Александр Петрович Казанцев

Собрание сочинений

Том 1. Подводное солнце

В. Захарченко. Мечтатель и подвижник

Есть люди, которым сама судьба словно предначертала быть «генераторами идей». Всей жизнью и деятельностью своей эти, безусловно, талантливые люди становятся возмутителями спокойствия.

Отвергая истины, ставшие хрестоматийными, смело вторгаясь в область фантазии, возмутители спокойствия будоражат человеческое сознание, увлекая за собою тысячи и тысячи последователей, окрыленных стремлением к необычному, смелому, к поиску нового.

Невольно приходят на ум чудесные слова великого врачевателя И. И. Пирогова: «Все высокое и прекрасное в нашей жизни, науке и искусстве создано умом с помощью фантазии, и многое – фантазиею при помощи ума. Можно смело утверждать, что ни Коперник, ни Ньютон без помощи фантазии не приобрели бы того значения в науке, которым они пользуются».

На долю писателя-фантаста Александра Казанцева, работающего в литературе на протяжении нескольких десятилетий, выпало великое счастье стать возмутителем спокойствия – неистощимым «генератором идей», увлекшим за собою миллионы читателей и почитателей.

Я вспоминаю до безумства смелое утверждение Казанцева, высказанное им в первые послевоенные годы, о том, что тунгусское диво – метеорит, пронесшийся над Сибирью и не оставивший после себя никаких материальных частиц, – является не чем иным, как инопланетным космическим кораблем, потерпевшим аварию над планетой Земля.

Рассказ «Взрыв», появившийся в печати в 1946 году, явился подлинным взрывом фантазии, разбудившим воображение не только юных искателей приключений, – но и маститых мужей науки.

Десятки добровольцев, объединившись в научные отряды, углубились в дебри Подкаменной Тунгуски – в район космической катастрофы. Молодые энтузиасты облазили таежные завалы, образовавшиеся после взрыва, в поисках разгадки одного из самых таинственных и удивительных явлений природы.

Но этого мало. Сейчас стало известно, что Главный конструктор космических кораблей академик Сергей Павлович Королев тоже не избежал убедительного очарования смелых идей писателя-фантаста. Прославленный конструктор был одним из организаторов экспедиции, оснащенной точнейшим оборудованием и вертолетами. Ее участникам во что бы то ни стало хотелось найти хотя бы крохотный кусочек «марсианского» корабля. И хотя ни одного обломка так и не было найдено, энтузиасты, взволнованные гипотезой писателя, продолжали романтический поиск, а ученые писали книги и монографии на тему тунгусского дива, защищали диссертации, получали ученые звания И хотя прошли десятилетия со времен рождения гипотезы Казанцева, споры ученых и фантастов вокруг тунгусского метеорита продолжаются. Возмутитель спокойствия предвосхитил космический век своей фантазией, опиравшейся на научное предвидение, словно предсказывая пору великих космических свершений.

До сих пор со всего земного шара к А. П. Казанцеву приезжают в Москву энтузиасты. Из Австралии и Англии, из США и Франции, из Японии и Швейцарии, из Италии и ФРГ, из ГДР и с Кубы, из многих и многих стран приезжают писатели и романтики, для того чтобы побеседовать с родоначальником одной из самых пленительных гипотез нашего беспокойного времени.

Невольно встает вопрос: почему происходит такое? Что поднимает людей на штурм неизведанного? Какие силы родились в человеческом обществе, чтобы заставить людей беспредельно искать новое, пытаясь заглянуть в завтрашний день через головы потомков?

Фантастический поток знаний упорно сметает границы старых представлений, заставляет человека не только удивляться, но и искать все новые и новые подступы к постижению жизни. Человеческий разум обладает исключительным, я бы сказал, удивительным свойством предвидеть и предугадывать. Кто-то должен брать на себя смелость прокладывать тонкий пунктир грядущих открытий, кто-то неустанно должен искать формулу завтрашнего дня. Это делают фантасты…

Наш век научно-технической революции уже подготовил людей к восприятию самого необыкновенного. Об этом образно и прекрасно высказывается старейшая наша писательница Мариэтта Сергеевна Шагинян:

«Пришло время, когда силы, выходящие за пределы человеческого восприятия, ультразвук, который нельзя услышать, ультраскорость, которую нельзя себе представить, пришли на службу человеку. Новые научные открытия надвигаются на нас, на нашу психику, на систему наших чувств и мышления с огромной силой воздействия, и они, эти открытия, влияют не только на материальный мир, они перевоспитывают самого человека, меняют его характер, образ мышления, привычку, способ жизни».

Да, именно сегодня, когда мир потрясен двумя революциями – Великой Октябрьской революцией, принесшей миру кардинальные изменения в социальной сфере, и научно-технической революцией, охватившей все стороны жизни. Сегодня человек сталкивается с необходимостью коренной ломки того психологического барьера, который естественно возникает в силу старых традиций и представлений перед стремительным наступлением нового.

Мы живем в сложном мире, созданном матерью-природой, и одновременно в мире, созданном нашими руками и нашим разумом. Максим Горький дал блестящую характеристику окружающему нас миру. «Второй природой» назвал он все, что создано человеком.

Старушка природа формировалась своей эволюцией миллионы лет. Она столкнулась со «второй природой», на создание которой требуются даже не столетия – годы. Именно эту «вторую природу» и выбрала местом своего действия научная фантастика. Ее поле деятельности распространяется несравнимо больше в завтрашний день, чем в прошлое. Это и понятно – ведь именно будущее дает возможность широко развернуться человеческой фантазии.

Советские люди оптимистичны по своему существу. Мы верим в светлое будущее человечества – коммунизм и верим в самого человека, в его гуманность, в его разум, в его силу.

Не потому ли научная фантастика стала сегодня одним из любимейших жанров – в первую очередь у молодежи? Она ищет в этой литературе необычное, ищет контуры грядущего, свой завтрашний день.

И не зря выдающийся советский писатель Леонид Леонов, охваченный порывом познания будущего, восклицает:

«О, как безумно хочется хотя бы через травинку, через парящее в небе облачко, даже со сверхптичьего полета взглянуть потом, потом на наше продолжение в веках…

Часть этого задания ложится и на так называемую научно-фантастическую литературу, которой хочется попутно пожелать большего совершенства, в частности умножения сюжетных координат, в пересечении которых образуются поразительные детали, выясняются неожиданные и незнакомые еще очертания новой эры.

Но лучше всех для нас сделают это универсальные, авторитетные, увлекательные, еще лучше – вдохновенные обзоры по ведущим наукам современности, причем с некоторым люфтом, вольностью в сторону чрезмерных допущений и даже, прошу прощения у редактора, с малой долей гипотетической ереси, которую иные ученые-блюстители столь терпеть не могут и в личине которой нередко на сцене науки и жизни появляется истинное новаторство».

Александр Петрович Казанцев пришел в советскую литературу именно в этот чудесный и удивительный период формирования научно-фантастической литературы, которую можно назвать подлинным детищем двух революций.

Научно-техническая революция вооружила автора огромным комплексом знаний. Великая Октябрьская революция вложила в его душу могучее представление о коммунизме – об обществе завтрашнего дня, в котором предстоит жить человечеству в грядущем. Сплав этих двух начал и лежит в основе произведений талантливого писателя, сумевшего увлечь своим творчеством миллионы романтиков, своих читателей.

Казанцев появился в нашей литературе тогда, когда еще находились иные критики, снобистски трактовавшие произведения научно-фантастического жанра как некую «инженерную» фантастику, пытаясь тем самым переселить новый жанр литературы из мира искусства, анализа человеческих душ в мир машин и железок, обескровленный отсутствием человека с большой буквы.

Кто-то упорно считал в свое время, да порою и сейчас пытается считать раскрытие научной или технической идеи, показ борьбы за ее воплощение неким популяризаторством, исключающим художественную ценность произведения.

Александру Казанцеву, как одному из основоположников жанранаучной фантастики в нашей стране, пришлось выдержать многолетний бой за утверждение дорогой ему литературы, за доказательство того, что новые проблемы, встающие перед человечеством, являются в первую очередь отражением человеческих радостей и страданий, светлых идей и горячих образов.

Писатель-коммунист увлечен не только экзотическими и дерзкими идеями в области науки и техники. Его внимание привлечено в первую очередь к социальному, нравственному и моральному облику коммунистического завтра. Своей основной задачей он ставит необходимость звать читателей в это завтра. Рисуя картины будущего, Казанцев использует фантастику прежде всего как зеркало действительности Отталкиваясь от романтики наших дней, он рисует грядущее продолжением того великого дела, которым занято сегодня все передовое общество мира, и в первую очередь советские люди.

И нет ничего удивительного в том, что широко известное произведение «Пылающий остров» печаталось изо дня в день не только в «Пионерской правде», но и в газете французских коммунистов «Юманите», являясь политическим оружием в борьбе против империализма и монополий.

Космонавт Георгий Береговой в своей книге «Угол атаки» пишет:

«.. Казанцев задолго предугадал принципиальную конструкциюнынешнего лунохода и „ошибся“ лишь в таком элементе, как гусеничная передача». А ведь автор описал свой луноход в повести «Лунная дорога» в 1959 году, когда даже и не мыслили о высадке советского лунохода на поверхность спутника Земли.

Александр Петрович Казанцев родился в 1906 году в старинном степном городе Акмолинске, ныне Целинограде. Он учился в Омске, высшее техническое образование приобрел в Технологическом институте Томска, который окончил в 1930 году. Молодой инженер начал свой жизненный путь на производстве механиком Белорецкого металлургического завода на Урале, затем научным сотрудником одного из московских исследовательских институтов. Участвуя в оборудовании советского павильона международной выставки 1939 года в Нью-Йорке, писатель приобретает первые впечатления «американского периода» своей жизни, которые так помогли ему впоследствии при написании романов «Пылающий остров», «Арктическийmooi», «Мол Северный» и «Льды возвращаются».

Уже тогда, в предвоенные годы, Александр Казанцев начинает свою первую пробу пера, утверждая себя в реалистической фантастике, которой он остается верным всегда.

Наиболее плодотворным мотивом раннего творчества писателя был политический памфлет, облеченный в увлекательную формулу фантастически-приключенческого повествования. Художественно убедительно писатель вскрывал неприглядное лицо капиталистического мира, показывая образы дельцов от науки, врагов человечества и социализма. С другой стороны, он изображал эпоху великих работ коммунизма: поворот сибирских рек, цветущие пустыни Средней Азии, расцвет атомной энергетики. Перенося действие в желаемое будущее, оставаясь писателем-реалистом, Казанцев уверенно опережает реальность, как бы экстраполируя ее в завтра.

Ранние произведения писателя особо ценны тем, что в тревожные предвоенные годы и в годы «холодной войны» они звали люден к борьбе за единение усилий человечества во имя светлой жизни.

В дни Великой Отечественной воины А. П. Казанцев становится военным инженером, он руководит одним из крупнейших научно-исследовательских институтов, работавших на победу. Писатель заканчивает войну уполномоченным Государственного Комитета Обороны СССР в Вене, в звании полковника. Послевоенный период он целиком отдает литературе.

Роман «Пылающий остров» впервые увидел свет в предвоенные годы. Это публицистически страстный памфлет, предостерегающий человечество от пагубного использования достижений научной мысли. По сути, писатель предвосхитил трагедию атомной бомбардировки Хиросимы 1945 года.

Романы «Арктический мост» и «Мол Северный» подчеркивают другую сторону дилеммы, стоящей перед человечеством. Или угроза всеобщего уничтожения – или разрядка международной напряженности, мирное сосуществование и сотрудничество разных социальных систем. Произведения Казанцева рассказывают о строительстве подводного плавающего туннеля между берегами СССР и Америки. Это не только нить, соединяющая два континента. Это попытка показать единство интересов народов разных стран в решении глобальных проектов, улучшающих нашу планету.

Черпая вдохновение в замечательной летописи великих строек нашей страны, таких, как Магнитогорский комбинат, волжские гидростанции и Днепрогэс, покорение Ангары и Енисея, писатель как бы продолжает нашу историю в грядущем. Его герой воплощает в себе черты человека коммунизма, отражая характеры выдающихся строителей нашего времени.

Целая серия повестей и романов Александра Казанцева рассказывает о завоевании космоса. «Лунная дорога» и «Планета бурь» (1959), рассказы «Гость из космоса» и «Марсианин» (1953–1958), «Звездные пришельцы» (1960), очерк «Из космоса – в прошлое» (1972) – все это ступени, рассказывающие миллионам читателей о хитросплетениях на пути познания вселенной. Подобно гипотезе о тунгусском взрыве, эти произведения вызывали всемирный интерес. На III Всемирном конгрессе палеокосмонавтики, проходившем в 1976 году в Югославии, книги Казанцева серьезно обсуждались как основа новой науки о возможном посещении нашей Земли инопланетянами.

Предлагаемый читателям трехтомник произведений Александра Казанцева включает в себя наиболее интересные и значительные произведения одного из основоположников советской научной фантастики.

В первый том настоящего собрания входят роман «Подводное солнце» и повесть «Лунная дорога». Роман изображает великую стройку в Арктике, которая должна изменить лик планеты. Автор показывает титанический труд людей, тернистый путь изобретателей, освещая тайны научно-технического творчества. Образы героев раскрываются в их действиях и взаимоотношениях. Они целостны и сочны.

Повесть «Лунная дорога» как бы воплощает в художественных картинах идею Константина Эдуардовича Циолковского о распространении земного разума во вселенной. В увлекательной форме читатель знакомится с гипотезами о звездных пришельцах, с усилиями человечества проникнуть в тайны космоса. Параллельно с этим в повести раскрываются критические мотивы, показывающие полную неприемлемость законов буржуазной морали в великом деле освоения вселенной.

Второй том собрания включает в себя фантастический роман «Сильнее времени» и ряд рассказов. Писатель выступает как зрелый мастер жанра. Перед глазами читателя проходят люди разных времен и культур, различные исторические периоды.

Герои романа – наши потомки, люди будущего: физики и космонавты, рабочие и инженеры, философы и астрономы. На огромных просторах солнечной системы разворачивается действие. Хорошо скомпоновав сюжет, он овеян духом романтики и поиска. Человеческие судьбы порою заканчиваются трагически. Это отражает вечную диалектику борьбы за прогресс, опровергая обывательское представление о коммунизме как об обществе, где нет ни горя, ни печали. Основной конфликт происходит между любящими друг друга персонажами – Виленой и Арсением. Перед ними встает, казалось бы, непреодолимый барьер – парадокс времени. Но, опираясь на новые гипотезы космологии, автор дает художественное решение конфликта: влюбленные проносят свои чувства через века и дали, оказываясь сильнее времени.

Рецензируя роман, газета «Социалистическая индустрия» сообщила, что заслуженный деятель науки и техники профессор М. М. Протодьяконов, читая произведение, насчитал в нем около ста новых открытий и изобретений, таких, как гипотеза о возможном использовании энергии вакуума, создание глобальной радиоантенны, пробуждение памяти предков и др.

Третий том А. Казанцева включает в себя повесть «Планета бурь» и роман «Фаэты».

Последний роман еще более масштабен и многосложен, чем предыдущая космическая эпопея. Мне выпало счастье присутствовать при его зарождении. Беседуя с писателями, Нильс Бор, великий датский физик, высказал мнение о том, что термоядерное оружие, если оно не будет запрещено, может привести к всемирной катастрофе. После беседы с великим физиком Александр Казанцев и задумал свой новый роман, перенеся знакомые нам империалистические конфликты в лоно вымышленной цивилизации. Два агрессивных государства, основанных на классовом угнетении, обладают «оружием распада». Использование этого оружия и вызвало космическую катастрофу: планета Фаэна разлетается на миллионы осколков. Перед глазами читателя проходит ряд действующих лиц повествования. Многие из них гротескны, даны крупным планом, несколько условно, что характерно для политической сатиры.

Заключительная книга романа посвящена изображению коммунистической Земли. Мы снова знакомимся с авторским видением будущего Оно масштабно, красочно, отличается глубокой философской широтой.

Основные достоинства литературно-фантастического метода Александра Казанцева – это в первую очередь яркость и масштабность изображения социально-политических конфликтов. Автор обладает исключительным воображением, он владеет диалогом, ему удаются образы действующих лиц. Но больше всего читателя привлекает оптимистичность социальных прогнозов писателя, тот дух романтики, который не оставляет равнодушным ни одно человеческое сердце, если оно не закрыто для светлой мечты.

Именно в этом следует искать причины популярности книг Казанцева. Его произведения изданы общим тиражом более 4,5 миллиона экземпляров. И переведены они более чем на два десятка языков мира.

Войдя в большую литературу, Александр Казанцев остается увлеченным инженером. Он член Центрального Совета Всесоюзного общества изобретателей. Он выдающийся шахматный композитор – международный мастер. Он встречается со своими читателями, активно участвует в дискуссиях и спорах.

При взгляде на его деятельность в литературе и в общественной жизни невольно вспоминаются слова Анатолия Васильевича Луначарского, который проницательно говорил в свое время:

«Когда социализм начнет осуществляться, очень многие пламенные утописты, донкихоты, фантасты найдут применение для своего героического романтизма в работе для революции, перестанут быть фантастическими рыцарями, а станут настоящими практиками.

И чем больше они будут верить в свой идеал, чем большими практическими идеалистами они окажутся, тем более надежными и сильными сподвижниками нашего общего дела они явятся».

Именно таким замечательным подвижником нашего общего дела является писатель-фантаст Александр Казанцев, чьи избранные произведения и предлагаются сегодня вниманию нашего советского читателя.

Василий Захарченко

Сыну моему Андрюше,

который мало жил, но много мечтал,

посвящаю

Автор

Подводное солнце

(Мол Северный)

Роман-мечта

Отечество

славлю,

которое есть,

но трижды –

которое будет.

Вл. Маяковский

Часть первая (пролог)

Гайдаровцы

Но уже закрутилось, заскрипело тяжелое колесо, вздрогнули, задергались провода: «Три – стоп», «Три – стоп», остановка! И загремели под крышами сараев, в чуланах, в курятниках сигнальные звонки, трещотки, бутылки, жестянки. Сто не сто, а не меньше пятидесяти ребят мчались на зов знакомого сигнала.

А. Гайдар. «Тимур и его команда»

Глава первая. Силы полярные

Противостояние!

Исконное противоборство вечно спорящих сил!

Два враждебных начала, тепло и холод, были давно у меня перед глазами, еще когда я работал механиком на полярной станции. Наш арктический остров был неприютен с виду, но мы его любили – голый, скалистый, почти всегда покрытый снегом и льдом. Находились мы вдалеке от больших морских дорог и ближайшими нашими соседями были географы, жившие на другом небольшом островке, скрытом от нас линией горизонта, и связывавшиеся с нами по радио.

Однажды я и Федя, десятилетний сын нашей радистки Марии Семеновны, самый маленький обитатель зимовки, пошли смотреть льды.

Это было нашим любимым занятием. Меня захватывала яростная схватка могучих сил или покоряла первозданная красота этого мира безмолвия. А Федя – тот смотрел на льды практически. Он собирался стать полярным капитаном и к льдам относился не как зритель. Он изучил их повадки и дрейф, различал шугу и блинчики, лед годовалый и паковый. Мальчик не прощал льдам, что в далеком прошлом Земли они сползли с севера на европейские равнины, губя все на пути и оттесняя жизнь к экватору. Он смотрел теперь на них, как на врага, временно отступившего под влиянием солнечного тепла в Арктику, чтобы притаиться здесь, у полюса. Весной эти неподвижные льды, растолканные буйными ветрами от спячки, с грохотом вздымались зубчатыми хребтами торосов. Черные молнии трещин бороздили тогда их снежное покрывало и, разгромленные, льды с угрозой отступали еще дальше на север.

Знал Федя, что будут они возвращаться разбойничьими шайками, преграждая путь кораблям. А за ними следом продвинутся и паковые льды, чтобы стиснуть суда в своих смертельных объятиях.

Ради льдов и наблюдения за их состоянием по существу мы и жили здесь, на отшибе. Сложенные из мельчайших деталей сведения о льдах в масштабе всей Арктики превращались в карту ледовой обстановки, которую ждали полярные навигаторы. Никакие метеорологические спутники, летающие вокруг Земли, не могли в полной мере заменить нас, – ведь Арктика большей частью скрыта толстым слоем облаков.

Федя, его родители да я – вот и все население «края света», в котором мы жили. Северный полюс был от нас не так уж далеко. Начальник полярной станции Иван Григорьевич Терехов, отец Феди, считал нас всех пограничниками. Федя этим очень гордился. Где-то здесь, рядом проходил раздел между двумя мирами, и, хотя в этом районе мы не видели ни одного иностранного корабля, а чужие самолеты пролетали поблизости крайне редко, ощущение соседства с тем, другим миром, владело нами постоянно – радио не давало забыть об этом. Недавно американцы хвастливо сообщили, что их самолеты совершили в район Северного полюса свой тысяча первый метеорологический вылет.

Наша четверка была дружной. С Иваном Григорьевичем мы вместе прошли тяжкий солдатский путь до Берлина, потом и в Арктику вместе отправились. Находясь вдалеке от Большой земли, мы жили ее делами и заботами. Неспокойно было на нашей планете, нечто подобное космической катастрофе постоянно угрожало человечеству, и только мощь передовых государств, объединившихся между собой, удерживала империалистов от большой войны. Но мы верили в разум, в торжество справедливости. И веря в это, мы жили и увлекались всем тем, чем жили и увлекались все наши соотечественники, вся Большая земля, с которой нас сближало радио. Не пропускали даже трансляций главных футбольных или хоккейных матчей.

Наш Федя по-настоящему ни футбола, ни хоккея не видел. На материке он бывал совсем еще маленьким, когда родители ездила в отпуск, дождавшись смены на станции. Следующая смена ожидалась лишь в будущем году, когда Феде предстояло начать учебу в интернате, сразу в пятом классе.

На острове мы все стали его первыми учителями. Мне достались английский язык и труд. В том, что в языке Федя достиг больших успехов, заслуга была вовсе не моя, а скорее магнитофонных записей с уроками английского. А мастерить все что угодно с помощью столярного и слесарного инструмента научил его я. И конечно, читал он запоем все, что попадало на остров, а радио слушал без устали.

Была у Феди своя мечта, главная цель жизни. Он готовился стать полярным капитаном, изучал морские лоции. Стоя подолгу на берегу и глядя в море, он думал о промышленнике Санникове, которому когда-то привиделись с острова Котельнического горы загадочной земли. Правда, с тех пор никто так и не разглядел ни разу тех гор, но перелетных птиц, летевших с севера, где должна была бы быть невидимая земля, замечали.

Однажды я раскрыл ему тайну былых «исчезнувших» земель. Целые острова меняли в океане свое расположение. Советские летчики доказали это, обнаружив одни и те же земли в разные годы в различных местах. Оказалось, что острова с почвой, травой на ней, с горами и стекающими с них ручейками покоились на гигантских айсбергах, уносимых капризным течением. Должно быть, Санников и видел горы такого плавучего острова, получившего легендарное название Земли Санникова. И таинственная Земля Андреева, неизвестно куда вдруг пропавшая, возможно, тоже была плавучим островом…

С того момента Федя больше всего на свете жаждал увидеть на горизонте подплывшую к нашему острову Землю Санникова. И даже сказал мне в один из дней:

– Только бы увидеть, а там поставим ту землю на якоря.

Над Фединой кроватью висел портрет знаменитого полярного капитана Воронина, а под ним – портрет Нансена с его словами – «Северный морской путь – это всего лишь иллюзия, напрасно чаровавшая мореплавателей на протяжении столетий». И была эта надпись перечеркнута красным карандашом.

Таков был наш Федя.

Мария Семеновна нежно опекала и сына, и нас, взрослых. И командовала нами, как и полагается при матриархате. Она безропотно чинила и стирала наше белье, но зато деспотически заставляла нас мыться в «бане», в которую по субботам превращалась кают-компания.

Была она женщина статная, чудесно спивала украинские песни, смеялась по-девичьи звонко и никогда не сидела без какого-нибудь дела.

…В тот день ни я, ни Федя не подозревали, что наша прогулка на этом острове будет последней.

Изломы льда ослепительно блестели на солнце. И все поле, на которое мы смотрели, казалось усеянным бриллиантами, сверкавшими зелено-голубыми и розовыми огоньками. Наглядевшись на льды, мы пошли домой, взявшись за руки.

– К утру пролив очистится, – заметил Федя.

Пожалуй, он был прав, наш юный капитан. В проливе, между кусочком нашей земли и островом географов, насколько хватал глаз, льды пришли в движение. Невидимая сила со все усиливающимся гулом и грохотом взламывала поле, сталкивая и раскалывая дыбящиеся гигантские глыбы. Быть чистой воде!

Вдруг Федя сжал мою руку и, остановившись, стал прислушиваться. Я и сам различил в знакомом грохоте льдов какой-то посторонний, монотонный и прерывистый звук. Самолет? Как его занесло сюда?

В небе летели низкие рваные тучи. Только там, где гасла вечерняя заря, виднелось оранжевое небо.

Зажегся огонек в окне полярной станции, словно отблеск уже закатившегося солнца. Мать-начальница ждет нас к ужину, наверное, выговор сделает за опоздание. Иван Григорьевич, конечно, уже давно вернулся с метеоплощадки и переписывает показания приборов в дневник.

Федя присел на корточки и потянул меня за собой.

Прерывистый рев послышался над самой головой. Незнакомого вида самолет вырвался из низких облаков и круто пошел к земле. Моторы его работали с перебоями. Неужели летчик хочет сесть на этом пятачке?!

– Льды-то вскрыло! – закричал Федя и бросился что было сил к нашему домику. Я побежал следом за ним.

Мы видели, как самолет, словно нехотя, с трудом перевалил через нашу станцию, чудом не задев антенны, потом, набрав немного высоты, стал разворачиваться. Он делал новый заход. Но почему он избрал ориентиром именно наше жилище? Может быть, ему за ним видна достаточно большая льдина, чтобы сесть?

Я остановился, задыхаясь. Предчувствие чего-то неотвратимого и ужасного, чему я бессилен помешать, сковало меня.

Самолет коснулся земли у самого дома, потом подскочил…

«Хоть бы прошел над крышей. Может быть, пройдет…» – мелькнула мысль.

Но самолет не прошел… Крыло его врезалось в крышу, и стены домика покосились, словно он был картонный. Сверкнула вспышка огня и тут же раздался оглушительный взрыв. Яркий язык пламени выплеснулся в небо, потом повалил черный дым, который стал расплываться над островом как огромная низкая туча.

Когда мы подбежали к месту катастрофы, самолет и наш дом, вернее, то, что от них осталось, пылало, как один большой костер. Подойти к нему было невозможно.

Как могли мы потушить пожар?

Ветер гнал на нас дым. Глаза слезились, нечем было дышать. Пришлось обежать дом, зайти с другой стороны. Но огонь и жар и здесь не давали подойти ближе, чем на десять шагов. В отчаянии кружили мы вокруг пожарища, все еще надеясь на какое-то чудо…

Почти всю ночь мы перетаскивали продовольствие из склада, который находился поблизости от пожара и мог загореться в любую минуту, в небольшой сарай, ставший теперь единственным нашим убежищем на острове. Среди ночи огонь затих, и ветер улегся, но мы продолжали и темноте подтаскивать мешки и ящики к сараю, сваливая их прямо в снег. Пусть это было уже не нужно, но мы боялись остаться без работы…

Не берусь сейчас, когда прошло время, описывать, как на следующее утро, пока измучившийся мальчик спал, я один пробрался на пожарище, как вырубил могилу в промерзшем грунте и перенес в нее останки отца и матери Феди, как позвал Федю проститься, и мы вместе забросали яму комьями мерзлой земли, а потом воткнули в изголовье холмика винтовку Ивана Григорьевича с обгорелым ложем.

Мальчик не плакал, но я чувствовал, какого труда это ему стоило, и как мог успокаивал его.

– Провианта у нас с тобой хватит надолго, – говорил я, словно это теперь было важнее всего. – Нас хватятся, пришлют помощь…

– Корабль придет только через три месяца, – ответил мне Федя.

– Нас непременно хватятся. Как перестанут получать наши радиосводки, так и хватятся…

Осматривая лежащие на почерневшем от копоти снегу части самолета, отброшенные взрывной волной, мы обнаружили два каких-то серых ящика, видимо из-под кинопленки, и портативную резиновую лодку с приделанными к ней мехами. Ящики нам были ни к чему, а вот лодка нас заинтересовала. Выдержит ли она двух человек и груз, – вот первое, о чем мы подумали.

У нас на острове не было лодки. Остались только весла от шлюпки, которую осенью унесло в море.

Мы аккуратно расправили на снегу наш трофей. Судя по размерам, лодка вполне могла бы принять нас обоих. Мы решили пойти посмотреть на пролив.

За прошедшую ночь пролив очистило от льдов. По морю гуляли свинцовые волны. Разглядеть соседний остров нечего было и думать. Он был недалеко, но все же за горизонтом.

Федя без слов понимал меня. Там – база географов и рация. Можно послать донесение о случившемся и о вторжении неизвестного самолета в наши северные пространства.

Наша трофейная лодка все же пострадала от огня. Мы с Федей прикинули, можно ли ее починить. Решили, что можно. О том, какой рискованной будет переправа через пролив, мы не говорили.

Глава вторая. Льды и резина

Вместе с Федей мы сделали клей, растворив в бензине кусочек каучука. Я отрезал его от подошвы моих запасных, «праздничных», ботинок, хранившихся, как и бензин, в складе и перенесенных в сарай. Резину для заплат нам удалось выкроить из внутренних переборок лодки.

Потом, заклеив дыры, мы наполнили лодку воздухом. Она стала упругой, как автомобильная камера. Можно было пробовать ее на воде. Чтобы наше сокровище не унесло, я привязал к нему веревку, конец которой Федя намотал на руку.

Со скалы мы смотрели на свое суденышко, которое подпрыгивало на волнах, шлепая дном о камни, когда вода отходила. Только после этого я забрался в лодку. Она могла выдержать и Федю и еще кое-какой груз.

А Федя стоял на скале, продолжая держать линь, как он назвал веревку. Волны разбивались о скалу у его ног, и облака брызг то и дело скрывали от меня мальчика.

Вода в проливе по-прежнему была свободной от льдов. Если еще сутки они не вернутся сюда, мы сможем добраться до соседнего острова.

Посовещавшись, мы решили захватить с собой все наиболее ценное. У географов нет метеоплощадки, такую службу в этом районе несли только мы. А ее надо было во что бы то ни стало возобновить. Федя ловко взобрался на столб, снял самописцы, термометры и даже флюгарку. Я демонтировал другие приборы. Метеоплощадка переносилась на другой остров!..

К вечеру сборы были закончены. Вытащив лодку на берег, я отправил Федю в сарай спать. Если на рассвете в проливе будет достаточно льдин, чтобы унять разыгравшуюся волну, и в то же время не слишком много, мы тронемся в путь.

Ночью я не спал, только провалялся на шкурах в сарае. Все думал, имею ли я право рисковать жизнью мальчика? Не лучше ли сидеть на острове и ждать помощи? Но у нас всего несколько спичек, бензин на исходе, нет никаких медикаментов – все погибло во время пожара. У нас есть консервы, но мы бессильны против холода и любой пустяковой болезни вроде насморка. Иван Григорьевич, Иван Григорьевич! Как бы ты поступил на моем месте? Ты бы сказал, что главное – метеосводки, и наверняка тоже поплыл бы…

К утру подул резкий ветер. Когда выглянуло солнце, над берегом в мельчайшей водяной пыли загорелась радуга. Я разбудил Федю. Он хмурился спросонья, ничего не соображая. Потом мы пошли к могиле, прощаться…

…Федя сидел на корме, а я греб. Грести веслами от старой шлюпки оказалось неудобно. С трудом отплыли от берега. Волны вскидывали нашу лодочку. Мы то проваливались между ними, то взлетали на их гребни.

Преодолев полосу прибоя, я стал грести реже. Надо было беречь силы на весь переход.

Ветер в Арктике никогда не бывает постоянным. Теперь он уже дул нам в бок. Уж лучше бы бил в лицо. Боковой был особенно неприятен. Волны ударяли в низкий борт, который едва высовывался из воды. Феде приходилось вычерпывать воду из лодки котелком. Я хотел было держаться против волн, но Федя сказал, что так мы рискуем сбиться с курса. И он был прав. Надо держаться раз выбранного направления, за которым Федя следил по компасу. Этот мальчишка был прирожденным моряком!..

Погода портилась. Стали налетать снежные заряды – молниеносные метели, несущие дыхание зимы. Издали они казались косыми столбами, протянувшимися с неба к самой воде.

Когда мы входили в полосу заряда, все вокруг становилось серым и мрачным. Волны, словно воспользовавшись мглой, бесились, пытаясь опрокинуть лодчонку.

Я старался отвлечь Федю как мог от окружающей непогоды единственным, что у меня было, – словом.

– Вот твой дядя работает на стройке гидростанции. Это, брат, не просто сооружение для получения энергии. Это часть единого плана преобразования природы. В бесплодных степях вырастут леса, новые моря будут омывать как бы новый материк, материк плодородия…

– Для настоящих моряков новые моря слишком мелкие, – хмуро говорил Федя.

– Ты против мелких морей? Напрасно, тут, брат, свое преимущество есть. Скажем, наши арктические моря на сотню километров от берегов мелкие. Вот если бы их отгородить от идущих с севера льдов, как на юге отгораживаются лесом от суховеев, вот было бы здорово, а? Ты как думаешь?

Федя слушал внимательно, но молчал, не зная, что ответить.

– Молодой годовалый лед, – фантазировал я, – появляется каждую зиму. Но он не страшен нашим ледоколам. Они могли бы плавать круглый год. Лишь бы не пустить тяжелый паковый лед…

– Его северные ветры гонят, – отозвался Федя.

– А если бы на его пути преграда встала? Вырастить такой подводный лес, чтобы через него льды не прошли…

Льды не заставили себя ждать, пожаловали к нам. Льдины подплывали совсем близко, так, что был слышен плеск разбивающихся о них волн. Постепенно льдин становилось все больше. Они проплывали мимо, грозя задеть резиновые бока нашей лодочки.

Я перестал грести, встал на колени и принялся отталкиваться от льдин веслом. Лодочка медленно поднималась вместе со всей громадой окруживших нас льдов. И так же медленно опускалась.

Лишь бы льды не раздавили наше надутое суденышко. О выборе направления теперь нечего было и думать. Я оглянулся на Федю. Мальчик стоял в лодке и тоже упирался в льдины вторым веслом.

Скоро я заметил течь в лодке. Льды прогрызли в одном месте обшивку. К счастью, водой заполнился лишь один отсек. Суденышко наше осело почти по самые борта. Я выбросил кое-что из груза, не пожалел оружия и продовольствия, оставил метеоприборы и несколько банок консервов. Федя исступленно вычерпывал воду.

…Льдины с омерзительным звуком терлись о бока нашей лодки. Будто кто-то проводил ладонью по резиновому мячу!

Мыс острова был отчетливо виден. За ним – база. Показались крыши домиков. Но они вдруг стали удаляться! Нас проносило мимо…

– Стучит! Дядя Саша, стучит! – воскликнул мальчик.

Я напряг слух. Был он у меня похуже после контузии, но все же теперь и я услышал.

– Катер!

Значит, нас увидели. Наверное, смотрели в бинокль на льды и заметили. Я сорвал с себя куртку, прикрепил наспех к веслу и стал размахивать ею над головой. Сразу стало жарко…

Мы еще не видели, но отчетливо слышали подходивший катер. Остров уплывал назад и в сторону, однако теперь это уже не казалось таким страшным.

Катер сначала показался над льдинами, нарядный, недавно выкрашенный, словно к нашему прибытию. Потом он подошел к ближней льдине, к которой нас прибило, и полярники спрыгнули на снег, побежали к нам. Я видел распахнутые полушубки… тельняшки…

Уже через десять минут нас поили горячим чаем в тесной каютке, куда набилось человек пять или больше. Все хотели поскорее узнать, что произошло на нашем острове. Я не мог справиться с собой, не мог сидеть прямо. Меня клонило то вперед, то в сторону… Вместо меня рассказывал Федя.

…Метеоплощадку мы организовали на следующий же день. Географ, доктор, руководитель базы, назначил мне в помощь старого боцмана. Федя сперва обиделся, насупился, моим первым помощником он считал себя, но когда боцман показал ему, как завязывают морские узлы, подобрел и даже подружился с ним.

Полярники получили приказ с Большой земли обследовать место катастрофы. Улучив подходящую ледовую обстановку, назначенная команда отправилась через пролив на катере. Вернулась она через два дня. Мы ни о чем не расспрашивали, а доктор тоже не заводил с нами разговора о нашем острове, щадя Федю.

А еще через день доктор подошел ко мне с радиограммой в руках. Она относилась к нам с Федей. Мне предлагался выбор: остаться на базе географов и ведать метеоплощадкой (у нас в Арктике профессии всегда совмещались, и я, механик, имел вторую профессию метеоролога) или же отправиться на Большую землю в отпуск. Федю предлагали переправить на материк в летний оздоровительный лагерь при интернате.

Я решил сопровождать Федю, куда бы он ни поехал. Запросили Петра Семеновича, Фединого дядю, как он смотрит, если племянник приедет к нему на стройку на время летних каникул, ведь занятия в интернате начнутся только осенью.

Материк!

Для Феди Терехова, юного капитана, это была страна мечты, которую он знал по книгам и рассказам старших. Ведь он даже никогда не видел леса. Он вырос на полярном острове, а там дерева не встретишь. То, что он видел совсем маленьким, когда родители ездили с ним на материк, забыл.

Федя мечтал о Большой земле. Он хотел увидеть города с домами-великанами, леса, степи, которые были похожи на застывшее зеленое море.

В ответной радиограмме Петр Семенович сообщил, что с нетерпением ждет его приезда, пригласил на время отпуска и меня, только адрес он дал нам новый – в Сибирь, Иуда он вскоре отправится строить новую плотину.

Оставалось ждать, пока корабль «Лейтенант Седов», развозящий смены полярников, зайдет за нами.

Глава третья. Немой «заяц»

Поезд подходил к станции. Он запоздал в пути, и нам предстояло сойти ночью.

В нашем вагоне только мы с Федей не спали. Но в соседнем ехало много специалистов новой стройки, им тоже выходить на этой станции. И едва поезд остановился, мы услышали снаружи веселые возбужденные голоса.

Я пробирался между полками, на которых лежали спящие пассажиры. Федя шел за мной, стараясь не шуметь. Было тихо и душно.

Снаружи послышалось топание, хрустел балласт, гравий под ногами бегущих. Кто-то тяжело дышал на бегу.

Федя заторопил меня. Что там случилось? Почему бегут и кричат:

– Держи его! Держи!

Я спрыгнул с подножки вагона на гравий и хотел помочь Феде. Перрона здесь не было. Но Федя ловко спрыгнул сам и огляделся.

Вдали мелькали огни, звякала сцепка, кто-то кричал срывающимся голосом. На соседнем пути стоял состав с автомашинами и большими контейнерами. Протянувшись с одной платформы на другую, лежала стрела экскаватора с ковшом на конце.

Между путями теснилась группа людей с чемоданами. Это строители из соседнего вагона. Надо держаться около них, так мы вернее доберемся до поселка, о котором нас известил Федин дядя.

– Ведь он же маленький! – возмущалась какая-то девушка.

– Железнодорожники! Они свое дело знают. Безбилетный – значит, безбилетный, – отозвался низкий бас. – А ты, Веселова, прекрати свои несознательные речи, не разводи анархию!..

Мы подошли к спорящим. Возле них на земле лежали ящики с прислоненными к ним треногами. Федя с любопытством разглядывал снаряжение строителей.

– Геодезисты, – шепнул я ему. – Размечать будут, где что строить. Так сказать, первая строительная страница. Хорошо, что и мы вместе с ними.

Огни стали приближаться к нам. Люди шли толпой, окружив кого-то.

– Поймали, – с досадой сказала девушка, которую все называли Веселовой или просто по имени – Машей. – Послушайте, – обратилась она к подошедшим железнодорожникам, – отпустите мальчика. Кто он такой, куда едет?

– А вы сами поспрошайте, – предложил один из них.

Кто-то посветил фонариком, и все мы увидели копну рыжих волос пойманного «зайца». «Заяц» был примерно одних лет с Федей, лицо его было сплошь усеяно веснушками. На мальчишке надеты брюки-гольф, изрядно выпачканные в грязи и порванные на одной коленке.

– Ну? – спросил я его. – Ты откуда?

Он замычал и замотал головой.

– Немой он, – пояснил проводник, крепко державший его за руку. Подошел высокий осанистый контролер в щеголеватой форменной шинели.

– Куда вы его? – спросил кто-то из строителей.

– Передадим милиции, – пожал плечами контролер.

Федя дернул меня за рукав, выразительно глядя снизу вверх. Я понял его.

– Я заплачу за него штраф, – сказал я. – Отпустите его.

Проводник, державший «зайца», вопросительно глядел на контролера. Тот с важным видом обдумывал предложение, наконец решил:

– Ладно. Некогда нам с ним возиться. Тогда уж купите ему сообща билет на следующий поезд, касса скоро откроется. А вообще на вашем месте я бы его сдал в детскую комнату…

Ничего, ничего, мы разберемся, парнишка не пропадет, – поспешил я заверить контролера, расплачиваясь с ним. Проводник с облегчением отпустил руку «зайца».

Железнодорожники довольные оборотом дела, расходились по вагонам. Проводник на прощание сунул мальчишке огурец, которой он тут же принялся грызть.

Маша порылась в стоящей на земле корзинке и вытащила кусок белого хлеба. Она протянула его немому. Он быстро взял и хлеб, и кусок колбасы, который извлек из своего рюкзака вихрастый студент в очках.

– Эге, да «зайцы» не только капустку обожают, – засмеялся студент.

– Все-таки странно, что нас не встречают, – забеспокоился кто-то из геодезистов. – Как мы теперь доберемся До поселка?

– А тут грузовики стоят, нас подвезут. Вот поезд уйдет, мы и переберемся через пути, – успокоил бас.

Я приглядывался к немому. Что за парнишка? Мой Федя делал ему какие-то знаки. Не знаю, догадался ли рыжий, но Федя явно приглашал его отправиться с нами.

Немой критически осмотрел меня с ног до головы и, по-видимому, остался не слишком доволен. Во всяком случае он отрицательно покачал головой. Или у него были свои планы?

К Феде он отнесся с симпатией, даже улыбнулся ему, обнажив неровные зубы, и хлопнул его по плечу. Новые друзья подошли к платформам товарного поезда и стали рассматривать бетономешалки и стрелу с ковшом. Моему Феде все было в диковинку, а рыжий, казалось, во всем был дока. По-моему, он даже пытался жестами объяснить, как работает экскаватор.

– Вы тоже будете работать на стройке? – спросила меня Маша.

Я промолчал. Пока что я использовал часть своего отпуска для того, чтобы доставить на место Федю, а дальше… Дальше я и сам не знал.

– Как хорошо! – воскликнула девушка, не дожидаясь моего ответа. – Ведь мы будем одними из первых! Я все собиралась поехать в Арктику, и вот, видите, променяла ее на Сибирь. Вообще я физиком буду, а здесь только на практике. Говорят, что тут морозы не слабее, чем в Арктике, но край все равно не менее романтичный.

– Да, своя романтика есть повсюду, – отозвался я, думая о своем. – Я ехал сюда не работать, но… Чем черт не шутит, возьму и останусь.

Раздался свисток. Тепловоз ответил коротким низким гудком. Где-то далеко, наверное, на реке, откликнулось эхо. Тихо лязгнула сцепка, вагоны тронулись. Я взялся за чемоданы.

Федя с новым приятелем все еще рассматривал грузовики на платформах. Немой мальчишка не обращал никакого внимания на набиравший скорость поезд.

Геодезисты подняли с земли свои треноги и рейки, словно приготовились идти в атаку.

Вагоны, ускоряя бег, проходили мимо нас: подножки, окна, снова подножки… Проводники, стоя на них, держали в руках фонари.

Захрустел гравий. Промелькнула знакомая маленькая фигурка.

– Куда ты? – растерянно закричал Федя.

Его немой приятель бежал рядом с поездом. Когда предпоследний вагон поравнялся с ним, он ловко вскочил на пустую подножку. И тут же, обернувшись к нам, помахал рукой и озорно свистнул.

Маша Веселова расхохоталась. Мне тоже хотелось смеяться.

Красный огонек поезда удалялся. Смущенный Федя подошел ко мне.

– Вот тебе и немой «заяц», – сказал я. – Кто же он такой?

Федя пожал плечами. Это происшествие развеселило приехавших, шумно переходивших через рельсы.

Привыкнув к темноте, я различал теперь домик станции, переезд со шлагбаумом и несколько автомашин, застывших в ожидании. С реки донесся протяжный гудок парохода. Я увидел его движущиеся огни. Оказывается, река была совсем близко.

Федя все еще смотрел в ту сторону, где скрылся поезд.

Глава четвертая. Тайная стража

Мы с Федей лежали на высоком берегу реки и молчали.

Вокруг по-осеннему тихо и в то же время по-летнему жарко. Сибирское бабье лето богато сюрпризами в августе.

Лес рос повсюду. Ступенями спускался он к самой воде. Тайга! Недалеко от нас выстроились в ряд громадные прямоствольные сосны. Сквозь стволы деревьев внизу просвечивает вода. У берега лодки. Их много. Отсюда, сверху, они кажутся залегшей у воды цепью бойцов.

Буксирный пароходик поднял веер волн, охвативший плывущие за ним следом плоты. Другой берег едва различим. На том берегу начинается степь, такая же привольная и широкая, как эта река, такая же беспредельная, как тайга. На обрыве видны две фигуры. Мужчина в кепке, надетой козырьком назад, склонился к прибору на треноге. Рядом с ним девушка с пышными волосами, спускающимися до плеч. Я узнаю знакомых студентов, приехавших на практику.

Белым лучиком сверкнула на солнце рейка. Девушка взяла ее на плечо и пошла вниз, скоро исчезнув за выступом обрыва. Я вспомнил, что ее зовут Маша.

На том берегу, кажется, появился дым. Вглядываюсь: нет, это поднялась пыль с невидимой дороги. Наверное, колонна автомашин идет на стройку. Где-то там буровая скважина мастера Семеныча, Фединого дяди. Там он берет пробы грунта для будущих заречных сооружений. Нет, не могу разглядеть буровой вышки…

У Феди зрение лучше.

Я спрашиваю Федю по-английски, видит ли он вышку в степи. Давно мы не занимались с ним английским! Федя обрадовался, что я заговорил с ним, как бывало, и тоже по-английски ответил:

– Наверное, где-то там правее. За пылью не видно.

Внезапно на обрыве перед нами вырос незнакомый мальчик, ладный, стройный, как молодая сосенка. Он в упор смотрел на меня яркими карими глазами.

– Простите, что я мешаю вашему разговору, – сказал мальчик, – но я хотел бы выяснить, кто вы такие и что вы здесь делаете.

Я изумился.

– А не лучше ли сначала тебе самому сказать, кто ты и почему ты интересуешься нами? – сдерживая улыбку, спросил я.

Мальчик покраснел, вытянул руки вдоль туловища и сделал еще один шаг, поднимаясь к нам.

Федя с любопытством разглядывал незнакомца, одетого в рубашку с расстегнутым воротом и длинные брюки. На ногах у него были ботинки, выпачканные глиной. Вьющиеся темно-каштановые волосы лезли мальчику на глаза.

– Позвольте все-таки мне задать вам вопросы, – продолжал он. – Вы говорили по-иностранному?

– По-английски. А к чему, собственно, этот допрос?

– Вы находитесь на месте, где начинается великая стройка, которая изменит лицо Земли. И мы хотим знать, кто вы, зачем вы здесь и почему говорите по-иностранному.

– Ну, знаешь! – гневно вскричал Федя и вскочил. – Ты что – нас за шпионов принимаешь?

Втянув голову в плечи, сжав кулаки, он угрожающе стал приближаться, хотя еще ни разу в жизни ни с кем не дрался.

– Полегче, – сказал вдруг спокойно мальчик, оставаясь на месте. – Я тоже знаю бокс!..

– Ну и дурак же ты! – в голосе Феди было столько искреннего возмущения, что незнакомый мальчик смутился.

– Чего ты ругаешься? – сказал он. – Я только хотел спросить, а ты с кулаками… Мы охраняем здесь место… У нас такое задание от пионерского отряда!

– Какое задание!.. – с убийственной иронией начал Федя, но тут я вмешался.

– Слушай, мальчик, как тебя зовут?

– Алексей… Алеша Карцев.

– Подожди. Это что же – ваш отряд тайно охраняет местность?

Алеша кивнул.

– Ну и что ж, что тайно. По-настоящему взрослые могут нам и не доверить… А потом Тимур и его команда тоже тайно всякие хорошие дела делали…

– Ну, что ж, тебя и твоих друзей смутило, что мы с Федей разговариваем по-английски. Могу тебе признаться, что мы изучали с ним этот язык на далеком северном острове в Арктике…

– В Арктике? – не то удивился, не то обрадовался Алеша.

– Да, в Арктике. Это вот Федя. Он первый раз на Большой земле… у вас. Неплохо говорит по-английски и хочет говорить еще лучше. Язык еще понадобится в жизни, ты это тоже учти. А Федя приехал сюда со мной на каникулы к своему дяде, буровому мастеру, который работает на том берегу.

– К Петру Семенычу?

– Ну, вот видишь, оказывается, и ты его знаешь. А вам с Федей я советую быть друзьями. Меня можешь звать Александром Григорьевичем, или просто дядей Сашей.

– Простите меня, – прямо и открыто глядя мне в лицо, сказал Алеша. – И ты, Федя, тоже прости меня. Спасибо, что вы не рассердились, а все мне рассказали.

– Ну, и ладно, – пробурчал Федя. – Делать вам нечего, вот вы и шляетесь здесь.

– Нет, не потому, что нам делать нечего! – вспыхнул Алеша. – Пойдем к нам, я тебе все объясню.

– Да ладно, очень мне это нужно.

– Зато ты нам очень нужен – ты жил в Арктике, наверное, рядом с полюсом… Ты мог бы нам про все рассказать.

– Ничего я рассказывать не буду.

– Хорошо, тогда мы сперва тебе о нашем отряде расскажем, почему мы охраняем эти места. Бот увидишь, тебе будет интересно с нами. Пойдем!

Я подмигнул Феде, перехватив его вопросительный взгляд.

Он нехотя встал и неторопливо отправился вниз, следом за Алешей. Скоро они скрылись из виду. Но тут я где-то близко услышал ребячьи голоса. Очевидно, тропинка делала зигзаг, и ребята сейчас сидели как раз под тем местом, где. мы с Федей разговаривали по-английски. Я слышал каждое слово.

– А ты знаешь, что здесь строят? Ничего ты не знаешь! – донесся звонкий голос Алеши.

– Подумаешь, плотина, – отозвался мой Федя. – У нас в Арктике, может, и не такие плотины строить будут.

– В Арктике плотины совсем ни к чему. А знаешь, зачем здесь строят?

Федя молчал.

– Про ледниковый период слыхал? – допытывался Алеша.

– Не только слыхал, а сам среди ледников жил… Знаешь, они какие? В море сползают… А ты не жил!

– Да, пока не жил. Но я тоже там побываю. Туда все льды отступили, а сначала они закрывали эти места. Здесь до сих пор земля оттаять не может. Слой вечной мерзлоты. Только на самом деле она не вечная. Постепенно климат меняется, и она тоже оттаивает. И у вас в Арктике теплее становится. Плохо только, что с потеплением материка в некоторых местах становится слишком жарко. Вода там высыхает, солнце все выжигает и постепенно появляются пустыни с песком. Понимаешь? Это ведь каждый школьник знает.

– Ты не заносись. Я в школе пока еще не учился. Зато в мореходное училище сразу поступлю. Мы так с дядей Сашей решили.

– Это верно, был у нас в Федей такой разговор, и мы даже запросили Архангельское училище, нет ли при нем средней школы с интернатом.

– Происходит опустынивание Земли, – увлеченно продолжал Алеша. – Я с папой ездил по пескам Каракумов. Папа мой теперь здесь. Плотина станет в указанном им месте. Он большой проект сделал, проект поворота главных сибирских рек, чтобы текли в обратную сторону.

– Так не бывает, – запротестовал Федя. – Да и зачем?

– Как зачем? В пустыне воды не хватает. Я сам видел развалины бывших городов! Стены из песка торчат. А раньше цвели сады…

– Да как же реки вспять? Это значит, воду поднять плотиной, чтобы она назад потекла?

– А вот так и поднять! Такой высоты плотину и соорудят!

– А вы-то чего здесь делаете?

– Мы, гайдаровцы, решили охранять это место… Тут, наверное, и без нас охраняют, а мы еще лучше будем охранять, потому что тайно. Никому и в голову не придет, что мы тоже начеку. Ты хочешь к нам?

Мальчики стали говорить тише. Потом послышался свист и ответное кукование. Я не знаток тайги и не берусь сказать, положено ли здесь быть кукушкам. Но ребят, видимо, это не смущало. На площадке под обрывом снова послышались тихие голоса. Наконец-то Федя нашел себе товарищей!

Я смотрел перед собой вдаль и уже не видел туманного берега. Воображение рисовало новое море, из которого течет вспять великая сибирская река, чтобы напоить своей водой жаждущие пустыни. И плывут через это море в пустыни корабли, прямо из Арктики в Каспий!.. Не остаться ли мне здесь, чтобы своими руками поднять берег будущего моря?

Глава пятая. Гайдаровцы

Мой Федя вступил в отряд гайдаровцев. По этому поводу Алеша созвал весь боевой состав. Ребята собрались на крутом берегу будущего моря, на том самом месте, где я невольно слышал их первый разговор. Конечно, я не присутствовал на этом сборе и узнал о нем лишь от Феди.

…Отряд был немногочисленным. Кроме Алеши и Феди, пришел еще мальчик Витя. Он лениво лежал на животе, извлекая из задних карманов брюк и выкладывая перед собой свою «геологическую коллекцию». По уверению Вити, серые невзрачные: камешки, подобранные на берегу, – все сплошь самородки. У Вити – румяные щеки, нос пуговкой и коротко остриженные волосы.

Поодаль, на обрыве, стоял еще один член команды гайдаровцев. На фоне голубого неба вырисовывалась тоненькая фигурка девочки лет семи с косичками-хвостиками, в платье, трепетавшем на ветру. Это была сестра Вити Женя, неизменно следовавшая за мальчиками и очень им надоедавшая. Чтобы как-нибудь избавиться от девчонки, Алеша придумал ставить ее на «сторожевой пост».

И маленькая Женя покорно стояла на своем посту, с тоской глядя на совещающихся мальчиков. Алеша милостиво разрешал ей брать с собой куклу, уверяя, что никакой шпион не заподозрит в девчонке с куклой зоркого часового тайного отряда.

– Гайдаровцы, – говорил Алеша. – Когда все соберутся, наш новый член отряда Федя Терехов сделает нам доклад о далеком пограничном острове, где он служил.

По реке шел большой ослепительно белый пароход. За ним, как шлейф, тянулись расходившиеся волны.

– Ребята! Опять она сюда бежит! – с досадой крикнул Алеша, вскакивая на ноги. Витя перекатился на бок, Федя сел.

Сверху быстро спускалась девочка. Она махала руками, то скрещивая их над головой, то раскидывая в стороны. Кукла при этом взмахивала ногами.

– Сигналит чего-то, – сказал Федя.

– Сигналит? – повторил Алеша. – Что-то ничего не пойму. Витя, твоя сестра не в состоянии выучить никаких сигналов, сколько ей ни долби!..

Девочка подбежала к ребятам.

– Почему покинут пост? – строго спросил Алеша.

Женя смотрела на него широко раскрытыми испуганными глазами.

– Я забыла… Как это… Про-сиг-нали-зировать, – еле выговорила она. – Вот и прибежала.

– Ну, что? Заметила кого-нибудь? – спросил Алеша.

– Идет… Идет Дениска, – прошептала девочка.

– Зачем ты покинула пост? – уже мягче упрекнул Алеша. – Ну и хорошо, что идет Дениска. Мы давно его ждем.

На обрыве, где недавно виднелась фигурка девочки, появился теперь мальчик в серых брюках и в гимнастерке с блестящими пуговицами. На затылке у него чудом держалась форменная фуражка с молоточками. Спускался он так же поспешно, как только что Женя, и земля осыпалась у него под ногами.

Федя не был с ним знаком, знал только, что Дениска учится в ремесленном училище при железнодорожной станции.

Подойдя к ребятам, вновь прибывший внимательно оглядел Федю.

– Это Терехов Федя, герой-полярник, новый член нашего отряда. Ты скоро о нем все узнаешь. Можешь говорить свободно, – сказал Алеша.

– Вот какое дело, – проговорил, с трудом переводя дыхание, Дениска, – выследил я вражью силу.

– Ой! – вырвалось у Жени, которая тут же потупилась под строгим Алешиным взглядом.

– Ну и ерунда, – заявил Витя.

– Спорим, не ерунда? Вы ж послушайте, выследил я в старой мельнице – кто-то там хоронится. Честное слово! Я Гальку оставил сторожить, а сам тикать за вами…

– Это надо проверить. Отряд! Боевая тревога! – крикнул Алеша, зачем-то приложив ладони рупором ко рту, хотя все были рядом. – Отправляемся на старую мельницу!

Следом за ним ребята вышли на шоссе, чтобы на попутном грузовике добраться до нужного места. Алеша знал секрет, как останавливать даже самых неумолимых водителей.

Для этого на обочине устраивалась «живая картина». Витя ложился на спину, раскинув руки и напоминая при этом сраженного богатыря с картины Васнецова. Дениска, стоя на коленях, расстегивал ворот его рубашки, а Женя, закрыв лицо руками, изображала рыдания, что она умела делать в совершенстве. Сам же Алеша становился на пути проходивших машин и повелительно протягивал к ним руку ладонью вперед.

Федя в «живой картине» не участвовал и угрюмо ждал в стороне, не особенно одобряя замысел постановщиков. Первым остановился самосвал с известью. Алеша сам отказался от его помощи. Второй грузовик тоже остановился «безотказно», как говорил Алеша.

– Ну, что у вас тут приключилось? – спросил водитель, высовываясь из кабины.

– Дядя, – торжественно начал Алеша, подходя к кабине и глядя на шофера своими подкупающе яркими глазами. – У нас ничего не случилось. Я бы мог вам соврать и сказать, что наш товарищ болен, но я никогда не лгу. Простите нам нашу хитрость, мы просто хотели, чтобы вы остановились. А вы этого не сделали, если бы мы просто стояли на обочине. Мы просим вас довезти нас до старой мельницы.

– Эх, вы! Бродячая труппа, циркачи… Представление устроили. А ну, полезайте в кузов!

…Старая ветряная мельница принадлежала когда-то местному кулаку, сбежавшему после раскулачивания в тайгу. Когда неподалеку построили государственную паровую мельницу, надобность в старом ветряке отпала, и вот уже десятилетия стоял он медленно разрушаясь.

От шоссе до мельницы надо было идти полем. Ребята бодро шагали рядом со своим вожаком.

– Вы думаете, крылья мельницы – это только прошлое техники? – сказал Алеша.

Витя усмехнулся. Дениска отозвался:

– Устарелая конструкция.

– Конструкция, может, и устарелая, – согласился Алеша. – Но техника развивается по спирали. Вот увидите, она еще вернется к использованию силы ветра. Ведь это даровая сила, солнечная энергия.

– Почему солнечная? – удивилась Женя.

– Тебе не понять, – отмахнулся Алеша. – Солнце в одном месте греет землю больше, чем в другом, вот воздух и стремится из одного места в другое. А за счет какой энергии? Из-за неравномерного нагрева, значит, за счет солнца. И вот построят по всей нашей стране несметное число ветряков самоновейшей конструкции.

– У нас, в Арктике, на каждой полярной станции ветряк есть, – вставил Федя.

– И правильно, всюду надо так делать. Зачем зря энергию солнца на ветер бросать.

– Простите, – вмешался Витя. – Получается, ветер бросать на ветер? Любопытно.

– Не придирайся. Будет построено кольцо ветряков через всю страну, несколькими рядами. И все они будут соединены проводами, работать на одну сеть. Где-нибудь ветер непременно дует, вот там и будут работать электрогенераторы, давать в сеть ток. А когда ветер будет в другом месте дуть, ток будет поступать оттуда, а расходоваться – повсюду. Скоро придет пора, когда совсем перестанут жечь уголь и нефть. Надо оставить их потомкам.

– Чтобы они их жгли? – спросила Женя.

– Чтобы они из них чулки для девчонок делали, и платья, и банты. Ну, и для нас носки, пиджаки и всякую всячину.

– Это ты все сам? – поинтересовался Федя.

– Нет, не все, – признался Алеша. – Многое мне папа рассказал.

Ребята замолчали, потому что мельница была уже близко, и все вспомнили, ради чего отправились на старый ветряк.

Когда-то его можно было поворачивать крыльями против ветра. Вся мельница стояла как бы на одной ноге. Крутая лестница спускалась от дверного проема прямо в бурьян. Самой двери уже не сохранилось.

Около лестницы все увидели тоненькую темноволосую девочку с бантом на голове. Девочка стояла под ветряком и издали была почти незаметна.

– Мы сделаем настоящую облаву, – зашептал Алеша. – Я с Дениской подползу с этой стороны, а Федя с Витей пойдут в обход со стороны леса. Женя останется здесь и будет лежать в траве, не выдавая своего присутствия. – Посмотрев на вытянувшееся Женино лицо, он добавил: – Пусть сообщит в случае чего о нашей гибели…

– А может, лучше вызвать милиционера? – предложил Витя.

На него не обратили внимания. По команде Алеши все легли в траву и стали продвигаться к ветряку ползком. Несмотря на разные задачи, поставленные командиром, все, не замечая сами того, держались вместе, одной группой. Женя тоже не захотела оставаться одна. Алеше пришлось смириться с этим.

Дениска, искусно подражая автомобильному сигналу, дал условный знак: три раза, потом один, потом снова три…

Стали выжидать. Лицо Дениски покрылось йотом. Он осторожно приподнимался на локтях.

– Крадется, – тихо сказал он и вытер лоб рукавом.

Вскоре появилась ползущая в траве Галя. Сначала показался ее бант, потом она сама.

– Он там, – шепотом произнесла она.

– Да кто он-то? – осведомился Федя и добавил недовольным голосом – Ружье надо было взять. А так что!..

– Мы не будем его сразу брать в плен, мы только выследим его, – решил Алеша.

– Он весь в чем-то вымазанный, – вполголоса докладывала Галя. – А на голове у него какая-то лохматая шапка… Страшно ужасно!..

– Страшно? – прошептала Женя и оглянулась назад, на шоссе – далеко ли бежать. Но, видимо, решила, что встать сейчас куда опаснее, чем лежать в траве.

Ребята подползли к лесенке, ведущей в старую мельницу. По Алешиной команде все разом встали и принялись карабкаться по редким щербатым ступенькам. Галя не отставала от мальчиков, а Женя умирала от страха внизу.

Ребята заглянули в проем двери и увидели стоящее там небольшое привидение. Оно смотрело на ребят.

– Я говорил, ружье надо, – сказал Федя Вите.

– Не ружье, а автомат, еще лучше пулемет.

– Руки вверх! – скомандовал Алеша. – Выхода нет! Сдавайтесь! Внизу пограничники с собаками.

Федя вспомнил о трясущейся от страха Жене внизу.

Странное существо вдруг превратилось в нечто огненное. Оно бросилось на ребят, готовых принять смертный бой, растолкало их и спрыгнуло на землю подле колченогой лестницы. Однако оно не побежало в лес или в поле, спасаясь от пограничников с собаками, а стало выделывать странные телодвижения, похожие на ритуальный танец дикарей. На солнце сверкали яркие перья.

Ребята не верили глазам, глядя из дверного проема вниз. Перед ними около онемевшей Жени плясал на траве… индеец, настоящий индейский вождь, только маленький.

Дикие телодвижения и воинственные крики подтверждали, что перед ошеломленными зрителями был подлинный краснокожий. Даже лицо его было красным, правда, скорее от веснушек да от огненно-рыжих волос, чем от цвета кожи.

– Тот самый! – крикнул Федя и спрыгнул рядом с индейцем на землю.

Девочек словно ветром сдуло, Вити тоже не было видно. Алеша и Дениска спустились по лестнице, не сводя глаз с незнакомца. Алеша первый двинулся к нему, готовый принять удар.

И удар последовал. Индеец кинулся на Алешу, с размаху угодил ему в плечо и замахнулся еще раз. Алеша сжал дикаря в объятиях, не обращая внимания на боль в плече.

– Не помогайте! У нас единоборство! – задыхаясь, кричал он.

– Не надо! – старался перекричать его Федя. – Это немой «заяц»!

Дениска непонимающе смотрел на Федю.

Яркие перья переливались на солнце. Противники сопели, пытаясь свалить друг друга на землю. Федя кинулся разнять их. И тут рыжий узнал его. Он перестал издавать воинствующий крик, от которого звенело в ушах.

Алеша чуть ослабил свои объятия. Рыжий посмотрел вокруг и, обращаясь к Феде, замычал.

– Алеша, он немой, – сказала откуда-то вдруг появившаяся Женя. – Не надо его обижать…

Алеша отпустил одну руку, а другой похлопал мальчика по спине. Тот улыбнулся. Получилось так, что противники стояли теперь дружески обнявшись.

Алеше стало жаль его. Не диверсант это, а так, чудак какой-то… Интересно, где он перья достал? И чего они напали на него вшестером, гайдаровцы называется…

Ребята окружили рыжего. Галя протянула руку и потрогала перья. Рыжий поправил свой драгоценный убор и сердито глядел по сторонам.

Федя на правах старого знакомого ударил рыжего по плечу. Тот улыбнулся, потом открыл рот, показал на него пальцем и тут же похлопал себя по животу.

– Мальчики, он голодный! – догадалась Галя. – Надо его накормить.

– У Витяки есть деньги. Мы пойдем в поселок и купим чего-нибудь, – предложила Женя.

– Ну, вот еще, – огрызнулся Витя. – Продай свою куклу и корми кого хочешь.

– Как тебе не стыдно, жадина-говядина! – возмутилась Галя.

Витя отвернулся.

Федя предложил свой капитал, хранившийся у него в кошельке. Ребята гурьбой отправились в поселок, находившийся в десяти минутах ходьбы отсюда.

Немой предусмотрительно снял пестрый головной убор и спрятал в глубокий карман своих брюк-гольфов. Возможно, эти разноцветные перья были не просто любимой игрушкой, а даже средством к существованию во время безбилетных путешествий.

Глава шестая. Мечты

…Немой найденыш принимал участие во всех играх своих новых друзей и, по-видимому, был доволен своей судьбой. Он продолжал жить на старой мельнице. Ребята доставляли ему еду. Оказывается, он был только немым, но не глухим. Звуки он слышал прекрасно. Но все же с трудом понимал, чего от него добивались новые знакомые.

Как-то на стройку прибыл очередной эшелон с оборудованием. Присутствие ребят при разгрузке было, конечно, обязательным.

Гайдаровцы сидели на бревнах, сложенных штабелем, и смотрели, как оползал на платформу из шпал экскаватор, похожий на железного дракона – длинная шея и безглазая морда с треугольными зубами. На соседней такой же платформе возвышалась гигантская бетономешалка. Такой огромной ребята никогда не видели, а о Феде и говорить нечего. Целый нефтяной бак! Обыкновенная бетономешалка, поставь ее рядом, походила бы на баночку.

Тут же, на бревнах, перед сгружавшимися автомашинами, катушками канатов и нескончаемыми ящиками, состоялось у гайдаровцев собрание. Алеша давно провел бы это собрание, но Денис только сегодня смог выбраться к друзьями. Пришли и обе девочки.

Алеша сказал:

– Ребята, вот, что я решил. Мы должны придумать какую-нибудь свою великую стройку.

– Тоже сказал, – недоверчиво нахмурился Федя.

– Как это свою? – оживилась Галя.

Витя прыснул со смеху. Женя с укором посмотрела на него.

– Что-то не разумею, – признался Денис.

– Конечно, свою! – воскликнул Алеша. – Все великие стройки придумываются задолго до того, как их начинают осуществлять. Мы сейчас должны придумать такое, что можно будет осуществить сразу, как только вырастем.

– Что бы это такое придумать? – Галя наморщила лоб.

– Я пока ничего вам не буду говорить, – продолжал Алеша. – Вам дается время до вечера. Только чур не придумывать лунные города строить или на Марсе моря заполнять. Стройки должны быть наши, земные. Вечером собираемся у костра и выкладываем, кто что придумал. Но это должно быть нашей тайной.

Ребята приняли условия этой игры. Федя даже со мной советовался, вспомнив, что я рассказывал ему про айсберги, застрявшие в водорослях. Но я отговорил его фантазировать на эту тему – показалась она мне нереальной. В самом деле, как одержать северные льды, если они свободно под «ледяными парусами» плавают?

Вечером ребята собрались на берегу реки, развели костер, который ярко вспыхивал, когда в него подбрасывали хвою. Над огнем закипел котелок с ухой. Рыбу неведомо как, может, и не вполне честным путем, добывал немой, а может, это был гонорар за его индейские танцы. Объяснить этого ребятам он не мог, да они и не спрашивали его. Сейчас он старательно мешал в котелке деревянной ложкой.

Бесшумно проплывали плоты. О них можно было догадаться только по медленно скользящим вниз по течению огонькам.

Последним, как всегда опоздав, явился к костру Витя.

Отдуваясь, он улегся на песок.

– Ну, как, придумали? – спросил всех сразу Алеша. Он сидел у самого костра, обхватив руками колени. Огонь освещал его бледное лицо, блестящие глаза и пучок спадающих на лоб волос.

– Срок трошки маловат, – вздохнул Денис.

– Арктикой бы заняться, – предложил Федя. – Какой-нибудь ледокол придумать, чтобы он в полярных льдах и зимой плавать мот.

Алеша нетерпеливо передернул плечами:

– Ледокол, ледокол! Разве это великая стройка?!

Федя сконфуженно молчал. Витя глубокомысленно надувал свои полные щеки.

С реки повеяло свежестью, запахло рыбой. Федя подложил в огонь хвойную ветку, и она тут же с треском вспыхнула, взметнув сноп искр.

– Тогда я вам скажу, – понизил голос Алеша. – Но только, чтобы тайна! Слушайте. Вот Каспийское море. Оно ни с какими морями не соединяется. Огромное море… А уровень воды в нем был на тридцать метров ниже, чем в Черном море, а теперь и еще ниже.

– Ну и что же? – скептически заметил Витя.

– А то, что ты ничего не понимаешь. Надо взять и соединить Черное море с Каспийским.

Витя присвистнул:

– Хватился! Уже давно соединили. Про канал Волго-Дон забыл? Его еще Петр Первый прорыть собирался. Да вот только в наше время прорыли.

– В наше время? – возразил Алеша. – Ты еще и не родился, когда в Цимлянское море волжские корабли вышли, а потом по шлюзам, как по лестнице, через огромный бугор переваливали, чтобы в Черное море попасть. Нам так не годится. Мы по-другому сделаем.

– Как же еще сделать? – удивился Денис.

– А вот так. Взять и прорыть туннель прямо из Черного моря в Каспийское. Прямо под Кавказским хребтом. По этому туннелю можно будет воду из Черного моря в Каспийское пустить. Гидростанция получится – ох, и мощная. Мощнее, чем здесь построят, – и он указал на плывущие по реке огоньки. – И воду в Каспий сколько хочешь можно будет слить. Ведь в Черном море воды не убудет. Оно через Дарданеллы со Средиземным морем соединено, а Средиземное море через Гибралтарский пролив с Атлантическим океаном, так что через наш туннель мы в Каспийское море атлантические воды через турбины пропустим. Пусть капиталисты от злости лопаются! Уровень Каспия можно будет – хочешь поднять, хочешь опустить! Вот здорово-то! А то еще так можно, чтобы вода в туннеле только до половины была. Тогда по туннелю, если его большим вырыть, целые корабли плавать смогут. Тогда Федин корабль сначала из Арктики вот через эти места в Каспий попадет, а потом – через наш туннель – в любой океан. Ведь морской транспорт самый дешевый!

– Подожди, – остановил Алешу Денис. – Это сколько же километров под землей рыть придется?

– Я потому вам и открыл эту тайну. Ее еще никто не знает. Гайдаровцы должны все придумать и сказать нашему правительству. И может, это лучше всех других проектов окажется. Здорово, а?

– А длина? Длина твоего туннеля какая? – упрямо добивался Денис.

– Длина, длина, – рассердился Алеша. – Во-первых, не мой туннель, а наш! Во-вторых, мы все должны об этом думать. Московское метро знаешь? Оно уже парижское догоняет, а в том четыреста километров. Если городские подземные туннели прорыли, то и наш пророют. Длина? Тоже четыреста километров, если от Батуми до немножко севернее Баку… А под землей наверняка какие-нибудь еще пещеры найдутся. Ох, и интересно!

– А какой ширины туннель рыть? То треба высчитать, сколько воды в Каспий пустить, чтоб не мелел, – донимал Денис Алешу.

– Это мы вычислим. Тебе поручим. Ты арифметику любишь.

– Нет. Я лучше рыть буду. Машиной такой. Витя перекатился со спины на живот и сказал:

– Рыба из Черного моря приплывет и всех осетров в Каспии сожрет. Вот увидишь!..

– Ну и мудрец! – воскликнул Алеша. – Что мы сетей поставить не сможем? Процеживать будем черноморскую воду через наш туннель. И какой еще рыбный завод рядом откроем, держись! И чего вы ко мне придираетесь?

– Ничего мы не придираемся, – сказал Федя. – Это ты все сам придумал? И чтобы корабли в туннель?

– Ну, я. Я потом расскажу, что не я придумал, а о чем слыхал. Но все равно это наша общая тайна, наш общий проект. Хотите так? – Алеша испытующе смотрел на своих притихших товарищей.

– Хотим, конечно, – прошептала Женя, не очень много понявшая, о чем рассказывал Алеша, но не спускавшая с него восторженных глаз.

– Поддержим, – серьезно заявил Денис.

– А я корабли буду по туннелю водить, арктические, – решил Федя и добавил: – Вот только жаль, что ты все «южное» придумал, вот если бы что-нибудь такое в Арктике, вот это да!..

– Можно и в Арктике, – согласился Алеша. – Только это уже не совсем мое. Я от папы слыхал. Понимаете, можно отапливаться холодом.

– Ну, это ты брось! – возмутился Федя. – Ты еще не мерз по-настоящему.

– Это не так легко понять. Что такое холод? Это ведь тоже тепло, только меньшее. Ведь температуру надо измерять не от таяния льда, а от абсолютного нуля… Ну, это когда все замерзает, что есть на свете, любой газ твердым становится. Так вот, есть такие машины холодильные. Да, в любом домашнем холодильнике такие же, только маленькие. Как они холод делают? Они отнимают от воздуха и всяких загруженных в холодильник продуктов тепло и выбрасывают его наружу, в комнату. Вы, наверное, заметили, что в каждом холодильнике теплая струя выбрасывается у задней стенки наружу. Струя теплее, чем воздух внутри холодильника был… Вот я и узнал, что можно огромный холодильник «наоборот» сделать. Он будет охлаждать улицу или полярный ветер, и без того холодный, еще больше охлаждать, а теплую струю, которая при этом охлаждении получается, выбрасывать не куда-нибудь, а в помещение, в крытые арктические города.

– А ведь это неплохо! восхитился Федя.

Денис почесал затылок. Видно, не очень хорошо понял мысль Алеши. Девочки отнеслись по-разному. Галя принимала все серьезно, потому что это выглядело дерзко и интересно, а Женя потому, что. придумал все это Алеша.

Мечта была увлекательна, будоражила воображение и немного пугала.

Федя неторопливо встал на колени, не спуская глаз с шипевшего котелка. Вдруг он протянул руку с тряпкой вперед, схватил котелок и повернулся к немому.

– Хариап! Хариап! – закричал он рыжему.

– О'кэй! – отозвался тот, ловко подхватив котелок на лету, не расплескав ни капли. Все это произошло в одно мгновение.

Удивленные ребята, как по команде, вскочили на ноги.

– Что ты ему сказал? – спросил Денис. – По-каковски?..

– Я крикнул по-английски «скорее», а он ответил «ладно», так, как говорят в Америке, – одним духом выпалил Федя.

– Значит, он понял?!

– Понял все, как надо! – угрожающе сказал Виктор, пятясь от костра.

Глаза немого растерянно бегали.

– Федька! Спрашивай этого американца! Ребята, слушайте все, что он будет говорить! – командовал Алеша.

– Как же ты… Как же ты догадался, Федя? – спросила Галя.

– Да это и не я один, – ответил Федя. – Я вам все сейчас расскажу…

Оранжевые отблески никому не нужного теперь костра осветили серьезные лица ребят.

Глава седьмая. Made In USA

Признаться, план «проверки» рыжего немого был разработан Федей вместе со мной. Держа в руках пестрое украшение «немого», Федя разглядел марку фирмы из Чикаго в Иллинойсе. Что такое «made in USA», ему было известно.

Когда я узнал об этом, я насторожился. Откуда у рыжего паренька такая игрушка? Может быть, он и сам оттуда? Брюки и рубашка на нем о чем-то говорят… Но не странно ли предположить, что маленький американец в наше время путешествует без билета по Транссибирской железной дороге?

Странно, конечно. Хотя, стоит вспомнить, что в Великую Отечественную войну бывали случаи, когда американские мальчишки бежали в нашу страну, подобно тому, как в дореволюционное время русские гимназисты пытались бежать в Америку. Не знаю, сколько раз удалось это русским гимназистам, но американским мальчишкам дважды удавалось добраться до Москвы.

Но как же обходились в таком случае маленькие американцы без знания языка в чужой стране, ведь они были, но существу говоря, немыми! Немыми?

Неожиданная догадка осенила меня. Я поделился ею с Федей. Тот отнесся к моему предположению со всей серьезностью: ведь он был гайдаровцем…

Так мы и выработали с Федей наш план проверки рыжего «зайца», основанный на неожиданности и привычном рефлексе. Мы решили использовать эффект внезапности, применив горячий котелок и неожиданное слово по-английски.

План был выполнен Федей с немалым искусством, и маленький американец был обнаружен…

…Ребята приперли мнимого немого к обрыву берега. Бежать было некуда. Он некоторое время озирался по сторонам, оценивая обстановку, потом очень быстро заговорил на своем языке.

Федя понимал его:

Он говорит, что мы неплохие ребята. Признается, что совершает кругосветное путешествие и едет в Москву из Балтимора.

– Катит в спальном вагоне? – ехидно поинтересовался Витя.

На него никто не обратил внимания.

– Он говорит, что у него в Балтиморе есть тетка, – продолжал переводить Федя. – И что она похожа на торшер, только вместо лампы ввернут громкоговоритель. Возражать ему бесполезно, а выключить вряд ли удастся. Он жил у нее вместе с ее сыном Джерри. Его кузен Джерри – злой и ябеда. Но приходилось жить с ними, потому что отец Майкла погиб во время грязной войны. А матери он совсем не помнит…

– А как же он добрался до России?..

Федя перевел вопрос и ответ:

– Пароходом из Сан-Франциско, а там… это уже его секрет – ведь не он первый, а ему очень хотелось посмотреть на Россию.

– Да он не золото приехал добывать, – предположила Галя, – а просто посмотреть страну, в которой запустили первый спутник.

– О, спутник! – оживился Майкл.

Между тем рыжий Майкл решил, что беседовать на голодный желудок не так уж удобно. Он поставил на землю котелок, достал ложку и сделал ребятам знак последовать его примеру. Они не заставили себя ждать.

Федя переводил рассказ Майкла о том, как корабль, на который он проник, шел во Владивосток. По пути он заходил еще куда-то, но Майкл на палубе не показывался и выбрался из трюма, только узнав, что они встали на рейде в бухте Золотой Рог. Он спустился по якорной цепи и поплыл к берегу. На его счастье вода была теплой и… его не заметили пограничники.

Ребята забыли про костер. Он стал гаснуть. От воды повеяло сыростью.

– Подумаешь, бухту переплыл, – сказал Витя. – Пусть вот эту реку переплывет.

Федя перевел, и Майкл ответил, что если бы на том берегу стояла Москва или Ленинград и попасть в них иначе было бы нельзя, то он переплыл бы.

– Молодец! – хлопнул Майкла по плечу Алеша.

