеты с историей и опарышами.

– Ведь у фрау Геринг и нашего капитана мог быть ребенок, – по взрослому предположил я. Кристина философски повела плечами.

– А у нас? У нас тоже мог быть ребенок, – быстренько выговорил я, чтобы не дать себе подумать.

– Но я даже не знала, что мы с тобой зашли так далеко. А вообще-то я была больна тобой. Очень долго и очень сильно. Ребенок бы меня не испугал, а обрадовал.

Тихий ангел пролетел.

– Какой ты интересный мужчина, – спокойно констатировала Кристина, глядя в сторону моря. – Кого ты любишь? Как ее зовут?

– Наташа или Люська. Ну, и Верка, само собой. Я пока не знаю.

– О-о-о! У нее, у них красивые ноги, да? Она, то есть, они молодые, да? Сколько ей лет?

– У тебя тоже красивые ноги.

Она моментально захлопнула мне ладошкой рот и сделала жест, который означал: она все сама прекрасно знает о своих толстоватых бедрах, переживает по этому поводу, и не надо так грубо утешать ее и сыпать соль на рану. А до меня только сейчас дошло, что выражение «моя глупая нерпа» я мысленно адресовал тогда застенчиво раздевшейся на пляже Кристине, отмечая ее милую неуклюжесть и своеобразную грацию полной фигуры. Полнота определенно шла ей, сообщая всему облику шарм и пикантную сексуальность. Тогда ей невозможно было сказать об этом, и нерпой я незаслуженно обозвал ее мужа, бурого медведя. А сейчас я беззастенчиво прошелся по ее статям, докладывая ей полушепотом о своих впечатлениях на ухо.

– О-о-о!

Она махала руками, закрывала лицо, хохотала и алела, как цвет тюльпана. А я гордился моим поколением, которое не растеряло и не растратило чистоту чувств, глубину ощущений и перспектив в жизни. (Sic! – Б.В. )

– Обо мне хватит. Будем о тебе. Ты чем занимаешься, что ты делаешь. Как ты живешь. Давай, говори. Ты счастлив?

Я заговорил прежде, чем начал думать.

– Я счастлив тем, что встретил тебя, Кристина. А потом, мне кажется, я всю жизнь искал похожую на тебя. Не знаю, нашел или нет. Но я знаю, что шел … не к тебе, понимаешь, а к тому, что у нас могло быть с тобой.

Что делала нормальная слабая женщина, которую у меня похитила история?

Она безутешно плакала.

Нам не надо было специально говорить о том, что мы ничего не собираемся менять в жизни. Как само собой, по умолчанию, нам ясно было, что это была бы фальшь, оскорбившая обоих. Кроме того, поменять ничего было невозможно. У истории нет сослагательных наклонений, ей бы поменьше повелительных. Кроме того, мне интересно было, насколько я искренен.

Сейчас я думаю, что я не врал. Но не сказал всей правды. А вся правда заключалась в том, что с моими люськами мне не хватало Кристины, а с Кристиной, я думаю, мне не хватало бы люсек. Верку же я вообще никому не отдам. Но истина заключалась в том, что, если бы я сказал Кристине всю правду, я бы никогда себе этого не простил. Это была бы самая большая ложь в моей жизни.

Не требуйте от меня комментариев, читатель. Никаких комментариев. Идите вы все к чертовой бабушке.

Да, одну секундочку, вы ведь хотите знать, что было у меня далее с Люськой 17, но молчите из скромности, надеясь на мою писательскую добросовестность, растроганный читатель? Не брошу же я вас посередь сюжета, не так ли?

Конечно, не брошу. Как вы могли подумать. Внимайте. Далее было следующее.

Вконец одурев от событий, покачнувших мою веру в незыблемость здравого смысла, я сидел и пил вино с утра именно в том ресторанчике и на том углу, как легко догадаться, и на том же самом стуле, если хотите знать больше, где я, с позволения сказать, ужинал с Люськой 17 в тот достопамятный вечер и куда я потом пригласил Кристину. Место было историческим: перекресток судеб и культур. Надо было ставить точку в этой чувствительной истории. Мы с Люськой жили в одном славном городе Минске, мы были, кажется, не совсем равнодушны друг к другу. Следовательно, возможны варианты. После первой бутылки я, должно быть, созрел, чтобы нанести визит вежливости. Должен ли джентльмен так невнятно покинуть свою даму?

Не хватало пустяка: предлога. Желание повидать ее и детей, в особенности старшенького, было поводом слабым, неубедительным и даже двусмысленным в своей неубедительности; отказаться от встречи было бы глупо и малодушно. Иль я не джентльмен?

Я уже подумывал о второй бутылке, как вдруг …

Нет, господа, случайная встреча – это для мыльных сериалов или для Достоевского. Не будем лакомиться чужим хлебом. Никаких deus ex machina. Вдруг я увидел не Люську, а того удивительного таксиста, который вез нас с моря ко мне на квартиру и ничему не удивлялся. Как видите, у меня было свое провидение, которое решило этим летом обнаружить и дезавуировать себя как сила вполне материальная. Оно совало свой нос везде и всюду, не считаясь со временем и пространством. Распоясалось до наглости. Хорошо. Хозяин – барин. Но я все-таки сделал вид, что встреча была случайной. В двух словах я изложил посланцу судьбы суть вопроса.

– Понимаете, все-таки замужняя женщина, а там нижнее белье и все такое, – взывал я к мужской солидарности. Таксист не удивился. – У вас у самого жена есть? Вот представьте…

Что-то подсказало мне, что последний вопрос был излишним. Посланец молча вскрыл багажник, достал оттуда пакет (предлог!), словно искал меня все эти дни, вручил его мне и стал закуривать. Все. Человек при деле, больше заниматься пустяками ему недосуг. Но сумму, в которую я оценил свою признательность судьбе, молча принял, как бы делая одолжение.

А теперь скажите мне, мог ли джентльмен, имея на руках столь веские аргументы, проигнорировать волю судеб (судьбы, может быть; сколько их там, кто знает; судьба, судьбы, судьбой…)? Не мог, решительно не мог. Вместе с пакетом он принял на себя обязательства. Теперь я стал посланником судьбы.

Итак, медлить было преступно. Вечером я буду нее, у Люськи. То воля неба. Воображение зашкаливало, и я опять обреченно ждал семи часов, то есть 19.00. Минута в минуту (надо держать себя в руках посредством времени, пространство для этих целей подходит куда меньше) я был у Люськи. Какие глаза будут предо мной: полные треволнений образцовой мамаши или…, словом, те, которые помнят меня?

Бог ты мой! Давно же я так не волновался. Пульс лихорадочный, потовыделение как у стайера, характерная сухость во рту.

Звоню. Открывает Маша. Внимательно смотрит не мигая.

– Здравствуй, Красная Шапочка. Мама дома?

Ничего не происходит, но я уже сник, уже раздавлен предчувствием катастрофы. Если угодно, меня потом более всего поражало именно это обстоятельство: во мне все омертвело и оборвалось. Хоть разворачивайся и уходи, все ясно до очевидности. (Черт побери, кажется, в этом месте не удалось избежать влияния Достоевского. Тешу себя мыслью, что его проститутки не похожи на моих.) Люська вышла, улыбаясь, словно между нами ничего не было. Никакой неловкости, ни капли смятения. Естественное равнодушие. Улыбка, похожая на предательство. Уж лучше бы выгнала, и это можно было бы расценить как доказательство от противного: любит, потому и не в силах видеть. А здесь – как с чужим, как в первый раз в купе со случайным попутчиком, как с метрдотелем, как с олухом царя небесного. Удивило ли это меня или нет?

Не знаю…

Я протянул пакет, предусмотрительно обнажив краешек золотой юбки (букет весело приняла Маша и убежала).

– Мне это больше не понадобится, – был ответ.

Я молчал.

– Я никогда больше, никогда не надену это.

Твердости в голосе было явно поменьше, и при желании можно было зацепиться за призрачный шанс и продолжить милый волнующий диалог. Но ждал я чего-то другого. Я был оскорблен, а потому быстро пришел в себя. Унижение – вот стимулятор для людей с достоинством. В следующую минуту я был изумлен до столбняка. Я смотрел на маленькую Машу, а Маша с любопытством наблюдала, как ее мама обнимает колени чужого дяди, сотрясаясь от сухих рыданий.

Вот на этой душераздирающей ноте и завершился мой роман с Люськой 17. Пакет я выбросил в кусты недалеко от дома.

И зря. Кроме свежевыстиранного облачения Люськи там была небольшая картина. Так, пустячок, сувенир на память. Обнаженная девушка, стремящаяся навстречу волне, и ликующий юноша, изображающий восторг. Люське 11 картина бы понравилась.

Хочу предложить вам еще одно воспоминание, прежде чем покинуть Крым. Так, этюд, зарисовочка, которая запала мне в душу.

Распрощавшись с Люськой, Кристиной и замечательной немецкой колонией, я решил попрощаться с Феодосией. Я сидел на скамейке напротив памятника Пушкину, а мне на коленку доверчиво присела стрекоза. Я не отрываясь смотрел на нее. Слюдяные крылышки стрекозы заворожили меня. Они механически точно вздрагивали, словно стрелки часов. Стильно измятые, с черными прожилками, крылья деловито зашелестели и унесли пучеглазую шалунью куда-то в вечность. Я пережил момент, миг пересечения с красотой.

Вот так и встречи мои с божественно выточенными люськами. Я поймал себя на странном желании: захотелось упасть лицом в траву и просто, по-бабьи, разрыдаться. Я бы первый с презрением отвернулся от жалкого субъекта, потерявшего над собой контроль. Но это не нервы. Или нервы, если угодно, но причина не издерганность и переутомление. Причина еще проще: я ощутил, как проходит жизнь, как она кончается, как ее не будет.

И еще поймал себя вот на каком ощущении: в то время, как душа сподобилась на контакт с вечностью и меня пронзила космичность стрекозиного и моего бытия, ноги мои отбивали небрежно неторопливый такт курортника, а лицу было придано выражение мелочной деловой озабоченности. Вот высший артистизм: театр одного актера, для одного зрителя, которым является все тот же актер. Все в одном.

Упади в траву, придурок, жри землю, бейся в припадке. Это нормально.

Но я был выше этого.

Я был выше себя.

Выше звезд.

Выше космоса.

Выше всего.

Я умирал – и просто шел по улице, делая вид, что просто живу. Жалкий лицедей.

Вопрос: за что меня так любили честные женщины?

12

Чем я занимаюсь?

Я торгую. Недвижимостью. Это вам не семечки и не зубная паста, нечто эфемерное и сиюминутное. Мой товар если не на века, то надолго. На наш век хватит. Помогаю, так сказать, обретать крышу над головой. Собственно, я агент, работаю с клиентами, а владеет фирмой мой босс, имя которого лучше не упоминать всуе, ибо тогда Упс и К. просто организуют мое исчезновение, без молитв и покаяния перенесут в мир иной. Это вам не киношная мафия с ее милыми ужастиками. Здесь все просто и шуток не понимают, как в госсекторе. И это – большой минус моей работы. Крупный и доходный бизнес у сволочей. Это ясно.

Впрочем, имя своего непосредственного шефа, так сказать, суперагента, я назвать могу. Рекомендую: Булда Казимир по прозвищу Казик. Высокий и толстый. Бывший спортсмен. Крупные черты лица были у него сами по себе и никак не собирались во что-то вразумительное. В результате вы лицезрели подкисшую физиономию, перерезанную широким непонятно изломанным ртом, то ли изо всех сил скорбящим, то ли закушенным в ликующей гримасе паяца. Прибавьте сюда тяжелые приспущенные веки и вечно склоненную набок голову и вы поймете, почему первый обращенный к себе же вопрос, который возникал у его собеседника, визави, антр ну, был банально типичным: «И эта рептилия в состоянии покупать и продавать?» Может быть, поэтому мы между собой звали нашу контору Ужгород, а Казика еще и Денвером, динозавром из мультика. Понятно, что с такой харей Казик не просился на визитную карточку фирмы и нуждался во мне, благообразном. У клиентов отлегало от сердца, когда этот добрый человек подводил их ко мне. Но Казик был незаменим с какой-то другой стороны. Контора обтяпывала, мягко говоря, грязные делишки, и Денвер был на тайных посылках у бесноватого босса. Это их проблемы.

Но в моей работе есть и большой плюс: собственно, я и не работаю. Так, пару часов светского общения в неделю. Специализируюсь на солидных клиентах, покупающих квартиры тысяч за 100, 200, 300 американских долларов. Элитные дома, расположенные в элитных районах. Тенденция к ограждению прилегающих территорий от того самого народа, из которого вышла «чистая», элитная публика. Большим спросом пользуются индивидуальные особняки и коттеджи. Всем моим читателям обещаю скидки.

Покупателей я не обманываю, и это у меня написано на лице. Напротив, я забочусь о том, чтобы за свои сто штук они приобрели нечто бесценное в центре Европы. Никаких фальшивых американских улыбок, никакой британской услужливой скороговорки, никаких цыганских пассов. Просто, солидно и – вы не поверите – с достоинством. Боюсь, мои клиенты и слова такого не слыхивали, но уверен, что именно это их подкупает. Их подкупает то, что к их деньгам я отношусь со скрытым презрением. Они сразу чувствуют, что я не буду врать и красть – они чувствуют, что я не такой, как они. Современное поколение просто не умеет не врать, не шустрить и не пакостить (виноват: это называется извлекать выгоду). Я оказался в своем роде незаменимым. У меня иногда складывается впечатление, что я не квартиры продаю, а свое умение внушать доверие, располагать. Если посмотреть глубже, то я цинично торгую святым – продаю бескорыстное искусство побеждать чувством собственного достоинства.

До чего же люди не верят собственным глазам! Они видят не то, что видят, а то, что ты им покажешь. Казалось бы, чего проще: ты видишь месторасположение, планировка как на ладони, соотношение цены и качества они знают лучше меня, да и с конъюнктурой знакомы не понаслышке.

И все же: у меня они купят, а у молодых да бойких – нет.

Вас не устраивает моя работа, и вы разочарованы? Роман агента – это не записки о Шерлоке Холмсе. Вот если бы я был доктором, психоаналитиком или знаменитым публичным деятелем. Хотя бы следователем, а лучше киллером. У вас, читатель, я не вызываю доверия по причине своего низкого социального статуса и сомнительной квалификации, не так ли?

Я готов обсудить с вами вопросы престижности и статуса. Я был директором крупного книжного издательства в г. Минске. Чем же я зарабатывал свой престиж?

Тем, что издавал макулатуру для опарышей, от которой меня тошнило весь мой ненормированный рабочий день. С утра до ночи. Без выходных и проходных. Из литературы серьезной я издавал книги академика Упса, за которые он щедро расплачивался из госказны, то есть из кармана почтенных налогоплательщиков, опарышей суть. Груды этих шедевральных опусов затоваривали склады, и мы играли в благотворительность, отправляя разумное, доброе, вечное куда-нибудь в детские дома или сельские библиотеки. Наши широкие и хорошо оплаченные жесты государство оформляло в статотчетах как культурный ренессанс разбуженного демократией села.

Вообще я давно заметил: там, где речь идет о статусе и престиже, – забудьте о достоинстве. Статус и престиж есть не что иное, как возможность унижать других. Все общественные институты, которые мне довелось наблюдать, приносят настолько мало реальной пользы, что все мои действия на благо общества я стал рассматривать под одним углом: я делаю только то, что приносит мне деньги. Небольшие, уточню, деньги, позволяющие мне нормально и честно жить. Большие деньги, статус и престиж – это воровство, подлость и лицемерие. Бескорыстных идейных героев, равно как и дураков, – не выношу.