– Жаль, беспаспортный, – вздохнул Денис. – Что с ним делать? Прятать?

– Нет, так не годится, – решил Алеша. – Мы – гайдаровцы. У нас есть дядя Саша. Он хотел выяснить, кто такой наш «немой». Теперь он скажет, что делать дальше.

– Его посадят в тюрьму? – испугалась Женя.

– Мальчики, это ужасно! – воскликнула Галя.

– Ни в какую ни в тюрьму! – рассердился Алеша, а Федя даже рассмеялся.

Потом Майкл отправился в свой мельничный «особняк», девочки ввиду позднего времени пошли домой, а ребята гурьбой зашагали в деревню. Там в одной из крайних изб жил Петр Семенович, буровой мастер, а с недавних пор – и мы с Федей.

Когда Алеша и Федя, перебивая друг друга, рассказали о том, как был разоблачен маленький хитрец, кто-то предложил:

– А пускай себе заканчивает свое кругосветное путешествие! Надо его отпустить.

– Где-нибудь попадется, как пить дать, – солидно заметил Денис. – И не всегда такую компанию, как у нас, встретит. Еще в колонию угодит…

– Так как же решать будем? – спросил я.

– А он удерет сегодня ночью, тут и решать нечего, – заверил Витя.

Я и сам думал, что парнишка сбежит, поскольку тайны его больше не существовало.

– Мы должны помочь ему, – решил Алеша. – Предложим сначала ему самому выбирать: остаться ли бродягой или написать куда надо, например… например…

– В американское консульство, – подсказал я.

На том и порешили: узнать, чего хочет сам Майкл.

Федя не рассчитывал встретить его утром на обычном месте, где они всегда ловили рыбу. Однако маленький американец был там и приветствовал Федю как ни в чем не бывало.

– Мы уж думали, ты сбежишь этой ночью, – признался Федя.

– Зачем? Тайна перестала быть тайной…

– А если ее узнает ваше консульство?

– Ну, что же, я готов к этому. Можно считать, что половину кругосветного путешествия я совершил, а вторую половину мне поможет совершить дядя Сэм!

– О, да ты настоящий бизнесмен! – рассмеялся Федя.

Так неожиданно просто разрешился мучивший гайдаровцев вопрос. Маленький американец оставался американцем, хотя Денис втайне присмотрел ему койку в общежитии ремесленного училища.

Вопрос о том, когда за маленьким американским гражданином приедет какой-нибудь джентльмен из консульства, которое уже было поставлено в известность, казалось, Майкла совершенно не интересовал. Он увлеченно играл с ребятами в индейцев и даже купался в ставшей уже холодной реке. Гайдаровцы не учили его специально русскому языку, по все чаще и чаще общаясь с ребятами, Майкл скоро стал обходиться в разговорах с ними без помощи Феди.

Кем он будет, этот смышленый и храбрый паренек, прикинувшийся немым и даже рассчитавший по этапам свое кругосветное путешествие?

Глава восьмая. Мост в грядущее

Я тоскую об Арктике и все же остаюсь в Сибири до окончания великой стройки, до начала поворота великих сибирских рек вспять.

Днем меня радует строительная сумятица, спешка и грохот механизмов, а ночью… я вспоминаю о торжественной арктической тишине.

Когда дует местный ветер, я мысленно усмехаюсь. Разве это ветер? Вот у нас в Арктике!.. Упирается воздух в грудь, валит с ног, слепит колючим снегом глаза…

В Сибири, конечно, тоже бураны бывают, но куда им до нашей пурги!..

Здесь вот природу переделывают, реки вспять поворачивают, вроде, как ручных животных. А у нас там… природа сильна и свирепа, как дикий зверь! Но придет время, когда дикий северный ветер станет вращать ветряки Великого Ветряного Кольца. Где же еще строить такое Ветряное Кольцо, как не в Арктике! Ветры там всегда дуют с неистовой силой.

И до льдов дело дойдет. Займется ими человек нового поколения, может быть, додумается, как остановить их дрейф, чтобы очистить для круглогодичного судоходства прибрежные моря.

Не знаю, как он сделает это, но должен, непременно должен сделать!..

Советский человек уже показал, что грядущая геология Земли не так уж незыблема, как казалось когда-то! В нее можно внести поправку.

Я остался на великой сибирской стройке, чтобы вложить свою долю в эту поправку. Но я не забуду тебя, Арктика! Я хочу набраться опыта, сил, постигнуть дерзость замыслов.

Мое первое задание волнует меня. Мне поручено подготовить место для работы исполинского шагающего экскаватора, по сравнению с которым былые, удивлявшие даже людей с воображением, кажутся чуть ли не детскими игрушками.

Прежде я считал, что экскаватор на гусеницах подползает к карьеру и с удивительной осмысленностью движений начинает копать землю своей зубчатой лопатой-ковшом. Автомашины время от времени подъезжают к нему, чтобы подставить под ссыпающуюся землю кузовы.

Но что должен представлять собой новый экскаватор, который готовит для стройки уральский завод заводов Уралмаш?

Мне предстояло поехать в командировку на этот завод-гигант.

Я уже знал, что работа новой чудо-машины заменяет чуть ли не сотню тысяч человек!.. Почти целый фронт. Все солдаты взяли бы вместо винтовок лопаты и… состязались бы всего лишь с одной машиной.

Но иными машинами задуманных сверхсооружений не построишь.

Короткая разлука с Федей подготовляла разлуку длительную.

Феде предстояло стать моряком. Я уже давно списался с Архангельском, с мореходным училищем. И получил теперь ответ, что Федю примут сразу в пятый класс средней школы с интернатом, откуда он попадет в мореходку.

Итак, все улажено. Федя доживет у своего дяди только до конца августа… А там… Расстанемся с Федей уже надолго.

Но пока я уезжал на неделю.

Провожать меня на станцию пришли все гайдаровцы, и с ними – маленький американец.

Судьба Майкла еще не была решена. Ребята настаивали, чтобы он остался в нашей стране и поступил в ремесленное училище, где учился Денис. Майкл был согласен с этим, но тут… вмешивались высшие силы. Он не достиг совершеннолетия. Его опекуном была тетка в Соединенных Штатах, и она настаивала на возвращении в Америку своего заблудшего племянника.

Я прощался с гайдаровцами. Пока лишь на несколько дней. Но все равно было грустно.

На Уралмаше я ходил между огромными корпусами, где изготовлялись полностью целые заводы, где создавались уникальные исполины-механизмы.

Я быстро нашел место, где испытывался новый экскаватор, если так еще можно было назвать этот гигант среди гигантов, напоминавший движущуюся доменную печь, уходящую своими решетчатыми конструкциями чуть ли не под самые облака. Только сама плотина, которую предстояло соорудить, под стать этой машине!

Когда я подошел к грандиозному сооружению, то увидел его создателей. А управлял этой послушной громадой один человек, инженер. Его фамилия была Веселов. Кажется, я где-то слышал эту фамилию… Ну, конечно, та девушка, приехавшая в Сибирь на геодезическую практику, тоже – Веселова!

У подножья уходившей к самым облакам стрелы стоял дом-станция. Там были сосредоточены сверхмощные механизмы гиганта. Мощность их могла поспорить с первыми гидростанциями, возникшими в нашей стране. В этом был какой-то глубокий смысл.

Послышался приглушенный грохот. Махина начала работать почти беззвучно. На головокружительной высоте завертелись блоки, натянулись канаты. Я видел, как ковш, в котором поместилась бы баржа, подчиняясь непомерной силе и словно не ощущая сопротивления грунта, врезался в землю. Влекомый электрической силой, он входил в грунт с той же легкостью, как лопата входит в грядку. На этой стальной, управляемой лопате титана оказался не комок земли, а часть горы. Гигантский ковш, зачерпнув с земли целый холм, стал подниматься.

Поднятая гора плыла у всех на глазах по воздуху. Не нашлось бы никакой железнодорожной платформы, чтобы вместить столько грунта. Машина сразу доставляла его в нужное место на растущей плотине, поднимаясь хоть до самых облаков.

Грохот… и лавина земли, которая на стройке должна была бы высыпаться на вершине сооружения, сейчас рухнула наземь.

Было полное впечатление землетрясения.

Но как доставить этого великана к подножью будущей плотины? Сколько понадобится эшелонов и специальных кранов-монтажников?

Все это мне предстояло обеспечить на месте будущей работы механизма.

Площадка для его работы будет напоминать небольшую сортировочную железнодорожную станцию. По одним путям будут подходить поезда с деталями, по другим двигаться краны-монтажники.

С Уралмашзавода я проехал прямо в степь, начинавшуюся от великой сибирской реки. Наш автомобиль (когда же, наконец, их заменят какими-нибудь турбобилями!) катился по пыльной степной дороге. Сидя рядом с шофером, я опустил стекло и устроился поудобнее, высунув локоть наружу.

Сейчас в степи душно. Пыль, поднятая встречной машиной, как дым от степных палов, ползла над бурой травой. Вдали – лиловые холмы, однообразные, как волны. Все здесь кажется однообразным сейчас: и унылая дорога – старый проселок, который не для чего теперь мостить, и высохшая знойным сибирским летом трава, и бездонное блеклое небо.

От этого однообразия становится скучно, хочется спать, а сна нет.

Вот справа от меня показался обыкновенный курган; будь он на юге России, я бы не удивился, увидев на его вершине каменную бабу. Но что за башни невидимой крепостной степы высятся там, впереди? Может быть, это строящийся элеватор, из числа тех, что выросли на целинных просторах?

Шофер пожимает плечами. Я справляюсь по карте. До места, где будет работать мой исполин, недалеко.

Все ближе волнистые холмы, все ближе загадочные башни. Машина то взбирается на гряду, то скатывается с пологого холма. Мы подъезжаем к строящимся сооружениям.

Они сделаны из бетона и камня и не круглого, как казалось издали, а продолговатого сечения. Ни окон, ни дверей у башен не видно… Некоторые из них уже поднялись на высоту десятиэтажного дома.

У подножья их гремят бетономешалки, свистят маленькие тепловозики, заменившие былые кукушки. Они таскают за собой цепи вагонеток. Пылят грузовики, снуют взад и вперед люди в рабочей одежде, в побуревших от ныли и цемента брезентовых шляпах.

Мы подъехали к одной из неоконченных башен. Только теперь я рассмотрел, что башня не полая, как полагается быть любой башне, а сделана из сплошного камня!..

Что за странное сооружение? Кому нужны в степи эти гигантские бетонные столбы?

К машине шел высокий человек. Он щурил глаза за очками, вглядываясь в меня. Я узнал его и окликнул.

Географ, улыбаясь, подошел ко мне и пожал руку.

– Радуюсь вашей неугомонности, – сказал он. – То в Арктике на далеком острове встречались, теперь здесь…

– Я тоже удивлен. Почему вы здесь, океанолог?

– Меняется география, друг мой. Рождаются новые моря, иными станут океаны. Вот и попал ваш океанолог на дно будущего моря, под мост. А выкупаться негде. Такого еще со мной не случалось.

– Под какой мост? – поразился я.

– Так вот он, – указал географ рукой на башни. – Это его опоры. Железная дорога по нему пройдет… через море.

Я прекрасно знал, что наша плотина изменит лицо земли, по сейчас, ошеломленный, шел за географом и слушал его, словно впервые все узнавая. А он увлеченно рассказывал, где будут находиться пристани, где город, где новый лес, который поспорит и с самой тайгой.

Милые гайдаровцы! Хоть это и далеко от вашего поселка и будущей плотины, вам непременно надо побывать здесь, в степи. Этот мост ведет в грядущее, в котором вам жить. Вы будете ездить по этому мосту или проплывать между его быками. И доберетесь вы до самого Каспия, а там, может быть, и дальше, если на самом деле пророете какой-нибудь туннель в Атлантику!

…Я вернулся на стройку через несколько дней.

Федя, повиснув у меня на шее, тотчас рассказал о всех новостях.

Ему пора ехать в Архангельск. Ждали только меня. Остальные ребята тоже уезжают: близится первое сентября, начало занятий во всех школах страны.

Галя и Денис пообещали Феде проводить его на поезде до следующей станции. Профессор Омулев, отец Вити и Жени, уезжает в Москву и захватит с собой и Алешу, и Витю с Женей, и моего Федю.

А за Майклом приехал американец, представитель консульства. Майклу очень не хочется ехать, он терпеть не может своей американской тетушки, но ничего не поделаешь.

Мне стало грустно. Гайдаровцы разъезжаются… А я уже привязался к ним, друзьям моего Феди.

Они уезжают как бы навстречу завтрашнему дню!..Мы идем с Федей на станцию. С нами нет Петра Семеновича – он в вечерней смене, на том берегу, и простился с племянником еще днем.

Вот и знакомая станция. Скорый поезд остановился здесь на полминуты.

На перроне тускло светит одинокий фонарь. Узнаю маленькие фигурки моих гайдаровцев.

Витя одет тепло, даже закутан в яркий шерстяной шарф. У Жени в волосах огромный бант, завязанный, наверное, самим профессором по всем правилам науки.

Алеша задумчив. Он задал мне несколько вопросов об Арктике, интересуется почему-то дрейфом льдов и мелководьем прибрежных полярных морей.

Не знаю, что еще выдумает этот милый фантазер. Майкл неузнаваем. Консульский работник переодел его – узенькие брючки, спортивного покроя пиджачок кричащего цвета. Но физиономия нашего рыжего «зайца» от этого не изменилась.

Он поедет в международном вагоне. Сопровождающий его дядя с квадратным подбородком никак не может прожевать что-то, временами он посматривает на роскошный желтый чемодан и на часы.

Майкл не унывает. Он находит минуту, чтобы сказать:

– Нит-ше-го. Я еще возвращаюсь!.. О'кэй!..

Денис, подтянутый, чистенький, в шинели ремесленника с начищенной бляхой на поясе, молча стоит рядом с Галей. Ему жаль расставаться с друзьями, но он не произносит ни слова.

Сейчас подойдет экспресс. Уже вышел начальник станции, старичок в фуражке с красным верхом.

Что ждет гайдаровцев впереди? Какими они станут, когда вырастут? Какие грандиозные замыслы они примутся осуществлять?

Меня охватило волнение. Федя! Будешь ли ты мне писать? Ведь ты стал мне самым близким человеком на Земле! Мы еще встретимся с тобой. Где? Конечно, в Арктике!..

С грохотом, с гулом, с ветром проносится мимо нас состав и замирает. Люди бегут по перрону. Меня кто-то целует, кому-то я жму руку.

– Дядя Саша! – напоминает о себе Федя. Я забылся и все еще держу его за плечо.

– Ну, прощай, мой мальчик! Ты будешь моряком, капитаном ледокола!

– Я обязательно подумаю о круглогодичной навигации в Арктике, – обещает мне серьезный Алеша с яркими глазами.

Дети взбираются на подножку. Никто не хочет заходить в вагон, все столпились у двери тамбура.

Дернулись вагоны. Поезд плавно двинулся. Я иду рядом с подножкой. Я еще вижу оживленные лица ребят. Но вот они обгоняют меня. Так и должно быть!

В густеющей темноте виднеется гаснущая красная точка.

Я думал о многом в эту ночь. И замысел, впервые зародившийся на далеком острове, когда я наблюдал столкновение льдов, идущих друг на друга, сейчас, после знакомства с детьми и их мечтами, стал все яснее вырисовываться в моем воображении. Конечно, это безумие – рискнуть мне, простому механику полярной станции, рядовому рабочему сибирской стройки, взяться за создание фантастической эпопеи о борьбе и творчестве, которую я мысленно назвал «Полярное противостояние».

…В раскрытое окно доносился шум стройки, не прекращающейся ни днем, ни ночью. Вдали перекликались локомотивы и пароходы. Потом комнату наполнил льющийся из радиоприемника перезвон кремлевских курантов.

…Стало совсем тихо. Я не замечал времени, пододвинул к себе стопку бумаги и начал писать.

Это был пока еще план будущего произведения, план романов о мечте и борьбе, о творчестве и жизни тех, которых я только что проводил в далекий путь и кого я мог представить себе уже взрослыми, ищущими, созидающими. И пусть на самом деле не такие будут когда-нибудь стройки, не так столкнутся разделенные миры, не таким путем станет переделывать природу Человек. Важно то, что он будет ее переделывать, люди грядущих поколений будут творить и строить, и в Полярном противостоянии выстоят те, кому принадлежит будущее.

…Время словно остановилось. Неужели я мог исписать столько? За окном сначала смутно, потом все яснее и отчетливее стали прорисовываться зубцы огромной стены.

Это были облака на горизонте, но сейчас они мне казались стеной, за которой начинается завтра. Это горящее завтра рвалось оттуда светлыми полосами и раскаляло кромки более высоких облаков до розового, оранжевого и золотого каления.

Я должен заглянуть за эту стену, должен проложить туда мост из задуманных книг, мост Мечты, и пусть по нему пройдут в грядущее те, кого я полюбил.

Часть вторая

Встреча

«Твори,

выдумывай,

пробуй!»

В. Маяковский. Хорошо!

Глава первая. Встреча

Капитан дальнего плавания Федор Иванович Терехов, молодой человек, не старше на вид двадцати пяти лет, невысокий, коренастый, с обветренным спокойным лицом, с выгоревшими бровями, с преждевременными для его лет морщинами, только что приехал из Архангельска в Москву. От отпуска оставалось всего полмесяца, и Терехов решил провести его в столице, где он давно не бывал и где он надеялся встретить кое-кого из старых друзей. По обедав, он вышел из гостиницы и остановился у перекрестка на широкой панели тротуара, приподнятого над мостовой и отгороженного от нее гранитным парапетом.

Перекрестка, в прежнем понимании, он не увидел Перед красным светофором не останавливались в томительном ожидании вереницы автомобилей; прохожие не перебегали мостовую, косясь на грозную шеренгу радиаторов. Машины перед Тереховым проносились двумя безостановочными потоками один над другим.

Одна из магистралей по всей своей ширине (кроме узких проездов для поворота на поперечную улицу) переходила в подвесной мост, висевший над перекрестком.

Неторопливо идя по ажурному пешеходному мостику, Терехов вспомнил о запланированной на сегодня экскурсии. Ему предстояло побывать на «Заводе заводов». Это странное на первый взгляд название вызывало у него когда-то улыбку. Но впоследствии он стал воспринимать все это серьезнее, стоило ему подумать о гигантском уральском заводе, который давно называли так, поскольку он изготовлял оборудование для металлургии. Вышедшие из его цехов прокатные станы, рольганги, воздуходувки и скиповые подъемники, исполинские ножницы, которыми впору разрезать танк, и механизмы для открывания дверок печей могли составить все вместе целый завод.

В Москве «Завод заводов» производил «заводы-автоматы», первый из которых появился в нашей стране в год начала великих сибирских строек.

Московский завод-гигант интересовал капитана Терехова не только как специалиста-полярника, которому предстояло в будущем ввозить его продукцию в Арктику, – была у пего и особая, частная причина к посещению этого предприятия.

Если на любом заводе его изделия покажут на складе готовой продукции или на испытательной станции, то на «Заводе заводов» Федора повели к огромному железобетонному корпусу, из которого доносился шорох работающих машин.

Федора предупредили, что завод ему покажет сменная наладчица, которая встретит его в вестибюле.

Войдя в просторный вестибюль с прямоугольными мраморными колоннами, устланный ковровыми дорожками, Федор остановился, глядя на широкую двустворчатую дверь.

Дверь открылась, и в вестибюль из цеха вышла высокая, стройная девушка с красивым холодным лицом. Она шла навстречу Федору не спеша, глядя ему прямо в глаза, подтянутая, с высоко поднятой головой, повязанной цветной косынкой, из-под которой не выбивалась ни одна прядь светлых волос.

Наблюдая за девушкой, Федор отметил про себя ее несколько надменный вид.

– Здравствуйте, капитан, – просто сказала она, протягивая ему руку. – Мне поручили показать вам всю нашу готовую продукцию.

– Жаль расставаться? – спросил Федор.

Наладчица чуть прищурила свои серые глаза.

– Говорят, есть писатели, которым жаль отдавать в типографию рукопись. Расставшись с ней, они не находят себе места. Так же и мы. От нас должно уйти то, во что мы вложили много сил, выдумки, любви… даже слез! – девушка усмехнулась, указывая рукой на дверь цеха.

– Поехали бы к нам, на Север, – предложил Терехов.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Нет, – решительно сказала она. – Туда поедут другие, кто может там что-то сделать. Я себя посвящаю иному.

Федор с любопытством посмотрел на свою спутницу.

Вошли в литейный цех.

Лента с движущимися на ней слитками проходила мимо ряда электрических печей. Некоторые печи уже плавили металл. Загружалась одна печь. Слитки послушно скатывались с конвейера в ее тигель.

– У нас непрерывное литье, – объяснила девушка, – Здесь все так рассчитано, что загрузка печей идет попеременно. Одна печь загружается, другая начинает плавку, третья заканчивает, а еще одна уже выпускает металл.

– Впервые применено? – поинтересовался Федор.

Девушка пожала плечами.

– Впервые непрерывное литье применили русские инженеры в прошлом веке. На Мотовилихинском, крупнейшем русском заводе устанавливали невиданный по мощ ности паровой молот с падающими частями весом в пятьдесят тонн. Это – три железнодорожные платформы, – пояснила девушка. – Наковальня для такого молота должна была походить на металлическую скалу. Невозможно было представить себе, как ее отлить. Наши русские инженеры гениально просто решили эту задачу.

Федор заметил, как все более воодушевлялась рассказчица.

– Они вырыли яму на месте, предназначенном для наковальни, установили вокруг ямы, кажется, десяток вагранок и стали плавить в них металл с таким расчетом, чтобы в одной половине печей шло плавление и выпуск металла прямо в яму, другую подготавливали бы к работе. Непрерывная огненная струя лилась сорок один день. А на нашем заводе, когда мы отправим его по назначению, где он будет вновь собран, непрерывная струя металла сама собой будет литься много лет, – закончила девушка.

Федор молча смотрел на плавильный цех, пытаясь представить себе его работу на новом месте, но перед ним вставали совсем иные картины.

– Металл плавится токами высокой частоты, – продолжала объяснять девушка. – Приборы сами реагируют на температуру, определяют состав сплава и сами дают команду о начале разлива.

– Нечто вроде мыслящего робота с тысячью рук, – заметил Федор.

– Если понимать под роботом современный автомат. И не только тысяча рук, но и тысячи зубов, когтей, даже ласковых ладоней, которыми доводятся детали до блеска.

Федор покосился на кисти рук своей спутницы и отметил, что у нее длинные пальцы.

На конвейере перед печами двигались металлические кокили-формы, в которые разливался металл. В нужном месте они раскрывались, и уже остывшая отливка вываливалась на другой конвейер, доставлявший ее в соседний цех.

– Когда-нибудь и у нас в Арктике построят такие заводы, – почему-то вздохнул Федор.

– У вас? Когда же?

– Да вот когда сделаем ее всю доступной, будут по тундре разъезжать автомобили, как у вас тут в Москве. А стоит. Страна у нас богатая. Добираемся уже до. нефти, до угля, до редких металлов, даже до железа. Не только вывозить будем. Города под куполами построим. Вот тогда к вам с заказами на заводы-автоматы придем.

Девушка слушала моряка и внимательно вглядывалась в его лицо, словно силясь узнать в нем кого-то.

Она отметила его манеру говорить короткими фразами, как бы в перерыве между затяжками трубки, которую он вынул из кармана, вопросительно взглянув на «хозяйку цеха». Она милостиво кивнула головой. Федор закурил и продолжал:

– Автомобилей на Дальнем Берегу должно быть не меньше, чем в Москве. Собственный завод запасных частей. И как раз такой завод… чтобы без людей. Люди пусть здесь в Москве работают… Придумают, сделают, – а там у нас все само работать должно. Транспорт Арктики разгрузится.

– Транспорт Арктики! – оживилась девушка. – У меня есть один знакомый, – она выше подняла голову. – Он думает о будущем арктического транспорта.

– Моряк?

– Нет, строитель! – сказала девушка и почти с вызовем посмотрела на Федора.

Федор пожал плечами.

Они вошли в цех автоматов.

Пахло машинным маслом и разогретой эмульсией. Какие-то машины вертелись, внезапно останавливались и снова включались. Что-то щелкало, звякало. Жужжали сервомоторы.

Терехов и его спутница стояли на возвышении. Им было хорошо видно, как через проем в стене рывками вползали отливки. Отливка попадала между двумя станками, части которых перемещались перпендикулярно конвейеру. На отливку нацеливались сверла, резцы, фрезы. Едва отливка занимала свое место, части станков с обеих сторон придвигались к ней, набрасывались на нее. С шорохом врезался в металл инструмент. Через короткое время части станков, словно насытившись, отодвигались. Одновременно лента конвейера, проходившая меж станками, как по туннелю, рывком передвигалась, и заготовка оказывалась перед новой парой станков с нацеленными инструментами.

– Конечно, повсюду контроль, – девушка свела свои прямые брови. – Автоматически проверяется каждый размер. Если неладно, то у меня на доске тотчас зажигается сигнальная лампочка. Значит, разладился станок. Я иду на вызов. Это бывает редко.

– Что приходится делать? – поинтересовался Федор.

– Смотря по тому, в чем неполадка. Основная наша забота – совсем исключить эти неполадки. Режущий инструмент мы сменяем заблаговременно, прежде чем он затупится. Современные станки сами себя налаживают, настраивают, если настройка их нарушается. Резцы самозатачивающиеся. Однако на всякий случай приходится знать все; и станок, и режущий инструмент, и автоматику… Реле, контакторы… И фотоэлементы, о которых я говорила, даже рентгеновские лучи.

– Вызываете потом специалиста?

– Нет. Я ведь наладчица, – подчеркнула девушка. – Устраняю неполадки сама, своими руками. Я ведь работник физического труда, – девушка улыбнулась и тотчас, прищурясь, стала вглядываться в показания прибора на щите.

Моряк усмехнулся.

– Физического? А инженерное образование?

Девушка выпрямилась, вскинула голову.

– Я вам об этом не говорила.

– Завод за вас говорит, – коротко сказал Федор, снова набивая трубку.

Девушка вдруг спохватилась и замолчала, искоса глядя на Федора, которому сказала, по-видимому, больше, чем хотела.

Федор невозмутимо затянулся дымом и заметил:

– Расписание у вас идеальное. Был часовой график. У вас – секундный. Глядя на секундомер, вы можете сказать, что происходит в каждой части цеха.

– Даже с закрытыми глазами, – серьезно ответила девушка. – Такая идеальная точность, как у наших машин, бывает только у музыкантов. Если уметь различать звуки, можно с закрытыми глазами «видеть», где и что происходит. Можно вообразить себя дирижером, в такт взмахивать рукой. Я взмахиваю рукой, – девушка действительно закрыла глаза и чуть повела кистью руки, – налево пара станков обрабатывает отливку. Я слышу звук врезающихся сверл. Я шевелю пальцами, – и заготовка двигается. Ведь так? Вы смотрите?..

Моряк смотрел не на чудесные машины, а на их надменного командира, стоявшего сейчас на площадке с закрытыми глазами и как бы повелевавшего станками движением руки. Девушка открыла глаза и встретилась с Федором взглядом. Лицо ее сразу утратило свою холодную бледность, покрылось румянцем.

– Кажется, я много болтаю, – небрежно сказала она, стараясь снова попасть в прежний сухой тон.

– Вы музыкантша? – сказал Федор.

– Да… Не закончила еще консерваторию по классу рояля…

– У меня ведь есть ваша граммофонная пластинка.

– Так вы все знаете обо мне?

– Нет, не все. Но хотел бы. И как же? Один вуз не мешал другому?

Девушка повела плечом.

– Если бы я почувствовала, что могу совершать что-нибудь значительное в третьей области, я, не задумываясь, занялась бы ею.

– Арктическим транспортом?

– Хотя бы! Когда-то я собиралась строить необыкновенный туннель менаду морями. Это был увлекательный замысел. К сожалению, не мой. Но я хотела себя посвятить ему.

– Чей был замысел?

– Моего друга, о котором я вам говорила. Он хотел решить проблему Каспия, прорыв тоннель между Черным и Каспийским морями.

– Алеша! – вырвалось у Феди.

Девушка напряженно смотрела на Федора.

– Не узнаете? – усмехнулся он.

– А как вы думаете? Неужели я начала бы с вами весь этот разговор, если бы не подозревала? – и девушка вдруг рассмеялась, облегченно и радостно.

– А я вас нашел, Женя! Через вашего отца, академика Омулева! – воскликнул Федор, протягивая руку.

– А вы стали капитаном, – сказала Женя, протягивая Федору сразу обе руки, но одумалась и левой поправила волосы.

– Где Алеша?

– Строит новую очередь метро. Правда, теперь он мечтает уже не о туннеле, а кое о чем побольше…

Федор почтительно наклонил голову, пряча улыбку.

– Где же все остальные наши ребята? – спросил он.

– Галю помните? Она – геолог в Арктике. Витяка тоже все время там. Сейчас приехал сюда ненадолго. Денис здесь. Водопроводчик.

– Не учится?

– Напротив! Астроном, астроботаник, математик, а вот в водопроводные трубы почти влюблен. Это меня в нем и восхищает.

– В каждом ищете особенное?

– В каждом! Вот, например, Майкл. Его заставили вернуться в Америку. Там он и вырос. Мы ничего о нем не знали, И, представьте, совсем недавно вдруг приходит от него письмо. Вам обязательно нужно прочесть… Судьба нашего сверстника в Америке. Помните, как вы переводили его рассказ?

– Помню. А помните, как мы его ловили?

– А помните, как он плясал?

– А помнишь… – Федор невольно осекся.

Станки работали без всякого присмотра. Готовое изделие, обработанное, отшлифованное, выверенное, поступало в соседний цех, и там упаковочная машина обертывала его промасленной бумагой, укладывала в ящик. Завод-автомат жил и работал так, как он мог бы работать в Арктике, где моряки, приплыв к нему через год, обнаружат на его складах автоматически уложенные штабеля ящиков с ждущими применения запасными деталями автомашин.

Глава вторая. Вдвоем

Федор и Женя договорились, что по окончании смены поедут вместе к Алеше.

Ходить по цехам еще два часа и отвлекать девушку от дела Федору было неловко. Он пообещал Жене ждать ее у ворот «Завода заводов» в скверике.

Федор расположился на садовой скамейке и принялся разглядывать песок дорожки, посасывая давно потухшую трубку.

Он вспоминал о далеком детстве своем и друзей, о маленькой девочке с косичками, превратившейся в высокую девушку с горделивой осанкой, неторопливыми движениями.

«„Любимая дочь академика“ Омулева. Росла без матери. Привыкла видеть выдающихся людей. Много знает. Еще больше хочет знать. Но не без самомнения».

Федор увидел Женю издали. Он пошел ей навстречу.

Здесь, на улице, одетая в серый костюм, в наглухо закрытую кофточку, Женя показалась Федору еще более строгой, чем в цехе. К тому же в туфлях на высоких каблуках она была выше Федора, что не доставило ему удовольствия.

– Знаете, о чем я думала? – заговорила Женя, пристально всматриваясь в обветренное лицо моряка. – Должны ли мы говорить друг другу «вы» или «ты»? – Глаза строгой девушки потеплели. Федор вынул изо рта трубку, чтобы ответить, но Женя властно продолжала: – И я решила, что мы будем говорить друг другу «вы», пока не подружимся снова.

Федору нечего было возразить.

– К Алеше сейчас ехать нельзя, надо дождаться, когда он освободится. Давайте погуляем немного по городу, – решила девушка. – Или вы против? – строго спросила она.

По дороге Женя заставила Федора рассказать ей о самом сильном шторме, который он перенес, потом о самом страшном сжатии льдов, которое ему приходилось видеть. Ее глаза смотрели куда-то вдаль, возможно, они не видели ни улиц, ни людей.

Федор смотрел на залитую вечерним солнцем улицу. Сегодня все ему казалось, поразительно красивым: мосты и мостики, бульвары и панели, стены домов, не похожих друг на друга, по вместе составляющих гармоническое целое, стекло и гранит, колонны и мрамор, серебристые полоски металла на фасадах и прикрывающие окна кроны деревьев. И цветы, повсюду цветы! Как только он не замечал их прежде? В полупрозрачных каменных вазах, в витринах, на клумбах, отделанных гранитом. Плющ и дикий виноград на балконах и подъездах.

Прошли по набережной Кремля. Встречалось много народу. Девушки в нарядных платьях, юноши в светлых костюмах. Все теснились около парапета набережной, шумели и смеялись.

По воде мчались гоночные восьмерки. На корме – рулевые с рупорами. Женя преобразилась. Тело ее напряглось. Одна из восьмерок перегоняла другую. Как крылья в такт команде рулевого, взмахивали мокрые весла.

– Это наши… студенческие, – отрывисто проговорила она.

Когда гонщики скрылись за мостом, Женя сказала:

– Я сидела на руле, когда была студенткой.

На золотых куполах Кремля играло вечернее солнце. Стекла дворцовых окон сверкали. Башни с острыми шатрами и рубиновыми звездами возвышались над древним Кремлем.

Из-за Кремля в самое небо поднималось чуть прикрытое дымкой величественное здание. Женя задумчиво смотрела на него.

– Забраться бы на самый верх и увидеть бы весь мир, – тихо, словно сама себе, сказала она. – Что вы обо мне думаете? – внезапно спросила Женя. – Вы совсем меня не знаете. Хотите, расскажу, какая я?

– Хочу.

– Давно-давно я читала чей-то фантастический рассказ. Люди далекого будущего собираются в чудесном Хрустальном Дворце, сильные мужчины и красивые женщины. У них светлые, открытые взгляды, горделивая походка. Вокруг них красота, изящество и изобилие. Стена зала тает в воздухе и за ней виден подобный же зал, где люди собрались на другом конце земли. Люди смеются, они счастливы. Один из них поднимает тост. Все, затаив дыхание, слушают поднявшегося человека. Он говорит о людях минувшего, которые в грохоте бурь боролись за то, чтобы жизнь стала такой полной и счастливой, какой знают ее люди, сидящие в Хрустальном Дворце. И вдруг одна гордая, строгая девушка, сидевшая рядом с оратором, заплакала, не стыдясь своих слез. Ей было жаль, что она не жила в то время, когда приходилось сражаться и строить, свершать великое!

– Это были бы вы?

– Да, я.

– Возможность свершать великое будет всегда.

– Будет! И я обо всех сужу но их стремлениям свершать великое. – Она посмотрела на Федора сверху вниз.

– Не по стремлениям судите. По делам, – недовольно заметил Федор.

– Всякое дело порождается замыслом, стремлением. Скоро вы услышите о таких планах, о которых ни вы, ни кто другой в Арктике даже не подозревали.

Федор догадался, о чем идет речь, и, спокойно выпустив клуб дыма, спросил:

– Что же Алексей выдумал?

– Мне казалось, этот вопрос вы зададите раньше. Не стану вас поражать, капитан. Оставлю эту возможность Алексею, Впрочем, Федя, – вдруг совсем простым заду гневным голосом сказала Женя, дотрагиваясь до локтя Терехова, – я очень хочу, чтобы Алеша получил поддержку полярного моряка. Очень хочу! Разве сейчас свершать великое не труднее, чем будет через тысячу лет, когда вы подняли бы тост за героев минувшего?

– Все понял.

– Мы отправляемся на новую, еще не сданную в эксплуатацию, трассу метро. Я звонила Алеше, он ждет нас на станции Светлой, – говорила Женя, перейдя на деловой тон. – Алеша предупредил, чтобы нас пропустили. Надеюсь, у вас найдется время для старого друга? Алеша ведает на строительстве туннелей замораживанием грунтов.

– Вроде меня. С холодом имеет дело!

Встав на один из многочисленных широких эскалаторов, Женя и Терехов спустились глубоко под землю.

Они оказались на центральной платформе огромного, залитого солнечным светом зала, разделенного на три части двумя рельсовыми путями.

Стены станции напоминали сплошные матовые окна. Снаружи слышались приглушенные звуки города – голоса, шорох шин, – и золотыми, лучами лился солнечный свет.

– Не пойму, – признался Федор. – Как будто спускались, а попали на поверхность!

Женя довольно рассмеялась:

– Для ощущения широты и пространства привлечены движущиеся тени, городской шум и тот же искусственный солнечный свет, как бы снаружи проникающий на станцию. А сейчас смотрите. Подходит поезд. В него входят лишь с нашей, центральной, платформы. Выход – на крайние платформы, с которых можно подняться в город. Пассажиры всегда движутся в одном направлении и не встречаются в дверях вагонов. Иначе нельзя теперь. Слишком велика лавина людей в часы «пик». Старые станция расширяют, пристраиваются к ним дополнительные платформы.

Вагоны остановились. Их расположенные в шахматном порядке дверцы откатились.

– Я вхожу в вагон. Нет, вы остаетесь, – глаза Жени насмешливо щурились. – Мы увидимся вечером, когда соберутся все гайдаровцы. Я уезжаю одна на пробном поезде. Не бойтесь за меня, хотя у поезда и нет водителя. Поезд пойдет по туннелю сам собой, как станки в моем цехе. А вон там, по платформе, идет человек, которому будут завидовать девушки в хрустальных дворцах будущего!

Женя улыбнулась. Дверцы закрылись… Пробный поезд с единственной пассажиркой пронесся мимо него.

Федя оглянулся. К нему по платформе быстро шел невысокий человек в замшевом комбинезоне.

Глаза у подходившего были карие, яркие.

Друзья обнялись крепко и молча.

Взяв Федора за плечи, Алексей порывисто оттолкнул его от себя, чтобы лучше разглядеть.

– Ну, рассказывай!..

– Что же рассказывать? – спросил Федор.

Алексей пытливо глядел на друга.

– Я вижу, ты больше любишь молчать. Ну, так я заставлю тебя рассказывать молча.

– Что ты имеешь в виду?

– Увидишь.

И Алексей обнял друга за плечи.

Глава третья. Дворец звуков

Для уединенной беседы Алексей выбрал очень странное на первый взгляд место – концертный зал.

Однако в том зале не было ни партера, ни балкона, ни лож, ни даже эстрады.

Огромный зал с бюстами великих композиторов был разделен на много прозрачных изолированных кабин, в которых за столиками сидели молчаливые посетители.

Алексей запер за собой и другом толстую дверь и сказал:

– Садись, Федя… Непроницаемо для звуков. Здесь и побеседуем. Ты можешь заказать любую музыку, какую только пожелаешь. Я люблю думать под музыку. Мы оба будем думать вслух.

Федор сел в удобное кресло и всей грудью вдохнул воздух:

– Дышится, как в саду.

– Хорошо! Воздух нагревают или охлаждают, в зависимости от того, зима на дворе или лето, – сказал Алексей, вытягиваясь в кресле и зажмурив глаза. – Воздух увлажнят, обогатят кислородом, напоят ароматом цветов моря или леса, кому как нравится… Кондиционные установки теперь всюду. В каждой квартире может быть свой микроклимат.

– На капитанском мостике в хорошую пургу лучше, – рассмеялся Федор.

– А что? – оживился Алексей. – Даже пургу можешь в своей комнате заказать, если пожелаешь.

– Гм… – пробурчал Федор.

– Ну, вот, Федя… Обо всем мы говорили, а друг о друге так ничего еще и не сказали. А нам, гайдаровцам, есть в чем отчитаться друг перед другом. Что касается меня, – то у меня мало было интересного. Учился я все время в Москве, зато мой отец большей частью был в пустыне или на великих стройках. Ты знаешь, где он сейчас? В Монголии. Дошла очередь и до пустыни Гоби. Трудно с ней. Нет снеговых вершин, – нечем оросить пустыню. А все-таки берутся за это дело. Жаль, ты не видел моего отца. Он говорит, что вся полоса пустынь: Верхняя и Нижняя Гоби, Голодные степи, среднеазиатские пески… все эти пустыни незаконные.

– Как так незаконные? – спросил Федор.

– Потому незаконные, что во всем мире полоса пустынь кончается у тридцать пятой параллели, а у нас только начинается с тридцать пятой и «незаконно» идет дальше, на север. Отец считает, что произошло это из-за неблагоприятного совпадения многих факторов. Пустыни нашего континента, по его мнению, находятся в неустойчивом равновесии. Стоит изменить один какой-нибудь фактор, и все пустыни исчезнут сами собой. Вот этот-то фактор отец и ищет, чтобы попытаться изменить. Он надеялся на дополнительный результат, который может вызвать орошение западной части Кара-Кумов. Теперь основное зло он видит в пустыне Гоби. Если удастся хоть часть ее вырвать у природы, – природа не выдержит и сдастся. Быть может, пустыни исчезнут.

– Вижу, в кого ты уродился мечтателем!..

– Отец совсем не мечтатель. Это дотошный ученый и неутомимый инженер-практик. Ты познакомишься с ним. Когда я еще малышом просил его поддержать мой проект морского метрополитена, он не посмеялся над ребяческой затеей, а серьезно объяснил, что в наше время прежде всего надо бороться за изобилие и отвоевывать у природы самые плодородные земли, где особенно много солнца. Поэтому для реконструкции Каспия, говорил он, надо не рыть туннели, а дать пустыням воду великих сибирских рек. Тогда вода, земля и солнце в содружестве с человеком сделают чудеса.

– Правильно! Помню плотину, которая поворачивала реку вспять.

– Мой туннель не ко времени пришелся, – смеясь, ответил Алексей.

– А может быть, теперь? – спросил Федор.

– Проблема морского транспорта из Каспийского моря в Черное уже решена… Суда но каналу Волго-Дон давным-давно плавают. Есть другие транспортные проблемы, которые пока еще не решены…

Алексей загадочно взглянул на друга. Федору очень хотелось расспросить Алешу о Жене.

– Вот так я и рос, – спохватился Алексей. – Часто с отцом путешествовал по пустыням и по стройкам. Летом, конечно. Зимой учился. Ну, вот и все. Подвигов никаких не совершал, опыта не приобрел. Другое дело ты, тебе и рассказывать.

– О чем говорить… Учился и учился. Вроде тебя. Ну и…

– Нет, – прервал Алексей, – ты не так… Вот когда ты еще в мореходку свою не поступал, наверное, в порт бегал, кораблями любовался. Знал корабли?

– Знал. И капитанов знал.

– А помнишь, ты про трехмачтовую шхуну рассказывал?

– Плавал и на ней в мореходке. С лоцманами увязывался. Иностранцев по Маймаксе проводили. Выучился на штурмана дальнего плавания, стал ходить на полярных кораблях.

– А приключения?

– Не приключения – просто работа.

– А за границей плавал?

– Приходилось.

– А как ты капитаном стал?

– Не по заслугам, Старшим помощником ходил на ледокольном корабле…

– Капитан умер во время рейса, – а ты блестяще справился, заменяя его в условиях труднейшего плавания.

– Знаешь?

– Я еще и не ото знаю! Сейчас все объясню, но прежде я должен рассказать, куда я тебя привел. Это имеет к тебе прямое отношение.

– Концертный зал?

– Совсем не то! Не угадал. Это «Дворец звуков» – первое опытное отделение Всесоюзного звукового фонда – фонотеки.

– Фонотека? Звукохранилище?

– Да, фонотека, – подобно библиотеке. В ней собрано все, что можно записать на пленку: выступления государственных деятелей, музыкальные произведения в различном исполнении, сцены из театральных пьес, доклады на любую тему, лекции… циклы лекций… И вот все это здесь перечислено. – Алексей показал Федору на толстую книгу в красивом пластиковом переплете, лежавшую на столике.

Федор взял в руки книгу и стал ее перелистывать.

– Выдают грампластинки?

– Нет, фонотека автоматизирована. Ею можно пользоваться с помощью любого домашнего или рабочего телефона. Достаточно набрать номер коммутатора фонотеки, а потом номер вот из этого каталога. Аппараты фонотеки сейчас же включат в твой провод заказанную стереозапись, и ты можешь прослушать ее.

– Это нужно? – спросил Федор, перелистывая книгу, словно хотел что-то найти.

– А как же! Понимаешь, по собственному телефону можно брать уроки иностранного языка, можно прослушать не только концерт по своему выбору, но и курс лекций… даже окончить высшее учебное заведение. И не надо захламлять квартиру комплектами грампластинок!

– Лекции лучше слушать в аудитории.

– Нет, ты недооцениваешь! Ты пойми… Сокровища звукохранилищ необъятны. Совершенно логической и естественной была мысль, это эти сокровища должны быть доступны всем. И теперь каждый из нас получает к ним доступ!

– Хорошо, – неохотно согласился Терехов. – Какое это имеет отношение ко мне?

– Прямое, – оживился Алексей. – Сейчас ты узнаешь. Дай сюда книгу, что ты там в ней ищешь? Лучше я найду. Так вот… через фонотеку можно услышать последние известия, но можно снова прослушать слышанное когда-то, давно-давно…

Алексей быстрыми движениями набрал на диске аппарата нужный номер. В кабине прозвучал отчетливый голос:

– Передаем беседу корреспондента последних известий с полярным капитаном Федором Ивановичем Тереховым…

Федор удивленно вскинул глаза. Худощавое, чуть скуластое лицо друга улыбалось. Алексей взволнованно зашептал:

– Это было в прошлом году, помнишь? Я сразу понял, что это ты… и даже хотел тебе написать. Но тут и появилась эта мысль, которая мне все карты спутала… Я не мог писать тебе о ней… надо было все как следует продумать.

«– Что было наиболее трудным в вашем рейсе на Землю самую северную? – слышалось в кабине.

– Труднее всего было выгрузиться, – звучал спокойный размеренный голос Федора. Казалось, что говорит сидящий за столом Федор, хотя его губы и не размыкались. – Легче пройти сквозь льды, добраться до острова. Потом недели стоишь на рейде, ждешь погоды.

– Что же мешает выгрузке?

– Прибой. Опрокинет у берега кунгас, промочит грузы. Нынче в бухте Хмурой мешали прибрежные льды. Пригоняло их приливно-отливным течением. Ждать долго бы пришлось. Комсомольцы корабля подсказали выход. Предложили взять на буксир айсберг, отломившийся от ледника. Впервые кораблю такую задачу ставили. С недоверием я отнесся, но рискнул. Удалось подтащить айсберг. Течение подхватило его, и он сел на мель между кораблем и берегом. По одну сторону айсберга набилось много льду – ледяной затор, а по другую сторону ветер угнал все льдины. Образовался ледяной мол. Под его защитой и прошла выгрузка…»

Алексей выключил звук и яркими, сияющими глазами уставился на друга.

– Федя! Какие замечательные ребята оказались на твоем корабле! Их смекалка пробудила у меня новую мысль… Я стал изучать условия плавания в арктических водах. Черт возьми! Я был потрясен и обрадован, когда узнал, что на расстоянии ста километров от берегов в сибирских морях глубина не больше двадцати-тридцати метров!

– Зачем это тебе?

– Слушай, слушай! У меня появилась идея. Она куда нужнее и выполнимее проекта– морского метрополитена. Это чертовски простая мысль! Мне врезался в память придуманный вашими ребятами ледяной мол. Вот я и задумался, Федя, над тем, что нужно сделать, чтобы плавать в арктических водах круглый год!

– Круглый год? Мечтатель!

– А разве ты сам не мечтаешь об этом?

– Мечтаю. Слежу за строительством атомного ледокола-гидромонитора. Будем плавить и резать лед водяными струями. Попробуем!

– Ах, это все не то, – отмахнулся Алексей. – Проблема требует коренного решения! А это мелочь, пустяк… Резать лед!.. Слишком хлопотно. Надо вопрос решать кардинально.

– Как?

– А ты мне ответь. Разве все полярные моря замерзают?

– Нет… Баренцево…

– Вот, вот! – перебил Алексей. – А почему это море не замерзает?

– Гольфстрим.

– Ага! – обрадовался Алексей. – А куда идет одна из ветвей Гольфстрима? Стремится пройти в Карское море, – ответил он сам себе.

– Пролив Карские Ворота, – дополнил Федор.

– А что там происходит?

– Даже в штиль – волны конические, вроде как водовороты, – ответил Федор. – Встречаются два течения: ветвь Гольфстрима и…

– И холодное течение, идущее из-под полюса, из Ледовитого океана. Оно нейтрализует теплую ветвь Гольфстрима. А вот куда уходят теплые воды великих сибирских рек?

– Севернее восемьдесят второй параллели встречаются, – сказал Терехов.

– Вот видишь, как напрасно тратится тепло!

– Не пойму.

– А вот если бы оставить все это тепло у сибирских берегов, если бы у берегов оставались только теплые воды Гольфстрима и рек!..

– Как это сделать?

– А ледяной мол, который соорудили в бухте Хмурой? Надо сделать такой мол, гигантский мол, отгородиться им от Северного Ледовитого океана… отгородить им часть полярных морей, чтобы у берегов вода была теплее и не покрывалась льдом. Построить этакую плотину… На расстоянии ста километров от берега… благо там мелко…

– Плотину? Какой же длины?

– Четыре тысячи километров. От Новой Земли к Северной Земле, дальше к Ново-Сибирским островам и к острову Врангеля!..

– Камень придется лет сто возить…

– Так мы же не из камня построим! Подешевле материал найдется. Вы уже построили один раз такой мол в бухте Хмурой.

– Ледяной мол? Да ты что?! Миллионы айсбергов буксировать? В Арктике столько не наберешь… – Федор поморщился.

– Подожди, подожди… ты еще ничего не понял!

– Извини, Алексей. Я нашел в каталоге… Ты говорил, музыка не мешает.

– Набирай, пожалуйста, сам! – отмахнулся Алексей. – Не хочу отвлекаться. Нет, брат, не айсберги… и не ледяные кирпичи, которые бы наверх всплыли. Хитрее сделаем! Есть материал, который имеется в полярных морях в изобилии и ничего не стоит. Этот материал – морская вода!

Послышались звуки рояля. Торжественные вступительные аккорды сменились переливчатым тремоло, постепенно растворившимся в оркестровом сопровождении.

Алексей ничего не заметил, он говорил торопясь, сам себя перебивая.

– Мы заморозим эту воду сами, Федя! Искусственно заморозим! Холод – это новый цемент, которым уже пользуется строительная техника. Мы возведем ледяную стену, которая отгородит стокилометровый морской пролив. И в этот пролив не проникнут с севера ни холодные течения, ни дрейфующие льды. Тепловой режим в нем будет совсем иным. Его будут питать теплые воды Гольфстрима и теплые воды великих сибирских рек, – ведь не все они повернуты на юг! Наши моря – Карское, Лаптевых, Восточно-Сибирское, Чукотское – не будут замерзать! Или только в самые лютые зимние месяцы покроются молодым льдом, по которому не только ваш атомный, но и любой ледокол ходить будет, почти как по открытой воде. И Северный морской путь на всем своем протяжении станет круглогодично действующей судоходной магистралью!

Слова Алексея сопровождались теперь уже форсированными и громкими пассажами фортепьянного концерта. Федор слушал внимательно и Алексея, и музыку.

– Ты спрашиваешь, как сделать мол? Да нет ничего проще! Представь себе, что мы сидим с тобой на дне Карского моря.

Федор улыбнулся.

– И над нами не потолок, а поверхность моря. Сверху, вот вдоль той стены, нам спустят трубы… целый частокол труб! Мы с тобой зароем их в дно, соединив между собой. Вдоль противоположной стены будет спущен второй частокол таких же труб. Оба частокола мы соединим для лучшей теплопроводности металлическими сетями. По трубам сверху пропустят искусственно охлажденный, крепко соленый раствор, который не замерзает при пятнадцати градусах мороза, раствор, каким мы пользуемся в метро при замораживании грунта. Этот раствор будет циркулировать по трубам, отнимая тепло у воды, заключенной между трубчатыми стенами. В конце концов вода замерзнет, превратится в ледяной монолит. Со дна моря поднимется ледяная стена. Мы сделаем плотину такой ширины, на какую расставим трубчатые стены. Ей не будут страшны ни напоры льдов, ни течения. Ты слушаешь меня, Федя? Это увлекает тебя?.. Ты, конечно, спросишь, как предохранить ледяной мол от действия теплой воды? Очень просто. Холодильный агент, соляной раствор, будет постоянно циркулировать по трубам. Энергия, которую потребуют холодильные машины, будет не так уж велика. Ледяное сооружение будет поддерживаться в замороженном состоянии. Теперь дальше, дальше! Ты только подумай, Федор! Кромка льдов отодвинется от берегов Сибири на сто километров! Это сейчас же отзовется на климате тундры. Чего доброго, начнет оттаивать слой вечной мерзлоты! Я еще посоветуюсь с отцом, что из всего этого получится! Продвинется на север растительность! Край преобразится. Ты ведь знаешь о находках геологов в тундре. Там Витяка, там Галя. Они рассказывали: черный металл, уголь, нефть, редкие металлы… и алюминий! Богатейшие в мире залежи. Новые города! Гигантские заводы! Сотни таких заводов-автоматов, вроде того, который ты видел. Новый промышленный край! Он ждет своих строителей! Ему нужны корабли! Круглый год корабли! Нужны такие моряки, как ты! Нужна постоянно действующая морская магистраль! И мы, строители коммунизма, должны создать такую полярную магистраль, отвоевать ее у льдов… с помощью льда!

Финал концерта для рояля и оркестра напоминал торжественный гимн.

Молчавший все время Федор казался несколько ошеломленным.

– Что же ты молчишь? Спроси меня о чем-нибудь! – говорил Алексей, поправляя взъерошенные волосы.

– Сколько это может стоить?

– Не знаю. У меня ведь еще нет проекта, нет смет. Это еще голая идея. Я говорю о ней тебе едва ли не первому.

– Окупятся ли огромные затраты?

– Как ты можешь так говорить? Ты – моряк! Вспомни, первые великие стройки создали водную магистраль от Аральского моря в Каспийское, вверх по Волге до Белого и Балтийского морей. Этот водный путь заменил двадцать параллельных железных дорог! Водный транспорт был и остается самым дешевым!

– Знаю.

– А наша полярная магистраль, действующая круглый год, заменит не двадцать, а пятьдесят, а может быть, и все сто параллельных железнодорожных путей! Ведь сто километров ширины! Ты только подумай! А стоимость… Ну, что ж стоимость… Стоимость будет не больше, чем одной железной дороги вдоль сибирских берегов, для которой пришлось бы выполнить колоссальные земляные работы в условиях вечной мерзлоты. Если имело смысл создавать Северный морской путь для двух-трех месяцев навигации, то тем более имеет смысл создать ледяной мол. Уверен, что именно так решат.

– Решат? – Федор сунул пустую трубку в рот и пристально посмотрел на Алешу. Алексей немного смутился.

– Ну, да… Ведь обязан же я доложить о своем проекте.

– Сам сказал «проекта нет». У тебя пока только мечта.

– Мечта – первый этап проектирования, – живо возразил Алексей.

– Если зрелая.

– Так ты считаешь ее незрелой? – вспыхнул Алексей.

– Растить надо, как зернышко.

– Растить? Где?

– В Арктике.

– В Арктике? – опешил Алексей.

Федор молча кивнул головой.

Алексей провел ладонью по волосам и спросил:

– Что это играли? Я и не заметил.

– Это играла Женя… Наша Женя, – ответил Федор.

– Женя? – удивился Алексей. – А я и не подозревал, что ее записали на пластинку. Значит, в Арктику? – и он уставился в лицо Федора.

Глава четвертая. Друзья

Академик Михаил Дмитриевич Омулев встал из-за стола. Привычно сутулясь – он был огромного роста – Михаил Дмитриевич задумчиво почесал кончиком карандаша аккуратно подстриженную бородку и взглянул на часы.

«Пора, Женя предупредила, что у нее соберутся друзья. Не стоит мешать молодежи, лучше съездить в институт».

Поправив на гриве седых волос черную «академическую» шапочку, Михаил Дмитриевич раскинул руки и потянулся так, что хрустнули суставы. Потом подошел к шахматному столику и окинул взглядом расставленную позицию. Однако он не позволил себе заняться «личной страстью», как он сам называл составление шахматных этюдов.

Из соседней комнаты донеслись приглушенные звуки рояля.

Звонок в передней помешал академику послушать дочь.

– Так это снова вы, голубчик мой! – воскликнул он, открыв дверь и крепко пожимая руку Федору. – Все-таки отыскали Женю на заводе? Говорят, добились «ученой степени капитана дальнего плавания» без защиты диссертации – «гонорис кауза»? – шутил он, провожая Федю к двери столовой, где играла Женя. Он готов был окликнуть дочь, но Федор остановил его.

Некоторое время они молча стояли у полуоткрытой двери. Михаил Дмитриевич с удовольствием отметил впечатление, произведенное на Федора музыкой. Ступая на цыпочках, он пошел по коридору переодеваться.

Федор продолжал стоять, смотря на распушившиеся светлые волосы Жени, на изгиб ее шеи, на овал щеки.

Музыка была ему знакома – финал концерта, слышанного во время рассказа Алексея о ледяном моле.

Женя откинулась на спинку стула, бессильно опустила руки, запрокинула голову. Глаза ее были закрыты.

«Где она сейчас? В Хрустальном Дворце будущего?»

Мог ли Федор предположить, что эта гордая девушка думала в этот момент совсем о другом…

До сих пор для Жени мужественность и энергия воплощались в Алеше с его грандиозными мечтами. Появился Федор. Если Алешу можно было сравнить со сверкающей струей, то Федор, пожалуй, напоминал сжатую пружину, в которой чувствуется огромная, скрытая сила.

Внезапно, как это часто бывает, Женя почувствовала на себе взгляд, обернулась и увидела Федора.

Ей показалось, что она краснеет. Чтобы скрыть это, она с нарочитой замедленностью движений поднялась, жестом приглашая Федора войти.

Потом, вспомнив о состоявшейся беседе Федора с Алексеем, она бросилась к гостю, взяла его за руку, усадила в кресло, забрасывая вопросами:

– Рассказывайте, – торопила она. – Что он говорил? Это замечательно? Ведь правда?

Федор молчал.

Женя выпрямилась, посмотрела сверху вниз на сидящего Федора. – Что же вы молчите?

– Кажется, огорчу, – через силу сказал Федор. Женя вскинула голову, приглашая Федора продолжать.

– «Грандиозные стремления» Алексея – просто фантазия, – как бы подвел итог Федор. Глаза у Жени сузились, стали зеленоватыми. – Ах, вот какое заключение дает нам опытный полярный капитан!

Ясно одно: Алексею надо проверить свой замысел.

Где проверить? Как проверить? – спросила Женя.

– В Арктике. С полярниками, – спокойно ответил Федор, вертя в руках трубку и не решаясь закурить.

Уголки губ у Жени опустились.

– Оч-чень хорошо!.. Оч-чень! – процедила она. – Во всяком случае с первым полярником он уже поговорил. Очень интересно, что этот полярный специалист поправляет не только своего малоопытного друга, но и… моего отца! – Женя вскинула голову еще выше. – Поправляет академика Омулева, специалиста по искусственному замораживанию, директора Института холода, к тому же одобрившего Алешину идею постройки мола.

– Не понимаю в искусственном замораживании. Заранее согласен с академиком. Мол можно строить. Но чтобы строить в Арктике, надо ее знать.

В передней раздался звонок.

– Простите, – с холодной вежливостью сказала Женя, используя возможность прекратить разговор. – Звонят.

Она вышла из комнаты, подтянутая, стройная, неторопливая. Федор проводил ее взглядом, недовольный собой и всем на свете.

Женя на мгновение показалась в дверях. Смотря мимо Федора, она сказала:

– Это Денис и наш Витька. Они уже знают о вас. Надеюсь, вас теперь ждут более приятные встречи с бывшими друзьями детства. Прошу извинить хозяйку, занятую домашними хлопотами. – И, вскинув голову, она удалилась.

Первым в комнату торопливо вошел Виктор, тучный и рыхлый, с гладко зачесанными, уже редеющими волосами. Одет он был по последней моде, но нарочито небрежно, в хороший костюм из яркой немнущейся ткани.

Виктор подал Федору руку, стараясь больно сдавить пальцы, но это ему не удалось. У капитана ладонь оказалась железной.

Денис вошел в комнату с осторожной неторопливостью, словно боялся, что он раздавит или разобьет здесь что-нибудь. Был он такого же огромного роста, как академик. Пиджак плотно облегал его могучие плечи, воротничок врезался в атлетическую шею. Он провел рукой по стриженным бобриком волосам и оглушительно рявкнул:

– Ну, здоров будь, моряк!

Струны рояля отозвались легким звоном. Потом Денис провел рукой по жестковатым усам и, раскрыв объятия, двинулся к Федору.

– Плаваешь, Федька! Замечательное дело! – нарочито утрируя свой украинский говор, забасил он. – Ну, как? Женат? Дети есть? У меня хлопчики.

Федор невольно взглянул на люстру. Ему показалось, что ее хрустальные подвески закачались.

– Про тебя говорят, – ответил он Денису, – трубы ставишь, будто скульптуру высекаешь.

В чистенькой, выложенной белыми изразцами кухне Женя гремела посудой.

– Старшего я Алешкой назвал, – смеялся Денис. – А младшего – Федькой назову!

Улыбнулся и Федор.

– Леди и джентльмены! – возвестил Виктор. – Сегодня я имею два ультрасовременных голоса. – И он вынул из кармана какое-то письмо. – Я всегда убеждал, что ко всему «святому» надо относиться скептически. Будущее принадлежит нам, скептикам!..

– Вот он всегда такой, – сказала вошедшая Женя, снимая фартук.

Федор повеселел.

– Садитесь, почему вы все стоите? – приглашала теперь уже радушная хозяйка.

– Сыграли бы нам… Женя, – сказал Федор, подчеркивая этим, что он не придает значения ее резкости.

Женя посмотрела на него. Ее глаза и уголки губ улыбнулись, но брови тотчас сошлись, чтобы напомнить, что мир еще не наступил.

– Нет, – сказала она. – Пусть лучше Денис споет. У него чудесный бас.

– Играть и петь потом, синьоры, – прервал сестру Виктор. – У гайдаровцев сегодня почти полный кворум. Даже Майкл «присутствует». Я нарочно захватил его письмо.

– Как ты хорошо сделал! – обрадовалась Женя. – Я уже пообещала это… нашему гостю. Федя, садитесь, – она указала на стул рядом с собой.

– Давай, давай, тащи свои новости из подземелья, – прогудел Денис, усаживаясь. Он расставил колени и уперся в них руками. Стул под ним заскрипел.

Виктор встал у рояля, как становятся певцы. Одной рукой он оперся о черную крышку, в другой держал листок. Его румяное лицо было торжественным. Он начал читать:

«Хэлло, Вик!

Вспомните о рыжем Майкле, который сидел когда-то вместе с вами у костра и прикидывался немым. Теперь это вполне современный здоровенный парень, по-прежнему рыжий и веснушчатый, который с университетским дипломом в кармане стоит на распутье шоссейных дорог и не знает, по какой из них ему отправиться в надежде хоть где-нибудь приложить свои силы.

Стоять у той самой бензоколонки, где я только вчера потерял работу заправщика автомашин, до такой степени гнусно, что мне смертельно захотелось написать это письмо. Конечно, адреса вашего у меня нет, но я пошлю письмо в Москву, в Академию наук, в надежде, что оно дойдет до мистера академика, и он сочтет возможным передать его сыну или дочери, хотя, быть может, молодая леди совсем забыла меня.

Хэлло, Джин! Хэлло, Вик! Я обращаюсь к вам, а имею в виду всех тех, кто сидел с нами у костра. Мне отчаянно захотелось поговорить с теми, кто не стоит вот так же, как я или мой озлобленный кузен Джерри, на распутье дорог, скомкав в кармане никому не нужные дипломы и решая вопрос: чинить ли шоссе или катать толстяков в колясочках по модной выставке? Мне хочется знать, что есть разница между нашей „благодатью“ и чем-то другим… Я ведь хорошо запомнил мечтания, которыми вы занимались на берегу сибирской реки. У нас тут пишут о ваших стройках. Пугают ими. Напишите, как там у вас, а я вам напишу о себе, хотя вряд ли это очень интересно.

Все было хорошо, пока жила тетушка, хотя она и была системы невыключающихся автоматов. Все же она помогала нам с Джерри окончить колледж и даже поступить в университет. Я там считался лучшим бейсболистом. Черт возьми! Если бы мне не повредили руку, я бы хоть этим теперь занялся. Джерри – тот отличился по литературной части. Пишет он совсем не дурно. Бойко. И с природной злостью. Но беда в том, что его „бойкие писания“ что-то никто не печатает. Не может, как говорят, попасть в тон. Впрочем, также не может попасть в тон и „физик“ Майкл Никсон, которого, оказывается, никогда не допустят к интересной работе.

Мы с Джерри делим друг с другом каждый цент, который удается заработать. Он считает себя ультрасовременным, все отрицает, и, кроме того, чертовски влюблен в прехорошенькую девушку, но… Какая там женитьба, если перо в долларовой шляпке стоит дороже, чем перо литератора. Я тоже влюблен, но удрал от своей девушки подальше. Ужасно скверно идут дела. А казалось, что можно сделать так много! Ведь атомная энергия должна была перевернуть все основы техники. Физикам ли заботиться о заработке? Но… президенты меняются, а техника у нас в основном остается прежней, в чем заинтересованы влиятельные фирмы. В „атомные лаборатории“ нам, мечтавшим о „невесомом“ топливе для личных автомобилей, никак не попасть.

Что-то не так у нас устроено. Когда я задумался об этом, то вспомнил о вас. Мой Джерри смеется и говорит, что я попадусь на коммунистическую пропаганду и что второй раз мне в Сибирь удрать не удастся. Нет! Пожалуй, здесь я нужнее. С Джерри мы еще поспорим, но я подожду вашего письма.

Я помню, что все мы называли себя гайдаровцами. Вот было бы здорово подписать так это письмо.

Впрочем, подпишемся пока просто Майкл Никсон».

Виктор читал переведенное им письмо. Он давно уже забыл о своей шутливо-картинной позе. Он читал, склонившись над роялем, положив листок на черную крышку. Ему удалось передать горькую иронию письма. Когда он кончил, все некоторое время молчали.

– Кто-нибудь ответил? – спросил Федор, выколачивая трубку.

Женя обернулась к нему, оживленная, взволнованная.

– Мы еще не успели отослать. Алеша не написал… Каждый из нас писал о себе несколько строк. Теперь и от вас строчки будут, Федя… А выводы… выводы пусть он сделает сам. Мне кажется, ему это необходимо.

– Чую я, не зря этот американский хлопчик о гайдаровцах вспомнил, – сказал Денис, услышав в передней звонок и поднимаясь, чтобы открыть.

– Я сама! – вскочила Женя. – Конечно, это Алеша. Женя исчезла.

«Торопится», – заметил про себя Федор.

Через минуту в комнату влетел Алексей, возбужденный, с горящими глазами. Он снял шляпу и с силой пустил ее к потолку, поймав на лету.

– Все решено! – воскликнул он.

Он скинул серый спортивный пиджак и остался в легкой безрукавке, словно ему было очень жарко.

– Все решено! – повторил он.

– Что ты шумишь, словно премию за проект получил? – спросил Денис, щуря в улыбке глаза.

– Получил, но не премию, не ушат холодной воды, а… половину Ледовитого моря на голову! И вылил на меня этот ледяной водопад наш дорогой гость, полярный капитан! – Алексей взмахнул рукой в сторону Федора, потом оглядел всех. – Забавнее всего, ребята, то, что он ведь нрав! Чертовски прав! Потому-то я и бросаю все на свете и отправляюсь в Арктику!

– Как в Арктику? – стоявшая в дверях Женя нахмурилась.

Алексей даже не повернулся в ее сторону.

Сядем, ребята! – предложил он, сам садясь верхом на стул. Он положил подбородок на его спинку, на мгновение закрыл глаза, словно силясь что-то представить, потом заговорил спокойнее: – Я все рассказал этому полярному волку. Не спорю, я ожидал большего энтузиазма, чем присвоения моей идее категории мечты. Впрочем, мечта – первый этап проектирования!..

Если не оторвана от действительности, – вставил Федор.

Я не хочу отрываться от действительности и решил, прежде чем поднимать вопрос о докладе – пожалуй, там докладывать пока что еще и нечего – отправиться в Арктику, чтобы посмотреть на месте, «где и как строить», посоветоваться с людьми знающими – с моряками, с полярниками. Он дело советует, Федор. У него холодная голова, чему я завидую, а потому отправляюсь на его корабле и тебя с собой возьму. Слышишь, Жень? Завтра же завербуюсь на работу в Арктику.

Федор покосился на Женю.

«Очевидно объяснение отнюдь не для посторонних», – подумал Федор и заметил, что ему это неприятно. Он повернулся к Денису:

– Все водопроводчиком работаешь? Не учишься? Денис, поняв маневр Федора, повернулся спиной к Жене и Алексею и заговорил гулким басом:

– Я вот долго соображал, о чем Майклу написать. Ну и решил. Батька мой каменщиком был. Так он всегда, – идет мимо дома, который сложил, да думает: «Мой дом!» А разве рабочий теперь не скажет: «Моя улица, я ее асфальтом заливал»? Один писатель нам рассказывал, что он чувствует, когда у соседа в вагоне свою книгу видит. Так он то самое рассказал, что я чувствую, когда мимо своих домов прохожу, где трубы прокладывал. В окнах свет горит, по трубам моим вода течет, как по артериям кровь. И выходит – жизнь дому я дал. Вот об этом и размышляю, когда на трубы смотрю. Чувство-то это, быть может, Майклу незнакомое. А надо, чтобы он его понял. И еще написать хочу, что трубы эти астрономии моей не мешают. Ты мои статьи о Марсе читал? Э, друже, как же ты так? Спор нескончаемый идет! А если на Марсе жизнь? А марсиане? Э! Отрицать легче всего. То же интереснейшее дело! Трубы у них проложены от полюсов через экваторы. Воду от тающих льдов они по тем трубам подают со скоростью трех с половиной километров в час… и вдоль труб полосы растительности появляются с той же скоростью, каналами их прежде называли. Ты обязательно об этом прочти. Теперь уже мало кто сомневается. В искусственно созданной марсианской атмосфере несколько лет земные животные живут. Ты обязательно прочти. Я б и Майклу посоветовал, да не знаю… до того ли хлопцу, если он у бензоколонки на перепутье стоит.

Отойдя к дальнему окну, Женя холодно говорила подошедшему к ней Алексею:

– Что значит, ты возьмешь меня с собой? Я сдержу свое слово и буду работать на твою грандиозную мечту. Ты думаешь, что моя специальность тебе не понадобится? Ты хотел бы просто иметь меня под боком. Ты сам не понимаешь, как задеваешь этим меня, оскорбляешь, унижаешь!..

– Но ведь я уезжаю на два года, готовиться к будущему проектированию, – говорил Алексей.

– Напрасно ты считаешь меня пригодной только для поддержания твоего хорошего… творческого настроения. Плохо ты меня знаешь. Кажется, Федя и тот уже лучше познакомился со мной. Подчиненная подруга из меня вряд ли выйдет.

– Жень! – возмущенно воскликнул Алексей. Но Женю трудно было остановить.

– Что касается моих способностей, то я готова отдать их все целиком… твоему делу, а не тебе, Алексей.

– Ты просто не хочешь, чтобы я ехал! – вспылил Алексей.

– Неправда. Федора стоит послушать, стоит поучиться у него здравому смыслу. Теперь я очень хочу, чтобы ты уехал. Хочу потому, что чувствую – ты со своим проектом еще нетвердо стоишь на ногах.

– Ну, это мы еще посмотрим! – заносчиво сказал Алексей. – Меня не требуется поддерживать. С ног не падаю. От этой обязанности тебя освобождаю, так же как и от твоих детских желаний осуществлять мои проекты.

– Меня не нужно освобождать. Я знаю, как помочь твоему делу!

Глава пятая. Обещание

Огромное помещение напоминало самолетный ангар. Надувное перекрытие, казалось, ни на чем не держалось, чудесным сводом простираясь над сетью «капониров», «блиндажей» и «долговременных огневых точек»…

За свинцовыми, высотой в два человеческих роста стенами укрывались диковинные приборы и аппараты, о назначении которых трудно было догадаться. Объединяли их схожие пульты с циферблатами, экранами и клавишами управления.

Центральный зал ядерных исследований походил, пожалуй, на крепость, готовую к отражению штурма, хотя на самом деле люди, засевшие за толстыми, сложенными из тяжелых свинцовых кирпичей валами, сами штурмовали невидимые крепости атомного ядра.

Однако чем дальше велась здесь, изнутри свинцовой крепости, осада атомного ядра, тем больше загадок вставало перед физиками.

Не так давно считалось, что неделимый, как полагали в прошлом веке, атом состоит из нескольких элементарных частичек: электрона, протона и нейтрона. Но пытливый ум теоретиков и изобретательность экспериментаторов показали, что этих «элементарных» частиц куда больше. Были обнаружены «зеркальные» по электрическому заряду частицы, или «античастицы», в их числе прежде всего позитрон, соответствующий электрону, но только с положительным зарядом, затем заявили о своем существовании многие очень странные и короткоживущие частицы, получавшие названия к-мезонов, мю-мезонов, и многие другие. Скоро число их достигло двухсот. Понять, почему их так много и почему они столь неустойчивы, казалось невозможным.

Недалеко от центрального зала института, под таким же надувным сводом помещался крупнейший в мире синхрофазотрон, младший и самый мощный брат из семьи физических машин-титанов, способных силой магнитного поля разгонять элементарные частицы до энергии в десятки миллиардов электрон-вольт.

Этот новейший синхрофазотрон увеличивал энергию частиц еще на один порядок, то есть еще в десять раз больше. Однако, как шутили сами физики, являясь чудом инженерной выдумки, плавая на жидком свинцовом фундаменте, он тем не менее старел даже за время своей постройки, потому что пытливые ученые уже искали другие методы разгона частиц, задумываясь над плазменными устройствами.

Синхрофазотроны любили сравнивать с былыми броненосцами и даже говорили, что если прежде лишь та страна могла считать себя передовой, которая могла строить броненосцы, то ныне лишь возможность создавать синхрофазотроны выдвигала страну в число передовых.

Конечно, синхрофазотрон походил на броненосец разве только в финансовых ведомостях, намного превосходя по стоимости своих стальных предшественников. Он представлял собой исполинское электромагнитное кольцо, похожее сверху на беговую дорожку ипподрома. Былой броненосец мог бы свободно плавать внутри этого металлического кольца.

Разгоняющиеся до субсветовых скоростей элементарные частицы несчетное число раз пробегали по всей длине кольца, увеличивая свою энергию и становясь, наконец, микроснарядами, способными вторгнуться в атомное ядро, разрушить или изменить его.

Право работать хоть считанные минуты на синхрофазотроне оспаривали меж собой обитатели свинцовых «блиндажей» и «капониров».

Иные из этих солдат пауки бывали счастливы даже тогда, когда их очередь попасть в «крытый ипподром» приходила хотя бы между четырьмя и пятью часами утра.

Человек пытался здесь получить частички, летящие с теми же скоростями, до которых они на протяжении миллионов лет разгонялись в космосе относительно слабыми, но действующими на безмерных расстояниях магнитными полями.

Человеку не терпелось. Чтобы удовлетворить свою жажду знания, он стремился получить в своей лаборатории за считанные минуты то, что природа делала за миллионы лет. Ради этого приходилось идти на всяческие ухищрения.

На равных правах со своими учениками в определенные часы по расписанию пользовался услугами всей «огневой мощи» современного «физического броненосца» и сам руководитель института академик Овесян.

Его «личный блиндаж» помещался совсем в другом здании, стены которого изнутри были выложены свинцовыми кирпичами и уже потом оштукатурены.

Внешне его лаборатория выглядела несколько странно. В ней было множество переделанных аппаратов, которые, казалось бы, даже не напоминали те, что стояли в центральном зале.

В светлые ясные дни в голубых стенах отражалась яркая медь приборов. Ванночки электролизов и аккумуляторы в стеклянных банках, похожих на аквариумы, отбрасывали солнечные блики на потолок. Колбы ртутных ламп сверкали серебром, начищенные шары разрядников – золотом. Геодезическими рейками поднимались шкалы гальванометров, отсчеты на которых делались издали как бы через теодолиты, стоящие на других столах.

Комната была длинной, как коридор. Двумя непрерывными рядами тянулись лабораторные столы, широкие и массивные. Разноцветные изолированные провода в резиновых и пластиковых трубках переплетались в виде причудливой сети, словно исполинский паук соткал здесь сложную паутину. Разобраться в ней мог только сам академик.

Вид лаборатории говорил о характере ее хозяина, походя одновременно и на школьный физический кабинет и на вычислительный центр электронных машин, занимавших здесь своими пультами целую стену, расцвеченную сигнальными лампочками.

По соседней стене, рядом с пультами вычислительных машин, тянулся центральный распределительный щит из темного мрамора с желтыми полосками шип и ручками контакторов. Академик мог получить здесь любую комбинацию разных напряжений электрического тока.

Перед нагромождением блестящей меди, стеклянных трубок, шлангов и проводов косо висела картонка с красной молнией, черепом и скрещенными костями.

В дальнем конце лаборатории был иной мир. Ни одного лишнего провода не было здесь на столе, ни одного ненужного сейчас прибора. Многочисленные, они выстроились на полках в стеклянном шкафу. В двух высоких вазах рядом с рентгеновскими трубками красовались цветы.

«Заповедник Веселовой» – так называл академик рабочее место своей помощницы.

У пульта дистанционного управления стояла Маша Веселова, молодая женщина, крупная, широкая в кости, с кольцом тяжелых светлых кос на голове. У нее был широкий крутой лоб, четкий профиль и полный подбородок. Что-то было у нее от русских красавиц и казалось, что из всех головных уборов больше всего к лицу ей будет кокошник.

Но на Маше был не сарафан, а лабораторный халат, и смотрела она не в слюдяное оконце, а на распределительный щит, на показания приборов. Вверху вспыхивали лампочки, за щитком щелкали контакторы. Казалось, что, кроме этого, ничего не происходит в лаборатории.

Но в заветном «крытом ипподроме» по приказу Маши (сейчас было «время академика») магнитной мощью машины-титана разгонялись «микроскакуны», превращаясь в снаряды непостижимых энергий. Они бомбардировали тонкие пленки вещества, нанесенного на стеклянные пластинки, установленные в камере перед выходной щелью синхрофазотрона.

В веществах этих происходили чудесные превращения, о которых столетиями мечтали алхимики средневековья. Маше Веселовой ничего не стоило, например, превратить черный неприглядный металл в золото.

Однако помощницу академика меньше всего интересовали сейчас эти давно полученные физикой реакции. Как и сотни других сотрудников института, но в общем самостоятельно, она пыталась вместе со своим шефом приподнять занавес над незнаемым, разгадать тайну «элементарных» частиц, провозглашенных многими авторитетами физики первичными кирпичиками мироздания. А как все-таки устроены эти кирпичики? Из чего они состоят? И почему они так разнообразны? И капризны? И неуловимы?

Мировая физика была разделена на два непримиримых лагеря. Одни считали «неопределенность» свойством этих первичных кирпичиков мироздания и, скрываясь за математическими формулами, отметали какие бы то ни было попытки наглядно представить себе микроструктуры, выраженные этими формулами. Им казалось непростительной вульгарностью упрощать псевдонаглядностью их математическую сущность. Однако эта «сложнейшая неопределенность» приводила на деле к логичному выводу о непознаваемости микроэлементарных структур.

Другая часть физиков не мирилась с такой точкой зрения и настойчиво искала наглядную картину, которую можно было бы не только выразить математически, но и подтвердить экспериментом.

Время шло, потоки противоречивых физических теорий создавали подлинные водовороты накапливаемой научной мысли, в которых легко было утонуть. А загадок становилось тем больше, чем глубже проникал человек в микромир.

Академик Овесян принадлежал к первой школе физиков, но его смелые эксперименты давали пищу противоположному лагерю, пока что неспособному объяснить результаты его опытов.

Маша Веселова беспрекословно во всем помогала своему руководителю, он был для нее высшим авторитетом еще с первой с ним встречи.

Первый их разговор произошел давно, когда она была совсем девочкой – ей минуло тогда четырнадцать лет. Вместе с подружками она слушала взволнованную лекцию молодого профессора в Большом зале Политехнического музея. Физик поразил ее своей неистовой одержимостью.

Он заговорил, казалось бы, о самом обыденном – о запахе! Но как заговорил! Оказывается, наука никак не могла объяснить, что же такое этот всем знакомый запах! Многие физики всю жизнь пытались разгадать эту тайну. В числе их был и Рентген. Великий физик нашел свои знаменитые Х-лучи, однако не создал теории запаха. Академик Иоффе тоже стал физиком, увлекшись проблемой запаха. Множество открытий было сделано физиками, они овладели даже атомной энергией, но запах так и не был полностью объяснен.

Молодой профессор показался девочке удивительным. В ее представлении он стоял у самого входа в неведомый, загадочный мир. Стоило ему приоткрыть дверь, и он войдет туда, даже может взять с собой ее, Машу. И она решила, что непременно должна поговорить с профессором. Это было не просто, но она, упрямо-настойчивая, все-таки добилась своего.

Овесян был несколько удивлен, узнав, что эта школьница, прослушав его лекцию, собирается стать физиком, чтобы придумать… теорию запаха! Она простодушно призналась, что очень любит духи.

Овесяну понравилась эта сосредоточенная девочка, которой нипочем неудачи всех физиков мира. И тогда, сам не зная, в шутку или всерьез, Овесян пообещал, что возьмет Машу к себе в помощницы, когда она закончит университет.

Невольно начав игру, Овесян уже не мог остановиться. Он подтвердил, что возьмет Машу в помощницы, но ей придется заняться совсем другой проблемой, вовсе не теорией запаха. Они вместе с нею будут работать над проблемой «солнечного горючего».

Затаив дыхание, широко открыв свои синие глаза, слушала девочка увлекшегося профессора. Худощавый, с орлиным профилем и острым подбородком, с огромными залысинами над узким лбом и в то же время с густыми вьющимися волосами, он показался Маше чуть похожим на Мефистофеля…

– Солнце! – продолжал Овесян, расхаживая вдоль длинного стола физической аудитории университета, где настигла его Маша. – Это всего лишь одна из небольших звезд, но она излучает колоссальную энергию. – Овесян стремительно прошел к доске и размашисто написал: «3,5 × 10^23 киловатт». – Это в миллиард миллиардов раз больше мощности всех земных энергостанций! Астрономическая цифра? Не мудрено, это астрофизика!.. Откуда же эта энергия? Раньше думали, Солнце горит, пылает. Кончится горючее, и потухнет светило. Превратится сначала в тусклый, а потом в темный шар, и в черном мраке будут бессмысленно кружиться вокруг него в мертвом механическом движении другие холодные шары, и в том числе тот, что прежде был Землей, на котором когда-то была жизнь…

Девочка поежилась. «Нет! Не может так быть! Жизнь, прекрасная, светлая, не исчезнет! Нет!» И она протестующе подняла руку. Профессор заметил это, но продолжал:

– Ученые подсчитывали: когда придет всеобщий мрак? Определили: если Солнце состоит даже из одного только углерода, топлива хватит лишь на пятьсот лет. Позвольте! Но Солнце светит миллиарды лет и не думает сгорать! В чем же дело? Оказывается, тревожиться нечего. Пожар Солнца особого рода! Атомный пожар! Атомного топлива хватит на несчетные миллиарды лет!

Девочка вздохнула и снова затаила дыхание.

– Атомная энергия впервые была использована для ядерного взрыва. Американский летчик, сбрасывая над японским городом парашют, не знал, что бросает атомную бомбу. Последствия ее взрыва очень хорошо известны всем! Ядерная бомба с тех пор стала угрозой существованию на Земле всего живого! – Овесян, взмахивая руками, забыл, что перед ним не внимательная аудитория, а всего лишь одна зачарованная слушательница. – Атомная энергия стала символом разрушения! Но человечество хочет иного! Атом должен служить людям. Не во имя разрушения, а во имя созидания! На Солнце энергия рождается, кстати говоря, не разрушением, а созиданием!.. – потряс он в воздухе рукой. – Там, в ослепительной небесной лаборатории, из простейших атомов создаются новые вещества, и щедрая энергия освобождается из ядерного плена. Слейте воедино два атома кислорода, вы высвободите несметное количество скрытой в ядре энергии. Но в условиях Солнца никак не столкнуться ядрам кислорода, слишком велика сила их отталкивания. Чтобы преодолеть ее, нужны скорости, рожденные миллиардами градусов тепла. А на Солнце и звездах только миллионы градусов. Ну что ж. И при миллионах градусов возможны реакции созидания. Пусть, например, сольются воедино сразу четыре самых легких атома водорода! Это может случиться, если налетят один на другого два двойных по массе атома водорода, так называемого дейтерия, тяжелого водорода. Новое ядро, которое получится после такого слияния, будет ядром гелия! Гелий в русском переводе – солнечный. Его давно обнаружили на Солнце. Образуется гелий, и при этом освобождается огромное количество энергии, в десять раз больше, чем при распаде урана в атомной бомбе, при одном и том же количестве вещества. Отталкивание самых легких ядер, ядер водорода не так уж велико. Конечно, проверить непосредственно на Солнце, происходит ли там такая реакция, невозможно. Но она там весьма вероятна. Очевидно, вся энергия, которую излучает Солнце, в том числе и на нашу Землю, именно такого происхождения. Следовательно, солнечные лучи, дающие жизнь всему живому, обязаны превращению четырех атомов водорода в один атом гелия! Так почему же, я вас спрашиваю, не создать такую «солнечную реакцию» у нас на Земле? Ведь водород не уран, он повсюду! Вода, обыкновенная вода – это атомное топливо будущего! И мы умеем уже кое-что делать, умеем превращать в гелий тяжелый водород. Но вот беда! Его можно получить лишь из тяжелой воды, составляющей ничтожную долю в воде обыкновенной. Чтобы обуздать термоядерную реакцию с тяжелым водородом, уже сейчас строят плазменные установки. Но нам с тобой этого будет мало! Нам нужно научиться «сжигать» обыкновенную воду! Превратить ее в атомное топливо!.. И мы пойдем здесь своим путем!..

Овесян остановился, переводя дух. Ему самому показалось смешным, что он так увлекся. Ведь его слушала одна только девочка. Да и поняла ли она?

А девочка подошла к нему близко и спросила:

– Можно мне за это вас поцеловать? – И, не дожидаясь ответа, привстала на носках и чмокнула в щеку растерявшегося профессора.

Пожалуй, Овесян и забыл бы об этом незначительном эпизоде, если бы через несколько лет к нему, теперь уже академику, не явилась высокая стройная девушка с университетским значком на кофточке. Она сказала, что он, академик Овесян, должен выполнить свое обещание, сделать ее своей помощницей.

Овесян сначала рассмеялся, но что-то в сосредоточенном лице девушки, в упрямой складке между тонкими бровями, в пристальном взгляде серьезных глаз заставило академика задуматься. Он улыбнулся, вспомнив что-то, невольно даже потер левую щеку…

И тут он безжалостно подверг дерзкую претендентку самому жестокому экзамену. Она стояла у маленькой доски в его кабинете, а он ходил по комнате и забрасывал Машу вопросами. Часто проблемы выходили за пределы университетского курса. Девушка краснела, лоб ее покрывался испариной, иногда она просила разрешения подумать или смело требовала книгу, справочник, журнал, часто иностранный. Академик не протестовал: только знающий человек может пользоваться книгами. Маша отвечала, решала самые трудные задачи, которые он перед нею ставил, и смотрела на него то злыми, то восторженными глазами. Кто знает, сколько бы времени продолжалось это «истязание», если бы Овесян не спохватился, что ему надо «лететь» в Академию наук. Он умчался, так ничего и не сказав, а Маша разревелась.

Так Маша стала помощницей Овесяна. Скоро она сделалась ему необходимой. Строгая к себе и другим, дотошная, въедливая, как говорил о ней Овесян, она прекрасно дополняла безудержного академика, систематизировала его опыты, оформляла блестящие, стремительные, но слишком отрывочные подчас выводы.

В лаборатории Маша довольно деспотически командовала двумя техниками. А у нее был тяжелый характер. Они сначала злились на нее за безмерную ее придирчивость и требовательность, потом стали уважать за спокойствие и справедливость, наконец, даже полюбили.

Немало хлебнула горя за последние годы лаборатория Овесяна. Сколько было неудач! Пятьдесят тысяч опытов!.. Овесян сам сгоряча назвал эту цифру как предельную, к которой они должны стремиться; оп назначил эту цифру, вспомнив, что Эдисон в поисках материала для щелочных аккумуляторов испробовал пятьдесят тысяч всевозможных пластин.

В науке есть различные методы исследования. Овесян придерживался, несмотря на весь свой темперамент, метода последовательных попыток, говоря, что недаром в математике пользуются таким методом, когда другим путем решить уравнение нельзя. Маша добавила к этому методу еще и принцип «сомнения во всем». Она ничего не брала на веру, не доверяла даже, казалось бы, бесспорному результату, настаивая на проверке. Таким образом, метод уже стал методом попыток, сомнений и проверок.

Пятьдесят тысяч опытов – это сорок девять тысяч девятьсот девяносто девять неудач.

В других научных группах могло быть по-иному. Но у Маши с Овесяном каждый день в неисчислимых вариантах повторялось одно и то же. Не будь Маши, Овесян давно бы уже увлекся чем-нибудь другим. Но Маша не давала ему свернуть с намеченного пути. И каждый день в различных вариантах, казалось, получалось одно и то же. На самом деле было совсем не так! Малейшее изменение могло оказаться принципиальной новизной. Но пока что магнитные шнуры немыслимо горячей плазмы никак не помогали получить управляемую реакцию. И так день за днем.

Академик просматривал дневники научных наблюдений, горячился, сердился, иногда махал рукой и предлагал «бросить все к черту»; Маша тогда сводила брови, отбирала у академика записи и напоминала, что до пятидесяти тысяч еще далеко. Тогда-то Овесян и решил, что опыты надо вести в параллельных лабораториях. Над поставленной проблемой наряду с Машей и Овесяном стали теперь работать уже многие ученые института.

Овесян ревниво следил за тем, как идет дело у «укротителей плазмы», которые пытались с помощью сверхмощных магнитных полей и сверхнизких температур добиться управления термоядерной реакцией. Но результаты обоих направлений пока не радовали. Все было впереди.

Часто академик сам засучивал рукава, менял условия опыта. Маша тогда стояла за его спиной, ревниво следя за каждым его движением. Овесян работал быстро, уверенно, как опытный хирург.

– Заколдованный круг, – бормотал Овесян и, хлопнув дверью, уходил в свой кабинет.

Минуту спустя через дверь слышались звуки «Лунной сонаты» Бетховена. Вот уже несколько лет Овесян, ничего другого не игравший, разучивал на рояле без посторонней помощи «Лунную сонату». Рояль в кабинете, рядом с лабораторией, был причудой академика.

Маша переглядывалась с техниками и принималась готовить новый опыт, чтобы использовать «свое время» на синхрофазотроне.

Вдруг мелодия обрывалась, и возбужденный Овесян влетал в лабораторию:

– К черту! Меняйте все! Нам нужны совсем другие скорости! Кто сказал, что синхрофазотрон нужно использовать на всю его энергию? В этом и была беда!..

И прежде, чем перейти в «крытый ипподром», он для проверки осенившей его мысли поспешно налаживал в лаборатории временные схемы, включая электронные лампы, тянул провода, возился с вакуумным насосом, перемазав в машинном масле рубашку, требовал по телефону подачи в лабораторию сверхвысокого напряжения, высчитывал, сколько еще времени осталось до их очереди на синхрофазотроне. Но подходил к концу очередной опыт и… опять ничего.

Со временем Овесян стал реже заходить в лабораторию.

У него появились иные интересы. Маша стороной узнавала, что он выступает с докладами по совсем другим вопросам, наконец, услышала, что он уехал, не простившись, за границу для участия в конференции защитников мира.

Маша загрустила. Когда-то она смеялась над своей детской влюбленностью в пламенного профессора, а теперь…

Наконец пришел день, когда академик снова должен был появиться в лаборатории. Маша нервничала еще со вчерашнего дня, была особенно придирчива и даже косы спустила до плеч кольцами, как носила в студенческие годы. Часто Овесян, врываясь в лабораторию, налетал на Машу. Раскинув руки, порой даже сжимал ее в объятиях, глядя при этом на показания какого-нибудь прибора.

Сейчас Овесян молча вошел и остановился у двери. Пока Маша шла к нему из своего «заповедника», он рассеянно оглядывал лабораторию.

– Пыль, – усмехаясь, показал он Маше на заброшенные схемы.

Маша вспыхнула:

– Вы же сами не позволяли прикасаться… Овесян кивнул головой, взобрался на высокий табурет.

– Ну?

– С водородом ничего не выйдет? – с укором спросила Маша.

– Нет, почему же, – снова усмехнулся академик. – У других получается. Тяжелый водород сливается с тяжелым или со сверхтяжелым, дейтерий с тритием… Ну и… Миллионы градусов… миллионы атмосфер!..

– Так ведь это же взрыв! – возмутилась Маша. – Разве это – «получается»? Я никогда не забуду картины, которую вы когда-то нарисовали… одной глупой девочке… Помните? Холодные шары в мертвом мраке, бессмысленное движение безжизненных космических тел…

– Так, так… – поощрительно кивнул академик.

– Так что же вы думаете? – требовательно спросила Маша.

– Что я думаю? Вот вспоминаю свою последнюю встречу с великим физиком Нильсом Бором, когда он приезжал в Москву. Он сказал тогда нам, что будущее физики – в совершенно новом подходе к привычным явлениям. Нужна новая безумная идея, которая поставила бы все вверх ногами!.. А мы все долбим, долбим…

– Безумная идея? Тогда… – Маша замолчала. – Я должна буду кое-что принести вам, Амас Иосифович.

– Что еще?

– Это осталось у меня от отца… Он был инженер, конструировал гиганты-экскаваторы на Уралмаше, а во время Отечественной войны испытывал на фронте изобретенные им управляемые на расстоянии танкетки, взрывавшие тапки.

– А, помню, помню! Так при чем тут они?

– Дело не в них. Вы увидите. Я принесу вам записки отца, сделанные в блиндаже. Он мечтал когда-то стать писателем. Писал много, но не публиковал. Когда я стала физиком, он вспомнил о старых своих записках и передал их мне, сказал: «Может быть, пригодится».

– Это что? Его безумные идеи?

– Я не знаю… насколько безумные… Но не его.

– Давайте, тащите! Нужно ставить все вверх ногами… или с головы на ноги.

Глава шестая. Тетрадь из блиндажа

Овесян долго разглядывал принесенную Машей старую тетрадь в клеенчатом переплете. Потом стал жадно читать:

«…Это рассказ не обо мне, пишущем эти строки, а о моей встрече с удивительным человеком, лейтенантом Ильиным.

Это был невысокий плотный человек, душевно мягкий и хорошо воспитанный. Он тотчас вскакивал, едва я во время разговора с ним почему-нибудь поднимался. Мне даже становилось неловко. Поначалу я думал, что виной тому моя шпала военного инженера третьего ранга против двух его кубиков артиллерийского лейтенанта. Но потом я понял, что это просто черта его характера.

Мы с ним встретились на Керченском полуострове в трагические дни немецкого наступления.

Я возглавлял особую группу Главного военно-инженерного управления, в задачу которой входило испытать в бою мое изобретение – управляемую на расстоянии по проводам противотанковую танкетку-торпеду.

Кроме нескольких сухопутных торпед, на вооружении моей группы был еще легкий танк, внутрь которого была встроена передвижная электростанция-генератор, питавшая током моторы торпед.

Маленький артиллерийский лейтенант заинтересовался нашей новой техникой, с любопытством рассматривал ее, но заметил однажды, что расстилавшийся за танкеткой провод легко перебить снарядами или миной.

Конечно, это было уязвимым местом наших «жуков», как называли мои торпеды в армии.

Рядом с лейтенантом стоял сам командир дивизии, грузный озабоченный полковник, который сразу рассердился на слова лейтенанта.

– Ежели бояться снарядов и мин, так и воевать нечего! А тебя послушать, так и линию связи тянуть нет смысла: вдруг перебьет снарядом.

Артиллерийский лейтенант щелкнул каблуками и согласился с начальником. Тот продолжал, поучая:

– Важна неожиданность. Торпеды – оборонное средство. Их надо выпускать из укрытия, из-за угла, из-за поворота, из леса, а не гнать с разматывающимся проводом через простреливаемое поле. Воевать надо уметь. Вот так.

И он ушел, погруженный в свои заботы, отвечающий за тысячи жизней.

Он был из тех командиров, которые недавно смелой высадкой на Керченском полуострове отбили его у гитлеровцев и теперь держали оборону, сковывая силы врага, мешая ему развивать наступление на материке.

Полковник обстоятельно объяснил мне задачу. Он, видимо, верил в торпеды. Однако главную надежду все-таки возлагал на противотанковую батарею Ильина.

По указанию командира дивизии наши танкетки-торпеды были тщательно спрятаны и замаскированы. Танк-электростанция расположился за холмом.

Мои помощники, инженер Катков в солдатской шинели и воентехник первого ранга Печников, из специально сделанных укрытий должны были управлять торпедами.

Батарея Ильина стояла рядом с нашей позицией. Мы с артиллеристом ночевали в одном блиндаже.

Здесь, после ужина, когда он отказался выпить даже чарку водки, в полутемном блиндаже с коптилкой на столе и произошел наш странный разговор, который я, придавая ему особое значение, постараюсь воспроизвести, как говорится, стенографически. Я почему-то признался новому знакомому в своей мечте сконструировать такую машину-экскаватор, которая одна заменила бы тысячу машин.

– Знаете ли, товарищ военинженер, – в свою очередь признался лейтенант, – а я даже и здесь не могу забыть наших физических проблем. Ведь я физик.

– Да, сейчас проблемы другие, – заметил я.

– И все-таки. Проблема познания останется всегда главной.

– Это правда, – согласился я, борясь с собой, чтобы не клевать носом.

Разведчики донесли, что гитлеровцы концентрируют силы. Атаки можно было ждать каждую минуту.

– Люди могут сражаться, отдавать свои жизни за правое или неправое дело, но законы природы остаются прежними, и грядущая цивилизация будет основана на правильном их понимании. Взять, например, структуру вещества…

– Ну атомы… Элементарные частицы, – отозвался я, решив, что разговор отвлечет нас от сна, поможет быть наготове.

– Конечно, вы инженер, а не физик, – сказал лейтенант Ильин. – Но мне хотелось бы вам высказать несколько теоретических мыслей. Признаться, я даже оставил усы до той поры, пока не опубликую своей работы. Но кто знает, что случится хотя бы этой ночью, успею ли я когда-нибудь рассказать о том, что открыл…

– Открыли? – насторожился я.

– Ну, может быть, это еще рано сказать. Дело не в открытии, как таковом, а в модели элементарной частицы, как я ее себе представляю.

Лейтенант увлекся, склонясь над досками стола. Коптилка освещала часть его лица и один ус. Говорил он тихим голосом, терпеливо относясь к тому, что я не всегда сразу его понимал и переспрашивал.

– В девятнадцатом веке атом считали неделимым, – начал он. – Но в наш, двадцатый век разгадали строение атома.

– Ну да, конечно, центральное ядро, вокруг кружатся электроны, как планеты вокруг солнца.

– Да, да. Простейшая модель. Похожа на планетную систему, но далеко не соответствует ей. Итак, ныне мы знаем уже, что ядро атома состоит из элементарных частичек протонов и нейтронов, обладающих сравнительно большой массой. Электроны же обладают массой очень малой, а заряд у них противоположный по знаку, отрицательный. Но что же представляют собой эти элементарные частицы? Если помните, Ленин указывал, что наука не остановится на электроне как на конечной стадии познания, по его словам, он окажется «неисчерпаемым», этот электрон.

– Да, да, конечно, помню!

– Так вот. Все было, кажется, ладно. Есть протоны, электроны, обнаружились нейтроны. Но вот беда, стали проявлять себя еще новые частички, которым, казалось бы, делать нечего в простейшей модели атома. Появились короткоживущие, неустойчивые частички, которые не походили ни на протоны, ни на электроны. К тому же физиком Дираком были предсказаны, а потом экспериментально получены электроны с положительным зарядом, позитроны. Соединяясь с электроном, они исчезали, выделяя энергию аннигиляции.

– Должно быть, все эти протоны, нейтроны, электроны и прочее сами сложены из каких-то еще более мелких образований? – предположил я.

– Очень может быть, – согласился лейтенант. – Но каковы эти первичные кирпичики мироздания?

– Вы открыли их? – я уже с интересом смотрел на своего собеседника.

– Возможно. Но это еще потребует доказательств. У меля их пока еще недостаточно.

– Интересно. Расскажите про свои кирпичики.

– Видите ли, это совсем не кирпичики. Это кольца.

– Кольца?

– Да. Каждая элементарная частица представляет из себя два кольца, вернее две кольцевых орбиты, по которым с очень большими скоростями, близкими к скорости света, в одном и том же направлении движутся электрические заряды.

– И что же?

– Количество зарядов на внешней и внутренней орбите различно. Этим и определяется заряд «элементарной частицы», которую я предпочел бы называть микрочастицей. Вот посмотрите. – Лейтенант вынул из кармана ободок артиллерийского снаряда, потом снял с пальца весьма неожиданное для офицера обручальное кольцо и положил его на стол внутрь снарядного ободка. Затем он отщипнул от оставшихся на столе кусков хлеба мякиши и раскатал несколько белых и черных шариков. Белые шарики он равномерно насадил на внешнее кольцо, а черные на свое обручальное. – Представим себе, что это электрические заряды. Они вращаются с огромными скоростями. И по всем законам должны были бы излучать энергию.

– А элементарные частицы, кажется, не излучают, – осторожно заметил я.

– Конечно, не излучают, – согласился лейтенант. – А почему? Потому что внешние и внутренние заряды, вращаясь с различными скоростями, полностью компенсируют друг друга и в пространство не излучают.

– Разве это возможно?

– Далеко не во всех случаях. Можно очень точно подсчитать, при каких зарядах и при каких скоростях такая система излучать не будет, – он потрогал два кольца с хлебными шариками.

– И что же тогда?

– Только в таких состояниях и могут существовать микрочастицы.

– Ловко!

– Это естественно. Природные структуры в процессе образования остановятся непременно на устойчивых состояниях, когда уже не теряется энергия. Этих состояний ограниченное число, их можно расположить рядами, как в таблице Менделеева.

– Это что же? Таблица элементов атома? Так, что ли?

– Не совсем так. Но периодическая система – это точно.

Я улыбнулся про себя, услышав от физика военное слово «точно».

– Да, – подтвердил молодой ученый. – В каждом ее ряду расположатся вот такие кольца с неизменным суммарным числом белых и черных шариков, то есть электрических зарядов. Понимаете? Но диаметры колец могут меняться. Как вы замечаете, на внешнем и внутреннем кольце умещается не одно и то же количество зарядов. Разность их определяет заряд частицы. В частном случае, когда число зарядов одинаково, частица не обладает зарядом, она нейтральна.

– Нейтрон? – спросил я.

– Вы угадали. Нейтрон. В каждом ряду есть, так сказать, наиболее выгодное для частицы состояние. В таком виде она может существовать даже отдельно от других частиц, в отличие от иных ее состояний, механически неустойчивых. В первом ряду самой такой прочной системой является протон.

– Но, кроме протона, возможны и другие частицы в этом ряду?

– Не частички, а состояния частички, притом механически и электромагнитно неустойчивые. Все дело в том, что частичка-то одна! Она лишь может быть в разных состояниях, переходя в известных условиях из одного в другое.

– Как же возможен переход из одного неизлучающего состояния в другое, ведь в промежуточном будет излучение?

– С вами приятно говорить, товарищ военинженер. Очевидно, при превращениях, вернее при переходах из одного состояния в другое, отдельные заряды сливаются в общий кольцевой ток, который, как известно, не излучает. Теперь кольца могут и расширяться и сужаться, пока в новом неизлучающем состоянии смогут вновь распасться на отдельные заряды.

– Как же вы докажете, что это так?

– Дело в том, что эта модель дает возможность вычислить все характеристики микрочастицы, ее массу, заряд, магнитный момент, вызванный вращением зарядов, и потом сравнить с результатами измерений во время опыта.

– И что же?

– Совпадение полное! Например: теоретически протон должен обладать массой 1836,171,– лейтенант написал эту цифру на необструганной доске стола. – А опыт дает от 1836,05 до 1836,18. Заряд, вернее, его квадрат, по теории будет – 7,29 × 717,8 × 10-3. Опыт дает от 7,29 × 716 × 10-3 до 7,29 × 724 × 10-3, Наконец, величина магнитного момента, так называемого «спина», в обоих случаях равна точно 0,5. А если взять электронный ряд (это третий ряд моей таблицы), то там совпадение чисел просто полное, поскольку электрон служит как бы началом счета.

– Да-а! – протянул я, качая головой. – А ведь схема-то простая. – И я указал на кольца с хлебными шариками.

– Иначе и быть не могло, – мягко улыбнулся в ответ мой собеседник. – Все сложное созидается из простого. Кстати, хлебные шарики, то есть электрические заряды, можно расположить наоборот. – Физик поменял местами белые и черные шарики. Тогда мы будем иметь дело с античастичкой, с антипротоном, с позитроном. Я не удивлюсь, если человечество когда-нибудь займется проблемой получения энергии, соединяя частички и античастички. Впрочем, природа это сделала, видимо, много раньше. Можно представить себе Вселенную, как вакуум, заполненный когда-то соединившимися частицами. Они отдали в пространство энергию, а теперь ничем себя не обнаруживают. Но они существуют и даже передают электромагнитные колебания.

– Прежде это называли эфиром.

– Вот именно. Вакуум, в котором, казалось бы, ничего нет, на самом деле материален, веществен. Он состоит из слипшихся частичек и античастичек. Вот чем объясняются его загадочные «механические свойства»: упругость при отсутствии плотности.

– Знаете что, лейтенант. Меня больше всего поражает не столько стройная картина, которую вы рисуете, сколько то, что ваша теория якобы полностью согласуется с опытом. Почему же этого не знают физики?

– Я просто не успел никому сказать о своих мыслях, не показал результатов. – И он с улыбкой посмотрел на исписанную цифрами доску стола. – Дело в том, что я здесь… в условиях фронта продолжаю разрабатывать свою теорию.

Я с удивлением посмотрел на маленького тихого лейтенанта. Он нисколько не походил на Эйнштейна, но то, что он говорил, мне казалось не менее значимым, чем теория относительности.

– А как же Эйнштейн? – спросил я.

– С ним тоже полное совпадение, – с радостной улыбкой сказал лейтенант. – Его теория относительности вытекает из этой более общей теории. И главное, воплощается мечта Эйнштейна о едином поле. Поле получается действительно единым в разных своих выражениях: и магнитное, и электрическое, и инерционное, и даже гравитационное. Все вытекает вот из этой модели, – и лейтенант постучал по кольцам с хлебными шариками.

Я с уважением посмотрел на нехитрое «наглядное пособие».

И тут вбежал связной в нахлобученной на лоб пилотке, совсем еще мальчик, с нежным лицом.

Фашисты начали танковую атаку. Мы с лейтенантом поспешили на свои места.

Из моего наблюдательного пункта был виден только холмик, за которым укрылась противотанковая батарея лейтенанта Ильина.

Керченский полуостров – голая бугристая степь. С вершины холма можно было разглядеть в мареве нефтяные баки на окраине Феодосии. Нигде здесь не было ни кустов, ни лесов. Солдаты вгрызались в степь, используя каждую складку местности.

Свыше десятка немецких танков, лязгая гусеницами и наполнив степь гулом моторов, спускались с холма. Земля дрожала.

Батарея Ильина открыла огонь. Вырвавшийся вперед танк резко затормозил, и от него повалили, стелясь по земле, клубы черного дыма.

Остальные танки, обнаружив теперь противотанковые пушки, ринулись на них, стреляя из орудий на ходу.

Запылал второй танк. Третий остановился с лопнувшей и распластавшейся по земле гусеницей. Я не знал, что делается у Ильина, но видел, что через холмик к нему переваливают два вражеских танка. Они сомнут батарею гусеницами! Уцелеет ли мой физик?..

И тут я дал команду инженеру Каткову, сидевшему ближе к позиции Ильина.

Сухопутная торпеда, похожая на крохотную танкетку без башни, выпрыгнула из вырытого для нее капонира и устремилась к танку, круто взбираясь на холм.

На танке заметили ее, но не поняли, что это такое. На всякий случай дали по ней очередь из пулемета. Должно быть, пули вызвали короткое замыкание в одном из электромоторов. Другой продолжал работать, и «жук» побежал но кривой, обходя танк.

Тогда вылетела вторая торпеда, управляемая Печниковым. Танк был слишком близко от нее, чтобы увернуться. Она налетела на бронированную машину, и фонтан огня и дыма с грохотом метнулся вверх с места столкновения. Когда дым отнесло в сторону, мы увидели, что у танка разворотило днище и он осел, уткнувшись орудийным стволом в землю. На торпеде Печникова был изрядный заряд тола.

Гитлеровские танкисты, несмотря на потери, все же продолжали упрямо лезть на позицию батареи Ильина.

Однако взрыв нашей торпеды воодушевил артиллеристов. Они возобновили стрельбу. Вспыхнул еще один танк.

Остальные свернули, попытались было пробиться в другом месте, но там тоже наткнулись на огонь противотанковых орудий. Тогда они стали заползать обратно на свой холм.

Наступила минута передышки.

Я беспокоился за Ильина, боясь, что пулеметные очереди с фашистского танка могли задеть моего Эйнштейна, и решил пробраться от своего наблюдательного пункта по окопам к противотанковой батарее.

В окопах солдаты хмуро готовили гранаты. Кое-кто крутил цигарки. Потерь здесь не было. Но тревога моя была не напрасной. Выбравшись из окопа, я увидел, что за холмом из всех орудий батареи уцелело только одно. Артиллеристы выкатили его из укрытия для стрельбы прямой наводкой. Лейтенанта среди них не было.

Я подошел к другой пушке, разбитой снарядом. У лафета, нагнувшись над носилками, на коленях стояла девушка-санинструктор. Ее расстегнутая сумка с красным крестом валялась тут же на траве.

Да, здесь лежал он, артиллерийский лейтенант, мой физик, рядом с двумя убитыми бойцами.

Он был еще жив. Его отправляли в медсанбат.

Я стоял у носилок и видел глаза раненого. Он смотрел на меня, силясь что-то сказать. Губы у него шевелились, я наклонился к нему, но ничего не услышал…

Лейтенанта унесли, убитых оттащили. Рядом с уцелевшей пушкой появились еще две. Около них стоял уже другой лейтенант, высокий, безусый и худой. Он нервно потирал подбородок и старался говорить ровным и строгим голосом, отдавая приказания.

Не успел я вернуться на свой наблюдательный пункт, как меня вызвал к себе командир дивизии.

Он, разгневанный, метался по блиндажу и размахивал руками. Увидев меня, он закричал:

– Веселов! Сейчас же грузи свои торпеды! Отступать к переправе!

– Как отступать? – опешил я.

– Не рассуждать! – закричал полковник, лицо его налилось кровью. – Расстреляю! Немцам свою технику хочешь оставить?

Я понял, что дело плохо. Полковник, очевидно, только выполняет чей-то приказ.

Я выбежал от него и бросился к блиндажу, в котором провел ночь. Он был совсем недалеко.

Не давая себе отчета в том, что делаю, я пригнулся, чтобы не задеть головой о накат, и склонился над необструганным столом.

Светя себе электрическим фонариком, я переписал оставшиеся от лейтенанта-физика цифры. Увидев ободок артиллерийского снаряда с засохшими шариками хлеба, я непроизвольно сунул его в карман.

Потом мне было уже не до чего, я забыл обо всем.

Нет ничего горше отступления, когда противника только что отбили, когда он не виден и, прорвавшийся где-то в стороне, угрожает неизвестно откуда.

Прошел дождь, дороги развезло, на ногах налипали пуды глины.

Мы отступали так до самого Керченского пролива. Оставшиеся торпеды и наш танк-электростанцию пришлось взорвать.

Горько рассказывать, как мы переправлялись через пролив. У причалов творилось нечто невообразимое. Немцы били по скоплениям людей на берегу всеми способами: и из пушек, и с самолетов.

Проникнуть на причал, заполненный беспорядочной толпой, нечего было и думать. Убеждением, угрозой, силой ничего нельзя было сделать.

И только, когда с ревом снижался немецкий самолет и на берегу начинали вздыматься столбы взрывов, люди бросались от причалов врассыпную.

Этим моментом мне и моим помощникам удалось воспользоваться, завладев подступами к причалу. Я старался навести хоть какой-нибудь порядок и не пускал никого на мостки.

И тут я увидел – на берегу толпу людей, впереди которой стояли медсестры и военные врачи. Я понял, что это госпиталь с ранеными.

Когда подошел очередной катер, я приказал грузиться на него составу госпиталя.

Какой-то высокий майор протестовал, кричал на меня, грозя пистолетом. А через пять минут после взрыва бомбы, я увидел его лежащим на песке с оторванными ногами. Волны накатывались и доставали его укороченное туловище.

Катер с госпиталем отошел. Майора отнесли подальше от воды, словно это могло чем-нибудь помочь…

Переправлялись через пролив кто как мог. Пропустив несколько катеров, мы наконец попали на один из них, но… немецкий самолет потопил его… и мне привелось вместе со своими товарищами добираться до Таманского берега вплавь.

На том берегу был словно другой мир. Звенели цикады, не слышно было ни взрывов, ни стонов… Тихо шуршали галькой волны.

Несмотря на то что светило яркое солнце, я дрожал, У меня зуб на зуб не попадал. По примеру других, выбравшихся на берег, я разделся и разложил на солнце свое обмундирование.

Было странно лежать на пляже, греться на солнце, когда на том берегу сейчас ад… Я расправил лежащую на камнях гимнастерку и обнаружил в ее кармане ободок с размякшим хлебом. Я тотчас обыскал брюки и нашел в них мокрую тетрадь, в которую переписал цифры с неоструганного стола.

Я не знал, удалось ли другим госпиталям переправиться через пролив, как тому, которому мне пришлось помочь. Я не представлял, остался ли жив мой вчерашний собеседник.

И тут я решил, что обязан записать наш вчерашний разговор. Кто знает, может быть, он будет иметь значение для науки.

Я сидел в непросохшей гимнастерке на Таманском берегу и старательно писал на влажной бумаге плохо очинённым карандашом, пытаясь воспроизвести случившееся во всех деталях.

Конечно, я не физик, может быть, я многое записал слишком наивно, да и лейтенант разговаривал со мной, приноравливаясь к моему примитивному пониманию, но я сделал все, как мог. Я должен был хоть в какой-то части заменить Ильина…»

Академик Овесян дочитал последнюю страницу тетрадки в клеточку и увидел приписку:

«Уже на Кубани, когда мы остановились в опаленной солнцем станице, я встретил у колодца усталую, изможденную медсестру, ту самую, которую я видел у разбитого лафета. Она узнала меня и обрадовалась. Оказывается, лейтенант, которого отправляли с передовой в тыл, приказал ей найти меня и передать его записную книжку. Если бы я знал, что эта книжка достанется мне, я не рискнул бы так коряво пересказывать мысли физика. Посмотрев книжку, я ничего в пей не понял. Но, может быть, физики когда-нибудь поймут…»

Академик Овесян пристально посмотрел на Машу Веселову:

– Отец жив?

– Нет. Умер в прошлом году. Старенький был.

– Так. Обидно. Где записная книжка, о которой здесь идет речь? Записки отца – скорее военный эпизод, но где научная сущность идеи лейтенанта?

– Амас Иосифович! Вот записная книжка. Я смотрела ее, но… Но ведь это же типичная вульгаризация, как вы сами всегда говорили. Нельзя же так элементарно представлять сложные процессы и структуры микромира!

– Ничего, постараемся разобраться. К этой святыне, – Овесян поднял над головой записки Веселова и Ильина, – надо отнестись со вниманием. Беритесь за вычисления. Сейчас больше данных, чем во времена боев на Керченском полуострове. Известны уже не шесть элементарных частичек, а сотни!.. Проверяйте выводы этого «безумного лейтенанта». И если характеристики частиц в его таблице совпадут с ныне известными, то… Черт возьми! Физике нужны безумцы, как сказал Нильс Бор. Подождите, как его фамилия, этого лейтенанта? Ильин! Постойте, я теперь вспоминаю… Так ведь он остался жив! Жив, жив! Ведь после войны я читал одну его работу[1]. И сам давал на нее уничтожающий отзыв… Именно с ваших позиций борьбы с вульгаризмом.

– Вот видите, – облегченно сказала Маша.

– И все же, попробуем подойти ко всему этому с новых позиций, хотя перед нами всего лишь «первозданный вариант».

…Академик Овесян исчез на целую неделю. Маша вычисляла по формулам, приведенным в записной книжке, все характеристики элементарных частиц и поражалась почти сверхъестественному совпадению. Ильин в 1942 году предсказал существование частиц, открытых спустя десятилетия. Она сообщала об этом Овесяну по телефону. Он отвечал односложно. Жена академика сказала Маше, что тревожится за мужа, он совсем ничего не ест и, по-видимому, тяжело заболел.

Овесян действительно тяжело заболел. Но вряд ли врачи могли бы подыскать в своих справочниках название его болезни.

Академик мучился сознанием того, что все, чему он посвящал себя на протяжении долгих лет, результаты бесчисленных опытов вдруг показались сейчас неточными, неполными, а может, и вовсе неверными. Согласиться с этим не было сил, но в то же время совесть ученого заставляла его вновь и вновь возвращаться к проверке сложившихся собственных взглядов.

Нет более мучительного процесса для исследователя, чем переоценка основ своей собственной теории.

Овесян был неузнаваем. Куда делась его энергия, буйная шумливость, находчивость? Он бродил по квартире, укутавшись в халат, навевая на всех домашних уныние.

Несколько раз он брался писать опровержение «безумной» гипотезы, но всякий раз раздавался педантичный звонок Маши Веселовой, снова сообщавшей о полном совпадении предсказаний давней «неродившейся теории» с данными современного эксперимента. Совпадения были необъяснимыми. Нужно было считать, что или природа «свихнулась», или… что «безумная» теория Ильина была правильной.

Через неделю Маша не выдержала и сама пришла к Овесяну домой.

Екатерина Алексеевна, жена академика, встретила ее с заплаканными глазами. Это была маленькая, миловидная женщина с гладкими темными волосами, в которых яркой полосой виднелась преждевременная седина. Один рукав ее глухого платья был заправлен за серебристый поясок.

– Не знаю, что делать. О врачах и слышать не хочет.

– Врачи, может быть, действительно не помогут, – предположила Маша. – Амаса Иосифовича надо попять. Это мне легко вслед за ним переменить взгляды, а ему… который возглавлял противоположное направление…

– Ах вот как! – воскликнула Екатерина Алексеевна. – Идите к нему. Я не слишком разбираюсь в физике, но зато понимаю, что каждый человек должен быть честным. И прежде всего в дело, которому служит…

Маша расцеловала бывшую летчицу, чего никогда до сих пор не делала, и подошла к кабинету академика.

Он полулежал на диване, даже не отозвавшись на стук. Дверь на правах жены открыла Екатерина Алексеевна.

Овесян повернулся к Маше, и та не узнала его. Обросший, с ввалившимися щеками, с лихорадочно блестевшими глазами, он действительно напоминал тяжело больного.

Ткнув рукой в сторону кресла, подождав, пока Маша сядет, он заговорил с ней, словно продолжая уже давно длившийся разговор. Может быть, так оно и было. Вероятно, он все это время мысленно говорил со своими соратниками.

– Не подумайте, что я так сразу изменил свои взгляды. Но я просто захотел представить себе, что было бы, если бы я был неправ?

– Этого не может быть, – как могла твердо сказала Маша.

Овесян хмыкнул.

– А все-таки… А что, если действительно существуют не разные там «элементарные частицы», как мы с вами считали, а только одна микрочастица в различных своих состояниях?

– Не могу объяснить совпадения расчетных и экспериментальных данных. Это ставит меня в тупик, – призналась Маша.

– Вас? – приподнялся Овесян на диване. – И меня тоже, – почти радостно сказал он и снова откинулся на подушки. Потом покосился на Машу и сказал: – А что, если бы частички в известных условиях могли бы переходить из одного состояния в другое?

– Вероятно, для этого понадобится огромная энергия, – робко заметила Маша.

Но академик, выпрямившись, порывисто сел на диване.

– Конечно, для того чтобы из состояния электрона перейти в состояние протона, понадобится колоссальная энергия. А если наоборот? – и он хитро посмотрел на помощницу.

– Как наоборот?

– Если из состояния протона переводить микрочастицу в состояние электрона? Что тогда?

– Получится не электрон, а позитрон, – с присущей ей дотошностью поправила Маша.

– Верно, – обрадовался Овесян. – Знак заряда не изменится. Получится позитрон, но…

– Он, конечно, тотчас аннигилирует с ближайшим электроном.

– Что нам тогда аннигиляция! – воскликнул Овесян и вскочил на ноги. Только теперь заметила Маша, как он похудел. – Что нам тогда будет «ядерная энергия»! – академик крупными шагами заходил по кабинету. Он напоминал сейчас Маше того молодого профессора, который когда-то читал лекцию перед зачарованной девочкой, хотя теперешний Овесян был худ и сед. – Если этот безумный Ильин прав, – продолжал Овесян, – то можно говорить о новом уровне энергии. В девятнадцатом веке энергетические реакции были известны только на молекулярном уровне, например, горение. В нашем, двадцатом веке реакции стали уже на новом, ядерном уровне, несравнимом по энергоемкости с химическими реакциями. Так не стоим ли мы сейчас перед новым уровнем энергетики, не сможем ли замахнуться на энергию, заключенную в самой микроструктуре, то есть, по существу говоря, в вакууме? Вот на потолке у меня висит люстра. Два обода, на каждом по нескольку лампочек. Вроде микрочастицы, не правда ли? Вот возьмем и разломаем эту люстру, микролюстру я имею в виду. Энергия связи, которая при этом выделится, я уже это подсчитал для протона, будет в 56 миллионов раз больше, чем энергия аннигиляции. Новый уровень! Вы понимаете? Если овладеть этой вакуумной энергией, то даже энергия аннигиляции покажется пустяком. Вот так. Каков безумец, а?! Говорят, что та теория верна, которая открывает большие перспективы, чем другие. Вот об этом я в свое время не подумал, когда отвергал первые варианты его теории. Теперь надо посмотреть на нее с другой стороны. Достаньте-ка мне все послевоенные публикации этого физика, если они есть, а еще лучше его самого, пусть у него будет уже хоть сотня внуков и правнуков. Каков бы он ни был, мысли его способны жить и даже выбить меня из седла. Какой толчок! А? Впрочем, в жизни нужны толчки. Как вы думаете?

– В науке нужны, – сказала Маша.

Глава седьмая. Штормовая качка

Поднялся штормовой ветер.

Алексею приятно было вдыхать рвущийся в легкие воздух, весело было ощущать его бьющие струи, бороться с ними. Приходилось упираться ногами в палубу, чтобы не побежать, когда ветер дул в спину, или наклоняться, словно переходя вброд бурный поток, когда ветер дул в лицо.

Этот встречный ветер представлялся Алексею той сопротивляющейся силой Арктики, которой он бросал вызов.

Начиналась буря. Алексей был рад ей. Он хотел борьбы, желал трудностей, которые надо было бы преодолевать.

Корабль кренило с борта на борт. Свинцовые, зеленоватые на скатах, кипевшие на верхушках пеной гигантские валы бесшумно подкатывались к самому кораблю, но но ударялись о него, а ныряли под киль. Казалось, что они уходят вглубь, но на самом деле они поднимали корабль на свои могучие спины. Судно взлетало, словно на гору, чтобы в следующее мгновение опуститься в низину. Палуба уходила из-под ног и накренялась.

Сидя в каюте, Алексей было почувствовал себя плохо, но здесь, на ветру, все сразу прошло.

Он смотрел на зеленовато-мраморную волну и ему почему-то вспомнилась Женя… Холод в их отношениях… И все из-за его резкости. Как он ненавидит себя за это! Застенчивые люди – он об этом слышал – нарочно прикрываются резкостью, грубостью или еще чем-нибудь. Но почему он так спокойно рассуждает о Жене? Ведь он должен был мучительно страдать, готов был к этому! Ведь он знает свою чувствительность. Читает книгу или смотрит кинокартину, а к горлу подкатывается комок, на глазах влага… Стыд! Непростительная слабость! А сейчас? Почему он вспомнил о Жене только когда повеяло холодом от мраморной волны? Еще одна прекрасная проверка самого себя. Он просто неспособен на настоящее чувство! Может быть, так и должно быть. Только идея, а все остальное где-то вдалеке…

Москва, друзья, гордая Женя… – все теперь казалось Алексею бесконечно далеким. Близким был Дальний Берег. Ничего, что он будет, рядовым работником на арктическом строительстве. Впереди – полярная ночь, пурга, ледовые штормы, встречи с полярниками, доклады о моле, обсуждения проекта и… подготовка к Великой Полярной Стройке!.. Да, именно подготовка. Иначе Алексей и не мог рассматривать предстоящую жизнь в Арктике.

На капитанском мостике, тревожно вглядываясь в горизонт, стоял друг Алексея Федор Терехов, капитан корабля.

В море Федор был воплощенной заботой. Он постоянно чувствовал на себе ответственность за корабль, за людей, находившихся на нем. В шторм никогда не ложился на койку раздевшись, не спал более одного-двух часов подряд. Его можно было увидеть на мостике в любую вахту. Он всегда проверял всех. Когда нужно было пробиваться сквозь льды, он не доверял этого никому, боролся со льдами сам, щадя корабль, не нанося льдинам слишком сильных ударов. Если, бывало, сидя в каюте, Федор ощущал, как содрогается корпус судна от крепкого удара, на который рискнул вахтенный помощник, он мчался наверх и разносил незадачливого штурмана, поучая его, как надо бить льдины.

Капитан Терехов умел выжидать неделями, находясь вблизи острова, медля с выгрузкой, не желая рисковать кунгасами и грузом. Его настойчивое терпение, казавшееся на первый взгляд промедлением, всегда приводило к тому, что за один рейс его корабль успевал сделать много больше, чем любое другое судно.

Сейчас, когда шторм только начинался, Терехов уже стоял на капитанском мостике. На Федоре был плащ из влагоотталкивающей ткани с откинутым капюшоном, надетых поверх куртки. Внешность его не вязалась с представлением Алексея о капитанах в щегольских кителях.

Заметив Алексея, Федор спустился к нему по трапу и сказал:

– Шторм разыгрывается. Встречу с моряками лучше отложить.

– Ну, нет! – сразу возразил Алексей. – Неужели я отступлю при первой же качке? Нет, друг! Будем считать, что Великая Полярная Стройка начнется здесь, сегодня, в шестибалльный шторм!..

– Восьмибалльный… а будет девяти, – поправил спокойно Федор. – Впрочем, как знаешь.

Алексей хотел что-то сказать еще, но закашлялся от порыва ветра.

К вечеру действительно разыгрался сильнейший шторм.

Недаром многие моряки не любят Баренцево море. Штормы в нем страшные.

Теперь валы уже не ныряли под корабль, а ударяли его косматыми гривами. Труба корабля была мокрой. Брызги проносились над ней косым дождем. Вода переливалась по палубе.

Горизонт казался удивительно близким, зубчатым от вздымавшихся волн. Он то взлетал выше капитанского мостика, то скрывался за бортом.

Расстояние между валами стало большим, чем прежде. Корабль теперь уже не качало с боку на бок, а сначала вскидывало носом к небу, потом подбрасывало корму. Винты тогда обнажались и с глухим ревом крутились в воздухе.

Корабль из-за этого не слушался руля, и Федор, находясь на мостике, взял у матроса штурвал. Никто, кроме него, капитана, не умел так ловко выправить курс корабля, поставить судно против волны, используя те мгновения, когда руль опускался в воду.

Алексей, стремясь побороть казавшееся ему унизительным чувство тошноты, пробирался вдоль реллингов, перехватываясь руками по мере движения.

Заметив с мостика друга, Федор передал штурвал рулевому и быстро, чтобы скорее вернуться обратно, сбежал но трапу вниз.

– Доклад твой надо отменить! Морякам привычно. А тебе…

Алексей крепко сжал зубы и отрицательно качнул головой. Ему не хотелось сразу же проявить слабость, отступить.

Федор пожал плечами:

– Меня не жди. Я у руля. Расскажешь потом… Алексей кивнул.

Федор торопливо взбежал на мостик. Корабль уже било волнами в борт. «Не умеют удержать судно!..»

Алексей добрался до матросской столовой и открыл выходившую на палубу дверь.

Помещение было заполнено людьми. Моряки и полярники расположились на скамьях. Некоторым не хватило места, они стояли у стен или сидели на корточках. Против них, закрывая два иллюминатора, висела карта арктического побережья.

Помощник капитана, молодой плотный моряк со скуластым лицом и внимательными серыми глазами, встретил Алексея.

Напряжением воли Алексей заставил себя подойти к карте. Он оглядел лица слушателей, с интересом смотревших на него. По-видимому, никто из них не ощущал качки так, как он.

Алексей начал говорить о природных богатствах Арктики, о том огромном значении, которое приобретает этот край для развития промышленности страны.

По тому как переглянулись между собой слушатели, Алексей почувствовал, что эти люди любят Арктику, гордятся ею.

Алексей и сам увлекся тем, что говорил. Он сразу забыл и о своем недомогании, и о том, где находится.

Он провел на карте линию от Новой Земли к Северной Земле, от Северной Земли к Ново-Сибирским островам и дальше к острову Врангеля. Ледяная плотина, о которой он рассказывал, должна была отделить южную часть полярных морей, не дать туда доступа холодным течениям и дрейфующим льдам.

– Отгороженная часть морей не замерзнет даже зимой, – говорил Алексей. – Там будут лишь теплые воды сибирских рек и теплые воды ветви Гольфстрима. Морской транспорт будет действовать круглый год…

Алексей замолчал, чтобы перевести дух, и взглянул на настороженные лица слушателей.

Какой-то пожилой моряк с висячими усами морщился, словно у него болели зубы.

Настроение Алексея заметно упало.

Он продолжал говорить, но уже без прежнего воодушевления. И сразу же почувствовал, что пол в столовой, который почему-то тоже назывался палубой, уходит из-под ног. Карта то отставала от стены, то плотно приникала к ней.

Алексей говорил об искусственном холоде, о том, как спускать на дно трубы, о том, как до этим трубам будет циркулировать охлажденный раствор. На лбу его выступила испарина. Язык ворочался с трудом. Внезапно Алексей подумал: «Как же спускать трубы в такой шторм?»

Помощник, невозмутимо сидевший за столом, тихо, чтобы услышал только Алексей, сказал:

– Может быть, отложим? Уж очень качает. Алексей вскинул руку: «Нет, нет!» Ему казалось, что отложить доклад – это сдаться на первых же порах.

– Очень жарко, – громко сказал он. – Душно… – и он остановился, потеряв мысль, которую развивал.

– Объявим небольшой перерыв, – предложил помощник капитана. – Подышим свежим воздухом.

Алексей, шатаясь, добрался до двери и, не помня себя, вышел на палубу. Ветер сразу обрушился на него. Алексей ждал его благодатного действия, свежих сил, которые ворвутся в пего вместе с брызгами волн, но облегчения не почувствовал. Он остановился у борта, скрытый переборкой. Перед глазами внизу была черная вода, похожая на нефть, и серая пена… Вода то приближалась совсем близко, то проваливалась вниз.

Алексей проклинал себя. Вот она, излишняя самонадеянность! Он смешон и жалок. Берется за выдвижение грандиозных планов и не может выдержать первой качки.

Алексей оглянулся. Никого. Его тактично оставили одного.

Он понял, что ему пора вернуться в столовую.

При виде его моряки и полярники поспешно заняли места, гася папиросы. В этой поспешности Алексей почувствовал внимание к себе, к теме его доклада.

И он продолжал свое сообщение:

– Я рассказываю вам первым об этом, – говорил он. – Рассказываю не для того, чтобы похвастаться смелой фантазией. Я страстно верю в то, что этот замысел можно и должно осуществить. Но, может быть, я не все учел. У меня нет опыта, который есть у вас. Я жду, что вы не только зададите мне вопросы, но и сами выскажетесь по существу проекта… Позвольте теперь мне послушать вас…

– Какие будут вопросы к инженеру Карцеву? – спросил помощник капитана.

Долгое время никто вопросов не задавал. Алексей смотрел на свои почему-то посиневшие руки и с трудом делал глотательные движения.

Понемногу помощник капитана расшевелил слушателей.

– А не всплывет ли мол? Лед-то легче воды? – спросил один из матросов.

– Нет, не всплывет, – отвечал Алексей. – Тело, которое легче воды, всплывает лишь в том случае, когда вода действует на него снизу. Наш мол смерзнется с дном, вода не попадет под него, и он будет стоять на дне, как говорят, всей своей тяжестью.

Поднялся молодой полярник в круглых роговых очках.

– Простите, меня интересует, куда денется вода, поступающая в отгороженный канал? Ведь если ей не дать выхода…

– Понятно! – перебил Алексей, которому не терпелось скорее ответить. – Несомненно, в некоторых местах понадобится сделать в ледяном моле ворота, чтобы дать выход теплым водам в океан… Но места для них надо выбрать с выгодой, чтобы холодное течение не проникло через них. Этот вопрос еще придется изучить.

– Я потому спрашиваю, – сказал молодой человек, – что по специальности я гидролог и занимаюсь изучением течений.

– Вот видите, – обрадовался Алексей. – Вы можете оказаться очень полезным в разработке этой идеи.

Вопросы сыпались один за другим. Алексей уже не чувствовал приступов морской болезни. Он оживился, вышел из-за стола, балансируя при крене палубы.

Послышался глухой кашель. Тот самый седой моряк с висячими усами, которого еще раньше заметил Алексей, старательно откашливался.

– Я, собственно, не вопрос хочу задать, – сказал он. – Я хочу сказать пару слов…

– Просим вас, Игнат Григорьевич, – пригласил моряка помощник капитана. – Игнат Григорьевич у нас один из старейших полярных навигаторов порта острова Дикого. Следует к месту назначения, – пояснил председательствующий Алексею.

– Мне очень интересно послушать вас, Игнат Григорьевич, – сказал Алексей.

Моряк, чуть сутулясь, подошел к столу, сел рядом с помполитом и проговорил:

– Вот послушали мы вас с интересом, уважаемый молодой инженер. Предлагаете вы построить этакую ледяную китайскую стену…

Среди слушателей шорохом прокатился смешок.

– …Решили отгородиться этой китайской стеной от льдов и холодных течений, – продолжал оратор. – Я, конечно, не инженер, – можно построить такое сооружение или нельзя, я не знаю и судить об этом не берусь. Я – моряк, сорок лет проплававший в этих морях. И вот я спрошу вас, уважаемый Алексей Сергеевич, знаете ли вы, как у нас в Арктике начинается навигация?

– Нет, Игнат Григорьевич. Я не слишком отчетливо представляю это себе… Но я для того и еду на этом корабле, чтобы все узнать, что имеет отношение к ледяному молу в Арктике.

– Вот, вот!.. Это вы хорошо делаете, что плывете на этом корабле. На кораблях ведь не ездят, а плавают, – поучительно сказал моряк, дергая себя за ус.

И снова шорохом прокатился смешок. Алексей насторожился.

– И хорошо, что сразу нам обо всем рассказали. И мы вам тоже расскажем… Для предупреждения, так сказать. Вот, хотя бы про льды. Начинается у нас полярная навигация в июле, как подуют ветры с материка. – Моряк, не вставая, потянулся к карте и показал, в каком направлении дуют ветры с берегов. – Ветры эти оторвут ледяные поля, что стояли зиму у берегов, и угонят их в открытое море, – моряк снова указал на карту, на простор морей. – Еще Михайло Васильевич Ломоносов писал об огромнейших пространствах чистой воды в ледовитых морях. А Михайло Васильевич происходил из северных поморов. Он знал, что писал. Так вот: угонят ветры ледяные поля, тут мы, моряки, и пользуемся – в освободившуюся полынью норовим проскользнуть. А вы что же хотите сделать, товарищ дорогой? Забор ледяной построить, чтобы прибрежным льдам никакого выхода в открытое море не было? Да, друг мой Алексей Сергеевич! Ежели вы свой мол построите, то прибрежную полосу так льдом забьет, что через несколько лет не то что круглогодичной, но и летней навигации не будет. Вы уж, пожалуйста, стройте ледяные плотины на гидростанциях или еще где – там, у себя, на Большой земле… но здесь сами теперь, поди, поймете: такую штуку соорудить – медвежью услугу северному мореходству оказать. Простите за резкость. Но лучше раньше предупредить, чем позже.

Старый моряк снова закашлялся и вернулся к своему месту.

Алексей чувствовал, как у него кровь прилила к лицу, уши горели. Он сел. Ему хотелось возражать, спорить, но он заставлял себя слушать. Именно для этого он и отправился в Арктику.

Дискуссия разгорелась.

Невысокий человек с огромным, переходящим в лысину лбом и щетинистыми сердитыми усами, по специальности тоже гидролог, взяв слово, сразу же заявил, что слова капитана его ни в чем не убедили. Вода в отгороженном море будет теплее, а про это капитан будто бы и забыл.

Старый капитан побагровел и крикнул:

– А ты мне докажи сначала, что тепла твоего будет достаточно!

Гидролог тоже горячился, размахивая рукой:

– Вода будет теплее – раз. Чего же бояться тогда льдов? – два. Для того и мол будут строить, чтобы их не было, – три!

Поднялся еще один моряк и сказал:

– Мол строить – сколько сил и средств государственных надо положить. Потому это дело каждый из нас, как свое личное, должен принять. А есть у нас уверенность, что льдов в отгороженной части не останется? Нет у нас такой уверенности. А рисковать тут нельзя. Вот так! – и он сел.

– Пусть они мне сначала докажут, что я неправ, – хрипел старик капитан. – Пусть скажут, останутся льды или нет… Ни одного взводня так не увидишь!

С капитаном соглашались почти все. Действительно, кто может с уверенностью сказать, что льды не останутся у берегов, что тепла охладившейся уже ветви Гольфстрима будет достаточно, чтобы волны гуляли бы в прибрежной полынье.

Алексей нагнул голову, напрягся, словно на него должно было сейчас что-то рухнуть. Мысль его лихорадочно работала.

Как он может доказать, что его предположение верно, что отгороженная часть морей будет чистой от льдов? Пока нет. Нужна будет сеть гидрологических станций, длительные исследования… А если действительно тепла будет недостаточно, если льды останутся, нагромождаясь из года в год? Предвидел ли он это? Но ведь в Баренцевом море так не бывает? Нет, и там бывает. В восточной части моря. Но оно открыто с севера, а Карское море будет защищено молом.

Мнения собравшихся резко расходились. Ни Алексей, ни старик капитан не могли доказать своей правоты. Замысел Карцева если не отвергался, то повисал в воздухе, представлялся сомнительным.

Сжимая кулаки, Алексей думал. В остром, трудном положении ему приходили в голову наиболее яркие мысли. Так бывало за шахматной доской. Так и теперь. Нужно рассчитывать на худшее! На худшее! Но даже и тогда он не отступит так просто. Нужно учесть все. Мечта – первый этап проектирования. Проектировать – это учитывать все. Значит, нужно учесть и возможность того, что льды останутся за молом. Выпустить их надо! Вот что! Раньше надо было об этом думать!

И он с досадой вспоминал, как час назад стоял здесь у карты и рисовал перед серьезными людьми свои мечты, еще не ставшие проектом, не учитывающие всего, что обязан учесть проектант. Алексею казалось, что его тошнит теперь от одного этого воспоминания…

Помощник капитана сочувственно поглядывал на него: Алексей побледнел и стал мрачным.

Он не помнил, как закончилось собрание. Кто-то жал ему руку, благодарил.

«За что? За что благодарят? Просто из вежливости?» – проносилось в мозгу Алексея.

Он вышел на палубу. Волна ударила в борт, ее пенный гребень взлетел ввысь и обдал Алексея водой с ног до головы. Алексей даже не отряхнулся. Вторая волна окатила корабельную трубу.

Моря не было видно. За бортом бушевала ночь. Брызги и струи воды вылетали из непроглядной тьмы, обрушиваясь на палубные надстройки, на вцепившегося в реллинги Алексея.

«…Ледяная стена… она не: только преградит путь северным льдам, но и задержит прибрежные… В результате торосы, торосы, торосы… Наконец, паковые льды у берегов, какие встречаются только под полюсом!.. А нельзя ли выпустить эти льды? Открыть ворота? А почему бы и нет?..»

Волна снова грохнула в борт корабля. Корабль накренился, ноги Алексея заскользили по мокрой палубе. Пена, брызги, ветер ударили его по лицу.

Алексей отплевывался, мотал головой со слипшимися волосами, но стоял у реллингов, держась за них, и не уходил.

Глава восьмая. В тундре

На скалах не было растительности. Голые, с острыми краями, они зубцами тянулись по каменистому склону горы, где первобытной россыпью громоздились обломки древней материковой породы. Снег расщелин оттенял темные стены утесов. Альпинистам знаком мертвый пейзаж заоблачных, всегда покрытых снегом гор. Там не встретишь ни почвенного покрова, ни мха на камнях. Здесь же этот «заповедник» доисторических времен, этот кусок «лунной поверхности» начинался прямо от тундры.

К ближним отвесным утесам пробирались двое. Девушка с геологическим молотком на длинной рукоятке шла впереди. Мужчина, довольно полный, рыхлый, с красивым и холеным лицом, отставал. Карабкаться по скалам, видимо, не доставляло ему особенного удовольствия. Он догнал свою спутницу, когда она задержалась, рассматривая отколотый камень, и остановился около нее, тяжело дыша.

– Проклятые места! Первый круг Дантова ада, – говорил он. – Где тут табличка с надписью: «Оставь надежду навсегда»?

– Какую надежду? – рассеянно спросила девушка. – Надежду найти золото.

– Какой ты странный, Витяка! Золото? А разве все это не стоит большего? – она сделала широкий жест рукой. – Посмотри на компас.

Виктор Омулев фыркнул:

– Магнитная аномалия? Самая обычная для Заполярья. Фу, как не современно!

– Нет, не обычная!.. Магнитная стрелка словно сошла здесь с ума. Мне все кажется, что мы найдем сейчас такой склон, где к камням пристанут подошвы ботинок. Шагнешь, рванешься и – останутся гвозди на камне, пристанут к нему, как прилипли они к сказочному утёсу, вырванные из обшивки корабля. Помнишь Синдбада-Морехода из «Тысячи и одной ночи»? Или вдруг вырвет у меня из рук молоток – и не отодрать его от ржавого камня.

– А у меня всегда магнитная аномалия, – вздохнул Виктор. – Меня всюду влечет неведомой силой к холодному утесу, – и он многозначительно взглянул на Галю.

– Оставь! – Галя свела и без того сросшиеся на переносице брови, такие же темные, как и едва намечающиеся усики в уголках губ.

Из-за этих усиков тонкая, стройная, в ватной куртке и таких же штанах Галя казалась юношей.

– Почему ты, ищущий славы геолог, не хочешь понять значения открытых нами мест? Что золото по сравнению с этими железорудными месторождениями необычайной мощности? Не просто гора Магнитная, как на Урале, а целый Магнитный хребет. Посмотри вокруг! Разве не хочется представить здесь трубы завода-гиганта?

– Ерунда! – отпарировал Виктор Омулев. – Не имеет никакого практического значения. Я мечтал о золоте. Зачем мне презренное железо? Для металлургического завода, кроме воды, руды и площадки, нужны еще три вещи: транспорт, транспорт и транспорт…

– Я уже представляю шоссе в тундре…

– Шоссе в тундре? – усмехнулся Виктор. – Про гвоздь, привезенный в Арктику, говорят, что он становится серебряным. Шоссе будет золотым. Видел я в тундре бревенчатый настил. Под ним хлюпало, а бревна прыгали. Каждое из них надо было привезти за тысячи миль. Только золото могло бы окупить дороги в тундре.

– Но не думаешь же ты, что этот загадочный магнитный край так и останется неисследованным?

– Кому он нужен? Никто здесь, в Арктике, не будет строить металлургические заводы.

– Ты совершенно лишен фантазии! Ведь человек ты умный, одаренный. Если бы Алеша Карцев…

– Ах, оставь, пожалуйста! Ультра! Опять Алеша! Всегда Алеша! Неужели даже здесь, на краю света, мы не может почувствовать себя вдвоем?

– Вот уж к чему не стремлюсь.

– А я стремлюсь, стремлюсь… и добьюсь своего. Пора понять, что твоему профессорскому угоднику нужна не ты, а Женя… Вернее сказать, ему никто не нужен, кроме него самого и всеобщего восхищения его эфемерными идеями. Эгоцентрик! Эгоцентр мировых возмущений эфира! Притом старомодный!

– Тебя противно слушать, – сказала Галя и, скрывая смущение, начала спускаться к автомашине, которая виднелась внизу за нагромождением камней. Фигурка суетившегося там шофера казалась сверху совсем маленькой.

Виктор раздраженно вытер платком влажный лоб и тугие щеки, потом, бормоча проклятия, тоже стал спускаться.

Механик Добров в синем, вымазанном маслом комбинезоне и старой кожаной фуражке встретил геологов невесело. Его небритое лицо было угрюмо, усы топорщились, глаза смотрели в сторону.

– Аккумуляторы сели, – мрачно сообщил он.

– Как это сели? – повысил голос Виктор. – Подзарядить надо.

– Подзарядил бы на ходу… Да с места не сдвинешься.

– Это возмутительно! – перешел на фальцет Виктор. – Я отдам вас под суд. Сейчас же передавайте мою радиограмму. Сами о себе передадите!

Механик-радист понурил голову:

– И у рации, Виктор Михайлович, аккумуляторы сели, так что разрядились…

– Да вы с ума сошли! – взвизгнул Виктор. – Значит, мы по вашей милости остались в тундре без машины и без радиосвязи?

– Подожди, – вмешалась Галя. – Почему это случилось, Матвей Сергеевич? – ласково спросила она.

– Не могу знать, Галина Николаевна. Чудно!.. – развел руками механик. – Как подъехали к этому месту, так аккумуляторы сразу садиться начали. Еще вчера приметил… Подзарядить их хотел. Да куда там!.. Сели, совсем разрядились. Чудно!..

Вездеход и рация безнадежно выбыли из строя. Решено было идти в тундру в надежде встретить оленеводов.

Оставленный у скалы вездеход с плексигласовым верхом долго был виден путникам. Виктор несколько раз со вздохом оглядывался на него и с проклятиями вытаскивал увязавшие в почве ноги.

Галя не оглянулась ни разу. Она шла первой. За плечами у нее был такой же рюкзак, как и у мужчин.

Идти становилось все труднее. Бесконечные речушки, озерки и топи встречались на пути. Галя неутомимо шла вперед. У нее был мужской упругий шаг.

Привалы были короткими. Отдыхали на вершинах бугров, где все-таки было не так сыро. Как-то само собой получилось, что места для привалов выбирал не Виктор, начальник группы, а Галя. Она же фактически командовала и в пути. Виктор брюзжал, жаловался и подчинялся Гале. Добров смотрел на него неодобрительно.

На следующий день солнце скрылось. По небу поползли размочаленные тучи. Выпала крупа. Тундра стала серой, как и воздух.

Путники, не останавливаясь, шли вперед. Пошел снег. Он таял на земле, но порошил глаза, заползал за ворот. Поднялся сильный ветер.

«Больше двухсот километров! – с ужасом думала Галя. – За первые сутки мы прошли едва пятнадцать! Ноги увязают на каждом шагу. Витяка уже размяк… А надо идти, идти и, главное, не показывать усталости!»

Вдруг Галя радостно вскрикнула и, обернувшись к спутникам, указала рукой на ближайшую гряду.

Олень!

Животное стояло, как бы всматриваясь в приближающихся людей. Через мгновение оно помчалось вниз по склону. На гряде появлялись все новые олени и скатывались следом за первым. Они мчались вскачь, а их рога, параллельные земле, словно плыли над ней.

Оленье стадо! Близко люди!

Путники прибавили шагу. Олени проносились мимо них. Это были небольшие животные, ростом едва по грудь человеку.

Галя остановилась, любуясь легкостью и изяществом животных.

– Нарты! – обрадовано крикнул Виктор.

С гряды спускалась оленья упряжка – шесть оленей веером. Сидевший на нартах старик в оленьей кухлянке правил длинным шестом, толкая им оленей.

– Очень здравствуй, – сказал он, обращаясь к приосанившемуся Виктору. – Пошто пешком тундра ходишь?

Его узкие глаза на морщинистом лице приветливо щурились.

– Машина поломалась, – снисходительно объяснил Виктор.

– Ай-ай-ай, – закачал головой старик. – Плохой дела… Пойдем наш дом… Угощать будем. Скажи люди, пусть мешок кладут. Это жена твоя, что ли?

– Жена, – подтвердил Виктор.

– Нет, не жена, – возмутилась Галя.

– Не муж? – удивился старик, показывая сначала на Виктора, потом на Доброва.

Галя яростно замотала головой. Виктор старался не смотреть на нее. Он уже взгромоздился на нарты.

Оленям трудно было везти четверых. Старик решил идти пешком и протянул длинный шест Виктору. Тот отстранил его рукой. Добров, которому старик попытался передать шест, тоже отказался.

– Я умею, – сказала Галя. – Давайте сюда хорей.

Старик взглянул на нее с уважением.

Через час геологи сидели в коническом шатре из оленьих шкур в гостях у председателя оленеводческого колхоза. Виктор свалился на остро пахнущие шкуры и заснул мертвым сном. Галя просила доставить их к месту, где есть радио. Старик сокрушенно качал головой:

– Ай-ай-ай! Шибко далеко такой место. Школа-интернат есть. Там радио только слышит. Ухо есть, язык нет.

Откинув меховой полог, вошла женщина. Старик засуетился.

– Оленя резал, – говорил он. – Мясо кушать будем. Сырой мясо кушать будешь? – Он подозвал женщину, сказал ей несколько слов и пояснил гостям: – Сейчас она очень нуженый человек звать будет.

– Позвольте мне сварить оленину, – попросила Галя. – Я очень хорошо умею готовить.

– Пошто портить хороший мясо? Как хочешь. Ты мой гость, – пожал плечами старик.

Галя вышла следом за женщиной.

– Не жена? – недоверчиво спросил Доброва старик. – Одна женщина тундра ходит. Начальник? Пошто стряпать хочет?

Входили все новые оленеводы. Они трясли Доброву руку, почтительно глядели на храпевшего Виктора и садились возле него на разостланные оленьи шкуры. Все пришедшие, несмотря на теплую погоду, были в меховых кухлянках. Только один был в солдатской шинели. Верно, недавно вернулся из армии.

Галя принесла вареную оленину. Началось угощение. Из уважения к гостям оленеводы ели приготовленное Галей кушанье. Почуяв запах съестного, Виктор немедленно проснулся.

– Мы не так кушаем, – объяснил старик. – Вареный мясо – порченый. Мы вот так кушаем.

Достав острый нож, он взял кусок сырой оленины, поднес его ко рту и, схватив зубами, отрезал мясо ножом у самых губ.

– У нас не было овощей и витаминов, – сказал демобилизованный, самый молодой из присутствующих. – Не думайте, что это только старый обычай. Сырое мясо спасало наш народ от цинги. Помогает и сейчас. Я вам советую попробовать.

Виктор покосился на говорившего.

– «Культура»… – начал было он, но Галя перебила его:

– Правда! Мне однажды пришлось проверить это на себе. Я поборола цингу сырым мясом.

Старик одобрительно посмотрел на Галю.

– Хорей в руке держишь… тундра ходишь… мясо понимаешь… Настоящий человек.

Галя посадила к себе на колени мальчонку с блестящими, как бусинки, глазами и черными жесткими волосами.

– Отучаться пора от варварства, – сказал Виктор, протягивая руку за новым куском нежной оленины. Он, как и все, ел руками. – Сырое мясо, шалаши из шкур, мальчишка без школы… у вас не так давно был обычай угощать гостей своими женами.

– Не было такого обычая! – горячо возразил демобилизованный. – Это купцы в царское время пустили такую легенду. Они заставляли бедных людей отдавать им своих жен и клеветать на нас…

Галя, покрасневшая при словах Виктора, с благодарностью взглянула на своего соседа в шинели.

– А мальчик этот подрастет и ко мне в школу придет. Не в шалаше будет жить, а в каменном доме, в интернате, пока родители с оленями кочуют.

– Вы учитель? – обернулась к нему Галя. А как ваше имя?

Сосед кивнул головой и тихо сказал, опустив глаза:

– Зовите Ваней. Меня так в армии звали.

– У вас есть радио?

– Только приемник.

– Как жаль. У нас внезапно разрядились аккумуляторы, и у автомашины и у рации, – пояснила Галя.

– Наверное, около Голых скал разрядились?

– Там, там… в проклятущем месте, – подтвердил пододвинувшийся Добров. – Вдруг ни с того ни с сего взяли и сели…

– На аккумуляторах контакты не были изолированы? – допытывался учитель.

– Нет, – удивился Добров. – А зачем?

– Потому и разрядились. Знаю то место. Там воздух электричество проводит. Аккумуляторные клеммы по воздуху замкнулись.

– Это становится интересным, – взволнованно шепнул Виктор. – Кажется, мы сделали открытие. По-видимому, там не только никому не нужное здесь железо, но и…

– Радиоактивные руды! – воскликнула Галя. – Их излучение ионизирует воздух, делает его проводящим электричество!

Учитель кивнул головой:

– Я так и думал. И еще о магнитной аномалии думал, о железе в недрах. Хочу, чтобы наши люди на заводе работали, в домах жили. Со вчерашнего дня мне это кажется возможным.

– Почему со вчерашнего дня? – поинтересовался Виктор.

– Доклад я слышал вчера по радио. Инженер Карцев на острове Диком рассказывал о ледяном моле, о мореходстве вдоль наших берегов круглый год.

Галя вскочила, но не могла выговорить ни слова.

– Подождите! – не сдержался Виктор. – Проект Алексея? Уже обсуждается всерьез? Вот это бы изменило дело! Нельзя ли пойти к вам, товарищ учитель? Здесь воняет чем-то кислым, шкурами, что ли… Расскажите, что там говорили о проекте. Неужели будут строить? Тогда я первый подниму вопрос об арктической металлургии.

– Ну что ж, могу показать вам нашу школу и интернат. Вы там сможете отдохнуть.

Виктор стал суетливо собираться. Добров не упустил момента, чтобы шепнуть своему начальнику:

– Виктор Михайлович, а выходит дело, без моих аккумуляторов и открытия бы не было. Вот так.

Виктор сделал вид, что не расслышал. Галя прощалась с гостеприимными хозяевами.

Ваня повел гостей к большому двухэтажному дому, расположенному недалеко от стойбища оленеводов. Шумная ватага любопытных ребят в кухлянках с откинутыми капюшонами мчалась навстречу геологам и учителю.

Учитель подробно пересказал доклад Алексея. Виктора раздражали подробности. Какая досада, что нельзя тотчас же радировать!.. Железо и уран рядом! Неплохо, если магнитный хребет в Голых скалах будет носить название «Хребет Омулева»!

Виктор с Добровым ушли вперед. Ваня с Галей отстали. Галя с волнением слушала рассказ учителя.

Глава девятая. Северный ветер

Встреча Алексея с полярными моряками была для него, пожалуй, первым в жизни серьезным потрясением.

До сих пор у Алексея Карцева все складывалось на редкость удачно. В школе он был первым учеником, признанным вожаком во многих школьных затеях, победителем в математической олимпиаде, в состязании моделистов, в конкурсах клуба юных техников. Его полудетские мечты-проекты, вроде прорытия туннеля между Черным и Каспийским морями или передачи сигналов на Марс с помощью радиолокационных установок, вызывали если не признание, то во всяком случае интерес.

Профессора в институте предлагали Алексею остаться после окончания на кафедре. Но стремления Алексея были иными. Все свои каникулы он проводил на новых гигантских стройках, работая простым рабочим, потом машинистом экскаватора, растаскивал землю будущих каналов исполинскими «стальными муравьями» – скреперами, обрушивал в воду грунт берегов, чтобы засосать его в трубы землесоса, ведущего за собой канал. Алексей считал, что должен изучить все тонкости машин и профессий, которыми будет руководить как инженер.

Способного практиканта звали вернуться на строительство. Но молодой инженер Карцев выбрал своей специальностью искусственное замораживание грунта. Он работал на строительстве метро, быть может, так и не расставшись с детской мечтой прорыть туннель под Кавказским хребтом.

Отец Алеши, Сергей Леонидович Карцев, виделся с сыном мало. Он работал в далеких пустынях над поворотом сибирских рек в Каспийское море. Самостоятельность и способности сына, с которым он встречался через большие промежутки времени, поражали и даже беспокоили его. Все свое влияние Сергей Леонидович употреблял на то, чтобы привить сыну трезвость мысли и критическое отношение к себе.

Мать Алеши, Серафима Ивановна, женщина деятельная и властная, всегда занятая – она была директором одного из московских вузов, – также не могла уделить воспитанию сына много времени. Он воспитывался школой, Домом пионеров, пионерскими лагерями, позже студенческой средой, наконец, атмосферой великих строек.

Мать гордилась им как способным мальчиком, обладавшим, правда, отчаянным упрямством, которое она стремилась превратить в упорство.

Мальчик нежно любил мать и, кстати, очень хотел на нее походить. Это желание еще больше развивало в Алексее упорство, каким его мать обладала и огромной мере.

Это упорство и проявилось сейчас в Алексее после разгрома, который устроил ему старый моряк.

Несмотря на то что его идея ледяного мола не выдержала первого испытания, Алексей упрямо конструировал гигантские ворота, раскрывающиеся для того, чтобы пропустить оторванные от берегов ледяные поля. Потом ему вдруг начинало казаться, что затея с воротами – техническая утопия. Алексей злился и ожесточенно рвал и снова рисовал эскизы ворот.

Нельзя сказать, чтобы это занятие вытеснило у Алексея все другие мысли. Напротив, он, нуждавшийся сейчас в дружеской поддержке, часто вспоминал о московских друзьях: о Денисе, о Викторе, даже об академике Омулеве, с которым можно было всегда посоветоваться. С Федором советоваться Алексей не решался, думая, что тот теперь окончательно махнул рукой на его проект. Особенно горькими были воспоминания о Жене. Стоило в сознании Алексея возникнуть образу девушки с высоко поднятой головой, как ему капалось, что она смотрит на него сверху вниз чуть прищуренными холодными глазами…

Все дни, пока корабль шел к острову Дикому, Алексей был мрачен, выходил из каюты редко, старался ни с кем не встречаться.

Все в том же состоянии – с тысячью вариантов выхода из положения, но без окончательного решения, углубленный в себя, Алексей сошел на берег.

Отойдя от двухэтажных домов радиоцентра, он отправился в глубь острова.

Пейзаж казался ему угрюмым: суровые базальтовые скалы, едва поднимающиеся над травянистым покровом, почва, засасывающая ноги. Нигде ни деревца, ни кустика. Ничто здесь, на краю света, не растет выше травы! Под ногами – ровные, поразительно прямые тропки, соединяющие собой порки. По ним проносились пестренькие зверьки, похожие на крыс, – лемминги.

Идти Алексею было тяжело, ноги с хлюпаньем увязали в почве, но он настойчиво брел вперед. «Добраться до противоположного) берега во что бы то ни стало!» Он шел с таким упорством, словно на базальтовых скалах берега его непременно осенит блестящее конструктивное решение.

Наконец, перед ним снова открылось свинцовое море. Недвижно стоял Алексей на голой серо-голубой скале. У ног его с грохотом разбивались волны.

От острова к горизонту в мыслях Алексея тянулась ровная сверкающая в лучах низкого солнца ледяная полоса «Северного мола». О его резко очерченный край могли бы вот так же разбиваться морские полны.

Не безуспешно ли пытался он победить эту суровую природу, обуздать стихию Ледовитого океана?.. Арктика будет побеждена! Будет! Но тем ли путем, который он предложил?

…Пока Алексей разгуливал по острову, Федор встречал на корабле гостя.

Гость этот был невысок и коренаст, как и сам Федор, носил густую вьющуюся бороду с волнистыми серебряными прядями и зачесанные назад седеющие волосы. Сидя в капитанской каюте, он неторопливо беседовал с командиром корабля о ледяном моле.

– Народу, Федя, обычно нравится та идея, которая выражает его чаяния, – сказал он негромко. – Быть может, и этот проект выражает давнее желание людей. Уверен, что многие моряки и полярники над этим задумывались. Я вспоминаю, как мы плыли с тобой через пролив и резиновой лодочке. Я еще размышлял – как бы построить в море стену, чтобы отгородиться от льдов? Но вот что ее из морской воды можно сделать – не догадался!..