За бортом нашего внимания осталась еще категория – люди с талантом и призванием. Вы жаждете знать мое мнение об этих несчастных людях? Делюсь наболевшим. Со мной в Ужгороде работают еще два агента: врач-реаниматор и преподаватель лицея. Они талантливые люди, и мне их искренне жаль. Они не могут бросить свои богоугодные заведения и никому не нужные культпросветучреждения. Талантливых писателей я тоже на своем веку перевидел. Денег у них будет поменее, чем в общественной казне Упса, а коммерческие романы сии сказители писать не могут. Талант мешает. Негибкая психология, не умеют продаваться. Вот и вымрут, аки ящеры.

Нет, господа, цветет и пахнет только дерьмо. Мой вам совет: не читайте книг людей со статусом. Им нечего вам сказать. Они будут врать, ибо они искренне врут даже самим себе. Они не знают людей, жизни, женщин. Серьезные люди не умеют думать. Разве вы услышите от них, например, такое. Читайте. Делюсь сокровенным.

Существует несколько жанров общения между мужчинами и женщинами. Жанры серьезные – это отношения мужа и жены, долгосрочных любовников, тех, кто так или иначе имеет виды на партнера как на спутника жизни. А есть жанры легкие и волнующие. Жанр приключений с открытым финалом, жанр бесцельного флирта, флирта ради флирта, жанр куража. Почему «приличным» людям навязывают и предписывают серьезные отношения?

Считается, что легкие отношения – для молодежи. Ха-ха! Молодые как раз тянутся к фундаментальным отношениям и там растрачивают и выплескивают себя. Молодые тяготеют к вечной любви, и только зрелые люди знают цену приключениям – но им-то и возбраняются авантюры. Легкие отношения требуют широты души, игривости ума, тонкого знания и понимания людей и, наконец, опыта. Юные просто не в состоянии постичь всю прелесть и глубину легких отношений. Получается, флирт и волокитство в моем предаксакальском возрасте – это именно серьезное отношение к жизни. Собственно, это способ зацепиться за жизнь.

Спутнику жизни надо предложить перспективу и энтузиазм. Так сказать, цель и программу. Перспектива и энтузиазм требуют не очень серьезного, неглубокого отношения к жизни, требуют веры и иллюзий, ибо глубина и понимание лишают перспективы. Вот почему серьезные отношения полов – для дураков.

Вы мне не верите, думаете я вас морочу? А вы пробовали когда-нибудь излагать правду на листе бумаги? Нет? Попробуйте. Вы невольно станете врать. Но вот где врать и почему – решать читателю. Умение отделить правду от желания сказать или утаить правду и называется умением читать.

Вот сейчас я скажу правду, за которую пошел бы на костер (но я бы не удивился, если бы вдруг выяснилось, что я врал себе): я не идейный холостяк и не прирожденный холостяк. Это все выдумки моих люсек. По натуре я человек семейный, умеющий очень терпеливо и долго выстраивать отношения, работать над ними; я вижу и понимаю законность интересов другого. Для таких, как я, и писано золотое правило морали. Оно гласит: поступай с другим так, как он того желает.

Сам я человек приличный и не терплю грязи. Я даже думаю, что со мной можно жить, хотя человек я трудный, потому что умный. К тому же с характером. Но при всем этом я всегда жертвовал собой. И вот, получив свободу и став самим собой, я начал тяготиться своим одиночеством. Что это: ирония судьбы, диалектика или се ля ви?

Так или приблизительно так размышлял я, возвращаясь домой в свою одинокую обитель, где был обречен быть самим собой.

О, дом родной! Сколько написано о доме, где тебя ждут, надеются и верят. Дом, калитка, акация… Старенькая мама… Это мне не грозило. Меня, беспечного странника, ожидала мирная хрущоба и обыкновенный эшафот. Дома мне могли помочь только стены.

О, стены! За вашими монолитными блоками творятся невидимые постороннему глазу трагедии и льются невидимые миру слезы; близкие люди наступают друг другу на горло, и 80 % всех убийств происходит в собственных жилищах, причем убивают близкие, родные друзья (сведения взяты из газеты, которую я перечитывал уже в четвертый раз, отвлекаясь от созерцания в моем купе чужого семейного счастья, укрепленного на юге солнцем и витаминами); и вы умираете на руках у близких, окруженный собственными стенами…

О, близкие! Как говорится, враги человека…

Но может достаточно уже лирических отступлений? Вы, Евгений Николаевич, злоупотребляете чувством меры и терпением читателя самой читающей страны мира.

Вы, читатель, полагаете?

Да, Евгений Николаевич, смею полагать от имени возмущенной читательской аудитории. И если уж я добрался до середины или, уж не знаю, до конца Вашего, извините, романа, я имею право знать, что случилось с Вами в Минске, столице Белоруссии. Собственно, меня интересует развязка трагедии, извините, комедии. В общем, развязка.

Ах, Вас интересует развязка, читатель?

Да, и ничего кроме развязки. Извольте приступить к делу, прекратим пререкаться по пустякам. Время – деньги.

Хорошо, читатель самой читающей страны. Извольте. Вы заплатили деньги за эту книжицу и Вы имеете право за потраченные Вами деньги знать все о душе человеческой. Вуаля.

Разве что один момент. Крохотную секундочку. Вы меня перебили, дорогой читатель, это невежливо. Вы спугнули плавное течение моих мыслей под мерный стук колес. Я только начал про врагов… Но я не в претензии. Я стремился, мой читатель, ради пользы дела, ради нашей крепнущей дружбы подвести Вас вот к какой мысли: что говорила мне моя интуиция? Мое предчувствие – оно что, дремало или пребывало начеку?

Что такое интуиция? Объясню.

Однажды я, подверженный порыву чудного легкомыслия, провожал домой мою ненаглядную Люську 8. Была зима. Тихо кружился и, что характерно, беззвучно падал снег. Был одиннадцатый час вечера (Люське нельзя было позже: муж, бесталанный виолончелист, был дома за стенами особняка, и проверять его интуицию нам было не к чему). И вот я, легкомысленный, взял в руки горсть снега и слепил снежок. Зачем я это сделал? Не знаю. Абсолютно не готов к ответу. Слепил я, значит, снежок и запустил сей незамысловатый снаряд в дерево, что находилось на приличном расстоянии от меня. Попал. Что само по себе украшало джигита и вызвало бурю аплодисментов со стороны наряженной в пуховые рукавички поклонницы.

Я молча поклонился и повторил трюк, а именно: неторопливо скатал снежок, попеременно прижимая ком к ладоням и, не целясь, метнул вновь в дерево, которое держал боковым зрением. Я не просто попал, а попал именно в след от первого снежка. След в след. Как в пулю сажают другую пулю. Люська готова была отдаться мне тут же, на снегу, мягко освещенным светом, падавшим из окон ее спальни. Что-то произошло со мной. Я, не обращая внимания на Люську (мы с ней славно порезвились накануне), проделал ту же манипуляцию с третьим снежком, потом с четвертым, пятым, шестым, седьмым…

Я попадал точно в одно и то же место. Я почувствовал себя совершенным орудием природы, неким идеальным манипулятором с удивительными полномочиями. Я очень тонко чувствовал вес снежка, размахивался и посылал снаряд всем телом, задавая этому спрессованному комочку траекторию, которую точнее не просчитали бы и в космических центрах. Результат воспринимал как должное. Беря снег в руки, я уже знал, что попаду. Это было озарение, прорыв ничем не хуже тех, что испытал Пушкин, жонглируя словами. Сознание напрочь оставило меня, то есть оставило меня с ощущением, что оно, сознание, здесь не при чем. Все движения мои были подчинены божественному наитию. Я поражал цель раз за разом, не меняя ритма и сосредоточенности.

Люська смотрела на меня, как на божественный промысел, как рядовой индеец на шамана. Она интуитивно понимала, что стала свидетелем уникального слияния человека с космосом, ибо я был органичен, словно орангутанг.

Когда число попаданий далеко перевалило за десяток (я, как на уроке, четко фиксировал двузначные цифры), у Люськи появилось выражение туземца, узревшего громовержца. Руки интуитивно сложены на груди, глаза и рот честно распахнуты. Я не реагировал на восторги посторонних и был захвачен диалогом с высшими силами. Тончайшее ощущение расстояния, упора ног, каждой жилки тела. Я был частью снега, воздуха, дерева, земли.

Когда снежок в семнадцатый раз поразил заданную цель, я суеверно опустил руки (что-то почувствовал?), черканул ногой полосу на снегу (моя стартовая позиция) и крупно отмерил расстояние шагами до дерева. Ровно семнадцать шагов. Люська, как громом пораженная, ждала объяснений или команды божества.

– Бывает, – снисходительно обронило божество. Оно было немногословно.

Вот что такое интуиция. Интуиция базируется на информации. Иногда из минимума информации – но определяющей, как догадывается интуиция, информации – вы делаете подсознательно верный вывод, и у вас начинает щемить сердце. Иногда информации много, а интуиция молчит. Слишком много вариантов. Кстати, Люськин муж, едва ли не под окнами опочивальни которого было явлено чудотворное знамение, Петр (что по-гречески означает «камень»), из того факта, что жена поздно вернулась домой (работа все-таки оканчивается где-то в 17.00), сделал своеобразный вывод:

– Ты не замерзла, дорогая?

Так трогательно вопрошал ревнивый муж Петр. Интересно, где была его интуиция в этот момент?

Вопрос хороший, но не ко мне. Моя интуиция была при мне.

Итак, я ехал домой – и интуиция моя молчала. Кстати, молчание интуиции тоже можно при желании истолковать как некоторый знак, то есть как предчувствие. Обмануть и запутать себя – проще простого. Было бы желание.

Между прочим, читатель, отгадайте с трех раз, почему я взялся за роман?

Не утруждайте себя, берегите себя, не извольте беспокоиться, я сам отвечу: это было интуитивное решение. Чтобы восстановить гармоническое равновесие с собой и миром, мне надо было приняться за роман, чего раньше я никогда не делал и чего не намерен делать впредь. Хлопотное это дело. Вам ясны мотивы моего решения?

Мне – нет. Пока еще нет.

Итак, я ехал домой. Душа была полна одной щемящей нотой, но она звучит почти ежедневно с тех пор, как вступил я в пору зрелости. Поэтому этот печальный звук нельзя было считать знаком интуиции. А иных знаков не было. Ясно мне было только одно: я был одинок. Стоило за этим знанием тащиться в Крым, за семь верст киселя хлебать? Кроме того, что мне делать с этим моим открытием, о котором я смутно догадывался уже добрый десяток лет?

Разве что спросить у тебя, многомудрый читатель. Но это будет риторический вопрос – прием, которым я откровенно злоупотребляю в тексте моего романа (три последних слова звучат музыкой, придающей странное содержание моей сбившейся жизни). Я не спрошу тебя ни о чем.

Кстати, когда это мы успели перейти на ты? На брудершафт не пили. Пролистанный до середины роман – еще не повод для знакомства. Впрочем, если Вас это не коробит… Не коробит?

Сделайте одолжение.

Любимый город встретил меня облаками и дождем. (Я дождусь удобного случая и сформулирую свое отношение к Минску. Сейчас же, после нагромождения лирических отступлений, это не совсем уместно. Мое чувство прекрасного протестует. Хотя – кто знает! – может быть, я нащупал новые возможности жанра, отчасти уродливые. Но ведь эйфелева уродина и поныне торчит середь готического благолепия, ни богу свечка, ни черту кочерга. Привыкли – и нравится. В Минске, слава богу, нет эйфелевых башен, уже за одно это я люблю свой город… Куда это меня понесло. Нет, роман не создашь на интуиции и потоке сознания. Роман – это учет и контроль. Итак, …)

Я стоял в шортах на остановке 17 троллейбуса, ибо на такси уже не было денег. Все люди в брюках – а я в шортах. Все бледные и злые – а я загорелый и грустный. Мирно еду домой на задней площадке, смотрю в запотевшее стекло – и стекло по законам физики и психологии отражает меня, статного хлопца в соку, чему-то иронически улыбающегося. Наверное, тому, что от себя не убежишь. Даже в хорошо заполненном троллейбусе тет-а-тет с собой, словно Иван Карамазов и черт. Глаз моих не видно, лицо как на негативе. О чем можно вести речь с такой инфернальной образиной? О смысле жизни? Увольте. Ничего удивительного, что мой визави стал раздражать меня. Я провел ладонью по запотевшему стеклу. Капли с внешней стороны заискрились от света, льющегося изнутри салона. Лицо приняло куда более человеческий вид, мне даже показалось, возвратилось к жизни.

Кто едет в одном с вами троллейбусе, граждане? Это ведь враг народа и вредный, асоциальный элемент. Он неисправимый эгоист, чревоугодник и бабник. Он втерся к вам в доверие, эксплуатирует общественный транспорт, пользуется иными общественными благами, как-то: туалетами, душевыми комнатами, центральным отоплением, лампочками Яблочкина – и пальцем не пошевелит в пользу общества. Он отдыхал, пока вы работали в поте лица, поддерживая в восхитительном порядке его город. Он трутень. Ах, ему счастья не хватает и смысл жизни в дефиците. А он их заслужил? Упорным трудом, когда ладони в кровавых мозолях, живот прилип к хребту, во рту пересохло с бодуна, а воспаленные глаза уверенно всматриваются в темное будущее?

Счастье тунеядца, что ему скоро выходить, а не то нарвался бы он, видит Бог, на гнев несколько нетрезвых сограждан, отдохнувших после трудов праведных за бутылочкой, другой, третьей (по бутылке на рыло, само собой), горячительного, хотя и плодово-ягодного, напитка «Крыжачок», изготовленного на общественно-государственном предприятии «Кристалл», которое было нагло приватизировано на днях зарвавшимся олигархом, наверное, братом тунеядца. Бр-ратан, тамбовский волк тебе товарищ.

Хорошо, поговорили. Отвели душу, размягченную «Крыжачком».

Направляюсь в свою уютную квартиру. Захожу в подъезд. О, это песня. Поэма в красках и запахах. «Мертвые души», «Песня о зубре» и все что хотите. Энциклопедия психологии опарышей. Моча, моча мистическими разводами на стенах, на ступеньках, груды окурков дешевых сигарет живописными кучками обрамляют какие-то переломанные палки. При чем здесь палки? Опять же мистика. Они, словно противотанковые ежи, ощетиниваются супротив всякого входящего сюда чужачка. «Пароль!» – молча вопиет интерьер подъезда. «Опарыш, бля». – «Проходи, свой. Поссы и выпей “Крыжачка”». Если ты, паче чаяния, чужой – вот тебе добрый совет: зажимай нос, разворачивайся и чтобы духу твоего здесь не было. Для полной имитации под пещеру стены и нависшие блоки, которые, в принципе, можно считать потолками, художественно, с богатой выдумкой закопчены. Сюжеты сих гобеленов, как правило, вечные: любовь, ненависть и все такое. Старательно выведены слова, которые неприличны даже и в коммерческом романе. Реализм сегодня – это натурализм. Останемся в рамках искусства.

Натюрморт несколько оживляют зловеще поблескивающие осколки по неизвестной причине битых бутылок и немного свежей крови. Целых пустых бутылок вы не обнаружите: они все бережно собраны, пересчитаны и утилизированы брату в близлежащий пункт приема стеклотары, гонец отправлен уже с соответствующим наставлением за огненной водой, любовно именуемой также «чернилами», «чарликом» и просто «мартышкой». Метко выражается пьющий народ! Пока гонец рыщет в поисках «мартышки», этакой пузатенькой красавицы, славненько булькающей и пускающей розовые (а бывает и ржаво-коричневые, что, по гамбургскому счету, не имеет никакого значения) пузыри, я захожу в подъезд как к себе домой. Собственно, я здесь живу.

Я – один из. Свой в доску.