Дядя Саша, Александр Григорьевич Петров, парторг одного из арктических строительств, вызванный Федором радиограммой по случаю приезда Алексея, встал и прошелся по каюте, заложив по своей привычке левую руку за спину, а правой накручивая на палец прядь волос из бороды.

– Думаю, что Алексей поднимает великое дело. Как бы действительно не пришлось ему докладывать свою идею правительству. Пойду разыщу нашего мечтателя, – решил он.

Федор распорядился, чтобы катер доставил Александра Григорьевича на остров.

Полярники указали дяде Саше, в каком направлении пошел московский инженер.

Александр Григорьевич еще издали увидел одинокую фигуру на скале.

– Здравствуй, Алеша, – сказал он подходя, так просто, словно только вчера расстался с вожаком гайдаровцев.

Алексей вздрогнул, обернулся и удивленно посмотрел на незнакомого коренастого бородатого человека с ясным проницательным взглядом. И вдруг он вспомнил этот взгляд, давние беседы на крутом берегу, мечты о морском туннеле, который оказался таким же ненужным, как и… ледяной мол.

Дядя Саша сильно рукой прижал к себе Алексея, а тот припал к его плечу.

Конечно, дядя Саша уже все знает!..

Когда-то Алексей писал ему, рассказывал о своей жизни, успехах. Но о ледяном моле ничего не написал. Хотел предстать перед дядей Сашей признанным победителем, а предстал…

Они сели на скалу, волны с ревом разбивались внизу, вздымая пенное облако.

– Смотри, – сказал дядя Саша. – В брызгах играет радуга.

И в самом деле, низкое, не закрытое тучами солнце зажигало своими лучами в тумане брызг многоцветную дугу.

Глядя на это светящееся радугой облако, Алексей на миг забыл вдруг свои невзгоды. Его неожиданно захватила красота увиденного. До этого он рассматривал природу лишь как объект, который надо покорить. Радуга то исчезала, то появлялась, облако брызг то вздымалось легкими клубами над скалой, то рассеивалось. Алексей украдкой вытер угол глаза.

Дядя Саша улыбнулся:

– Как-то ты писал мне, что никак не можешь победить свою «ужасную слабость». Книга, спектакль… комок в горле… сердито смахнешь муху с глаза… А по-моему, это – замечательное свойство. Хорошо пронести его до старости. Внутренняя чистота и непосредственность восприятия!.. Лев Толстой, великий знаток человеческой души, не стеснялся слез, вызванных музыкой. А мы иной раз хотим покрыться коркой…

Алексей смущенно улыбался. Он все еще делал вид, что водяная пыль попадает ему в глаза.

Вспоминали о многих: о Жене, о Денисе, о Майкле… О Гале и Викторе дядя Саша рассказывал сам. Он встречался с ними здесь, в Арктике.

Когда Алексей заговорил о моле и воротах для пропускания ледяных полей, дядя Саша, казалось бы, совсем не по существу заметил, что в бухте острова на рейде стоит гидрографический бот «Северный ветер» и на борту его находится крупнейший советский океанолог профессор Дунаев, знаток арктических льдов, Алексей насторожился.

Дядя Саша улыбнулся.

– Я знал, что тебе захочется поговорить с профессором. Федор прислал за тобой катер, чтобы он доставил тебя на «Северный ветер».

«Федор? Разве он еще интересуется судьбой ледяного мола?..»

Дядя Саша остался на острове. Он проводил взглядом небольшой катерок, задорно вскакивавший на гребни волн. На носу суденышка стоял Алексей.

Профессор Дунаев был предупрежден о его приезде.

– Ждал вас, ждал, Алексей Сергеевич, – сказал старик, когда Алексей появился в его каюте.

Каюта казалась тесной для старика, хотя профессор был маленького роста и худощав. Все время, пока Алексей рассказывал, он бегал из угла в угол, задевая гостя за колени, которые тот тщетно старался подобрать. У профессора была седая, стриженная бобриком голова, желтовато-седые прокуренные усы и живые прозрачные глаза.

– Так, так, – говорил он. – Все понятно, мой друг. Все понятно!.. Я, конечно, не инженер, спорить с вами о вашем сооружении не стану. Стройте, если беретесь строить, но уж ежели вы его построите, то тут позвольте мне сказать, что произойдет! – Он остановился перед молодым инженером, заложив руки в карманы. – Знаете ли вы, мой друг, как тают льды в Арктике?

Второй раз задавали Алексею вопрос, на который он не мог ответить. Профессор, и не дожидаясь ответа, заговорил сам::

– Льды начинают таять там, где вода теплее! А теплее вода прежде всего в устьях рек. Там и появляются первые полыньи. Более темные, чем окружающие их снега и льды, они интенсивное поглощают тепло солнечных лучей и этим теплом растапливают прилегающие к ним льдины. Полыньи ширятся и дают возможность ветру отламывать от берегов ледяные поля, которыми вас запугали, молодой человек. И вот в этом простом механизме таяния кроется разгадка поставленной вами задачи. Что произойдет, ежели появится ледяной мол, севернее которого вода будет холоднее, а южное – теплое? Да все будет очень просто! Раз вода в отгороженной части будет такой же теплой, как, скажем, в Баренцевом море, то и льды, ежели они за зиму появятся, растают в ней раньше, чем начнут таять в северной части моря. Ветрам с материка попросту нечего будет отламывать от берега. Льдов не будет. Они растают. А быть может, и не появятся. Ваш свирепый полярный консультант, разгромив вас, не учел новой обстановки, которая будет создана ледяным сооруженной. Есть и еще несколько соображений в пользу вашего проекта.

В конце беседы профессор воскликнул:

– Действуйте, Алексей Сергеевич! Вот и все! Дерзайте, дорогой мой друг! Это, конечно, не гостеприимно, но спешите на свой катер. Наш «Северный ветер» снимается с якоря; ведь по милости вашего друга, капитана Терехова, мы задержались больше чем предполагали. Ждали вас!..

– Ждали меня? По просьбе Терехова? – машинально переспросил Алексей, мысли которого были далеки от Федора.

– Он связался со мной по радио и просил о консультации для вас.

«Федя, Федя! Так вот ты какой!» – подумал Алексей в смятении, не в силах сказать что-либо в ответ. Профессор провожал гостя.

– Защищайте свою идею, мой друг! Растите ее. Рад был помочь, – говорил старик, крепко пожимая руку Алексею.

Когда Алексей уплывал с «Северного ветра» на катере, все теперь казалось ему иным…

Оранжевая заря на горизонте была поразительно красивой. Только в Арктике держится она так долго, следуя за невидимым, движущимся вдоль горизонта солнцем. Вода в бухте тоже казалась оранжевой. И как чудесно задумана бухта! Как искусно осуществлена она природой! Остров скалистым молом отделил ее от моря. Она зажата между ним и материком, на котором видны решетчатые башни портовых кранов, амфитеатр двухэтажных домов, какое-то красивое здание, кончающее город… Выход из бухты заботливо прикрыт еще одним островком, вставшим как ледорез. А ближе к середине бухты – маленький конусообразный островок. На нем высятся ажурные сооружения эстакад, выступающих в море. Корабль, подойдя к ним, в небывало короткий срок загрузится углем арктических копей…

Катерок мчал Алексея между бортами кораблей, теснившихся один к одному. Целый лес мачт, целая батарея труб! Десятки кораблей на рейде!

«Подождите! То ли еще будет!.. Тесна окажется даже эта чудесная бухта! Придется сделать множество искусственных бухт, отгороженных ледяными молами. Тысячи кораблей будут плавать по свободному от льда пространству ледовитых морей!..»

Катер подходил к берегу. Алексей видел линию прибоя, пена которого сливалась с прошлогодним, сохранившимся в расщелинах снегом.

Вспомнилась радуга в пенных брызгах, на которую показал дядя Саша.

На скалах стояло несколько человек. Алексей вглядывался в лица. Вдруг он радостно замахал рукой.

Это же гайдаровцы: Федор, Галя, Виктор! Они ждут его возвращения. Сердце почему-то тревожно стукнуло.

Катер ткнулся носом в скалу. Алексей перепрыгнул на камень и, стремясь скрыть охватившее его сладкое смущение, сжал в объятиях Галю, тонкую, стройную, черноглазую, с почти сросшимися на переносице бровями. Она смеялась, пытаясь высвободиться.

Виктор, рыхловатый и тучный, шутливо оттаскивал Алешу:

– Без анестезии в санкции начальника геологоразведочной партии, то есть без моего личного разрешения, душить геологов не разрешается.

– Победа, ребята! Победа! – только и мог сказать Алексей.

Сейчас для него ничего не существовало, кроме возродившейся идеи. Ему казалось естественным, что мысли всех окружающих должны быть заняты тем же, что и у него, – ледяным молом.

Галя оттолкнула Алексея и, улыбаясь, разглядывала его счастливое лицо.

– Все такой же, – сказала она низким грудным голосом и потом добавила: – Одержимый!

Алексей подошел к Федору и пожал его руку:

– Тебе, Федя, спасибо!

– За что? – Федор вынул изо рта трубку.

– Сам знаешь!..

Федор пожал плечами, словно ничего не понял. Виктор, ваяв Алексея за плечи, отвел в сторону и заговорил возбужденно:

– Алеша, по поводу твоего «плано грандиозо». До своего отлета из Москвы я так и не выбрал времени поговорить с тобой. А в практических делах ты профан.

– Я и прохожу здесь практику, – перебил Алексей, поглядывая на Федора, сидевшего на камне в двух шагах от него.

– Нет, нет, – настаивал Виктор. – Я не об этом, леди и джентльмены. Я хотел бы, поскольку речь о твоей идее начинает идти уже всерьез, посоветовать тебе поставить, как говорят, «заявочный столбус вульгарно».

– Виктор Омулев всегда ищет, где глубже! – саркастически заметила Галя.

– О чем ты говоришь? – спросил Алексей.

Виктор рассмеялся.

– Интересно для медицины! Сохранившееся детство!

– Детство, так детство, – глубоким контральто воскликнула Галя. – Разжечь бы на берегу кострище и завалиться вокруг него, будто мы снова на родном берегу… И говорить о замечательных идеях или путешествиях!

– Внимание! – перебил Виктор. – Алексею нужно, пока его проект не стал государственным мероприятием, закрепить за ним свое имя. Существует же план использования северных чернорудных месторождений, план Виктора Омулева…

Галя многозначительно переглянулась с Федором.

– Во всяком случае, Алеша, – сказала Галя, – вот тебе моя рука. Начнутся работы на строительстве твоего мола, буду там первым геологом!

– Зачем ему геологи! – махнул рукой Виктор.

– Как зачем? – запротестовала Галя. – Нужно знать грунт, на который встанет плотина.

– Последняя парижская мода – водолазный костюм с круженным воротничком! К лицу брюнеткам, – фыркнул Виктор.

– Кто будет работать на дне, а кто паясничать, – отпарировала Галя.

– Ты сказал, – обратился к Алексею Федор, – что дело лишь начинается. Советую поговорить с дядей Сашей…

– Кто здесь вспомнил обо мне? – послышался сверху голос.

Все оглянулись и увидели на скале бородатого полярника.

– Дядя Саша! Дядя Саша! – вскочили Галя и Виктор.

– Ворота не нужны! – радостно крикнул Алексей.

Федор молча поднялся.

Дядя Саша, легко прыгая с камня на камень, спустился к своим молодым друзьям.

Горячо пожимая им руки, он говорил:

– Ну вот, и снова я вижу чуть ли не весь отряд в сборе… Слышал, слышал о вас, ребятки. Все знаю. Ненцы мне про девушку в штанах рассказывали, что по тундре пешком ходит, оленями хореем править умеет, про девушку, которую мужчины слушают. И про план чернорудных месторождений Виктора Омулева слышал. Поздравляю вас, поздравляю, товарищи геологи. И вот наконец и главного нашего мечтателя увидел. Так вот что, Алеша… – дядя Саша пристально посмотрел на Алексея: – Испытания твои только начинаются.

Глава десятая. Испытания

Когда катер перевозил Александра Григорьевича и его спутников через бухту, в порту зажглись огни. Отраженный в воде, они как бы удваивали, расширяли порт, он казался еще больше, еще шумнее, – таким, каким он станет, когда осуществятся смелые замыслы преображения Арктики.

Федор не смог поехать в клуб. Дела отозвали его на корабль.

Галя и Виктор пошли вперед. Дядя Саша и Алексей немного отстали. Они говорили о моле, об Арктике, о новом городе, выросшем близ порта бухты.

Они шли по широкому асфальтовому тротуару мимо многоэтажных домов, мимо скверов со скамейками и клумбами цветов. Да, да! Цветов! Не видели они только деревьев, которые не росли на этой широте.

– Когда-то мореплаватель Фритьоф Нансен писал, что «Северный морской путь – иллюзия, напрасно чаровавшая мореплавателей в течение столетий», – сказал дядя Саша. – Мы доказали, что даже такую мечту, как плавание во льдах, можно превратить в действительность. И я верю, Алеша, что этот Северный морской путь непременно превратят в круглогодично действующую судоходную магистраль!

В вестибюле Алексея и дядю Сашу, которому предстояло вести собрание, встретили устроители сегодняшнего вечера, комсомольцы порта, радиоцентра и ближайшего арктического строительства. Их попросили пройти на сцену.

– Волнуешься? – шепнул дядя Саша, когда они с Алексеем проходили за кулисами мимо свернутых декораций, позолоченных бутафорских кресел и огромного концертного рояля.

– Нет, дядя Саша! Нисколько! Я чувствую в себе прилив сил, энергии… Мне кажется, что я так много мог бы сделать! Верно, в прошлый раз мне помешала качка.

Петров молча похлопал Алексея по плечу.

Свет прожекторов на мгновение ослепил обоих.

Через короткий миг Алексей освоился и увидел в освещенном зале, в партере, в ложах, в амфитеатре, бельэтаже и на балконе, сотни лиц.

Дядя Саша, открывая собрание, сказал, что речь пойдет не об утвержденном проекте и не о продуманной со всех сторон идее, а скорее о мечте, которая когда-нибудь может вырасти в обоснованный замысел, возможно, не без помощи тех, кто познакомится с ней сейчас, на заре ее возникновения.

В первом ряду Алексей заметил старого полярного капитана, нанесшего ему первый удар. Он улыбнулся старику, который вежливо кивнул в ответ и принялся теребить ус.

Алексей начал говорить. Он рассказывал о фантастической преграде, которую вдруг окажется возможным возвести в ста километрах от сибирских берегов. Постепенно он подвел слушателей к тому, что эту преграду можно сделать из дешевого, «подручного» материала. Он даже заставил слушателей самих подсказать ему, что материал этот – морская вода, которую надо искусственно заморозить. Алексей предлагал сидящим в зале вообразить себя на дне Карского моря, и по залу проносился ропот удивления и одобрения. Алексей говорил, что по обеим стенам зрительного зала с потолка, который вовсе не потолок, а поверхность моря, спущены частоколы труб с циркулирующим по ним охлажденным соляным раствором. Наконец он образно представил, как весь зрительный зал превращается в ледяной монолит.

– Ультра! Ему надо читать лекции, он не своим делом занимается, – шепнул Гале Виктор.

Потом Алексей, подшучивая над самим собой, рассказал, как пытался он прочесть доклад морякам ледокольного корабля, как страдал от качки и как не хотел в этом сознаться. Зал смеялся…

Наконец Алексей поведал о сокрушительном ударе, нанесенном его идее во время этого злополучного доклада. Он умолчал об имени капитана порта, он лишь рассказал о сути возражения, о своих поисках конструкции ворот и опровержении, неожиданно пришедшем от профессора Дунаева, маститого океанолога, отбросившем все сомнения, а вместе с ними и хитроумные конструкции ледяных ворот.

Зал аплодировал. Все пережили вместе с молодым инженером и его трагедию, и возрождение идеи, все торжествовали вместе с ним.

Аплодировал и старый полярный капитан.

Наконец председателю удалось восстановить тишину, и он предложил задавать вопросы.

Записки посыпались на пол эстрады.

Молодой полярник в роговых очках – Алексей узнал его – забрался на эстраду и поднимал записки, передавая их председателю.

Алексей отвечал на десятки вопросов. Перед некоторыми из них он становился в тупик, в чем сознавался.

«Как скажется мол на рыбах Карского моря?»

«Повлияла ли Ваша фамилия, товарищ Карцев, на желание преобразить Карское море?»

Алексей смеялся.

Вместе с тем спрашивали:

«Как будут работать на дне – в кессонах или водолазных костюмах? Годятся ли акваланги?»

«Как быть с глубокими местами? Они могут встретиться».

«Сколько будет стоить ледяное сооружение?»

«Сколько лет надо будет его строить?»

«Когда может начаться ледяное строительство?»

И не успел Алексей ответить на последний вопрос, как из задних рядов поднялся невысокий паренек с лохматой головой и возбужденно выкрикнул:

– А нельзя ли записаться в число первых строителей?

Зал радостно засмеялся.

Алексей тоже улыбался. Он был взволнован и счастлив. Он отвечал на все вопросы и обещал ответить письменно на те, которые требовали обдумывания, изучения.

Потом дядя Саша предложил желающим выступить.

– Товарищ Карцев не просто рассказывал нам о своих идеях, – сказал он. – Товарищ Карцев советуется с нами. Проекта ледяного мола еще нет. Вот почему ему надо послушать и нас.

Алексей сел к столу. Легкая довольная улыбка не сходила с его губ.

На сцену поднялся молодой человек. Невысокий, веснушчатый, он, видно, стеснялся устремленных на него взглядов, смущенно вертел в руках счетную линейку и мял блокнот с какими-то записями.

Алексей был почти уверен, что это один из его будущих соратников: ему. сказали, что молодой человек – один из инженеров порта. Кому же поддержать всякий дерзкий замысел, как. не молодежи!

– Мне… я… – срывающимся голосом начал молодой инженер. Потом замолчал, беспомощно оглядываясь вокруг. Наконец, пересилив себя, выговорил: – Мне очень хочется, чтобы такое сооружение можно было построить.

– Громче! – послышался возглас из зала.

– Мне, очень хочется построить ледяной мол, – повторил чуть громче молодой инженер и снова смешался. – Мне хочется… и я, пока товарищ Карцев отвечал на вопросы… я подсчитал, сколько понадобится для такого строительства труб.

Зал весело реагировал на заботу молодого инженера.

– Я подсчитал, сколько понадобится труб, – продолжал он, – и получил, что, если трубы будут диаметром дюйма в три, высотой метров в тридцать… будем мы их ставить сантиметров на десять-пятнадцать, – он уже воодушевился и говорил громче и, как многие подумали, увлекаясь, – трубчатый забор будет – два раза по четыре тысячи километров – восемь тысяч километров длиной… и вот… – Инженер снова замолчал, стараясь побороть смущение, потом поспешно выговорил: – И вот труб для этого понадобится столько, что их хватило бы, чтобы проложить водопровод… с Земли на Луну, – неожиданно выпалил инженер. Зал ахнул.

– …И обратно, – продолжал инженер. Зал уже хохотал.

– Десять раз, – добавил молодой инженер. Теперь уже смеялись все сидевшие в зале. Алексей вскочил. Лицо его залилось румянцем.

Не то чтобы он не знал цифры – три миллиона километров труб, требующихся для мола. Он прекрасно знал это, но само по себе хлесткое сравнение, вызвавшее такую веселую реакцию, ошеломило его.

Отлично понимая, что нападение – лучшая защита, он перешел в атаку.

– Позвольте! – воскликнул он. – Мы собираемся преобразовать чуть ли не целый континент. Конечно, трубы понадобятся. Но ведь я не подсчитываю, сколько раз можно опутать, скажем, рельсами Землю и Луну. А ведь когда понадобилось строить железные дороги, рельсы даже не умели изготовлять. Однако изобрели и рельсопрокатные станы, и построили нужное количество заводов, и обеспечили железнодорожников рельсами. Так же и нас обеспечат, вы уж не беспокойтесь… и не сомневайтесь! – уже с улыбкой обратился Алексей к молодому инженеру.

– Я не сомневаюсь. Вы не думайте, что мне не хочется построить такое сооружение. Я вот даже подсчитал, какое количество заводов понадобится, чтобы поставить нужное нам количество труб. Вот подсчитал и получил… – инженер опять смутился. – Заводов понадобится в несколько раз больше, чем существует не только в нашей стране, но и во всем мире.

Снова бурно реагировал зал на эти слова. Стараясь овладеть вниманием людей, Алексей произнес:

– Это лишь убеждает нас в том, что в нашей стране труб будет производиться больше, чем во всем мире.

Алексею ответили аплодисментами, но сам он понял, что его слова, пожалуй, подействовали больше на чувства слушателей, чем на их стремление сделать логический вывод из спора.

Алексей видел, что ему предстоит сегодня серьезная борьба. Трудно защищать проект, который еще не сделан.

Глава одиннадцатая. Удары

После молодого человека, закончившего свое выступление, на эстраду поднялся пожилой инженер, высокий, худой, с провалившимися щеками и удивительно противным, как показалось Алексею, скрипучим голосом.

Петров представил собравшимся Василия Васильевича Ходова, главного инженера одного из ближайших арктических строительств. Ходов был одним из тех, кто Специально приехал послушать Алексея.

Он подошел ближе к микрофону, чтобы его особенно хорошо было слышно, и сказал, подчеркнуто четко выговаривая каждое слово:

– Мне тоже хотелось бы, чтобы сооружение можно было построить. Но мне представляется это немыслимым, ибо я не вижу способа, как проморозить стометровый слой воды между трубчатыми стенами, когда даже под полюсом льды не промерзают больше чем на десять метров. Как известно, лед неплохой теплоизолятор и, начав образовываться, прекрасно защитит воду от замораживания.

И инженер, сощурясь, вопросительно посмотрел на Алексея.

Алексей встал.

– Да, вы попали в самое уязвимое место проекта, – сказал он.

– Мне кажется, что я попал не только в самое уязвимое, но и в совершенно необоснованное место замысла, ставящее под сомнение его осуществление.

Зал заволновался. Видимо, с невозможностью осуществления замысла никто в душе не хотел соглашаться.

Алексей был спокоен: имелось на это весомое возражение. Он ждал каверзного вопроса и кое-что приберег для ответа.

– Все было бы так, если бы не имелось способа надежно заморозить всю воду между образовавшимися около труб ледяными стенами, – сказал Алексей.

Зал затих.

– Прошу прощения, что это за способ? – допытывался Василии Васильевич Ходов.

Алексей выжидательно замолчал. В зале было тихо. Из бухты донесся приглушенный гудок парохода. Алексей улыбнулся и, смотря в потолок, где он словно видел картину, которую хотел нарисовать, стал говорить:

– В нашей стране экономично разрешена проблема сжижения воздуха. Жидкий воздух обладает температурой примерно минус сто восемьдесят градусов. Для охлаждения оставшейся между замерзшими ледяными стенками воды можно было бы применить жидкий воздух.

По залу пронесся вздох облегчения.

– Как же это сделать? – не унимался Ходов.

– Представьте себе, что на дно мы уложим трубы с отверстиями. Сверху мы подадим в эти трубы жидкий воздух. Он будет струйками выходить из отверстий, смешиваться с водой, испаряться, отнимая у нее тепло, превращая ее в лед. И пузырьки воздуха, замораживая воду, постепенно будут подниматься к поверхности. Вы только представьте себе поверхность моря в такой момент! Пожалуй, мы увидим сказочное зрелище. Пузырьки заставят море кипеть до тех пор, пока на месте кипящей воды не появится… лед!

Зал не выдержал. Слишком эффектна была эта картина, слишком волновал тон Алексея, его горящие глаза, наивная, но подкрепленная выдумкой вера в свою правоту.

Зал снова аплодировал.

Ходов невозмутимо ждал, пока публика утихнет.

Дядя Саша не скрыл довольной улыбки.

– Ладно! Все ясно! Нечего придираться, – кричали в публике не уходившему с эстрады Ходову.

Возбужденная Галя оборачивалась, ища глазами кричавших.

– Не лишено внешнего эффекта, – пыхтя, говорил Гале Виктор Омулев. – Я всегда считал его фантазером. Это вполне современно! У него успех, которому позавидовал бы модный тенор!..

Председателю пришлось подняться с места и призвать к тишине.

Наконец снова прозвучал размеренный, скрипучий голос Ходова:

– Допустим, что это так, допустим, что описанным способом удастся заморозить ледяной мол. Я, еще сидя в зале, подсчитал, что замораживать придется ледяной монолит шириной метров в сто, чтобы его не сдвинуло дрейфующим льдом, высотой метров в сорок и длиной, как тут нам изволили сообщить, четыре тысячи километров. Если подсчитать, то получится, что льда потребуется четырнадцать миллиардов тонн.

–. А что вам, перевозить его, что ли, надо? – послышался бойкий, уже знакомый собранию голос из задних рядов.

Зал оживился, но Ходов отнюдь не был смущен услышанным возгласом.

– Да, перевозить не надо, – отчеканил он. – Но потребуется заморозить, искусственно заморозить, что, пожалуй, еще труднее, чем перевозить. Я подсчитал, сколько энергии, электрической энергии понадобится затратить, чтобы заморозить это «чудовищное» сооружение. Я подсчитал и получил, что затратить для этого понадобится шестьсот миллиардов киловатт-часов энергии.

По залу пронесся ропот. Ходов продолжал, словно вбивая в зал каждое слово:

– Чтобы присутствующим стало понятно это количество энергии, я напомню, что, отдавай величайшая в мире гидростанция всю свою энергию без остатка на замораживание ледяного мола, ей пришлось бы трудиться ни много ни мало «только шестьдесят лет»!..

И снова неудержимый смех прокатился по залу. Алексей почувствовал, что пот выступил у него на лбу. Возмущению его не было границ. С трудом сдерживая себя, он сказал:

– Совершенно неуместно вспоминать здесь какую-то гидростанцию. Никто не собирается пользоваться такой энергией для замораживания ледяного мола.

Алексей волновался, ему хотелось сказать многое, все то, что было передумано им во время проектирования, подсчитано, обосновано, но от волнения голос его перехватило, и он с трудом отрывисто выговорил:

– Конечно, потребуется энергобаза. Бесплатно, без затраты энергии мол не заморозить. Но мы не станем пользоваться энергией белого угля, энергией вод. Целесообразно использовать всегда дующий в Арктике ветер. Вот так… Ветер… Мы построим такие ветряки, которые будут приводить в действие холодильные машины… холодильные машины… и с помощью энергии ветра заморозим мол. Вот так и заморозим!..

Ходов слушал Алексея, чуть приподняв левую бровь и, как показалось Алексею, насмешливо щуря другой глаз.

– А на какую мощность вы проектируете свои ветряки? – спросил Ходов.

Вопрос был очень прост, но он почему-то снова вызвал веселую реакцию в зале.

Алексей в первую минуту смешался, потом ответил:

– Ну, в двести… я думаю… двести киловатт.

– Вы не поняли меня. Вы говорите об одном ветряке, а меня интересуют все ветряки. Не откажите в любезности напомнить залу мощность крупнейшей гидростанции.

Алексей пожал плечами.

– Что ж тут напоминать. Ну, например, три миллиона киловатт.

А ваша временная энергобаза на какую мощность должна быть рассчитана?

При таком сопоставлении Алексею чрезвычайно трудно было выговорить хорошо знакомую ему цифру:

– Двадцать миллионов киловатт…

– Двадцать миллионов! – с убийственной язвительностью подхватил Ходов. – Значит, если каждый ваш ветряк будет по двести киловатт, их понадобится…

– Ну и что ж, что сто тысяч! – теряя самообладание, воскликнул Алексей. – Почему нас должна пугать эта цифра? – И он быстро заговорил: – Ведь когда во время Великой Отечественной войны понадобилось создать танки и самолеты, каждый из которых был мощнее нашей ветросиловой холодильной установки, и создать их в большем количестве, чем понадобится для мола ветряков, справились же с этим наши отцы.

– Да, справились, – с прежней безапелляционностью подтвердил Ходов. – Но во имя какой цели и какой ценой? Я отвечу вам на этот вопрос. Ценой напряжения всех сил народа. Во имя спасения Родины.

А вы здесь собираетесь решить частную задачу арктического транспорта и воображаете, что весь советский народ бросит все свои дела и будет строить и строить ветряки и ветряки…

Алексей не мог простить Ходову, что тот намеренно выставлял его в смешном виде, в то время как замысел мола был достаточно обоснован. Ведь если подсчитать общую мощность тракторов или автомобилей, то получится совершенно астрономическая цифра. Все это хотел сказать Алексей, но почувствовал, что ему теперь уже не убедить слушателей. Убеждать требовалось не горячностью, а сухими цифрами, которые можно было бы противопоставить цифрам Ходова, – сухими цифрами, доказывающими возможность изготовления нужного количества ветряков, создания временной ветросиловой энергетической базы.

Председатель собрания нашел нужным закончить дискуссию:

– Я думаю, что инженер Карцев поблагодарит собрание, которое поставило перед ним уйму вопросов, требующих убедительного решения. Эти вопросы поставлены потому, что люди хотят, чтобы мечта Карцева на деле превратилась бы в первый этап проектирования. А это возможно лишь в том случае, когда мечта животворяща, когда она не оторвана от действительности. Еще Владимир Ильич Ленин указывал на такие слова Писарева. Ждем от инженера Карцева доказательств, что его мечта не оторвана от действительности. Проектировать – это все учитывать, все предвидеть. Думаю, что сегодня все мы приняли участие в проектировании.

Алексею жали руки, хлопали его по плечу, обещали писать, просили сообщить о ходе проектирования, но Алексей в глубине души чувствовал, что он потерпел поражение, хотя не мог, пожалуй, еще объяснить, в чем именно. Ведь он пока что ни в чем не был опровергнут, ему лишь доказывали трудности выполнения замысла.

Галя не могла протиснуться сквозь толпу к Алексею.

– Вот видишь! Они все хотят помочь ему, как и Ходов, – говорила Галя Виктору.

– Ничего себе дружеская помощь, – усмехнулся тот. – Кувалдой по голове, Гран мерси. Ультра!..

Галя смолчала. Ей удалось найти Алексея за кулисами. Он мрачно смотрел в темное окно, ничего за ним не видя, почти с неприязнью взглянул на подошедшую Галю и заговорил, словно продолжая мысленный разговор с противниками:

– Цифры? Нужны цифры? Так почему же никто не вспомнит о том, сколько стоит один километр обыкновенного шоссе или железнодорожного полотна! Несчетные, несчетные рубли! Если сбросить всю землю, вынутую при строительстве дорог, можно засыпать, пожалуй, какое-нибудь море! Почему этого никто не вспомнил? Тоже показалось бы смешно!..

Алеша, ты молодцом держался. Многие сочувствуют тебе, – глубоким низким голосом сказала Галя, рассматривая корни бутафорского дерева. Ее верхняя губа чуть вздрагивала.

– Сочувствуют!.. – повторил Алексей и усмехнулся. – Не нуждаюсь! Двадцать миллионов киловатт! Требуется доказать, что для нашей страны уж не столь недостижимо. В этом доказательстве теперь все дело.

Галя посмотрела на Алексея и поняла eго состояние: и ход его мыслей, и досаду на себя, и ожесточение человека, отстаивающего свою мечту.

Галя сказала:

– Когда папа учил плавать, он затаскивал меня в самое глубокое место и отплывал… Вот тогда приходилось напрягать все силы. А ведь он вовсе не хотел меня утопить.

Алексей резко обернулся к Гале.

– Не беспокойтесь! Не утону! Силы найдутся! – и, вдруг смягчившись, пожал Гале руку и тихо сказал: – Спасибо!

Подоспел запыхавшийся Виктор.

– Прогноз провидца! – бодрым тенорком воскликнул он. – Ты правильно поступил, не поставив заявочного столба. Лучше, что твоего имени нет под таким прожектом…

Алексея словно ударили хлыстом. Ничего не сказав, он круто повернулся и выбежал на улицу.

На миг ему показалось, что он снова на корабле. В лицо колючим снегом ударил ветер.

Алексей остановился, не зная, куда идти. Где же огни порта, бухты? Он был окружен плотной, летящей массой, стремящейся сбить его с ног, повалить наземь.

Едва рассмотрел он расплывшиеся пятна света. К ним, к этим еле видным огням, и побрел против ветра Алексей, сгибаясь, чтобы устоять на ногах. С огромным трудом преодолевал он чудовищную силу, которую только что предлагал использовать в таких астрономических размерах.

Ветер рвал его пальто.

Глава двенадцатая. Среди льдов

Алексей добрался до порта и стал разыскивать корабль Терехова среди ошвартовавшихся у пристани судов.

Грохотали краны. Над головой Алексея, вырванные из тьмы прожектором, проплывали по воздуху гигантские ящики или целые автомашины с крутящимися, казалось, колесами. Пыхтели лебедки. Сновали люди в капюшонах. Снежные вихри делали электрический свет матовым, словно прикрытым белой сеткой.

Алексей отыскал наконец корабль и поднялся по трапу на палубу. Мимо него пробегали моряки, занятые на погрузке. Слышались крики: «Вира! Майна! Еще немного!» Поворачивалась стрела с раскачивающейся на канате бочкой.

«Лишь бы не встретить Федора! Он наверняка следит за погрузкой…»

Втянув голову в плечи, Алексей пробирался вдоль палубных надстроек, пока не нырнул в свою каюту.

Закрыв за собой дверь, он, не раздеваясь, бросился на койку и маленькой подушкой закрыл ухо, словно хотел отгородиться от всего мира. Сейчас глаза его были сухи.

«Итак… в глубоком месте вас оставили, инженер Карцев, не для того, чтобы вы утонули, а для того, чтобы напрягли все силы. Значит, до сих пор они были напряжены недостаточно. Вопросы вам казались решенными, а народ требует подлинного обоснования этих решений. Так в чем же ошибка? Я считал, что стране нашей легко выполнить любое задание. А почему я так считал? Уверен был, что даже гору можно сдвинуть с места, если захотеть. Подрыться под нее, подвести под ее основание миллиард… или больше миллиарда шариковых подшипников, впрячь в гору миллион… или больше миллиона мощнейших машин и… сдвинуть! Не шапками, так машинами собирался закидать… Привык к тому, что можно поворачивать реки вспять, планировать новые моря, прорывать каналы по тысяче километров длиной, промывать котлованы морей, как чайную чашку, чтобы моря стали пресными! Привык к этому с детства так же, как привык к самолету и радио. Потому и считал, что создать энергобазу из ста тысяч ветряков вполне возможно. А вот люди, которые заинтересованы в выполнении подобного замысла, хотят выполнить его с наименьшим напряжением сил, экономичнее…»

Алексей рывком перевернулся на другой бок.

«Вот в этом и все дело! Проектант должен идти по линии наибольшего сопротивления… пусть ему будет тяжелее, а строителям легче. Думать надо! Думать, искать! Верно сказала Галя. Под ногами дна не чувствую. Напрягать надо все силы.

Нужно не только проектировать сооружение по своему замыслу, но и проектировать все то, что поможет его осуществить! И нечего думать, что это возможно сделать одному».

Прежде чем прорывать каналы, инженеры спроектировали, а рабочие на заводах создали невиданные по мощности экскаваторы, на которых он сам же когда-то учился работать, построили исполинские скреперы – «стальные муравьи», которые могут вырыть котлованы для моря или растащить горный хребет. Как можно забыть о гигантской, продуманной и расчетливо выполненной технической подготовке осуществления грандиозных замыслов!

В этом и кроется корень его ошибки.

Напрасно он свысока отнесся к желанию Жени что-то там сделать на «Заводе заводов».

Именно с этого и надо было начинать. Спроектировать небольшую ветрохолодильную установку и создать завод-автомат для изготовления сотен тысяч таких установок!

Нужно вернуться вспять и, прежде чем строить гигантское здание, заготовить для него кирпичи.

Алексей уже не боялся признаться себе в поражении. Ломает же свои первые рога олень.

Нужно иметь силу вернуться вспять и начать именно с того, с чего надо было начать: ветряк, холодильная машина, завод-автомат для их изготовления.

Конечно, Алексей был уязвлен в своем самолюбии. Он ворочался с боку на бок на койке, убежденный, что его ждет томительная бессонница, но, как это порой бывает, внезапно уснул. Он уснул, как засыпают от огорчения дети. Он был почти ребенок, наш Алеша, только первый раз в жизни получивший такую встряску… В затемненном сознании проносились ледяные поля, седой капитан с висячими усами, ледяные ворота, старичок профессор, смеявшийся над его страхом, суровый холодный Ходов, безжалостно разрушающий все его иллюзии.

И Алексей видел во сне Ходова, казавшегося ему ветряком его холодильной машины. Ходов скрипел, вертя крыльями, и от него веяло холодом… страшным холодом, который был так нужен для замораживания мола и который был так неприятен.

Алексей искал рукой одеяло, чтобы натянуть его, но не находил. Он съеживался и дрожал. Иллюминатор был открыт, и в каюту заносило ветром снежные крупинки.

«Замерзли все цветы на клумбах», – проносилось в его сонном сознании. А Ходов все скрипел и скрипел… Грохотали цепи. Слышались крики: «Вира! Майна!» «Что это значит? Какая тайна? Вира? Непонятное слово. Вира, майна… нет, тайна…»

Кто-то стучал в дверь каюты.

Алексей плотнее прижал подушечку к уху..

В дверь отчаянно стучали.

Алексей вскочил и сел на койке, протирая глаза.

Неужели он уснул после всего, что случилось?

– Кто стучит? Кто там?

– Открой, Алеша. Тебе радиограмма.

Это дядя Саша! Радиограмма? Конечно, от Жени!.. Он мысленно видел ее перед собой, насмешливую, надменную, не прощающую слабости. Что он ей ответит? Во всяком случае, ответит, что не опустит руки.

Ему стало жарко. Алексей открыл дверь.

Вошел дядя Саша, откинув за спину капюшон.

– Здоров ты спать, Алеша. Я уж хотел матросов звать, дверь выламывать, – сказал он улыбаясь.

Алексей, стиснув зубы, смотрел на коврик, брошенный у двери каюты.

– Все хорошо, если не пропадает сон! Все хорошо, друг мой.

Александр Григорьевич снял плащ, повесил его на вешалку и сел на вертящееся кресло у письменного стола. Он вынул из кармана телеграфный бланк и расправил его на колене.

– Слушай, Алеша. Я получил радиограмму на твое имя.

– Вы? На мое имя? – с изумлением спросил Алексей.

– Да. С острова Врангеля. Алексей еще больше удивился.

Александр Григорьевич запустил пальцы в густую бороду и искоса взглянул на него.

– Полярники острова не знали, как адресовать тебе радиограмму. И они прислали ее мне как председателю собрания.

Дядя Саша передал радиограмму Алексею. Тот взглянул на нее и вздрогнул.

– Ничего не понимаю. – Алексей провел рукой по влажному лбу.

– Читай дальше, поймешь, – спокойно ответил Александр Григорьевич.

Алексей стал читать вслух:

«Предлагаем построить ледяной мол без всякой затраты энергии, замораживать мол надо не летом, а зимой, используя холод арктических ветров, обдувающих радиаторы, которыми следует закончить поднимающиеся из-подо льда трубы. Соляной раствор охладится и, уйдя под лед, отдаст холод воде и заморозит ее».

– Я ничего не понимаю, – шептал Алексей. – Значит, спускать трубы под лед… и соединить их с радиаторами? – взгляд его остановился на батарее центрального отопления, видневшейся из-за письменного столика.

– Если бы вы знали, о чем я только не думал! Но подождите… Ведь это так просто!.. Здесь даже не страшно сказать – гениально просто! Я только сейчас начинаю это осознавать, – говорил Алеша. – Ведь это ставит все вверх дном. Отпадает основное возражение Ходова… Не нужны двадцать миллионов киловатт!

Алексей сорвался с койки и сжал Александра Григорьевича в объятиях.

– Кости поломаешь. Что ты, друг?.. Откуда у тебя только сила такая? – вырывался от него Александр Григорьевич.

– Проект снова существует! – торжествовал Алексей. – Ну почему я не мог до этого додуматься?

Ах, Алеша… До этого мало было додуматься. На это надо было решиться. Ты представил себе, что значит это новое предложение?

– Что ж тут представлять? Не надо никакой энергии. Все сделает холодный ветер.

Но ведь для этого трубы надо опускать под лед зимой. Понимаешь – арктической зимой!.. На всем протяжении четырех тысяч километров… в ста километрах от берега… Живя на голом льду, работая в мороз, в пургу… Ты представил себе все это?

– Да, вы правы, дядя Саша. Выгоды грандиозны, но на первых порах будут большие трудности. В том-то и дело. Но, я думаю, гайдаровцы и здесь покажут пример. Чтобы сэкономить стране двадцать миллионов киловатт и построить ледяной мол, потребуется героизм тех, кто возьмется его строить зимой. Да, дядя Саша, и я счастлив, что буду одним из первых.

– Верю, Алеша. Потому я и пришел к тебе ночью. Впрочем, кажется, ты и не вспомнил бы, что надо со мной проститься. Ведь корабль уходит на рассвете.

– Дядя Саша, простите меня! Не понимаю, как я мог уснуть. Но как они узнали? – спохватился Алексей.

Дядя Саша улыбнулся.

–. Ты забыл, что выступал перед микрофоном. Тебя слушала вся Арктика.

И Арктика заинтересовалась? Она поправляет проект, приходит на помощь! Спасибо, дядя Саша! Надо сейчас же послать радиограмму, поблагодарить их. Знаете, дядя Саша, что теперь получается? Строительство ледяного мола обойдется не дороже сооружения железной дороги той же протяженности. Эксплуатация ледяной плотины будет стоить не дороже эксплуатации железнодорожного полотна.

– Подсчитай, подсчитай хорошенько, Алеша. Я рад, что ты так воодушевлен. Прощай, – Александр Григорьевич встал. – Быть может, я доберусь как-нибудь к тебе до Дальнего Берега. Набирайся опыта… И набирайся ума, Алексей!

Карцев покраснел. Он крепко сжимал руку старого полярника, но смотрел он куда-то вниз, на коврик у двери.

– Прощай, Алеша, – Александр Григорьевич обнял его. – Не забудь ответить на радиограмму.

Дверь открылась и закрылась. Алексей сел на койку, сжимая радиограмму в руке. Ветер заносил в приоткрытый иллюминатор снежинки. В лицо Алексея пахнуло холодом. Он глубоко вдохнул в себя свежий морской воздух. Потом встал, порывисто сел за стол и, опустив подбородок на кулак, глубоко задумался.

Несколько дней Алексей почти не выходил из каюты, уткнувшись в справочники.

Федор не заходил к нему и ничего не знал о радиограмме с острова Врангеля. Алексей же пока не хотел идти к Федору, не подготовив расчеты.

Стол в каюте был завален эскизами и описаниями технологического процесса зимнего строительства мола. Чем больше работал Алексей, тем счастливее себя чувствовал, – настолько блестящими были показатели, которые он получал.

В один из дней у Алексея разболелась голова, и он вышел на палубу.

Взглянув в море, он замер.

Он никогда не видел льдин. На пути к острову Дикому они не встретились.

Теперь все море было заполнено ими: белыми, голубоватыми, зеленоватыми.

Это были разрозненные, разбитые льдины. Моряки даже не обращают на них внимания, но Алексею они казались удивительными.

Вот проплывает старинный коч русских мореходцев с высоким носом и поднятой кормой. Вот плывет гигантский чернильный прибор из белого мрамора, а следом за ним льдина с белой медведицей. Льдина поворачивалась, и медведица превращалась в глыбу причудливой формы.

Источенные теплой водой, пористые или зализанные волнами льдины проплывали мимо корабля, мерно покачиваясь, некоторые из них терлись о его борта.

Федор заметил с мостика Алексея и спустился к нему.

– Подходим к острову Ледниковому, – сказал он.

Алексею хотелось схватить Федора за плечи и как следует тряхнуть, рассмеяться и рассказать о радиограмме. Но Алексей не сделал этого сдержался, только глаза его озорно поблескивали. Федор заметил этот блеск.

–. Не лихорадит? – заботливо спросил он. – Шел бы в каюту. Пришлю врача.

–. Нет, – рассмеялся Алексей, – не надо врача! А в каюту я пойду.

Ему уже не терпелось: надо решить, как прокладывать во льду траншеи для спуска труб. Надо поговорить с Федором о гидромониторном ледоколе. Может быть, он окажется хорош для этой цели. Но это потом, когда Федор все узнает. Пусть это будет для него сюрпризом.

И Алексей возвращался к письменному столу. Никто из товарищей по экспедиции – инженеры, наладчики, строители – не мешал Алексею, боясь его потревожить…

Алексей сел за работу и потерял счет времени. Внезапный удар и содрогание стенок каюты заставили его очнуться.

Алексей забыл, где находится, и первым его ощущением было, что поезд сошел с рельсов.

Встревоженный, он выскочил на палубу и побежал на капитанский мостик.

Море опять изменилось. Мелкий битый лед оказался предвестником сплоченных льдов и ледяных полей, которые преградили теперь путь кораблю.

Судно вел Федор.

– Лево на борт! Еще лево на борт! – командовал он.

Корабль входил в проход между двумя большими льдинами. Но проход оказался тупиком, закрытым тяжелой льдиной.

– Самый полный! – командовал Федор, переводя ручку машинного телеграфа.

Все море было бело. Необъятные снежные поля простирались и перед кораблем и позади него. Только темная полоса воды легла за кораблем.

Корабль трясся. Машина была слишком мощной для такого небольшого судна.

– Удар!

Алексей ухватился за поручни. Льдина раскололась. Черной молнией пробежала вперед трещина. – Назад!

Корабль отодвинулся для разбега и снова устремился вперед в образовавшуюся трещину.

Льдина не выдержала, разломилась на две половины, одна из них встала дыбом и нырнула вглубь, подмятая кораблем.

Алексей смотрел за корму. Там бешено вертелись, словно перепуганные, льдины. В панике они ныряли, будто пытаясь спастись, выпрыгивали из воды, перевертывались. Вода бурлила вокруг них.

Федор обернулся к Алексею.

– Остров Ледниковый, – указал он глазами на белую полосу на горизонте. – Тяжело пробиваться. Окружен ледяным припаем. Зимой не оторвало дрейфом льдов. И сейчас ветрами не отрывает. А пристать надо…

Алексей безучастно повторил:

– Не оторвало дрейфом льдов? Интересно…

– Где бы пристать? – вслух думал Федор. – Где ледник в море сползает, чистой воды больше. – И он скомандовал: – Право руля! Не спать!

Алексей долго наблюдал борьбу корабля со льдами. Корабль отступал на шаг назад, чтобы после нескольких ударов продвинуться все же на два шага вперед.

Стали видны базальтовые скалы острова, похожие на зубчатые башни древней крепости. У их подножия виднелась зеленоватая отвесная стена. От нее узкой полосой шла чистая вода. Здесь сползал в море ледник.

– Неужели ты хочешь пристать к леднику? – в изумлении спросил Федора Алексей.

Тот кивнул.

– Но ведь это же огромный риск. А если отломится айсберг?

Осторожным стоит быть, чтобы в решительную минуту рискнуть, – ответил Федор.

С тревогой и восхищением следил Алексей за смелым маневром капитана.

Корабль подошел к отвесной стене ледника, словно она была благоустроенным причалом. Снежный обрез приходился почти на уровне капитанского мостика. На снегу виднелись медвежьи следы.

От скал спускались полярники острова, обрадованные, что корабль подходит к острову вплотную. Впереди мчались лохматые собаки.

Отдали якорь, бросили на ледник чалки, которые закрепили за ледяные торосы на поверхности ледника, Начиналась выгрузка доставленного полярникам продовольствия и топлива.

Замерзнув на пронизывающем ветру, Алексей вернулся к себе в каюту. Едва он разложил бумаги и стал отогревать озябшие руки, чтобы взяться за карандаш и счетную линейку, в дверь постучали. Федор…

Алексей был искренне рад. Вот сейчас он ему все расскажет.

– Ты замечательный капитан, Федя! Я просто любовался твоим искусством.

Обычная работа, – отмахнулся Федор. – Принес письмо.

– Письмо? Его сбросили с самолета?

– Нет. На корабле есть радиоприбор, который копирует написанный в Москве лист.

– Нечто вроде фоторадиограммы?

– Да, но в запечатанном виде. Бланк в конверте. Записывающий луч проникает через бумагу конверта. След только на бланке.

Алексей порывистым движением вскрыл конверт.

– От Жени, – сказал он.

Федор, казалось, не проявил никакого интереса. Только его пальцы вдруг начали барабанить по колену.

– У меня нет от тебя секретов, Федя, – сказал Алексей. – Я прочту письмо вслух. – Своей готовностью прочитать письмо он хотел скрыть овладевшее им смущение.

Федор чуть поморщился, но Алексей по своему обыкновению не заметил этого и принялся читать:

– «Алеша! Мы почти поссорились, когда ты уезжал, так и не поняв меня, не расспросив ни о чем. Мне помешала гордость, за которую ты так часто меня упрекаешь, я не пришла к тебе. Мне и сейчас стоило большого труда заставить себя сесть за письмо. Но я не могла не написать. Нам нужно слишком многое выяснить».

– Как это женщины любят выяснять, – обернулся Алексей к Федору.

Федор смотрел в сторону.

– Удивительный она человек, – продолжал Алексей. – Вечно выдумает что-нибудь и носится с этим так, что к ней и не подойди. Ее даже считают заносчивой. Но ты не относись к ней так, Федя. Я прочту письмо до конца, чтобы ты ее лучше узнал.

Федор засопел нераскуренной трубкой, которую сжимал в зубах.

– «Что может быть для женщины унизительнее сходства с чеховской Душечкой? Существовать только „при мужчине“! Поочередно воплощаться в каждого, с кем сведет судьба, считать только его дело самым главным, самым важным! Стереть собственное лицо, стать придатком, тенью, я не знаю еще чем!.. Мне противно даже пересказывать это!

Да, Алеша, твое дело казалось мне самым важным, самым значительным! Я давала тебе и себе слово служить этому делу! Но я не Душечка! Было бы ошибкой отнести мое преклонение перед твоей мечтой на твой счет. Ты хмуришься, я знаю. Ненавижу пошляков, которые говорят, что между мужчиной и женщиной не может существовать чистой высокой дружбы. Не допускаю, чтобы ты осмелился думать подобным образом в отношении нас с тобой. У великих людей, знаменитых ученых, прославленных борцов за счастье людей, жены были не только помощниками. Я хотела стать не женой, конечно, а твоей соратницей. А для этого я должна была быть вооружена, вооружена знаниями, специальностью. Автоматика казалась тебе для твоего ледяного мола ненужной. А я считаю себя достаточно сильной, чтобы доказать тебе твою ошибку».

Алексей пожал плечами:

– Не знаю, что она тут выдумала…

«Я осталась в Москве на „Заводе заводов“, потому что знала о начале работ над новым заводом-автоматом по производству труб. Для ледяного мола потребуется несметное число труб. Понадобится создать для этого не один завод-автомат.

Не скрою: мои желания, когда мы повздорили с тобой, не шли дальше простой работы над автоматизацией технологического процесса изготовления труб.

Но тут и случилось нечто, заставившее меня забыть о своей так называемой „гордости“ и написать тебе. Мне нужен совет, Алеша, совет серьезный, вдумчивый. Меня считают самоуверенной, но только тебе одному я признаюсь в своих сомнениях, которые всегда мучают меня. Я сковываю их, глушу, не даю им выглянуть.

Потому обо мне и говорят, что я задираю нос. Чтобы ты понял меня сейчас, мне придется рассказать тебе, как делаются трубы. Обращай внимание на слова, которые я выделяю. Итак, сначала в мартеновских печах варится сталь. Горячий, расплавленный металл разливается по изложницам, в которых слитки остывают. Все это мы автоматизируем, заменяя труд человека. Машины выкуют слитки и отправят их в соседний прокатный цех. Там охладившиеся слитки снова нагреют. Нагретый слиток, который недавно был жидким металлом, попадает между прокатными валками. Валки, затрачивая огромную энергию, будут его сжимать, прокатывать в узкую полосу, превращающуюся в конце концов в сваренную по шву трубу. Я отчетливо понимаю, как должны быть автоматизированы все элементы этого процесса, но… Мне кажется бессмысленной автоматизация уж очень нерационального процесса! У тебя поднимаются брови. Ты уже готов сказать мне, что я слишком „занеслась“. Тогда ответь мне на вопрос: зачем охлаждать жидкий металл, чтобы потом трудиться над прокаткой застывшего, ставшего твердым металла?»

– Нелепый вопрос, – раздраженно сказал Алексей. – Неужели она воображает, что можно отвергнуть прокатку? Если она этим собирается помогать ледяному молу, то мне пользы будет мало.

Федор сердито выколачивал трубку, не поднимая глаз на Алексея.

– «Я решилась, Алексей. Мне немного страшно, быть может, это и непосильно, но я попробую… дерзну. Я поручу, Алеша, прокатную трубу сразу из жидкого металла. Я посвящу себя этому. У меня уже бродят смелые мысли, как это сделать. Я написала бы тебе об этом, если…»

Алексей раздраженно бросил письмо на кипу бумаг.

Федор посмотрел на него. Алексей подпер подбородок руками и смотрел через иллюминатор на клочки облаков.

– Фантазерка! – сказал он и поморщился.

– Напрасно ты так отмахиваешься от свежей мысли, – сказал наконец Федор.

– Что ж, по-твоему, должен я делать?

– Может, правда? Трубы из жидкого металла?

– Хочешь отвергнуть весь вековой опыт металлургов? – Алексей пожал плечами. – Я, конечно, восхищен твоим, Федя, вниманием к «свежим» мыслям… И если бы хоть часть твоего внимания… распространилась на меня… на мой мол…

– Обиделся? – Федор исподлобья взглянул на Друга.

– Обиделся! – сказал Алексей и, не удержавшись, расплылся в улыбке. – Конечно, обиделся… так же обиделся, как если бы ты не пришел на мои похороны.

– Странные шутки.

– А признайся, Федя, ты ведь считал уже, что проект ледяного мола надо хоронить?

Федор молча пожал плечами.

– Так знай же!.. Нет, лучше… Бери, читай! Алексей с торжествующим видом протянул Федору бланк радиограммы с острова Врангеля.

Федор думал о Жене, о ее желании во что бы то ни стало помочь осуществлению увлекшей ее мечты. Он облегченно вздохнул. Все его подозрения об отношениях Жени и Алексея были напрасны. И он искренне возмутился за Женю, возмутился пренебрежительным отношением Алексея к чужим мыслям. Федор взял радиограмму и пробежал ее глазами.

Алексей предвкушал радость друга по поводу воскресшей идеи.

– Теперь это уже не только моя идея. Она принадлежит всей Арктике, – сияя, говорил он.

Глава тринадцатая. Всегда вперед!

Федор положил бумажку перед Алексеем на стол и откашлялся.

Алексей удивленно смотрел на его скованное лицо. В чем дело? Не слишком ли близко к сердцу принял он какие-то мысли о трубах?

Федор неожиданно встал. Алексей сидя смотрел на него снизу вверх. Он видел склоненное нахмурившееся лицо друга.

– Слушай, Алексей… Легко относишься. Слишком легко…

– Что ты имеешь в виду?

– Все на свете. К дружбе легко относишься. К такому человеку, как Женя. – Федор помолчал. – К чужим мыслям. К своему замыслу, наконец!

– Объяснись, – потребовал Алексей, сделавшись сразу серьезным.

Скажу только о твоем замысле. Нелепо думать, будто под лед можно спускать трубы.

– То есть как это нелепо?! – вспылил Алексей. – Я две ночи не спал, считал… Вот, смотри! – он схватил руками ворох бумаг и положил его на стол перед стоящим Федором. Письмо скользнуло на пол.

Федор резким движением отодвинул бумаги.

– Лед Арктики всегда движется, дрейфует. Спустишь трубы под лед. Сооружение еще не замерзнет, лед сдвинется, вырвет трубы из дна. Плотина погибнет раньше, чем появится. Полярники с острова Врангеля не учли этого. Инженер обязан был учесть.

Алексей вскочил. Друзья молча смотрели друг на друга. Рука Алексея потянулась к ставшему влажным лбу, но остановилась на полпути и стала аккуратно складывать бумаги, прибирая на столе.

Федор первым заговорил:

– Прости, мягче надо было.

– Нет, зачем же?.. Капитан ушел.

Алексей оделся и вышел на палубу. Ледяное спокойствие овладело им. Он прогуливался, улыбаясь всем встречным и насвистывая что-то под нос. Всем могло показаться, что он очень весел, получив письмо.

Новый удар Алексей воспринимал уже не так, как первые. Он не согнулся, хотя внутри ощущал пустоту. Не было ни мысли, ни отчаяния, даже досады не было. Просто пустота, и ничего больше.

Конечно, Федор был прав! Лед движется. Вот сейчас около корабля лед… Разве он тоже движется? Нет, это лед припая… его не оторвал даже зимний дрейф льдов, как сказал Федор при подходе к острову. Ах, если бы лед всегда мог бы так же стоять, как стоит он около острова Ледникового!

Заложив руки за спину, Алексей гулял по палубе.

На корабле начиналась обычная суета перед поднятием якоря. Федор спешил отойти от ледника, пока очередной айсберг не оторвался и не погубил корабль.

«Как он все учитывает, как много знает! Знает, чего надо опасаться, когда рискнуть… Федор, Федор!..

Как я мог так увлечься и не заметить очевидного. У шахматистов это называется прозевать ферзя, или мат в один ход. Даже у чемпиона мира случается „шахматная слепота“. Любопытный случай „технической слепоты“! Учесть все сложнейшие технические тонкости, забыть лишь про дрейф льдов.

Дрейф льдов! Сколько он читал об этом дрейфе льдов. На него просто нашло затмение. Да и не только на него. На дядю Сашу тоже! Слишком уж им обоим хотелось, чтобы идея ледяного мола была спасена! Слишком уж они хотели поверить в предложение полярников с острова Врангеля!»

Конечно, если бы мысль о замораживании мола зимой, со льда, пришла еще в Москве, то Алексей мог бы посоветоваться с учеными и сразу обнаружить все трудности. Но сейчас, когда предложение о зимнем замораживании возникло так внезапно, Алексей был застигнут им врасплох, не рассмотрел его как проектант со всех сторон.

«Дрейф льдов… Еще Кропоткин, изучая движение льдов, указал местонахождение островов, на которые много лет спустя наткнулись австрийцы на беспомощно дрейфовавшем корабле. Напрасно назвали они их Землей Франца Иосифа. Советский профессор Визе, изучая дрейф корабля „Св. Анна“, указал точное местонахождение острова, названного впоследствии его именем. Значит, острова меняют направление дрейфа льдов. Но как призвать на помощь острова, если трасса мола проходит вдали от них?»

Мозг Алексея напряженно работал. Карцев и теперь не разоружился, не сдался, не сложил руки, хотя, казалось бы, приговор Федора, ясный и беспощадный, не оставлял никаких надежд. Корабль отошел от ледника. Смутные мысли бродили в голове Алексея. По отклонению дрейфа льдов люди узнавали о существовании островов… Если бы внезапно появились острова… они бы отклонили дрейф льдов! Да! Конечно, отклонили бы! Все это надо продумать!

Как приятно дует ветер! Пусть дует сильнее. Сейчас Федор снова будет ломать льдины. Вот если бы так же можно было бы ломать препятствия! Два препятствия казались неодолимыми. Однако нашлись опровержения. Но что можно поделать с движущимся океаном льда? Как будто ничего…

Но все-таки?..

«Вот если бы не было дымки снежного заряда перед глазами… решение было бы найдено. Кого бы спросить? К кому обратиться? И нет Жени!..»

Перед Алексеем в белой сетке метели вырос радист в щегольском кителе.

– Товарищ Карцев, вам радиограммы от товарища Петрова и от товарища Ходова.

«Но почему же и от Ходова? Ах да!.. Все понятно. Он опровергает предложение полярников с острова Врангеля. Можно отложить, не читать. И так все ясно. Что пишет дядя Саша?»

Руки дрожали у Алексея, когда он раскрывал аккуратно сложенный бланк.

Снежный заряд пролетел. От низкого солнца по палубе протянулась длинная тень мачты. Алексей вышел на солнечный свет.

«Рад, что такой человек, как Василий Васильевич Ходов, хочет принять участие в строительстве мола…»

«Что такое? Почему принять участие в строительстве? Разве строительство возможно?»

Не дочитав первую радиограмму, Алексей развернул вторую:

«Опускать трубы с дрейфующего льда, как предложили с острова Врангеля, нельзя. Но если летом создать на трассе мола искусственные острова…»

Алексей перескакивал со строчки на строчку.

Ходов предлагал искусственно заморозить ледяные быки будущего сооружения с таким расчетом, чтобы неподвижные припаи льда, которые образовались бы вокруг каждого из них, сомкнулись.

Но ведь и Алексей думал о чем-то близком к этому. Ведь и он думал об островах, вокруг которых образуется припай. Василий Васильевич, используя мысль Алексея об искусственном замораживании ледяного монолита, предлагал заморозить искусственно не весь мол, а только отдельные островки, между которыми зимой спустить под лед трубы и, не тратя энергии, за счет холода Арктики, как предложили полярники, заморозить остальную часть сооружения.

«…Готов принять участие в этом грандиозном строительстве. Желаю успеха. Ходов».

Алексей перечитывал радиограмму. Ходов казался совсем иным. Вот она – протянутая рука. Они, два инженера, думали об одном и том же… Но он, Алексей, еще не пришел к окончательному решению. У Ходова больше опыта, больше знаний… И он, опровергавший строительство в самой его основе, теперь отказывается от своего мнения, поправляет и себя, и Алексея, и полярников… Наконец, предлагает свое участие, помощь… Вот так должен поступать настоящий человек… Как был прав Федор, настояв на поездке в Арктику. Здесь, в Арктике, замечательная школа. Школа, которая учит побеждать!

Алексей поднялся на мостик. Там стоял Терехов. Ветер развевал полы его плаща, надетого поверх куртки. Прищурив глаза, Федор смотрел на сверкающее в лучах солнца ледяное поле.

Видя ледяной хаос, преградивший кораблю путь, Алексей замер в невольном восхищении.

Словно прошедшие недавно великаны набросали здесь эти гигантские заснеженные глыбы, переворошили льды, взломали поля, вспучили их зубчатыми хребтами, через которые немыслимо было даже и думать пробиться. Весь этот первобытный хаос ледяных глыб сверкал на солнце миллионами отполированных граней, рождающих несчетные радуги. Слепя глаза, он горел голубыми и зелеными искрами, фиолетовыми огнями и рубиновыми звездами.

И, подобно Федору, Алексей стоял, широко расставив ноги, прищуря глаза, словно выбирая, как и капитан, верный путь своему кораблю.

– Вперед самый полный! – скомандовал капитан. Корабль ринулся на льды.

– Вперед самый полный! – повторил Алексей.

Часть третья

Новый день

Вперед, товарищи, к новым победам над стихиями природы и над стихией прошлого!

А. М. Горький

Глава первая. Гекса

Полярной ночью через торосы, освещая их яркими лучами фар, шел вездеход.

Мир казался суженным до этой одной яркой полосы, во все стороны от которой простиралась тьма.

Погода, пока благоприятствовавшая геологам, начинала портиться. С поверхности льда поднимались ослепительно белые в электрическом свете языки и пенным потоком неслись навстречу, взлетая до самого радиатора машины. Снегоочиститель мерно поскрипывал, расчищая на занесенном хлопьями стекле прозрачный веер.

Галя, привалившись плечом к дверце кабины, задремала.

Водителю-механику Доброву приходилось еще в тундре ездить с Волковой и с Виктором Михайловичем Омулевым. Виктор Михайлович теперь пошел далеко, прославился. Еще бы, это он ведь выдумал способ разведки грунта дна прямо со льда, без всяких водолазных работ. Буровую вышку следует укрепить на вездеходе и бурить дно через лед. Оказалось возможным выехать на трассу будущего мола на много месяцев раньше, еще полярной ночью. В начальники Доброву дали Галину Николаевну. Он хотя и уважал ее – в тундре в свое время она показала себя молодцом, – но все-таки непривычно ему было под женским началом. На первых порах Добров за главного почитал себя и к Галине Николаевне относился снисходительно.

Радист Ваня был старым знакомым Доброва. Он в числе первых добровольцев пошел на строительство мола.

Теперь Ваня, невысокий, коренастый парень с узкими черными глазами и прямыми жесткими волосами, исполнял роль штурмана, держа курс по радиомаякам Новой и Северной Земли. Вездеход двигался по прямой. Для этого порой приходилось преодолевать тяжелые торосы или сворачивать в сторону, чтобы компенсировать дрейф льдов. На стоянках Добров возился с буровым станком. Обсадные трубы спускались прямо под лед, пока не достигали дна. Потом начинал работать бур. Извлекались пробы грунта, и Галина Николаевна составляла по ним свои карты. Эти карты будут нужны строителям мола, которые начнут работы в Карском море тотчас же, как вскроются льды.

Матвей Сергеевич Добров, высокий, жилистый, говорить лишнего не любил и дело свое знал. Приглядываясь к Гале, он постепенно стал проникаться к ней уважением. Всегда бодрая и подтянутая, она переносила лишения наравне с мужчинами, в дела механика не вмешивалась и команду отдавала, словно только советовалась, но потом оказывалось, что сделать по-иному было просто невозможно.

Ваня-радист еще со времени встречи с ней в тундре на Галину Николаевну смотрел восторженными глазами, что от Матвея Сергеевича укрыться не могло. Он все подмечал. Впрочем, упрекать радиста не мог.

Матвей Сергеевич был недоволен погодой. Вездеход будто переходил вброд пенную реку. «Черт его знает, что встретится на льду. Тут и полуось ненароком можно сломать. Ночью грохотало, будто палили из пушек – была сдвижка льдов… Лучше, пожалуй, остановиться. Надо бы разбудить Галину Николаевну…»

Но будить Галю механику было жалко. Так хорошо она задремала. «Утомилась… Месяц ведь без настоящего отдыха!..»

Вдруг Галя резко повалилась на водителя. Добров, перехватывая баранку, старался выправить накренившуюся машину. Перед ветровым стеклом неслась мутная пелена.

«Эх! Не остановился вовремя! Завязнешь теперь здесь!..»

Ваня неистово забарабанил по передней стенке из кузова. Галя открыла глаза и ухватилась за ручку дверцы.

– Выскакивайте, Галина Николаевна! – только и успел крикнуть Добров.

Галя с трудом открыла ставшую почти горизонтальной дверцу.

– Добров! Прыгайте! – скомандовала она.

Машина лежала на боку и продолжала сползать куда-то влево. Снег ударил Гале в лицо. Она ступила на ребро подножки и прыгнула. Ноги ее попали в воду, девушка поскользнулась и упала вперед, протянув руки. Через мгновение она в вымокшей одежде стояла на краю полыньи.

Добров все еще крутил бесполезную баранку. Коленом он чувствовал воду.

– На лед! Я приказываю! – кричала Галя.

Немного растерявшийся, Матвей Сергеевич высунулся из лежащей уже кабины, потом выбрался, как вылезают из люка. Машина с решетчатой башней повалилась на бок. Снежный поток полускрыл ее. Мощный электрический луч упрямо светил, казалось, из самой полыньи.

– Ваня! Рацию! Продовольствие! Собаку! – отрывисто кричала Галя.

Послышался лай. Из снежной пелены выскочила собака и подпрыгнула, чтобы лизнуть Галю в лицо. Добров с ужасом смотрел, как вездеход с буровой вышкой уходит под лед. Через мгновение машины уже не было видно.

Свет погас.

Этот переход от света к тьме был, пожалуй, самым страшным для очутившихся на льду людей. Они стояли без движения, боясь шевельнуться. Их мокрая одежда начинала замерзать, становилась твердой и ломкой.

Отбежавшая было лохматая лайка вернулась и ткнулась в мокрые колени хозяйки.

– Рация? – спросила Галя Ваню.

– Галина Николаевна, не успел я… Хотел уже в воду нырять, и так промок весь… Не успел, Галина Николаевна, – оправдывался радист.

– Та-ак!.. – протянул Добров. – Отличились, значит, мы с тобой, друг Ваня. Ни радио, ни продовольствия, ни оружия… Что называется, голый человек на голом льду.

Галя молчала.

Глаза понемногу привыкали. Оказывается, даже слабый свет полускрытых быстро летящими тучами звезд может ослабить тьму.

Снег несся, вздымаясь выше Гали, она подняла руку, словно старалась измерить, на какой высоте еще метет. Поземка становилась свирепой. «Что предпринять? Остаться на месте и ждать самолетов? Нет, мало надежды, что летчики заметят в такую погоду. Дрейфом льдов нас унесет с трассы мола, и где же искать полярной ночью три точки, затерявшиеся в ледяной пустыне? Если бы хоть светло было… Да и пурга еще… Сколько дней протянешь без еды, в обледеневшей одежде, не греясь?»

– Стоять нам на месте никак не годится, Галина Николаевна, – сказал Матвей Сергеевич. – Тепло теперь у нас только одно: свое собственное, от ходьбы.

«…Но куда идти?» Галя напряженно думала. Она знала: именно она должна решить.

– До радиомаяков на Новой и на Северной Земле нам не добраться, – говорила она, как бы думая вслух. – До материка сто километров, но там безлюдно…

Добров, чтобы согреться, подпрыгивал на одной ноге. Лицо его было мрачно.

– Выходит дело, все равно погибать… Не надо было из кабины выскакивать.

– Матвей Сергеевич! – строго окликнула Галя, ощупывая свою хрустящую одежду, и с укором добавила: – Эх вы!.. Жаль, промочила планшетку с картами грунтов дна.

Галя говорила твердым голосом, но сердце сжималось у нее, холод уже давал себя чувствовать, куртка обледенела, руки не шевелились, словно были закованы в железные рукава.

– Куда же идти? – деловито спросил Ваня.

– Куда-нибудь… А идти надо, – сказал Добров, – не то замерзнем.

Галя мысленно представила себе карту моря и точку, где они находятся. «Идти на запад – гибель, на восток – гибель, на юг – все та же гибель. На север?» Галя мучительно пыталась представить себе, что находится на севере. «Остров Исчезающий! Да, да!..»

Оказывается, она даже выкрикнула эти слова.

– Нету никого на этом острове. Теперь там автоматическая метеостанция. Полярники не живут, – глухо сказал Матвей Сергеевич. – Уж лучше к материку пойдем. Дня в три-четыре доберемся, а там, кто знает, оленеводов встретим.

– А если не встретим, то погибнем. Нет у нас на это права. Идем на север, – решительно сказала Галя. – Местоположение свое знаем. Компас в планшетке есть. Как вы думаете, старые дома на острове сохранились?

– Кто знает! Если берег не обвалился еще больше. Берег песчаный, обледенелый, он оттаивает, – возражал Добров. – Каждый год метров по двадцать обваливается.

– И все-таки мы можем идти только на север, к Исчезающему. Быть может, дома сохранились. Тогда в складе мы найдем продовольствие и через аппаратуру автоматической метеостанции сможем дать о себе знать.

– Я смогу, Галина Николаевна! Я знаю, как она, та метеостанция, устроена… Пойдемте туда, – поддержал Ваня. Оленевод, как никто другой, знал, насколько безнадежно искать зимой в тундре встречи с людьми.

– Идем, – скомандовала Галя.

– Льды бы наши не снесло в сторону, – заметил Добров.

Галя расстегнула планшетку. Там рядом с компасом под целлулоидом у нее всегда была фотокарточка Алексея. Но сейчас, в темноте, она увидела только фосфоресцирующую стрелку компаса.

Галя вздохнула:

«Алеша! Алеша! Если бы ты видел сейчас своих первых разведчиков. Тебе в Москве понадобятся карты грунтов, когда ты будешь защищать проект ледяного мола, а карты промокли… вместе с твоей фотографией. Об этом тебе не догадаться…» Галя захлопнула планшетку.

– Вперед! – скомандовала она. – Гекса, за мной!

Трехлапая собака бросилась за хозяйкой. Ее подарил Гале Ваня еще в тундре. Он тогда долго извинялся, что у собаки только три ноги, четвертую ей отгрыз во время охоты белый медведь. Но Гекса, по его словам, не потеряла страсти к медвежьей охоте, а кроме того, «понимала все… и даже по-русски». Галя сдружилась с Гексой. Теперь собака снова встретилась со своим старым хозяином, но новая ее привязанность к Гале, пожалуй, была сильнее. Впрочем, Ваня был с собакой нарочито суров.

…Шли через льды. Вокруг была серая тьма. Ветер дул теперь справа, сбивая путников с ног. Он нес струи снега, и людям казалось, что они идут вброд по вспененному потоку. К счастью, поземка не переходила в пургу. Если бы им пришлось отлеживаться во время пурги в снегу, они бы замерзли.

На привал останавливались, лишь когда не было сил идти дальше.

Труднее всего преодолевать гряды торосов. Добров, пыхтя и тихонько ругаясь, забирался наверх первым и протягивал руку Гале. Снизу ее старался подсадить шатающийся от изнеможения Ваня. Галя сердилась. Она сама протягивала Ване руку и втаскивала его на крутые, стоящие дыбом льдины. Гекса карабкалась следом за людьми и повизгивала.

Спустившись с особенно трудной гряды, некоторое время лежали без движения, стараясь набраться сил.

Уже двое суток люди и собака ничего не ели.

– Хоть бы медведь белый попался на пути, – сказал Добров.

– Зачем? – удивилась Галя. – Ведь у нас нет оружия.

– А так… Все лучше… скорее, кто кого?.. Или он нас, или мы его, – и Добров показал висевший у него на поясе большой нож.

Галя отвернулась. Ваня, раскинув руки, лежал на спине и смотрел на бегущие по небу облака, освещенные все той же оранжевой зарей. На Большой земле была ночь.

Матвей Сергеевич рассматривал свой нож. Он вынул его из кожаных ножен, снял рукавицу и попробовал большим пальцем левой руки острие, потом, посмотрев на Галю и Ваню, стал тихо подзывать к себе Гексу. Она лежала около Гали, положив морду на вытянутые лапы. Шерсть на ее провалившихся боках торчала.

Подняв на Доброва умные глаза, она встала и, виляя хвостом, припрыгивая на одной задней лапе, подошла к нему.

Тогда тот рванулся вперед и схватил левой рукой Гексу за загривок.

В правой его руке блеснул нож.

– Матвей Сергеевич! Что вы делаете?! – крикнул Ваня, с неожиданной быстротой вскакивая и ловя руку Матвея Сергеевича.

– Пусти ты!.. Чего цепляешься? Мы двое суток не ели. Дойти надо… а тут – мясо…

– Не смейте! Не смейте!.. Галина Николаевна! Он… Гексу!.. У нас так не делают.

Галя приподнялась на локте и села.

Гекса воспользовалась промедлением и вырвалась из озябших пальцев Матвея Сергеевича. Он раздраженно бросил на снег клок шерсти.

– Вот вы и рассудите, – сказал он Гале, не поднимая на нее глаз. – Только рассудите так, как начальник… чтобы без женских слабостей и привязанностей к собаке. Она сейчас не собака, а наше единственное продовольствие. Дойти нам надо… планшетка опять же у вас с картами.

– Съесть Гексу или не съесть? – словно переспросила Галя. – Мне даже в голову не пришла такая мысль.

– Есть ведь как хочется, Галина Николаевна… Крупинки во рту не было больше двух суток…

Галя сидела на снегу, охватив руками колени. Гекса подбежала к ней, и Галя машинально стала гладить ее одной рукой.

– Нет, Матвей Сергеевич, – покачала головой Галя. – Не могу. Может быть, хороший начальник приказал бы убить Гексу. Я не могу. Не будем есть собаку. Так постараемся дойти.

– Ой, как хорошо, Галина Николаевна! – обрадовался Ваня.

Гекса отбежала от людей. Галя позвала ее, но собака не подходила. Можно было подумать, что она все поняла.

Добров не возражал, только старался не смотреть на Ваню и Галю.

Снова поднялись и пошли.

…Галя упала первой. Она встала на колени, но подняться на ноги не смогла. Добров помог ей. Они пошли вместе, держась под руки. Оба пошатывались, попеременно оступались, а порой и падали в снег.

Ваня сильно отстал. Гекса бежала позади, невидимая в темноте. Она больше не приближалась к людям, будто не доверяя им.

Больше всего Галя боялась пройти мимо острова. Напрасно вглядывался Добров в горизонт, стараясь заметить во мгле очертания земли.

– Не мог же остров совсем разрушиться!.. Не успело же его волнами размыть, не должно бы, – ворчал он.

– А если дома обрушились, что тогда? – спросил подошедший Ваня.

– Тогда что… все одно… Пусть Гекса нас кушает, раз мы ее не съели.

– Матвей Сергеевич! Я запрещаю вам так говорить. Стыдно! – Галя гневно взглянула на механика. Свет тонкого месяца делал его похожим на скелет. Непрерывная ходьба без сна и голодовка сделали свое дело. Глаза у Доброва провалились, кожа обтянула скулы и челюсти. Гале показалось, что у него можно через щеки сосчитать зубы.

– Вы не сердитесь, Галина Николаевна, – примирительно сказал Добров. – Я ведь вроде как со злости, что вы сильнее, значит, оказались. Но только я понимаю, что если берег обвалился – считай, нас похоронило.

– Пойдемте!

– Иду, Галина Николаевна… по вашему следу. Галя не ошиблась в выборе направления. На исходе четртых суток они наткнулись на остров, вначале приняв его в темноте за гряду торосов. Но обрывы берега были слишком высоки. Сомнений не было. Это был остров. У людей прибавилось сил.

Это действительно был остров, один из интереснейших капризов природы. Когда-то волны намыли его из песка. Песок смерзся и в свое время поднялся над поверхностью моря. В последние годы благодаря общему потеплению Арктики остров оттаивал, море вгрызалось в него, размывая мерзлый песок, как сахар, и берег обваливался. Полярную станцию приходилось переносить раза два в глубь острова, но море наступало. В конце концов людей пришлось вывезти.

И вот путники добрались до высокого, поднимающегося над ледяными полями берега. Он был так крут, что на нем не держался снег. Смерзшийся песок огромной глыбой нависал над льдами, готовый обрушиться, едва первые весенние лучи коснутся его. Очевидно, осенью море подточило обрыв, въелось в берег, но нависшая гора не успела рухнуть, ее удерживал пока зимний холод.

Люди брели из последних сил. Надо было найти подходящее место, чтобы забраться наверх. Идти под берегом было страшно. Казалось, он может обрушиться каждую секунду.

Путники запрокидывали головы, стараясь увидеть дома на обрыве, но рассмотреть в темноте ничего не удавалось. Забраться по нависшему обрыву нечего было и думать. Ваня, глядя на разрушающийся остров, сказал:

– Вот так же, наверное, и Земля Санникова… Была, была и исчезла. Оттаяла и обвалилась в море.

Галя обернулась и с радостным удивлением посмотрела на худое, изможденное лицо радиста.

– Как вы хорошо придумали, Ваня, – сказала она, ни словом не обмолвившись о том, что читала она об этом в научных журналах. – Мы обязательно радируем о вашей гипотезе, обязательно!.. – В словах Гали было столько уверенности, что Ваня повеселел.

Добров высмотрел нечто вроде русла весенней речки или ручейка, занесенного сейчас снегом. Можно было попробовать взобраться. Идти уже не могли. Ползли на четвереньках: Добров впереди, потом Галя. Последним был Ваня и на большом расстоянии от него – Гекса.

– Не могу… моченьки нет, – проговорил Добров, растянувшись на шершавом насте.

– Что вы, Матвей Сергеевич! Еще ведь немного. Ваня чувствовал прилив сил. Он пополз впереди, за ним Добров, последней ползла Галя. Гекса впервые за последние дни подобралась к ней и лизнула ее в щеку.

У Гали мутилось в голове, перед глазами плыли круги.

– Ничего, ребятки, – шептала она, хотя ее никто не слышал, – заползем сейчас наверх и сразу увидим и мачту радиостанции… она осталась… и домики… тепло будет там… и склад… Висят в нем жирные окорока, колбасы копченые, сардины, шпроты, галеты… На зубах хрустят…

И вот они наверху.

В неверном свете звезд они увидели пологую, спускающуюся к центру острова серую долину, над которой у самого обрыва возвышалась одинокая мачта радиоантенны бывшей полярной станции. Ни одного домика около нее не было.

Люди лежали на снегу и боялись взглянуть друг на друга, не желая признаться, что все кончено.

Гекса бросилась прочь от недвижных людей. Она бежала вприпрыжку, и казалось странным, что у нее есть еще силы.

Глава вторая. В раздумье

Алексей до сих пор не знал бессонницы. Эта ночь была первой в его жизни, когда он не смог заснуть. Мягко ступая по ковру, чтобы не разбудить спящих в соседней комнате родителей, он ходил от одной стены к другой, задерживаясь то у стола, чтобы перелистать несколько страниц пояснительной записки к проекту, то у открытого окна.

Завтра решается судьба проекта. Наступал самый значительный в жизни Алексея день. Все, что было до этого дня, не сможет сравниться с тем, что будет завтра.

Быть может, у каждого человека бывает в жизни такое. Вчера ты был еще юн, а завтра станешь зрелым. Вчера ты еще только готовился, а завтра возьмешься за свершение самого главного в жизни.

Когда он был еще совсем маленьким, ложась спать вечером накануне дня рождения, он волновался, думая, что ему сейчас пять лет, а завтра будет вдруг сразу шесть. Мысль о предстоящем чудесном превращении пяти лет в шесть наполняла его гордостью, но в то же время он сжимался в комочек, потому что ему было немножко жутко. А вдруг он станет совсем другим, непохожим на того Алешу, который лежит в кроватке?

Это детское, давно забытое ощущение, знакомое, наверное, многим детям, которое он или помнил, или же когда-нибудь читал о чем-то похожем, внезапно всплыло в памяти Алексея. Он оперся реками о подоконник. С высоты двадцать пятого этажа улица казалась двумя линиями огней, снизу доносились приглушенные шорохи.

Почему ему кажется, что завтра все будет по-иному, что и он, и все, кого он знает, будут другими? Разве он сам уже не изменился за то время, которое прошло с момента возникновения идеи ледяного мола?

Что же произошло? Как это было? Да, в первый раз он почувствовал себя иным, когда стоял на капитанском мостике около Федора и мысленно вслед за ним командовал себе: «Вперед самый полный!» Тогда впервые он понял, какую огромную силу представляет человек, если он не одинок, если стоит в строю плечом к плечу, локтем к локтю с людьми одной с ним цели. С того дня и началось проектирование. Оно началось с совсем не относящихся, казалось бы, к ледяному молу работ на Дальнем Берегу, куда Алексей отправился на рядовую полярную стройку в порту, лишь бы почувствовать там северные условия.

Метели, морозы, непроглядную полярную ночь с трепетными всполохами сияния – все это он воспринимал по особенному, как будущий проектант будущего сооружения, которое придется строить так же, как строили они сооружения порта.

Выйдя на мороз, Алексей ощущал лицом, грудью, всем телом упругую силу ветра. Отвлекаясь от обычных дел, он старался представить себе работы на льду в такую погоду, прокладывание полыньи, заносимой снегом, опускание труб, к которым не прикоснешься рукой. И здесь, в Арктике, он находил, придумывал, изобретал будущие приемы работ. Алексей научился в Арктике не торопиться, обдумывать каждый шаг до мельчайших подробностей. Он знал, как благодарны были строители инженерам на Большой земле, если те учитывали мельчайшие особенности работы в арктических условиях. Алексей понял, что именно так и следует проектировать строительство ледяного мола. Его нужно строить не руками, а машинами, целой армией особых машин, приспособленных к холоду, к пурге, скрывающих своих командиров в теплых кабинах. Прежде чем строить мол, нужно изобрести механизмы для его строительства, сконструировать их и построить.

Алексею вдруг вспомнилось, как однажды, возвращаясь с работы, он заметил на крыльце дома фигуру в кухлянке с хореем в руках. Рядом стояли нарты в оленьей упряжке. Незнакомый оленевод подошел и, сбросив капюшон, оказался… улыбающейся Галей. Алексей не мог догадаться, зачем она приехала сюда.

Он провел ее в комнату общежития. Четыре койки с заправленными по-солдатски одеялами. Стол, заваленный бумагами и остатками завтрака, с грязными стаканами и тарелками.

Галя улыбнулась:

– Словом, мужской уют. А где вы бреетесь? Алексей достал зеркало. Галя взяла его в руки:

– Полгода не смотрелась! Ужас как лицо обветрено!..

– Ну садись, будем чай пить, – суетился Алеша, спешно прибирая на столе.

– Ты не про чай, про мол расскажи.

– Что ж мол! Пока – только идея. До чего же я глуп был, помнишь, тогда… в клубе?

– Нет, почему же! Если бы еще и кострище перед тобой горел да огоньки по воде плыли…

– Вот именно! – подхватил Алексей. – Доклад о морском метрополитене у костра гайдаровцев. – Он вздохнул. – И теперь естественно, что меня все поправляют. Знаешь, даже Женя…

– Женя?

Алексей заметил, что Галя поджала губы.

– Решила трубы для мола делать прямо из струи металла.

– Очень интересно, – с легкой иронией сказала Галя, потом добавила: – Но первая работа все-таки будет разведчикам. Не так ли?

– Да что я тебя технологическим процессом потчую?

– Ничего, ничего. Я ведь разведчица. И к тебе в разведку приехала. Узнать, чем живешь.

– Я тебе все покажу: и нашу портовую стройку, и поселок Дальнего Берега.

– Нет, спасибо. Ты уж прости меня. Разведка дело спешное. Я пойду.

– Куда же ты? А стройка?

– Стройка твоя начнется после утверждения проекта. А проект ты начнешь только после получения данных разведки.

– И ты не задержишься здесь хоть на один день? – Нет, Алеша. Я не задержусь. Работа ждет. Может быть, проводишь немного? Тундра хороша!..

И Алексей отправился провожать Галю, сидя на ее нартах, так и не поняв, зачем она приезжала.

Полярной ночью, при свете звезд, трудно было разглядеть ее лицо. Когда они прощались, она отворачивалась и все звала свою Рексу, а потом, к удивлению Алексея, спросила, передать ли привет инженеру Ходову. Нарты скрылись в темноте. Некоторое время долетал лай Гексы.

Потом вспомнилось Алексею, как вскоре неожиданно приехал Ходов. Оказывается, он решил обсудить с Алексеем методы предстоящего строительства, о котором уже говорили в печати как об одной из задач недалекого будущего. Сутулясь, он расхаживал по комнате. Алексей наблюдал за его худым лицом с провалившимися щеками, с запавшими серыми глазами и глубокими энергичными складками у губ. Ходов говорил о том, что мол можно построить только усилиями всей страны, которая взялась бы не только послать на Север строителей, но и построить для них множество новых машин, способных заменить в работе на льду тысячи и тысячи людей.

Алексей молчал, радостно соглашаясь со всем этим в душе. Ему было приятно слышать именно от Ходова повторение своих собственных мыслей.

Алексей скромно умалчивал о том, что самостоятельно пришел к этим выводам, и у Ходова могло сложиться впечатление, что он убедил молодого инженера. Но молчание Алексея отнюдь не было робостью. Оно было скорее сознанием своей правоты, подтвержденной недавним противником. Да и не только недавним. Едва Ходов касался самой конструкции мола, молчаливость Алексея исчезала, глаза его загорались, он уже перебивал сухую, размеренную речь Ходова, не соглашался с ним.

Ходов считал, что сейчас невозможно учесть вое те условия, в которых должен строиться и существовать мол. Какова будет сила дрейфующих льдов, напирающих на мол? Какие будут наметаться сугробы у радиаторов, поднимающихся надо льдом? Каким способом удастся прорезать во льду отверстия для опускания труб?

Ходов предлагал не начинать проектирования, пока не будет накоплен опыт в специально созданной лаборатории. Карцев горячо восстал против этого. В лаборатории можно изучать только частности, но нельзя построить модель мола и создать для нее условия, как в полярном море. Если уж ставить опыты, то ставить смелее и шире. Алексей предложил построить опытный мол в Карском море.

Ходову понравилась эта мысль, но в назначении мола будущие соратники и уже противники сразу же разошлись.

Ходов считал, что опытный мол понадобится лишь для того, чтобы разрешить с его помощью вопросы, встающие перед инженерами. Он хотел строить опытный мол самых малых, ничтожных размеров с затратой минимального количества труб, радиаторов, энергии. Пусть он будет заведомо ненадежен, пусть льды поломают его, пусть природа сама внесет коррективы в проектирование. Это даст возможность построить главное сооружение наиболее экономично. Выгода будет огромной.

Алексей спорил, возражал. Нельзя задерживать начало строительства. Нужно проходить учебу в Арктике, покорять, преобразовывая ее! Нужно сразу строить мол, который мог бы выдержать тяжелое испытание в природных условиях и повлиять на эти условия, на самую природу. Нельзя отказаться от быстрейшего появления магистрали. Ведь она могла бы заменить сто железных дорог!

Ходов уехал. Они с Алексеем так и не договорились о размерах мола. Но одно решено было твердо: при проектировании и на строительстве главных сооружений они будут работать вместе.

…Алексей подошел к окну и настежь распахнул его створку. Город покрыт был предрассветной дымкой.

В Институте холода у академика Омулева начинались исследовательские работы, которые должны были в скором времени послужить основой для будущего проектирования. Замысел ледяного мола был уже широко известен. Он интересовал многих.

Шло соревнование между двумя вариантами: вариантом Алексея, стремившегося доказать целесообразность широкого фронта работ на строительстве ледяного мола сразу в нескольких морях, и вариантом Ходов а, проектировавшего небольшой ледяной мол только у Карских ворот, чуть прикрывающий пролив от холодного течения.

Было принято окончательное решение, объединившее оба варианта. Алексей и Ходов стали проектировать вместе опытный мол через все Карское море. Он должен был и выяснить условия существования сооружения, и вместе с тем создать в Карском море незамерзающую полынью, на которой удастся проверить возможность зимнего судоходства, по крайней мере в этом море, и изучить метеорологические и климатические изменения.

Споры Ходова с Алексеем стали еще ожесточеннее. Спорили из-за всего, из-за любого размера. Какую принять ширину мола, чтобы он выдержал напор льдов? Ведь никто не знал силы, с которой будут давить льды. На какой высоте от поверхности льда расположить радиаторы, чтобы их не заносило снегом? Каждый лишний сантиметр был связан с огромным расходом металла, затратой лишнего труда, дополнительной стоимостью. Ходов упрямо экономил, рассматривая сооружение прежде всего как опытное, ссылаясь на коррективы, которые должна внести природа. Именно природа, по мысли Ходова, вооружит проектировщиков новыми знаниями, опытом, цифрами, данными. Алексей же прежде всего видел в этом моле сооружение, преобразовывающее часть Арктики. Он не мог допустить, чтобы сооружение оказалось бы поврежденным стихией, чтобы Арктика оставалась не преобразованной и покорение полярных морей отодвигалось на будущие годы.

И вот все эти споры, искания, борьба – позади!

Каковы теперь отношения между Алексеем и Ходовым? Может быть, они стали врагами? Ведь они так долго боролись!

Алексей усмехнулся. Пожалуй, дружбы между ними пока еще и нет, но есть проект опытного ледяного мола – их совместный проект, связывающий их больше чем может связать симпатия или привычка. Проект существует и завтра будет рассмотрен.

Заводы уже изготовляют подвижные кессоны и водолазные костюмы для работы на дне моря, магнитные членисторукие краны, способные брать трубы с поверхности льда и устанавливать их трубчатым частоколом без прикосновения к металлу человеческих рук. Создаются монтажные машины для установки радиаторов и заполнения их холодильным раствором. Уже выпущены в большом количестве холодильные машины, которые встанут на льду, чтобы полярным летом охлаждать замороженное сооружение, предохраняя его от таяния. Строятся ветряки, которые будут приводить в действие холодильные машины.

Вспомнился спор о ветряках и холодильных машинах на общую мощность двадцать миллионов киловатт, с помощью которых Алексей собирался заморозить монолит ледяного мола длиной в четыре тысячи километров. Алексей улыбнулся. Насколько экономичнее решен теперь вопрос! Холодильные машины и ветряки требуются на неизмеримо меньшую мощность – лишь для поддержания мола в замороженном состоянии. Наверняка завтра при обсуждении проекта кто-нибудь вспомнит о первых, еще не отстоявшихся мыслях Алексея.

Завтра, защищая проект мола, Алексей и Ходов, пожалуй, уже не смогут считаться пионерами строительства. Их опередили многие и многие заводы, уже работающие на будущую стройку, опередили геологи, начавшие разведку трассы, в том числе и Галя.

За окном светлело. Доходившие до облаков огни города исчезли. Исчезли и сами облака, поднялись выше, протянулись к горизонту лучами. К ним в небо поднимались контуры дворцов высоты с устремленными вверх шпилями. Здания эти казались одновременно и могучими и легкими на фоне бело-оранжевых веселых барашков, на фоне золотистого неба. Высотные дворцы словно поднимались до самого завтрашнего дня, уже загоревшегося вверху на облаках, до того самого завтрашнего дня, о котором думал Алексей.

Ему стало одновременно и грустно и радостно. Почему-то вспомнились Женя и Галя, захотелось зажмуриться и засмеяться. Сердце у него сжалось, как бывает, когда захватывает дух от большой высоты. Он крикнул:

– Здравствуй, завтра!

Глава третья. Посетители

«Группа Волковой исчезла, связь с ней прервана. Поиски береговыми радиолокаторами не дали результатов. Вездеход и буровая вышка над поверхностью льда по всей трассе разведки не обнаружены. Самолеты найти группу не смогли. Ближайший вездеход находится от трассы в пятистах километрах. Ему дано указание идти в район исчезновения группы! Радируйте ваши распоряжения».

Виктор Омулев сжимал бланк в потной руке. Он был в отчаянии. В том, что случилось, он видел прежде всего свое глубокое несчастье. Он только что приехал в Москву, чтобы лично доложить о начатой по его замыслу разведке морского дна со льда. В свое время его остроумное предложение не ждать вскрытия льдов и начала навигации, а установить буровую вышку на вездеходе, который проходил бы через любые торосы, было принято восторженно. Начало строительства приблизилось на целый год. Виктора назначили начальником геологической разведки строительства, это было признанием, уважением, наградой. Торжество было омрачено упрямством Гали, настоявшей на своем, отправившейся зимой по льду на вездеходе в открытое море для разведки дна. И вот теперь рухнуло все!.. Галя!.. Галя, с которой Виктор связывал свои мечты, Галя, дочь самого Николая Николаевича Волкова, погибла!.. И он, Виктор, должен будет вместо личного доклада о разведке дна по его методу сообщить Волкову о гибели дочери…

Он сидел в приемной Николая Николаевича Волкова и не знал, как скажет ему о несчастье.

Николай Николаевич сам открыл дверь кабинета, провожая какого-то генерала, и пригласил Виктора. Худой и высокий, на две головы выше Виктора, он не сутулился – еще чувствовалась военная выправка, – хотя волосы и усы давно поседели. Серые глаза смотрели на Виктора с пристальным вниманием.

Николай Николаевич прошел за огромный письменный стол и предложил Виктору сесть в мягкое кресло.

Как мечтал Виктор о приеме в этом кабинете! А теперь…

Он помнил дядю Колю, когда тот еще был парторгом ЦК на строительстве сибирской плотины. Он, Виктор, бывал потом в доме Волковых в дни рождения Гали.

В дни рождения… а теперь ее нет. Страшно подумать! А ведь он должен сейчас все сказать…

Николай Николаевич был занят телефонным разговором. Виктор ждал. Да, Волков очень любил единственную свою дочь, хоть и мечтал когда-то о сыне. Он никогда ее не баловал. Часто признавался, что радуется, находя в ней все те черты, которые хотел видеть в сыне. Вот теперь эти черты и погубили ее. Ну кто ее заставлял ехать в эту рискованную экспедицию?

– О чем задумались? – спросил Волков, ничем не выдавая тревоги, которую, несомненно, должно было внушить ему обеспокоенное лицо Виктора.

Когда Виктор ехал к Волкову, он думал, что сможет поговорить также и об интересующих его делах, но теперь это казалось ему немыслимым. Он молча протянул Николаю Николаевичу радиограмму.

Николай Николаевич не торопясь надел очки и взглянул на бланк. Видимо, он обладал способностью читать с одного взгляда. Быстрым движением он снял очки и посмотрел на Виктора.

– Все меры приняты, Николай Николаевич, экстраординарно, – заговорил Виктор. – Радиолокаторы, самолеты, конечно, и вертолеты… Вездеход идет в район аварии…

– Пятьсот километров, – выразительно сказал Волков.

Виктор видел, как изменился он в лице.

– Николай Николаевич, я сам в отчаянии. Я ведь люблю Галю… Может быть, она вам говорила…

– Дочь мне говорила все. Так не любят… и не только не любят! Так не руководят!.. Разве можно посылать группы поодиночке? Если бы вы не разделили вездеходы пятьюстами километрами, они могли бы в решительную минуту прийти один другому на помощь.

– Я боялся рисковать, Николай Николаевич. Я лимитировал количество групп.

– Боялись?.. – горько повторил Волков. Он порывисто встал и прошелся по комнате. – Какая там погода?

– Поземка, переходящая в пургу.

Волков был человеком действия. Не обращая внимания на Виктора, он звонил по телефонам, отдавал распоряжения секретарю. Он добился в министерстве отмены распоряжения Виктора о раздельном движении вездеходов во льдах, настоял на расширении фронта работ по разведке грунта до вскрытия льдов, потребовал отправки на грузовых самолетах достаточного числа вездеходов с буровыми вышками. Потом он договорился с полярной авиацией о массированных полетах в районе аварии.

– Им некуда идти, – говорил Виктор, стараясь обратить на себя внимание, – там нет ни одного обитаемого острова. Берег безлюден…

Волков соединился с Управлением полярных станций.

– Могли ли потерпевшие аварию геологи с точки… – он назвал координаты, – искать убежища на островах? – Слушая ответ, он, как бы от солнца, прикрыл глаза рукой. – Значит, это так? – переспросил он твердым голосом. – Там нет ни одного обитаемого острова? Жаль… Очень жаль, – Волков повесил трубку.

– Прощайте, – он неожиданно протянул руку Виктору. – Меры будут приняты.

Виктор растерянно встал. Конечно, сегодня у Волкова не будет никаких деловых встреч. Понурившись и тяжело дыша, как при одышке, Виктор вышел из кабинета.

В дверях он столкнулся с худощавым человеком, видимо нетерпеливо ожидавшим у дверей. По седой пряди в густых и пышных волосах Виктор узнал знаменитого физика. Академик Овесян решительно вошел в кабинет.

Николай Николаевич Волков не встретил его, как обычно, у дверей. Он стоял спиной, повернувшись к окну, и по капле отмеривал какую-то жидкость в стакан.

Овесян стремительно подошел к Волкову и, ничего не говоря, подвинул ему стул.

Николай Николаевич слабо улыбнулся и опустился на стул. Лицо его было бледно.

– Не знал, что у вас с сердцем неладно. Извините, прошу вас, за вторжение.

Николай Николаевич зажмурился, потом отрицательно замотал головой, быть может, думая совсем о другом.

– Я рад, что вы пришли, – сказал Николай Николаевич, ничего не объясняя гостю. – Садитесь, курите… Я сам хотел послать за вами… Как вы чувствуете себя в лаборатории вакуумной энергии?

– Тесно.

– Тесно? – немного удивился Николай Николаевич, который или справлялся понемногу с собой, или почувствовал действие капель.

– Простор сейчас нужен, – заявил Овесян, пряча нераскуренную трубку обратно в карман. – Сейчас необходим настоящий опыт. В грандиозных масштабах, Николай Николаевич.

– Хотите выпустить джинна из бутылки? – улыбнулся одними губами Волков.

– Именно из бутылки. Очень правильно. Покорный джинн из бутылки воды. Пора приказывать ему, Николай Николаевич.

– Вот об этом мне и хотелось поговорить с вами, Амас Иосифович. В свое время вы писали нам об использовании вакуумной энергии при оттаивании слоя вечной мерзлоты.

– Да, на Дальнем Востоке, на Колыме… где-нибудь у черта в турках. Только, пожалуйста, подальше.

– Я думаю, что первую такую установку мы вам разрешим соорудить… – задумчиво сказал Волков, вставая и подходя к карте. – Но только не на Дальнем Востоке, а в проливах, в полярном море. И на более значительную мощность, чем вы намечали в своей докладной записке.

– В тундре? Хотите растопить слой вечной мерзлоты на всем полярном побережье?

– Хотя бы в районе одного моря.

– Готов! Но выгодно ли начинать с таких северных районов? Все же лето там слишком коротко для сельского хозяйства.

– На Камчатке, на горячей земле в районе вулканов, как вы знаете, снег и зимой не держится, зеленая травка растет.

– Понимаю. Не только растопить слой вечной мерзлоты, но и подогревать землю?

– Это будет грандиозный опыт, – сказал Николай Николаевич и, подойдя к двери, плотно запер ее.

…Когда Виктор, встретившись с Овесяном, вышел в приемную, он удивился, что в ней так людно. На диване с чертежами в руках сидели Алексей, Ходов и отец Виктора, академик Омулев. Виктор с ужасом заметил, что Алексей поднимается, чтобы подойти к нему, и, съежившись, трусливо прошмыгнул мимо удивленного Алексея в коридор.

Прием у Николая Николаевича Волкова затягивался. Этим особенно был недоволен лысый, худой и согбенный старик с отвисшей нижней губой. Он что-то жестко выговаривал секретарю, указывая на часы, а тот инстинктивно отодвигался от старика, который, видимо, брызгал слюной.

Наконец из кабинета Волкова стремительно вышел академик Овесян. Он не прошел, а пролетел через приемную, никого не видя.

Перед остановившимся в дверях Николаем Николаевичем появилась скрюченная фигура лысого профессора.

– Профессор Сметанкин, – шепнул Ходову академик Омулев. – Перманентный оппонент.

Ходов озабоченно покачал головой.

– Осмелюсь напомнить о назначенном мне времени приема, – произнес старик.

Волков провел его к себе и, извинившись, справился по телефону, вылетели ли на поиски самолеты.

Профессор Сметанкин не обратил на тревожный вопрос Волкова никакого внимания. Совиными выцветшими глазами он оглядывал кабинет, в котором ему все не нравилось: и тяжелый длинный стол для заседаний, и старомодные, отделанные мореным дубом стены, и гигантский книжный шкаф с приоткрытой дверцей, из которого Волков, видимо, только что брал книгу.

– Прошу вас, – обратился к посетителю Волков, пристально глядя на него.

Не заметил Сметанкин и того усилия, с которым произнес Волков эти простые слова. Сметанкин, всегда чувствуя себя скверно, никогда не интересовался чужим состоянием. Он желчно начал:

– Сочту необходимым повторить уже изложенное в моей докладной записке Совету Министров…

– …разосланной в копиях в Академию наук, Институт океанологии, Министерство строительства полярных предприятий, в «Правду».

– Совершенно точно. Всем полезно познакомиться с изложенными в записке мыслями, и я весьма удовлетворен, что мне удалось добиться у вас приема, чтобы лично высказать их.

– Стремлюсь, чтобы приема у меня не приходилось добиваться.

– В таком разе рекомендовал бы сменить всех ваших секретарей. Слишком молодые люди. Я искренне скорблю, что не получил до сих пор ответа на свою докладную записку. Как известно, дело не касается меня лично, и это позволяет мне быть настойчивым. Мне, уважаемый Николай Николаевич, ничего уже не надо, ровным счетом ничего… У меня в жизни осталась одна только наука, и да простится мне, если я взял на себя непосильное бремя хранить ее как священное сокровище.

Николай Николаевич поморщился. Чем-то этот лысый человечек с птичьим профилем и острым подбородком походил на древнего верховного жреца храма какого-нибудь бога Ра… «И о науке своей говорит, как жрец-хранитель».

– Я хочу предотвратить горестную ошибку, которую готовы совершить весьма почтенные организации, призванные беречь народные средства.

Николай Николаевич нахмурился. Голос секретаря в динамике попросил взять телефонную трубку. Волков нетерпеливо спросил о числе самолетов. Гость раздраженно высморкался и продолжал:

– Итак. О строительстве фантастического мола в полярных морях. Проектанты воображают, что в отгороженную прибрежную часть морей будет поступать достаточно тепла, чтобы море у берегов не замерзало! В этом невежественном неведении уважаемых проектантов поддерживает мой высокочтимый, но сумасбродный коллега-романтик Александр Григорьевич Петров. В своей докладной записке я убедительно показываю, что тепла нордкапских вод, которые будут поступать через Карские Ворота в отгороженную часть морей, окажется досадно мало. И ничуть не поможет то обстоятельство, что холодным течениям закроют доступ с севера. Очень жаль как раз, что течениям с севера закроют доступ, ибо именно оттуда и впадают в полярные моря основные массы теплых атлантических вод, которые, как известно, идут по донным ложбинам на глубине двухсот-четырехсот метров. Авторитетный, но легкомысленный океанолог Петров, начинавший свою работу механиком полярной станции, ошибочно оперирует общеизвестным фактом, что в Карское море атлантические воды приносят тепла в сорок раз больше, чем приносили в лучшие времена сибирские реки, пока их не поворачивали вспять. В свое время, если помните, я противился этому, доказывая, что поворот рек вредно скажется на арктической навигации, и имел при том уровне науки все основания. Ныне тепло Атлантики в основном привносится в северную, а не в южную часть морей. Отгородите южную часть морей, и вы отгородитесь от тепла Атлантики. Через Карские Ворота этого тепла привнесется печально мало. Я взываю к научной совести своих коллег, я взываю к государственной совести наших руководителей! Взгляните на вещи трезво. Мы не имеем права пренебрегать географической наукой! Мы заведомо знаем, что мол в полярных морях не улучшит, а ухудшит судоходство. Мое старое сердце, если хотите, сердце всенародного скряги, обливается кровью и желчью, когда я думаю о народных деньгах, затраченных на бессмысленное проектирование вредного сооружения. И не только на проектирование. Начаты бесцельные разведывательные работы. Геологи бродят во льдах…

Николай Николаевич болезненно зажмурился. Сметанкин, ничего не замечая, продолжал доказывать несостоятельность замысла проектантов ледяного мола. Доводы его были обоснованны, цели благородны, почти фантастическая настойчивость, казалось, могла сокрушить любое препятствие.

– Мы благодарны зам за ваше предостережение, уважаемый Дмитрий Пафнутьевич. Ваша докладная записка уже рассмотрена. Я уполномочен заверить вас, что все необходимые выводы из нее будут сделаны, – глухо сказал Волков.

– Вывод может быть лишь один. Надо защитить, охранить наши моря.

– При вынесении решения, Дмитрий Пафнутьевич, мы учтем, что, кроме морей, существует еще и суша.

– При чем тут суша? – забормотал Сметанкин. – При чем тут суша? Не понимаю.

Николай Николаевич встал. Старик тоже поднялся, кряхтя и хватаясь за бок Теперь, когда он кончил говорить, перестал метать свои отравленные благородной яростью стрелы, он сразу превратился в слабого, больного старика.

Что то ворча под нос, старый профессор удалился.

Николай Николаевич провел рукой по седым, коротко стриженным волосам. Лицо его потемнело, осунулось. Ему стоило больших усилий заставить себя снова пойти к двери.

Открыв ее, он обратился к проектантам мола:

– Михаил Дмитриевич, товарищи Карцев и Ходов, попрошу вас пройти ко мне. Надеюсь, вы ничего не будете иметь против, если я приму в вашем присутствии нескольких товарищей? Мне не хочется заставлять вас скучать. Произошла непредвиденная задержка.

Вместе с защитниками проекта ледяного мола Николай Николаевич пригласил в кабинет и металлургов, проектировавших металлургический гигант близ Голых скал.

Алексей хорошо знал Николая Николаевича. Еще в Сибири не раз он бывал в гостях у Гали и мальчиком, и юношей, и уже взрослым человеком. Дядя Коля, как называли Галиного отца ее приятели, крайне занятый, любил молодежь и всегда находил время для товарищей своей дочери. Алексей удивился перемене в лице Николая Николаевича.

Металлурги развернули генеральный план арктического гиганта. Николай Николаевич бегло взглянул на него.

– Вы верно говорите, товарищи инженеры, что металлургия – это транспорт, транспорт и транспорт. – Он посмотрел в сторону Алексея и Ходова. – Генеральный план завода – это план подъездных путей. И здесь главный недостаток проекта.

– В чем вы его видите, Николай Николаевич? – осведомился главный инженер, полный человек с холеным лицом и властно сведенными бровями.

Волков встал из-за стола и подошел к окну, словно разглядывая что-то на улице.

– Здесь у нас с вами чудесная погода… конец мая, – сказал он. – А там… – он помолчал, – а там, в Арктике, сейчас пурга. – Он резко отвернулся от окна, оперся руками за спиной о подоконник, все такой же подтянутый, высокий. – Пурга! Вы понимаете, что такое арктическая пурга?

– Я работал на сибирских металлургических гигантах. Я знаю, что такое сибирские бураны, – обиженно сказал проектировщик.

– Пурга… – задумчиво повторил Волков. – Я сам не представляю ее. Но вот присутствующие здесь Василий Васильевич Ходов, знаток Арктики, и товарищ Карцев, два года там пробывший, скажут вам, что это такое. И вы убедитесь, что нельзя подъездные пути на арктическом заводе строить так, как строят их на юге и даже в Сибири. Пути занесет снегом, транспорт встанет, а ведь металлургический процесс не потерпит перерыва.

– Значит, нужно уходить под землю? Связать цехи сетью метрополитена?

– Это может оказаться слишком дорогим. Подумайте о легких наружных туннелях, о тонких, лежащих на поверхности трубах, внутри которых зимой ходили бы поезда.

– Это очень интересная мысль, Николай Николаевич…

Он проводил металлургов, говоря:

– Мы готовим сейчас крупное мероприятие по обеспечению круглогодичной арктической навигации. Я думаю, что вы и сами понимаете – ваше отставание нетерпимо.

Вошел секретарь и доложил, что звено самолетов во главе с летающей лодкой Дмитрия Росова уже вылетело и направилось к месту поисков. Волков кивнул головой.

Минуту Волков сидел молча, смотря вниз, погруженный в свои мысли Потом он встал.

– Партия требует, – говорил он вошедшим архитекторам, рассматривая проект нового центра, – чтобы города будущего были замечательными городами. Будущим жителям Арктики, пожалуй, мало будет снежных ландшафтов и полярных сияний. Помимо обычного бытового комфорта, вы должны создавать для них сады, парки, аллеи… Да, да! Крытые улицы, оранжереи. Но не думайте об оранжереях с парным воздухом и земляным запахом, в которых садовники выращивают огурцы Огурцы тоже надо выращивать, но крытые Садовые улицы и бульвары за Полярным кругом насыщайте теплым морским воздухом и освещайте не только фонарями с солнечным спектром, но и невидимыми ультрафиолетовыми лучами, чтобы цветы росли там даже зимой.

– Отапливать целый город вместе с площадями и улицами? Но это не видано нигде в мире – сказал один из архитекторов.

– Не говорите так при академике Омулеве, – предупредил Волков. – В Институте холода разработан метод отопления холодом.

Архитектор недоуменно посмотрел в сторону академика.

Тот улыбнулся и пояснил:

– Обычный принцип теплового насоса и полупроводники. Еще в прошлом веке было открыто: при нагревании одного конца спая полупроводников другой конец охлаждается. Мы теперь поступаем наоборот. Охлаждаем на холодной улице один конец полупроводника, а другой его, нагревающийся, конец отапливает помещение.

– Видите! Именно в ваших городах можно будет реализовать эту вчерашнюю мечту. Отапливаемые крытые улицы. Электромобили, не загрязняющие воздух… Лыжные прогулки в полярную ночь за чертой города… Интереснейший труд в Заполярье, жизненные удобства и романтика стихии, скованного моря, мороза, пурги… – Волков умолк.

Он молча прощался с уходящими архитекторами, потом устало опустился на стул.

– Вот… – сказал он задумчиво, – словно и побывали в будущей Арктике, – он поднял глаза на Алексея, Ходова и академика Омулева. – Будет, непременно будет в Арктике незамерзающая судоходная магистраль. Отгородит ее от Северного Ледовитого океана ваш ледяной мол… – Волков задумался. – Рассуждаем об отоплении холодом крытых городов… А ведь пора подумать об отоплении целого края. Вы, авторы проекта, задумав строить мол, решали только транспортную задачу. Надо думать о большем. Нужно решить грандиозную задачу изменения климата пустынь. А главное, решать эти две задачи комплексно, как одну общую. Именно такой след на Земле должны оставить те отважные люди, которые шли на север, отдавали свои жизни… – и Волков снова умолк.

Алексей не понял, что крылось за словами Николая Николаевича. До него только дошла мысль о комплексном решении задачи преобразования климата холодной Арктики и знойных пустынь. Как ясно видит этот человек дали завтрашнего дня! Алексей думал, что выдвинул грандиозную идею, а она бледнеет перед масштабами планов этого человека.

Волков молча расхаживал по кабинету, высокий, прямой, сосредоточенный. Он остановился у окна и снова накапал из пузырька в стакан. Ходов и академик Омулев переглянулись.

– Простите, друзья мои, – сказал Волков, залпом выпив содержимое стакана. – Мне следовало бы подробно рассмотреть законченный в Институте холода проект ледяного мола…

Алексея поразило сейчас выражение лица Волкова. На первый взгляд оно могло показаться обычно спокойным, но болезненно приподнятые у переносицы брови говорили о напряжении воли, старающейся подавить что-то рвущееся наружу.

– Начало полярной стройки ледяного мола предопределено, – сказал Волков. – Мне поручено подготовить решение…

Алексей забыл о возникшей было тревоге за Николая Николаевича. Радость овладела всем его существом, ему хотелось вскочить, кричать, обнимать всех, кто находился в кабинете.

– Надо бы поговорить с вами обо всем, – продолжал Волков. – Надо бы… да не могу, – он остановился, тяжело дыша, вынул платок и вытер лоб. – Не могу… Дело в том, друзья мои, что Галенька… Галчонок мой, дочурка… погибла она…

Волков отвернулся.

Алексей не сразу понял. В нем еще бушевала невысказанная радость. Мол будет построен! И вдруг… Что такое? Галя погибла?

Он вскочил и, забыв, что находится в кабинете министра, подбежал к Николаю Николаевичу и обнял его за плечи. Волков, не оборачиваясь, нашел руку Алексея и крепко, по-мужски сжал ее, потом решительно подошел к столу:

– Проверить надо, что дали поиски. Ходов покачал головой:

– Полярная ночь… Пурга…

Глава четвертая. Всемирное излучение

Овесян вышел от Волкова взволнованный, устремленный, словно готовый к новому броску вперед.

Всегда получалось так, что встречи с Николаем Николаевичем были для Овесяна поворотными вехами в жизни.

Впервые это случилось, когда Арамаз, которому не было и шестнадцати лет, приехал в Москву из глухого уголка Армении. Он надеялся поступить в Московский университет, привезя с собой письмо отца-колхозника и местной комсомольской организации. Но по возрасту к приемным экзаменам допущен не был.

Мальчик ходил и просил всюду, но везде встречал вежливый совет немного подождать и тогда…

Но не такой был характер у маленького Овесяна, он не хотел и не мог ждать, слишком многое ему хотелось сделать. И он дошел до правительственных учреждений. Тогда-то Николай Николаевич Волков и познакомился с настойчивым пареньком. Он угадал в нем недюжинные способности и осторожно обратил на это внимание людей, от которых зависела судьба способного мальчика. «Во исключение из правил» Арамаза допустили к приемным испытаниям. Он сразу же покорил экзаменаторов и был принят в университет. А спустя всего лишь три года Николай Николаевич, не терявший Арамаза из виду, поздравил его с блестящим и досрочным окончанием Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Юноше не было и девятнадцати лет, но он уже начал работать над диссертацией, решив получить степень кандидата физико-математических наук. И через год действительно защитил кандидатскую диссертацию, которая вполне могла бы быть докторской.

Перед двадцатилетним ученым открылась широкая дорога. Физики смотрели на него с надеждой.

Теперь Николай Николаевич мог следить за успехами своего «найденыша», как он любил его называть, непосредственно сталкиваясь с его работой. Он рекомендовал Овесяна для участия в исследованиях космических лучей. Снова тот попал в родную Армению, поднимался на гору Арагац, но уже как московский ученый.

Докторская диссертация Овесяна о неизвестных до того элементарных частицах наделала много шуму в научных кругах. Волков шутил, что молодой физик своими открытиями способствовал наибольшей неясности в физике.

Как известно, физика в своем развитии не раз переживала своеобразные кризисы. Так, к концу девятнадцатого века ученые могли бы почить на лаврах. Все было объяснено, все явления поняты, все эксперименты выражены изящными математическими формулами.

Но «бельмом на глазу» остался один только странный опыт Майкельсона, доказавшего, что движение Земли в пространстве не влияет на величину скорости света.

Величественный храм познания грозил рухнуть. Сам Майкельсон не придавал столь большого значения своему опыту, какое придал ему некто Эйнштейн.

Эйнштейн оказался человеком с образом мышления существа инопланетной цивилизации. Он перевернул все представления физиков, выдвинув свою теорию относительности. Опыт Майкельсона теперь объяснялся, но какой ценой!.. Современников Эйнштейна, способных понять его, отрешившись от старых представлений, было мало. Недаром острили, что когда-нибудь на Всегалактическом научном конгрессе кто-либо из высокоученых собратьев, подняв щупальца, вспомнит: «Земля? Ах, это та планета, на которой жил Эйнштейн».

Теория Эйнштейна не просто отбрасывала классическую механику Ньютона и теорию электромагнитного поля Максвелла. Она поглощала их, объединяла и делала верными в частном случае.

Великий физик Макс Планк, первым осмысливший кванты и поддержавший Эйнштейна, говорил, что «новые теории никогда не принимаются. Они или опровергаются, или вымирают их противники».

Поколения физиков сменились. И новые физики приняли теорию относительности как совершенно естественные представления, помогавшие им объяснять явления не только в макромире, но и в микромире, в мире элементарных частиц.

Однако именно в этом мире элементарных частиц стал назревать новый кризис физических знаний. Стройная концепция с протонами, нейтронами и электронами, так ясно объяснявшая строение атома, стала шататься из-за избытка знаний. Подобно опыту Майкельсона, в физические знания врывались теперь сведения о существовании совершенно иных элементарных частиц. А поведение старых, уже известных, становилось необъяснимым. Они вели себя одновременно и как частица, и как волна. Пришлось «неопределенность» возвести в норму, даже в постулат.

И в довершение всего в потоке космических лучей были обнаружены такие частицы, которые ни в какие ворота не лезли, обладали, скажем, зарядом электрона, но превосходили его массой в сотни раз. Их короткую жизнь можно было заметить только с помощью хитроумно поставленного опыта.

Здесь-то и проявил себя молодой доктор физико-математических наук Овесян. Он настолько пополнил представления физиков об элементарных частицах, что теперь, казалось, уже ничего нельзя было понять.

Однако сам профессор Овесян вовсе не собирался мириться с создавшимся положением. Он начал чтение в университете своих знаменитых лекций, в которых остроумными гипотезами объяснял существование всех частиц, открытых им или его коллегами. На лекции профессора Овесяна приходили не только студенты других курсов и профессора вузов, но и научные сотрудники институтов, изучавших атомное ядро.

Теория микромира становилась все запутаннее, она потребовала выдвижения нескольких десятков постулатов, на которые не скупился Овесян Он исходил из логического принципа: «Если цепь объяснений заканчивается необъяснимым звеном, его следует считать постулатом». Этих постулатов-первопричин становилось все больше.

Совершенно неожиданно для всех, в том числе и для Николая Николаевича Волкова, Овесян перешел на научно-исследовательскую работу.

Он принес туда с собой новые принципы. Ему казалось недопустимым, чтобы достижения науки годами ждали своего отражения в технике и еще годами внедрения в производство.

Физик-теоретик и экспериментатор заинтересовался теперь технологией и цехами. Он протестовал против того, что работа ученого часто кончается статьей в научном журнале. Он хотел видеть мысли ученых сразу же воплощенными в машинах и аппаратах массового применения.

Николай Николаевич Волков опять поддержал неуемного Овесяна, и тот возглавил своеобразное учреждение, получившее название «завода-института». Оно объединяло в себе и исследовательские лаборатории, и опытные заводы, где экспериментально осваивались серии разработанных машин и аппаратов, действующих на вновь открытых физических принципах. Опытные заводы могли передавать новые виды продукции в серийное производство вместе со всей необходимой оснасткой, чертежами и приспособлениями. Интервал от научного открытия до появления в быту новых машин и аппаратов сократился от десятилетий до одного-двух лет.

Инициатива Овесяна была поддержана. Его подход к реализации открытий и изобретений оказался как нельзя более современным. И заводы-институты стали применяться в различных областях науки и техники.

А неугомонного Овесяна снова потянуло в родной университет. Теперь ему уже хотелось преподавать физику, но так, чтобы его ученики знали, для чего нужна физика на производстве.

К этому времени за плечами профессора Овесяна, члена-корреспондента Академии наук, было уже много важных открытий и серьезных работ, включая создание на новых электромеханических принципах одного из метеорологических спутников, рассчитанного на весьма долгую службу в космосе. Он был его главным конструктором.

В сорок три года он был избран действительным членом Академии наук СССР. К этому времени его увлекла проблема управляемой термоядерной реакции, как он говорил, «солнечной реакции».

Он вернулся к профессорской кафедре в университете, ведя также и исследовательскую работу в избранной области, считая, что ученый одновременно должен быть и педагогом и исследователем, подобно тому как электрон – и частицей и полем.

Тогда-то и стала его помощницей Маша Веселова.

Вместе они начали работать над проблемой искусственного солнца, используя в своих экспериментах синхрофазотрон-гигант.

Совместная работа с Машей не только сказалась на стиле работы Овесяна, но и ощутимо повлияла на него самого. Он стал замечать, что привык к Маше, что она ему необходима.

Овесян был женат. Его жена, в свое время знаменитая летчица, установившая один из мировых рекордов и впоследствии потерявшая руку, десять лет назад подарила ему двух дочек-двойняшек. Их звали Сашей и Олей. Овесян души в них не чаял и звал обеих, неотличимых друг от друга, Сашоль. Семья для Арамаза была священной, а потому все более ясное чувство к нему Маши Веселовой и собственное его влечение к ней не на шутку начинали тревожить его.

Стараясь отдалиться от своей помощницы, он даже остыл к проблеме искусственного солнца. Но Маша, почувствовав это, с чисто женской находчивостью и интуицией принесла академику фронтовую тетрадь своего отца…

Маша не ожидала, что Амас Иосифович так остро воспримет идеи Ильина. А он увидел в них новую периодическую систему состояний микрочастицы. Всего только одной микрочастицы или двух, если считать еще и зеркальную античастицу!.. Десятки постулатов, которыми Овесян пользовался как необходимыми средствами обоснованного мышления, ставились под сомнение, их требовалось или доказать с новой точки зрения, или отбросить. Первым отвергался возведенный в догму «принцип неопределенности». Крушение всех знакомых основ потрясло Овесяна.

Маша не думала, что Овесян все-таки сможет согласиться с концепцией, которой противостоял всю жизнь. Однако у нее зародилось сомнение, когда она навестила больного руководителя. Он увлеченно нарисовал перед Машей необычайную картину возможностей, вытекавших из новой теории. Неужели он готов был ее принять?

Но сама Маша принять эту теорию не могла. Она была заманчива своей простотой, но именно эта простота и отталкивала. Маше, преклонявшейся перед сложностью физических процессов, казалось невероятным, чтобы в основе их была такая простота. Ей казалось это чуть ли не кощунством. И она не верила, что Овесян всерьез, а не в запальчивом увлечении может стать на сторону таких идей.

Маша ошиблась. Однажды ей привелось убедиться в этом на знаменитой, вошедшей в историю физики лекции академика Овесяна, которую он торжественно прочитал в актовом зале университета в традиционный «день науки».

Он еще не чувствовал себя вполне здоро!вым, но от права своего выступить не отказался. Никто не знал, о чем будет говорить академик, но все были уверены, что он увлечет за собой и пылкие и трезвые умы.

Академик Овесян, бледный и осунувшийся, с почти прежней легкостью взбежал на кафедру и оглядел притихший зал. Проведя рукой по взъерошенным, но теперь уже белым волосам, он начал так:

– В ежегодный «день науки» у нас повелось говорить с этой кафедры о наиболее значимых вопросах познания. Пусть я удивлю своих слушателей, однако я не только продолжу эту традицию, но использую эту почтенную кафедру для сугубо личных целей. Не думайте, что мне легко будет сказать сейчас всем своим ученикам и уважаемым коллегам, что в течение тридцати лет научной деятельности я был не прав в основных вопросах.

В зале пронесся шорох удивления. Люди переглядывались, не понимая, что означают эти слова.

– И тем не менее я был не прав, – повторил Овесян. – Я был не прав, отвергая любую попытку подойти к решению проблемы микрочастиц с наглядными схемами. Альберт Эйнштейн верно говорил, что история решения проблемы микрочастиц являет собой величайшую драму идей. Да, драму идей! Идеи, которые я с упрямой убежденностью исповедовал, оказались неверными. Вы сами понимаете, что мне было очень нелегко прийти к этим выводам. Но я вспоминал, как до меня в подобной ситуации поступил уважаемый всеми физик с мировым именем профессор де Бройль. С кафедры Сорбоннского университета он провозгласил то, что ныне я провозглашаю здесь перед вами. В основе физических представлений должна лежать наглядность, которую нельзя закрывать математическими построениями, как бы они ни были красивы.

Я сам когда-то дал отрицательный отзыв на работу никому еще не известного физика-теоретика Ильина, которая ныне представилась мне совсем в другом свете.

Всякая теория в науке плодотворна только тогда, когда она открывает новые дали, а не заводит в безвыходные тупики. И если посмотреть на два направления в развитии теоретических взглядов, то можно понять де Бройля, который покинул лагерь так называемых ортодоксов, чтобы не оказаться в числе рутинеров. Я не боюсь теперь отнести это к самому себе.

Дальше академик с присущим ему блеском изложил аудитории суть теории Ильина.

– Все состояния микрочастиц укладываются в стройные ряды. Переход из одного состояния в другое так же закономерен, как и превращения атомов в таблице Менделеева. И если нынешнюю ядерную физику можно назвать «современной алхимией», то выводы из теории Ильина подсказывают появление грядущей «алхимии микромира». Эта новая наука постигнет способы превращения одних микрочастиц в другие.

Однако не только это кажется мне главным в теории Ильина. Наибольший сюрприз таят в себе не клетки, в которых разместились все возможные состояния микрочастиц, а промежутки между ними.

Снова шорох пронесся по залу.

– Я объясню, в чем дело. Приняв предложенную Ильиным наглядную картину, мы заведомо признаем, что микрочастицы существуют и могут существовать только в тех состояниях, когда они не излучают. Но почему так? Для окружающего нас вещества, для всех знакомых нам его форм отсутствие излучения естественно. В противном случае мы не смогли бы появиться среди этого вещества. Но откуда следует, что во вселенной микрочастицы находятся только в таких энергетически компенсированных состояниях? Ведь мир наполнен излучением. Существует всемирное излучение, источником которого служат звезды. До сих пор считали, что они горят из-за термоядерных реакций, якобы происходящих на них. Но так ли это?

Овесян оглядел пораженных слушателей и повысил голос:

– Да, вовсе не обязательно, чтобы энергия звездного излучения была только такого происхождения! Звезды можно представить себе состоящими из микрочастиц, находящихся не в устойчивых, а в переходных, энергетически некомпенсированных состояниях! Надо только допустить, что частица в таком активном своем состоянии естественно излучает, «худея» при этом. Она перестанет излучать и «худеть», когда достигнет одного из тех пассивных состояний, которые указал Ильин в своей периодической таблице. Из них самыми устойчивыми в электромагнитном и в механическом отношении являются протоны и электроны.

И снова Овесян с вызовом оглядел аудиторию:

– Кто сказал, что пассивные состояния микрочастиц абсолютно устойчивы, что нет способа вывести частицы из этих состояний, заставить их последовательно переходить из одного состояния в другое, менее энергоемкое, по пути излучая энергию? Именно здесь уместно выражение Эйнштейна о тождественности массы и энергии. – И, подойдя к доске позади кафедры, Овесян написал: «Е = МС2». – По-видимому, излучение звезд, всемирное излучение, скорее всего является продуктом естественного проявления активных микрочастиц, всегда переходящих из одного состояния в другое. И я назвал бы эту энергию внутренних связей микрочастиц вакуумной энергией. Величина вакуумной энергии непостижимо велика, во многие миллиарды раз больше термоядерной энергии, которой мы готовы были приписать причину свечения звезд. Таким образом, сроки старения вселенной должны быть в корне пересмотрены.

Но человечеству, конечно, мало только понять все это. Сам собою встает вопрос о том, чтобы овладеть вакуумной энергией! Стоит только научиться выводить элементарную частицу из ее устойчивого неизлучающего состояния, скажем из состояния протона, и она начнет «худеть» и излучать энергию, в частном случае в виде света. Запасы такой энергии в окружающем нас микромире неисчерпаемы. Даже сам по себе вакуум, который только вчера мною и моими единомышленниками считался чем-то вроде листа белой бумаги, на которой можно писать формулы, этот вакуум надо считать неощутимой, но вещественной структурой, способной к возбуждению, порождающей при этом пары микрочастиц, находившихся до этого в слипшихся состояниях.

В самом деле, если это так, то, привнеся в вакуум энергию, равную энергии когда-то происшедшей аннигиляции частиц и античастиц, мы разделим их. А разделивши, можем каждую из них использовать как самостоятельную микросистему. Разрушая ее, мы получим энергию уже на новом, более высоком уровне, значительно большую, чем ядерная энергия. Точно так же в свое время ядерная энергия оказалась во много раз больше, чем химическая энергия молекулярных связей. Я бы сказал, что мы живем внутри неиссякаемого источника энергии, который до сих пор считали или инертным веществом, или даже пустотой. Однако, как видим, даже пустота вещественна, а следовательно, энергоемка. Думаю, что это обстоятельство еще используют при грядущих звездных рейсах.

Однако это дело будущего. Сейчас я ставлю первым вопросом овладение энергией искусственных солнц!

Я убежден, что энергия звезд не столько термоядерная, сколько вакуумная.

Несколько лет назад астрономами была выдвинута новая гипотеза о внеземных цивилизациях. Они были условно разделены на три типа. Первый тип по энерговооруженности подобен нашей земной цивилизации. Второй тип – это цивилизация, полностью овладевшая всей энергией своей звезды. И наконец, третий тип – некая фантастическая энерговооруженность цивилизации, сравнимая с энергией целой Галактики.

Само по себе существование разума во вселенной ныне нельзя отвергать. Но наделение воображаемых цивилизаций столь большой энерговооруженностью вызвало в свое время сомнения. Автор этой теории Кардашев исходил из принципа экстраполяции. Видя, с какой быстротой растет энерговооруженность человечества в наше время, он задавался вопросом: какова же она будет при сохранении тех же темпов роста через пять тысяч лет, наконец, через миллион лет? Получались поистине астрономические цифры, которые и заставили автора гипотезы разделить цивилизации на три типа. Но откуда же цивилизации высшего типа могут брать непостижимую энергию? Со звезд? Но они разделены расстояниями в сотни тысяч световых лет. Как же ее единовременно использовать? Всем известно предположение Дайсона о том, что далекие разумные общества ради использования всей энергии своей звезды могут построить вокруг нее исполинскую сферу, внутри которой и будут обитать. Так вот! Любые домыслы и экстравагантные предположения становятся ненужными, как только мы поймем, какие возможности кроются в вакуумной энергии.

Очевидно, цивилизацию, овладевшую вакуумной энергией, можно будет отнести к типу высшей цивилизации, которой доступна любая энерговооруженность. И я хочу, чтобы такого уровня достигло человечество!

Гром аплодисментов прервал горячую речь академика Овесяна.

Маша, слушавшая его, чувствовала, что у нее подкатывается комок к горлу. Она подумала словами Овесяна: «Только та теория верна, которая открывает путь к дальнейшему развитию науки, к новым взлетам фантазии, к новым исканиям и победам!»

Если так, то теория лейтенанта-физика верна. Она зовет вперед.

Глава пятая. Магнитный взрыв

Бугристая сочная степь, сколько видел глаз, была покрыта тюльпанами. Маша никогда ничего подобного не могла себе и представить. На нее словно набегали разноцветные волны, обдавая терпким, сладким запахом, но не цветов, а трав. Даже дух захватывало, хотелось поднять голову, запрокинуть ее и петь в голубое-голубое, удивительно прозрачное небо.

Маша спускалась с холма, нагибалась и рвала тюльпаны с нежными, будто восковыми чашечками, на которых еще осталась утренняя роса. Она набрала уже не букет, а целую охапку. Надо бы сложить ее куда-нибудь в тень, да где ее найдешь? Нет на Керченском полуострове ни деревьев, ни кустарников. Солнце скоро поднимется еще выше, тогда и обманчивые тени холмов исчезнут, завянут собранные цветы. Лучше отнести их в лабораторию.

Маша улыбнулась. Лабораторией называлась землянка, но не с накатом из бревен, как в далекие времена грохотавшей здесь войны, а с бетонным сводом. Под ним временно установлены физические приборы.

Маша поднялась на вершину холма и вгляделась в лиловую даль В неясном мареве можно было различить странные белые сооружения, отдаленно напоминавшие меловые утесы. Маша знала, что это гигантские многоэтажные дома Феодосии. Может быть, отсюда, с места, где она стояла, когда-то ее отец рассматривал старые нефтяные баки в оккупированном немцами городе.

Маша огляделась. Ей хотелось представить себе, где тут были окопы, замаскированные капониры, из которых выскакивали на фашистские танки сухопутные торпеды.

Теперь здесь всюду – цветы. Хотя цветы и тогда могли быть… Но их заливало кровью, срывало осколками снарядов…

Мысль об осколках снарядов вернула к действительности.

Маша стала решительно спускаться с холма, невольно нагибаясь, чтобы на ходу сорвать еще один-два тюльпана.

Она подошла к глубокой ложбине между холмами, куда свозили все обломки машин, которые удалось собрать в степи.

Маша по-хозяйски оглядывала изуродованные части на этом кладбище электрических машин, окруженном пахучими травами. Электрические машины рассыпались осколками снарядов, как картечь…

Это были «снаряды науки». Их изготовляли специально для того, чтобы по одному разу выстрелить по осажденной крепости. Стен у этой крепости не было, размеров в обычном понимании, пожалуй, тогсе… Ее нельзя было рассмотреть даже в электронный микроскоп. И все-таки Овесян с Машей и помощниками вели ее планомерную осаду.

Волею судьбы, или, вернее, по закону целесообразности, участок былых боев, где впервые лейтенант-физик Ильин поведал о своей теории микрочастиц, стал местом проведения опытов, основанных на этой теории.

Магнитные взрывы!..

Впервые Овесян сказал об этом, когда Маша уже после «дня науки» пришла к нему, все еще беспокоясь о его здоровье.

Овесян, радушно встретив Машу, о чем-то посекретничал с женой Екатериной Алексеевной, и та, позвав обеих дочек, стала давать им указания.

Маша сидела в столовой, дожидаясь, когда таинственно скрывшийся Амас Иосифович выйдет к ней Она наблюдала, как одна из девочек выбегала в дверь, ведущую на веранду, и тотчас, каким-то чудом перенесясь через сад и весь дом, показывалась в противоположной двери. Девочки, одетые в светлые платьица, были так похожи одна на другую, что отличить их было невозможно.

Академик вышел к Маше, переодевшийся как для официального приема, чем несказанно удивил ее. Он сразу стал говорить, расхаживая по столовой и будто продолжая уже начатый разговор:

– Основные законы природы просты и ясны. Магнитное поле возникает в результате движения электрического заряда. В свою очередь, такой заряд, попав в постороннее магнитное поле, обретает движение, стремясь выйти из этого поля. И я убежден, Машенька, что этот чертов зарядик, который нам надо «вышибить» из микросистемы, чтобы сделать частицу некомпенсированной, непременно вылетит, если его как следует попросить магнитным полем, и тогда микросистема начнет излучать!..

Маша невольно загляделась на академика. Дойдя до стены и стремительно поворачиваясь к гостье лицом, он, одетый в черное, в ослепительно белой рубашке, словно и сам излучал энергию, которую, конечно, нельзя было отнести ни к ядерной, ни к вакуумной, но которая, как подумала Маша, движет человеческий прогресс.

Екатерина Алексеевна, сидящая за столом в обычном для себя закрытом платье с одним пустым рукавом, тоже, видимо, любовалась мужем. Обе женщины на мгновение встретились взглядами. Маша отвела глаза.

– И чтобы зажечь маленькое искусственное солнце, – продолжал академик, беря со стола из вазы яблоко и рассматривая его, – придется создать в ограниченном объеме магнитное поле напряженностью всего лишь… – И он назвал такую астрономическую цифру, что Маша ахнула.

Академик посмотрел на нее озорными глазами.

– Не верите? Подсчитайте сами.

– Непременно проверю. Жаль, у вас здесь нет электронно-вычислительной машины.

– Есть! – воскликнул Овесян и хлопнул себя по узкому лбу с залысинами. – Вот здесь.

– Получить магнитное поле такой силы невозможно, – решительно объявила Маша.

– Невозможно? – хитро посмотрел на нее Овесян. – Люблю ваши категорические утверждения. А если получим? Вы только вообразите! В этом ограниченном объеме, – он поднял яблоко над головой, – начнется планомерное излучение, сопровождаемое переходом микрочастиц из одних состояний в другие. Заметьте – возникнет равномерное, спокойное излучение!..

– Да, – согласилась Маша. – Процесс, по-видимому, будет всеобщим в рассматриваемом объеме, но не лавинным, а спокойным. Взрыва, во всяком случае, не будет. Да он нам и не нужен.

– Не нужен? Вы так думаете? – опять с хитрецой посмотрел академик на помощницу. – А это еще как сказать! В термоядерной реакции он был нам не нужен. Там взрыв был для нас врагом, впрочем, как и для всего человечества. Но взрыв, даже ядерный, можно сделать другом.

– Другом? Не понимаю.

– Это, как говорится, без кавказского тоста не разберешь! – рассмеялся он. – Катя, проси к столу!

Маша была единственной гостьей сегодня, но стол почему-то был праздничным. Девочки уже суетились около него. Амас Иосифович принялся откупоривать шампанское.

– У вас какое-нибудь торжество? – смущенно спросила Маша.

– Конечно! – объявил Овесян. – В честь стрелочника!

– Стрелочника? – недоумевала Маша.

– Вот именно! Давно принято говорить, что за все отвечает стрелочник. Но сегодня мы вспомним, что на новые рельсы поезд переводит именно стрелочник. И потому мы выпьем за нашего стрелочника, который перевел нас на новые рельсы.

– За кого это?

– За вас, моя дорогая Машенька! Это вы перевели наш научный поезд на новые рельсы.

Маша смутилась:

– Что вы, Амас Иосифович! Я меньше всего об этом думала, когда принесла вам чужую записную книжку.

– Ладно, ладно! Я лучше расскажу вам по этому поводу быль. Вместо кавказского тоста. Хотите? – предложил Овесян, наливая вино в бокалы. Девочкам он налил из кувшина какого-то сока. – Жил-был царь… Ну, не царь, а царек… или князь. Было у него, как полагается, княжество, физическое, скажем, княжество, захудалое такое, но все-таки княжество. Правил он там по всем элементарным правилам бедными частицами и, как водится, творил в меру своих сил несправедливость. Поклонялся же он единому богу, имя которому было «Неопределенность», поклонялся, как идолу.

– И потом князь переменил веру, – подсказала Маша.

– Верно! – обрадовался Овесян. – Изменил князь веру. Низверг идола «неопределенности», правда, изрядно помял при этом себя, но… кое-как оправился и… разгадал сущность вещей.

– А как другие князья? – спросила Екатерина Алексеевна.

– Кто как, – улыбнулся Овесян. – Некоторые почли нашего князя вероотступником, предали анафеме. Некоторые пожимали плечами, говорили, что от такого джигита всего можно было ожидать. Но нашлись и такие, кто засучив рукава тоже сбросил идола «неопределенности» с пьедестала и взялся за дело. И многие даже ног себе не отдавили.

– А первому князю легче стало без идола? – спросила Екатерина Алексеевна.

– Легче? Нет! В таком деле легче не бывает. Но стало яснее. И спасибо маленькому стрелочнику, которому полагается за все отдуваться. Он перевел нас на новый путь, ему и отвечать за все грядущие трудности, за подъемы и спуски, мосты и тупики… А будет их… Несть им числа!.. Предлагаю тост не за кавказского князя, как привычно было бы, а за нашего стрелочника, который поворачивает локомотивы, опрокидывая при этом идолы.

– Да я и не думала, – совсем смутилась Маша. Девочки зашумели. Екатерина Алексеевна, подняв свой бокал, ласково смотрела на Машу, и той стало от этого как-то не по себе.

Овесян наполнил бокалы снова.

– А второй тост я предлагаю за взрыв, – неожиданно предложил он, снова глядя на Машу. – Взрыв – это мгновенно выделяющаяся энергия. Магнитное поле – это сосредоточенная энергия. Надо только суметь перевести энергию из одного вида в другой. Вот наша ближайшая задача. Штампуют же в промышленности магнитным взрывом?

Так впервые поставил академик Овесян вопрос о магнитном взрыве небывалой силы. Начав с полушуточного тоста, уже очень скоро после этого он сформулировал свою идею совсем не в шуточной форме.

Пригодился завод-институт, который он сам же создавал и куда пришел теперь, как заказчик, требовательный и нетерпеливый.

Собравшиеся в кабинете директора инженеры напряженно слушали каждое слово Овесяна, своего былого руководителя, а ныне заказчика.

– Только вы сможете создать нужную сейчас машину, – говорил он. – Требуется особая оперативность. Ныне любые научные задачи могут решаться только всеобщими усилиями. Физики не изучили бы элементарных частиц, если бы инженеры не построили им синхрофазотронов. Многие мои соратники, увидевшие новое заманчивое направление исканий, стоят со мной в одной шеренге. Я со своей группой только чуть-чуть впереди, потому что успел первым поставить задачу овладения вакуумной энергией. Но овладевать ею будут все. И только все вместе смогут овладеть. Предстоит бой, небывалый бой. И для этого научного сражения нужны боевые снаряды. Да, да, снаряды!.. Рвущиеся снаряды. Их-то и придется не только выдумать, но и изготовить на вашем заводе-институте. Задача исключительной трудности, не стану этого от вас скрывать. Нужно изготовить машины, которые способны будут создавать магнитное поле в миллионы раз большее, чем любое известное до сих пор. Эта машина должна быть одновременно и электрогенератором и электромагнитом. Железные магнитопроводы будут, конечно, бесполезны. Сумейте создать магнитное поле нужной напряженности практически хоть в одной точке. Нам этого пока будет достаточно. Вам стоит вспомнить замечательного нашего ученого и экспериментатора академика Петра Леонидовича Капицу. Он прославил лабораторию самого Резерфорда, где тогда работал, своими опытами со сверхмощными магнитными полями. Не только ученый, но и талантливый инженер изобретатель, он сконструировал электрический генератор, способный давать гигантский импульс мощности. Никакая машина не смогла бы его крутить. Капица остроумно вышел из положения, решив, что мгновенную мощность можно получить от огромного, до предела раскрученного маховика, если его сразу затормозить коротким замыканием машины. И в результате мгновенного электрического всплеска ему удалось создавать магнитные поля небывалой силы.

– Теперь нужны уже не всплески, а взрывы, – заметила сидящая рядом с академиком Маша.

– Именно взрывы! – подхватил Овесян. – Поэтому и требуется электрическая машина, работающая от взрыва.

Ошеломленные инженеры молчали.

– Нужно создать машину, рассчитанную лишь на одно включение. Приводить ее в движение будет взрыв. Он передаст ей всю свою энергию или ту часть, которую вы сумеете использовать. Начнем с малого: с исчезающего тонкого острия иголки. Вспомним былой спор: «Сколько чертей можно посадить на острие иголки?» Если посчитать за каждого чертика по десять миллионов гаусс напряженности поля, то вы сами прикинете, сколько чертей вы сумеете посадить на это острие в объеме хоть одной молекулы. Она превратится в звездочку, засияет, как космическое светило. Ну а в дальнейшем мы потребуем с вас и большего. Будете зажигать своими электрическими снарядами-генераторами маленькие солнца! Понятно? Мгновенная мощность ваших машин должна быть неизмеримо больше самой мощной из существующих энергостанций. Пробужденную же мощность излучения вещества даже трудно будет себе представить.

Овесян напомнил инженерам, что науке нужна не одна чудо-машина, живущая миллионную долю секунды, а сотни таких машин, которые помогут физикам провести такое же число опытов. Ведь не все они будут удачными, скорее все могут быть неудачными. И все-таки делать такие машины надо, пробиваться вперед необходимо. И армия физиков, начинающая штурм, должна быть обеспечена «боепитанием»…

И вот теперь Маша стояла в керченской степи и придирчивым взглядом осматривала кладбище уникальных машин, от которых осталось меньше, чем остается or взорвавшегося снаряда. Трудно было догадаться сейчас по бесформенным обломкам, части ли это бывшего статора или ротора. К тому же в машинах разового действия таких частей в обычном понимании не было. Они не столько двигались одна относительно другой, сколько нарушали магнитное равновесие с напряженностью поля небывалой величины. Проводники же при этом от непостижимой силы тока превращались в пар.

В степи свистели суслики. В небе высоко-высоко кружил, распластав крылья, коршун, подул ветерок, донося далекие запахи моря.

Постояв около кладбища исковерканных машин, Маша медленно направилась в лабораторию-землянку.

В «блиндаже» Овесяна было тесно, пахло свежей краской и горелой изоляцией. Стены были сплошь заняты измерительными приборами, около которых возились техники: долговязый Петя и его друг Гриша, страдавший из-за отсутствия здесь фортепьяно. Стол, сколоченный из подручного материала, был завален записями и дневниками наблюдений. Кто-то уже похозяйничал здесь без Маши.

– Где вы пропадали? – встретил помощницу Овесян.

Вместо ответа Маша протянула ему охапку тюльпанов.

– Что такое? Цветы? Эй, молодежь! Достать воды! Но не спутать с трансформаторным маслом! Вот спасибо. Красота – мать рациональности. Сразу сил добавили. Вот если бы еще и магнитное поле с помощью этих тюльпанов увеличить!.. Какое было в последний раз?.. Я тут рылся в ваших записях, вы простите. Дали распоряжение саперам усилить заряд?

– Капитан должен зайти сюда, – ответила Маша, помогая техникам справиться с новым оборудованием лаборатории в виде «вазы» для тюльпанов, которую они тут же смастерили из ведра.

– Как они медлят! Как медлят! Словно не бой идет! – горячился Овесян.

Появился невысокий, скромный саперный капитан. Он получил от Маши указание о величине взрывного заряда, закладываемого в очередную машину, щелкнул каблуками и вышел из блиндажа, покосившись на огромный букет.

– Это что! – воскликнул Овесян. – Это цветочки. Ягодки будут, когда нам придется зажигать солнце величиной хотя бы с чашечку этого тюльпана. Пожалуй, не миновать тогда международных переговоров о проведении специального ядерного взрыва. Если суметь перевести основную часть его энергии в магнитное поле, то задача будет решена даже для достаточно больших размеров искусственного солнца.

– Вероятно, конструктивное решение машин должно быть качественно иным, – заметила Маша.

Овесян согласился.

– Но и эти машины, которыми мы располагаем, сослужат нам сейчас немалую службу, – закончил он.

…И сослужили.

В тот день в степи уже не было тюльпанов. Травы пожухли, и над ними поднимались жаркие струйки гоздуха. Контуры бугров и цепи холмов, уходивших в знойную мутную даль, искажались и дрожали. Из подземной лаборатории Маша, выйдя на воздух, словно попадала в печку. И тихо было в унылой степи. Только к вечеру проснутся и заведут свою нескончаемую песню цикады.

Но Овесян не мог ждать вечера и спавшей жары, казалось, это он сам в своем неистовом стремлении испепелял все вокруг.

Проводился обычный очередной опыт. Конечно, их требовалось теперь уже не 50 тысяч. Исследования шли не вслепую, ученые пользовались иными методами. Они планомерно увеличивали силу взрывного заряда.

Как и всегда после взрыва, Овесян с Машей устремились к взрывной яме, скрытой от лаборатории опаленным бугром. С его вершины виднелись далекие дома юрода, похожие на меловые утесы, а у подножия холма…

Техники Петя и Гриша опередили физиков, они что-то рассматривали в руинах, оставшихся на дне ямы, показывая туда руками.

– Ну как, орлы? – спросил Овесян.

– Позаботьтесь собрать все осколки, освободите место для нового взрыва, – распорядилась Маша.

– Теперь не надо! Не надо! – воскликнули ребята.

– Что это вы оба сияете? – строго спросила Маша.

– Это не мы… Это там, – ответили Гриша и Петя, указывая в яму.

– Ничего не вижу, – хмуро отозвалась Маша.

– А вы подвиньтесь сюда, чтобы вон тот осколок не заслонял. Теперь видите?

– Горит! – воскликнул Овесян, раньше Маши занявший нужную позицию. – Черт меня возьми, светится!

– Может быть, это остаток взрыва, раскаленная крупинка? – предположила Маша.

– Вот всегда она такая! – возмутился Овесян. – Какой же это остаток взрыва, когда там точка сверкает? Понимаете, бесчувственная вы душа, точка светится!..

Маша посмотрела с нужного места и сама увидела, что среди черных, дымящихся обломков машины действительно что-то светится. Звездочка была видна не отовсюду, но она быта, была!..

Теперь следовало выяснить природу обнаруженного излучения.

Все ближайшие дни были посвящены этому. Звездочку с величайшими предосторожностями перенесли в подземелье. Оказалось, ее можно было перемещать, как камешек. Величина ее, конечно, была несоизмеримо мала по сравнению даже с крупинкой песка. Но жгла она все вокруг очень ощутимо. Когда ее вынесли из ямы и положили у подножия холма, то вскоре высушенная на солнце трава загорелась, запахло дымом, по степи пошли палы. Пришлось спрятать звездочку в подземелье. Но после этого туда нельзя было войти. Пришлось надевать жароупорные костюмы. Могучие вентиляторы гнали воздух через блиндаж, чтобы дать возможность там работать.

– Она будет излучать, – с довольным видом говорил про звездочку Овесян, – пока во всем возбужденном магнитным полем объеме микрочастицы не «похудеют» и не станут вновь устойчивыми.

– И вот тогда-то и произойдет последний взрыв, – аннигиляция позитронов с электронами, – отозвалась Маша.

– Великолепно! – обрадовался Овесян. – Звездочка закончит жизнь фейерверком.

Маша с Амасом Иосифовичем вышли подышать свежим воздухом, но в степи разразилась гроза Ударила молния. Овесян посмотрел на небо, словно там и произошел заключительный взрыв полученной им звездочки.

Однако ждать этого взрыва пришлось долго Несколько месяцев. Звездочка горела ровно, хотя состояла всего лишь из одной молекулы, если не из малой ее части. Все это время она нагревала специальные приборы, производила тщательно вычисляемую работу.

…Наступила осень. С моря нагнало дождевых туч, дороги в степи развезло. На ногах налипали огромные комки глины.

Маша педантично исследовала полученный искусственный источник энергии, а Овесян, живший в маленьком пластиковом домике, обычном для туристских лагерей, занялся проблемой использования искусственных солнц.

У Маши был другой домик неподалеку. Овесян старался встречаться после работы с Машей только в присутствии Пети и Гриши. По приказанию Овесяна в домик техников привезли пианино.

Овесян и Маша сидели на ступеньках, слушая ноктюрн Шопена, который играл Гриша, и им казалось, что оба они где-то далеко… в огромном концертном зале с синим куполом, на котором горят искусственные звезды.

И вдруг Овесяна так потянуло к Маше, что он схватил себя за горло.

– Что с вами, Амас Иосифович? – спросила Маша.

– Ни-че-го, – с трудом выговорил Овесян и быстро поднялся. – Я лечу в Москву, – объявил он.

– В Москву? Зачем? А я?

– Вы останетесь изучать излучение звездочки, потом привезете ее. Я заполучу для этого специальный холодильный вагон.

Маша уже знала о появившейся у Овесяна идее: подвесить большую звездочку к искусственному спутнику Земли, делающему один оборот в сутки, то есть практически стоящему над одним местом Земли. Маша отговаривала Овесяна от этого замысла, уверяя, что рассеяние энергии по большой площади, неизбежное при излучении с такой большой высоты, не даст желаемого результата, не повлияет на климат, не поможет, скажем, оттаиванию вечной мерзлоты.

Овесян ухватился за мысль оттаивания вечной мерзлоты. Ему надо было немедленно уехать куда-нибудь подальше, пока Маша занимается со звездочкой.

И это стремление бежать от Маши помогло ему найти путь использования лучистой энергии будущего искусственного солнца.

По подсчетам Овесяна, «солнце» получалось не солнце, а «солнышко» размером с вишню. Такое «солнышко» можно погрузить в море, сделать его «подводной звездой». Превращая окружающую воду в пар, «подводное солнце» будет расходовать на это свою лучистую энергию, которой хватит я на сто лет.

Газообразная и паровая оболочки, окутав «подводное солнце», будут находиться в непрерывном движении, устремляясь наверх, вырываясь из моря столбом перегретых паров и газов, которые можно будет уловить и использовать. Под водой же установится равновесие. К раскаленной оболочке солнца будет притекать все время столько охлаждающей воды, сколько ее паров вырвется наружу.

Так Овесян пришел к решению, что самое первое использование новой лучистой энергии должно начаться в море.

С этой идеей Овесян и пришел к Николаю Николаевичу Волкову в самый тяжелый для того день, когда во льдах Арктики потерялась Галя.

Овесян увлеченно рисовал перед Волковым картину преображенного побережья. От затопленных искусственных солнц перегретый пар будет отводиться по подземным скважинам в тундру. Тракторы будут пахать теплую землю. Над подогреваемой землей будет установлен парниковый режим. В любой мороз снегу не удержаться.

Даже в любые холода там сможет расти трава, как растет она сейчас зимой на Камчатке, в местах, где сказывается вулканическая деятельность, где земля горячая.

– Что нам теперь вулканы! – закончил Овесян. – Мы можем пробудить энергии куда больше.

Овесян посмотрел на Николая Николаевича и вдруг понял, что тот мыслями был совсем далеко. Он смутился. Но Волков мягко сказал:

– Не беспокойтесь, Амас Иосифович, я все слышал Я вместе с вами радуюсь возможным перспективам, которые теперь нам открываются. Но делать мы будем все-таки не так.

– Как так не так? – изумился Овесян.

– Позвольте ваше открытие использовать в общем комплексе, Амас Иосифович. Ваше «подводное солнце» крайне нужно нам. Но не для растопления слоя вечной мерзлоты, а для подогрева морского течения.

– Морского течения?

– Да. Теплое течение Гольфстрим не достигает наших берегов. Его относительно теплая ветвь, Нордкапское течение, доходит лишь до Карских Ворот. Вот его и надо подогреть. Там будете строить свою новую установку.

– Так я про это и мечтал!

Волков удивленно посмотрел на него. План Овесяна был несколько иным.

Овесян вышел от Волкова взволнованный, готовый для нового рывка вперед.

Но предстояло сказать обо всем Маше.

Маша привезла звездочку в специальном вагоне и продолжала ее исследование в институте академика, в их старой лаборатории. Правда, сама звездочка, излучавшая слишком много энергии, помещалась в специально оборудованном для нее подвале, с вентиляторами. Там и были установлены регистрирующие приборы.

Маша сидела за обработкой материалов, когда в длинную, как коридор, лабораторию привычно ворвался Овесян. Она поднялась ему навстречу, улыбаясь глазами.

– Привет! – закричал Овесян. – Привет полной хозяйке этой лаборатории.

Маша сначала недоуменно, потом строго посмотрела на академика и опустилась на высокий табурет.

– Как вас понять? – тихо спросила она.

– Исполнение желаний! – возвестил Овесян. – Поеду топить наше солнце в полярном мере, в проливах. Возглавлю там строительство установки.

Овесян прошел в свой кабинет, на ходу открыл крышку рояля и взял звучный аккорд. Потом повернулся к столу – он старался не смотреть в сторону шедшей, как он знал, за ним Маши и сказал:

– Вот так. Поеду на Север. А вы останетесь здесь… тока. С нашей звездочкой. Потом будем превращать ее в солнце.

– На Север? Один… – без интонации в голосе повторила Маша и отвернулась.

Глава шестая. Полярная армада

В Америке наделало много шума напечатанное газетами сенсационное сообщение специального корреспондента телеграфного агентства «Слух» Джорджа Никсона, переданное им с борта корабля «Форрестол».

Армада коммунистической агрессии

«Все мы, пассажиры мирного торгового парохода, любуясь бирюзовыми водами Баренцева моря, близ мыса Канин Нос, что означает „нос ястреба“, внезапно были потрясены ужасающим зрелищем.

Из горла Белого моря на простор полярных вод выходила грозная эскадра морских кораблей.

Впереди шел тяжелый флагманский линейный ледокольный корабль, вооруженный не только крупнокалиберными орудиями – мы видели на корме гигантскую куполообразную броню одного из них, – не только гидромониторами, позволяющими струей воды резать паковый лед, но… несомненно, также и секретным оружием для пуска ракет с ядерными головками и образования завесы радиоактивных газов, от действия которых жители Америки обречены погибать в страшных мучениях.

На мостике флагмана мы видели людей с кровожадными улыбками, читавших на борту нашего парохода имя незабвенного военного министра, памятник которому красуется в Вашингтоне, но заветы которого преданы ныне забвению. Мировой коммунизм, которого так страшился Форрестол, стоит перед нами, подобно тигру, не отгороженному теперь ни решетчатым забором, ни металлическим занавесом. Только видя это хищное чудовище, можно осознать всю ту смертельную опасность, которая грозит цивилизации, усыпленной безумной политикой сближения с коммунистическим миром.

Мы, потрясенные пассажиры корабля „Форрестол“, видели эту опасность воочию.

Полоса дыма простиралась до самого горизонта, и на ней, подобно зубам акулы на ожерелье войны, нанизаны были корабли. Их было несметное число. Они уходили за горизонт, и кто знает, на сколько миль…

Мы видели чудовищную армаду из сотен и сотен кораблей, способных перебросить на нашу мирную, беззащитную Аляску коммунистическую армию с танками, пушками, реактивными самолетами – армию коммунистической агрессии.

Пусть эта корреспонденция прозвучит предостерегающим воем сирены. Пусть подхватит она гневный голос истинных американцев, ратующих за вооруженный отпор международному коммунизму. И пусть умолкнут те, кто мямлит о мирной жизни непримиримых между собой лагерей. Надо смотреть правде в глаза. Нашу свободу могут защитить только мужественно сброшенные в нужном месте ядерные бомбы, отказ от применения которых – самоубийство; нас защитят только военные базы, расположенные в угрожаемых районах. Лучшая защита – это нападение! Поэтому нам нужно особенно ценить наиболее отдаленные от нас плацдармы военных действий. Мы обязаны снова и снова защищать эти дальние рубежи свободного мира, будь они в Азии, в Африке или в Европе. Во имя национальной обороны нужно все непримиримее быть к тем, кто внутри нашей страны действует в чуждых нам интересах, прикрываясь нашей конституцией, якобы дающей право действовать во вред Америке, надо нетерпимее быть к нашим домашним коммунистам. Пусть почувствуют некоторые наши мягкотелые лидеры, что их политика примирения чревата опасностью коммунистической агрессии, которая на этот раз может угрожать не только далеким от нас странам, но и самой Америке. Именно это и почувствовали мы в Арктическом бассейне, отделяющем нас от коммунистического мира, увидев здесь эту опасность собственными глазами!»

Это была первая корреспонденция Джорджа Никсона, которой он угодил «бешеным».

Его творение было напечатано в нескольких близких «бешеным» газетах и влилось в общий хор воплей, призванных оглушить вновь выбранных конгрессменов и повлиять на политику в верхах. Разумеется, истерические выкрики мистера Джорджа Никсона об агрессии советских кораблей были столь же правдивы, как и его красочное описание зловещего дыма, вырывающегося из пароходных труб.

Дело в том, что из труб полярных кораблей не вырывалось и не могло вырваться ни одного клуба дыма по той простой причине, что ни на одном из них в кочегарках не жгли угля. Могучие паровые машины, как и прежде, вращали винты, но пар получался не в старинных паровых котлах, а в установках, где ядерная энергия предназначалась отнюдь не для тех ужасов, которыми пугал мистер Джордж Никсон.