Ядрено матерясь, взбираюсь на пятый этаж. Лифта не предусмотрено, поэтому жить в хрущобах полезно для здоровья. Инфаркты здесь не в моде и не в почете. В основном загибаются от банального цирроза печени. Да, на пятый этаж, как Раскольников. Сходство чисто случайное, безо всякого умысла. Просто я живу на пятом, последнем. Выше меня только звезды. И никого не собираюсь убивать.

Вот я и в своей крепости. Несмотря на роскошный сексодром, в квартире как-то пусто и прохладно. Я иду на кухню, осматриваю санузел, инспектирую пустой холодильник. Но на самом деле я занят другим. Я отвлекаю себя от телефонного аппарата, соседство которого ощущаю всей своей загорелой кожей, и даже запах светлого пластика чую под носом. Я патологически не умею обманывать себя. В этом корень всех моих проблем. Ведь и звонить сейчас начну не туда, куда хочу. Назло себе набираю тот номер, который больше всего хочу набрать. Звоню Люське Первой, своей жене, матери своего сына Ивана, который живет со своей мамой Люсей и скучает по папе Жене. Да, кстати, сообщил ли я вам (Вам, в частности), что с Люськой я не разведен официально? Нет, нет, не разведен. Живем мы порознь, но она жена моя до боли. У меня есть жена, сын, квартира, работа и хобби. Только чего-то не хватает для полного счастья.

– Здравствуй, радость моя. Это Женя. Как ты, дорогая?

– Женечка, привет, лапочка! Как я соскучилась! Почему ты не звонил? Как твое здоровье? Как съездил? Рассказывай.

– Все нормально, все хорошо, солнце мое. Все o`key. Как ты, как Ванька? Что у нас нового?

– Все замечательно, Женик. Приезжай к нам. Мы тебя так ждем! Мы чай пьем…

– Здорово, пап. Ну, как ты?

Это уже Ванька. Голос бодрый и ненадломленный.

– Я сейчас буду, Ваня. Наташа с вами?

– Конечно. Где же ей еще быть?

Действительно: где?

Все складывалось даже лучше, чем я ожидал. Отчего же проклятая щемящая нота перерастала в тягучую боль? Не хотел я, чтобы это был голос интуиции. Набираю Федора Муху, композитора и свободного человека, врага опарышей:

– Женька, ты что ль? Ха! Дай я тебя расцелую! Загорел, небось, подлец. Портвейном обожрался? Русалок пошшупал, греховодник? Ну, откуда у них хвост начинается? Не терпится поделиться с другом, да, морда ты окаянная? Но позволь вначале в дружеский бокал трезвости плеснуть капельку хмельного творческого эгоизма. Вот, выговорил.

– Федор Муха… Твою мать, что, бля, характерно, как ты выражаешься?

– Да от тебя нахватался этих, как их, фигур и словес. Слежу за выражением мыслей, черт бы тебя побрал. Женька, как я рад, что ты вернулся! А то в этом мире скучно без людей.

У меня складывалось такое впечатление, что в этой жизни я оставил кое-какой след. К жене, сыну и как бы дому могу смело плюсовать друзей. Дерева, правда, не посадил. Зато я бережно отношусь к природе. А это стоит десяти деревьев. К тому же в планах моих перспективных дерево у меня значится в числе первоочередных и неотложных дел. Ну, что ж, с таким багажом жить да жить.

– Ладно, трутень. (Остроумно, правда? Федор Муха, он же Трутень: это лучшая шутка Баха, которому слон на ухо наступил и который на дух не выносит носки маэстро. Визитная карточка для Баха не мелодии, а носки. «В носках, которые «стоят», нельзя создать ничего возвышающего и очищающего душу», – логично заявляет Бахус в стилистике императивов Канта. Они, Бахус и Трутень, терпеть не могут друг друга, но дружат со мной. Чудны дела твои, аллах вездесущий.) Переходи к эгоизму.

– Уже перехожу. Слушай.

До меня не сразу дошло, что мелодия звучит в трубке, а не в душе моей. Звучала та самая музыка, что приснилась мне в Крыму. Я слушал ее второй раз, поэтому избирательно переключил внимание с гармонии и инструментовки на мелодию, изысканную в своей простоте, естественную, словно любовь.

Это звучала сладкая боль, растворяющаяся в шорохе камышей…

Под эту музыку и подобрала меня бригада скорой помощи во главе с суперсанитаром Мухой. Я был помещен в одну из убогих городских клиник с подозрением на инфаркт.

С возвращеньицем Вас, Евгений Николаевич!

13

Требовать верности от человека, который тебя разлюбил, – это высший пилотаж иезуитства. Это искусство убивать нравственностью. Мне одно время казалось, что Люська Первая – в совершенстве владеет этим искусством. Нет, она никогда ничего от меня не требовала, не выдвигала никаких условий, уважала мою свободу. Просто рядом с ней я почему-то не мог быть самим собой. Я становился лучше, чем я есть на самом деле, и это вранье не давало мне покоя. Я жил какою-то приличной, но не своей, как мне казалось, жизнью. Жили мы, разумеется, в элитном доме, расположенном в очень престижном районе. В подъезде даже пытались разводить цветы, но они отчего-то не приживались. Может быть, цветы не выносили соседства с окурками. Не знаю, точно сказать не могу. Ничего удивительного: все мы переселились сюда из хрущоб, все мы родом из народа, дети подземелий и склепов. И в нашем доме случались бытовые убийства и засорялся мусоропровод, хотя забивали его не картофельными очистками, а чешуей ананасов. Лифт не успевали освежать краской, однако неистребимый педантизм опарышей, их врожденная тяга к некроэстетике и деструкции приводили меня в священный трепет. Я понял, что народ невозможно победить, и сражаться с ним глупо и безнравственно. Л. Н. Толстой был прав. Пересели народ в царство божие – он и там будет посылать всех к едрене-фене и расписываться дерьмом на стенах, выложенных небесной глазурью. Его Величество Расторопный Народ. Снимите шляпу и склоните головы, культурные сектанты-одиночки. Дубина народного невежества неумолимо крушила наш подъезд. При этом все соседи, вежливо пропуская нас в лифт (мы жили на последнем, 17 этаже), громко возмущались некими хорошо законспирированными хамами и вандалами, неуловимыми фантомасами, терроризирующими наши чувствительные души и ранимое обоняние. Тайный враг действительно не дремал, но врагом этим были мы сами. Стайка дюжих подростков, друзей моего сына, кстати сказать, отпрысков весьма почтенных семейств, проживающих в этом же доме, безо всякого злого умысла, просто от избытка чувств, гогоча, так расписала наш лифт в течение тех 17 секунд, что поднималась к нам, что я навек оставил мечту об исправлении нравов. Вирус варварства сидит в каждом из нас, не будем скрещивать его с вирусом лицемерия.

Итак, я жил правильно и хорошо, но мне было плохо. Я чувствовал, что жизнь моя скроена по унизительно типичному лекалу и тонко ощущал границы условно дозволенного и недопустимого. Жизнь условно среднего класса с ее условными добродетелями и пороками, престижными развлечениями и предосудительными забавами стала вызывать во мне приступы тошноты. Я все больше смотрел на себя со стороны и все больше раздваивался. Наконец, решение пришло. Оно гласило: я хочу остаток жизни прожить так, как я хочу. Я не знаю, чего я хочу, но я имею право хотеть, право на эксперимент: стать самим собой. Быть таким, как надо, я научился. Итог разочаровывает. Я ото всего устал, меня ничто не радует. Может быть, покоя и воли, сэр? Пожалуй, пожалуй…

В моей жизни появилось некое подобие интриги, меня бодрила непредсказуемость финала. Я уже не знал, что меня ждало за поворотом. Страшно, жутковато и интересно, как в юности.

Очень быстро я понял, что в тридцать пять лет невозможно начать жизнь заново или начать какую-то другую жизнь. Это только у миссионеров жизнь делится на правильную и неправильную. Человек всегда живет свою жизнь, даже если она ему и не нравится. Я продолжал жить свою жизнь, просто моя жизнь стала несколько иной. Я очень благодарен Люське за то, что она позволила мне пожить одному. Скажу так: холостому и одинокому плохо везде, а женатому только дома. Старо как мир – а правда.

Круг друзей моих не менялся, да и не мог поменяться. Даже клуб люсек моих расширился незначительно. На несколько отборных единиц. Зато у меня появилось время подумать. И вот теперь я не знаю: стоило ли мне давать волю мыслям. Все-таки жизнь не зря ставит пломбы-предохранители на судьбе каждого из нас: семья, работа, престиж, мораль. Отдавай все силы, выкладывайся, держись на плаву. Только не задумывайся. Не наживай себе эту русскую болезнь. Я же сорвал все пломбы. Это дерзкий вызов. Точно не знаю, кому, но вызов нешуточный. Где-то здесь кончилась серьезная жизнь и началась игра. И уже прежняя жизнь показалась мне игрушкой.

Я вам скажу, кто такой опарыш. Дело не в том, есть ли у него дубленка, мерседес и благородная седина; можно иметь мерседес с сединой, и не иметь отношения к опарышам. Его родовой признак в наличии или отсутствии ума, совести и достоинства. Люди просто делают вид, что у них есть и то, и другое, и третье. Это культурный рефлекс, мимикрия под личность. Это их способ предохраняться от проблем и жить легко, приятно и прилично. Мерседес здесь не при чем. Просто опарыши разряда низшего живут в хрущобах и ездят в троллейбусах, опарыши покруче – в спецавто или просто в авто и живут в особняках. Парфюм у них разный – но пахнет от них одинаково дурно. Вы поняли, о чем я?

Нет, я не Раскольников, настаиваю на этом. Никакого социального протеста. Да и Достоевский, по-моему, был просто дурак, как оно и положено всякому гению. Вывод мой прост: хороших людей, не опарышей, в мире очень немного, и от них ничего не зависит в жизни.

Я знаю, что перестал писать роман. Не надо дергать меня за рукав. Нужды нет. Наплевать, словом. Зато я догадываюсь, зачем я его писал. Спокойно. Я становлюсь интересен сам себе, читатель. Это не такой уж пустяк, поверь мне.

Нет, роман мой еще не окончен. Не дождетесь. Я еще Вас удивлю, мой драгоценный читатель. Вперед, моя история. Так сказать, клячу истории загоним.

Опарыши непобедимы: их мириады, тьмы и тьмы. Когорта же аристократов духа не была слишком многочисленна. Помимо Федьки Мухи и презиравшего его Бахуса и вспомнить-то некого. Полчища камлающих умников с телеэкрана – просто куча продажного дерьма. Олигархи – тож. Говно. Мне было важно не просто не сдаться; это не штука, это я запросто сумел бы. Мне важно было победить в сражении со всемирным злом, а именно: я обязан был стать счастливым. Не для себя. Об этом никто и не узнал бы. Я бы даже не стал давать телеграмму премьер-министру: дескать, достиг апогея счастья, нахожусь на вершине блаженства. Примите уверения в совершеннейшем почтении и проч. С уважением Е.Н. Такой-то. И по TV не надо репортажей, я вас умоляю. Не надо шумихи. Они бы и так все поняли, ибо все в мире взаимосвязано. Вот – цель!

Между прочим, я перечислил не всех аристократов духа. К примеру, не упомянул Ивана Дмитриевича, а также Толстого, Льва Николаевича. Последний осмелился написать один из тех достойных внимания романов, где показаны счастливые люди, сумевшие утереть нос опарышам! Жму руку, граф. Так держать!

Короче говоря, у меня появилось маленькое, однако назойливое хобби: я решил завалить всемирное зло.

Читатель, встрепенитесь, Ваш выход. Пошла реплика: «О, мессир, неужели? В самом деле? Как, если не секрет?»

Терпение, читатель, терпение и время – и они будут жрать у меня лошадиное мясо! Они решили сразить меня инфарктом. Смешно. Во-первых, вопрос о том, был ли у меня инфаркт, остался открытым. Спорный вопрос. Да, врачи сошлись во мнении, что это был первый звоночек. Это им, врачам, так кажется. То был удар гонга. И колокол звонил не по мне. Извольте. Я готов, господа. На ринг. К барьеру.

И во-вторых – к барьеру. Elia jacta est. (Профессор, дайте, пожалуйста, достойный перевод.) (Слушаюсь, Евгений Николаевич, даю перевод в наилучшем виде-с: через тернии – к звездам. – Б.В. )

Так думал я, возвращаясь из больницы, когда взлетал на свой рвущийся в небо этаж, перемахивая через две ступеньки.

Но я не собирался никого убивать.

Ведь что такое счастье?

Это когда ты с удовольствием делаешь бессмысленные дела. Именно, именно. Испытываешь блаженство от возможности повседневно творить благоглупости. Счастье – это когда ты все понимаешь, и у тебя, несмотря на это скорбное обстоятельство, сохраняется желание жить. Вот когда ты все понимаешь, и тебе остается, увы, мужественно принять смерть – самый избитый сюжет в мировой литературе. Горе от ума называется. Поэтому опарыши эту умную литературу не читают, а если и читают, то для того только, чтобы извлечь урок: меньше думаешь – дольше и лучше живешь.

Они нам животное мещанское счастье – мы им трагедию духа.

Глупо. Опарышам надо противостоять умением достойно жить, а не только умением достойно погибать.

Счастье – это когда не иссякает желание. Что толку идейно громить опарышей? Не идеи сами по себе определяют качество жизни. Отнимите у меня море, жену, сына, люсек – и мне капут. Отнимите у меня идеи…

Попробуйте, отнимите. Через мой труп.

Да, иногда честность – это самоубийство. Да что я все о грустном.

Моя щемящая нота и была моим индикатором счастья. Это тихо пела душа. Этой жизни приличные люди радуются грустно. Я чувствовал себя одним из творцов всемирной гармонии или одним из тех, кто умеет внимать шорохам мироздания. И вот моя нота пропала. Я лежал в светлой палате, кругом сновали люди в белых халатах с чистыми мыслями, меня пичкали пресной пищей – и во мне была пустота.

Я даже смерти не боялся. Завидую христианам. До чего они упрощают суть жизни. Всю-то жизнь готовятся к смерти. Просто праздник какой-то. Умереть – это всего лишь умереть. Не надо мистики. Ты проживи со смыслом.

Я только однажды взглянул на себя в зеркало, когда пришел в себя на больничной койке. Мои худшие опасения подтвердились: глаза впервые в жизни были не грустными, а пустыми.

На военном совете с самим собой я решил избрать тактику неторопливого, ползучего наступления. Я решил никого не раздражать своими громкими успехами. Пусть думают, что клиент скорее мертв, чем жив.

Поначалу все шло как нельзя лучше. Прежде всего я душевно и телесно возблагодарил стойкую супругу мою, декабристку Веронику Николаевну (она родилась в декабре). Почему же представлена она была Люськой, спросите вы, если все еще читаете мой роман?

О, это длинная история. Запутанная, как все у людей. Но поучительная, как все запутанное. Перескажу ее в двух словах. Папа, из племени настырных угро-финнов, решил назвать долгожданную дочь Вероникой, а мама, в чьих жилах текла вольная кровь белорусских прибалтов, – Ангелиной. До трех лет мама, быстро оправившаяся от родов и набравшая умопомрачительную форму благодаря шейпингу и бодибилдингу, запрещала отзываться девочке на Веронику, а папа буйно свирепел при малейшей реакции деточки на Ангелину. Когда малышка уже начала вздрагивать и заикаться, мама сдалась, как и положено женщине, и пошла на компромисс: дочку стали звать Анжелика. У папы был выбор: развод. Но папа тоже пошел на компромисс: не развелся, а стал сквозь зубы кликать ее Ликой. Друзьям тоже отчего-то больше понравилась Лика, а я ее переиначил в Люську. Все как-то забыли о том, что в свидетельстве о рождении она записана Вероникой. И по паспорту она Вероника, а по судьбе – Люська Первая и Неповторимая. Хотя, если вдуматься хорошенько, то не Люська она никакая. Она Вера + Ника (богиня победы).