Виктор Омулев, знавший из письма Майкла о его кузене Джерри, меньше всего предполагал, что этот вчерашний неудачник, перо которого «стоило меньше, чем перо на долларовой шляпке», проплывает сейчас мимо кораблей строительной флотилии.

Виктор стоял на корме флагманского ледокола-гидромонитора, способного и давить, и резать лед, и любовался остающейся за ним пенной дорогой, пересекающей линии бегущих волн. Казалось, что идущая сзади цепочка кораблей входит в эту проложенную в море просеку.

Подошел Денис. Его квадратное лицо улыбалось, глаза щурились, коротко стриженные усы топорщились.

Он оперся о реллинги рядом с Виктором и стал молча глядеть на клокочущую за кормой воду. В пенных водоворотах чувствовалась могучая сила скрытых винтов, оставлявших за собой долго не исчезающий след.

– Это и есть единственный след, какой люди в море оставляли, – сказал Денис, кивнул на пенную просеку, – море не земля, сразу всякий след людской сотрет!..

– Представь, я тоже думал о следе… Денис хитро сощурился:

– Я порой задумываюсь, на воду глядя, и представляю, как учитель географии моих хлопчиков когда-нибудь на уроке будет спрашивать: «А ну, Денисюк, что это за линия здесь на карте вдоль сибирских берегов обозначена?» А сынишка подумает: «Это мой батька строил». И прочтет надпись!..

– Я предпочел бы, чтобы на карте прочли мое имя. Денис укоризненно покачал головой.

– И об этом ты согласился бы написать Майклу? Виктор багрово покраснел и не стал продолжать разговор.

Перед отъездом гайдаровцы получили от Майкла еще одно письмо. Долго спорили, как на него ответить. До-. говорились, что каждый напишет о лучшем, что сделано им.

Вот о чем писал Майкл:

«Друзья!

Сегодня решил вам черкнуть. Прошло больше двух лет с того времени, как мне захотелось увериться, что у меня нет товарищей по несчастью в вашей стране. Клянусь вам, что мне в сто тысяч раз было приятнее узнать, что у меня там есть товарищи не по несчастью, а по мечте. Я молчал, и могло показаться, что ваш ответ не произвел на меня никакого впечатления. Но это неверно. Именно сегодня мне хочется ответить вам. Вчера я чуть было снова не стал ученым. Боссы наконец решили допустить меня в секретную лабораторию. Черт его знает, может быть, два с лишним года тому назад я и обрадовался бы этому. Но вот сейчас я заявил, что не пойду в лабораторию, которая никогда не займется „невесомым топливом“ для личных автомобилей. Почему я не пошел? Не хочу превращать в топливо живых людей. Джерри перед отъездом обругал меня ослом. Мне не нравятся ею последние сочинения. Он говорит, то я не понимаю, что такое бизнес. Я не обругал его ослом. Я обругал его шакалом. Нет, я не обругал, я назвал его шакалом, потому что он – шакал, подвывающий „бешеным“. Из газет я узнал о проекте ледяного мола. Неужели автор его Алексей Карцев, тот самый Алеша, с которым мы дрались? В воскресенье на пикнике я рассказывал об этом строительстве рабочим. Кажется, после этого у меня есть шансы вылететь со своего места у конвейера, где мое университетское образование не нужно боссу. Не думаю, чтобы это обрадовало мою девушку. Она все еще пребывает в „моих девушках“. Есть у нас такое страшное слово, знаменующее вечно неустроенное существование людей. Впрочем, она у меня неуемная оптимистка и строит такие планы нашего будущего, для которых понадобился бы размах вашего строительства. Мне кажется, что в последнее время я начинаю находить себя, а если не себя, то свой путь. Я хотел бы, чтобы он встретился с трассой вашего мола. Жму ваши руки, дорогие друзья.

Ваш Майкл».

В дни, когда американская пресса на все лады перепевала версию о грандиозной морской демонстрации коммунистов против Аляски, в Карском море действительно происходило что-то похожее на морские маневры. Гигантская эскадра, в которой, впрочем, не было ни одного военного судна, разбившись на группы по шесть-семь кораблей, развертывалась своеобразным боевым строем.

Группы кораблей, едва видимые на горизонте, занимали исходные положения.

В штурманской рубке гидромонитора над картой с красными кружочками, пунктиром идущими от Новой Земли к Северной, склонились командир флотилии и капитан гидромонитора Федор Иванович Терехов, начальник Полярной строительной экспедиции, как на первом этапе называлась Великая Полярная Стройка, Василий Васильевич Ходов и один из его помощников, инженер Алексей Карцев.

Федор Терехов отмечал на карте, какие корабли уже бросили якорь, став на рейде в местах, где должны появиться ледяные быки будущего мола.

Алексей, отойдя от карты, смотрел в иллюминатор. Ближние корабли выстраивались по кругу, как бы очерчивая своими корпусами линию ледяного берега будущего искусственного острова.

На море была мертвая зыбь, отголосок далекого шторма. Ледокол лениво переваливался с борта на борт. Волны походили на редкие и пологие складки холмов.

Алексей смотрел на воду. Она медленно то приближалась, то удалялась, свинцовая, кажущаяся непрозрачной.

Что там внизу? Алексей никогда не спускался на дно. Сегодня он сделает это впервые.

«Где-то там на дне вездеход, погибшие товарищи… Первые разведчики, как она говорила. Галя, Галя! Ты никогда не писала мне, но сделала крюк в пятьсот километров, чтобы заехать на Дальний Берег и повидаться со мной».

Алексей обернулся на шум в дверях. В рубку вошел Александр Григорьевич Петров.

Присутствие дяди Саши на строительстве ледяного мола было так же естественно, как и то, что он в свое время, после окончания сибирских строек, вернулся в Арктику.

Когда было принято решение о начале возведения ледяного мола, дядя Саша, океанолог, стал просить использовать его былой опыт эпроновца на водолазных работах. Но Центральный Комитет партии рассудил по-иному. Он направил Александра Григорьевича партийным руководителем Великой Полярной Стройки.

На дяде Саше был непромокаемый плащ с откинутым назад капюшоном. Обеими руками он придерживал под мышками два сверкавших полированными поверхностями металлических ящичка.

Войдя в рубку, Александр Григорьевич поставил ящички на разложенную по столу карту.

– Принес? – спросил Ходов, поднимая от карты худое лицо с ввалившимися щеками.

Александр Григорьевич положил на ящички руки.

– Торжественная минута, – сказал он и оглянулся на стоявшего у стены Алексея.

Федор отошел в угол рубки, словно предоставляя остальным решить вопрос, о котором будет идти речь.

– Два ящичка… нержавеющая сталь, – сказал дядя Саша. – Пролежат тысячелетия.

Ходов открыл крышки ящиков. В первом из них лежала стальная пластинка с выгравированной на ней датой дня начала Великой Полярной Стройки. Ее предстояло зарыть в дно Карского моря на месте, где поднимется первый ледяной бык сооружения.

Во втором ящичке хранилась стальная пластинка с именами трех погибших в этом месте строителей мола: Галины Волковой, Матвея Доброва и Ивана Вылки. На обратной ее стороне были выгравированы портреты погибших.

Алексей взял в руки пластинку с портретами. На него смотрело задумчивое лицо девушки с прямой линией сросшихся бровей, с мечтательным взглядом темных глаз.

«Вот такие в войну становились героями», – подумал он и осторожно положил пластинку в ящичек. Пальцы плохо слушались, и она звякнула, коснувшись дна.

– Начнем монтаж каркаса двух островов одновременно, – решительно сказал Ходов. – С первыми кессонами спустимся я и Карцев. Алексей Сергеевич, – обратился он к Алексею, – берите ящик… вот этот, с датой начала строительства. Я заложу в дно другой.

Алексей покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Закладывайте сооружение вы, Василий Васильевич. Вы – начальник строительства. А мне позвольте отдать последний долг товарищам…

– Ну что ж, – сказал Ходов, отходя от иллюминатора. – Корабли уже встали по местам, Федор Иванович, распорядитесь о спуске катера, чтобы доставить меня на ледокол второй группы. Я опущусь с вторым кессоном.

– Почему? – попробовал протестовать Алексей. – Вам по праву начальника надо опускаться с кессоном номер один.

– Простите, мы спустимся одновременно. Вы отсюда, а я с ледокола второй группы, – безапелляционно заявил Ходов.

– Надо будет объявить об этом людям, они уже собрались на палубе, – сказал Александр Григорьевич. – Настроение у молодежи приподнятое.

Выйдя на крыло капитанского мостика, с которого видна была заполненная людьми палуба, дядя Саша сделал знак рукой.

Весь экипаж замер внизу, как по команде «смирно».

– Товарищи строители! – громко сказал Александр Григорьевич. – Наступает торжественная минута. Через некоторое время на дно спустятся наши подвижные кессоны, «подводные черепахи», как вы их прозвали. Произойдет закладка великого полярного сооружения.

Мы заложим в дно под будущим сооружением памятные знаки о начале стройки и первых погибших ее строителях. Эти знаки вовсе не надо находить здесь спустя тысячелетия, они закладываются во имя нашего времени и для нас самих, для выражения того чувства, которое переполняет наши сердца.

Позади парторга строительства стояли Ходов и Карцев со стальными ящичками в руках.

Короткий митинг закончился.

К Алексею подошел Виктор Омулев.

– Прошу прощения, Алеша, – начал он, отводя Алексея в сторону. – Умоляю об одолжении. Конечно, я геолог… Разведка грунта и так далее. Официально говоря, мне не обязательно спускаться на дно с первым кессоном, но… если взять меня, скажем, вместо обреченного на бездействие врача…

Алексей пытливо посмотрел на смущенное, покрасневшее лицо Виктора.

– Ты хочешь быть вместе с нами в этот момент?

– Ты чуткий, Алексей, – заморгал Виктор короткими ресницами и, вынув платок, стал вытирать лицо. – Ты чуткий… Мы поймем друг друга. Я не буду там, внизу, лишним! Клянусь своим именем. Я хочу, чтобы мы вместе с тобой увековечили не только память о товарищах, но и начало самого сооружения.

– Это сделает Ходов, – сухо ответил Алексей. Виктор понизил голос:

– Сооружение фактически заложит тот, чей остров поднимется первым. Строго конфиденциально! Мы уже договорились с Денисом, – и Виктор поднял палец.

Алеша укоризненно покачал головой.

– Эх, Витяка! Ты претендуешь на чуткость, а меня понять ты не способен.

Виктор испугался, думая, что Алексей откажет ему в просьбе, но Алексей, угадав его мысли, успокоил его:

– Хорошо, хорошо, ты спустишься с нами. Посмотришь дно глазом геолога.

На палубе начиналась суета.

– Опускать «черепаху»!

– Построиться по бригадам!

По палубе быстро катили легкие строительные машины, которые должны были облегчить под водой труд полярников.

Алексей Карцев прошел на корму. Там, выстроившись, замерла команда кессона: подводники, одетые в непромокаемые спецовки.

Командир подвижного кессона Нетаев, невысокий моряк с тонко очерченным лицом, увидев Карцева, подошел к нему и отрапортовал о готовности кессона к спуску под воду.

Кессон, действительно напоминавший исполинскую черепаху, возвышался на корме, как стальная куполообразная броня морского орудия.

Рулевое управление и винтомоторная группа, высовывающиеся из-под панциря, еще больше увеличивали сходство с черепахой. На панцире был даже характерный рисунок – переплет огромных окон, сделанных из толстой прозрачной пластмассы.

Карцев оглядел своих товарищей по спуску. Он видел торжественно-напряженные молодые лица. Вот и сосредоточенный Денис, вот Витяка, подмигнувший Алексею.

Алексей отдал команду, и подводники один за другим стали нырять под панцирь «черепахи», приподнятой над палубой подъемной стрелой.

Алексей и Нетаев вместе с корабельным врачом следили за проходившими людьми. Врач в немногих словах напутствовал каждого из них, в последний раз напоминая об особенностях работы при повышенном давлении воздуха в кессоне, где вода должна быть вытеснена сжатым воздухом.

Наконец нырнул под панцирь и правофланговый Денис.

– Прошу вас, товарищ командир кессона, – пригласил Нетаева Алексей.

Карцев ©стался последним. Федор крепко пожал ему руку. Подошел дядя Саша и обнял Алексея.

– Держи все время связь, Алеша! Помни, в первый раз спускаетесь, – сказал он.

Терехов взял переданную ему радистом телефонную трубку. С кессоном была теперь только телефонная связь. Подводники прильнули лицами к окнам, кессона, смешно расплющив носы. Голосов их уже не было слышно. Терехов отдал команду. Запыхтела лебедка. Гигантская «черепаха» дрогнула, еле приподнялась над палубой, качнулась и поплыла к реллингам. Моряки и строители уступали ей дорогу, махали шапками и кричали.

Подбежал радист и передал Терехову радиограмму с соседнего ледокола. Федор прочел и сказал Алексею в телефонную трубку:

– Старт дан. Кессон номер два тоже погружается. Желаю успеха.

«Черепаха» прошла над реллингами и повисла над водой. Корабль медленно переваливался с борта на борт, «черепаха» то поднималась, то опускалась к самой поверхности.

Снова заработала лебедка.

«Черепаха» пошла вниз и коснулась воды, канаты ослабевали. Кессон теперь уже плыл. Над водой виднелась верхушка шара, сам же воображаемый шар словно был скрыт в глубине. К нему тянулись канаты и шланги. Машины кессона сейчас не работали, хотя могли самостоятельно обеспечивать кессон в течение некоторого времени воздухом и энергией. «Подводная черепаха» пока получала то и другое от ледокола.

Диаметр видимой части шара стал уменьшаться. В кессоне заполнялись водой цистерны, и он начал погружаться. Все меньше и меньше становился видимый сегмент.

Люди лежали животами на реллингах, махали фуражками.

Вода сомкнулась над верхушкой кессона. Ленивая волна прокатилась над тем местом, откуда тянулись канаты и шланги. На палубе гидромонитора прозвучало дружное «ура».

Вода в море оказалась прозрачной. Через ее толщу виднелось расплывающееся в зеленой тьме пятно. Пятно вдруг вспыхнуло. В кессоне включили электричество.

В этот час меж пальм и сосен, берез и эвкалиптов парка, раскинувшегося позади многоэтажного города науки – Московского университета, – у громкоговорителя толпились студенты. Многие из них, слушая репортаж с далекого гидромонитора, завидовали хорошей светлой завистью тем, кто опускался сейчас на дно Карского моря.

На мостах в Ленинграде, на холмах живописного Львова, над бухтой Золотой Рог во Владивостоке разносился голос из множества усилителей.

Не было в Советской стране уголка, где не слушали бы сейчас рассказа о спуске на дно моря первого кессона Полярной строительной экспедиции.

И не только удачи мысленно желали слушатели своим отважным землякам, они думали в этот миг, что и они сами какой-нибудь сделанной ими деталью или хотя бы днем своего труда участвуют в этой Великой Полярной Стройке.

В коммунистической и прогрессивной печати за рубежом появились экстренные сообщения: «Вновь мы узнаем еще об одном советском жизнеутверждающем замысле, призванном изменить облик далекой и суровой ледяной страны, манившей к себе в течение столетий бескорыстных исследователей из многих стран». Голландцы вспоминали Баренца, норвежцы – Нансена и Амундсена, французские газеты – де Лонга, шведские – Норденшельда, итальянцы писали о Нобиле, экспедиция которого была спасена советскими кораблями. Японские газеты указывали на заслуги русских землепроходцев и исследователей: Дежнева, Беринга, братьев Лаптевых, лейтенанта Врангеля, напоминали исторические рейсы советских кораблей, положивших начало арктическим навигациям, «Сибирякова» и «Литке», наконец, о героической эпопее станции «Северный полюс». Английская рабочая газета писала: «В былое время смелые полярные исследователи самоотверженно боролись и погибали во имя науки в невыносимых условиях полярных морей. Советские люди, уже победившие вчера пустыни, хотят ныне сделать полярные моря такими же судоходными, как Ла-Манш или Средиземное море, и сделать это во имя счастья мирных людей».

Реакционные газеты молчали.

Глава седьмая. В глубине

За окнами кессона становилось все темнее и темнее. Яркие лампы освещали толщу воды на несколько метров. Стайки рыб пунктирными штрихами проносились мимо взволнованных подводников.

– Нерпа! Глядите, – воскликнул Денисюк. Действительно, метрах в двух от окна двигалась темная тень с круглой головой. Она совсем близко подплыла к стеклу, и на людей посмотрели два огромных любопытных глаза.

– Ух ты! Глазищи какие, вроде человеческие! – отшатнулся кто-то от окна.

– Это вода искажает.

– Эх, выстрелить бы в нее, – сказал Виктор.

– Что тебе зверюшка сделала?

– Это спорт!

Карцев прошел в рубку управления к Нетаеву. Моряк сидел в небольшой кабине в удобном кресле перед пультом со светящимися циферблатами и белыми рычажками и кнопками. За выпуклым стеклом виднелась слабо освещенная толща воды.

– Канат уже отцепился, – полуобернувшись, сказал Нетаев. – Наполняю водой резервуары. Погружаемся.

Кессон был устроен подобно подводной лодке. С наполненными водой резервуарами он мог самостоятельно спуститься на дно, при выкачивании же из них воды всплывал на поверхность или приподнимался со дна для передвижения.

– Глубина двенадцать метров, – указал Нетаев на циферблат.

– Еще метров пятнадцать осталось, – отозвался Алексей.

Он взглянул в боковое окно рубки. Оно вело в центральную рабочую камеру, помещавшуюся в нижней части кессона. Камера эта с куполообразным сводом снизу была заполнена сейчас водой, которая поднималась по мере увеличения глубины, сжимая оставшийся под куполом воздух. Когда кессон достигнет дна, Нетаев включит компрессоры и вытеснит воздухом воду из камеры так, чтобы она осталась только ниже кольцеобразной рабочей площадки, идущей вдоль сферической стенки.

Молодые подводники вглядывались в зеленоватую воду, стараясь проникнуть в таинственный мир, чуть приоткрывшийся перед ними.

– Треска, трещечка, честное слово! – восторженно говорил один строитель, из Архангельска родом. Он указывал на мелькающие перед стеклом тени.

– А может, это сельдь? – усомнился Денисюк.

– Сельдь тоже здесь встречается, только трещечка размером побольше… она метров до полутора бывает.

– Ничего на вкус рыба… только с ароматом.

– Ничего?! – с презрением воскликнул помор. – Да лучшей рыбы в мире нету!

– А вот стайка, это корюшка, – сказал один из комсомольцев-полярников.

В верхнее окно виднелось странное мрачное «небо», по которому проносились не то облака, не то тени.

– Волны, – пояснил все тот же полярник.

– На дне! – послышался в репродукторе голос Нетаева. – Прошу приготовиться к переходу в рабочею камеру. Поднимаю в шлюзе давление воздуха.

Помещение, где находились подводники, называлось шлюзом. Для того чтобы перейти из шлюза в рабочую камеру, где давление воздуха, вытеснявшего воду, достигало двух атмосфер, подводники должны были понемногу привыкнуть к повышенному давлению. Дверь в рабочую камеру могла открыться лишь тогда, когда давление в шлюзе и рабочей камере сравняется.

«Подводная черепаха» спустилась на дно. Электрические компрессоры кончали свою работу, вытесняя воду из камеры. Чтобы «черепаха» при этом не всплыла, одновременно заполнялись водой резервуары.

Алексей через окно следил за тем, как опускался в камере уровень воды. Обнажилась кольцевая площадка с разложенными на ней металлическими коленчатыми патрубками. Мокрые, они казались только что выкрашенными. Их предстояло заложить в дно, чтобы потом вставить в оставшиеся отверстия опущенные сверху трубы.

Нетаев повернул рычажок, впуская в резервуары дополнительную порцию воды. Потяжелевший кессон плотно сел на дно. Круговой нож, которым кончался его панцирь, врезался в ил.

Алексей прошел в шлюз. Подводники выстроились около двери. Однако открыть эту дверь все еще было нельзя. Нетаев не торопился с увеличением давления. Люди должны были привыкнуть.

Виктор ворчал:

– Спорт есть спорт. Надо скорее начинать. Держу пари, что в кессоне номер два уже открыли дверь. Первым должен подняться наш остров! Верно я Денис?

– Соревнование так соревнование! Денис сделал вид, что засучивает рукава.

Стрелка манометра, как казалось Виктору, двигалась медленнее большой стрелки часов, висевших рядом е манометром.

Наконец послышалась команда Нетаева:

– Открыть дверь в рабочую камеру!

Денис схватился за ручку и распахнул дверь перед Алексеем.

– Проходите, проходите, ребята, – говорил Алексей.

– Нет, это не дело, – протестовал Денис. – Зачинщику место, – говоря это, он оттеснял от двери товарищей.

Алексей, немного конфузясь, прошел в рабочую камеру. Вслед за ним в полном молчании вошли и построились на кольцевой площадке остальные подводники.

Глаза всех были устремлены на дно. Покрытое в углублениях водой, оно казалось топким болотом.

Алексей сошел вниз, и его сапоги сразу увязли в иле. В руках у Карцева был серебристый ящичек.

Алексей снял шапку.

Обнажили головы и – все строители. Минуту длилось торжественное молчание. Виктор стоял с низко опущенной головой. Алексей взглядом пригласил Дениса. Держа лопату в руках, тот спрыгнул на дно, Увязая в нем хлюпающими сапогами, он подошел к Алексею.

– Товарищи, – сказал Алексей. – Задолго до нас в этом месте Карского моря побывали геологи, подготовившие нашу работу. В числе этих геологов были наши товарищи: Галя Волкова, Матвей Добров и Ваня Вылка. Они погибли за наше общее дело. Под основание ледяного мола мы заложим на вечные времена этот ящичек с их именами и портретами.

Денис вырыл небольшую ямку. Она тотчас заполнилась водой. Алексей осторожно опустил в нее ящик. Денис передал ему лопату. Алексей забросал ящик илом.

– Здесь вырастет один из первых наших ледяных островов-быков будущего сооружения.

– Берись за дело, хлопцы! – подхватил Денис. Подводники спрыгивали на дно с площадки, не пользуясь лесенкой. И сразу стало шумно под сводом кессона.

Денис наклонился над грудой камней:

– Эй вы, раки-отшельники! Кш-ш отсюда! Выползайте, удирайте, а то зараз вмерзнете в лед! Брысь!

Ногами он рвал какие-то путающиеся водоросли.

– Цветок! Смотри-ка! И какой красивый! – остановился он над ямой, наполненной водой. В ней на камне виднелся действительно красивый цветок, будто чудом перенесенный на дно из оранжереи. Он напоминал хризантему.

– Это не цветок, а животное, актиния, – сказал комсомолец-полярник. – Она обжигает своими щупальцами, а потом свертывается, чтобы схватить добычу и проглотить ее. Это, брат, хищник.

Виктор был в другой части кессона и не слышал этого. Еще наверху, до спуска, он договорился с Алексеем, что будет не только изучать дно как геолог, но примет участие в работе наравне со всеми. Сейчас он шумно суетился, перебираясь с инструментом на дно.

Денис взял трубчатое стальное колено, напоминавшее большую скобу. В два его отверстия водолазы вставят трубы, которые соединятся этим зарытым в ил коленом.

Началась работа. Электрические вращающиеся лопаты почти мгновенно выкапывали заполнявшиеся водой ямы, одновременно вибрацией уплотняя ил. Над ямами укладывали деревянный шаблон с прорезями. В них опускали металлические колена. Стальные детали занимали свое место рядом с трепещущими щупальцами красавиц актиний. Отверстия в патрубках закрывались пробками, чтобы не попал ил. Водолазы, вставляя потом трубы, вынут пробки…

Местами в толще ила попадались камни. Лопаты не могли справиться с ними. В ход шли отбойные молотки. Кессон гудел от пулеметного грохота. Сверкали первые за всю историю Земли искры на дне Карского моря.

Скоро первый шаблон был заполнен. Его подняли. Над болотистой поверхностью дна рядами выстроились металлические патрубки. Отсюда наверх пойдут трубы, по которым потечет холодильный раствор, чтобы заморозить и дно, и морскую воду над ним.

– Прошу перейти на площадку, – послышался усиленный динамиком голос Нетаева.

Подводники вместе с Алексеем перешли на кольцевую площадку. Виктор, стоя на дне, вытирал рукавом мокрый лоб.

– Никак не думал, что на полярном дне так жарко, – сказал он.

Загудели стенки кессона. Заработали насосы, выкачивая из резервуаров воду. Кессон всплывал. Дно стало удаляться, покрываясь водой. Виктор продолжал стоять, словно ему было лень подняться на площадку. Вода дошла ему до колен, едва не заливаясь в голенища высоких сапог.

Он стоял в центре круга и вдруг, не двигаясь, стал неведомо как перемещаться к стенке. Виктору закричали, замахали на него руками.

Это двигался не Виктор, а кессон, переходя на новое место.

Виктор так и не забрался на площадку, а с геройским видом шагал посередине рабочей камеры, вместе с кессоном перемещаясь по дну. Всем казалось, что он шагает на месте.

Передвинувшись на длину рабочей камеры, кессон остановился и снова сел на дно. Вода опять была вытеснена. Рабочие спрыгнули к Виктору, и снова закипела работа.

Слово «закипела» очень подходило к тому, что происходило в кессоне. При работе винтовых лопат ил буквально кипел. Грохотали электромолотки, размельчая камни. Тяжелые колена перебрасывались с рук на руки, как перышки.

– Пошла! Пошла! – покрикивал Денис.

Виктор работал неумело, но с азартом, старался не отставать от Дениса.

Кессон снова всплывал, приподнимался со дна и передвигался на новое место. Он должен был проделать путешествие по кругу, образованному корпусами судов, вставших по контуру будущего полярного острова. Нетаев по приборам определял местоположение «черепахи».

Алексей заходил в рубку связи и говорил по телефону с ледоколом. Потом снова спускался в рабочую камеру.

– Работа идет полным ходом и во втором кессоне, они сделали столько же перемещений, как и мы, – сказал он.

– Э-э, хлопчики! Отстаем! Куда это годится! Налечь надо! – призывал Денис.

И снова гремели молотки, порошили ил лопаты, мелькали металлические патрубки.

Алексей стоял на кольцевой площадке, наблюдая за работой.

От вида меняющегося на глазах морского дна, от сознания, что над головой – слой морской воды, которая превратится в лед, Алексей испытывал волнение, которое могло бы сравниться лишь с состоянием музыканта, исполняющего любимое произведение, или с душевным подъемом художника, под кистью которого оживает холст.

Да, он, Алексей, хотел, чтобы именно этот бык поднялся над морем первым! Но он хотел этого так же, как хочет победы своей футбольной команды ее игрок, как хочет победы своего цеха любой его рабочий. Алексей далек был от мысли, чтобы этой победой закрепить за собой первенство в закладке сооружения. Для Алексея, каким он стал теперь, эта мысль была бы слишком мелкой…

Глава восьмая. Находка

Кессон приподнялся для очередного передвижения. Виктор, опять ленясь подняться на площадку, шел по колено в воде, оставаясь в центре круга. Вдруг кессон остановился. Шагающий Виктор заметно передвинулся.

– Товарищ Омулев, – послышался в репродукторе голос Нетаева. – Взойдите на площадку. Кессон уперся в препятствие. Я вынужден приподнять «черепаху» выше.

Виктору пришлось подчиниться.

Уровень воды оставался как будто неизменным, чуть ниже кольцевой площадки, но дно стало удаляться, словно медленно проваливалось. Подводники переглядывались. Кессон всплывал.

Дно было слабо видно. С краю, под выступом площадки, появилось расплывчатое пятно и стало двигаться к центру ограниченного площадкой круга.

– Колесо! – не своим голосом закричал Виктор. Все увидели колесо с резиновой шиной и надетой поверх шины гусеницей.

Подводники молча сгрудились на площадке…

Нетаев тоже видел из рубки выплывавший на середину камеры лежащий на боку вездеход с решетчатой буровой вышкой, походившей на ферму затонувшего моста.

При полной тишине кессон стал опускаться. Вода вытеснялась. Над ее поверхностью показалось колесо с гусеницей. Вода словно сбегала с лежавшей автомашины, как бы вытекая в невидимое отверстие. Взоры всех были прикованы к кабине.

Она была пуста. Алексей с жуткой реальностью представил себе трех геологов на снегу и уходящий на их глазах под лед вездеход.

Виктор спустился на дно и заглянул в кузов.

– Выпрыгнули! – сказал он.

– Не легче от этого, – вздохнул Денис.

– Как мы ловко на него угодили, – заметил кто-то.

– Первый ледяной остров намечено было воздвигнуть в точке, где в последний момент находился вездеход. Это значит, что мы определились точно, – через силу выговорил Алексей.

Люди молча смотрели на погибшую машину, стараясь представить себе участь покинувших ее людей.

– Поднимаю кессон, – послышался голос Нетаева. – Дал знать наверх о находке. Терехов сообщил, что водолазы поднимут машину на поверхность. Передвигаю кессон на следующую позицию.

– Подождите! – крикнул Виктор. – Я положу на кабину букет цветов!

Он тяжело спрыгнул на дно, схватил особенно большую и красивую подводную хризантему и тотчас замахал руками, стараясь сдержать крик боли.

Молча он забрался на площадку, продолжая трясти обожженной рукой.

Никто ничего не говорил. Вода снова смыкалась над погибшей машиной.

Люди, занятые исчезавшим в воде вездеходом, не заметили, как переменился в лице Виктор.

Видимо, ожог актинии причинял Виктору непереносимые страдания. Холодный пот выступил на его лбу.

«Отравлен… Погиб!» Он беспомощно оглядывался вокруг.

Передвинувшись, кессон снова остановился.

Виктор почувствовал легкое головокружение и поспешил сесть на площадку.

Алексей подошел к нему и, заботливо осмотрев распухшую руку, покачал головой. Виктор, как в ознобе, передернул плечами.

– Врача, – почти беззвучно потребовал он.

Он забыл, что сам уговорил Алексея взять его вместо врача.

Подошел Денис.

– Несмертельно, – гулким басом сказал он. – Беда только в том, что у нас на одного человека стало меньше. А во втором кессоне не ждут. Алеша, а что, если посадить нашего укушенного цветком Витяку в телефонную будку? Он вполне сможет поддерживать связь. А телефонист придет к нам вниз. То добре!

– Я знаю, что ожог актинии не может быть опасен, – сказал Алексей. – Если ты, Витяка, сможешь…

– Ах, я на все согласен, – ответил Виктор, раскачиваясь больше от воображаемой, чем действительной боли. – На все согласен, лишь бы скорее сообщить наверх. Пусть пришлют врача в водолазном костюме.

Денис и Алексей переглянулись, пряча улыбки.

Виктор был уверен, что, поднимаясь по лестнице, он совершает подвиг.

Телефонист охотно согласился уступить место Виктору и показал ему, как управлять несложной аппаратурой. Рычажок включает микрофон и динамик, другой переводит связь на телефон. Телефонист сбежал по крутой лесенке в рабочую камеру. Алексей подождал, пока Виктор едва звучавшим голосом рассказал врачу о своей беде.

– Крепитесь, молодой человек, – послышался в динамике хрипловатый голос доктора. – Мужайтесь, вам ровным счетом ничего не грозит. Такие ожоги опасны лишь для мелких рыбешек…

«Что за намек?» – рассердился Витяка.

Успокоенный Алексей опустился к работающим.

Доктор пошел за книгой, чтобы прочитать Виктору, как он того потребовал, место о хищных актиниях.

Витяка терпеливо Ждал, уныло сидя на диване. Снизу доносился шум работающих механизмов.

Доктор вернулся и с нескрываемой иронией стал читать успокаивающие строчки.

Взбешенный Виктор выключил репродуктор.

«К черту! Не желаю слышать про мелкую рыбешку! Да, Виктор Омулев не мелкая рыбешка. И очень хорошо, что все это знают!»

Приглушенный телефон трещал. Мигала сигнальная лампочка.

«К черту, к черту!» – твердил Виктор, не желая снова услышать насмешливый голос доктора.

А может быть, это какая-нибудь страшная, никому не известная актиния? Может быть, жизнь его, Виктора Омулева, сейчас в опасности?

Виктор лег на диван. Телефонную трубку он снял, чтобы создать наверху впечатление, что приемная аппаратура включена. Но слушать успокоения врача он не будет. К черту!

Трубка назойливо трещала. Но если бы Виктор прижал ее к уху, услышал бы не голос врача, а спокойный, размеренный голос Федора:

– Передайте Карцеву. Туман. Только что в море обнаружены близкие ледяные поля. Целесообразно прекратить работу и подать кессон. Почему не отвечаете?

В арктической природе перемены происходят с поразительной быстротой. Виктор, как никто другой, знал это, но он не слышал предупреждения, лежа на диване и подняв здоровой рукой опухшую. Шуршание в трубке прекратилось.

Виктор лег на бок и закрыл глаза.

Снова затрещало что-то в трубке.

«Черт возьми! Не дают покоя!» – со злобой подумал Виктор и приложил трубку к уху.

– Последние минуты, – слышался в трубке голос Федора. – Преступное легкомыслие. Приказываю от имени начальника немедленно подняться. Доложите немедленно, какое принято решение товарищем Карцевым. Ждать больше невозможно. Льды надвигаются.

Озноб пробежал у Виктора по спине. Теперь он совсем забыл о больной руке.

– Пов… повторите сообщение… – пролепетал он в микрофон. – Я не мог его передать… по болезни…

Федор четко повторил то, что впустую говорил уже несколько раз. Льды вынырнули из тумана. Первые льдины уже проходят над кессоном. Нужно было подняться…

– На Алексея Карцева и на вас лично ложится ответственность га прерванную связь, – жестко закончил Федор.

– Я не мог, я не мог… честное слово, – сбиваясь, заговорил Виктор. Им владел теперь страх действительно надвигающейся гибели. Все недавние, преувеличенные страдания были позабыты. – Я же терял сознание!

– Не теряйте, по крайней мере, времени! – повелительно крикнул Федор. Виктор никогда не слышал, чтобы он повышал голос. – Передайте предупре…

Голос в репродукторе прервался. Тщетно щелкал Виктор рычажками. Ни в репродукторе, ни в телефонной трубке не было слышно характерного фона.

В ужасе Виктор опустился на диван.

«Связь прервана!»

Внизу трещали молотки. Виктор откинулся на спинку дивана. Через верхнее окно виднелась не зеленая, как минуту назад, а черная, словно нефть, вода.

«Значит, льды уже над кессоном. Теперь… не подняться! Неужели смерть?» Он, геолог Омулев, который подавал такие надежды, не будет существовать!.. Через несколько часов он будет лежать на этом диване с темными кругами перед глазами, судорожно глотая воздух, раздирая рубашку на груди, задыхаясь… Это невозможно! Почему именно он должен умереть?!

Как пьяный встал он с дивана. Ноги подгибались. Он ухватился за стену больной рукой, но даже не заметил этого. Лоб покрылся испариной. Пот стекал на глаза.

Виктор поплелся к лестнице, чтобы рассказать всем о грозящей гибели. Все его существо протестовало. Он готов был кричать. Шум работающих в такую минуту механизмов казался ему кощунством.

Глава девятая. Во льдах

Льды надвигались на гидромонитор. Ветер пригнал их из-под полюса – матерые, старые, лютые, видавшие виды льды, с рубцами и морщинами торосов, следами ледовых боев. Холодная, ледяная броня, равнодушная к любым ударам стали, надвигалась на корабли неотвратимо, тупо, грозно.

Федор Терехов приказал кораблям-холодильникам и транспортникам отходить на юг. Одновременно он дал приказ шести ледоколам из других групп прийти на помощь гидромонитору. Тяжелые ледоколы подходили один за другим.

Гидромонитор уже отнесло на юг ст места, где лежал на дне кессон. Предстояло прорваться к северу, но действовать надо было только вместе с остальными ледоколами. Такие льды не под силу даже гидромонитору.

Ходов прилетел на вертолете.

Начальник строительства был взбешен поступком Алексея. Щеки его провалились больше обычного. Под кожей ходили желваки. Глаза мрачно горели.

Сойдя на палубу, он скомандовал подбежавшему радисту:

– Связь с Москвой… с Волковым, немедленно!

– Я и хотел вам доложить, Василий Васильевич, не успел… Товарищ Волков у микрофона. Ждет вас.

– Так чего же вы молчали? Он прошел в радиорубку.

– Поля страшные, товарищ Волков, – сразу сказал он в микрофон. – Допускаю, что ледоколам не выдержать такого боя. Люди на дне…

– Понимаю, – ответил спокойный голос.

– Примем все меры, товарищ Волков, но…

– Хорошо. Все ясно. Бейтесь со льдами. Я поговорю сейчас с командованием воздушными силами.

– Я понял вас, но считаю долгом напомнить… здесь мелко… слой воды может не предохранить кессон… Бомбить нельзя.

– Я сообщу вам, что мы предпримем со своей стороны, однако ищите свое решение и рассчитывайте пока только на свои силы.

Ледокол содрогнулся. Ходов ухватился рукой за край стола. Палуба под ними стала покатой, накренилась от носа к корме. Снаружи через переборки донеслось шипение, словно пар вырывался из предохранительного клапана.

– Что там у вас? – спросил Волков.

– Началось, – коротко ответил Ходов.

– Сообщайте каждые четверть часа.

Прямой, несгибающийся, будто деревянный, шагая непомерно широко, Ходов направился на капитанский мостик.

У борта из длинного ствола, похожего на зенитное орудие, вырывалась тонкая струя, врезавшаяся в лед. Там, где она его касалась, вверх вздымались клубы пара, словно струя была из расплавленной стали.

Ходов взбежал по трапу. На мостике стоял Федор Терехов. Его сощуренные глаза, направленные на грозное ледяное поле, словно примерялись, прицеливались.

Сейчас капитан отнюдь не думал о спасении людей, погребенных на дне, не вспоминал даже о друге. Он видел перед собой только противника – льды. Ожесточенно спокойный, он вступал в бой, расчетливый, ловкий и упорный.

В другое время он никогда не пошел бы на штурм такого льда, но сейчас…

– Вперед, до полного, – скомандовал он.

Штурман, стоявший у ручки телеграфа, тотчас перевел ее.

Корпус ледокола, перед тем отступившего для разбега, задрожал от предельного напряжения.

Все быстрее вращались винты. Вскипала вода за кормой. Ошалело крутились там разбитые льдины, как раненые звери, ныряли в воду. Со всего разбега налетел корабль на край ледяного поля В буфете кают-компании задребезжала посуда. За кормой бесновался водоворот.

Ледяная стена преградила ледоколу путь. Но он, упершись в ее кромку, все лез вперед. Его нос был уже на снегу. Со звоном шипели гидромониторы. Две гигантские раскачивающиеся шпаги рассекали лед. Но они не могли пробить его на всю глубину. Если метровый, даже полутораметровый лед полностью разрезался водяной струей, то этот могучий паковый, толщина которого была не менее трех метров, лишь надрезался.

На подпиленную льдину ледокол вползал подобно допотопному бронтозавру, выбиравшемуся из лагуны. Тысячетонной тяжестью налег он на ледяную броню, силясь продавить ее. Лед словно напрягся из последних сил, стараясь выдержать непомерный груз, но ему были нанесены тяжелые раны водяными шпагами, и белая броня не выдерживала, трескалась. Трешины лучами разлетелись от пропилов, бороздя поверхность льда. Ледяное поле провалилось под ледоколом.

Вновь зашипели струи, распиливая не тронутый еще лед.

– Назад, – командовал Терехов.

Вскипала вода за кормой, разбитые льдины ныряли и выскакивали из воды. Ледокол отходил для нового разбега.

И опять обрушивалась стальная громада на неприступную ледяную крепость, рвалась в наметившуюся уже брешь между ровными пропилами гидромониторных струй.

Выбирая себе наиболее трудную часть поля, Терехов штурмовал лед. Он указывал по радио другим шести ледоколам более легкие для штурма места.

Ходов наблюдал за борьбой, и румянец покрыл его худое лицо. Он крепко сжимал холодные поручни, не замечая того, что был без перчаток.

То отступая, то кидаясь вперед, все семь кораблей общими усилиями откалывали от края ледяного поля кусок за куском.

Исчезла обычная сдержанность Терехова, его сухость. Глаза его горели, лоб был мокрым. Говорил он отрывисто, казалось бы, спокойным голосом, но в этом голосе чувствовалось внутреннее напряжение и радость борьбы. Федор быстро перебегал с одного конца мостика на другой, снова приглядывался, прицеливался, выбирал.

Как опытный полководец, наносил он удары. Мысленным взором намечал будущие трещины, подобные стрелкам на штабных картах наступления!

Да, для Терехова это было наступление!

Он бил вглубь, чтобы где-то там сошлись бегущие с разных сторон от штурмующих кораблей трещины. Он окружил этими трещинами нетронутые белые пространства, как в прорыв, направлял в образовавшиеся расщелины стальные свои чудовища, брал огромную льдину в клещи, изолировал ее от ледяного поля и уничтожал последним ударом мощного гиганта.

В ушах стоял свист, скрежет, гул схватки. И невольно вспомнилась ему первая его встреча со льдами, когда затерли они несчастную резиновую лодочку…

Оглянувшись, он увидел бородатое лицо дяди Саши.

Парторг строительства тоже стоял на капитанском мостике. Как и Ходов, он переживал все перипетии борьбы, ни на минуту не забывая о людях в кессоне.

Дядя Саша верил в Федора. Немало выдержал Федор боев, немало нанес поражений ледяному врагу.

Но сейчас наступали льды.

Терехову лишь казалось, что наступает он. На самом деле поле теснило его. Несмотря на то, что ледоколы откалывали льдину за льдиной, все безмерное поле двигалось к югу.

Терехов попросил парторга строительства передать распоряжение.

По команде Александра Григорьевича подрывники сошли на лед, решив силой взрывов расчистить ледоколам путь.

Взлетел в воздух первый фонтан льда и черного дыма. Взрывы следовали один за другим, словно била по льду невидимая артиллерия, словно бомбили Поле незримые самолеты.

Семь ледоколов рвались в наступление, как гигантские танки.

Но все было напрасно…

Необозримое ледяное поле отодвигало схватку на юг.

Снег запорошил капитану виски. Терехов словно поседел за короткий час. Он стоял лицом против ветра и смотрел вдаль.

По трапу взбежал радист Иван Гурьянович. Его китель был расстегнут, волосы растрепаны.

Ходов спокойно взял из его дрожащей руки радиограмму, прочел, бесстрастно передал ее парторгу и подошел к Терехову.

– От штурма льдов отказаться, – своим обычным скрипучим голосом сказал он.

Терехову показалось, что он ослышался. Он вопросительно смотрел на начальника строительства.

– Прекратить штурм льдов, – все тем же голосом повторил Ходов. – Передайте мой приказ и всем остальным ледоколам. Предложите им отходить на юг.

Федор как-то сразу осунулся. Ни на кого не глядя, подошел он к микрофону и отдал приказ об отступлении.

Ледяной бой прекратился. Замерли стальные воины. Они теперь казались притихшими, обессиленными. Как подбитые танки, стояли они, не двигаясь, во льду, вместе с ним дрейфуя к югу.

– Полным ходом на юг! – скомандовал Ходов. – Мы не можем терять ни одной минуты.

– Бежать? – горько спросил Терехов и повторил в микрофон: – Полным ходом на юг!

Было видно, как отступали остальные ледоколы, как они развернулись, начали удаляться.

Один лишь гидромониторный ледовый богатырь стоял недвижно, словно внезапно окаменев в разгар ожесточенной сечи.

– Что вы медлите, простите? – сердито спросил Ходов. – Связи с ними нет.

Терехов молча смотрел вдаль, словно опять хотел примериться, как лучше ему обрушиться на неприступную ледяную крепость.

К Ходову подошел парторг строительства:

– Василий Васильевич, я считаю необходимым сообщить группе Карцева, как действовать, и сделать все, чтобы люди продержались, пока придет помощь, чтобы они верили в спасение.

– Вы правы. Поддержка необходима, – сказал Ходов. – Но как это сделать?

– Достичь кессона берусь я.

– Вы? – резко обернулся Федор.

– Да, я. Я здесь самый опытный водолаз. Я спущусь в воду и доберусь до кессона.

– Погибнуть с ними хотите? – мрачно спросил Федор.

– Федя, – сказал дядя Саша, пристально глядя на Терехова. – Если бы ценой гибели можно было бы спасти людей, то многие бы вызвались. Речь идет о другом. Сейчас я должен быть с ними. Я получил по радио разрешение от парткома. Там не забыли, что я мастер подводного спорта.

Через двадцать минут человек в легком водолазном костюме спускался по капроновому трапу с борта ледокола.

Водолазный костюм был снабжен баллонами, обеспечивающими дыхание на несколько часов. В распоряжении водолаза имелась подводная аккумуляторная электрокара, применявшаяся аквалангистами. Держась за нее и управляя ею, можно было с небольшой скоростью передвигаться под водой.

Моряки и строители, стоя у реллингов, наблюдали за спуском.

С тревогой смотрел на появившиеся на поверхности воды пузырьки и капитан корабля Федор Терехов. На дно, под лед, уходил еще один дорогой ему человек.

– Прошу вас развернуться и в срочном порядке следовать на юг. Дорога каждая минута, – сказал ему Ходов.

Терехов почти с неприязнью взглянул на него. Корабль уже стоял кормой к северу.

– Вперед самый полный! – с трудом выговорил капитан.

Флагманский ледокол, расталкивая битые льды, устремился вслед за отступавшими кораблями.

Флотилия полярной стройки на всех парах уходила от победившего ее льда.

Терехов стоял на обзорном мостике, откуда обычно изучал льды, прежде чем вступить с ними в бой.

Теперь, скрестив руки на груди, он мрачно смотрел на исчезающую вдали белую полоску, в которую слилось непроходимое ледяное поле. Подняв глаза, он посмотрел на небо.

Там, очень быстро превратившись из точки на горизонте в сигарообразное тело с коротенькими, непомерно широкими крыльями, постепенно снижаясь, шел летательный аппарат новейшей конструкции.

Аппарат приближался совершенно бесшумно. Только когда он обходил по кругу ледокол, сверху словно рухнула лавина камня. Это был запоздавший звук реактивных двигателей.

Звук оборвался, и над сигарой появился вращающийся горизонтальный диск. Это вертелись лопасти геликоптерного винта, заменившего выключенные реактивные двигатели.

Сделав круг над ледоколом, аппарат замер в воздухе, как парящая птица.

Федор скомандовал вахтенному штурману:

– Стоп!

На обзорный мостик к Терехову поднялся Ходов. Оба молча наблюдали, как постепенно снижается реалет.

Реалет повис над обзорным мостиком. Из его кабины сбросили гибкую лестницу. Нижние ее ступеньки упали на палубу мостика и, подобно маятнику, перемещались из одного его конца в другой, отмечая качку корабля.

Сверху по лестнице спускался человек в сером кожаном пальто и такой же шляпе. Худощавый, стремительный в движениях, с орлиным профилем и жгучими глазами, он легко спрыгнул на палубу и, протянув руку, отрекомендовался:

– Овесян.

Ходов и Терехов молча пожали ему руку.

Академик что-то сказал Ходову. Моряки придерживали раскачивающуюся лестницу. Сверху спускался еще один пассажир реалета, долго нащупывавший ногой каждую ступеньку. Когда он наконец ступил на мостик, то сразу выпрямился и оказался выше всех.

– Прошу пройти со мной в каюту капитана, – предложил он Ходову и Терехову.

Это был Волков.

Через минуту из каюты капитана вышел вахтенный штурман и объявил на корабле «полундру».

Со спасательных шлюпок были сняты брезенты, всем на корабле приказано было надеть пробковые пояса и вооружиться защитными очками.

Взволнованные люди стояли на палубе и смотрели на еле видимую на горизонте полоску ледяного поля.

Люди в пробковых поясах высыпали на палубу и, запрокинув головы, смотрели на небо.

– Высотный бомбардировщик!

– На какой огромной высоте идет!

– Ждите, над льдиной развернется парашют.

– Парашют? – люди тревожно переглядывались. – Неужели взрыв? Уцелеют ли люди на дне?

Из капитанской каюты вышли Волков, Терехов, академик Овесян и Ходов.

Самолет на большой высоте прошел над ледоколом. Люди молча провожали его взглядом.

Глава десятая. Под водой

Дядя Саша медленно опускался в воду. Все более темной становилась над его головой зеленоватая поверхность с бегущими по ней тенями.

Он думал о людях в кессоне. Там были и те, кого он знал детьми. Когда-то он мечтал об их будущем, старался вообразить, какими они станут.

Сейчас он представил себе кессон, пустую рабочую камеру, на дне которой брошен инструмент и электрические лопаты. Люди, собравшись в воздушном шлюзе, смотрят в зеленоватую темноту через широкие окна, прислушиваются к звукам. Но на дне моря – гнетущая тишина. Шум корабельных винтов уже не доносится сюда.

Люди понуро сидят у стен. Кое-кто прилег, делая вид, что спит; некоторые ходят взад и вперед, словно запертые в клетке. Денис наверняка уговаривает кого-нибудь сыграть с ним в шахматы. Шахмат нет, и он мастерит их из кусочков бумаги, на которых рисует незатейливые фигуры. Едва ли кто станет с ним играть. Люди безучастно следят за Денисом. Алексей, конечно, заперся в рубке связи, понимая свою ответственность за случившееся.

Дядя Саша не имел семьи. Была у него в юности большая любовь, да неудачно все получилось. После этого он прямо с фронта и в Арктику уехал. Оказался однолюбом. И все нерастраченные чувства достались Феде, а потом Алеше и его друзьям. И эта любовь тоже была на всю жизнь.

…Над головой плыли неясные тени. Со всех сторон, и сверху и снизу, Александра Григорьевича окружала вода.

Мысленно усмехнувшись, он подумал, что вот былой мастер подводного спорта, когда-то страстный аквалангист, попал наконец в свою стихию. Это дало толчок его мыслям, и он стал думать о воде.

«У самого дна вода должна быть теплее. Любопытно будет проверить это. Атлантические воды, впадающие в Карское море с севера, должны стремиться по дну пройти в южную часть моря. Но ведь об этом самом и твердит профессор Сметанкин, хватаясь за спицу уже начавшегося вращаться маховика.

Профессор Сметанкин! Дмитрий Пафнутьевич! Ярость его всегда неистощима. Дмитрий Пафнутьевич остается самим собой. Говорят, что человек сам делает свою судьбу. Горькая у профессора Сметанкина судьба. Жена ушла от него вместе с детьми из-за невозможного его характера, и дети ничего общего не имели с отцом. Всегда непреклонный, он отказался от них, уже взрослых. И в своих суждениях он педантичен и резок.

Хватит ли тепла, которое Нордкапское течение принесет через Карские Ворота? Если говорить начистоту, то никто сейчас не может этого сказать. Прав ли в своих предупреждениях Сметанкин?

Он был бы прав, если б не было решения строить сначала опытный мол. Настаивать на прекращении опытного строительства неверно. Оно должно обогатить новыми данными географическую науку, ревнителем которой показал себя профессор Сметанкин. Нельзя ограничивать эту науку изучением лишь существующего. Надо менять лицо Земли, пробовать менять его, изучать результаты. Вот в чем не правы вы, Дмитрий Пафнутьевич! Я представляю, как будете вы потрясать скрюченным пальцами, если отгороженная часть моря замерзнет…» Водолаз, как в ознобе, передернул плечами, взглянул наверх. «Темно. Так же будет и тогда… Все наверху будет затянуто льдами!»

«Ну, это мы еще посмотрим! Современная наука всесильна! – бодро сказал себе Александр Григорьевич. – Кстати, посмотреть надо, куда мы плывем».

Он отчетливо представлял, в каком направлении надо искать кессон. Кроме того, он надеялся на вделанные в его шлем гидрофоны, подобные тем, которые подслушивают в море шум моторов подводных лодок.

Океанолог включил гидрофоны. До слуха его донеслись какие-то странные металлические звуки. Слышались удары, напоминающие выстрелы пушек и даже пулеметные очереди. Создавалось впечатление, что где-то идет бой. Не задумываясь над природой этих звуков, дядя Саша двинулся вперед Он прикрепил себя ремнем к подводной электрокаре, включил аккумуляторный мотор и медленно, со скоростью неторопливого пешехода, стал передвигаться под водой. Гул мотора мешал ему, и он изредка останавливался, чтобы свериться с направлением. Держась за ручку электрокары, плыть было легко.

Совсем близко от дяди Саши мелькнула быстрая тень. «Нерпа, – подумал он, – верно, за своего приняла». Зверь скользнул, почти задев человека, и испуганно бросился прочь.

Звуки в гидрофоне слышались все сильнее. Пришлось ослабить усиление, чтобы не оглохнуть. Дядя Саша делал все неторопливо. Он опять думал о своих молодых друзьях в кессоне. Выдержат ли они? Надо прибавить им сил, поддержать. Он твердо знал, чю нужен им.

У дяди Саши был электрический прожектор, но он берег его, экономя аккумуляторы. Зеленоватая тьма стала сразу густой, потеряла цвет. Дядя Саша понял, что над ним лед. Но он не боялся темноты и одиночества. Звуки напоминали ему, что под водой он не один.

Наконец дядя Саша включил прожектор. Луч вырвал из темноты мелькнувшую впереди рыбу и гнавшуюся за ней нерпу. Теперь, кроме металлических звуков, ясно слышались и голоса людей. Дядя Саша стал шарить лучом. Он наполнил водой балластный баллон электрокары, чтобы, держась за нее, опуститься на дно. Вот и «подводная черепаха»!.. Как потонувший колокол, лежал кессон на дне, окруженный светлым ореолом.

Дядя Саша подплыл к панцирю «черепахи», отыскал иллюминатор командирской рубки. В освещенном окне он увидел лицо Нетаева. Тот не замечал водолаза. Дядя Саша приблизился вплотную к стеклу и постучал в него.

– Войдите, – сказал командир кессона, никак не ожидавший, что стучат снаружи, из воды.

Благодаря гидрофонам дядя Саша отчетливо все слышал, однако его слышать не могли. Он опять настойчиво постучал в окно. Теперь Нетаев заметил водолаза в шлеме с гидрофоном и сразу понял все.

– Опускайтесь на дно. Я сейчас приподниму кессон, и вы войдете снизу в рабочую камеру, – спокойно сказал Нетаев.

«Молодец парень!» – подумал океанолог, оценив выдержку молодого моряка.

Выполняя указание, дядя Саша опустился на дно, к самому ножу кессона, которым тот вошел в ил. Водолаз слышал голоса людей и недоумевал. Почему они в рабочей камере? Что они там делают?

Колокол стал приподниматься. Дядя Саша, нагнувшись, пролез в образовавшуюся щель и выпрямился. Его окружили ошеломленные люди, стоящие по колено в воде с электролопатами, отбойными молотками и трубчатыми коленами в руках.

Парторг строительства понял, что все они, столько часов пробывшие под водой, совершенно не уверенные в своем спасении, оказывается, не сидели в унылом отчаянии, как он представлял, а продолжали работать! Они верили, что помощь придет, и продолжали нести свою вахту.

Старый полярник моргал затуманившимися глазами. Руки потянулись к лицу, но помешал шлем. Люди шумели около него. Десятки рук старались снять водолазный шлем.

– Руки прочь! – послышался голос Алексея. – Разве вы не понимаете? Снимете шлем – и смельчаку конец.

Дядя Саша оглянулся на голос и увидел Алешу. Он был бледнее обычного, но внешне спокоен.

– Здесь давление около трех атмосфер, а у него под шлемом нормальное, – говорил он, подходя к водолазу. – Поможем водолазу подняться в воздушный шлюз. Мы снизим там давление и постепенно подготовим товарища.

Алексей взглянул в стекла шлема.

– Дядя Саша? Вы? – оторопел он.

И Алексей обнял Петрова в его мокром, неуклюжем костюме. Дядя Саша передал Алексею герметический футляр с письмом. Денис повел водолаза в шлюз.

– Тут у нас кое у кого руки опустились было, – говорил он тихо в гидрофон. – А он нам сказал: «Ну как, ребятишки? Будем умирать лежа, чтобы остатки воздуха протянуть, или встретим помощь стоя, заканчивая работу?» И как взялись мы опять! На душе полегчало. А как там, наверху? Льду много? Подыматься скоро? Нам еще трошки осталось. Мы ведь почти весь фундамент для каркаса острова подготовили.

Дядя Саша остался один в шлюзе. Давление снизили, и он снял шлем. Теперь он был один и мог безбоязненно достать платок и вытереть глаза.

Стрелка манометра стала двигаться. Давление повышалось. В окно Александр Григорьевич увидел оживленные лица людей, прильнувших к шлюзу со стороны рабочей камеры.

Дядя Саша улыбался. Он знал, что им сказать…

Глава одиннадцатая. На льдине

По дрейфующему с севера ледяному полю, над которым через несколько мгновений должен был появиться высотный бомбардировщик, шли три человека и собака.

Они не шли, они бежали, часто падая и снова поднимаясь, задыхаясь, глотая ртом воздух. Они махали руками, хотя никто не мог их увидеть.

Зато они видели. Они видели ледоколы у края ледяного поля, отчетливо видели их мачты. Спасение! И вдруг по непонятной причине корабли стали уходить.

Ни разу за время тревог и лишений отчаяние не овладевало людьми в такой степени, как сейчас. Спасение было так близко! Это были корабли, встретиться с которыми они рассчитывали, рискнув покинуть остров, и вот теперь…

Галя оказалась слабее всех. Она упала и не могла встать. Матвей Сергеевич вернулся, Ваня же далеко убежал вперед и не оглядывался.

– Посидим, отдохнем немного, – сказал механик, усаживаясь рядом с Галей. – Вернутся они, непременно вернутся. Неужто льдов испугались? Хотя льды паковые. Вы сами их, Галина Николаевна, выбирали, чтобы покрепче были. Сколько мы полей послабее мимо острова пропустили…

Галя лежала, тяжело дыша. Гекса подбежала к ней и улеглась рядом, положив рыжую морду на передние лапы. Галя ласково посмотрела на собаку.

– На этот раз ты, собачище, не поможешь, – через силу усмехнулась она. Вспомнилось, как лежали они с Матвеем Сергеевичем и Ваней на снегу, боясь взглянуть друг на друга, признаться, что все кончено. Тогда Гекса бросилась от людей, и Галя подумала, что собака снова испугалась.

Но Гекса, не добежав до мачты бывшей радиоантенны, принялась рыть лапами снег. Галя долго наблюдала за ней, но потом, догадавшись, в чем дело, добралась до нее и стала помогать. Вскоре Галя почувствовала под рукой доску. Она поняла. Это была крыша! Конек крыши!

Значит, дома целы! Их лишь занесло снегом. Ведь прошло столько лет с тех пор, как отсюда ушли люди.

Ваня и Добров дорылись до дверей. Это оказался склад. Когда дверь была открыта, путники обнаружили у самого входа жирный окорок. Матвей Сергеевич вынул свой нож и отрезал первый кусок. Он отдал его Гексе.

Наевшись, они сутки пролежали без движения – во сне или в обмороке. Потом хотели дать о себе знать, но их ждало новое разочарование – автоматической метеостанции на острове не оказалось.

Продовольствия в складе было мало. До лета жили на скупом пайке. С весной пришла новая беда. Каждый час с берега доносился грохот. Грунт таял… В море валились глыбы… В доме уже нельзя было жить. Перебрались в шалаш. После одного из обвалов дома не стало.

Помощи ждать было неоткуда. Очевидно, никому в голову не пришло, что геологи прошли пешком двести километров через торосы. Дважды они слышали звук самолета. Первый был еще в полярную ночь, конечно, поисковый, второй, много позже, – из числа летавших в ледовую разведку. Оба раза остров был покрыт густым туманом.

Геологи могли рассчитывать только на себя. Галя поддерживала товарищей. «Нужно выждать, еще немного выждать. Откроется навигация. На трассе мола начнутся работы. Работы не могут не начаться. Мы пойдем по дрейфующему льду, выбрав поле понадежнее. При той плотности работ, которая намечалась, нас не смогут не заметить. Это не шанс на спасение, это спасение наверняка, на все сто процентов!» Добров и Ваня верили ей. Они привыкли во всем полагаться на нее.

Когда настал полярный день, Галя с товарищами не раз выходила на край припая, смотрела на дрейфовавшие мимо поля. Она все не решалась. То ей казалось, что корабли еще не вышли на трассу мола, то поля представлялись ей ненадежными, могли разломаться, растаять.

А продовольствие кончалось. Наконец Галя решилась. Несколько дней назад геологи с Гексой перешли на приставший к острову паковый лед, который в ту же ночь оторвало ветром и понесло на юг. Северный ветер дул им в спину. Они шли, шли на юг, шли к друзьям… с последней надеждой на спасение.

Когда они увидели корабли на горизонте, то все словно сошли с ума. Гекса прыгала и лаяла. Люди бежали к кораблям, падали и поднимались, не замечая ушибов. Спасение было близко, и вдруг, когда можно уже различить снасти, корабли стали удаляться.

В полном изнеможении и отчаянии лежала Галя на снегу. Добров мрачно сидел подле нее.

Ваня бежал назад, размахивая руками.

– Самолет! Самолет! – кричал он.

Галя села. Как осунулось ее лицо! Подурнело, постарело. Темные, обведенные кругами глаза смотрели на небо.

– Самолет-то вроде нового бомбардировщика, высотный! – воскликнул Ваня.

Матвей Сергеевич замотал головой:

– Не заметит, не надейся… Расстояние-то какое!..

– Куда это он летит? – спросила Галя. – Уж не случилось ли чего… в мире?

– Нет. Один не полетел бы, – заявил Добров. Самолет приближался. Геологи не знали, с какой целью появился здесь самолет.

Самолет шел почти над самой стоянкой геологов. Галя откинулась назад, опершись о снег руками. Гекса умными глазами смотрела на хозяйку и тихо повизгивала. Видимо, волнение людей передалось и ей.

…Тысячи глаз со всех кораблей напряженно следили за небом, но парашют под самолетом не появлялся.

По палубе гидромонитора, расталкивая всех встречных, бежал радист Иван Гурьянович. Он взлетел на мостик и, задыхаясь, протянул радиограмму Терехову.

– На льду обнаружены три человека и собака. Их рассмотрели с самолета через приборы. Поэтому выполнить задание пилоты не могут, – громко сказал Федор.

Николай Николаевич обернулся. Лицо его было спокойно, только губы побелели.

– Возможно ли, чтобы это… они?

– Они! Уверен! – радостно сказал Федор, крепко пожимая руку Волкову.

– Вертолет, немедленно! – командовал Ходов. – Прошу прощения, Николай Николаевич, но вам нельзя лететь. Подождите здесь.

– Жаль, дяди Саши нет! Вот был бы счастлив! – сказал Федор.

Вертолет поднялся с борта гидромонитора и стал набирать высоту. Он летел по направлению к белой полоске на горизонте. Через полчаса он уже вернулся и застыл над ледоколом, медленно снижаясь.

Толпа моряков собралась на корме. Люди сидели на реллингах верхней палубы, забрались даже на ванты, на подъемную стрелу.

Открылась дверца вертолета. Из нее выскочила трехлапая собака и запрыгала около людей, стараясь лизнуть каждого в лицо.

Затем на палубу сошла Галя. Она была встречена криком торжества.

Увидев Николая Николаевича, в первый момент она потеряла дар речи, потом бросилась к нему на грудь и заплакала. Он снял с нее шапку и долго смотрел ей в лицо, потом повел ее в салон капитана.

– В тяжелую минуту нашлась ты, Галенька, – сказал Николай Николаевич, когда Галя, раскрасневшаяся, с поблескивающими глазами, кончила свой рассказ. Галя насторожилась. Ее похудевшее лицо теперь еще больше напоминало лицо юноши.

Николай Николаевич подошел к Гале, положил ей руку на голову и заглянул в глаза.

– Мы с тобой друзья… Я много знаю, чего ты даже мне не говорила. Будь стойкой. Я не хочу скрывать…

– Что случилось, папа?

– Ледяное поле, которое доставило вас к нам, это ледяное поле одновременно скрыло под собой кессон с близкими, очень близкими нам… и тебе особенно людьми.

– Алеша! – вскрикнула Галя. Лицо ее побледнело Она закрыла глаза, плотно сжала губы и крепко вцепилась в руку отца. – Так вот почему он не встречал меня… Алеша…

– Галя, я не стану скрывать… – начал Волков. Галя замотала головой.

– Не надо… Я все поняла. Он остался там, подо льдом, и ледоколы бессильны.

Волков кивнул головой, придерживая дочь за плечи. Она ослабла вся, поникла и, не стесняясь, заплакала. Открылась дверь. Галя вздрогнула, отвернулась.

– Высотный бомбардировщик! – крикнул радист и исчез.

Галя смотрела теперь на отца широко открытыми, еще влажными глазами.

– Зачем бомбардировщик? – тревожно спросила она.

Волков сжал Гале руку выше локтя:

– Крепись, девочка! Иду на мостик.

Глава двенадцатая. В воздухе

Снова появившийся с севера высотный бомбардировщик летел так высоко, что казался недвижным. Можно было подумать, что он еще далеко от ледяного поля, но под ним неожиданно раскрылся ярко-зеленый парашют.

Все, кто мог рассмотреть его в бинокль, переглянулись. Казалось, что сейчас произойдет что-то страшное. Парашют медленно спускался.

– Встать за прикрытия! – послышалась отданная по корабельному радио команда капитана Терехова. – Быть готовым к воздушной волне. Не смотреть на парашют. Надеть темные очки.

Галя не могла оторвать бинокля от зеленого пятнышка на фоне облачного неба. Потом, как и все, она надела очки.

Пятнышко медленно росло. Парашют опускался. Самолет превратился в тонкую черточку на горизонте.

У Гали стучало в висках. Она стояла, до боли закусив губу и не замечая, что мнет в руках шапку, неизвестно когда снятую с головы.

Вдруг она услышала шум заработавших винтов. Корабль разворачивался, становясь носом к ледяному полю.

– Полундра!

Моряки рассыпались по своим местам. Кинооператоры приготовили свои камеры и замерли, прижавшись спинами к переборкам. Матросы крепко держались за поручни. Парашют опускался.

Видно было, как дальние ледоколы тоже поворачивались, словно готовясь взлететь на гигантский морской вал. Моряки готовились к любой неожиданности.

И вдруг вдали что-то сверкнуло.

Галя вскрикнула. Яркий фиолетовый блеск даже через очки ослепил глаза. Испуганные люди зажмурились, закрылись руками, полами курток.

Лишь капитан Терехов, Ходов, академик Овесян и Николай Николаевич Волков продолжали смотреть в бинокли с темными стеклами на внезапно возникшее перед ними странное лиловое солнце. Но вскоре даже в темных очках стало невозможно переносить это новое светило.

Оно словно удвоило, утроило, удесятерило свой блеск. Свет непостижимо яркий и в то же время мертвый озарил все вокруг. Море мгновенно стало фиолетовым, лица людей восковыми, землистыми, ногти и зубы светились в тени.

И тут на ледокол обрушилась воздушная волна. Галя схватилась за голову. Сейчас вспыхнут волосы,!

В лицо пахнуло жаром, как из раскаленной топки. Девушка закрылась шапкой, нагнулась и побежала по палубе, чтобы куда-нибудь скрыться. Прижавшись спиной к переборке, она тяжело дышала. Ей не хватало воздуха. Лицо покрылось испариной, веки стали влажными. Она утиралась платком.

Ослепительное солнце в течение нескольких секунд будто увеличивалось в объеме. Потом в море под ним, там, где простиралось ледяное поле, появилось белое облако. Оно устремилось вверх, превратилось в туманный столб, тотчас же окутавший новое светило. Теперь на него уже можно было смотреть.

Яркое пятно действительно походило на солнце, скрытое дымкой облаков, только было неправильного размера и непередаваемого цвета.

Все гуще и гуще становились клубы поднимавшегося со льда пара. Огромный кудрявый столб слился с облаками, и казалось, что часть неба провисла, опустилась до самого моря. Громкое шипение доносилось оттуда. Будто несчетные струи воды лились на исполинскую раскаленную плиту.

– Что это такое? – спрашивала Галя.

Никто не отвечал ей, все молчаливо пожимали плечами. Окутанное дымкой, фиолетовое солнце медленно спускалось вниз, будто упругие струи пара, бившие снизу, или неведомо как уцелевший парашют поддерживали в воздухе огненный шар.

Все время, пока перед Галиными глазами проходила эта феерия, она думала о том, что чувствуют сейчас люди, скрытые под водой, – Денис, Витяка, их товарищи, Алексей. Ей представлялось, что над своими головами, через выпуклые стекла кессона они видят посветлевшую воду, лиловые лучи, проникающие через мерцающую, кипящую вверху толщу вод.

Она достала платок и вытерла глаза, потом, спохватившись, стала вытирать лоб и щеки, словно для этого и вынула платок.

Шипение, свист, клокотание все еще неслись над морем.

Было жарко, словно северный ледокол каким-то чудом перенесся к экватору. Моряки воспользовались случаем остаться в тельняшках.

Фиолетовое солнце уменьшилось, снижаясь все больше и больше. В мутном тумане отчетливо были видны два радужных круга, какие бывают зимой вокруг настоящего солнца. Фонтан воды и пара продолжал взлетать к небу.

На смену потоку воздуха, вызванному взрывом, подул южный ветер, и Гале показалось, что столб пара, удерживающий странное солнце на прежней высоте, стал удаляться по направлению к Северному полюсу.

Теперь, когда в этом уже не было нужды, Галя зажмурилась. «Что с кессоном? Что с Алешей?»

– Вперед самый полный! – скомандовал на мостике капитан Терехов.

Конечно, Галя еще ничего не могла знать о работах академика Овесяна и о готовящемся им грандиозном опыте получения искусственного «солнышка» размером с вишню, ради чего была построена диковинная машина мгновенного действия, которая приводилась в действие ядерным взрывом.

Обо всем этом Гале рассказал много позже Николай Николаевич.

Все последнее время Овесян готовился к созданию «подводного солнца» для нагрева морского течения. Прежде чем получить искусственное солнце с яблоко величиной, которое можно было опустить на морское дно, предстояло получить опытное светило меньшей величины. Все было уже подготовлено для этого в тундре. Было решено зажечь светило в воздухе, на высоте пятнадцати километров, применив для этого источник вновь открытой вакуумной энергии, не оставляющий опасной радиации.

Взрывная электрическая машина, изготовленная на заводе-институте, была доставлена в тундру, и Овесян уже собирался вызвать на «северный полигон» Машу, когда с ним связался Николай Николаевич и попросил немедленной помощи.

Бомбардировщику, который должен был сбросить свою ношу над «северным полигоном», было поставлено новое задание. Овесян, вместо того чтобы отправиться на «северный полигон», полетел вместе с Николаем Николаевичем Волковым в полярное море, где происходила трагедия с кессоном.

Однако в строгую программу испытаний, кроме изменения места действия, была внесена еще одна неожиданная поправка.

Штурман бомбардировщика, готовясь, как было условлено, в нужном месте сбросить парашют с испытываемым устройством, в оптический прибор разглядывал льды, которые предстояло растопить. И вдруг он явственно различил на льду три точки. Усилив увеличение, он рассмотрел трех человек и собаку. Он тотчас доложил командиру.

Но командир уже знал об этом, только что получив радиограмму с флагманского ледокола от самого Волкова. Ему было приказано задержать сбрасывание груза на тридцать минут.

Высотный бомбардировщик вел на этот раз опытный полярный летчик Дмитрий Росов. Ему предстояло долететь до Северного полюса, сделать там круг и вернуться к обозначенному месту уже с севера. За это время людей со льдины снимут и тогда…

Тридцать минут, которые потребовались бомбардировщику, чтобы проделать путь в добрых две тысячи километров, оказались достаточными, чтобы снять Галю и ее товарищей с льдины и доставить на ледокол.

Дальше все произошло, как планировали Маша с Овесяном для своего последнего подготовительного опыта.

Парашют с устройством весом в несколько тонн был сброшен в нужном месте, и на высоте, безусловно безопасной для людей, находящихся в кессоне и на кораблях, произошел нейтронный взрыв. На миллионную долю секунды в объеме обыкновенной вишни возникло магнитное поле необходимой величины, и… началось «излучение Ильина». Сам Овесян любовно назвал его «лиловым солнышком». Своим тепловым воздействием оно растопило льды над кессоном, вызвало там бурное парообразование и восходящий поток теплых газов. Они не дали ничтожной крохотной излучающей «вишенке» упасть, и, влекомое сильным южным ветром, сопровождаемое столбом пара, оно полетело к Северному полюсу, «протаивать нежданные полыньи», как пошутил Овесян. Так последний опыт из задуманной Овесяном серии послужил спасению первых строителей ледяного мола.

Теперь для физиков предстоял следующий шаг – создать более мощное солнце и утопить его в море, превратить в «подводное солнце».

Когда «лиловое солнышко», как бы венчавшее собой столб пара, ушло за горизонт, Волков подошел к Овесяну и крепко обнял его.

– Подождите, подождите, Николай Николаевич, – ответил академик на слова благодарности. – Для нас все еще впереди.

Глава тринадцатая. На палубе

Ледоколы подошли к кромке ледяного поля.

Поле было неузнаваемо. Разбитые жалкие льдины, пористые, готовые развалиться, не представляли уже слитной массы, а плавали в многочисленных промоинах и полыньях.

Отбрасывая битые льдины, подминая их под себя, ледоколы спешили в глубь бывшего поля, растопленного невиданной энергией.

Семь ледоколов с разных мест стремились к одной точке, все время указываемой береговыми радиопеленгаторами, – к тому месту, где на дне должна была лежать «подводная черепаха».

«Что с ней? Уцелели ли люди?» – об этом думали все, но никто не задавал этого вопроса.

Успокоившаяся было Галя теперь волновалась едва ли не больше, чем в ожидании взрыва.

Ледоколы состязались между собой. Каждому капитану, каждому моряку хотелось первым подойти к желанному месту. Корабли сближались веером.

– Всплыла! Всплыла! – пронесся общий крик по всем палубам.

Острые взгляды моряков различили среди белых и зеленых пористых льдин темный панцирь «подводной черепахи».

– Где? Где? – беспокоилась Галя, держа в руках бинокль.

Звенел, торопил механиков машинный телеграф. Столпились у поручней моряки и строители.

Но когда корабли подошли к всплывшему кессону, они придержали ход, уступая место ледоколу Терехова. Флагман, не включая гидромониторов, гордо шел среди льдин, легко отбрасывая их в стороны.

Грибовидная спина кессона виднелась среди теснившихся льдин. Под громкие крики команды и пассажиров ледокол Терехова подошел к «подводной черепахе». Подъемная стрела протянула к ней свою руку. Ловкий матрос сидел на крюке. Он первый ступил на темный панцирь, постучал в стекло иллюминатора, увидел кого-то, заулыбался. Потом он зацепил крюки за кольца на панцире, вскочил на ноги, замахал руками.

Затарахтела лебедка. Натянулся трос. «Подводная черепаха», осторожно раздвигая льдины, стала подниматься из воды и через мгновение повисла в воздухе.

– Ура! Ура! – кричали все. Кричала и Галя, махая платком. Кричал всегда сухой, сдержанный Ходов, в котором на миг проснулся Васька Ходов, строивший Комсомольск-Полярный.

Кричал, как кричит вместе с армией полководец, Николай Николаевич Волков, высокий, несгибающийся, с поднятой над головой рукой.

Вода стекала с корпуса «черепахи» на поверхность тихой аквамариновой полыньи, образовавшейся под ней. Круги от капель разбегались по воде.

Стрела повернулась, и кессон поплыл над палубой корабля. Моряки держались за колокол руками, заглядывали под него в пустую рабочую камеру. Стрела опустила «черепаху» и поставила ее на корму.

За стеклами окон кессона были видны прильнувшие к ним возбужденные лица. «Заключенные» махали руками, что-то кричали, делали знаки, как глухонемые.

Для Гали было непередаваемой мукой ждать, пока давление внутри «черепахи» будет постепенно доведено до нормы.

Между тем Иван Гурьянович подсоединил к кессону телефонный провод, и было видно, как в командирской рубке Алексей Карцев говорил по телефону, наверное, с Ходовым или Волковым.

Через минуту всем на корабле стало известно, что кессонщики все время работали под водой и закончили закладку гнезд для трубчатого каркаса. Узнали и о поведении Виктора.

Люди взволнованно переговаривались между собой.

Лишь через строго положенное время неумолимый Ходов позволил открыть люк «черепахи». Все, кто стоял на палубе, готовы были заключить в объятия каждого появившегося.

Первым из кессона вышел Виктор. Он растерянно улыбался, приглаживая редкие волосы и потирая подбородок. Стоявшие против кессона люди продолжали напряженно смотреть на люк, словно из него никто не вышел.

Виктор смутился, шагнул навстречу знакомым ребятам, нечаянно задел одного из них плечом, но никто, казалось, не заметил его. Он отошел в сторону с обиженным видом.

«Они даже не желают ни в чем разобраться! – думал он возмущенно. – Они хотят сделать человека ответственным за болезнь, за невменяемое состояние!» Он отвернулся.

В люке появился Алексей Карцев. Люди с криками бросились к кессону. Впереди всех оказалась черноволосая девушка в теплой куртке и таких же штанах. Она смотрела на Алексея сияющими глазами, протянув обе руки.

Она смеялась. Алексей смотрел на нее и не верил глазам. Она притянула его к себе и поцеловала не то в нос, не то в щеку и тотчас хотела скрыться в толпе, но ее вместе с Алексеем подхватили на руки и понесли рядом по палубе.

Алексею хотелось многое сказать, но он был так растроган встречей, так обрадован чудесным спасением Гали, что не мог выговорить ни слова.

Моряки подхватывали на руки каждого, кто следом за Алексеем выходил из кессона. Денисюк, несмотря на свой вес, дядя Саша, Нетаев – все они взлетали в воздух под громкие, ликующие крики.

С других ледоколов подошли катера, все новые и новые моряки и строители взбирались на палубу.

Виктор стоял вдалеке и мрачно озирался. Мимо прошли Денисюк и дядя Саша. Никого, казалось, не интересовал Омулев со всем его внутренним миром.

– Ты, Денис, сказал – случайность? – говорил дядя Саша. – Нет, это не случайность! Работы в этом месте должны начаться по плану. Решение геологов идти по дрейфующим льдам было вынужденным. Они расчетливо выбрали время. После аварии они шли с этого самого места на север. Теперь они обратным путем двигались на юг и вовсе не случайно пришли к месту аварии. И конечно, не случайно их заметили зоркие летчики. Они ведь внимательно осматривали место, куда должны были сбросить свой чудесный снаряд.

– То так! – согласился Денис. – Закономерно.

Виктор увидел Галю. Он бредит? Галя жива?! Обуявшая Виктора радость в первый миг затмила все остальное. Он хотел броситься к Гале, обнять ее, расспросить… Так бы он и сделал, если бы не вспомнил вдруг все случившееся с ним самим. Ему захотелось проверить, как Галя относится сейчас к нему. Она не может поступить, как другие! Ведь он любил ее! Она должна ценить это. Ну, конечно, она сама идет к нему… Нет! Она свернула в сторону! И тотчас направление мыслей Виктора стало иным. Непосредственная радость уступила место рассуждениям, которых он сам, человек неглупый, в другое время постыдился бы. «Жива! А меня обвиняли в ее гибели!» Ему казалось самым главным, что его обвиняли, а не то, что Галя осталась жива. Так совсем непроизвольно проверялось его чувство, о котором он любил говорить.

У дверей салона остановились Карцев, Терехов, Волков и Ходов.

– Первый спуск дал очень много, Николай Николаевич, – взволнованно говорил Карцев. – Конструкцию «подводной черепахи» надо усовершенствовать.

– Да. Надо рассчитать ее на большую самостоятельность, – сказал Волков.

– И конечно, нужна надежная ультразвуковая связь, – продолжал Алексей. – В новых условиях все должно быть новым.

Все четверо скрылись за дверью салона.

На корабле снова стало оживленно. Подходил лесовоз, груженный трубами. Люди в водолазных костюмах несли по его палубе длинные двадцатиметровые стволы. Очевидно, готовились к продолжению работ – спуску труб.

Виктор отвернулся и пошел в свою каюту. Уходя, он увидел на фоне серого моря силуэты Гали и Алексея, стоящих на юте, и сразу почувствовал себя еще более несчастным.

– Значит, ты, Алеша, хоронил меня? Сам зарывал в дно ящичек? – спрашивала Галя, перегнувшись через реллинги и смотря в воду.