Странно: она всегда была мне лучшим другом, хотя при слове друг принято вспоминать недлинный ряд мужественных лиц, с которыми можно выпить водки и потолковать о бабах. Я догадывался, что друг мой Люська – моя опора. Но с грустью понял это только сейчас. Собственно, она стала для меня тем, что я увидел в Кристине. На таких не раздумывая женятся, но цветы и стихи сдуру дарят другим. Это несправедливо.

Конечно. Но ведь на тех, кому посвящают стихи, не женятся. А это справедливо?

Вы ничего не знаете о моей семейной жизни.

И не узнаете.

Этот материал не влезает в коммерческий роман. Я – Веркин крест и отрада, то самое зелье, которым и лечатся, и травятся. Между прочим, не хочу, чтобы у вас сложилось мнение, будто у нас с ней что-то не так в смысле секса. Женщина она огневая, и «ни дня без оргазма» долгие годы был медовый девиз нашей жизни. Многие люськи по сравнению с моей Веркой (последнее время я почему-то зову ее так) – что плотник супротив столяра. Жалкие подмастерья по сравнению с мастером. Почему же я порой отлучался от своей миледи в объятия нетребовательных шлюх и просто люсек?

Это вопрос уже не ко мне и не к моей богине, а к подлой мужской природе. Почему я откликаюсь на упругое подрагивание молодой женской груди, на жадные всхлипывания нежных хлябей?

Спросите у вулканов, облаков, у шелеста дождя, у ясеня – но не задавайте этих иезуитских вопросов моей Верке, высоконравственный читатель. И – не мне. Я задал себе эти вопросы – и для меня началась новая, трудная жизнь. Я мог не предавать Верку, но тогда я предавал вулкан, ясень и себя. А я не хочу никого предавать. Именно тогда, в эти безумные годы, во мне впервые зазвучала щемящая нота, успокаивающая и жалеющая меня. Я решил быть верным мирозданию, примерным послушником космоса. Вроде бы, все правильно. И нота честно подтверждала это. Но тогда же вместе с правотой родилось и чувство вины, которое так никуда и не ушло. И я презираю опарышей главным образом за то, что у них нет чувства вины.

Вопрос: они лишены какого-то органа или у меня он лишний? – этот вопрос остался для меня открытым.
Я просто живу как умею.
– Папа, не нужна нам никакая Германия. Никуда мы не поедем.

– Спокойно, Иван Евгеньевич, – урезонивал я сына. – Вас там ждут. Помогут с бумагами, с работой. Я обо всем договорился.

Это была часть моего гениального плана. Я решил, что Ивана с Натальей надо отправить в Германию. Я обо всем рассказал Кристине и ни секунды не сомневался, что и она окажет посильную помощь.

– Папа, я не двинусь с места.

– Ты давишь на психику не оправившегося от болезни бедного отца, – давил я ему на психику. – Надо ехать. Что скажешь, Наташа?

Я опасался не его, а ее сопротивления. Что-то подсказывало мне, что ее тихого «нет» мне не переломить. А с Иваном мы сладим, потому что здравого смысла в нем больше, чем характера. Наташа молчала.

– Хорошо, – начал я издалека, как Сухомлинский, и вдруг непедагогично взял быка за рога. – Давайте начистоту. Сколько ты должен?

– Папа, папа! Это мои проблемы. Все не так страшно, этот вопрос мы утрясем. А откуда ты знаешь про мои…, про мои дела?

– Нет, Иван. Ты не утрясешь здесь своих вопросов. Никогда. Надо смотреть правде в глаза. А смотреть правде в глаза в данном случае означает: смотреть в глаза смерти.

– Папа, ты преувеличиваешь все, и давай…

– Дело не в конкретной сумме. Дело в том, что конкретная сумма будет постоянно расти. Чем больше будешь отдавать – тем больше будешь должен. Тебе не дадут подняться с колен. Ставка в этой игре – твоя и ее судьба. И такой пустяк как моя жизнь. Да, возможно и жизнь твоей мамы. Подумай об этом. Она меня любит, спроси у нее.

– Откуда ты знаешь о моих проблемах? И что ты знаешь? Ты просто блефуешь…

– Я – знаю – все. Спроси у Наташи. Вот почему я решил воспользоваться правом господа бога: вмешаться в чужую жизнь. У меня нет другого выхода. И у вас тоже. Когда-нибудь вы меня поймете и, возможно, простите. Главное, чтобы мы все дожили до того времени.

Никакой педагогики. Дело зашло слишком далеко. Наташа не изменила позы, а Иван сник. Молодые люди были морально и психологически истощены. Даже реальная перспектива избавления их уже не радовала. Возможно, они и сами не понимали, насколько они близки к отчаянию. А я понял, что только мне дано сделать процесс обратимым. Я был четок, внятен и уверен в себе как Бонапарт. Или как леопард.

– Говорим только о технических деталях. Все надо сделать в течение недели. Как можно быстрее. С мамой я поговорю сам. Итак…

После того, как были обсуждены техническая, финансовая, нравственная и даже психологическая стороны «вопроса», мы подались на кухню и сели за чай. (Опять некогда объяснять вам, как правильно заваривать настоящий чай. Суета сует. Отложим до лучших времен.)

Я долго рассказывал о Средней Азии, о молодом городе Ленина на Сыр Дарье, Ленинабаде, который опять превратился в древний Ходжент, о своей любви к Кристине, которая жила в этом сказочном городе, о горах и тюльпанах. Рассказал и о своей встрече в Крыму, о странном свидании с молодостью, о своей щемящей ноте, о дивной мелодии, которую сочинил Федор, а я подслушал в Феодосии. Моя жизнь самому себе представлялась таинственной и многозначительной притчей, полной скрытых намеков, уроков и красоты. Как они слушали! Ваня и Наташа превратились в детей, слабых и беззащитных, верящих, что добро победит зло, свет одолеет тьму. Я их в чем-то убеждал своей сагой и чувствовал, что они мне верят. Если бы знать мне тогда, как мое слово отзовется. А может, дело было и не в слове. Кто знает?

В конце моего мелодраматического и жизнеутверждающего повествования с Иваном случилась форменная истерика.

– Прости меня, папа, – рыдал мой сдержанный и деловой сын. – Мне было так стыдно, так ужасно стыдно, у меня язык не поворачивался… Спаси нас, папа.

– Все будет хорошо, Ванюша.

– Это такой кошмар, это такие подонки…

– Все будет хорошо, все будет хорошо.

Я обнимал его голову и гладил по волосам, как в детстве. Когда мне удалось успокоить сына, Наташи в квартире не было. Я боялся спросить у Ивана, куда она могла пойти. Я боялся думать о том, куда она могла пойти. Моя подлая интуиция ехидно намекала мне на самый гнусный из возможных вариантов. Иван обессиленно впал в забытье, а я глядел на огни ночного города, не зажигая света.

Душа моя была напряжена и неестественно спокойна.
Готовилась к худшему.
Я не люблю, когда многозначительно говорят о смерти. По-моему, это как раз тот случай, когда все предельно ясно. Я ненавижу смерть и презираю ее. Наверное, поэтому я так не люблю болеть. Болезнь я переживаю как покушение на свою жизнь, свободу и достоинство. Я впадаю в ярость от своей беспомощности и необходимости принимать ядовитые пилюли. Вот почему мой инфаркт был для меня больше, чем инфаркт. Не хочу говорить об этом.

Смерть, по-моему, так же реальна и невероятна, как и счастье. Это очень простое событие, фактическое событие. Оно случилось – и будьте любезны принять к сведению сию неотвратимую данность. Не отгораживайтесь иллюзиями, не унижайтесь. Сделайте смерть фактом жизни. Что понимать смерть? Она элементарна.

Неприятная неизбежность в другом – в том, что мы вынуждены переживать смерть, а переживание ее есть уже репетиция собственного ухода. Смерть другого ставит вас перед фактом конечности собственного существования. Прибавьте сюда жалость к ушедшему, если вы не окончательный эгоист. Прибавьте чувство страха за сына. Прибавьте обиду за попранную молодость, ненависть не только к смерти, но и к приспешникам ее, слабакам, маскирующимся под сильных мира сего. Прибавьте мою искреннюю любовь и искреннее горе.

Представьте все это, и вы поймете, что я испытал при известии о гибели Наташи.

Конечно, я не плакал. Слезы в таких случаях даются как благодать.

Мне ли молиться о благодати?

Она должна была в тот вечер пойти на последнее свидание к французу, большому другу деловых кругов Республики Беларусь. В устном контракте, который по отношению к Наташе всегда имел форму ультиматума, было оговорено, что француз будет не один, а с другом. Увеличение состава участников любовной вечеринки влекло за собой значительное уменьшение суммы долга, пароль доннер! Француз, как потом выяснилось со слов Наташиной подруги, морально добивал гордую русскую красавицу, желая ей добра. Он любил ее – вот в чем было дело! Он собирался жениться на ней и увезти ее в Париж, подальше от этих грубых славян. Но натыкался на упрямство несговорчивой девчонки, которая соглашалась вести себя только как шлюха и отвергавшей честь стать мадам. Рациональный француз, рассудив здраво, решил на прощание вытереть о нее ноги. В воспитательных целях. Не достаешься мне – достанься всем, превращайся в грязь, девка. Уж лучше бы убил как человек. Но в Европе так не принято. Среди прав человека нет права на убийство.

Именно месье заботливо и своевременно снабжал своего счастливого соперника информацией о посещениях Наташи французова логова, надеясь, что глупый Иванушка из ревности и самолюбия даст отставку своей невесте. Мои любимые люди не хотели причинить друг другу боль: Наташа скрывала француза, свою позорную жертву, которая унижала ее, а Иван скрывал, что он все знает о жертве Наташи, жертвуя своим самолюбием и любовью. Надо отдать должное умению француза убивать без газовых камер и нацистских приветствий. Умеет же просвещенная Европа поставить дело так, что тебя убивают, а ты должен благодарить убийцу и чувствовать себя виноватым. От большого ума, выпестованного в Сорбонне. А русская парочка вела себя действительно глупо, но я не брошу в них камень, читатель. И вам не советую. Будьте патриотами.

Подкованный в техническом и психологическом отношениях француз подбрасывал Ивану видеокассеты. Дешево и эффективно. Скрытые камеры были размещены по всей квартире (очевидно, в целях безопасности), и половые акты были засняты в ванной, на кухне, в спальне. Эротичный француз посылал глазку камеры воздушные поцелуи, приветствуя соперника. Настоящий месье. И какие же бешеные суммы он списывал за каждый свой оргазм! Это он покупал Наташу великодушием, большим французским великодушием. (Скрепя сердце вставляю нижеследующий сумасшедший, глумливый пассаж, пасквиль на Париж, центр мира. Кроме всего прочего, отрывок тормозит повествование, неоправданно замедляет развитие сюжета. Поэтому рекомендую его не читать, лучше пропустить. Итак, вашему вниманию пассаж, заканчивающийся словами «нехорошо, Париж. Стыдно.» – Б.В. )
С этих пор я презираю Эйфелеву башню, непристойно торчащую средь чрева Парижа, еще больше. Надень штаны, Париж! Эйфелева башня – это Париж глазами опарышей. Надо же, едрическая сила, башню посещают чаще, нежели Лувр. Далась им эта членообразная хреновина. Как же любят опарыши элементарные способы возвышения! Взобраться на башню, купить мерседес, поселиться в элитном районе – и ты уже недосягаем. Ты был в Париже и не умер. Что, Париж, не стыдно заигрывать с опарышами, против которых бессильна бастилия Лувра?
Нехорошо, Париж. Стыдно.

Наташа пришла к французу, напутствуемая моей притчей и сагой. На это ее еще хватило. Но когда она увидела там полдюжины лучших друзей гостеприимного любовника (одна – для всех и все на одну), с ней, я думаю, произошло что-то вроде помутнения рассудка. Невыполнение контракта в полном объеме автоматически означало, что в полном объеме восстанавливается сума (и сумма) долга. Или списывается весь долг на условиях хозяина, или, если не выполняется хоть одно условие, не списывается ничего. Вуаля, дитя. Права человека. Куда ты денешься…

После нашей последней беседы Наташа поняла, что никакими унижениями долг не погасить. Деньги – это святое. А святынями не торгуют.

Наташа бросилась к Ивану, забыв, что сын мой у меня. Я в это время завороженно смотрел на огни многоэтажек. Вероники дома тоже не было. Можно только догадываться, что творилось в душе Наташи. Я думаю, там ничего не творилось, просто царило ледяное спокойствие, рожденное усталостью. Очевидно, она медленно спустилась по лестнице с 17-го этажа на 13-й, села зачем-то на ступеньки. Открыла сумочку. Наверное, хотела закурить. Но сигареты «Житан» вместе с зажигалкой нашли возле мусоропровода. И ни одного окурка рядом. Помадой на ступеньках она твердо вывела: «Прости».

У нее была мама, был Иван, была одна подруга, может, был я.

Она попрощалась с каждым.

Я ее прекрасно понимаю. Но вот почему она оказалась на 13 этаже? Она что, считала, что ли? Нет, разумеется. Вышла на балкончик. (Зачем эти дурацкие балкончики на каждом лестничном пролете?)

И – шагнула вниз, выбрав свободу и поддавшись слабости. (Существует нюанс, о котором люди боятся думать: в смерти есть, есть момент свободы. Свобода пахнет смертью. Закроем на эти мелочи глаза.)

То, что потом нашли, не имело уже к ней и свободе никакого отношения. Это были уже наши проблемы.

Что ты натворила, милое дитя? Во что ты превратила мою жизнь?

Нет, нет, не буду. Тебе ли от меня выслушивать упреки.

Я знаю, что искусство должно любую смерть преподнести как торжество жизни, обязано смертию смерть попрать. Искусство противостоит смерти, оно и только оно может победить ее. Знаю, в курсе.

Мое искусство – бессильно. Наверное, потому, что оно плохое искусство.

Пардон, читатель.

Единственное, что я могу сделать для вас – не вдаваться в подробности.

Что я и делаю.

Аминь.

14

Господа, я никуда не лез, не высовывался и не помышлял о социальном лидерстве. Я скромно забился в щель хрущобы. Я вам – никаких претензий, вы мне – свободу быть самим собой. С моей точки зрения, это честный общественный договор, взаимовыгодный социальный контракт. Да, он молчаливый, он не скреплен печатями нотариуса. Но ведь и вы, и я знаем, что контракт существует. Не будем делать вид, что вы не понимаете, о чем идет речь. От вас-то и требовалось всего-навсего оставить меня один на один с миром умных чувств и глубоких мыслей. Ведь этот мир не нужен вам. Жрите свой сельтисон, подавитесь им.

Отчего же зло настигло меня?

Я поверил вам, господа. Я решил, что граница на замке: я не лезу в ваш социум, вы не посягаете на мою крепость.

Но вы не имеете понятия о честном бизнесе. Вы не уважаете чужую свободу, потому что у вас никогда не было своей.

Вы хамы, господа. Суки.

Дорогу в ад я вымостил себе сам, собственными руками, при помощи все тех же благих намерений, чего же еще. Намеревался в рай – очутился в преисподней. Забавно. Шел в комнату, попал в другую. Попал или хотел попасть? Попал я в пасть. Долг, страсть… Не в масть.

И вот я честно признаю свое поражение: быть свободным в несвободном обществе – значит быть лицемером. Я недооценил, не понял вовремя, насколько тесно все со всем связано. Даже я с опарышами. За все надо платить. Вы хоть понимаете, что это значит? Вы думаете, вас минет чаша сия? Если и вы связаны со мной – то не минет. Боюсь, что кроме Воланда, никто не поймет меня. Порой становится мучительно больно оттого, что великодушный мессир был всего-то бессильной выдумкой, наподобие боженьки.

А жаль, пароль доннер. Искренне жаль.

И что мне теперь делать со злом, с миром, возлежащем во зле?

Тоже мне, нашли Гамлета. Я даже не Бонд, не Джеймс Бонд. Какая же ярость, порожденная бессилием, клокотала во мне. Я почувствовал себя рассвирепевшим ягуаром, сгустком энергии, который, если ему не дать разрядиться в кого-то, испепелит сам себя. Но чем хороша ярость сорокалетних, если им сорок не по паспорту, а по душе?

Я уже знал, что слепая ярость – наполовину проигранный поединок. Судьба аристократа и дворянина Пушкина, моего единомышленника, кое-чему научила меня. Надо переплавить ярость в холодный бесстрастный расчетливый план. И тогда…

Боюсь, в этом месте мой драгоценный читатель раскатает губу в предвкушении, наконец-то, крутого сюжета. Должен же я отомстить, быть мужиком, так еще в средние века поступали. Не слюнтяй же автор романа, в конце концов. Автор романа – это звучит гордо. Так вперед же, вперед. Нам интересно. Обостри сюжет. Замочи их. Ты на ринге.

Спасибо за поддержку, читатель. Боюсь, однако, что это рассуждения читателя-мальчика, но не читателя-мужа. Когда мужчина дерется и побеждает, он ведет себя как женщина. Почему? Да потому что он послушен природе, покорно исполняет то, что велят ему инстинкты. Он ведет себя не как царь, а как раб природы или как ее сопливое дитя. Стать мужчиной можно одним способом: суметь победить натуру на космическом ринге и начать думать. Собственно, познать себя. Я давно уже считаю, что зло неистребимо, и Гамлет умер во мне в возрасте 33 лет. Сейчас мне, слава богу, 43, и я, слава богу, начинаю кое-что понимать. Тьма желаний, застилающая ум 30-летних, когда они еще не в силах отделить мечты от реальности, – тьма эта, говорю я вам, рассеилась. Лучший ответ злу, дорогие мои, – сберечь себя и быть счастливым, считаю я. Как вы собираетесь одолеть зло? Око за око, смерть за смерть? Вот так вот ветхозаветно замкнуть круг?

Конечно, в этом что-то есть, этот постулатик неплохо поддерживает жизнь. Но это значит жить как все, стать опарышем.

Тоже вариант. И все же…

Молодость, скажу я вам, не может победить смерть. Молодость может только бесстрашно умереть по глупости своей и благородству. А вы бросаетесь слагать оды безумству храбрых. Вы поощряете самоубийства, сердобольный читатель. Победить смерть – значит прожить осмысленную жизнь. Не пожил – кишка тонка бросать вызов смерти. Вот что я думаю по поводу прозы и крутого сюжета. Что проку читать романы 20-летних? Энтузиазм не заменит ума и опыта. Энтузиасты наподобие Васьки Буслаева – лакомые куски для гражданки с косой.

Да-с, это мое последнее слово.

Пока я так рассуждал, ввалился Федор Муха, вывалил язык и кинокамеру. Я схватил ее и запустил остановившееся мгновенье, которое, по преданью, должно быть прекрасно.

Да, забыл сказать, о чем я. При чем здесь кино, великое изобретение французов?

А вот при чем. Я все же попросил Федора достать и принести мне широко известный в узких кругах материал, снятый скрытой камерой. Съемка происходила в тот приснопамятный вечер, когда серьезные люди заставили Наташу разделить с ними радость общения, угрожая в случае отказа расправой над Иваном. В этот же вечер она имела честь быть представленной месье из Парижа. Я посмотрел материал как следователь по особо важным делам, от начала до конца, не дрогнув мускулом. Наташа была закутана в простыню, словно в саван. Последовательно мелькали и светились сановно-чиновные рожи. Господа были пьяны, из каждого густо пер хам и опарыш. Кроме Наташи было еще две девицы, которые визжали и заходились со смеху. Движения их были нетверды. С них быстро сорвали простыни и синьориты резвились в натуре, до зажигательности кокетливо отбиваясь от лап кавалеров. Последних было четверо. Упс, по раскладу, не числил себя активным штыком. Он мертвой хваткой впился в Наташу и сдирал с нее саван рывками шакала, подрагивая от какой-то несексуальной злобы. Наташа вцепилась в саван и тянула его к себе. Немая сцена закончилась тем, что рахитичный вице-премьер повалил ее на пол и стал избивать ногами. Бил долго. Спасибо оператору, завороженному этим скандальчиком, заснял все в деталях. Вот г. Упс схватил ее за волосы. Вот выдрал из-под нее простыню. Вот грубо подволок к ней толстозадого урода, оторвав его от сисек визжащей шлюхи. Высокий, сутулый, голова набок. Казик? Командующий вице-премьер заставил урода лечь на Наташу. Все обступили участников полового акта. Наверное, на полу что-то было не так, потому что все покатывались со смеху. Вновь крупным планом объявился недовольный организатор экзекуции. Пинками он заставил шлюх свалиться в ту же кучу, и они послушно распяли свою подругу, Наташу, одновременно стимулируя толстозадого. Урод начал, наконец, ритмично сокращаться, как гусеница, и все одобрительно зааплодировали. Только после этого Упс позволил себе расслабиться в улыбке штурмбанфюрера и стал весьма незаинтересованно наблюдать последующую сцену. Его обрюзгшие подручные проворно накинулись на свободных шлюх, и элементарный свальный грех имел место. Грубо, натуралистично, безо всякого артистизма. Минимум эротики, так себе, собачья свадьба. Все встали, отдуваясь и стреляя глазами, как нашкодившие коты, пошли обмываться. Да, вот расцарапанная рожа Казика крупным планом. Рот стал еще длиннее. Наташа осталась лежать на полу. В заключение одна их красоток подошла к патрону Упсу и стала развратно корячиться. Патрон не реагировал. Потом сунула руку в его черные плавки (он единственный прикрывал срам). Наконец, легла на лавку, похабно разведя бедра. Она пребывала в позе, как выражается народ, готовой к употреблению. Упс подошел к ней и запустил горсть в мохнатую промежность. Ничто не шевельнулось в плавках его.

Вот этот ролик «Сладкая месть импотента» и досмотрел я до конца.

Закончился он самым неожиданным образом. Бдительный оператор плавным скольжением, во весь рост, от ног до вскинутой головы показал прекрасное женское тело, покрытое капельками воды, смелое лицо Наташи и плевок в сторону пожилого рахитика в черных плавках.

Это были последние кадры.

Вы спросите, как могла эта кассета, эта улика оказаться у Федьки? Дешевый трюк из шпионских романов разрушает доверие к реалистическому повествованию.

На этот раз все до смешного просто. Снимал, конечно, не Федька. Снимал один из братков, с которым якшался вице-премьер. После таких съемок, с таким досье г. Упс был у мафии в руках до конца дней своих, равно как и рядовые, но перспективные министры г.г. Бич и Лампасов. Коза ностра свое дело знает туго.

Как кассета попала к Федьке?

Видите ли, тут опять все проще простого, но я вам ничего не скажу, ибо роман я скоро закончу, а жизнь еще продолжается. Действующие лица живут, у них может быть много неприятностей. Говорят, что литература не оказывает влияния на жизнь, ибо не связана с жизнью. Позвольте: если литература порождена жизнью (чего ради, по-вашему, я роман пишу? Жизнь заставила), то обратная связь неизбежна. Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется? К сожалению, очень даже дано. Я просто знаю обо всех возможных последствиях. Поэтому молчу, молчу, молчу…

Тут вообще литература кончается. Начинается проза жизни. Намекну лишь, что у вице-премьера было много серьезных врагов, которым была выгодна утечка информации.

Я вам лучше расскажу, что я сделал с кассетой. Я направил ее во все заинтересованные правоохранительные органы и силовые структуры с сопроводительной запиской, в которой инкогнито разъяснил, что ежели в ближайшую неделю (срок – от даты отправления) не будет возбуждено уголовное дело в отношении гр. Упса, то видеоматериалы появятся одновременно в заинтересованных московских СМИ и влиятельных западногерманских.

Через три дня Упс заболел и скоропостижно вышел в отставку, а через месяц его труп обнаружен был на даче. Ему проломили череп лопатой, этим вполне мирным инструментом, который валялся рядом с бездыханным телом. У внезапно овдовевшей супруги случился сердечный приступ. Такова канва событий, официальная хроника, мне добавить более нечего.

P.S. Упса похоронили на том же кладбище (престижном, в черте города), что и Наташу. Могилы их оказались по разным углам города мертвых. Земля тебе пухом, бедная моя девочка.

А тебе земля – колом, уважаемый экс-вице. Я готов попасть в ад уже ради того только, чтобы полюбоваться, как черти доберутся до твоего вялого члена с целью навечно тебя кастрировать. Я надеюсь, в адском кодексе должна быть предусмотрена такая радикальная кара для вшивых мужиков.

Да, и осиновый кол в задницу был бы весьма кстати.

PP.S. Люська 13 попала в ту же кардиологическую клинику, где мне совсем недавно поставили относительно благополучный диагноз. Ее диагноз был куда серьезнее. Что же такое видела Люсьен в окно своей роскошной дачи на берегу Минского моря в тот благословенный день, когда ее почтенный муженек засучил своими рахитичными ножками в грядах с помидорами?

Наверное, зрелище было не из приятных.

Правда, зависит от того, чьими глазами смотреть.

PPP.S. Осведомленные люди, ставшие случайными свидетелями, рассказали мне, что с французом случился просто каскад несчастий. Вначале мрачные неизвестные размолотили все его «Пежо», затем он подписал бумагу (грамотно составленную), из которой следовало, что он, месье такой-то, получил от гр. Республики Беларусь Ивана Евгеньевича такого-то N-ную сумму, покрывающую долг, полученный тогда-то при свидетелях таких-то, нет претензий etc.

И в заключение подлые молодчики как-то так лихо вбили ему очки в модной оправе в живую ткань, что очечки-то и стали, собственно, глазами. Потребовалось хирургическое вмешательство.

Осведомленные люди не дождались от меня жалости к дружелюбному французу.

Я в очередной раз выказал себя неважным христианином.

PPPP.S. С добрейшим Денвером случилось просто необъяснимое происшествие, отчасти трагическое. Ему на голову упал кирпич. Собственно, не то, чтобы упал, скорее был направлен чье-то злой волей. Самое невероятное: сие происшествие случилось едва ли не на пороге нашей конторы (меня, правда, не было, я ушел незадолго до того). Казик ничего не помнит. Второй удар был нанесен «анфас», отчего крупные черты лица моего минибосса несколько сплющились, а уши странным образом оттопырились. В лице стало проступать что-то человеческое. На груди его лежала какая-то видеокассета. Говорят, Казик поклялся достать тех, кто на него «наехал». Но я его еще не видел и не разговаривал с ним: уже несколько месяцев он не появляется на работе.

Приходится мне выполнять его начальственные функции.

15

Сын мой уехал в Германию, и сейчас усиленно изучает немецкий язык. То он, то Кристина часто звонят мне.

Кристине очень хочется, чтобы у ее дочери с моим сыном сложился роман, но пока что не очень складывается. Молодой человек, говорит она, очень вежлив и воспитан, но несколько замкнут. Ничего, пройдет, уверяю я. Это адаптация, ассимиляция и ностальгия. Да, да, пройдет, не сомневается Кристина. Но глаза у него грустные. Он много работал последние годы, поясняю я, целеустремленный молодой человек. Его ждет успех в Германии, не сомневается Кристина. На вопрос, с кем я живу, отвечаю: ни с кем. Но мне надо жениться, возражает Кристина. К старости можно остаться одиноким. Нет, нет, бурно протестую я. У меня много друзей. И любовниц? Разве можно обо мне подумать такое. Кристина отвечает, что можно.

Телефон мой стоит на тумбочке в прихожей. Выше висит большое зеркало, которое равнодушно отражает процесс моего старения. Я разговариваю с Кристиной и смотрю на себя. Мне не нравится мое отражение. Я понимаю, что имеет в виду Кристина, когда говорит о грустных глазах. Может, у Ивана это фамильное?

Коротко и чтобы было понятней: я потерял ощущение жизни. Не смысл, его-то я как раз и обрел, и в избытке. Смысла у меня много, могу поделиться с кем угодно. А вот моя щемящая нота пропала. Кто бы мне объяснил, куда она запропастилась?

Случалось ли вам приболеть, друг мой читатель (дай бог вам здоровья)? Во время болезни бывает так, что вы едите, но вкуса не ощущаете. Поглощаете условные белки и углеводы, а удовольствия от еды не испытываете никакого. Так вот и у меня с моей жизнью. Я каждое утро ставлю Федькину музыку, ту самую, крымскую, знаю , что музыка звучит замечательная, а нота не отзывается. Затаилась и молчит. Мне вообще стало казаться, что Федька шарлатан, а не музыкант. Уже несколько люсек отлучались от мужей своих навестить и порадовать меня. И навещали. И ублажали меня искренней страстью. Одна их люсек, кадр из золотого запаса, та самая, что ценила во мне «бесстыдство» (лучше сказать, отсутствие ложного стыда), автор изумительного по своей искренности афоризма, который я приведу чуть ниже, поделилась своими впечатлениями: «Мне с тобой стыдно лежать голой». Афоризм же ее был обо мне, и он гласил: «Он не мужчина, он бабник… Замечательный мужчина!» Она даже не любовника ценила во мне. Она просто призналась мне (редкой естественности женщина): я поняла, что такое женщина и мужчина и почему им сладко быть вместе. Она родила от мужа двух дочек, заставила супруга купить сексодром, как у меня, но мужчиной считала меня одного. Я был для нее родовое понятие, явление природы и дар судьбы. И вот теперь ей стыдно быть со мной голой. Как при муже. Вам все ясно?

Ей со мной одним не стыдно было заниматься любовью, потому что это было развлечение Адама и Евы, и если бы я не знал ее, то подумал бы, что это похотливейшая тварь. Она вся дрожала и млела, а кричала так, что неделю после я прятал глаза от чутких соседей. К себе же мужа не подпускала месяцами, и у нее не было любовников, кроме меня. Последний раз она почти не кричала, быстро оделась и стала относиться ко мне как к члену семьи: заботливо и бережно. Плохо дело.

Пропала моя золотая нота. А без ноты – какая любовь? Из наслаждений жизни любви музыка уступает, но и любовь мелодия. Ай да сукин сын…

Было ясно, что я заболел. Может быть, хворь моя называется «усталость от жизни», может быть, «интоксикация продуктами жизнедеятельности опарышей», а может быть, «синдром врожденного дефицита оптимизма». Умные люди называют это «ангедония» – отсутствие вкуса к жизни, исчезновение витальной радости.

Но хворь была не медицинская. Медицинским аспектом являлась слабовыраженная депрессия и отсутствие воли к жизни. Доктора в таких случаях прописывают: мультивитамины третьего поколения (импортные), свежий воздух, глубокий сон, здоровый секс.

С сексом мы разобрались, гулять мне не хотелось, что касается сна…

У меня стихийно образовалась привычка подолгу смотреть на огни ночного города из окна моей кухни, из темноты. Что-то похожее на щемящую ноту отзывалось в душе, а наутро Федькина музыка уже раздражала.

Впрочем иногда я все-таки гулял по моему странному городу.

Почему странному? Да потому, что город никак не может определиться, какое же у него лицо, играет в прятки с самим собой. Ему внушают, что он древний град с почтенными сединами. Просто Самарканд, Бухара и Рахат Лукум. Но никаких священных реликвий, никаких древних памятников нет. Город молодой, зачем навязывать ему славную историю, которой, по существу, еще не было?

Ах, да, была Немига. Было дело. Но Немига сейчас в трубах струится под землей, и когда она есть, то ее как бы нет. Она не лепит облик города. Немига сегодня – это название станции метро. Немига – слабый миф.