– Ты никогда не была для меня такой живой и близкой, как в тот момент, – признался Алексей.

– Даже сейчас? – лукаво спросила Галя.

– Сейчас? Сейчас по-особенному.

Глава четырнадцатая. В песках

Человек, впустив голову и заложив руки за спину, медленно шел по песку. За ним от полуразрушенной стены, почти засыпанной барханом, цепочкой тянулись ямки – следы.

Человек нагнулся, взял пригоршню песку и стал пересыпать его, внимательно рассматривая.

Это был все тот же песок, высушенный, мертвый песок…

Человек раздраженно отбросил его в сторону. В воздухе на мгновение словно повис дымок.

У человека было темное от многолетнего загара, ссохшееся морщинистое лицо, коротко подстриженные седые или выгоревшие до седины усы. Вертикальные складки в углах рта говорили о воле и упорстве.

Человек сел на камень. У его ноги на камне виднелись высеченные арабские письмена. Человек достал из кармана белого пиджака очки, но не стал разбирать надпись. Держа футляр в руках, он задумчиво смотрел на близкий расплывчатый горизонт. Дрожащий воздух был непрозрачен. Лиловая дымка вставала за стеной, и там трепещущим миражем мог появиться морской корабль, белый город с тонкими минаретами или зеленая полоса леса.

Сергей Леонидович Карцев трудно переживал крушение своей идеи, которую пронес через всю жизнь. Специалист по пустыням, он считал, что эти беды нашего континента, не кончающиеся, как на других материках, а лишь начинающиеся у тридцать пятой параллели, существуют в природе, по-видимому, все-таки из-за случайного стечения многих неблагоприятных факторов. Он считал, что достаточно изменить хоть один из этих факторов, и неблагоприятное равновесие в природе нарушится – в этом эмалевом, неправдоподобно синем небе появятся дождевые облака, прольются веками жданные ливни, и сами собой возникнут реки и озера. И тогда все пустыни оживут, даже те, какие невозможно оросить из-за отсутствия снежных гор и талых вод.

Инженер Карцев в свое время был участником большого наступления на пустыню, страстно веря, что канал в пустыне Черных барханов изменит один из загадочных факторов и во всей зоне пустынь произойдет чудо.

Но чуда не случилось. Случилось только то, на что реально рассчитывали строители. Зазеленели берега древнего русла и разбежавшихся от него каналов, огромная страна Черных барханов превратилась в благодатный край. Но все другие пустыни остались пустынями. Карцев ошибся, непростительно ошибся.

Вот сейчас Сергей Леонидович сидит среди древних развалин. Старинная легенда говорит о богатом городе, к которому тянулись когда-то караваны. Восточные владыки слали послов и дары свирепому хану. Его подданные в пестрых одеждах толпились здесь на шумном базаре. Их дома по обеим сторонам реки стояли один к другому так близко, что сборщик податей мог «целый год идти», касаясь стен рукой, до самого Огурчи, где древний полноводный Оке впадал в Мезандеранское море.

Но жестокие враги скотоводов, соседние ханы, властвовавшие у гор, откуда брал начало благодатный поток, усвоили данный им монголами урок разрушения оросительной системы. Чтобы рассчитаться с непокорными племенами, ханы, воспользовавшись тем, что капризная река прорвала горный хребет и в старое русло стало поступать меньше воды, четыреста лет назад совсем закрыли реку плотинами.

И высохла полноводная река, питавшая целую страну. На тысячу километров протянулось сухое русло. Погибали города и поля, мертвые пески засыпали все – и дворцы и хижины… Тщетно взывали с минаретов муэдзины. Равнодушное небо, с таким искусством воспроизведенное эмалью в мавзолее ханши Тюрабек-ханум, не затуманилось облаками. За столетия на песок было пролито больше слез, чем выпало дождей.

Сергей Леонидович знал, что эта легенда рождена вековой мечтой народа о воде. На самом деле, русло лишено воды тысячелетия назад, а гигантская толща Черных барханов принесена с гор великой блуждающей рекой, много раз изменявшей за миллионы лет свое русло.

Но сила этой легенды-мечты была так велика, что еще Петр Первый, посылая сюда шеститысячный отряд, наказывал ему «пустить воду по прежнему току». Отряд этот был изменнически истреблен ханами.

В конце девятнадцатого века на Чикагской международной выставке русские инженеры предлагали проект поворота реки пустынь в старое русло. Но это старое русло было слишком далеко от капризной, всегда меняющей свой путь реки. Царская Россия с ее техникой была бессильна перед такой задачей. Проект русских инженеров остался проектом.

И только теперь сбылась вековая мечта жителей пустынь о воде. Сбылась мечта, и, куда бы ни пришла теперь вода, поданная каналами и трубами, пустыня преображалась. Но туда, где в глубоком раздумье сидел сейчас Карцев, не дошла.

И пустыня вопреки теории Карцева не воспринимала близость преображенного края – она оставалась пустыней.

Карцеву нужно было пересмотреть все свои взгляды, признаться самому себе в поражении. Между тем в глубине души Карцев был убежден, что он все-таки прав! Быть может, не сейчас, не при его жизни, но люди найдут способ нарушить неблагоприятное стечение обстоятельств и приведут воду в пустыню не только по каналам и трубам, но и по воздуху в виде желанных грозовых туч.

Что же нужно сделать для этого? Что?.. Ведь существовали же прежде иные условия. В каменистой Гоби нашли кладбище доисторических ящеров. Их трупы в течение тысячелетий уносило течение в дельту древней гигантской реки, где их засыпало илом. Значит, нынешняя пустыня была когда-то цветущим краем. А теперь на том месте лишь мертвые россыпи острых, покрытых черным загаром пустыни камней, над которыми тут и там поднимаются невысокие черные скалы, голые, потрескавшиеся от резкой смены жары и холода. На камнях пустыни ничего не растет и расти не может.

Все ли было правильно в рассуждениях Сергея Леонидовича? В тысячный раз задавал он себе этот вопрос. Почему же все-таки не сказались решающим образом гигантские результаты большого наступления на всей зоне пустынь?

Сергей Леонидович вынул письмо сына.

Еще раз прочитал он то место, где Алексей писал о свидании с Николаем Николаевичем Волковым. Алексей был потрясен размахом новых задач. Казавшийся грандиозным замысел ледяного мола становился лишь деталью, решающей частную задачу в общих планах преобразования лица Земли.

Волков говорил о необходимости комплексно решать вопрос изменения климата зоны пустынь и Арктики. Не ему ли, старому знатоку пустынь Карцеву, адресованы эти слова?

Комплексно менять климат пустынь и Арктики – уравнять климат на всей советской части континента! В природе ничего не происходит без взаимодействия. Так же надо и менять природу!

Резкий сигнал прервал размышления Сергея Леонидовича.

Он обернулся и поспешил к развалинам. Там, за полузасыпанной стеной, на песке стоял маленький гусеничный вездеход, на котором Сергей Леонидович сделал не одну тысячу километров по пустыням.

Карцев снял трубку радиотелефона, установленного в вездеходе, и сразу же изменился в лице.

Директор Барханского металлургического завода сообщил о несчастье на строительстве ледяного мола. Николай Николаевич Волков распорядился найти Сергея Леонидовича и связать его с гидромонитором.

– Я очень прошу прийти ко мне в кабинет, – закончил директор завода.

Вздымая облако песка, машина обогнула развалины и выехала на оставленный ею же след.

Крепко держа в руках руль, Карцев думал о сыне. Он упрекал себя за то, что был так далек от сына, что не сумел оценить его научной мечты.

«Нужно немедленно найти Женю и рассказать ей обо всем».

Карцев не сбавлял скорости. По сторонам машины неслись назад кусты. Они выросли здесь как граница пустыни, останавливая движение песков.

Еще несколько минут стремительной езды, и машина влетела в тень высоких платанов. Их гигантские, словно очищенные от коры, отполированные стволы мелькали за окошками, сливаясь в сплошной частокол.

Лес оборвался. В обе стороны раскинулось хлопковое поле. По нему двигался хлопкоуборочный комбайн, умная, «чувствующая» машина, умеющая выбирать созревший для сбора хлопчатник.

Скоро хлопковые поля сменились виноградниками Несколько раз автомашина взлетала на арочные мосты, переброшенные через каналы.

Снова лес. Но это уже не стена платанов. Это фруктовые заросли – «фруктовая тайга пустынь», как прозвали в стране сплошные, выросшие вдоль каналов сады.

Тени от зеленых крон проносились по напряженному лицу инженера. Фруктовые сады внезапно оборвались, и перед Карцевым предстала ослепительная водная гладь озера, недавно заполненного сибирской водой. Оно уходило за горизонт, по его поверхности протянулась от жгучего солнца золотая дорожка, как ночью от луны. По воде плыл белоснежный красавец теплоход «Москва».

Сколько раз бывал Карцев прежде на дне мрачной впадины! Стометровые обрывы отделяли ее от пустыни. На двести квадратных километров простиралось дно возродившегося теперь древнего озера. Благодатная прохлада нового водоема преобразила все вокруг. На берегу стоял белый город с асфальтированными тенистыми улицами, легкими многоэтажными домами, дворцами и парками – город, который прежде в этом месте мог привидеться только в мираже.

Мелькали зеркальные стекла витрин, обвитые виноградом веранды и балконы, легкие восточные колонны, цветная мозаика. Показались над домами трубы завода-гиганта. Металлургический завод в пустыне? Такое сочетание прежде могло показаться бредом. Металлургии нужен не только транспорт, но прежде всего вода, вода и еще раз вода! И вот теперь пустыня оказалась настолько напоенной влагой, что может дать ее и доменным печам и мартенам.

Видимо, охрану завода предупредили о прибытии Карцева. Ворота были открыты настежь, и вахтер знаком предложил Сергею Леонидовичу проехать на территорию завода. Через минуту машина остановилась около цветника напротив трубного цеха, где Сергей Леонидович рассчитывал найти Женю.

Она приехала сюда ради Алексея. Решив помочь строительству его мола, она взялась наладить автоматическое производство труб по новому способу жидкой прокатки, когда в готовую трубу сразу превращалась струя жидкого металла. Карцев вошел в огромный светлый цех, залитый солнечным светом. У стены в ряд стояли электрические печи. Одна из них наклонилась, выпуская в желоб искрящуюся огненную струю. В цехе никого не было. Из машины тянулась, быстро удлиняясь, ослепительно оранжевая труба. Вместе с трубой двигалась дисковая вращающаяся пила, из-под которой вылетал яркий сноп искр. Отрезанные остывающие трубы с грохотом скатывались одна за другой на движущийся конвейер. Карцев искал хоть кого-нибудь из рабочих. Но автоматический труболитейный цех работал без всякого присмотра.

Карцев решил, что не может больше ждать. Задыхаясь, он взбежал по лесенке и быстро написал на большом листе бумаги:

«Женя! Тревожные вести с севера. Директор обещал через спутник связи установить телевизионную связь с гидромонитором. Постарайся прийти. С. Карцев».

Повесив записку на щит так, что она закрыла несколько сигнальных лампочек и сразу бросалась в глаза, Сергей Леонидович побежал к выходу.

Из конторки, закрыв за собой дверь, появилась Женя. Она была в том же замшевом комбинезоне, в котором когда-то увидел ее Федор, в синем берете и высоких гетрах, предохранявших от горячих искр.

Женя сразу же увидела белый сигнал на щите. Смутная тревога овладела ею, хотя она и не знала, что означает этот лист бумаги. Когда же прочла записку, показалось, что сердце остановилось. Руки и ноги похолодели и не хотели двигаться, как это бывает во сне. Боясь потерять сознание, она вцепилась в поручни. Что же она стоит?.. Не помня себя от волнения, побежала вниз.

Остановись машина – Женя не заметила бы и этого. Но машина продолжала четко работать, не нуждаясь ни в уходе, ни в наблюдении.

Через несколько минут девушка вбежала в кабинет директора завода. Директор стоял к ней спиной. В углу комнаты находился огромный телевизор. Его стереоэкран походил на окно без переплета, которое словно вело в другую комнату, наполненную людьми.

Женя не сразу поняла, что видит перед собой корабельный салон. Готовая ко всему, к самому страшному, она бросилась к экрану.

И вдруг она увидела прямо перед собой спокойное лицо Федора, разговаривающего с Сергеем Леонидовичем.

– Жив?! Ты жив? Феденька, родной мой! – крикнула Женя.

Сергей Леонидович оглянулся. Федор удивленно смотрел на плачущую от радости Женю.

– Федя, Федя, родной! – твердила Женя. – Я ведь думала, что-нибудь случилось… Как я счастлива!..

Слезы катились у Жени из глаз. Она не замечала вокруг никого, кроме Федора. Было странно видеть плачущей эту строгую, всегда сдержанную девушку.

– Все в порядке, – смущенно сказал Федор. – Алеша спасен. Вот он стоит. Разве не видите?

Федор отодвинулся. На экране теперь виднелось растерянное лицо Алексея и радостные, светящиеся глаза Гали.

– Ах, Алеша?.. Вот как! Я рада!.. Как хорошо!.. А я думала – Федя. Как все хорошо!

Галю она даже и не заметила.

Директор, который сразу все понял, отвел в сторону чуть растерявшегося Сергея Леонидовича.

– Не могу привыкнуть к стереоэкранам, – говорил директор. – У меня ощущение, что в наш век спутников и голографии, экранов, освещенных лазером, стереоскопического эффекта под любым углом зрения не существует расстояний. Простите, Сергей Леонидович, вы, кажется, меня не слушаете?

– Вы правы, – сказал Карцев, тяжело опускаясь в кресло. – Расстояние не должно играть роли…

Женя оправилась и молча стояла у телевизора. Она слушала рассказ Ходова о том, что произошло на трассе ледяного мола.

Глава пятнадцатая. Кипящее море

На дне моря стоял водолаз. Он смотрел вверх. Высоко над его головой виднелось диковинное небо, затянутое зелеными тучами.

Прожекторы, напоминавшие шарообразные буи на якорях, плавали не на поверхности, а под водой. В перекрещивающихся мутных лучах были видны нависшие, близко расположенные одна к другой трубы, походившие на гигантскую повалившуюся изгородь. У основания этой наклонной изгороди копошились, как фантастические существа с огромными круглыми головами, водолазы.

Они переходили с места на место, нагибались, брали концы труб и заводили их в отверстия зарытых в ил патрубков. Другие водолазы укладывали по дну сеть горизонтальных труб с замазанными пока отверстиями по всей их длине, предназначенными для выхода жидкого воздуха.

Вдали виднелось светлое пятно, отбрасываемое «подводной черепахой».

Алексей Карцев, стоя на дне, любовался всей этой картиной Эти ряды труб он рисовал когда-то на бумаге. Теперь они, наклоненные, едва виднеются над головой. Он лишь вчера решил их наклонять, чтобы работы можно было вести и при надвинувшихся ледяных полях. Когда поля пройдут, трубы встанут вертикально. Да, все это было сначала в воображении, потом на чертеже: и трубчатый частокол, и «подводная черепаха». А скоро со дна поднимется ледяная стена.

Вспомнился Денис. Тот всегда умеет быть счастливым. То же чувство, какое испытывает сейчас Алексей, владеет Денисом, когда он смотрит на любую установленную им трубу. Так же токарь любовно разглядывает сделанную им деталь, скульптор – статую, архитектор – дворец.

Что же будет, когда по туманной полынье, в зимнюю стужу пройдут караваны судов, когда вдоль сибирского побережья вырастут города, рудники и заводы?

Что это? Удовлетворенное честолюбие или гордость?

Да, гордость! Пусть гордость! Это та гордость, которую будет испытывать не только он один, а и каждый строитель, каждый человек, так или иначе принимавший участие в Великой Стройке. И если говорить о высшей радости в жизни, то вот она! И что по сравнению с ней все остальные человеческие чувства, включая муки любви? Видимо, любовь – чувство низшего порядка, если противопоставлять ей творчество. Любить могут и люди ограниченные, тупые, лишенные фантазии, а творить, создавать – лишь те, кому человечество обязано своим отличием от животного мира. И потому радость творчества, счастье созидания неизмеримо выше, тоньше, глубже тех чувств, которые люди называют любовью.

Так разделывался наш упоенный изобретатель с чувством древним, святым и поэтическим, стараясь заглушить в себе мучительную боль утраты, горечь уязвленного самолюбия, которые он постоянно испытывал со времени сцены у телевизора.

И незаметно для Алексея горделивое чувство успеха уступало в нем место нерадостным размышлениям о неполучившейся любви. Да полно! Любил ли он по-настоящему Женю? Искал ли он ее поминутно, робел при ней? Нет! Женя ему была просто необходима как восторженная почитательница его «талантов». И ее почитание он готов был принять за любовь, полагая, что его есть за что любить. А недавно с юга она написала, что «за что-нибудь не любят. По-настоящему любят только вопреки…». Он не понял ее письма, а теперь оно звучит очень ясно. В пору, когда он «затмевал всех», полюбить его за это по-настоящему было нельзя. Ну а теперь, когда на деле оказывается, что никакой исключительности в нем нет, что заслуга его лишь в том, что он сумел выразить своевременную мысль, теперь бы и полюбить его «вопреки» тому, что он самый обыкновенный. А любви-то и нет! Вот в чем вечная загадка любви!

А разгадать ее можно, мысленно поставив себя рядом… с Федором. Немногому он у Терехова научился! Взять бы хоть случай в кессоне. Можно ли все свалить на слабость Виктора? О полководце судят по результатам боев. Алексей командовал подводниками, а они чуть не погибли в кессоне. Он не имел права ставить на связь такого человека, как Виктор. Пусть тот и считался у геологов хорошим руководителем, но ведь был же случай с Галей! Каждый шаг сейчас – урок жизни. У Федора то преимущество, что он уже прошел хорошую школу. Такую школу надо пройти, чтобы не просто осуществить свою мечту, но и быть вправе руководить осуществлением ее. В этом высшее счастье. А что любовь!..

Неподалеку от Алексея на дне стоял еще один водолаз и внимательно рассматривал наклонившуюся трубчатую стену. Это был Денис. Он думал о другом. Он пытался представить себе, какое чудовищное количество металла останется под водой. «Но ведь без труб не обойтись! Они нужны для того, чтобы по ним мог пройти охлажденный соляной раствор. Трубы покроются льдом. Ограниченное ими пространство превратится в ледяной монолит. Эх, вот если бы их тогда можно было вынуть! Но ведь они и потом будут нужны, иначе вода своим теплом растопит весь мол. По трубам все время придется пропускать охлажденный раствор. И никак не вытащишь эти бисовы трубы! А если все-таки… Чем бы их заменить? Из чего бы их сделать – дешевого, подручного? Вот придумал же Алексей делать мол изо льда. Может быть, трубы делать изо льда? Ну и растают сразу, прежде чем их успеют установить».

Денис забыл, что он в шлеме, и даже плюнул от раздражения. Снова взялся за работу, но упрямая, назойливая мысль не давала ему покоя.

…Виктор мрачный стоял у переборки. Он бесцельно разглядывал исчезающие под водой блоки труб, походившие на гигантские гребенки с неимоверно длинными зубьями, которые укорачивались по мере погружения. Виктор тяжело страдал от общего отчуждения. Правда, знакомые здоровались с ним при встрече, обменивались односложными словами, но никто, словно сговорившись, не заводил разговора о его проступке. Он ждал суда, наказания и не знал, что делать. Ложная гордость удерживала его от разговора с руководителями, а они не вызывали его к себе, не требовали объяснений. Даже Алексей, который сгоряча еще в кессоне отругал Виктора, теперь молчал.

Виктор увидел, что к нему подходит Александр Григорьевич, и весь съежился, словно ожидая удара.

– Добрый день, Виктор, – сказал дядя Саша, проводя рукой по подстриженной бороде. – Когда гора не идет к Магомету, Магомет идет к ней.

– Почему я должен идти? Меня все презирают, не замечают.

Виктор взглянул в чуть выцветшие голубые глаза дяди Саши и отвел взгляд.

– Когда-нибудь, – сказал дядя Саша, – сильнейшим наказанием за проступки станет общественное презрение, бойкот. Никто еще не объявлял тебе бойкота за проявленную тобой слабость духа, но отношение к тебе строителей определилось само собой.

Виктор вцепился в поручни.

– Ты молчишь. Алексей несет ответственность за одно то, что мог доверить линию связи такому ненадежному человеку, как ты.

– Никто не говорил, что геолог Омулев ненадежен, когда он придумал способ зимней разведки дна и этим приблизил сроки начала строительства.

– Ты оказался ненадежен для друзей в совместной борьбе.

– Я виноват! – горько усмехнулся Виктор. – Я подчиненный, я понимаю…

– Понимание и подчинение, – задумчиво произнес дядя Саша. – Слушай меня. Ты не оправдал себя как руководитель, ты не оправдал себя и как подчиненный. Прежде трудовая дисциплина была построена на подчинении. Придет время, когда никакого подчинения не понадобится. Оно само собой заменится пониманием. Руководители будут понимать задачу, мы с тобой будем понимать их указания, все вместе мы будем понимать общие государственные интересы, интересы всего общества. Подчинение, наверное, никто не будет отменять законом, никто не будет отменять административных взысканий, выговоров и прочего. Все это незаметно отомрет, как отжившее старье: оно не понадобится для новых отношений, когда все будут понимать самое главное…

Виктор стоял с опущенной головой, хмуро слушая дядю Сашу.

– Вот этого понимания у тебя не было и как у руководителя и как у подчиненного.

Как жалел в этот момент Виктор, что актиния не нанесла ему никакого серьезного повреждения и что он уже через два часа был совершенно здоров! Ему хотелось бы лежать смертельно раненным, чтобы хоть на минуту вызвать сочувствие и заботу людей.

– Вот письмо, – сказал дядя Саша, протягивая Виктору конверт с иностранными штемпелями. – От Майкла, – добавил он, пристально глядя краснеющему Виктору в лицо. – На письмо это надо бы ответить так, как отвечали обычно. Каждый напишет о себе, о том, что им сделано хорошего.

– Хотите знать, что я напишу ему, как выйду из положения? – нервно спросил Виктор.

Дядя Саша кивнул головой:

– Хочу, чтобы написал. А главное, чтобы почувствовал, что нужно написать.

Виктор не нашелся, что ответить. Видимо, ему действительно многое нужно было осознать. Именно этого дядя Саша и добивался.

Скрывая смущение, Виктор разорвал конверт:

«Дорогие друзья!

Выбор сделан. Вы поймете меня, прочтя письмо кузена Джерри Никсона, вынесенного, как говорят на «гребень волны успеха».

«Хэлло, Майкл! Здорово, рыжий пес!

Не делай рожи, словно глотнул уксуса вместо виски. У меня к тебе не только родственное, но и бизнес. Старина! Наконец-то у тебя есть возможность выскочить в настоящие люди, а то ты скоро булькнешь, как часы в колодце. Держись за меня, приятель. Дела у меня идут день ото дня лучше. Писания, если он попадают в тон, нужны дядям с тугими бумажниками. Доллары бегут ко мне, как цыплята, и я выведу из них здоровенных кур, которые станут мне нести золотые яйца. И вот теперь мне нужен ты. Нужен, как президенту Библия. Настоящий бизнес требует размаха. Как бы ты отнесся к идее прорыть канал через полуостров Флориду? Ах, ты удивляешься! Отвечу на твой вопрос. Канал отведет теплое течение Гольфстрим от европейских берегов. Не поднимай свои рыжие брови. Это чисто американское течение. Оно зарождается в американском Карибском море. Американцы имеют право распоряжаться своей собственностью, как им вздумается. Не лей слез о Европе. Наше восточное побережье потеплеет. Нью-Йорк, Балтимора, Филадельфия – пальмы и апельсины. Второй Золотой Берег! Новая Калифорния! Даже новая Панама! Можно заработать! Но настоящий бизнес вовсе не в этом. Канал станет средством управления Европой! Ха-ха! Весь мир кричит, что мы потеряли остатки нашего влияния в западноевропейских странах, нас там плохо слушают. Прекрасно! Наши конгрессмены ломают себе голову и идут на сближение с коммунизмом. Так слушайте! Слушайте Джорджа Никсона! Если скрипит золотой рычаг, которым мы до сих пор пользовались, то ворота в шлюзах Флоридского канала скрипеть не будут! Поворот рычага – и непослушная, насквозь коммунистическая Европа останется без своего тепленького Гольфстрима. Прощайте, виноградники Франции и сады Англии, посевы Германии и промыслы Норвегии! Слушайте нас, европейцы, или возвращайтесь к ледниковому периоду.

Строительная техника может дать Америке новую политическую силу. И тогда можно будет покончить с пресловутым „сближением“! Неплохо придумано? С такой идеей можно выставить свою кандидатуру в сенаторы. Х-ха! Сенатор Никсон? Звучно, черт возьми! И тут-то мне понадобится родственно настроенный ученый. Нужно расчетами доказать, что Флоридский канал можно прорыть в короткий срок с помощью атомных взрывов. Открывай шире рот, мой мальчик, и хватай кусок пирога. Мой проект кое-кому из больших акул нравится. Имея это в виду, заведи себе бумагу для расчетов и объемистый бумажник.

Бог поможет нам, мой мальчик.

Твой кузен Джерри».

Что я сделал с этим письмом, спросите вы меня, мои друзья? Я опубликовал его в газете. Меня пробовали уличить в фальсификации, но на следующий день я опубликовал фотографию письма. Пусть возмутятся все двести миллионов американцев, которые хотят мира!

Получая ваши письма, я понял, насколько мелки все мои личные невзгоды и делишки по сравнению с тем большим, что волнует вас.

Еще раз хочу почерпнуть эту веру в вашем письме, где каждый из вас проявляет все свое самое лучшее, как вы мне писали.

Искренне ваш

Майкл».

Виктор отдал дяде Саше письмо и, шатаясь, побрел по палубе. Он был противен самому себе…

Виктор больше не выходил на палубу. Он не принимал участия в работе, сославшись на болезнь. Целыми днями валялся на койке, стараясь ни о чем не думать. Но он думал…

Не появился Виктор на палубе и в торжественную минуту, когда коллекторы, поверху венчающие спущенные трубы, в благоприятный момент, когда льды не угрожали, были подняты над поверхностью воды. Они составили все вместе правильный круг диаметром больше ста метров. Два корабля с мощными холодильными установками на борту присоединили к коллекторам шланги и дали под воду замораживающий раствор.

Морская вода внутри трубчатой клетки, представляющей собой огромный цилиндр, начала превращаться в лед. На поверхность моря словно всплыло ледяное кольцо – вершина поднявшегося со дна ледяного цилиндра. Волны внутри ледяного кольца исчезли. Образовалась небольшая лагуна, размером с футбольное поле, с иным, чем в море, бирюзовым цветом воды.

Не видел Виктор, как Карцев подошел к микрофону и отдал распоряжение. Люди бросились к борту. Алексей с замирающим сердцем вышел на боковое крыло капитанского мостика. Оправдаются ли расчеты? Сотни глаз впились в гладкую поверхность лагуны. Корабль-холодильник дал протяжный гудок.

В лагуне со дна вырвались мириады пузырьков. Вода заклокотала, как в исполинском котле. Ограниченное ледяным кольцом море кипело, покрываясь клубами тумана.

Матросы теснились у борта, толкая друг друга. Пузыри воздуха лопались, выбрасывая брызги холодной воды, долетавшие до палубы. Плескались, метались из стороны в сторону мгновенно возникающие и исчезающие конические волны. Пузыри воздуха взлетали из глубины, вздувались, лопались и появлялись снова. Влага воздуха под влиянием резкого охлаждения превращалась в капельки тумана.

Алексей стоял, взявшись за поручни. Ему хотелось петь, хотя петь он не умел.

Галя подошла к нему:

– Помнишь, Алеша, как ты рассказывал в полярном клубе, рисовал эту сказочную картину?

Алексей благодарно взглянул на Галю. И опять, как это было уже один раз, оба они покраснели. Подошел неторопливый Федор. Он улыбнулся, глядя на Алексея.

– Каюсь, Алеша. Думал, не получится.

И все трое стали молча смотреть на кипящее холодом море.

– Лед! Лед! Смотрите! Растет! – вдруг послышались крики.

Действительно, кипящее море замерзало на глазах. Казалось, непостижимое чудо, но все было так естественно, если вспомнить, что в проложенные по дну трубы сверху подавался жидкий воздух. Он вырывался из отверстий, смешивался с водой, испарялся, отнимая у нее тепло, и замораживал ее, превращал в лед. Пузырьки воздуха устремлялись вверх, и казалось, что вода кипит.

«Лед, лед! Он поднимается!» – поразился Виктор, все-таки появившийся на палубе.

Словно гигантский ледяной поршень выдвигался снизу в ледяном цилиндре, поршень, на котором мог бы поместиться океанский корабль. Поверхность льда уже виднелась сквозь тонкий слой воды. Воздух через многочисленные поры во льду струйками вырывался на поверхность.

Люди замолчали. Было слышно, как в машинном отделении кто-то звякал ключом. Где-то играло радио.

И вдруг вся клокотавшая поверхность стала гладкой. Перед людьми уже не было лагуны. Вода в ней застыла.

Ликующее «ура» пронеслось над первым в мире искусственным ледяным островом, над первым ледяным быком будущего мола.

К Алексею, Федору и Гале подошел дядя Саша.

– Все-таки Омулев пришел, – с облегчением сказал он.

Все трое прекрасно поняли дядю Сашу. Виктор был наказан, и наказан сурово. Вряд ли кто согласился бы оказаться на его месте. Но наказание это не было местью! Оно помогло Виктору найти самого себя.

Омулев издали наблюдал за ними. Он заметил, что Алексей помахал ему рукой.

Виктор отвернулся и бросился к борту, чтобы снова увидеть чудесно выросший в кипящем море остров.

И странное дело! Виктора перестали чуждаться. Его не сторонились, его толкали, даже кто-то обругал его за то, что он наступил на ногу. И этому окрику Виктор обрадовался, благодарно посмотрел на сердитого моряка.

Внезапно шум стих. Полярные строители смотрели на капитанский мостик. Там появился парторг строительства Александр Григорьевич Петров и на голову возвышавшийся над ним высокий седой Николай Николаевич Волков. Поодаль стояли Ходов, Алексей и Федор.

Дядя Саша поднял руку, требуя тишины, но и так было тихо.

Волков заговорил:

– Товарищи! Разрешите сообщить вам решение о присвоении географического названия сооружению, первый бык которого возник сейчас на наших глазах. Отныне оно будет называться «Мол Северный». Эти слова нанесут на все карты. Никто не слышал прежде о Московском или Рыбинском морях, никто не поверил бы, что будут моря Сибирское, Цимлянское… Люди меняют географию планеты. Будет теперь и Мол Северный.

Часть четвертая

Зима

Будьте страстны в вашей работе и ваших исканиях.

И. П. Павлов

Глава первая. Полярной ночью

Звездное небо предвещало мороз.

Ледяная, покрытая снегом равнина казалась серой. Местами ее перерезали гребни торосов. Льдины громоздились одна на другую, иногда становились торчком, но не отбрасывали теней – их не дает свет звезд.

По серому снегу крался медведь. Только два черных глаза и черный нос можно было различить на поверхности льда. Зверь перебирался через торосы к широкой полосе гладкого льда, тянувшейся от горизонта к горизонту и почему-то не тронутой следами ледовых битв. Медведь лег на живот и, загребая лапами, пополз. Возле небольшого круглого отверстия во льду он замер: превратился в глыбу льда.

Видимо, он давно заметил прорубь, которую протаивала нерпа, чтобы выбираться на лед. Прорубь была подернута тонким ледком, нерпа еще не вылезала…

Медведь лапой прикрыл черный нос и стал совсем невидимым на снегу. Ничто не нарушало мертвой тишины. Шли часы. Мертвенным и холодным был блеск звезд.

Под темным ледяным стеклом что-то мелькнуло. Задняя лапа, которой медведь уперся в снежный наст, задрожала. Ледок хрустнул. Стрелками разбежались трещины. Сильнее тряслась напряженная лапа. Хруст повторился. Ледок сломался, и из проруби показалась мокрая круглая головка. Нерпа высунулась из воды, ластами уперлась в край льдины.

Медведь все еще медлил. Нерпа стала выбираться на лед, но вдруг замерла, насторожилась.

Враг ничем не выдал себя. И все же нерпа, словно услышав посторонний звук, стала сползать обратно в воду.

Медведь рванулся вперед с неожиданной для его громоздкого тела легкостью. Передними лапами он схватил нерпу.

Вдруг раздался лай. Что-то метнулось по снегу. Небольшой мохнатый зверек бросился на медведя, раздражающе тявкая.

Царь снежной пустыни зарычал и замахнулся передней лапой. Этого было достаточно, чтобы нерпа выскользнула и исчезла в проруби.

Медведь взревел и бросился на наглого зверька, посмевшего отнять добычу.

Собака увернулась. Ее ловкость была поразительной, особенно если учесть, что ездовая лайка, лохматая, с длинной мордой, стоячими ушами и весело задранным хвостом, была без левой задней ноги.

Собака оказалась сзади медведя и, прыгнув на него, вырвала зубами клок белой шерсти.

Белый гигант махнул лапой. Одного прикосновения было бы достаточно, чтобы переломить собаке хребет. Но могучие когти полоснули воздух.

Видно, не первого медведя травила трехлапая! Вне себя от ярости поворачивался медведь. Его кошачья гибкость, его львиная сила ничем не могли помочь в борьбе с этой верткой, наглой, тявкающей собакой.

Зверь громко сопел и старался схватить врага зубами или ударить. Лайка носилась, описывая круги, и не давала медведю сдвинуться с места. Натасканная охотниками, она словно ждала, что сейчас подойдет ее хозяин с ружьем.

Внезапно в морду зверя ударил ослепительный луч. И сразу серый свет звезд, освещавший до этого мгновения снег, стал тьмой. Испуганный царь льдов метнулся в сторону. Не обращая внимания на собаку, едва не задавив ее, он бросился к длинному торосистому валу. Собака с лаем гналась за зверем.

– Гекса! Гекса! Назад! – слышался низкий женский голос.

Медведь мчался по снегу. Оказывается, такая туша может нестись со скоростью оленя, делая огромные прыжки, как скачущая лошадь! При каждом из них медведь переваливался с задних лап на передние.

Когда медведь в два приема перемахнул через ледяной хребет, собака, свесив набок язык, с сознанием выполненного долга вернулась к хозяйке.

Около проруби стоял вездеход с высокой вышкой над кузовом.

– Вот и прекрасно, Матвей Сергеевич, – говорила Галя. – Даже лед не надо прорубать. Готовая прорубь!

– Золотая собака, – сказал Матвей Сергеевич, глядя на торосы, за которыми скрылся зверь.

Галя усмехнулась. Трепля подбежавшую Гексу по голове, она сказала:

– Не золотая, а рыжая.

Матвей Сергеевич полез в кабину, чтобы поставить буровую вышку над прорубью. Галя задумчиво подошла к торосам, легко взобралась по нагроможденным льдинам на торчавший вертикально ропак.

Закинув руки за затылок, Галя взглянула на горизонт. Ей показалось, что она видит слабый луч прожектора. Спускаясь с торосов, она даже крикнула:

– Матвей Сергеевич! Ваня! Смотрите: это свет гидромонитора! Как могло получиться, что нас нагоняют?

Матвей Сергеевич смотрел на колеса, чтобы не въехать ими в прорубь. Он пробурчал:

– Не догонят. Очередной отрезок полыньи прорезают. Прорежут и остановятся.

Из кузова выскочил Ваня. Он посмотрел не только на горизонт, но и на звезды.

– У нас говорят, Галина Николаевна, великий человек светлый чум до неба построил, – задумчиво сказал он.

Галя посмотрела наверх, да так и ахнула. Со всех сторон от горизонта к Полярной звезде тянулись светлые полосы, похожие на лучи прожекторов. Они трепетали, передвигались и наконец сошлись все в одной точке – на Полярной звезде.

– Прошлой зимой здесь, в Арктике, помните, этого не было! – крикнула Галя, почему-то снимая шапку.

Матвей Сергеевич медленно вылез из кабины и уставился на небо.

– Салют, Матвей Сергеевич! Это салют Победы! – взволнованно заговорила Галя. – Ваня! Вы слышите? Арктика капитулирует!

– Капитулирует, Галина Николаевна! Капитулирует! – согласился Ваня.

– Ничего особенного. Обыкновенное северное сияние, – заявил Добров, снова забираясь в кабину.

Галя долго смотрела на чудесное явление, и ей казалось, что сама природа салютует своим победителям. И она думала об Алеше с восхищением, с любовью…

Глава вторая. Трубы

Денис, поднимавшийся по трапу на гидромонитор, тоже видел шатер из светлых полос, но он ему представлялся гигантскими трубами, упершимися в самый небосвод.

Надо сказать, что за последнее время Денису все представлялось похожим на трубы. Мысль о пропадающем под водой металле не давала ему покоя. Денис стал неразговорчив, сосредоточен, ходил с «видом бодающего быка», как шутя говорил про него Виктор. С упрямой настойчивостью он искал способ обойтись без труб. Он постоянно думал, о них. То трубы делались у него изо льда, то из промасленной бумаги, обвертывающей ледяной стержень, который, растаяв в воде, даст возможность пропускать по бумажной трубе соляной раствор. Но все это не годилось.

Последнее время Денис сердился на себя, стал раздражителен, придирался к товарищам по работе, которые казались ему на производстве недостаточно бережливыми. Со свойственным ему упрямством он все продолжал думать, как бы обойтись без этих «бисовых труб», которых десять раз хватило бы на водопровод до Луны.

От мучившей его проблемы Денис был отвлечен общим тревожным настроением на строительстве. Дело было серьезнее размышлений о трубах. Даже со спущенными в воду трубами мол не замерзал!..

Эту беду Денис, впрочем, как и все его товарищи по работе, воспринял как свою личную. Причиной оказалось неимоверное количество выпавшего в эту зиму снега и почти не прекращающаяся пурга, редкая даже в Арктике. Учесть при проектировании все это было нельзя. Радиаторы, которые, по расчетам проектировщиков, должны были охлаждаться ветром, занесло теперь снегом. Снег защищал их от холодного ветра, соляной раствор плохо охлаждался и не замораживал морскую воду.

Последняя пурга почти совсем занесла радиаторы в той части мола, где каркас уже был закончен.

Встревоженный судьбой стройки, Денис явился прошлой ночью к Алексею.

Алексей только что вернулся из парткома, где проходило экстренное совещание. Расхаживая по тесной каюте и задевая все время за длинные ноги Дениса, Алексей взволнованно рассказывал о своем столкновении с Ходовым:

– Рассматривать строительство только как опытное!.. Прежде всего научиться замораживать мол! Перенести опыты на Ладожское озеро… Ну нет! Вопросы надо решать на ходу.

– Что ж тут придумать можно? – мрачно спрашивал Денис. – Не отгребать же снег лопатами и снегоочистителями?

– Приходи завтра в салон капитана. К двенадцати часам. За ночь кое-что подготовлю!

Денис ушел от Алексея несколько ободренный. Он видел, что его друг не складывает оружия, когда Ходов готов отступить.

На следующий день в назначенное время Денис отправился в салон капитана. Работа на стройке не останавливалась. Когда Денис шел по палубе гидромонитора, корабль прорезал полынью для спуска под лед новых труб.

На мостике стоял Федор. Денис сразу узнал его крупную коренастую фигуру в полушубке, в меховой шапке с длинными ушами. «Пока идут споры, этот ведет себе корабль вперед», – подумал Денис.

С шипением вырывались из боковых гидромониторов водяные струи, похожие на стальные тросы. Перед судном, как бы намечая его путь, появлялись два пропила. Остановившись на мгновение у реллингов, Денис видел, как ледокол рванулся вперед, на надпиленную льдину. Стальная громада наползала на лед, и он отламывался, проваливался. С непостижимым искусством Федор не давал отломанной льдине всплыть, заталкивая ее корпусом судна под лед.

Денис постучал в дверь салона, где жил Ходов. На стук вышел Алексей в меховой одежде. Лицо его было озабоченным.

– Пришел? – сказал он, пожимая Денису руку. – Поехали. Василий Васильевич, мы ждем вас в вертолете.

Пока шли по палубе и спускались по трапу к взлетной площадке, Алексей успел сказать Денису:

– Потребуются серьезные переделки. Батареи подняты недостаточно высоко надо льдом. Такие сугробы мы уж никак не предвидели.

– Разгребать? – спросил Денис.

– Ничего не выйдет. Радиаторы должны служить и все будущее время предохранять мол от таяния. Раствору надо циркулировать постоянно.

Денис промолчал.

– Будем исправлять проект. Природа потребует внести в него не одну поправку. На это мы и рассчитывали.

– Товарищ Денисюк, – коротко сказал появившийся на взлетной площадке Ходов. – Вам мы поручим работы по переделке собранного каркаса.

Вертолет поднялся, взметая снежные вихри над палубой. Пилот быстро повел его вдоль корпуса ледокола, штурмующего лед.

Следом за ледоколом по полынье двигался лесовоз – корабль, специально приспособленный для перевозки бревен. Он оказался удобным для транспортировки длинных труб. Шла разгрузка. Людей видно не было. Краны работали словно сами собой. Трубы опускались на лед, но не рассыпались, а оказывались сложенными в аккуратный штабель. Для удобства обращения с ними они были намагничены и прилипали друг к другу.

Аккуратные трубные поленницы остались позади. Приближались огни еще одного корабля, шедшего по проложенной полынье. Это был пассажирский теплоход, на котором жили строители.

Вертолет сел в районе укладки труб. Ходов, Алексей и Денис перешли в вездеход, ждавший их.

На льду, освещенном прожекторами, кипела работа. Хитрые стальные машины разумно и скоро поднимали и опускали решетчатые руки с электромагнитными пальцами, к которым прилипали стальные трубы. Трубы превращались в зубья огромных гребенок, уложенных вдоль полыньи. Параллельно первой шла и вторая полынья. По ней тоже двигались корабли, а около них работали машины с устремленными в темноту неба решетчатыми стрелами.

Ряды труб устанавливались на таком расстоянии один от другого, чтобы вода между ними промерзала без помощи искусственно охлаждаемого жидкого воздуха, лишь за счет циркуляции раствора по трубам и радиаторам, охлаждаемым ветром. Для надежности замерзания строители пошли на большой расход труб, располагая их не двумя, а несколькими рядами.

Сколько раз задумывался Денис о судьбе этих труб, обреченных навеки остаться в ледяном монолите! Сколько раз он клялся самому себе найти способ замены этих труб! «Ведь столько металла зря под водой останется! Не горюют об этом наши инженеры, даже Алексей. Ему бы и придумать что-нибудь. Голова у него светлая», – размышлял Денис.

За кормой пассажирского теплохода из воды поднимались канаты и шланги. На дне – «подводная черепаха». Подводники укладывают патрубки.

Вездеход шел мимо подъемных машин, около которых также не было видно ни одного человека. Люди словно попрятались от мороза. Но впечатление это было обманчиво. Жужжали электрические моторы, светили окна закрытых кабин, двигались решетчатые стрелы, то поднимая в воздух гребенки с очень длинными зубьями, то спуская их в воду полыньи.

Проехали еще немного. Строительство теперь выглядело опустевшим. Над подернутой ледком полыньей возвышался низенький частокол труб, накрытый горизонтальной металлической коробкой – коллектором.

Здесь работы еще не начались. Приходилось ждать, когда лед станет более толстым и сможет выдержать тяжесть новых машин.

Вдоль замерзшей полыньи лежали полузанесенные снегом радиаторы, приготовленные для установки. Скоро вездеход снова въехал в полосу света ярких прожекторов. В летящей снежной сетке по воздуху плыли батареи. Они опускались на коллектор в нужных местах. Подвижные стрелы специальных кранов с запрограммированными операциями с поразительной точностью повторяли раз заданные движения и не нуждались в людях, которые кричали бы: «Вира!», «Майна!», «Еще немного!»

Установленные на коллекторе батареи уходили в темноту полярной ночи ребристой стеной. Некоторое время вездеход шел вдоль этого ребристого забора. Скоро встретились цистерны, заливавшие трубчатый каркас будущего сооружения холодильным раствором. Одетый в легкий комбинезон, словно выскочивший на минуту из помещения, строитель присоединял гибкий шланг. Это был первый человек, которого увидел Денис за все время путешествия. Костюм строителя был прошит металлическими нитками, по которым, нагревая их, проходил электрический ток.

Цистерна начала качать раствор, а человек перешел к следующей цистерне, уже закончившей свою работу. При этом он перенес идущий от его пояса провод и подключил его к новой штепсельной розетке.

Денис подумал о холодильном растворе, который должен был унести вниз холод, отнятый от арктического воздуха. Он знал, что тут-то и крылась беда.

Вездеход продолжал идти вдоль ребристого полузанесенного снегом забора. Видимость все ухудшалась.

Ветер мел по льду тучи снега. Ходов закрыл окно. Алексей включил снегоочиститель. На мутном стекле появился прозрачный веер. В свете фар крутился серебристый снег.

Вездеход остановился. Руководители стройки и Денис вышли на лед. Ветер ударил в лицо, запорошил снегом усы Дениса. Никаких следов сооружения не было видно, словно вездеход далеко отошел от места стройки.

Алексей, увязая унтами в снегу, забрался на сугроб и принялся рукавицами разгребать его гребень. Скоро появилась ребристая спинка радиатора.

Денис прикидывал в уме, какую гигантскую работу предстоит проделать, чтобы расчистить занесенные радиаторы.

Ходов подозвал Дениса.

Денис Алексеевич, мы решили направить вас сюда. Дадим подъемные краны и необходимое число помощников. Предстоит огромная работа.

Расчистить сугробы?

Нет. Поднять радиаторы над сугробами. Пусть снег свободно метет под ними. Это идея Алексея Сергеевича. Мне она кажется удачной.

Понятно! – обрадовался Денис за своего остроумного друга и сразу же спохватился: – Но как же поднять? Придется надставлять трубы?

Нет, – возразил Ходов. – Мы вытащим трубы изо льда метра на полтора. Коллектор и радиаторы окажутся выше.

Трошки вытащить?

Да, вытащить, – подтвердил подошедший Алексей.

Так ведь они же вмерзли!

Василий Васильевич предложил пропустить по трубам электрический ток и слегка нагреть их. Они свободно выйдут изо льда. Ведь в нижние патрубки они только вставлены, а не закреплены в них.

А как же… как же эти полтора метра? Там, внизу?.. – все еще недоумевал Денис.

Алексей рассмеялся.

А что же, по-твоему, Денис, останется во льду, если из него вытащить трубы?

Дыра останется.

Дыра, как и в трубе, – подтвердил Алексей. – А для холодильного раствора ничего больше не надо.

«Во льду дыра… для раствора ничего больше не надо», – ошеломленно повторял Денис, чувствуя, что его лоб под шапкой покрывается испариной.

«Что же это такое? – почти не веря себе, размышлял Денис. – Почему эти головастые инженеры догадались, что можно вытащить трубы на метр, да не подумают трошки еще? Там и есть самое главное!»

Ходов говорил Денису:

– Переделка отнимет у нас много людей и сил. Весь график строительства окажется под ударом…

Ветер усиливался, над Денисом закружились вихри снега, но тот не замечал начинающейся пурги. Он смотрел на откопанную часть радиатора.

«Не на метр надо вытащить трубы! Не на метр!.. Их надо, после того как лед замерзнет, вытащить совсем! И не только из средних рядов, как могли рассчитывать инженеры, а все! Чтобы ничего во льду не осталось! Никакого металла! Будут во льду только дыры – ведь для холодильного раствора ничего больше и не надо! Трубы освободятся! Переноси их на другой участок! Используй! А надо льдом выше сугробов останутся только радиаторы на высоких патрубках… Холодильный раствор, такой, чтобы не разъедал лед, будет циркулировать прямо во льду, по дырам!..»

Сердце у Дениса учащенно билось. Ему хотелось тотчас же рассказать инженерам о своей мысли. «Сберечь миллионы тонн металла! Разве не стоит об этом подумать? Недаром он так долго мучился. А Витяка еще издевался. Скупым рыцарем дразнил. Жаль металла на мол? Да! Жаль!»

– Хорошо, что строительство только начинается, – говорил тем временем Ходов. – Сейчас еще не поздно исправить ошибку. Вытаскивать изо льда большое число труб мы не смогли бы… Не закончили бы мол к весне, и вся работа пошла бы, простите, насмарку…

Слова эти, сказанные скрипучим голосом Василия Васильевича, подействовали на Дениса отрезвляюще.

«Ходов боится вытаскивать трубы на одном лишь незамерзшем участке… Как же предложить ему вынимать трубы все до одной, едва они обмерзнут? Как подсказать ему производить здесь, на льду, в мороз, в пургу, двойную работу?»

Начиналась пурга. Алексей гудками звал к вездеходу.

У Дениса в эту минуту не повернулся язык рассказать, что мол можно построить и без этих напрасно оставляемых во льду труб.

Глава третья. В пургу

Надо льдами бушевала пурга.

Теперь не было ни серого света звезд, ни светлых полос северного сияния. Казалось, сама непроглядная тьма несется и кружится, бьет в лицо острым битым стеклом, валит человека, хочет занести снегом навеки.

Денис распорядился натянуть канаты, чтобы люди не заблудились, случайно отойдя от линии радиаторов. Сильные прожекторы едва пробивали стремительно несущуюся снежную пелену. Мутный белый поток почти скрывал решетчатые стрелы кранов.

Денис, по колено увязая в снегу, перебегал от одного крана к другому и предупреждал машинистов.

– Сигнал дам прожектором. Как три раза мигнет – тягай! Смотри, полегоньку тяни. Зараз трубы от коллектора оторвешь.

Как ни крепко стоял на ногах Денис, ветер все же свалил его с ног. Снег сразу набился за воротник, в усы, даже под шапку. Чертыхаясь, Денис еле поднялся. В первую минуту он не мог понять, куда надо идти. В ушах свистело. Перед глазами неслась стена, едва освещаемая как будто далеким прожектором. Денис, увязая в снегу, побрел к огромному автобусу тарахтевшей дизельной электростанции.

Электрический ток через понижающий трансформатор должны были пропустить по трубам, чтобы нагреть их и потом попробовать вытянуть. Именно попробовать. Никто еще не знал, удастся ли выполнить всю тяжелую работу с помощью кранов, чтобы высвободить побольше людей.

Денис долго отряхивался, прежде чем забраться в крытый кузов передвижной дизельной станции. От яркого света электрических лампочек он зажмурился.

Открыв глаза, отфыркиваясь, потирая свои огромные озябшие руки, он заметил, что у мраморного распределительного щита стоит парторг строительства Александр Григорьевич Петров и старательно выбирает сосульки из бороды. Денис добродушно улыбнулся, снял заснеженную шапку и крепко пожал дяде Саше руку.

– Зараз потянем репку. А вы все-таки пришли до нас? И на пургу не посмотрели? – хриплым басом говорил он.

Александр Григорьевич улыбнулся. Разве не здесь было сейчас его место?

– Дать ток! – скомандовал Денис, поворачиваясь к щиту.

Машинист, вихрастый паренек в сдвинутой на затылок шапке, включил рубильник.

Стрелка гальванометра не двигалась.

– Неужели не нагреются? – волновался молодой машинист, то застегивая, то расстегивая на груди куртку.

– Терпи, казаче, – сказал Денис.

Время текло бесконечно долго. В незаметную щель залетали снежинки. Они вертелись перед щитом, садились на мрамор, на сверкающую медь приборов.

Стрелка гальванометра дрогнула. Пропускаемый по трубам ток стал нагревать их. Денис и дядя Саша видели: температура труб поднялась до нуля градусов. Стрелка застыла на месте.

– Что там у тебя? Все ли в порядке? – забеспокоился Денис.

Молодой машинист перебегал от одного прибора к другому. Электрический ток продолжал идти, но трубы не нагревались. Паренек вопросительно посмотрел на Дениса.

– Позвонить надо до начальства. Черт его батьку знает, что тут случилось! – решил Денис.

– Не надо, – остановил его парторг. – Электрическая энергия переходит сейчас в теплоту плавления.

– Правильно! – ударил себя по лбу Денис. – Лед плавится, а температура труб остается неизменной.

Стучал дизель, жужжал трансформатор, выл ветер. Стрелка гальванометра не двигалась. Денис не спускал с нее глаз. Он первый заметил, как она дрогнула.

– Туши прожекторы! – оглушительно заревел он. Три раза погрузилась во тьму вся линия кранов, выстроившихся около радиаторов.

Денис и дядя Саша, увязая в снегу, пробирались к батареям.

Ветер дул в спину. Ничего не видя, кроме светлого тумана перед собой, они протягивали вперед руки.

– Вира! Вира! – хрипло кричал Денис, словно его можно было услышать.

Канаты натянулись. Краны силились вытащить изо льда батареи вместе с прикрепленными к ним трубами.

– Идет! Идет! Сама пойдет! Подернем! По-одер-нем! – кричал Денис.

Действительно, батареи двинулись, поползли вверх. С них стал осыпаться снег.

– По-одернем! По-одернем! – густым, поразительно низким басом пел Денис.

Батареи поднялись на полтора метра и замерли. Под ними изо льда тянулись тонкие трубы. Денис снял рукавицы и потрогал металл рукой. Почему-то рассмеялся и, посмотрев на дядю Сашу, сказал:

– Значит, можно их вытягивать? Славно это Алеша придумал! Эх! Надо бы еще потянуть!

– Зачем же еще? – не понял Александр Григорьевич.

– А так… чтобы совсем трубы вытащить. – Денис хитро посмотрел на парторга. – Во льду дырки останутся. По этим каналам и пропускать холодильный раствор, чтобы мол летом не оттаял. А трубы на другой участок перенести. Вот вы и прикиньте, будьте ласковы. Весь мол можно почти без металла построить, если не считать радиаторов. Во всяком случае, без труб!

– Подожди, что ты говоришь? – взволнованно прервал его Александр Григорьевич, запуская рукавицу в заснеженную бороду.

– Я так, дядя Саша, разумею: можно сберечь стране миллионы или уж не знаю сколько тонн металла.

– Ты говорил об этом с инженерами? – быстро спросил Петров.

– Язык у меня вроде заржавел.

– Почему?

Денис выпрямился и указал рукой на снежный вихрь.

– Побоялся я. Сейчас, чтобы дело исправить, сколько нам сил приходится тратить. А то вдруг взять да и решить все трубы до одной на лед вытаскивать! Да разве с такой дополнительной работой справишься?

– Денис, ты, должно быть, сам не понимаешь, что предложил! – мягко сказал дядя Саша.

– Рабочий, он, дядя Саша, первый понимает, когда работа удваивается. Предложение-то предложением. Экономия металла и там другое разное… Я над всем этим который месяц думаю. Только не облегчит все это труд, а наоборот…

– Денис! Ты сейчас же едешь со мной на гидромонитор. Ты просто обязан обо всем рассказать.

Денис покосился на Александра Григорьевича. Не привык он, чтобы парторг так волновался.

Около радиаторов, поднявшихся выше сугробов, возились рабочие, укрепляя ребристую стену распорками, иначе ветер повалит. Краны передвигались на новую позицию, чтобы вытягивать следующую секцию труб и радиаторов.

– Поехать? А как же тут? – в раздумье спросил Денис.

– Здесь тебя заменят. Идем в мой вездеход! Денис нехотя пошел следом за парторгом. Он почти жалел, что проговорился. Как встретят инженеры его предложение? Вдвое утяжелить труд полярных строителей, когда и так люди едва справляются!.. Как об этом заикнуться?

Глава четвертая. На ледоколе

По тесной своей каюте взволнованно ходил Алексей. Его карие глаза блестели, на щеках выступил румянец. Денис, сложив руки на коленях, сидел на койке, дядя Саша – на вертящемся стуле около письменного стола. Он следил за Алексеем, слушая его горячие слова.

– Кто объяснит мне технологию творчества? – говорил Алексей, – Почему к самому простому идешь вслепую, кружным путем, а придя, удивляешься? Ведь ты был рядом, в двух шагах. Почему ни я, ни Василий Васильевич, ни десятки других инженеров и ученых не додумались, что трубы во льду не нужны?

– Ты затрагиваешь, Алеша, очень сложный вопрос, – сказал Александр Григорьевич. – Денис рассказал мне по дороге, что на эту мысль его навело ваше с Василием Васильевичем распоряжение вытягивать трубы на полтора метра. Он додумал, казалось бы, совсем немного: вытянуть их и дальше! Если можно обойтись без труб на длине в полтора метра, можно обойтись без них совсем.

– Вот именно! – Алексей остановился и, словно видя Дениса в первый раз, стал разглядывать его лицо.

Тот даже смутился.

– Он додумался до этой простой вещи потому, что все время соображал, как бы обойтись без труб, – продолжал дядя Саша. – Ему нужен был лишь толчок. И этот толчок дали ему вы, инженеры, стремившиеся в тот момент лишь найти выход из бедственного положения.

– Подумайте, дядя Саша, – сказал Алексей. – Сколько людей внесли в идею мола свои поправки! Как непохоже то, что мы сейчас создаем, на мои первые смутные мечты!

Дядя Саша встал.

– В наше время, Алеша, при современном уровне техники, изобретатели никогда не открывают Америк. Изобретатель как бы кладет последний кирпич в здание, сложенное из бесчисленных достижений, мыслей, изобретений его предшественников или современников. Изобретатель кладет последний кирпич, потому что ему есть куда положить. Даже и сам кирпич подчас сделан другими. Надо только его взять и водрузить на место. Не сделает этого один, сделает другой.

Алексей ударил Дениса по плечу:

– Не могу себе простить, Дениска, что я сам не додумался до такой величайшей по эффекту идеи!

– Все решенное кажется простым, – сказал дядя Саша. – Но надо ли думать, что инженеры-проектанты могут выдать такой идеальный проект, в котором все предусмотрят, в котором нельзя ничего улучшить? Нет таких инженеров, нет таких проектов. А творческие возможности неиссякаемы. И решения, рождающиеся в народе, всегда самые простые, самые остроумные. Когда-то подобный Денису представитель народа расставил по-иному своих помощников в шахте, в забое, и опрокинул все точные расчеты инженеров. Нефтяник в Баку и одновременно с ним москвич на автозаводе додумались до простейшей вещи: заблаговременно затачивать инструмент, пока он не успел затупиться, – и опять целый переворот в технике. Таких примеров тысячи. И все они нисколько не сложнее предложения вытаскивать трубы изо льда.

– Важно, что все они одинаково эффективны. В этом главное! – сказал Алексей. – Я уверен, что идея Дениса будет принята всеми.

Дядя Саша пристально посмотрел на Алексея.

– Видишь ли, Алеша, хочется предостеречь тебя. Я первый был взволнован предложением Дениса. Но спроси его самого – поддерживает ли он эту идею до конца? Я чувствую, что он сам еще не решил, какую позицию занять. Твое мнение, как я вижу, готово, а вопрос заслуживает очень серьезного изучения.

Алексей встал и схватился за дверную ручку.

– Мы сейчас же примем решение у Ходова!

– Да, Василий Васильевич у нас и начальник строительства, и настоящий главный инженер. Человек он огромного опыта, трезвого ума, ясной мысли… – сказал дядя Саша.

Алексей нахмурился, закусил нижнюю губу, посмотрел на Дениса. Тот понял этот взгляд по-своему.

– Кто же додумался? Я, что ли? Ведь не я решил вытягивать трубы изо льда. Вы с Василь Васильевичем, – бубнил он низким басом, словно оправдываясь.

Ходов принял Алексея, Дениса и парторга в салоне капитана. Динамик общей связи в салоне был включен. Слышались шорохи и голоса, словно было открыто окно в наполненную людьми комнату. Шла перекличка по линии. Василий Васильевич проверял положение на всех строительных участках, раскинутых между искусственными островами по трассе мола в Карском море. Группы кораблей возглавлялись ледоколами, которые прокладывали полынью для спуска трубчатых каркасов.

– Да, да! – говорил Ходов в микрофон. – Вытягивать на полтора метра. Радиаторы встанут выше сугробов. Напрасно сомневаетесь. Я только что получил донесение, что Денисюк со своей бригадой прекрасно справился с задачей: вытащил трубы!.. Что? Для нас сейчас каждый человек важен! А вы людей поморозили. Переведите обмороженных на подводную работу, в тепло. Что? Ничего, под водой теплее. Не сорок градусов, а всего только минус один и восемь десятых. У меня все.

Ходов быстро взглянул на пришедших.

– Третий участок? Вы слышали мой разговор со вторым? Примите все к исполнению. Дизельная станция будет вам сброшена на парашюте. Что вам еще надо? Разве у вас не хватает подъемных кранов? Нет, вам придется обойтись своими, не задерживайте меня разговорами. Четвертый участок? Прошу кратко доложить. Что? Пурга? Знаю, что пурга. Разве у нас тут субтропики? Такая же пурга. Верю, что тяжело. Не хватает людей? Не уподобляйтесь битым полководцам, которые только и делают, что просят подкрепления.

Что там у вас случилось? Почему оставили аварийный участок? – бросил Ходов Денису, но, не дождавшись ответа, снова закричал в микрофон:

– Вы задерживаете сводку о ходе замораживания! Что? Слишком трудно? Все мы знали, как трудно будет строить мол. У меня все. Нет, подкрепления не будет. Обойтись своими силами!

По линии! Всем по линии! Делаю перерыв на полчаса. Затем очередные сводки. – Ходов выключил аппаратуру и устало посмотрел на пришедших. На столе перед ним лежал ворох бумаг. – Слушаю вас, – обратился Ходов к Денисюку.

Денис потерял дар слова. Свесив длинные руки, он только молча шевелил усами.

Дядя Саша откашлялся. Алексей молчал, поблескивая глазами. Видя, что Денис не соберется с силами, дядя Саша кратко рассказал Ходову о его предложении, которое сулило экономию несметного числа труб.

Ходов встал и холодным взглядом оглядел смущенного Дениса, взволнованного Алексея и выжидающего парторга. Потом, чуть согнув свою узкую спину и положив руку на поясницу, прошелся по просторному салону.

Все молчали. Снаружи доносился шум и свист пурги. В салоне было тепло, и Денис расстегнул полушубок. Плохо выбритое лицо его побагровело.

– Похвально, очень похвально, – процедил сквозь зубы Ходов. – Техническая задача решена блестяще, но…

– Но? – пытливо спросил Алексей.

– Но метафизически.

– Почему метафизически? – искренне удивился Александр Григорьевич.

– Метафизически, то есть вне связи со всеми другими явлениями, – скрипучим голосом пояснил Ходов. Заложив руки за спину, сгорбившись, он ходил взад и вперед по салону. – В нашем случае без учета всех остальных обстоятельств и положения на строительстве Какую задачу поставила перед нами партия? Какое задание дало правительство? Построить опытный участок мола в Карском море. Проверить результат его действия на природу весной. Это значит, что к весне вся трасса мола должна быть заморожена.

Трое пришедших молчали. Ходов прошел за стол и сел на свое место. Зажглась сигнальная лампочка телефона, но Ходов нажал кнопку, давая знать, что говорить не может.

– Мол должен быть закончен. Да, на него требуется много металла, огромное количество труб. Правительство знало это и выделило нам нужные фонды. Наша страна ныне очень богата металлом. Но дело не в фондах. Вспомним, как делаются и где делаются эти трубы. В тепле. На юге. Без участия людей. Вам хочется сэкономить эти почти без всякого труда полученные трубы? Какой ценой вы хотите этого добиться?

– Василий Васильевич! – страстно прервал Алексей. – Но ведь если не надо труб, то ледяной мол будет строить легче, чем железную дорогу той же протяженности! У нас нет самых трудоемких земляных работ, а теперь не будет и металла!

– Легче, говорите? – прищурившись, спросил Ходов. – По-вашему, легче работать на льду, в пургу, в мороз, полярной ночью? По-вашему, легче не только спускать трубы под лед, но еще и вытаскивать их обратно, переносить на новый участок? Вы, как всегда, увлекаетесь, Алексей Сергеевич. В данном случае вы увлекаетесь экономией металла. Не понимаете, что стране выгоднее делать для нас трубы в благоприятных условиях, избавляя этим полярных строителей от дополнительного труда в условиях тяжелых.

Денис вздрогнул от нетерпения. Этого возражения он и ждал!

Ходов продолжал говорить ровным, скрипучим голосом, приводя новые, как казалось Денису, все более неопровержимые аргументы.

– Приняв предложение Денисюка, вы возложили бы на строителей двойную работу. Они попросту не справились бы с ней. Наш технологический процесс рассчитан до минут, едва ли не до секунд. Для него созданы специальные машины. – Ходов положил руку на телефон. – Я каждый час слышу о трудностях, о срывах, о неполадках. Принять предложение Денисюка, заставить вместо машин работать людей – это значит во имя экономии металла сорвать строительство. Мол не замерзнет к весне, а значит, будет и не нужен. Уж если стремиться к экономии труб во что бы то ни стало, то есть еще более эффективный и простой метод.

– Какой же? – не выдержал Денис.

– Не строить мол совсем, – отрезал Ходов и закашлялся.

Никто не возразил начальнику. Александр Григорьевич сидел нагнувшись, запустив руку в густую бороду. Алексей, видимо, едва сдерживал себя. Денис был ошеломлен.

– Не строить мол совсем, – холодно повторил Ходов. – А если решили мол строить, то надо думать, как его построить, а не искать способы к осложнению строительства. Я понимаю хорошие побуждения Денисюка, но я смотрю на вещи реально. Мы должны всячески облегчить труд людей в тяжелых условиях арктической зимы, всячески облегчить… Даже если для этого потребовалось бы вдвое больше труб. Для нас важнее всего люди! Люди, а не трубы! Прошу прощения, у меня сейчас разговор на линии. Я вам больше не нужен?

– Прошу прощения! Я не согласен с вами, Василий Васильевич! – резко сказал Алексей.

Ходов пожал плечами, но промолчал.

– Мы имеем возможность сберечь стране несметное количество металла. Как мы можем пройти мимо этого? – запальчиво продолжал Алексей.

– Но какой ценой? Я вам скажу, какой ценой. Ценой замены работы машин-автоматов напряжением мускулов людей, людей, которые обмораживаются на ветру, спускаются в ледяную воду. Вы не так понимаете задачи нашей стройки, товарищ Карцев. – Ходов поднялся.

Алексей стоял, не спуская с него пристального взгляда. Казалось, он вложил в этот взгляд весь свой темперамент, всю свою волю, все упорство.

Парторг строительства тоже поднялся.

Ходов счел необходимым обратиться к нему:

– Александр Григорьевич! Что ты скажешь? Ты отвечаешь за строительство наравне со мной, ты больше, чем кто-либо, печешься о людях. Ну, твое мнение?

Александр Григорьевич стоял посредине салона, наклонив в раздумье голову.

– Мое мнение, товарищи, ничего бы не решило. Есть другое – более весомое, более решающее.

Ходов и Алексей выжидательно молчали. Парторг спокойно посмотрел на них и сказал:

– Вопрос этот без народа решать нельзя. Надо, чтобы свое слово сказали сами участники стройки. Я думаю, что партийный комитет строительства согласится со мной.

– Хотите обсуждать мое мнение на собрании? – понизив голос и с трудом сдерживая гнев, спросил Ходов.

– Да. Решение должно быть государственным.

– Можете собирать любые суждения, – сказал Ходов, ударив по столу ладонью. – Мне поручено строительство мола, а не металлургического завода по изготовлению труб. Для меня люди, простите, дороже металла.

– Пусть скажет слово и народ, – заметил парторг.

– Да, надо поговорить со строителями, – ухватился за эту мысль Алексей.

– Я не против обсуждения, но остерегайтесь митинговым запалом толкнуть строителей на невыполнимые обязательства. Еще раз прошу прощения. У меня время связи с дальними участками. Берусь в любой аудитории доказать несостоятельность и несвоевременность ваших забот об экономии строительных материалов.

Алексей вскипел… Он не мог больше сдерживаться.

– Вы говорите как консерватор! И смотрите на все с директорской колокольни, а не с государственной…

– Государственные интересы – в выполнении государственных заданий, а не в срыве их во имя фантастических благ.

Алексей, заикаясь, сказал:

– Н-на стройке… н-надо говорить и д-думать, д-думать и говорить по-иному!..

– И думать, и говорить, и действовать нужно только так, чтобы обеспечить готовность мола к весне.

– Любой ценой? – вызывающе спросил Алексей.

– Да, – отрезал Ходов.

Посетители вышли. Ходов, оставшись один, поморщился, как от сильной боли, и сорвал трубку с рычага:

– Телевизионную связь с Москвой. Немедленно!

Глава пятая. С тем, кто в море…

В черном небе светила полная луна. Она только что взошла над горизонтом и висела, касаясь своим краем льдов, огромная, красноватая, почему-то волнующая.

Капитан гидромонитора Федор Терехов смотрел на луну. Мысли его мчались к ней, потом, словно отражаясь от лунной поверхности, неслись к земле, но уже в другую, не в полярную ее область – в далекую пустыню…

Непреодолимая сила потянула Федора в каюту. Он завернул сначала в штурманскую рубку, проверил, точен ли курс корабля, прокладывающего полынью для установки труб, потом, не в силах уже противиться себе, дробно простучав ногами по ступенькам трапа, широким шагом прошел в каюту.

Он плотно закрыл дверь, щелкнул ключом. Подошел к сейфу, набрал на вращающемся диске нужный номер. Тяжелая, толстая дверца распахнулась сама собой. Маленьким ключиком Федор отомкнул верхний ящичек и вынул из него изящную шкатулку – диковинку южных морей.

Он бережно отнес ее к письменному столу, сел за него, зажег настольную лампу, одновременно выключив верхний свет. Каюта погрузилась в уютную полутьму. В центре освещенного круга на столе переливалась отблесками перламутровая шкатулка. На боковой ее стенке нужно было повернуть одну раковинку, тогда крышка открывалась.

Федор вынул пачку записанных радиопочтовым аппаратом писем, аккуратно перевязанных ленточкой. Он взял первое письмо. На нем была дата дня телевизионной связи гидромонитора с Барханским заводом.

«…Сама не своя… Не опомнюсь от всего, что произошло около телевизора. Казалось бы, не смогу смотреть людям в глаза, а я иду по заводу со вздернутым носом – сияющая и глупая… И мне ни капельки не стыдно!

Всякая уважающая себя девушка должна ждать, пока ей скажут желанное слово, от которого ее бросит в жар. Так заведено веками, идет от дедов. Именно от дедов, а не от бабок. Потому что выбирали деды, а бабки, тогда молоденькие, рдеющие, ждали.

Это сейчас я стала такая храбрая, когда уже выдала себя с головой. А то бы тоже сидела и ждала, когда после плавания „кто-нибудь“ скажет мне заветное слово… Но я сама выпустила его, как ласточку. И не жалею! Оно слетело с моих губ просто… с перепугу.

Я весь вечер играла, счастливая и смущенная, воображала Хрустальный дворец и девушку, которая плакала в тоске по героическим дням. Всегда думала, что только на такие слезы способна, а слезы-то оказались самыми простыми, женскими… И тем дороже, может быть, они?

Неужели… только „вопреки“! Или все-таки и „за что-нибудь“?

Когда я думаю о тебе… Когда я думаю о тебе – теперь только так буду звать, – я тысячу раз могу повторить „за что, за что, за что“! И тут будут: и сила, и мужество, и сдержанность, и спокойствие, и воля, и робость. Эта милая, смешная робость, которую я ценю больше пылких речей. Я буду перечислять прямоту и честность, благородство и долг… Буду говорить, говорить… и все о тебе!..

И все-таки ты прав. Не только „за что-нибудь“, но и „вопреки“. Вопреки самой себе, которая – какая глупая, смешная! – противилась этому всеми силенками. Вопреки тому, что ты всегда будешь в плавании, за что я должна была бы возненавидеть твои корабли, но я их вопреки всему… Нет! Не проговорюсь! Даже о кораблях не скажу этого… Нет! Нет! Мы, девушки, должны ждать, когда нам скажут желанное слово.

О, если бы ты знал, какое оно желанное, ты бы давно, давно сказал его мне… И я знаю, знаю, что скажешь. Иначе разве моя хваленая гордость позволила бы мне все это написать тебе?

Скажешь. Я жду его, настороженная, устремленная вдаль.

Я думала о том, кто в море. Мне хотелось быть с ним. Я перестала играть на рояле, выпрыгнула в открытое окно, как девчонка, и попала ногой в клумбу: я ведь живу на первом этаже. Потом старательно заглаживала свой предательский след. Пахло левкоями. На сердце было сладко.

Я хотела быть с тем, кто в море. Я прокралась на берег озера, разделась и поплыла. Брызги светились, как искры.

Я отплыла от берега далеко-далеко, лежала на спине и смотрела на черное, „плюшевое“ небо, на „нашу“ луну. Ведь случайно и ты мог смотреть на нее.

И вдруг что-то вспыхнуло на берегу. Над заводом вставало яркое зарево. Мартеновский цех светился изнутри, косые расходящиеся лучи вырывались изо всех проемов и доставали до самого неба, мягкого и мохнатого. Таким оно мне казалось. Очевидно, шла плавка.

Я поплыла от берега, и каждый раз, как я оборачивалась к нему, мне становилось все веселее и радостнее. Я даже пела, плыла и пела.

Я чувствовала себя далеко от берега… с тем, кто в море».

Сколько раз перечитывал Федор это первое письмо Жени!

Нежно прижав его к щеке, он сидел долго-долго. Потом перечитал и другие письма. Искренние, но совсем не простые, как сама Женя, и бесконечно близкие Федору. Он не умел так писать, но умел читать все, что было за каждой строчкой, умел понять ее настроение, угадать ее тончайшие ощущения, о которых она и не писала, но которые чувствовались за недосказанными фразами.

Сейчас Федор сошел, в каюту не только для того, чтобы перечитать дорогие ему письма. Он писал ровным, размашистым почерком, строго выводя каждую букву.

«Женя, родная моя!

Письма к тебе – что-то вроде дневника: тайного и немного смешного.

Тревожно у нас. Инженеры спорят. Горячие головы, и в первую очередь Алеша, хотят обойтись без труб. Ходов доказывает, что это затруднит строительство. Слушаю их и тревожусь о другом. Профессор Сметанкин, как сварливая совесть, покоя не дает. Снова и снова пишет и мне и другим. На него уже перестали обращать внимание. Прозвали современным Катоном. И подобно тому как римский сенатор каждый раз провозглашал, что „Карфаген должен быть уничтожен“, профессор Сметанкин провозглашает, что отгороженное море замерзнет. Карфаген был уничтожен… Никто не придает словам этого каркающего ворона такого значения, как я. Я не понимаю даже Александра Григорьевича, дядю Сашу. Не раз я разговаривал с ним. Он отводил разговор в сторону. „Опытный мол должен все показать. Данные океанологической науки недостаточно проверены. Опытный мол? будет вкладом в эту науку“. Мне кажется, что он чего-то недоговаривает. Знаю, вызывали его в Москву, к Волкову. Знаю, ведет он переписку с академиком Овесяном. Но даже мне он ничего не говорит.

Алеша – весь в заботах стройки. Живет ими, горит. О том, что „полынья“ замерзнет, и слушать не хочет, как тогда, на защите диссертации. У меня сердце болит. Сжимая крепче зубы, иду на мостик. Когда дует ветер в лицо, видишь льды, легче на душе. Знаешь, с чем борешься.

Вопрос о трубах действительно важен. Касается непосредственно тебя, вашего завода. Ценой двойного напряжения здесь, во льдах, наши хотят освободить вас от поставок. Подумал, что вы там, наверное, не захотите остаться в стороне.

Надеюсь, выводы сделаешь сама. Директор твоего завода и металлурги отзовутся.

Я сказал, наподобие дневника? Каюсь. Ухватился за повод. Если металлурги захотят принять участие в обсуждении, которое намечается, снова можно установить телевизионную связь. Увижу тебя, живую, двигающуюся, улыбающуюся… мне».

Федор перечитал письмо и остался недоволен. Ему хотелось написать, что он любит, любит ее, что она бесконечно близка и дорога ему, что он хочет видеть ее ежечасно, что он не хочет расставаться с ней, что постоянно хочет ощущать в своей руке ее тонкие пальцы, смотреть ей в глаза…

Но никогда таких слов не смог бы написать Федор. Да, может быть, и не надо было их писать. Женя прекрасно умела все читать в его письмах, даже и неписанное.

Глава шестая. «Рыжий процесс»

«Дорогие мои друзья, былые гайдаровцы! Вы не можете себе представить, как я рад, что снова могу написать вам после головокружительных треволнений „рыжего процесса“.

Пусть вас не удивит, что я сам пошел на весь этот чисто американский шум, но это было выбранной мною формой борьбы, позволявшей разоблачить враждебную сторону.

Как видите, я жив и здоров, потому что оказался не одинок на своей родине, где две Америки существуют в „полярном противостоянии“, конца второго тысячелетия нашей эры.

Я люблю свою родину, как и вы любите свою. И все, что я делал, я делал во имя ее будущего, в которое верю.

За это будущее надо бороться всеми способами, в том числе и показом уродливых сторон системы, прикрывающейся драным плащом хваленой демократии.

Я ничего не придумал сам в своих действиях, о которых вы прочитаете в прилагаемых газетных вырезках. Каждый мой шаг уже был прежде сделан кем-либо из тех, кто раньше меня боролся с „дикостью“ или кто даже пал в этой борьбе, не сумев избегнуть, подобно мне, приведения в исполнение позорного приговора, вынесенного на основании лживых обвинений.

Надеюсь, вы не обвините меня в излишней тенденциозности в подборе газетных вырезок. Сразу признаюсь, что в нашей печати было тогда достаточно и объективных и гневных оценок, но я не хочу щадить своих врагов и подбираю их высказывания так, чтобы об уродстве говорили сами уроды».

Объемистый конверт был набит газетными вырезками.

«Нью-Йорк таймс»

«Заявление профессора Колумбийского университета Гарольда Смайлса на заседании Лиги „стального занавеса“. Ледовая агрессия коммунистов: против Американского континента!

Лига „стального занавеса“, ставящая своей целью борьбу против сближения с коммунистическими странами, заслушала заявление мистера Гарольда Смайлса, профессора, крупнейшего знатока геологической истории и климата Американского континента. Почтенный ученый заявил: „Строительство коммунистического мола вдоль северного побережья Азии, помимо потепления омывающих побережье морей, вызовет в Америке геологическую катастрофу, на которую, очевидно, злонамеренно и рассчитано.

Едва мол будет закончен и ледовая кромка на сотни миль сдвинется к Американскому континенту, на Аляске и в Канаде наступит резкое похолодание, которое положит начало обледенению. В течение последующих десятилетий образовавшиеся ледники сползут через Канаду к жизненным центрам Соединенных Штатов, неся с собой опустошение и гибель цивилизации“. Профессор Смайлс приветствовал цели Лиги, назвав безумием продолжающуюся политику „умиротворения“ и сближения с коммунистическими странами. „Пусть коммунистический ледяной мол, который принесет разорение и горе американцам, отрезвит наконец недальновидных политиков, готовых терпеть мировой коммунизм, – заключил мистер Смайлс. – Земному шару нужен не только „стальной занавес“, но и решительные меры пресечения возможной коммунистической агрессии“.

Профессор Смайлс был единодушно избран почетным членом Лиги».

«Нью-Йорк таймс»

«Беспримерный скандал в Медисон-сквер-гардене.

Вчера в гигантском зале Медисон-сквер-гардена, снятом Лигой „стального занавеса“, собралось несколько тысяч ньюйоркцев, чтобы услышать почетного члена Лиги профессора Смайлса, поднявшего голос против названного им агрессивным строительства мола в Северном Ледовитом океане. Мистер Гарольд Смайлс повторил перед собравшимися сделанное им недавно на заседании Лиги сенсационное предупреждение о грозящем обледенении Американского континента из-за изменения коммунистами ледового режима в Арктике. В заключение профессор указал на пагубность примирения с коммунистическими странами, которые покушаются даже на благословенный климат Америки.

Получивший затем слово некий Майкл Никсон, не работающий по специальности физик, выступил с ответом профессору Смайлсу. Мистер Майкл Никсон высмеял опасения уважаемого профессора и противопоставил судоходный Северный морской путь вдоль Сибири непроходимым морям Аляски и Канады, утверждая, что они не освоены из-за сопротивления капиталистических монополий, которым якобы невыгодно столь дешевое морское сообщение между океанами. Уверяя, что коммунистический мол будто бы служит лишь судоходству, Майкл Никсон заявил, что шум об агрессивном ледяном моле нужен Лиге лишь для того, чтобы испугать американский народ, снова толкнуть его руководителей на путь „холодной войны“ и отказаться от сближения с другими народами.