Для того чтобы повысить культурный статус города и провозгласить его культурной столицей, на всех домах старше пятидесяти лет понавешали мемориальных досок. Куда Женеве! Столько профессоров, академиков, народных артистов и народных писателей нет ни в одном другом городе мира. Рим – просто захолустье, ни одного народного писателя. Нашему городу навязывают какое-то условное культурное измерение. Но народ не хочет знать своих придуманных героев. А те, кого он хочет знать, не жили в г. Минске. В этом все дело. Минск – замечательный провинциальный город, который делает вид, что он маститая столица и культурная Мекка. Но миф этот обманывает только тех, кто его творит. Минск не дал миру великих людей. Это правда, которая не унижает город; его унижает то, что ему навязывают пигмейский масштаб: заставляют называть великими опарышей, которые взобрались на плечи себе подобным, подмяли их под себя и все равно не видели дальше своего носа. Людей со статусом и престижем, побывавших у Большой Кормушки, тщатся сделать народными героями.

Мне нравится, когда город весенней порой и летними вечерами плюет на все имиджи и выглядит таким, каким он есть. А он молодой и глупый, вдобавок искренний. Минск, будь самим собой, и ты родишь великого человека. Булгаков или Матисс с Пикассо не нуждаются в мемориальных досках. И в Минске знают Чехова и Родена. Не торопите событий, не рисуйте историю. Не пачкайте мусором мемориалок дома мещан. История пока в том, что вы пыжитесь. Какими отвратительными скульптурами заполонили вы честный симпатичный город! Это же изваяния «эстетических вшей» и опарышей, памятники скудости духа тех, кто их учреждал. Увековечьте хоть стрекозу, но сделайте это руками Творца. Судя по всему, лавры Эйфелевой башни не дают покоя градоначальникам, и здесь решили изумить мир безвкусием – соорудить Большой оперный театр. Монструозное, монастыреобразное сооружение делает вид, что украшает собой лучшее место в городе – площадь Парижской коммуны. Аллах акбар, оперный театр – не место, где работают оперуполномоченные. Там арии должны петь. Там красота должна спасать мир. Как этот каземат может пробудить чувство прекрасного?

Дух города поразительно не соответствует его эстетике. Псевдобарокко (сталинское барокко, отдающее вылинявшей Европой), псевдоскульптура, псевдовеличие… Вот сейчас вам повесят на вашу улицу мемориальную доску: здесь жил великий и могучий Упс… Академик etc. Будьте бдительны. Не верьте. Вот сейчас у нас новый премьер: Бублик Урал Захарович. Великий подвижник и отважный хозяйственник. Жуткий либерал. Герой труда. Годится в великие? Почему бы и нет. Наш хлопец. Не исключено, что в недалеком (годиков ему многовато) будущем у нас появится площадь им. Урала Бублика. Интервенция опарышей продолжается.

Сильные мира, правящие этим городом, боятся великих. Они насаждают культ хама и опарыша. Но городу наплевать. Он молод и энергичен, он не хочет становиться столицей опарышей, хотя перепачкан их знаками. С другой стороны, какой город – такие и люди. Согбенные и нравственно неопрятные. Это великий провинциальный город, вечно второго ряда и разряда. Те, кто рвется в великие, уезжают отсюда. Великих рождает правда, честность и презрение к опарышам. Великие личности начинаются с умения говорить правду, а цивилизованное общество – с умения ее слушать. Появится великий, о котором заговорит весь мир, и мемориальные плиты осыплются, словно фиговые листочки. Но город рождает и поощряет серость.

И я не думаю, что Минск исключение. Я не уверен, например, что какой-нибудь Зальцбург (собственно, Солигорск: давайте называть вещи своими именами) достоин Моцарта. Откровенно говоря, я даже убежден в том, что и Моцарт, близко принимавший к сердцу дела опарышей, был недостоин сам себя. Сальери был, конечно, в известном смысле прав. Другое дело, что можно быть правым, а можно – Моцартом.

Вот такие мысли приходят мне, когда я гуляю по городу. Я не уважаю свой город, но люблю его. Примерно так, как друга своего Федьку Муху. А других друзей у меня нет. Скажи мне, кто твой друг – и я скажу…

Да я и не отрицаю. Я, конечно, капля народонаселения в реке жизни, я, несомненно, в известном смысле опарыш и холоп, порождение нашей неплодородной культурной атмосферы. Я не боец, я брюзга. Медицинский эффект от моих прогулок был не слишком велик. Гедонистический город не излечивал ангедонизма.

От печали – к немощи, от немощи – к смерти.

Такая перспектива не воодушевляла меня. Надо было продолжать движение в сторону сопротивления. Пробовал я и через желудок проложить путь к собственному сердцу. Мне квалифицированно ассистировал в этом Вовка Бах.

Бог мой, вы ведь ничего не знаете о Бахе. Проморгал. Эгоизм плюс писательская неопытность тому виной. Простите великодушно. По-моему, я сказал только, что у него голубые глаза. Но это еще не все. Бахус – шеф-повар по должности и кулинар-композитор по призванию. Не удивляйтесь, читатель, все именно так. Лучшие рестораны города Минска, любящего вкусно поесть, сражаются за честь иметь у себя Володьку в шефах.

Он наделен божьим даром. И дело даже не в том, что он является автором более ста (100!) фирменных блюд, многие из которых украшают меню изысканнейших ресторанов Европы. Дар его в том, что он умеет так скомпоновать вкус ингредиентов, что в результате получается нечто неслыханное. Оленина с клюквой, казалось бы. Ну что тут особенного? Однако только это сочетание дает терпкость, которую надо запивать – чем? Это вам все равно чем. Запивать надо исключительно испанскими красными винами, выращенными в провинциях посеверней. Это не законы вкуса, это уже законы космоса. Вы пробовали его фаршированного кальмара? Попробуйте. Пальчики оближете и язык проглотите. Но вы никогда не узнаете, чем же следует фаршировать кальмара. Вам просто в голову не придет совместить… Я – второй человек в мире, знающий этот рецепт. Сами понимаете, буду молчать, как фаршированная рыба. Кстати, к фаршированной рыбе, поросятам, пуляркам и прочей экстравагантной в наших широтах дичи Бах относится как к попсе, как к блюдам низкого вкуса и массового спроса. Это пища тех, считает он, у кого много денег и мало вкуса. У кого много денег и много вкуса – таких Бахус встречал только в Мюнхене, во время международного конкурса, где он играючи оторвал Гран при Серебряную вилку и возможность суперконтрактов. Те же, у кого много вкуса и мало денег (если такие есть в природе), обходят ресторан Бахуса стороной. Между прочим, за весьма выгодное право называться «Бахус» три гиганта гурманной индустрии ведут тяжбу уже несколько лет. Популярность у Вовки просто колоссальна. Сказать, что он легендарная личность – даже не польстишь ему.

Вовка обожает классику, но модернизирует ее безбожно. Там же, в Германии, Бахус сотворил армянский шашлык, но поднес его с таким соусом (или кетчупом?), что фирмы набросились на Вовку, как стаи пираний на полудохлого ишака. Вовка солидно заломил астрономическую цену за свой астральный кетчуп, и сейчас имеет кругленький счет в твердой валюте. Вовка уже почти в Германии, он обязательно уедет, вот только не хочет делать этого без Гретхен. А у Гретхен, он уверен, должна быть только минская прописка.

В принципе Бахус легко и свободно чувствовал себя в любом гастрономическом жанре. Мы могли трескать ледяную водку (предпочтительно «Абсолют», для Бахуса предпочтительно) и закусывать ее банальной икрой. И ничего, не тошнило. Могли просто выпить бутылку-другую белого немецкого вина, плавно перейти на родной «Кристалл» (если есть люди, не знающие, что это такое, поясню: местная водочка отменного качества по смешной цене) и шлифануть все это дело пивком местного разлива «Оливарией». Фоном могли служить просто бутерброды, приготовленные мной. Тоже не тошнило. Правда, такое случалось все реже. Мы становились скупее в желаньях.

Иногда же на Бахуса находил стих. Он приносил бутылку какого-нибудь заморского вина, например, «Бордо», вскрывал его, пробовал на язык и только потом определял, что же он хочет приготовить. Верку мою обожал и никогда не беспокоил, зато меня гонял, как юнгу, на рынок, в магазин, пока не добивался искомой вкусовой гармонии. Мы съедали какую-нибудь импровизацию – скажем, особым образом нарезанное огромными пластами мясо (найти такое – минимум три рынка обскакать), смазанное особым составом, петрушку для которого я добывал на краю света посредством таксомотора. Мясо могло быть свернуто в трубочку, проткнуто, чтобы держать форму, зубочисткой, и весь этот плотный кокон был спеленат еще черными нитками. Далее следовала предварительная обжарка, затем тщательное тушение. Впрочем, все делалось быстро и четко.

После отмашки шефа мы усаживались за стол. Глоток вина. Небольшая пауза. Далее можно позволить себе кусочек вот этого, в нитках. Теперь жди. Пасть занималась огнем, но огнем особого рода. И вдруг до тебя доходит, что именно без этого вина ты ни за что не стал бы есть Вовкины штучки. Еще бордо. Только после того, как Вовка убедится, что ты действительно понял, чего он добивался, можно идти к холодильнику и доставать нормальную водку. Первый тост – за его искусство. Второй – за дружбу. Третий – за любовь. Далее без регламента, но как-то так получалось, что первые три тоста периодически повторялись в нерушимой связке.

На сей раз маэстро привез бочонок итальянского. «Предлагаемая композиция называется» – и дальше что-то труднопроизносимое, под конец Вовка сжалился, и добавил: «или рубленые котлеты». Какой-то «штекс». Всего пятнадцать ингредиентов. Я обреченно пошел надевать куртку. «Отставить», – коротко рявкнул кок. Он не любил прений за делом. «Все с собой. Вскрой пакет. Достань продукты. Принеси рюмки. Можно принять по стопке кальвадоса. Разминаться надо кальвадосом».

– Но у меня нет кальвадоса.

– У меня есть кальвадос. Рюмки на стол.

Я повиновался не без охоты.

– Вовка, а почему именно кальвадосом мы разминаемся?

– Строго говоря, это испанский яблочный самогон. Мы добавляем его в наш фарш, видишь? И потом неожиданно, на противоходе, осаживаем этот тяжелый вкус легеньким итальянским букетом. Букет скромный, тут главное шальная терпкость, антикальвадос. А это в вине присутствует. За что оно и избрано нами. Впечатление будет – сумасшедшее. Если ты не выздоровеешь – то помрешь.

– А можно еще стопку кальвадоса?

– Можно еще по две. Не больше.

– Слушаюсь, сэр.

Как-то так получилось, что бутылка аккуратно уместилась в положенные нам три стопки. Это было несколько загадочно. Не исключено, что я ошибся на пару стопок. В депрессии это бывает. Но Вовка, как истинный профессионал, довел свое блюдо до кондиции. Оно еще сочно шипело, а Бах уже густо запорошил его зеленью. Когда на краю широких тарелок в качестве последнего штриха появились лоснящиеся маслины, я инстинктивно дернулся к холодильнику.

– Куда? – вызверился Бах. – Где бокалы?

– Вовка, может, мы как-нибудь по-нашему, того, водочки, а?

– Ты варвар или диверсант. А может просто дурак.

Наверное, Вовка был прав. Итальянское бодро пошло в стык яблочному самогону. Композиция, наверное, удалась. Правда, на мой непросвещенный вкус во всем этом рубленом было столько перца и специй, что не хватало мяса. Но водки мы все же выпили, уже потом, когда я уяснил себе Вовкин стратегический замысел.

– Ты понял, что водкой ты бы все испортил? – страшно вытаращив глаза пытал меня Бахус, когда мы под водочку перешли к вольной дискуссии. – Это рецепт 14 века. Нашей, правда, эры. Так спасались от чумы.

– Вот как? – любопытствовал я.

– Да. Чуму излечивали, не то что ангендон…

– Ангедонию.

– Да, гедонию.

– Ангедонию, Вовка.

– Проще сказать, духовную чуму.

– Так пьем за здравие чумы!

– Ты что, Женя, кальвадосом переосвежился? Я за чуму пить не стану.

– Послушай, Фейербах, это только для красного словца так говорится. Это значит, мы чумы не боимся, понял? Мы презираем ее и плевать на нее хотели. Усек?

– Усек. Но за чуму я пить не буду. Я тебя уважаю, Женька, ты много знаешь. Больше, чем этот Спинозогрыз, Оскарыч. Я бы даже сказал, что ты умный. А где же ты эту ангендонию, прости господи, подцепил? От баб, что ль?

– Похоже. Не исключено.

– Я так и думал. Вся ангендония – от них.

– И гедония тоже от них.

– Ты так считаешь?

– Я считаю, тебе пора жениться.

– Я тоже так считаю.

– Выпьем за любовь? От чего заболел, тем и лечись, верно?

– Это верно. За любовь. И за дружбу.

– Тогда придется пить два раза.

– Придется… А за мечту?

– За мечту особо. И за тех, кого с нами нет…

Наутро, признаться, мне было несколько лучше. Нутро горело так, словно я пил авиационный керосин и закусывал раскаленными угольями. Но мне уже хотелось пить и есть чего-нибудь человеческого. Хлеба с маслом, например. И чаю, чаю, отцы-святители.

Вечером того же дня я сидел на кухне и привычно наблюдал, как медленно возгораются тусклые звездочки вечности и как нахально соперничают с ними лампочки Ильича (а может, Эдисона: кому что нравится). Раньше и ярче всех зажигалась, разумеется, Венера. Неожиданно в душе моей, потрясенной кальвадосом, произошел микроскопический тектонический сдвиг, не фиксируемый сейсмологией разума, и кратер творчества слегка закурился. Проще говоря, самопроизвольно родился стих. Иначе говоря, произошло событие, которое не происходило со мной уже не один десяток лет. Вот это дурацкое стихотворение, смысл которого (если он там был) поставил меня в тупик.

Я люблю быть ледоколом,

Пробиваться до земли,

Куда, благоразумья полны,

Не доходят корабли.

Я люблю быть черепахой:

Тихо приникать к щели,

Откуда рысью или махом

Благоразумные ушли.

Я люблю быть человеком

(Это – черепахи эхо):

Взяв потертый том Сократа

Иль уткнувшись в прозы риф,

Вдруг, беспричинно и некстати,

Наступить на грабли рифм.

Понять ничего было нельзя. Вдобавок бряцание рифм сопровождалось мистическим звучанием моей утраченной ноты. Стихи были произнесены – и нота, слетевшая с Венеры, превратилась в звездный лучик. Что-то происходило в этом мире. Словно какая-то подсказка была мне дана. Не хватало только надышаться Кастанедой и тихо отъехать в края блаженных. Нет, такой финал жизни эстетически коробил меня. Он был фальшивым, хотя вполне реальным. Где-то даже желанным. Хотелось, чтобы со мной произошло нечто такое, что дало бы мне полное право сказать: finita la comedia, господа, я умываю руки. Сделал все, что мог. Пусть кто может, сделает лучше.

Но это означало проиграть, дезертировать с ринга. Вариантов выигрыша не предвиделось даже теоретически.

И вдруг я, еще не понимая, что я собираюсь делать, но чувствуя, что встал на какую-то правильную линию, набрал номер телефона Верки.

Зачем?

Объясняю вам, что я сам толком не знаю. Ну, если хотите, во мне включилась интуиция. Я почувствовал, что лучше не вмешиваться во внутренние процессы. Путь разума завлек меня в беду, теперь путем безумия пойду… Персиянин Руми, притчи, 13 век.

Интересно, Гете, который спер эту гениальную строку у классика таджикской поэзии, сделал это интуитивно или все же пораскинув мозгами? Какова доля участия германского ума в сотворении художественных шедевров? Надо будет барону Вензелю подбросить тему. Пусть потешится глубокомысленно. Я набрал номер Верки и, как выясняется, у меня даже фраза была заготовлена:

– Голубка моя, а как ты смотришь на то, что я буду у тебя через час и мы устроим ужин при свечах?

– А хорошо смотрю, мой Робин Гуд, – промолвила голубка. Я демонстративно не реагировал на титул благородного мстителя.

– O key. За мной шампанское, а также все необходимые атрибуты и аксессуары. Чао, – игриво поставил я точку, причем вот это "cia-a-o-o" особенно удалось мне.

Что за шампанское без ананасов, читатель?

Просто посиделки. А с ананасом – праздник. Улавливаете разницу?

Во мне проснулось гастрономическое вожделение и я, взяв такси, помчался к Бахусу. Мой гурманный гуру не выказал ни малейшего удивления при моем появлении. Он даже не поинтересовался моим здоровьем, будучи нагло уверенным в том, что чуму как рукой сняло. Сегодня мне требовалось нечто потрясающее в другом роде. На сей раз мне перепал от Вовки его фирменный эксклюзив, блюдо в авангардном стиле, кулинарный постмодерн: окорок в меду. Бахус так прокомментировал букет вкусовых ощущений заявленного меню: «Представь себе, что ты в Гималаях. Кинжалом дамасской стали ты отхватываешь кусок моего балыка – и тебя влечет Джомолунгма. Внезапно на пороге твоей хижины возникает мулатка, словно видение. Ты угощаешь ее как положено. Как ты думаешь, куда дел бы ты всю свою силу, толкавшую тебя к покорению величайшей вершины мира?

Именно так была создана Камасутра.

Или ты собрался не к мулатке?»

Я не заставил себя долго уговаривать и быстренько схватил упакованный окорок. А уж где брать стильные букеты вечерней порой в г. Минске, мне говорить не надо. Рекомендую: проспект генерала Козлова, круглосуточно, цены умеренные, постоянным клиентам скидка. Кстати, здесь я снял пару люсек, не вошедших в мой реестр по причинам неоднозначным. Чтобы общаться с ними более или менее продолжительно, надо быть либо романтиком типа Пигмалиона, либо циником, как Бернард Шоу, либо и тем, и другим сразу. В общем, это не мой стиль.

Вероника (сегодня скорее Ника, чем Вера) моя выглядела так, что мне неловко стало за мой жалкий эксклюзив от Бахуса. Сокровища мира хотелось швырнуть к ее стройным ногам, начинавшимся с элегантных шпилек и сливавшихся, далее, с линией вечернего платья. Очевидно, мне не оставалось ничего другого, как самому прикинуться тем самым сокровищем, и я с удовольствием припал к ее коленям.

Правда, у меня имелось в качестве сюрприза нечто более подходящее. Из трехсот бывших у меня в наличии американских долларов двести пятьдесят ушло на сегодняшний вечер. Из них более двухсот – на серьги, которые могли быть к лицу только леди. Безупречный вкус Вероники стал нашим общим достоянием, и я никогда не ошибался в украшениях. Красоту ее возраста можно было подчеркнуть только неброской роскошью, скромными бриллиантами в изысканно простом овале золота. Я радостно дрогнул, увидев на ней мое любимое колье (мной подаренное). Ни слова не говоря, я сложил на стол мечту мулатки, небрежно объединив ее с великолепным (поверьте мне) букетом. Все небрежно, но аккуратно, в стиле вечера при свечах, с манерами, изобличавшими господина, которого внизу дожидается верный мерседес. Молча, как бы проглотив язык от восхищения, со льстившим ей любопытством (я принял стойку, что было формой комплимента) я осмотрел мою диву. Потом, как бывалый дизайнер-визажист, решивший положить последний сногсшибательный штрих, извлек из крепких ушек известное мне в деталях серебро и попросил свою даму закрыть глаза. Воодрузив бриллиантовую витиеватость, ликующе воссиявшую в унисон с колье, я подвел ее к зеркалу и попросил открыть глаза. Недосягаемая дама покорилась мне.

Уж не знаю, кого она обнаружила там, в зеркале, только она разревелась, как Наташа Ростова, не щадя рта своего. Несмываемая тушь потекла с ресниц, растекаясь пятнами вкруг глаз. Я принялся глупо успокаивать ее (а что умного можно сделать в подобной ситуации?), а дальше стилистика вечера была несколько нарушена. Я расстегнул ей платье, а она проворно сбросила шпильки. Шикарное нижнее белье (не сомневался в этом) я досматривал уже на диване, послушно разложившегося по моей команде (все мое, родное).

Начали мы andante cantabile, медленно и печально, в вольном и фривольном переводе. Все-таки свечи и полумрак (когда я успел выключить люстру, обильно лившую свет на Веркины бриллианта?) обязывали. Наверное, это была классика Камасутры, перенесенная в наши широты: медленно запрягать да быстро ехать. Тектонические толчки в душе моей продолжились и чудесным образом сказались на способностях моего стойкого друга, уже уверенно державшего ритм moderato. Мы замечательно знали и чувствовали друг друга, и сейчас это обостряло наше наслаждение. Конечно, крещендо, дорогая, мощное крещендо. Нет, нет, это не значит, что я тороплюсь. Я уже никуда не тороплюсь. Правда? Правда. Обещаешь? Клянусь. Навсегда. Ты меня, дорогая, знаешь. Знаю, верю… Да куда я денусь, дорогой. Я пять лет ждала этого вечера. И ждала бы еще пятнадцать. Ты меня тоже знаешь. Знаю, верю… Я правда тебе нужна? А разве это убедительное allegro для тебя не аргумент? Ничтожный аргумент? Слабый аргумент? А, неопровержимый аргумент, то-то. К черту твои колючие сережки, Верка. Ну, конечно меняем, позу. Есть, есть в Камасутре своя сермяжная правда, правда жизни и правда любви. Но жалкая Камасутра – это корявые гаммы для начинающих, а мы уже творили симфонию № 40 и не заглядывали в самоучитель. Нас вело вдохновение. Музыкальная логика и мысль не терпят бесконечного allegro. Остыньте. Затаитесь. Накиньте вуаль на страсть. Дайте ложное adagio. Не брезгуйте и невесть откуда взявшимся scerzo. И когда уже непонятно, какая часть на очереди, маэстро, врубите финал. Сумасшедшее presto, мадам. Какой же русский не любит! Пошли литавры и барабаны. Рушатся Гималаи, клубятся мулатки, и на развалинах Армагеддона вырастают тюльпаны. Теплая влага. Это наши слезы. Теплые звуки. Это моя заблудшая нота.

Все у славян через пень-колоду: сначала любовь, а уж потом окорок в меду. Шампанское лилось рекой. Нам было что праздновать. На Верке были только звездами мерцавшие сережки и голубой халат. Я пил из ее классического фасона туфельки и небрежно заедал пронзительно кислым ананасом. Окороку мы также воздали должное. Все тосты были посвящены моей возлюбленной, и она смиренно их принимала, не унижаясь до ложной скромности. Сначала я предложил выпить за неувядающие Веркины перси (причем за левую и правую пили особо), после чего стал называть ее персиянкой. Затем я вознес похвалу ее девичьему животу. Специальной премией были отмечены уста, игравшие в нашей симфонии немаловажную роль. Гран-при я единодушно присудил эдемским вратам, сочная прелесть которых доступна была только мне одному. Я был тронут ее глупой верностью и стал требовать bis. «Врата на bis», – стучал я каблуком по бокалу. «Верчик, мой любимый размерчик», – таков был рефрен. «Сим-сим, открой дверь, отвори на минуту калитку», – кипели во мне чувства. Моя терпеливая подруга перебила меня только однажды. Она призвала меня к ответу: «А ты заметил, какие на мне были трусики?» С моим-то опытом семейной жизни я давно знал, какие мелочи являются главными. Ответ давно был готов (все ответы такого рода должны быть комплиментами): «Такой шикарный ажур можно было и не снимать. С ним я справился бы легче, чем с твоей девственностью». «Дурак», – сказала довольная Верка, и bis не заставил себя долго ждать. Затрепыхалось второе сердце мужчины – это было уже solo для смычка с оркестром. Помню, что концовка была весьма жизнеутверждающей, и свет победил тьму. Партитуры не воспроизведу. Караул устал. Дирижер притомился, смычок изнемог.

Тема любви преобладала весь вечер. Наши тела были языком общения наших душ. Поэтому ничего удивительного не было в том, что я, дожевав окорок и справившись с медовой отрыжкой, прочитал ей свое стихотворение и потребовал объяснить, зачем я его написал. Что я, собственно, хотел этим сказать?

– А ничего ты не хотел сказать, – отвечала Верочка, воодружая свой ажур на прелестной полноты зад. – Просто тебе надо приняться за роман, и больше ничего.

Я был обескуражен потрясающей женской логикой, быстро добравшейся до того, чего мне действительно хотелось.

– Но ведь требуется же какой-нибудь замысел, мотив, творческий порыв, наконец… – начал сопротивляться я для виду.

– И замысла с мотивом никаких не требуется. Все просто: ты садишься и пишешь роман. Ты ведь мастер на все руки. У тебя получится, так надо.

16

И вот я сижу у себя на кухне, дожидаясь поединка звезд с искусственным освещением. Человек всегда сражался со звездами и костры его, лампы и лампады всегда грели и горели ярче звезд. На самом деле человек давно уже, к сожалению, был выше звезд, только боялся признаться себе в этом.

Моя нота, дитя тектонических сдвигов, была со мной, но дышала робко, то ли как предвестие, то ли как отголосок. Будет ли жить моя нота в этой самой ноосфере?

Все зависело от меня.

Между прочим, считается, что любовь и связанные с ней душевные пробуждения и надежды оживают с приходом весны, а лучше лета. У Тургенева все романы летние, а о параллели «Андрей Болконский – мертвый/живой дуб» наслышан даже мой бравый оскароносец. (Чувствую себя преданным и уязвленным. Лицемерию человеческому нет границ. Тешу себя мыслью, что вношу свою посильную лепту в реализм, которому служил всю жизнь: вставляю в свой роман клевету на самого себя. Это не я себя выпячиваю, это другой себя унизил. Если угодно, мой жест – подражание Пушкину. В конце концов, ради истины и прогресса науки и культуры ученые заражали себя бациллами холеры (или чумы, точно не припомню). Искусство требует жертв. Я готов. Но Вы, Евгений Николаевич…

Вам будет стыдно.

Гм, гм. Кстати – тут во мне беспристрастно заговорил профессор – каким занимательным получился скрытый диалог. Вы не находите, читатель? – Б.В. )

Лето, девушки, березы…

Читатель ждет уж рифмы «розы».

Но я не Тургенев и не Толстой, и даже не Гончаров. У меня была зима, стояли легкие морозы. За окном клубились снежинки, странным образом подчеркивая одиночество и навевая грусть. Какой же русский не любит зимы?

Я не люблю зимы. Зима, считаю я, выбрасывает нас из Европы, закрывает облаками звезды. Кроме того, зимой холодно. Не нравится мне.

Ну, что, набрать чернил и плакать?

Как начать свой роман? Быть может, начать просто:

«Я…»

Да, именно так, роман мой начнется с этого гордого местоимения.

Все просто: «Я был плотно зажат толпой…»

Теперь уже нота с любопытством прислушивалась ко мне, жалея меня, сочувствуя и помогая двигаться по эстетическому лабиринту.

Зачем надо было мне писать роман?

Я уже вышел из возраста, когда мне надо было кому-то что-то доказывать. Этот мотив отпадает. Красота взялась спасать мир?

На мир мне, увы, давно наплевать, а красоту саму давно пора спасать. Нет, и я не Байрон. Я какой-то другой. Нет, мессианский message исключается из соучредителей «Легкого мужского романа». Что остается?

Верка, что хотела ты мне сказать? Я не хочу, чтобы меня читали, я даже не хочу, чтобы меня покупали. Чего же я хочу?

Тем временем нота приросла ко мне и приветствовала мой опус. Несомненно. Где-то в середине романа до меня стало доходить, что сей памятник нерукотворный необходим мне как эстетическое завершение судьбы. Моя жизнь, становившаяся художественным материалом, стала поддаваться эстетизации. Материал перестал сопротивляться. И что из того, спросите вы, объявившийся читатель? (Ау, где вы были? Вы пропали как субъект диалога, черт бы вас побрал, вы бросили меня одного. Негоже.)

А то из того, что если лепится красота, значит лепота замешана на добре и истине. И нота тому свидетель и судья. И роман мне уже ни к чему. Роман сделал свое дело, роман можно выбросить. Или отдать Бене Вензелю. Нота Бене: оцените проект, профессор. Слабо, минская школа? (Sic! Sic transit gloria mundi. Беня взял. Беня не гордый. И перед Вами, многоуважаемый читатель, мое представление о Евг. Ник., а не его обо мне. Гордецов следует проучить, наказывая. – Б.В. )

Роман – это своего рода слабоумие, неумение справиться с мыслями. Это кокетничанье и заигрывание с собой. А если это заигрывание серьезно – грош цена автору. Жизнь надо понимать, отдавая себе отчет в том, что переживание сопротивляется пониманию; роман же есть как бы понимание в форме переживания.

Короче говоря, не мужское, не царское это дело. Скоро я закончу свой первый и последний роман, обуздаю слабость, и мне стыдно станет за бездумно прожитые дни. Легкий мужской роман, эпизод в жизни мужчины близится к завершению. Скупая мужская слеза иссякла. Смейтесь, паяцы. Я почти в порядке. Благодарю Веру и Ноту. (Е.Н. понесло… – Б.В. )

Я стал писать роман, как заболевшая собака бросается есть целебную траву. Этот естественный акт выглядит неестественно. Я загнал себя в тупик противоречий – и щемящая нота вновь зазвучала во мне. Это знак того, что я опять нащупал гармонию с космосом. Я жил по-человечески. За рецептом другого счастья обращайтесь к опарышам по адресу: элитные дома г. Минска, что в элитных районах. Стучите – и вам откроют. Вас там ждут не дождутся. Но сначала прогнитесь, лизните, загляните в глаза и ласково улыбнитесь. Будьте разумным человеком, мой добрый совет. Начните с простого. Придайте телу гибкость, а членам прыть. Геть, геть! Але-оп! Неплохо, чудно. У вас получится. Главное, чтобы вы сами себе нравились.

А теперь из любви к чистому искусству и из уважения к читателю перехожу к многозначительному финалу.

Глава 17, или финал

Кто б ни был ты, о мой читатель, предлагаю тебе развлечься, подумать, самоуглубиться или расслабиться. Кто во что горазд. Каждый в меру своего понимания оценит меру моего таланта, если Бенедикт Оскарович фон Вензель не загубит мой талант. Надеюсь, не слишком загубит, если убережет от всевидящих (хотя и плоховидящих) очей супруги (в чем я лично очень сомневаюсь: загубит как пить дать).

Вот что я предлагаю считать финалом.

Наступила весна. Роман мой, как ни странно, подвигался, ангедония убывала по мере прибывания солнца, ощущение горького счастья поселилось где-то в области грудной клетки.

За мной был должок. Помнится, я разочаровал милую крикунью Люську. В принципе я был не прочь восстановить справедливость. С другой стороны, я себе уже все доказал. Как быть?

Ответ мужчины: не знаю. Зачем спешить?

Мужчина – это тот, кто не спешит. Поживем – увидим. Но интрига еще не исчерпана, рано откладывать роман в сторону – и вам, и мне.

Вы все чаще – по утрам! – могли бы обнаружить меня, читатель, во чреве моего любимого троллейбуса № 17. Какая удивительная возможность для кольцевого обрамления сюжета. Помнится, роман и начинался с троллейбуса, обреченно колесившего по кольцу, и даже прибывал на конечный пункт своего назначения, безысходно именовавшегося «Троллейбусное кольцо». Какая находка! Можно окольцевать роман – и дело с концом. Дескать, жизнь продолжается, все на круги своя etc.

Это было бы красиво, но неверно, а значит и не очень красиво. Нет, читатель. Правда жизни состояла в том, что я вырвался из привычного круга жизни и разомкнул кольцо. Троллейбус теперь нужен был мне только на несколько остановок, которые я нередко проходил пешком (все чаще – пешком).

Где же соскакивал я с кольцевого маршрута? Куда я зачастил по утрам? Может к Верке?

Это нелепо. Дело в том, что я теперь практически жил у Веры, и 17 маршрут доставлял меня к ней скорее по вечерам, после работы, чем по утрам.

Может, у меня появилась двадцатилетняя подружка с тугими бедрами, и нас ожидает еще несколько постельных сцен? Вау! Даешь подружку!

Нет, читатель, мимо. Последняя попытка. Хорошо подумай, прежде чем не угадать в третий раз.

Может быть… но нет, вряд ли. Хотя рискни. Ты ведь ничего не теряешь. (Если ничего не теряешь – какой тут риск? Но так почему-то говорят.) Ты хочешь сказать, может быть, я встретил Люську 17?

Неплохо, читатель. Из тебя может получиться писатель, если ты прекратишь читать макулатуру. В твоем предположении есть мысль. Но ты не отгадал. Троллейбус доставлял меня прямо к порогу автошколы, где отставной майор обучал меня водить автомобиль. Какой же русский не любит быстрой езды?

Да вот я, признаться, и не люблю. А еще степенный Бенедикт Оскарович не любит. Почему? Потому что все считают своим национальным долгом любить лихачить. Черт бы побрал ваших коней с их развевающимися гривами. Куда вы несетесь? Опомнитесь… Ответа, разумеется, не жду. (Присоединяюсь. – Б.В. )

Мой сын Иван уже присмотрел мне в Германии приличное авто за приемлемую цену (пришлось поднапрячься на работе), и вскоре я надеялся сразить сюрпризом мою Верунью.

Представляю: я звоню ей, она выходит, привычно направляется на остановку общественного транспорта, и тут я, весь в белом, небрежно распахиваю заднюю дверцу мерседеса. Немая сцена, не меньше.

Читатель вновь вправе поехидничать, припомнив мне любовь к общественному транспорту и снобистское нежелание иметь персональную карету, о которых было написано пером в начале легкого романа. Но что-то подсказывает мне, что читатель не станет этого делать, коль уж он добрался до финала. Должно быть, это вдумчивый читатель. Если бы мой роман был великим – это был бы великий читатель.

Впереди нас с супругой ждало лето и содержательная жизнь еще очень много лет, много зим. Планов – громадье. Вот мы сядем с Вероникой в авто, и я поставлю точку. Обещаю. Мы поедем навстречу собственному счастью по шоссе, упирающемуся в слепящий горизонт. Где-то далеко в светлой перспективе, через тысячу лет, мы умрем в один день в собственном доме на собственном ложе. Все. Точка. Ай, да Евгений, ай, да гений. Немного Голливуд, конечно, так ведь кто мои читатели? Они вскормлены на продукции от Фабрики Грез, и всей душой настроены на happy end. И я бы рад их не разочаровать.

Но пока у меня еще не было водительских прав. Точку ставить рановато. Не будем спешить.

Тем более, что появились обстоятельства, слегка меня насторожившие. Нет, ничего особенного, пустяк, можно сказать. Но все же, все же… Мне с неба на голову свалился кирпич. Упал – но не попал. Гром среди ясного неба – это я еще понимаю. Но кирпич откуда? От верблюда? Или от динозавра?

В сущности это означало: если кирпич не случайность – плохо дело. Кирпич – знак запрещающий. Мне не дают проехать, надо сворачивать с тропы войны. Бить тревогу вроде бы и рано, не замечать кирпич, падающий вам на голову – глупо. Обратиться к Федору и его воинствующим поклонникам?

Был, правда, еще вариант: получить права, сесть в мерседес вместе с Веркой и дать газу совсем по другому шоссе… Неужели на свете невозможно отыскать укромный уголок для двоих? Я и мой Верный Идеал? А?

Посмотрим. Поживем – увидим.

Вот вам вариант открытого финала. Не нравится?

Конечно, после голливудских сказок тошнит от реализма. Понимаю. Но это ваши проблемы. Никто не заставлял вас покупать книгу и дочитывать ее до конца.

А роман между тем пошел вровень с жизнью и все больше превращается в дневник. Мне уже не о чем писать. Я не знаю, что произойдет завтра.

Да и надоело мне смотреть на себя как на героя романа.

Да и на права я не сдал с первого раза. Немая сцена откладывается.

Да и не по себе что-то…

Предлагаю такой финал.

Я шел по широкому проспекту, бодро вышагивал, разумеется, к Верке, моей Веронике, драгоценной Веронике Николаевне. Сюрприз чуть отложен, но не беда. Смотрите, как я шел.

Светило солнце, приветствуя меня, словно князя Игоря.

Я шел по проспекту имени местного комиссара, лютовавшего в Великую революцию во имя народа, а славный, в общем-то, народ, относительно недавно искалеченный революцией (официальная версия постсоветского периода), пер на меня.

Я несгибаемо сближался лоб в лоб с опарышами, размахивая букетом, будто палицей, и свирепо бубнил:

– Я буду счастлив, суки. Вот увидите. Я буду счастлив…

Мирные прохожие шарахались от меня как от чумного.

Эпилог-некролог

Небрежные записки моего друга стали памятником нерукотворным.

Кто мог ожидать подобного?

Нелепая, трагическая случайность оборвала жизнь Жени, с которым меня связывала судьба, а возможно, и кое-что побольше. Мы морочили друг друга, прятали свои чувства за иронией, но любили друг друга – бесконечно.

Я оставил роман в том виде, в котором мы с Женей смонтировали его, потешаясь над собой, миром, волей и войной. Я корчил из себя шута, он корчил шута, а все оказалось серьезно. И теперь меня уже мучает мысль: кто виноват в том, что громада трака «Рено», за рулем которого находился некий иностранный подданный, просто подмяла под себя осторожный подержанный мерседес, настигнутый на кольцевой дороге близ поворота на Минское море?

Грузовик вез продукты, чтобы кормился огромный город, Женя ехал по своим личным делам… Нелепая случайность?

Говорят, мерседес потерял управление. Возможно. Что значит, однако, «потерял управление»? Боюсь, это вопрос не столько технический, сколько философский.

Не хотелось бы заканчивать на грустной ноте, но сама жизнь заменила условный эстетический финал на обыкновенную трагедию.

Считаю своим долгом сообщить кое-какие сведения.

Гроб с телом покойного находился в квартире Вероники Николаевны. Эта великая женщина порядочно постарела за те сутки, когда она в последний раз видела своего Женю. Выглядела она несколько странно. Приличное траурное убранство было к месту и к лицу, разве что резали глаз вызывающе сверкающие бриллиантами сережки. Солнце заливало комнату (несчастье произошло вскоре после его любимого праздника Дня Победы, 13 мая, накануне дня рождения), посредине которой стоял красный гроб, сплошь обложенный тюльпанами. Народу пришло неожиданно много. Места всем не хватало. Несколько часов простояла рядом с Женей Кристина, непрерывно вытирая слезы. Появлялись и исчезали никому не известные потрясенные женщины и мужчины. Вообще собравшиеся были незнакомы между собой.

Рядом со вдовой сидел ее сын Иван, раздавленный горем. Поодаль стоял скорбный Владимир Бах с невестой, совсем еще юной неправдоподобно типичной белоруской, испуганно ухватившейся за руку своего повелителя и уже, отчасти, покорного слуги. У нее были длинные светлые локоны, голубые глаза – таких девушек, казалось бы, просто не осталось в природе. Где он ее отыскал? В том же углу маячила опухшая с перепоя физиономия Федора Мухи, в гуще событий находился и ваш покорный слуга. Лично я не мог смотреть на каменно застывшую фигуру Вероники Николаевны и ее каменно бледное лицо. «Ужгород» был представлен в лице врача-реаниматора и учителя лицея. Никто не снял посмертной маски с усопшего. Не было почетного караула. Ни одна из газет не напечатала некролога. Все это указывало на слабые социальные связи покойного.

Впрочем, не обошлось и без мистики: Государственный оркестр Республики Беларусь (под управлением Г. Финберга) исполнял непонятно откуда звучавшую изумительную мелодию Федора Мухи.

Похоронили моего друга на том же невыдуманном кладбище, где покоятся останки некоторых известных вам персонажей.

Мир праху твоему, дорогой Женя.

Упокой, Господи, его мятущуюся душу.

Бенедикт Вензель

Послесловие

Художественное чутье подсказывает мне, что невозможно обойтись без некоторых дополнительных сведений, которые по техническим причинам не попали в предисловие. Спешу наложить последние штрихи, так сказать, довожу до совершенства по мере возможностей рукопись.

Когда я еще раз (уже второй) внимательно просмотрел роман, готовый к выходу в свет (первый раз я читал письмена Евгения Николаевича, и не очень-то вник в смысл), то вдруг обнаружил, что отсутствует портрет главного героя. Это скандал и нелепица. Я не желаю быть авангардистом, автором подобной сомнительной новации – герой без портрета; это будет похлеще, чем пресловутый черный квадрат. Посему вот вам его портрет.

Рост не выше 170 см., волосы седые, довольно густые. Прямые. На вид лет 40–45. Невыразительное лицо, я бы сказал, отсутствие всякого выражения присутствовало на его лице. Я однажды представил его своей коллеге Стэлле Сучко-Коронадо, 35 лет, тонкому искусствоведу, женщине крупной и напористой (Людмила Потаповна ее знает), и она, уже в отсутствие Евгения Николаевича, отозвалась так: «Ты знаешь, Диктоша (уважительно-ласкательное от Бенедикт – Б.В. ), у этого мужчины умное и открытое лицо. Но на холст не просится». Вы слышали? Не просится. Не правда ли, сомнительный комплимент в устах утонченного знатока живописи?

Или вот еще прелюбопытное свидетельство. Мой близкий друг, скульптор волей Божию Макар Шилобреев, Лауреат Государственной премии, тот самый, работы которого украшают многие даже и весьма отдаленные уголки нашего замечательного города, не говоря уже о частных коллекциях знатоков (в частности, на моем письменном столе возлежит прелестная деревянная наяда, родившаяся под резцом Мастера; ее бы, увеличенную, ближе к Свислочи, под бочок Большому оперному…), после пятиминутного знакомства с Евгением Николаевичем без обиняков заявил тому: «У вас в лице что-то есть, но скульптурными средствами это выразить невозможно». На что Евгений Николаевич смиренно ответил: «Да, я не герой». Присутствовавший при сем писатель Ж. Романюк, известный своим пристрастием к экзотическим персонажам, пронзив взором скромную фигуру моего приятеля, изрек: «М-да-а… Герой не моего романа». Евгений Николаевич смутился и признал: «Мне далеко до Хуана Антонио. Я вас понимаю».

Это к вопросу об объективности моих впечатлений.

Вообще я не понимаю, что находили в нем женщины. Мой рост, например, 189 см., ухоженная борода, очки в золотой оправе, изящный нос. Породистое, извините, лицо. Но я не сказал бы, что имею такой успех у женщин, к каковому, впрочем, не стремлюсь. Семейные устои – не пустой звук для меня, имеющего дело с подрастающим и все более симпатичным поколением. Смею думать, что я примерный семьянин, и в этой части добросовестно выполняю свой тяжкий долг.

Читатель уже прочитал роман, и это хорошо. У него сложилось свое представление – и он имеет на него полное право в наше демократическое время. Сегодня у каждого должно быть свое мнение, говорю я, правда, оно, по каким-то таинственным причинам, до неприличия совпадает с мнением электронных СМИ. В том числе и у меня есть право и, я бы сказал, почетная обязанность встать на защиту культурных ценностей.

Я хочу вступиться за благородную Францию, за мушкетеров духа и подвижников Просвещения, за башню г. Александра Густава Эйфеля, с которой далеко видно.

Я решительно не согласен с мнением моего уважаемого оппонента относительно Минска, столицы нашей родины, жемчужины восточной Европы. Много умных, достойных, порядочных людей живут в Минске. Оглянитесь по сторонам, зайдите в университет, почитайте наши книги. Среди нас немало талантливых ученых и писателей. Наше творчество – летопись вашей эпохи и культуры. Надеюсь, так будет и впредь. Чем, спрашивается, не угодил нашему герою Урал Захарович Бублик, доктор экономических наук, почетный член-корреспондент Евразийской академии наук? Он, быть может, не пророк, но дело свое знает. Да, в названии одной из улиц Минска будет увековечена память академика Упса Рафаила Фирдаусовича, достойного сына белорусского народа. Люди не без слабостей, знаете ли, а художественное произведение – не аргумент, не доказательство, будем откровенны. Зачем смущать души читателей? Авторитетных людей надо помнить, а деяния их пусть себе обрастают легендами в назидание потомкам.

Вступаюсь за честь нашего города-героя. Хоть поздно, а вступленье есть (извините за удачный каламбур).

Иногда я позволял себе тактично вмешиваться в рыхлую ткань повествования, чтобы оживить, взбодрить его метафорой ли, синтаксисом ли. Так сказать, бдительное, пристрастное и покровительственное око автора (мое) чувствуется всюду. Порой трудно бывает сдержать эмоции. Натуры творческие меня поймут. Я позволил себе серию сдержанных реплик в случаях совсем уже двусмысленных или одиозных, так или иначе могущих меня скомпрометировать. Читатель, я уверен, обратил внимание на данный парадокс: имя мое мелькает там-сям на страницах романа, однако сам я не представлен читателю. Отчасти я восполнил этот досадный пробел в настоящем послесловии-«заключении», отчасти компенсировал автохарактеристиками (есть и такой литературный прием, которого я не последний мастер). Но это капля в море. Должен сообщить, что я и в этом случае готов был на подвиг самоотвержения реалиста, то есть готов был вставить нелестную для меня аттестацию, порой откровенно пасквилянтские пассажи, которыми не гнушался Евгений Николаевич, то ли желая подразнить меня, то ли ревнуя, а может, завидуя. Пусть бы решал читатель.

Однако – однако, читатель, я дал слово супруге моей, что никогда в жизни не сделаю этого. «Он выставил тебя похотливым болваном» – вот категоричный вердикт моей лучшей и большей половины. Поэтому страницы романа, посвященные моей персоне, изъяты и спалены!

И вы знаете, рукописи отлично горят. Напрасно было столько шума из-за этой заурядной фразы. Прямо таки занялись огнем, скрутились в синем пламени, почернели и исчезли в водопаде унитаза. И никто ничего не узнает. Так теория еще одного классика не выдержала столкновения с действительностью. Листки-то сгорели-с.

Слово не воробей, и я сдержал свое слово. Аз есмь, но аттестация моя отсутствует. Словно сжег я не рукопись, а самого себя. Уничтожение мертвых страниц обернулось самосожжением себя любимого с последующим развеиванием пепла над водами, гм, не столь священными. Несколько обидно было поступать с собой таким образом. Бог судья Евгению Николаевичу. (Рукописи горят – но ты гибнешь вместе с ними. Это Ваши штучки, мессир?)

И, наконец, последнее. Провидение наделило моего героя фамилией весьма амбициозной: Величанский.

И тут уж я не в силах ничего исправить.

Б.О. Вензель,

д. ф.н., проф., акад., действ. член

...

Ноябрь 2000 – 15 марта 2001

Content

Анатолий Андреев
Легкий мужской роман. Исповедь приятеля

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Провинциальная история

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

12

13

14

15

16

Глава 17, или финал

Послесловие