Мистера Майкла Никсона поддержали еще некоторые ораторы, в том числе инженер Кандербль, который выразил мысль о желательности совместного американо-советского строительства ледяного мола и вдоль американских берегов, что создало бы незамерзающую морскую трассу между континентами.

Члены Лиги „стального занавеса“ под вой и свист собравшихся стремились помешать дальнейшим выступлениям, требуя осуждения мистера Майкла Никсона. Оживленный обмен мнениями между членами Лиги и собравшимися привел к беспримерному скандалу, доходившему порой даже до оскорблений действиями».

Сообщение агентства Ассошиэйтед Пресс

«Газета „Дайтон ньюс“ в штате Теннесси опубликовала письмо члена Лиги „стального занавеса“ мистера Джорджа Никсона, специального корреспондента газеты, который первый сообщил о начавшейся против Америки коммунистической агрессии. Мистер Джордж Никсон, как член Лиги и патриот, публично отрекся от своего двоюродного брата Майкла Никсона, осмелившегося взять под защиту коммунистический мол, угрожающий Американскому континенту. Мистер Джордж Никсон назвал своего бывшего брата, занимающегося коммунистической пропагандой, американским отступником. Мистер Джордж Никсон, стараясь смыть с себя грех своего родственника, проводит большую часть времени в молитвах. Он, Джордж Никсон, готов выступить свидетелем на любом суде, какой только будет организован над Майклом Никсоном.

Мистер Джордж Никсон располагает неопровержимыми доказательствами того, что Майкл Никсон с детских лет состоял в переписке с русскими коммунистами, получая от них крупные деньги».

«Сан»

«Письмо мистера Майкла Никсона редактору газеты „Сан“

Уважаемый сэр! Сочту за проявление Вами величайшего такта и беспристрастности опубликование этого моего письма. Во имя открытой борьбы с вредной американскому народу деятельностью Лиги „стального занавеса“, наследницы пресловутых „бэрчистов“, „рокуэлловцев“ и прочей фашиствующей нечисти, я готов предстать перед любым судом по обвинению в том, что я опровергаю антинаучные выводы уважаемого профессора Колумбийского университета мистера Гарольда Смайлса, сделанные им в угоду тем, кто заинтересован в новом разжигании военной истерии и антикоммунистическом психозе.

С упомянутой выше готовностью

Майкл Никсон, физик».

«Чикаго прогресс»

«Мечты Лиги „стального занавеса“

За последние дни члены Лиги „стального занавеса“ развили завидную активность в качестве пророков близкой гибели Американского континента.

Подобно тому, как при лесном пожаре или наводнении рядом бегут, спасаясь, тигр и олень, волк и кролик, члены Лиги хотели бы на якобы замерзающем Американском континенте видеть бегущими рядом мулов и слонов. Полезно вспомнить, что именно эти животные украшают гербы двух главных политических партий Америки – республиканцев и демократов. Члены Лиги, улюлюкая, свистя и воя, готовы гнать всех в совершенно определенном направлении – в пустыню Страха, Злобы и Ненависти. Члены Лиги хотели бы, чтобы и республиканцы и демократы, забыв былые партийные распри, снова высказались за давно обанкротившуюся „холодную войну“, во имя спасения Американского континента, последнего оплота цивилизации частной инициативы.

Многим здравомыслящим кажется, что Лига „стального занавеса“ по примеру главных наших политических партий могла бы украсить свой герб полезным животным, например ослом».

«Дайтон ньюс», штат Теннесси

«Патриоты Теннесси, члены Лиги „стального занавеса“, вправе требовать, чтобы суд над презренным американским отступником произошел в Дайтоне, где, на несчастье Америки, родился пресловутый Майкл Никсон.

Благочестивые жители штата Теннесси помнят справедливый „обезьяний процесс“, когда американское правосудие еще в 1925 году встало на защиту религии от богохульных теорий, утверждавших происхождение человека от обезьяны. Нарушитель законов штата, школьный учитель Джон Скопс за преподавание эволюционной теории был тогда оштрафован на сто долларов, а всему миру была доказана приверженность американцев Библии, утверждающей, что мир. был создан в 4004 году до Рождества Христова.

Пусть и сейчас в Дайтоне произойдет суд над американским отступником, старающимся вместе с заокеанскими коммунистами низринуть на головы американцев: всемирный ледяной потоп. Пусть на весь мир прозвучит голос Лиги „стального занавеса“, который сольется с голосом американского правосудия, защитника цивилизации!»

Сообщение агентства Ассошиэйтед Пресс

(Напечатано всеми газетами)

«Представитель министерства юстиции США мистер Лоуден заявил: решение судить Майкла Никсона может быть принято судом штата, который найдет основания для обвинения. Сам мистер Лоуден не видит оснований избегать публичного процесса, тем более что в нем стремятся принять участие обе стороны. Он с удовольствием будет следить за процессом по газетам и телевидению.

Генеральный прокурор штата Теннесси, почетный член Лиги „стального занавеса“ мистер Тюард объявил, что представит суду штата обвинение американца Майкла Никсона, родившегося на территории штата, в покушении на имущество частных лиц и фирм с помощью замораживания посевов и ухудшения климата штата.

Судья Паульсен заверил своих собратьев по Лиге, что он будет судить отступника Майкла Никсона по всей строгости законов и своей совести.

Свидетель Джордж Никсон прибыл в Дайтон, предоставив себя в распоряжение суда.

Мистер Гарри Цент, почетный президент Лиги „стального занавеса“, несмотря на свой преклонный возраст и отход от дел со времени, когда он занимал высокий политический пост, предложил свои услуги в качестве добровольного прокурора. Его прежняя деятельность в качестве судьи (до бакалейной торговли), а также последующая после пребывания в Капитолии (частный юрист Джона Пирпонта Моргана-младшего) обеспечит, как полагают члены Лиги, обвинение, построенное на высоком моральном и юридическом уровне.

Обвиняемый мистер Майкл Никсон телеграфировал председателю суда, что отнюдь не скрывается и прибудет точно к назначенному сроку в зал заседаний.

В Дайтон съезжаются тысячи американцев. Железнодорожные и автобусные компании временно повысили проездной тариф.

„Радиокорпорейшен“ и телекомпании посылают в Дайтон специальных обозревателей, чтобы передавать информацию о „рыжем процессе“, как американцы назвали предстоящий процесс, имея в виду, возможно, не только цвет волос мистера Майкла Никсона, но, быть может, и цирковую арену».

«Рыжий процесс» начался!

Здание суда не вмещает зрителей. Под деревьями растянут полог, защищающий зрителей от дождя. Судья Паульсен, прокурор мистер Гарри Цент и адвокат от Союза защиты гражданских свобод инженер Герберт Кандербль разместились на подмостках. Защищенные от дождя зонтами, подчеркивая подлинно деловую обстановку, все они сидели без пиджаков. Миллионны телезрителей могли убедиться, что в выборе цвета подтяжек они строго следуют моде. Обстановка суда была подчеркнуто похожа на знаменитый Дайтонский процесс полувековой давности. Неужели часы истории стояли?

В 11 часов 32 минуты на площади суда показался обвиняемый Майкл Никсон.

Зрители встретили его появление грандиозным шумом и криками. Полиция призвала к тишине.

Начался допрос свидетелей обвинения.

Первым, поклявшись на Библии, дал свои показания почетный член Лиги профессор Гарольд Смайлс из Колумбийского университета. Он заявил, что коммунисты проводят дьявольский план замораживания Американского континента, сдвигая полярные льды в его сторону.

Защитник инженер Кандербль задал свидетелю вопрос: «Какие свидетель может привести доказательства в пользу того, что узкая полоса незамерзающей воды близ сибирских берегов вызовет обледенение Американского континента?»

Профессор Гарольд Смайлс презрительно ответил, что не уверен, сможет ли мистер Кандербль с его техническим образованием разобраться в научной терминологии чуждой ему области знаний. Всякому ребенку известно, что с приближением льда становится холоднее. А лед, отодвинутый от берегов Азии, должен приблизиться к берегам Америки, ибо бог, создавая землю, строго рассчитал равновесие льдов.

Мистер Кандербль задал вопрос: «Сколько лет назад был ледниковый период?»

Профессор Смайлс ответил, что были разные ледниковые периоды – и сотни тысяч и миллионы лет назад.

Мистер Кандербль спросил: «Сколько лет назад бог, на которого ссылается профессор, создал мир?»

Профессор ответил, что верит Библии – в 4004 году до Рождества Христова.

Защитник спросил: «Как это сочетается с утверждением профессора, что ледниковые периоды на земле были раньше, чем бог ее создал?»

Прокурор мистер Гарри Цент потребовал от судьи прекращения издевательского допроса свидетеля защитой.

Судья удовлетворил просьбу прокурора.

Следующим был допрошен свидетель обвинения, брат подсудимого мистер Джордж Никсон.

Мистер Джордж Никсон поклялся, что видел на столе у брата конверты с московским штемпелем.

Представитель защиты мистер Кандербль спросил: «Сколько таких конвертов видел свидетель?»

Мистер Джордж Никсон ответил, что многие из присутствующих могли бы взять себе на память по конверту. Потом свидетель добавил, что его брат, несомненно, получил от своих московских корреспондентов большие деньги.

Защитник спросил: «Какие этому доказательства может представить свидетель?»

Прокурор прервал защитника, указывая, что свидетель должен давать показания, а не представлять доказательства.

Мистер Джордж Никсон заявил, что доказательством получения Майклом денег от коммунистов может служить то обстоятельство, что он заносчиво отказывается от работы по специальности в секретных физических лабораториях.

Защитник мистер Кандербль спросил свидетеля, как вяжется это показание с его письмом брату, в свое время опубликованным в печати, где он, Джордж Никсон, призывал к осуществлению преступного человеконенавистнического проекта, одновременно предлагая кузену участием в его авантюре избавиться от нищеты?

Прокурор мистер Гарри Цент потребовал от судьи, чтобы свидетель не отвечал на этот вопрос.

Судья удовлетворил его просьбу.

После допроса многочисленных свидетелей, в числе которых были видные промышленники, журналисты, служители церкви, высшие офицеры и другие члены Лиги, заявившие о своем беспокойстве за судьбу Американского континента, судья объявил о начале прений.

Речь прокурора мистера Гарри Цента напомнила лучшие страницы его биографии в период «холодной войны», когда он провозглашал политические доктрины и ратовал за направление долларов и войск в далекие от Американского континента страны.

Мистер Гарри Цент требовал насильственного разрушения коммунистического агрессивного мола, увеличения на Аляске числа ракетных баз, отказа от преступной политики сближения с коммунистическими странами.

Мистер Гарри Цент, сорвав во время речи голос, шепотом сказал, что, будь его воля, он потребовал бы Майклу Никсону смертной казни на электрическом стуле. Он опустился на свое место под громкие, возгласы одобрения и возмущения присутствующих.

«Рыжий процесс» продолжается…

Слово взял защитник подсудимого инженер Кандербль.

Речь защитника была скандальной и неоднократно прерывалась судьей Паульсеном, грозившим защитнику лишением слова, и прокурором мистером Центом, требовавшим удаления защитника.

Наиболее скандальными были следующие места речи защитника.

Мистер Кандербль назвал суд без присяжных, без представителей общественного мнения комедией, которая могла сравниться только с происходившим здесь когда-то «обезьяньим процессом». Он заявил, что члены Лиги «стального занавеса» поставили себя в смешное положение, стряпая повод для страха из антинаучного бреда почтенного профессора Колумбийского университета. Нужно не уважать американский народ, допустив хоть на минуту предполагаемое его легковерие. Американский народ, по словам защитника, прекрасно разбирается, кто и во имя чего затеял этот процесс. Процесс, по его убеждению, никак не повлияет ни на конгрессменов, ни на руководителей нации, которые едва ли пойдут вспять, снова вернувшись к болезненному напряжению нервов. В заключение мистер Кандербль посоветовал профессору Смайлсу и мистеру; Центу сотрудничать в юмористических журналах. В этом месте защитник был лишен слова и выведен из зала заседа-ния, хотя тот и располагался под открытым небом.

Последнее слово было предоставлено обвиняемому.

Перед своим последним словом обвиняемый, которому прокурор пригрозил смертной казнью, улыбался.

Он начал свою речь также с воспоминания о судебном процессе, прозванном «обезьяньим». Он сказал, что, подобно обвинявшемуся тогда мистеру Скопсу, так же охотно пошел на организацию процесса, поскольку это предоставило ему международную трибуну. И как в. свое время на «обезьяньем процессе» было разоблачено беспримерное ханжество ретроградов, так и сейчас подлинным разоблаченным здесь обвиняемым стала Лига «стального занавеса», наследница «бешеных», «рокуэлловцев», «бэрчистов» и прочей фашистской, как он сказал, нечисти на Американском континенте. Лига эта, по его словам, стремится во имя чьих-то корыстных интересов ввергнуть страну в «холодную», «горячую», наконец, в термоядерную войну, используя для этого все средства.

Прокурор Цент усмотрел в словах подсудимого оскорбление Библии, о которой на процессе шла речь, и прервал обвиняемого.

Заканчивая свое последнее слово, Майкл Никсон заявил, что почетным и непочетным членам мрачной Лиги «стального занавеса» не разделить вновь мир на две части и не стереть со своих лбов клейма поджигателей войны.

Вопреки ожиданию, речь обвиняемого была выслушана с напряженным вниманием.

«Дайтонский приговор становится традицией!

Судья Паульсен вынес точно такой же приговор, как и его предшественник на „обезьяньем процессе“. Обвиняемый мистер Майкл Никсон, а также и защитник мистер Герберт Кандербль оба оштрафованы по сто долларов каждый за нарушение закона штата, воспрещающего публичное опровержение начал христианской религии.

Многочисленные зрители встретили приговор гулом одобрения и отправились приветствовать подлежащего освобождению Майкла Никсона.

Но Майкл Никсон не был освобожден, так как не смог внести требуемой суммы. Больше того – сногсшибательная новость! – на него надели стальные манжеты и препроводили в Дайтонскую тюрьму».

«Сенсация! Новый процесс против рыжего Майкла! Майкл – убийца!

Съехавшиеся на „рыжий процесс“ американцы были потрясены сообщением, что против Майкла Никсона возбуждено уголовное дело по обвинению его в убийстве мисс Амелии Медж, считавшейся „его девушкой“.

В отличие от „рыжего процесса“ новый процесс был судом присяжных и во избежание нежелательных инцидентов по решению властей штата проходил при закрытых дверях. Нашему корреспонденту удалось лишь узнать, что подсудимый не мог доказать свое алиби. Перед отъездом в Дайтон он катался со своей девушкой на лодке и по рецепту, подсказанному писателем коммунистом Драйзером, вернулся с прогулки один. Найденный при обыске его квартиры фотоаппарат был испорчен и заржавел, очевидно из-за попавшей в него воды. Угол металлической камеры поврежден, по-видимому, смятый во время нанесенного тонущей девушке зверского удара. Присяжные под тяжестью улик вынуждены были признать обвиняемого виновным.

Почетный член Лиги „стального занавеса“ судья Паульсен удалился для подготовки приговора».

«Прокурор Цент может быть удовлетворен.

Суд вынес рыжему Майклу смертный приговор – казнь на электрическом стуле.

Защитник Майкла Никсона инженер Кандербль апеллировал в высший суд. Небывалая быстрота!

Федеральный суд не в состоянии отменить приговор судьи Паульсена, поскольку обвиняемый не может доказать своего алиби! Прошение о помиловании не подано. Небывалый случай!»

«Приговор будет приведен в исполнение!

Член Лиги Джордж Никсон молится за душу своего погибшего брата».

«Нью-Йорк таймс» (собственный корреспондент)

«Сенсация на тюремном дворе. Шествие на казнь.

„Вознесение“ рыжего Майкла.

Казнь Майкла Никсона была назначена на 12 часов 07 минут пополудни.

Нас поразило, что у электрического стула, похожего на дедушкино кресло с высокой прямой спинкой, были потертые подлокотники.

Мы осмотрели его в 11 часов 30 минут, посетив небольшое здание в глубине тюремного двора, куда предстояло совершить свой последний путь рыжему Майклу.

Похвально, что хотя бы в американских тюрьмах свято чтут выработанные традиции.

На мраморном щите в большой, казенного вида комнате поблескивали три красные кнопки. Их одновременно должны были нажать три человека, в том числе представитель местной организации Лиги „стального занавеса“. Никто из этих трех не будет знать, от чьей руки принял смерть осужденный, и призрак казненного не нарушит их покоя. В Америке не должно быть палачей.

Пастор показал нам молитвенник, который будет вручен осужденному перед казнью.

В комнате пахло известью. Стены наспех побелили, но не смогли скрыть старых потеков, Окна заботливо открыли, чтобы осужденному перед смертью дышалось легче.

В 11 часов 50 минут из тюремного здания конвойные вывели приговоренного к смерти Майкла Никсона. В этот час, как известно, по всей стране проходили демонстрации протеста, требующие оправдания рыжего Майкла.

Смертника сопровождали полицейские, врач, пастор и начальник тюрьмы. Тюрьма охранялась снаружи крупными отрядами полиции.

На осужденном был пестрый арестантский костюм. Его знаменитые рыжие волосы были острижены, а на макушке выбрита своеобразная тонзура, чтобы обеспечить хороший контакт кожи с металлическим шлемом, который в последнюю минуту наденут на голову севшему в электрическое кресло.

Смертник, словно не ему предстояло обрести этот „сидячий покой“, беззаботно улыбался, охотно позволяя себя фотографировать.

Как нам сообщили, он утром проделал свою обычную гимнастику, огорчив тем самым тщетно взывавшего к его душе пастора.

Фоторепортеры и кинооператоры снимали рыжего коренастого человека со всех сторон, даже сверху. Над двором тюрьмы висел геликоптер, принадлежавший телевизионной компании получившей на то разрешение.

Несколько человек, несмотря на бдительность полисменов, прорвались к медленно шествующей процессии, чтобы взять у Майкла Никсона, в этот день самого известного человека в Америке, автограф.

Осужденный попросил снять с него для этой цели наручники. Начальник тюрьмы стал совещаться с влиятельным членом Лиги, отстав при этом всего лишь на несколько шагов.

В этот момент произошло то, что американцы совсем не ждали увидеть на своих экранах. Телеоператоры – люди с железными нервами. Они могут включать камеры, даже сидя в разваливающемся самолете.

Внезапно сверху упала гибкая лестница, сброшенная с парящего в воздухе геликоптера. Последняя ее перекладина пришлась на метр от земли.

Словно рыжий вихрь, сшибая людей с ног, пронесся среди репортеров и конвойных.

Человек с полосатом костюме вцепился скованными руками в лестницу и стал подтягиваться с перекладины на перекладину, как обезьяна. Поднималась и сама лестница.

Загремели револьверные выстрелы. Стреляли конвойные, стрелял врач, даже пастор выпустил обойму из своего миниатюрного автоматического пистолета, который он носил, страдая, по его словам, манией преследования. Не стреляли одни кинооператоры.

Цель была трудноуязвимой. Пестренькая фигурка раскачивалась на лестнице, как цирковой акробат на трапеции.

Геликоптер нашей лучшей авиационной фирмы показывал рекордную скорость подъема. Через секунду пестрая фигурка была уже выше тюремных стен, еще через две ее можно было только угадывать в вышине. Судя по тому, что осужденный не свалился, пули не достигли цели.

Вскоре летательный аппарат скрылся в облаках.

Американская тюрьма знает самые экстравагантные побеги. Она защищена ныне самыми совершенными способами охраны с помощью токов высокого напряжения и фотоэлементов. Но защищать тюрьму с неба никому в голову не приходило. Разумеется, тюремное начальство не располагало соединением истребителей, которые могли бы догнать геликоптер.

Так Майкл Никсон „вознесся“ на небо.

Начальник тюрьмы подал в отставку.

Прокурор Цент слег в постель.

В тот же день телекомпания заявила, что не имела в районе Дайтона никаких геликоптеров».

«Чикаго прогресс»

«Интервью девушки рыжего Майкла.

Наш репортер первым получил интервью от мисс Амелии Медж, едва она была выпущена гангстерами на свободу. По условию, они, оказывается, похитив мисс Амелию Медж, должны были продержать ее еще неделю после казни Майкла, но наши чикагские бандиты, восхищенные бегством Майкла на геликоптере, выпустили его девушку раньше.

Невиновность Майкла Никсона установлена нашим репортером!»

«Нью-Йорк таймс»

«Федеральный суд отменил приговор Майклу Никсону, который после выплаты ста долларов штрафа может считать себя свободным».

«Сан»

«Президент Лиги „стального занавеса“ мистер Лоренс объявил о самоликвидации Лиги. Некоторые члены скомпрометированной организации намерены создать Общество борьбы с мировым коммунизмом. Гарри Цент согласился быть почетным президентом нового общества».

«Нью-Йорк таймс»

«Реакция американской общественности на так называемый „рыжий процесс“ не может не внушить серьезной тревоги. Самоликвидация обанкротившейся Лиги не приносит успокоения. Подобные Лиге общества могут появляться, как грибы с отнюдь не питательными свойствами. Биржа нуждается сейчас совсем в других средствах для оздоровления деловой конъюнктуры. Возможно, что сейчас своевременно обсудить высказанную инженером Кандерблем мысль о совместном американо-советском строительстве ледяного мола в американских полярных морях. Незамерзающий короткий морской путь между континентами послужил бы тем мостом, в котором будут нуждаться и Европа и Америка в связи с возможным более тесным экономическим сотрудничеством, сулящим, по мнению дальновидных бизнесменов, больше выгод, чем возврат к мрачному времени „холодной войны“».

Глава седьмая. Стальные самородки

Денис мрачный сидел на стуле в тренировочных брюках и в майке, растирая могучие мускулы.

«Бес меня дернул вылезти со своим предложением. Раскол между руководителями стройки получился. Теперь строители должны соображать, а сам я, выходит дело, ничего не разумею. Тоже мне „розмысел“!.. В давние времена так самоученых инженеров называли на Руси. Название доброе, слов нет, верное! Размышлять, мозгами раскидывать треба. И выходит, что металла, конечно, жаль. Так ведь и людей надо беречь!.. Попробуй выбери одно из двух!..»

Денис поднялся и стал расхаживать по комнате.

…Предстоящее открытое партийное собрание волновало многих. К нему готовились; строители спорили между собой, что-то вычисляли, писали. Предложение Дениса было заранее широко обнародовано, чтобы все могли продумать выгоды и недостатки нового метода строительства.

Особенно волновался перед собранием Алексей. Он много думал, вспомнилась былая самонадеянность, упрямство, тщеславие. Ни одна из этих ненавистных ему черт не должна была проявиться сейчас. Не повлияет ли на его позицию стремление сделать выдвинутую им когда-то идею еще более совершенной? Строить ледяной мол не только без затраты энергии, но и без металла! Заманчиво! Еще как заманчиво! Но можно ли руководствоваться только этим соображением? Не будет ли это противоречить верному решению вопроса?

И главное, это ответственнейшее решение он вынужден принять сам лично? Он даже не имеет права посоветоваться с близкими друзьями. Федор, дядя Саша сами будут участвовать на равных правах в обсуждении. Ах, если бы он мог посоветоваться сейчас с отцом!..

Он представлял себе отца, всегда выдержанного, спокойного, его манеру говорить тихо, никогда не повышая голоса, заставляя собеседника прислушиваться, дорожить каждым услышанным словом.

Что бы сказал сейчас отец? Он занят грандиозной идеей комплексного изменения климата Арктики и зоны пустынь! Он будет говорите об Этой идее, вероятно, с самим Николаем Николаевичем! Вот если бы Алексей мог посоветоваться с таким человеком, как Волков!

Легко сказать! Как раз Волков и будет одним из тех, кто должен решать!..

И все же есть человек, с которым можно было бы посоветоваться! Есть!

Алексей вздохнул. Он пожалел, что нет Гали. «Неужели от него требуется только понять и принять возражения Ходова, согласиться с ним? Нет! Надо поступать так, словно руководишь не просто технической Частью строительства, а чем-то более масштабным. Надо быть не менее холодным и логичным, чем Ходов».

Сев к столу, Алексей стал собирать сделанные за ночь эскизы.

Галя, приехавшая на вездеходе для участия в собрании, не повидавшись с Алексеем, побежала переодеваться. Когда же она, освеженная, причесанная, в светлой кофточке и темно-красной твидовой юбке, на ногах открытые черные туфли-мокасины, волнуясь, подошла к каюте Карцева, дверь ее уже была заперта.

Галя мимоходом взглянула в зеркало, задержалась, поправляя волосы. Лицо чуть обветрено, и пятно с обмороженной щеки никак не сходит. Но это пустяки! Главное, знать, как Алеша? Поддержит ли он новую идею, ведь она выдвинута не им?.. Почему у нее такие гадкие, низкие мысли? Как может она сомневаться в Алексее?!

Вспомнилась сцена у телевизора. Алеша так замкнулся в себе после этого.

Сколько было потом между ними встреч на гидромониторе, но всегда дружеская улыбка, наспех сказанные фразы – и все.

Галя вздохнула и пошла вниз, в кают-компанию – огромный зал с традиционными дубовыми панелями и металлическими серебристыми полосами, подчеркивающими строгость отделки.

Парторг Петров созывал открытое собрание одновременно на всех ледоколах, разбросанных в Карском море.

Позади выдвинутого стола полукругом стояли телевизоры. На стереоэкранах должны были появиться кают-компании, в которых, собрались, строители далеких участков. Радисты внесли еще один телевизор.

Ходов подошел к Александру Григорьевичу и сказал, что дал указание установить через спутник связи телевизионную связь с Барханским заводом – металлурги хотят принять участие в обсуждении вопроса.

Сопредседатели далеких собраний, видимые на первом плане, выжидательно смотрели на парторга строительства. Его густая борода была подстрижена, полуседые волосы закинуты назад, продолжая четкую линию лба.

– Товарищи! – начал парторг. – По инициативе одного из рядовых строителей выдвинут вопрос: как дальше строить мол? Все вы были предупреждены по радио о предложении Денисюка и могли подумать. У руководителей стройки нет единого мнения. Необходим ваш совет. В обсуждении принимают участие и металлурги, поставляющие нам трубы, – Александр Григорьевич указал на экран одного из телевизоров, где, как в окно, был виден кабинет директора завода и сидящие там люди.

Александр Григорьевич объявил, что первым, просил слова капитан гидромонитора Федор Иванович Терехов.

Федор посмотрел на Женю, улыбающуюся ему с экрана, и пошел в президиум.

Одной рукой он оперся на край стола и смотрел прямо перед собой, чуть хмуря брови и наморщив лоб.

– Подойти к вопросу надо трезво. Экономия металла заботит всех. Менять проект на ходу трудно. Корабли не помогут в переброске вытащенных труб. Автотранспорту не справиться. Ставить под удар сроки окончания мола нельзя. Лучше достроить мол на Карском море по старому проекту. Возможность экономии металла учесть при строительстве мола в остальных морях.

Федор сел. Ходов одобрительно кивнул ему.

Заговорил крайний телевизор. На экране виднелось лицо загорелого полного человека в тюбетейке на бритой голове.

– Товарищи полярные строители! Жаркий привет вам от металлургов бывшей пустыни. Вы на севере продолжаете великое дело преобразования природы… Ваша стройка – это наша стройка, общенародная стройка. Сотни заводов поставляют вам свою продукцию. Мы, металлурги, с волнением узнали о вашем желании вернуть обратно тот металл, который вам выделила страна. Но мы отлично понимаем, какой ценой можете вы это сделать. Нам легче, товарищи, взять на себя этот груз. Металлурги обещают возместить стране то количество металла, какое вы хотите ей сберечь. Мы переведем наши домны на кислородное дутье с добавкой водорода, чтобы сделать процесс интенсивнее. Добьемся большего обогащения руды, пустим в ход резервные агрегаты, обязавшись сохранить основные без ремонта более долгий срок. Это предложение наших рабочих и инженеров. Просим принять этот дружеский вклад металлургов в ваше дело. У нас здесь тепло. Скоро начнут цвести маки. Приглашаем вас, полярные строители, после окончания возведения мола приехать в наши санатории. Нет более благодатного места, чем орошенные Черные барханы, чем зеленые берега древнего русла, чем голубая гладь среднепустынного моря. Работайте, товарищи! Не заботьтесь о металле. Трубы у вас будут. Сверхплановый металл страна получит.

Слова эти были встречены аплодисментами.

Алексей взглянул на непроницаемое лицо Ходова: «Надо отдать ему справедливость – умеет подкреплять делом свое мнение. Это он связался с металлургами. С ним нужно спорить, но надо и учиться. И я буду учиться!»

– У экрана еще один наш далекий друг из бывшей пустыни, один из авторов метода, которым изготовляются для нас трубы, инженер Евгения Михайловна Омулева, – объявил Александр Григорьевич.

«Женя! – Алексей украдкой взглянул на Федора. – Вот она! Все такая же серьезная, чуть холодная, строгая…»

– Предложение Денисюка несвоевременно, – звенел в репродукторе звонкий голос Жени. – Нельзя предложить дивизии, ведущей тяжелый бой, выкапывать картошку из-под гусениц танков. Дорогие полярные бойцы! Не думайте о трубах, которые вы опускаете под лед. Мы их дадим столько, сколько нужно стране. Здесь, на Барханском металлургическом заводе, мы подсчитали возможности. Трубный цех-автомат может удвоить свой выпуск. Опыт промышленного применения новой машины непрерывного литья показал, что она может дать много больше труб, чем рассчитывали мы, ее проектировщики. Директор завода уже говорил, что металлурги берутся дать больше металла, улучшая методы производства. – Женя дружески улыбнулась Федору и Алексею. – Стройте мол! Не меняйте проекта!

Алексей подумал, что она считает его заинтересованным в сохранении старого проекта, и краска прилила к его лицу. Он хотел сорваться с места, попросить слова. Но дядя Саша сделал ему глазами знак сдержаться, быть спокойнее.

Из задних рядов к столу президиума пробиралась Галя. Ее брови сошлись в одну черту. Глаза горели.

– Товарищи! Мне стыдно слушать о картошке, которая валяется под ногами. Не надо, дескать, нагибаться за ней. Неверно это! Пусть все это сказано из самых хороших чувств. Мы не примем таких советов. Хотите дать стране больше металла, товарищи металлурги? Честь вам! Слава! Протяните через это телеокно вашу руку! Мы жмем ее. Давайте ваш металл! Делайте все, что вы сейчас придумали! Страна требует от вас этот металл, раз вы его можете дать. Я геолог. Когда я узнала о предложении Дениса, меня в жар бросило. До сих пор считалось, что бывают самородки золота, но не бывает самородков стали. А тут вдруг Денисюк, не будучи геологом, открыл на трассе мола залежи стальных самородков, имеющих форму труб!..

Собрание прервало Галю. Строители аплодировали ей, ее удачному сравнению, ее страстному голосу. Алексей аплодировал стоя, переводя взгляд с Гали на экран, и Галя показалась ему ярче Жени и чем-то ближе.

– Какое мы имеем право пройти мимо этих удивительных стальных самородков? Да, я жажду добывать их вместе со всеми, кто собрался здесь! Ведь само появление мысли о ледяном моле, ее осуществление силами всей страны, наконец, ее усовершенствование нами самими – все это шаги на пути в будущее!

Под гром аплодисментов Галя отошла от стола и, увидев Алексея, села с ним рядом.

– Ты хорошо сказала! – шепнул Алексей.

Глава восьмая. «Розмыслы»

Галя любовалась Алексеем. Какие у него ясные глаза!

Он стоит у стола президиума и кажется выше ростом, шире в плечах.

– Мы можем строить мол дешевле, чем железную дорогу! Мы можем обойтись без труб. Как же пройти мимо такой возможности? Мы обязаны строить по-новому. Метод строительства должен быть пересмотрен! Я уверен, что энергия, смелая мысль, смекалка, знания, опыт, изобретательность строителей перевернут все вверх дном, как перевернут был когда-то сам замысел арктического мола. Ведь я, товарищи, хотел весь мол целиком замораживать искусственно, затратив на это шестьсот миллиардов киловатт-часов энергии.

Гул прошел по залу. Строители переглядывались. Им казалось, что инженер Карцев шутит.

– Меня поправили с острова Врангеля, и, как видите, ледяной мол стал сооружением вполне реальным и рентабельным. И сейчас, когда есть возможность построить мол, без труб, дело не в одном только Денисюке, который высказал блестящую мысль, – дело во всех нас, которые должны найти технический способ завершения к весне строительства по новому методу. – И Алексей, достав сделанные эскизы, рассказал, как с имеющимися уже средствами можно начать строить по-новому.

Вслед за Алексеем выступал Ходов. Он обдал собрание холодом:

– Мой заместитель, инженер Карцев, звал к полному пересмотру методов стройки. К сожалению, он не предложил ничего конкретного. Взгляните на разрез моря по трассе мола, и вы убедитесь, что глубины всюду разные. Трубы необходимой длины заготавливаются у нас заранее. Опущенные, они точно достают до дна. Но вытащенные из одного места, они не подойдут для другого. Вот почему едва ли целесообразно строителям, помимо своего дела, заниматься еще и добыванием металла из морских пучин, как тут красиво говорили. Мы ведем бой для того, чтобы его выиграть. В таких случаях принято снарядов не жалеть!

К столу вышел вихрастый паренек, машинист дизельной станции Андрюша Корнев.

– Василий Васильевич, товарищ начальник строительства, говорил нам, что не нужно добывать металл из морской воды, это, дескать, дело металлургов. А металлурги тоже уговаривают нас заниматься своим делом, потому что дополнительный металл дадут они сами. Я думаю, что нам, комсомольцам, эти советы ни к чему. Мы готовы стать здесь, в Арктике, первыми металлургами еще до строительства металлургических заводов на Дальнем Берегу. И если надо после обычной смены выйти на лед еще раз, чтобы вытаскивать трубы-самородки, давайте выйдем. Мне радостно будет это делать. Что касается южных металлургов, так они вполне могут выполнять свои обещания, потому что металл стране нужен. А мы тут будем думать о трубах. Мне так они и во сне снятся. Сегодня, например, приснилась труба, огромная такая, длиной во весь мол, и тоже будто в воду опущена вдоль всего мола, только не знаю зачем, Проснулся и забыл. Но я непременно вспомню.

Паренек насмешил многих и в салоне корабля, и на экранах.

Обсуждение продолжалось.

На экране одного из телевизоров появился пожилой рабочий.

– Горячо говорит молодежь, – послышался его хрипловатый голос. – Но не прислушаться ли нам к Василию Васильевичу? Человек он огромного опыта. Не думаете ли вы, товарищи дорогие, что трубы изо льда можно вынуть, когда мол закончим? Что сними сделается? Да ничего! Сделаем мол, а потом не спеша, поманенечку и достанем их, употребим на другое дело. И технологический процесс пересматривать не надо.

– Нет, надо! – крикнул с места Виктор и пошел к столу слишком тяжелой для его возраста походкой. Склонившись над столом, он некоторое время деловито перебирал принесенные газетные вырезки. Потом выпрямился и оглядел зал. – Поднять такой спор, какой ведется здесь, могут только современные люди, строить новое – это в первую очередь строить самих себя. Еще недавно я очень отставал в этом строительстве собственного «я». Но как я отвечу сегодня на поставленный здесь вопрос? Пусть я геолог, но разведывательные работы заканчиваются. Завтра я уже смогу прийти к товарищу Ходову и просить, чтобы меня направили на какой-нибудь строительный участок. И я прошу вас, Василий Васильевич, пошлите меня туда, где будет вдвое труднее, но где, помимо сооружения мола, из воды будет добываться металл, который я всю жизнь искал в тундре. Пусть я не выгляжу спортсменом, но, честное слово, я готов вдвое напрячь свои мускулы, готов выполнить двойную работу, и я знаю, что поступать так должен настоящий человек.

В словах Виктора была неподдельная искренность. Но строители переглядывались. Виктор не услышал тех горячих аплодисментов, на которые рассчитывал.

Смущенно улыбаясь, он собрал свои вырезки и прошел в задние ряды.

Говорил Александр Григорьевич, парторг стройки:

– Товарищи! Романтично, но не очень практично искать радость в лишениях и трудностях. Героично, но не в духе времени рассчитывать на двойное напряжение мускулов, о чем говорил наш геолог Виктор Омулев. Так мы поступили бы в былые годы, когда на развалинах старой России строили основы нового общества. Когда же мы приступили к грандиозным стройкам, то взялись за это не с помощью лопат, а имея уже электрические ковши-великаны, стальные экскаваторы, бульдозеры, скреперы, земснаряды и другие специальные механизмы.

Мы строим ныне в Арктике грандиозное сооружение, нам шлют сюда, помимо материалов, много замечательных машин. Нельзя представить себе, что мы, командиры этих машин, покинув свои кабины и пульты управления, взялись бы теперь за лопаты или голыми руками стали хватать на морозе железные трубы. Задача экономии труб подлинно государственная задача. Она требует пересмотра технологического процесса строительства. Но новый технологический процесс должен быть столь же механизированным, как и старый, как и любой другой процесс на строительстве или на заводе нашего времени. Пусть не покажется присутствующим, что я отвергаю строительство мола без труб.

Напротив, я считаю своим долгом бороться за новый метод, но бороться так, чтобы он был подлинно новым методом, не старой штурмовщиной былых лет. Но для этого действительно придется пересмотреть все, как об этом довольно нечетко говорил инженер Карцев. Нужно найти совсем новые приемы, попробовать их на деле. Для этого целесообразно выделить опытный участок и там учиться строить мол без труб.

Выступление парторга дало иное направление дискуссии. Вопрос, надо или не надо экономить трубы, как-то сам собой был снят. Все выступавшие вслед за дядей Сашей предлагали уже, что именно надо сделать, как облегчить вытаскивание труб и остальную работу.

Всех обрадовала речь одного из подводников.

– Я давно думал, как бы без кессона обойтись, – признавался он. – А теперь это особенно нужно. Ведь для чего мы опускаемся на дно? Для того чтобы зарыть в дно патрубки. Потом водолазы должны вставить в эти патрубки спущенные сверху трубы. И все это нужно только для того, чтобы ледяной мол смерзся с дном и не всплыл. А ведь достаточно сверху спустить трубы с уже надетыми патрубками, и образовавшийся лед все равно смерзнется с дном. Если так делать, то это высвободит и рабочие руки, и механизмы, и энергию. Пожалуй, можно будет думать и о вытаскивании труб. Да и патрубки можно делать ледяные!..

Гул прошел по залу. Предложения сыпались одно за другим. Оказывалось возможным сделать многое. Накопленный опыт подсказывал упрощения и нововведения. Многие вызывались пойти работать на опытный участок строительства. Решение о выделении такого участка было принято единогласно. Даже Ходов голосовал за него, хотя, как он сам признался, скрепя сердце.

Алексей вызвался возглавить новый участок и просил временно освободить его от руководства остальной частью строительства.

В перерыве, поздравив Алешу, дядя Саша с улыбкой прислушивался к шумным разговорам. Переходя от группы к группе, он сообщал о приготовленном сюрпризе: молодежь задумала концерт.

Строители снова заполнили кают-компанию, снова осветились экраны телевизора. Телевизор, связывающий ледокол с Барханским заводом, был выдвинут вперед. Как бы через окно в нем виднелся концертный рояль.

Галя сидела между Алексеем и Федором. Она уже догадывалась, кто будет играть. Действительно, на экране появилась Женя в длинном белом платье.

– Как она хороша! – прошептала Галя.

Федор улыбался. Алексей был задумчив.

Раздались первые аккорды… Алексей вздрогнул. Он вспомнил эту музыку, вспомнил встречу с Федором во Дворце звуков. Он наклонился вперед, полузакрыв глаза.

И чем стремительнее, чем громче была музыка, тем интенсивнее работала его мысль. Не замечая того, он сжимал руку Гали. Очнулся он, неприятно пораженный шумом вокруг. Все аплодировали. Музыки больше не было.

Дядя Саша вел к телевизору Дениса. У рояля снова сидела Женя. Денис запел низким и могучим басом «Реве та стогне Днипр широкий». Женя, находившаяся за тысячи километров, аккомпанировала ему.

«Днепр! – думал Алексей. – Днепрострой – первенец социализма! Ледяной мол – великое, но рядовое сооружение новой эпохи!»

Голос Дениса, простуженный, немного хрипел, но от этого он не потерял своей красоты – просто чувствовалось, что поет не артист, а свой же товарищ, и поет чудесно.

Концерт продолжался. Алексей и Галя вышли на палубу: Галя ждала чего-то, но Алексей, озабоченный, погруженный в размышления, так ничего и не сказав, простился и ушел в свою каюту.

Галя почти с укором посмотрела ему вслед.

Глава девятая. Воздушные мушкетеры

Овесян не взял Машу с собой на Север. До вызова в Голые скалы она должна была одна продолжать исследования излучающей звездочки по намеченной программе. Какими мучительно длинными были для Маши эти месяцы!

Маша часто звонила домой к академику, говорила с его женой или дочерьми. Но он не писал ни родным, ни Маше. Такой уж это был человек. Наверное, сейчас для Овесяна не существовало ничего, кроме развернувшейся в невиданном размахе работы.

Может быть, он и вспоминает Машу… но скорее всего только как помощницу. Ведь бывало, сколько раз бывало!.. Он подзовет ее рукой, что-то скажет, а в лицо даже не взглянет.

Двойственное и ложное положение, какое создалось в лаборатории, никак не вязалось со взглядами Маши, но она ничего не могла с собой поделать. Его не было – и она не находила себе места. Она тосковала. Ей страшно было признаться в этом.

Но однажды радиограмма пришла. Овесян требовал немедленного вылета Маши в район Голых скал, потом в Проливы. Маша сделала последнюю запись в дневнике наблюдений. Выключила ток в лаборатории: «До свидания! Быть может, надолго…» Позвонила маме в школу, заказала по телефону билет на самолет до Голых скал – он вылетал ранним утром, потом вспомнила, что надо позвонить дяде Мите.

Дядя Митя, старый профессор, близкий друг их семьи, знал Машу с пеленок. Человек сварливый, неуживчивый, он перессорился со всеми своими детьми и, быть может, поэтому к Машеньке привязался особенно. Он взял с Маши слово, что непременно сам отвезет ее на аэродром в своей машине. Маша знала, что забыть об этом – глубоко обидеть старика.

– Сочту за милость, душечка, – обрадовался старый профессор. – На рассвете подам свой драндулет, уж не обессудь, голубушка. Мы с ним одного возраста: при царе Горохе по случаю купил и не меняю из бережливости. Такие уж мы скряги, – подшучивал он над собой.

Маша посмеялась с дядей Митей. Она готова была развеселиться по любому поводу. Она даже пела, бесцельно расхаживая по лаборатории.

Мамы всегда все чувствуют. Машина мама ничего не говорила, но вечером долго смотрела на дочь печальными глазами. Поскорее прогнала ее спать, чтобы Машенька выспалась.

Дядя Митя явился рано утром.

– Путь-то какой, – вздыхала Елизавета Ивановна, готовя завтрак. – И по воздуху…

Дядя Митя прихлебывал кофе из чашки, смешно оттопыривал нижнюю губу и, как заядлый автомобилист, ругал регулировщики-автоматы. Дядя Митя всегда кого-нибудь ругал.

– О ваших работах не спрашиваю, – говорил он. – Ваше дело такое, атомное… Но лучше б вам с академиком в лаборатории сидеть. А в Арктике что-то там строить не ваше дело. Пусть у всяких Ходовых да Карцевых об Арктике голова болит и у вашего покорного слуги также. У него всегда за всех голова болит… Однако пора! Посидим перед отъездом.

Елизавета Ивановна с балкона наблюдала, как дочь забралась в потрепанный «фиат» профессора Сметанкина. Машина сразу не завелась, и старик открывал капот, возился с мотором. Маша выглянула из дверцы, улыбнулась матери.

Наконец тронулись. На улицах города еще горели фонари, но дворники уже разъезжали по тротуарам на своих автотележках, счищая выпавший за ночь снег. Автопогрузчики переправляли этот снег в грузовики.

Всю дорогу, пока не выехали на шоссе, дядя Митя брюзжал, жалуясь Маше, что его не слушают, рассказывал о своих тщетных протестах против бессмысленного строительства мола в Карском море, грозя, что море теперь совсем перестанет вскрываться ото льдов. Маша участливо слушала, кивала головой, соглашалась. Дядя Митя даже рассердился:

– Что ты не возражаешь? Попробуй поспорить!

– Я плохо разбираюсь в этих делах, – оправдывалась Маша. – Знаю только, что наша лиловая «вишенка» им пригодилась.

– Вот именно, – проворчал Сметанкин. – Влипают в аварии, а потом их выручай.

Дорога на Внуковский аэродром то поднималась в гору, то спускалась. Экономя бензин, профессор Сметанкин на спусках выключал мотор. Машина с «наката» немного взбиралась на подъем, и только уже после этого бережливый водитель включал зажигание и давал газ.

И случилось так, что мотор не завелся. Маша вышла на шоссе, беспокойно взглянула на часы и огляделась. Ни одной попутной машины!

Дядя Митя ворчал, брызгал слюной, но мотор капризничал. Прошло полчаса. Старик вконец измучился и смотрел на Машу злыми глазами, словно она была во всем виновата или в чем-то упрекала его. Положение становилось угрожающим. Маша нервно ходила по шоссе, боясь подойти к разгневанному дяде Мите.

На вершине холма, с которого спускалась лента шоссе, появился автобус. Он быстро приближался. У Маши было мучительное желание поднять руку. Автобус был служебный, из аэропорта. Ее могли бы подвезти. Но обидеть дядю Митю!

Автобус остановился сам. Из него со смехом и криками выскочили три летчика. Один – низенький, проворный, другой тоже невысокий, но коренастый – походка с развальцей, третий – грузный, неторопливый.

– Что, папаша? Вынужденная посадка? – спросил первый летчик. – Кого везете?

– А вам какое дело? – огрызнулся профессор. – Дочь учительницы, – пробормотал он.

– Учить всегда полезно, – глубокомысленно заявил летчик, очевидно услышав лишь последнее слово.

– Уж не меня ли учить собираетесь? – взъелся Сметанкин.

– С этими «новейшими моделями» всегда так, – примирительно заметил коренастый, насмешливо щуря узкие глаза. – Зажигание как в кремневых зажигалках. Разрешите – помогу.

– Приберегите ваши остроты и услуги для других целей. Проезжайте себе мимо, – рассердился профессор и в сердцах плюнул на остывающий мотор.

– Папаша, вы не горячитесь. Это мотор не разогреет. А Мамед у нас классный бортмеханик, он поможет, – увещевал низенький.

Но профессор и слушать не хотел.

Третий летчик тяжеловатой походкой подошел к Маше. У него было румяное, добродушное улыбающееся лицо. Никак нельзя было ожидать, что он вдруг станет церемонно раскланиваться перед Машей, махая над асфальтом воображаемой шляпой с перьями.

– Позвольте представиться прекрасной даме, попавшей в беду. Воздушные мушкетеры! Портос к вашим услугам. Он же Шевченко, штурман экипажа Дмитрия Росова.

– Дмитрия Росова? Героя Советского Союза? – переспросила Маша и с интересом посмотрела на двух летчиков, стоявших около профессора.

Штурман понял ее взгляд.

– То ж наши дивные хлопцы Атос и Арамис, то бишь Костя Бирюков и Мамед Аубеков. А это батька ваш будет, любитель старины?

Маша покачала головой.

– Вы не в аэропорт? Не опоздаете ли? – осведомился штурман.

– Кажется, опоздаю, – вздохнула Маша.

– Тогда прошу вас, прекрасная дама! Дмитрий Росов и его мушкетеры будут рады вам. Хоть до аэродрома, хоть дальше, если, конечно, по пути.

– Право, я лучше с дядей Митей.

– Конечно, с дядей Митей! Какой тут разговор! – обрадовался штурман и закричал: – Гей! Командор! Мы тут часу не маем!

Из автобуса появился высокий плечистый летчик и широким шагом направился прямо к Маше. Маша по непонятной причине смутилась.

– Рекомендую, это наш «дядя Митя»! – представил своего командира штурман.

– Если к самолету – подвезем, – сразу же предложил Росов. – Позвольте взять ваш багаж.

– Он там, у дяди Мити, – нерешительно сказала Маша. – А как же он?

– Мамед! Что там с машиной? – крикнул Росов. Бортмеханик подбежал, хитро поблескивая глазами.

– Придется прислать скорую техническую помощь! – отрапортовал он.

– Портос! Бери чемодан, – приказал Росов. Маша боялась даже взглянуть на профессора. Тот, увидев, что забирают чемодан, онемел от возмущения. Маша подбежала, хотела поцеловать дядю Митю, но он сердито отстранил ее рукой. Маша забралась в автобус. Росов, попросив разрешения, сел рядом с ней, примостившись на кончике дивана. Со смехом протискивались в дверцу «мушкетеры».

– Эстафета принята, – острил Мамед, игравший роль лукавого Арамиса.

Маша покраснела, поняв, что это относится к ней. Тут она увидела, что машина профессора Сметанкина завелась.

Маша хотела выбраться из автобуса, но профессор неожиданно развернул машину и поехал в Москву. Одновременно тронулся автобус.

– Ребята оглушили вас, наверное? – спросил Росов, заметив расстроенное лицо Маши, следившей глазами за машиной профессора.

– Получилось, что вы меня похитили, – призналась Маша.

– Славное дело мушкетеров, позвольте представиться, – вмешался низенький, самый молодой из всех.

– Вы Костя, – сказала Маша.

Она сама удивилась своей непринужденности. Это было так на нее непохоже!

– Точно! – обрадовался Костя и победно оглядел товарищей.

– Его настоящее имя Атос. Костя – это прозвище, – хитро заметил Мамед.

– Почему? – заинтересовалась Маша.

– Целая история, – интригующе продолжал Мамед-Арамис. – Одно время на Севере мы жили в помещении школы и однажды должны были пойти на вечеринку, но решили сначала отдохнуть. Насчет сна он у нас рекордсмен – проспал, а мы его из озорства не разбудили. Проснулся он и в скорбном одиночестве стал выдумывать страшную месть. Со злобною улыбкой проник в школьный кабинет…

– И что же? – не понимала Маша.

– Дмитрий Иванович вернулся и по привычке своей с размаху на кровать – бух!.. Под одеялом у него что-то хрустнуло. Он подскочил, отдернул одеяло, а там – человеческий скелет, слегка раздавленный… из школьного кабинета.

«Мушкетеры» оглушительно захохотали, все, кроме чуть улыбнувшегося Росова. Маша тоже не удержалась, рассмеялась, осуждающе качая головой.

– Я сам свидетель, – продолжал Мамед, – как справедливый Дмитрий Иванович решил вернуть в кабинет целый скелет.

– Целый?

– Конечно, целый. Костин скелет. Словом, сделать из Кости кости. С тех пор Атос и заслужил «хрустящее» прозвище «Костя».

– Честное слово, я из Москвы новый скелет прислал, – оправдывался Костя.

Маша отдыхала душой. Она подумала, что совсем отвыкла от молодежи. Так можно разучиться смеяться. Она, столько слышавшая о знаменитом полярном летчике, украдкой посматривала на Росова. Решительное скуластое лицо с резкими складками у губ, мохнатые брови, серые глаза с веером морщинок в уголках. Это от привычного напряжения. Смеется вместе со всеми непринужденно и в то же время сдержан, но немолчалив. Маше нравилось, что он такой большой, сильный.

Портос, он же Шевченко, предложил спеть. И Маша, сама себе удивляясь, пела вместе с «мушкетерами». У Дмитрия Росова оказался могучий бас.

– Подумают, что навеселе, – усмехнулся Росов.

– А не бывает? – лукаво осведомилась Маша.

– Как не бывает, – широко улыбнулся летчик, – только не перед вылетом.

До чего же все они непохожи на ее товарищей по институту! «А сама я какова? Наверное, сразу видно, что синий чулок», – подумала Маша.

Автобус подъехал к зданию аэровокзала.

– Вам сюда, а нам на поле, – сказал Росов, крепко пожимая Машину руку.

Машу пугало, что он может спросить номер ее телефона. Ей не хотелось его давать. Но Росов не спросил, и теперь Машу это почему-то задело. «Наверное, всех подвозит», – с обидой подумала она.

Маша стояла на панели, а в открытую дверь автобуса высовывались «мушкетеры», прощаясь со своей попутчицей.

«Славные ребята. Смотрит ли Росов в окно? Жаль, стекла замерзли».

Автобус уехал. Маша вошла в вокзал.

Глава десятая. Учительница

Диктор громко пригласил пассажиров, летящих до Голых скал, выйти на поле.

Маша сидела в мягком, покойном кресле в зале ожидания – она так и не смогла вздремнуть – все думала о себе, об Овесяне, о встрече на шоссе.

«До Голых скал…» – повторили в динамике.

Маша вышла на поле. Девушка в форменной одежде повела группу пассажиров по асфальтовой дорожке. Прошла через калитку в низенькой ограде к стоящему ближе других огромному серебристому самолету. Бросалась в глаза непривычная пропорция его частей. Коротенькие, чуть отогнутые назад крылья были так далеко отнесены к хвосту, что напоминали скорее оперение стрелы, чем обычные несущие плоскости самолета. Нос воздушного корабля покоился на колесе. Хвостовое оперение было приподнято над фюзеляжем, напоминая поставленный парус.

Пассажиры подходили к самолету сзади, и Маша заметила круглое жерло, которым заканчивался словно обрезанный хвост. Дверца в самолете помещалась впереди крыльев. К ней был приставлен трап с перилами.

Маше стало тоскливо. Никто ее не провожает. Вспомнился дядя Митя. Как нехорошо получилось! Он бы посадил ее сейчас в самолет. Променяла близкого человека на людей, которых, быть может, и не увидит никогда.

Но ей привелось увидеть. И не кого-нибудь, а веселого Костю, стоявшего у трапа и гостеприимно подсаживающего своих будущих пассажиров.

– Учительница! Наша учительница! – обрадовался он при виде Маши.

Пассажиры оглянулись на нее. Маша покраснела, приветливо кивнула головой:

– Я не знала, что это ваш самолет пойдет на Голые скалы.

– В другие места не летаем, – важно ответил Костя. – Сейчас доложу командиру.

У Маши было третье место, первое одиночное кресло с правой стороны. Едва она присела на краешек кресла, держа на коленях чемоданчик, как в пассажирскую кабину, пригнув голову, вошел Дмитрий Росов, огромный в своем пилотском одеянии. Тепло улыбаясь, он протянул Маше руку, чтобы поздороваться, хотя они и расстались какой-нибудь час назад. Неловко потоптался около смущенной Маши, мешая другим пассажирам устраиваться, а потом пригласил ее заглянуть в кабину пилотов. Между креслами пробежал Мамед Аубеков. Проходя мимо Маши, шепнул:

– Эстафету-то, оказывается, сами себе передали. Маша улыбнулась.

«Интересно, кто первым поведет самолет. Вероятно, Росов?» – подумала она и попыталась представить его широкую спину, лицо вполоборота к ней, прищур пристальных глаз.

Наружную дверцу закрыли. Трап откатили. Сзади что-то загудело. Пол и стенки немного дрожали. Очевидно, пробовали двигатель. Маша поудобнее уселась в кресло, откинула назад его спинку. Лететь долго.

Миловидная проводница предупредила пассажиров, что в центре корабля есть салон с расширенными иллюминаторами. Там книги, газеты, радио, магнитола.

Самолет двинулся по снежному полю. Он разворачивался подобно обычному автомобилю, выезжая на бетонированную дорожку, с которой снег был тщательно счищен.

Понеслись назад бетонные плиты. Все быстрее, быстрее… Неужели можно еще скорей? Маша так и не уловила момента, когда самолет оторвался от земли. Ничто не изменилось. Она продолжала сидеть в кресле. Внизу вместо бетонных плит промелькнул забор, потом деревья, крыши домов… «Уже летим!»

Прежде, когда Маша летала, она всегда боялась, что самолет упадет, и очень стыдилась этого чувства. Сейчас же страха не было. Неужели потому, что самолет ведет Росов?

Сначала Маше было интересно смотреть вниз. Тоненькая ленточка железной дороги, игрушечный поезд на ней… Крохотные домики по обе стороны шоссе. Большой квадрат леса…

Смотреть вниз с десятого этажа страшно. Но поднимись на километр – и это чувство исчезает.

Мимо окна стали пролетать белые клочья, потом потянулись дымчатые струи. Казалось, от их прикосновения самолет вздрагивает. Маша невольно прислушивалась к реву двигателя. Не меняется ли?

Все стало туманным за окном, словно оно запотело. Маша попыталась протереть стекло, но это не помогло. Снаружи ничего не было видно.

И вдруг в глаза ударило яркое солнце. На земле был едва брезжущий рассвет, а здесь сверкающий день. Вниз уходила странная, залитая ослепительным светом страна белых вихрей, ватных холмов и долин, конических алебастровых вулканов и известковых кратеров, неправдоподобная страна снежных, сливающихся в фантастические скульптуры туманов, страна света без теней.

Маша подумала, что никто с земли не видит этой красоты облаков, освещенных солнцем сверху. Какие они, оказывается, необыкновенные!.. Прошла в салон, но никого не застала там. Через стеклянный купол было приятно смотреть на ясное голубое небо. На горизонте, как и внизу, виднелась все та же сказочная страна клубящихся паров. Маше хотелось, чтобы кто-нибудь пришел сюда. Она стала смотреть иллюстрированный журнал. Интересные фотографии строительства ледяного мола на Севере.

В салон зашел командир корабля. Маша, не поднимая головы, старательно перелистывала журнал. Летчик подошел к ней. Маша почувствовала запах табака и одеколона – наверное, только что летчик брился.

– Этого знаю, – указал Росов на фотографию руководителей строительства.

– Молодого? Не Алексей ли Карцев? Да. Здесь написано.

Росов сел рядом с Машей.

– Вы с ним знакомы? – поинтересовалась она.

– Вроде как с вами. Вез его на Север. С ним была тогда одна такая молодая, красивая…

– Я вижу, вы запоминаете молодых и красивых.

– Еще бы, – простодушно усмехнулся Росов. – Геолог она. Прославилась. Вездеход ее под лед ушел, а она свою группу вывела.

– Вы только знаменитых запоминаете?

– Вас и так запомню.

– Почему?

– Кажется, будто давно знаю. Я работу вашу люблю. У меня сестренка учительствует. Двойки ребятам понаставит, а потом идет ко мне, сокрушается. Я всех ее учеников по именам знаю.

«Как и я маминых», – подумала Маша, но о своей работе летчику ничего не сказала. Она привыкла молчать о ней.

– А я вас действительно давно знаю, – сказала Маша. – Вы-то знаменитый.

Росов, немного смущенный, пренебрежительно махнул рукой.

– Чего там! Обыкновенный воздушный извозчик, самый простой человек. А вот знаменитых и правда возить приходилось. Я тогда не знал, что Карцева везу. Вернее, не знал, что он придумал этакое. Я его тогда же в клубе острова Дикого услышал. Раздолбали его там здорово. А он мне все-таки понравился. И вот добился своего. Таких я люблю. Край теперь меняется. Мы с вами в Голые скалы летим. А не будь его замысла – кто бы стал в Голых скалах металлургические гиганты строить, город закладывать, школу для новых маленьких жителей открывать? Я за эту школу, пожалуй, Карцеву особо благодарен.

– Почему?

– Так уж, – неопределенно ответил Росов и встал. – Пойду Костю сменю. Заходите к нам. Ребята будут рады.

Росов ушел. Маша стала думать о нем. Ну что они оказали друг другу? Ничего. А оба уже чувствуют, что давно знакомы. Когда можно сказать, что знаешь человека? Если уверен, как он поступит в том или другом случае. Может она сказать, как поступит Росов? Пожалуй, да. Вообрази самое трудное положение, в которое попал Росов, и сразу ясно, как он поступит. А если представить себе не такое уж трудное положение? Трудное не для него, а для нее?.. Маша смутилась от допроса, который сама себе учинила, и рассердилась. Столько времени рвалась к Овесяну, хотела лететь к нему на крыльях, а теперь, когда летит, думает не о нем… а об экипаже самолета.

«Об экипаже самолета!» – Маше показалась смешной эта не очень хитрая формулировка.

Читать Маша не могла. Вернулась в свое кресло, заставила себя сидеть в нем. Пыталась уснуть, не позволяя себе пойти к летчикам. Но все-таки пошла.

Росов вел корабль. «Воздушные мушкетеры» были рады гостье. Они встретили Машу на пути к пилотской кабине – в небольшом отсеке с койками в два этажа и столом штурмана. Грузный Портос был занят прокладыванием курса – только отсалютовал рукой. Костя и Мамед усадили Машу на нижнюю койку, спустили сверху подвесной стол и стали угощать ее свежекопченым омулем. Маше казалось, что она никогда ничего вкуснее не ела. В приоткрытую дверь была видна широкая спина Росова, сидевшего за рычагами управления.

Маше хотелось пройти туда, и она сказала:

– Интересно бы посмотреть самолет.

Бортмеханик Мамед принял это на свой счет и тотчас решил вести гостью в машинное отделение. Маше ничего не оставалось делать, как подчиниться.

Они прошли через салон, где два пассажира играли в шахматы, а трое смотрели, потом между двумя рядами занятых кресел, наконец, через буфет со столиками.

Мамед открыл своим ключом освинцованную дверь, и они вошли в машинное отделение.

– Святая святых, не дышите! – возвестил Мамед. – Атомная силовая станция!

В просторной кабине, примыкая к задней стене, стоял ряд машин уменьшающегося диаметра, связанных общим валом. Маша улыбнулась и сказала, что эти машины походят на игрушечных матрешек: они могли бы войти одна в другую.

Мамед приосанился и снисходительно заметил:

– Придется прослушать маленькую лекцию. Пригодится. Другим рассказывать будете. Про атомную энергию немного знаете?

Маша кивнула головой.

– Атомный реактор у нас в хвостовой части, за этой стеной. В ней несколько слоев свинца, бетона, бария… Не бойтесь, надежно защищает от радиации.

– Реактор, конечно, с использованием быстрых нейтронов?

Мамед уважительно посмотрел на девушку:

– Правильно. Подаете надежды. Там действительно легкий урановый реактор без торможения нейтронов. Но главное не в этом! Двигатель реактивный. Отверстие в хвосте, наверное, видели? Энергия есть, но какие газы назад выбрасывать?

– Нагретый воздух, – подсказала Маша. Мамед наклонил голову и сощурил без того узкие глаза.

– Думаете захватить наружный воздух, пропустить его через реактор и выбросить сзади? Так просто не выйдет. В реактивной камере, где ураном нагревается воздух, огромное давление. Как подать туда свежий воздух?

– Сжижать воздух холодильной машиной? – подсказала Маша.

Мамед сначала онемел от удивления, потом сказал:

– Можно подумать, что вы бортмеханик атомного самолета, а не я.

– Покажите, где засасывается наружный воздух, – попросила Маша.

– Нашу силовую станцию окружает кольцевая воронка. Воздух с огромной скоростью влетает в нее и по трубопроводам идет в этот турбокомпрессор. – Мамед похлопал по кожуху самой большой из сидящих на общем валу машин. – В турбокомпрессоре воздух очень сильно сжимается и, конечно, нагревается.

– Сжатый воздух, очевидно, охлаждается в крыльях?

– И это верно. Холодный, но по-прежнему сжатый воздух идет на лопатки вот этой турбины…

– Турбодетандера, – поправила Маша. – На лопатках он расширяется, снижает давление и температуру и в конце концов становится жидким…

– Центробежный насосик подает жидкий воздух в урановый реактор, – подхватил Мамед. – Воздух охлаждает реактор, а сам нагревается почти до полутора тысяч градусов и вылетает с огромной скоростью через хвостовое отверстие. Тем и создается реактивная сила тяги.

– Но часть горячего воздуха вы, конечно, направляете в газовую турбину, которая приводит в движение турбокомпрессор?

– Разрешите сдать вам вахту? – спросил Мамед, застыв в церемонном поклоне. Маша рассмеялась.

– А для взлета у вас запас жидкого воздуха в баллоне. Атомного же горючего хватит для полета вокруг земного шара много раз.

Мамед признался, что не осмеливается еще что-нибудь показать столь просвещенной пассажирке и просит позволения с почетом проводить ее до кресла. Маша вздохнула, но согласилась.

Во время перелета Маша все же говорила еще раз с Росовым и пообещала Дмитрию Ивановичу вместе с ним осмотреть строительство в Голых скалах.

Еще на аэродроме Маше передали распоряжение академика лететь к нему в Проливы. У нее оставалось время, и она нашла Росова. Вдвоем с ним они отправились с аэродрома на стройку. Маша была поражена пейзажем Голых скал. Освещенные прожекторами стройки утесы, сверху белые, с боков черные – на обрывах снег не держался, – они казались перенесенными сюда с мертвой Луны.

Маша сказала об этом Дмитрию. Она уже так звала Росова.

– Знаете, Маша, – сказал летчик. – Мне захотелось полететь на Луну. Буду глядеть на лунные горы, о вас вспомню.

– Для этого вовсе не надо лететь на Луну, – улыбнулась Маша.

С утесов, на которые забрались Маша с Росовым, были видны рассыпанные по тундре огни. Электричество вытесняло полярную ночь.

– Здесь будет металлургический комбинат, – объяснял Маше Росов. – Говорят, к некоторым скалам тут молоток может пристать, не отдерешь. Какой-то геолог Омулев будто бы это открыл. Прямо хоть монумент ему здесь ставь. И самое интересное то, что завод будет работать не на коксе, а на атомной энергии. Тут и залежи руды есть. Вы, наверное, ребятишкам об этом не рассказываете. В физике-то, признайтесь, не очень маракуете?

– Нет, я физик, – тихо сказала Маша.

– Вот бы не подумал. Физику мальчишки любят. А девочки к физике, по-моему, мало расположены.

Маша пожала плечами.

У подножия утеса остановились нарты. Маше захотелось посмотреть оленей.

Внизу их встретил старик в кухлянке.

– Очень здравствуй, незнакомый человек! Это что, жена будет?

– Жена будет ли – не знаю, а вот завод здесь у вас будет, – смеясь, сказал Росов.

– Наша тундра, наш завод, – закивал головой старик. – Наши люди помогают. Раньше за оленями ходили. Теперь сталевары будут. Женщины тоже нужны. Не жена? – Старик присмотрелся к Маше. – Зачем не жена? Хорей держать умеешь? – И он показал Маше шест, которым управляют оленями.

Маша отрицательно покачала головой.

– Я в тундре одну вашу женщину знал. Настоящий человек. Хорей знала, машину знала. И ты жену учи, – обратился старик уже к Росову.

Молодые люди, простившись со стариком, пошли к огням тундры. Некоторое время молчали. Оба, быть может, думали о словах старика. И каждый по-своему. Маша – о переменах в тундре, а Росов…

Он неожиданно взял Машу за руку:

– Старик-то, может, правду сказал.

У Маши заколотилось сердце. Нет женщины, у которой не дрогнет оно при этом.

– В тундре нельзя одной жить. Старый закон. А я больше все тут, над тундрой да над морем, летаю. Как, Маша, а?

Голос этого огромного мужчины звучал робко. Маше стало жаль его. Она растерялась. Она воображала, что знает, как Росов поступит в любом положении, а такого положения не учла. И меньше всего знала, как поступит сама.

Девушка молчала, а Росов не торопил ее. Он боялся, что она начнет говорить.

Конечно, можно было сказать, что они мало знают друг друга, что им надо познакомиться поближе, сказать все это помягче.

Маша шла с опущенной головой. Ей не хотелось так говорить. Но не принять же в самом деле это сумасшедшее предложение? Вот ведь какой он, оказывается, человек. Сердце нараспашку.

– Я заеду к вам сюда, в школу, – сказал Росов.

– Меня здесь не будет, – тихо проговорила Маша.

– Почему? – удивился Росов.

– Полечу в Проливы.

Росов понял это по-своему. Он хотел притянуть к себе Машу за плечи, но она отодвинулась.

– За это спасибо, Машенька. Ценю, что с нами опять хотите. Наш рейс из-за какого-то важного пассажира на этот раз до Проливов продлили. Но только вас туда не подвезешь. В Проливы особый пропуск требуется.

Маша решила, что самое лучшее – это показать сейчас пропуск и рассеять некоторые недоразумения.

Удивленный Росов долго рассматривал пропуск на имя доктора физико-математических наук Марии Веселовой, помощницы Овесяна по руководству специальной лабораторией в Проливах. Окаменевшее лицо летчика наливалось краской стыда. Он вернул пропуск Маше и сказал сдержанно:

– Предъявите начальству в аэропорту. Меня за глупости простите. Пойду самолет для вас готовить.

И он пошел от Маши, не говоря больше ни слова. Маше хотелось побежать за ним, остановить, но ноги словно примерзли к снегу.

…Веселова была единственной пассажиркой самолета в продленном рейсе от Голых скал до Проливов.

Всю дорогу Маша думала о необыкновенном своем приключении. И, как ни странно, она совсем не думала о близкой встрече с Амасом Иосифовичем.

Когда самолет стал крениться, Маша спохватилась, что они уже прилетели, и вошла в кабину летчиков. Аубеков и Костя лежали на верхних койках. Штурман сидел за своим столом, не поднимая головы. Дверь в кабину управления, как обычно, была открыта. Маша увидела широкую спину летчика, сильную шею, высоко подстриженный затылок. Пилот вел машину на посадку и всецело был этим поглощен. Маша тихо прикрыла дверь, никем не замеченная.

Через несколько минут самолет приземлился. «Воздушные мушкетеры» вышли проводить свою знатную пассажирку, но были совсем не шумными, очень вежливыми.

Командир корабля не появился. Маша очень обиделась, очень!

Она вышла из самолета и сразу попала в объятия к Овесяну. Академик усадил Машу в вездеход, закрыл пологом, сам устроился рядом.

– Взрывную электромагнитную машину с завода-института уже доставили, – с жаром объяснял он. – Ведем работу прямо со льда. Точно как на строительстве мола. Будем под лед опускать. Размах космический, смотрите вперед.

Маша не смотрела вперед, ей хотелось оглянуться.

Глава одиннадцатая. Тупик

По коридору почти бежала Галя, на ходу стряхивая снег с меховой куртки. Постучала в каюту Алексея и порывисто распахнула дверь.

Алексей сидел, склонившись над столом, из динамика слышались шорохи и голоса. Галя застыла на пороге.

– Почему же трубы не выходят, если вы прогрели их током? – кричал Алексей. – Почему, говорю, не выходят? Нельзя послать к вам Денисюка. Не может он разорваться. У него тоже летающих кранов не хватает. Простите, тут у меня другой вызов. – Алексей переключил какие-то рычажки. – Что? Опять срыв? Глубина больше, чем предполагали?.. Нет, и не думайте лезть в воду, к водолазным работам возвращаться не будем. Собирайте трубы на льду, а не под водой! Спускайте готовым блоком…

Алексей выключил аппаратуру, оглянулся, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. Под глазами у него были темные полукружья.

– Как хорошо, что ты приехала! Что-то срочное? Опять срыв? Отовсюду сообщают, что срыв.

– Почему ты думаешь, что произошло что-нибудь? – спросила Галя, протягивая руку. – Здравствуй, Алеша!

Зажужжал зуммер, Алексей придвинул микрофон правой рукой, левую протянул Гале.

– Колонну вездеходов я уже направил к вам. Вы задерживаете сводку о замораживании. С меня Ходов ее требует. Хорошо, я буду ждать. – Алексей повернулся к Гале. – Почему думаю? Ты зашла ко мне не как всегда… не переоделась. – И он улыбнулся.

Галя опустила голову.

– А я думала, что ты никогда не замечаешь. Алексей встал.

– Это верно. Я не замечал… – добавил он. Галя вспыхнула.

– Что, Алеша, трудно? – спросила она.

– Трудно, очень трудно… Садись, рассказывай, что там у вас случилось? Так плохо идет работа на опытном участке!.. Никак не ладится, расползается все… Василий Васильевич и тот нервничает, все напоминает, что никогда не верил в новый метод.

– У нас ничего не случилось, Алеша. Мы просто закончили разведку грунтов дна.

– Как закончили? – удивился Алексей.

– Спешили, работали без сна, чтобы перейти в твое распоряжение. Нас трое, вездеход… Мы сможем помочь в наиболее трудном месте на опытном участке.

– Спасибо. Сними куртку. Здесь тепло… А тебе в последний месяц и погреться было негде.

– Как у тебя хорошо! – Галя сняла шапку, черные волосы рассыпались, она откинула их со лба. – Знаешь, я часто представляла тебя в этой каюте. Вот и не удержалась, – она виновато улыбнулась, – прибежала…

– Спасибо, Галя! И за разведку спасибо… и за то, что зашла ко мне. Понимаешь, у меня все время было ощущение, что мне кого-то не хватает.

– Кого-то? – спросила Галя.

– Знаешь… должно быть, мне тебя не хватало.

– Почему меня?

– Теперь как-то сразу хорошо стало, уверенно! Алексей усадил Галю перед собой на стул.

– Понимаешь, Галчонок, мы с тобой, наверное, настоящие друзья. Хорошо мне с тобой!.. Не могу только объяснить. Час назад дело так плохо шло, казалось, руки опускаются. А теперь словно после отдыха. Так много хочется сделать!

Алексей рассмеялся, порывисто взял Галю за худенькие плечи, притянул к себе, поцеловал в лоб и от избытка внезапно нахлынувшего веселья встряхнул ее.

Галя слабо сопротивлялась:

– Алешка! Ключицу сломаешь.

– Стальные прутья могу согнуть. Все преодолеем, Галчонок, все… Чем хуже – тем лучше! Большему научимся… – Он вскочил и, неожиданно задумавшись, остановился посредине каюты. – Разные с женщинами могут быть отношения. У нас с тобой вроде все ясно и спокойно, а вот с Женей…

Галя нахмурилась, но Алексей продолжал, глядя через иллюминатор в темноту полярной ночи:

– Может быть, так и должно быть. Любовь – я твердо в это верил, – она расслабляет. Любовь и творчество, по крайней мере техническое творчество, несовместимы! В самом деле, надо сказать любимой что-то сокровенное, выстраданное, высокое, а тут трубы на уме. Словом, проза. Любовь требует поэзии. Ты любишь поэзию?

Галя сидела с низко опущенной головой.

– Люблю, – тихо проговорила она.

– Женя любила Блока. Я специально учил для нее… Подожди… как это?..

Ты взглянула. Я встретил смущенно и дерзко

Взор надменный и отдал поклон.

Обратись к кавалеру, намеренно резко

Ты сказала: «И этот влюблен».

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,

Исступленно запели смычки…

Но была ты со мной всем презрением юным…

Забыл дальше… – И Алеша развел руками.

– Любимые стихи не учат, – сказала Галя. – Захочешь – не забудешь.

– Пожалуй, – согласился Алеша. – А ты кого любишь?

Галя даже вздрогнула.

– Когда-нибудь прочту… любимое.

Резко зажужжал зуммер. Алеша помедлил, потом с досадой наклонился к микрофону. Выражение лица его сразу изменилось:

– Слушаю, Василий Васильевич. Я ждал вашего вызова. Сейчас приду.

Алексей встал и выразительно посмотрел на Галю.

– Откажешься от вытаскивания труб? – спросила она.

– Отказаться… от самородков? От твоих самородков? – Алексей заглянул Гале в глаза и взял ее руки в свои. – Никогда! – Он обнял ее и поцеловал.

Минуту они простояли молча, слушая дыхание друг друга. Потом Алексей повторил очень тихо, едва слышно:

– Никогда.

Стоя в дверях каюты, Галя, светло улыбаясь, взглядом провожала Алексея, быстро шагавшего по коридору. Удобный комбинезон подчеркивал его ладную фигуру.

…В салоне капитана собрались Ходов, Федор и дядя Саша. Парторг строительства смотрел в темный иллюминатор. Федор разглядывал на столе карту. Ходов, заложив руку за согнутую спину, расхаживал по салону.

– Пришли? – обернулся он к Алексею. – Прошу простить, если оторвал от дел. Но именно о делах хочу говорить. Я уже поставил в известность парторга ЦК партии товарища Петрова и капитана Терехова о том, что вызван в Москву для личного доклада Волкову. Надеюсь, вы понимаете, что я вынужден доложить об окончании опыта.

– Какой опыт вы считаете законченным? – нахмурился Алексей.

– Опыт затруднения строительства с помощью вытаскивания труб. Вот сводки. Полюбуйтесь. – Ходов потряс перед Алексеем бумагами.

– Я их знаю.

– А я их выучил наизусть. Позор! Ваш участок подводит все строительство. Неужели вам еще не ясно, что порочная идея перестроить метод строительства без коренного изменения механизации провалилась?

– Вы знаете, что нам все же удалось приспособить многие механизмы, мы изменили способ опускания труб, используем летающие краны, отказались от подводных работ.

– Прошу прощения, все же вы тратите на новый способ больше времени, чем на старый. Монтаж трубчатых блоков на льду затруднен, требует работы на морозе. Вы совершенно не справились с переправкой труб на передний край участка. Доставленные трубы, как я предсказывал, оказываются непригодными для новой глубины. Их приходится или обрезать, или надставлять. Появились новые операции! И это называется рационализация! Пока вы добились только вот чего. – Ходов опять потряс перед Алексеем злополучными сводками. – Когда же это вас чему-нибудь научит?

– Я учусь. Проект и метод его осуществления взаимосвязаны. Изменение в технологическом процессе влияет на конструкцию. Я все время учусь, Василий Васильевич, и в том числе у вас.

Дядя Саша отошел от иллюминатора, пряча в усах улыбку.

Ходов согнул узкую спину и, заложив за нее руки, спросил:

– Вы что же, все еще, простите, настаиваете на продолжении своего провалившегося опыта?

– Я настаиваю на завершении нашего опыта и на переходе всего строительства на новый метод, который мы разработаем.

– Это упрямство! – Ходов впился в Алексея холодным взглядом.

– Может быть, это упорство, Василий Васильевич? – вмешался дядя Саша. – И пожалуй, хорошее упорство. А?

Ходов закусил губу.

– В Москве я вынужден буду доложить, что строительство не может перейти на новый метод при существующей механизации. Заменять труд машин человеческими мускулами, возвращаться на десятилетия назад мы не будем. Работы на опытном участке смогут продолжаться, как я полагаю, лишь до моего возвращения из Москвы. На это время, поскольку инженер Карцев все еще будет занят только своим опытным участком, руководство строительством возлагаю на вас, товарищ Терехов. Тебя, товарищ Петров, как парторга ЦК, прошу помочь. Я постараюсь вернуться как можно скорее. Душа будет болеть за всех.

Говоря это, Ходов пожал всем руки. Сутулясь, он пошел к выходу. Было слышно, как он закашлялся на палубе.

Федор, Алексей и дядя Саша остались в салоне. Дядя Саша пристально смотрел на Алексея, боясь уловить в его взгляде растерянность. Но он заметил только решительность и упорство. Довольная улыбка снова пробежала по лицу дяди Саши.

– Нашему Василию Васильевичу, Алеша, нельзя отказать ни в резкости, ни в справедливости суждений. Дела на вашем опытном участке потому идут плохо, что вопрос вы решили только наполовину.

– Да, вы правы, дядя Саша, – задумчиво сказал Алексей. – Но было бы преждевременно прекратить опытные работы и поиски решения.

Дядя Саша сел к столу и, подперев подбородок руками, сказал:

– Боюсь, что за последнее время ты, Алеша, все свои силы отдавал не поискам новых решений, а текущим заботам: как бы не отстать еще больше на опытном участке.

– Да, это правда, – согласился Алексей.

– Самое трудное место – это переделка блоков. Что же ты думаешь об этом?

Алексей немного смутился.

– Я думал… думал о том, чтобы сделать передвижные мастерские в трюмах ледоколов. Там, в тепле, переделывать блоки будет легко.

– Не выйдет, – прервал до сих пор молчавший Федор. – Ледоколов не хватит. Прикидывал. Из портов не доставишь.

– Пожалуй, ошиблись мы, что поручили тебе руководить опытным участком, – продолжал дядя Саша.

Алексей вспыхнул.

– Надо было оставить тебе свободу мысли, чтобы не подгонял своих опытников, а смотрел бы на приемы их работы со стороны, критиковал бы их, находил бы новые решения.

– Понимаю, дядя Саша, – сказал Алексей, опустив голову. – Конечно, самое трудное – критиковать себя.

– И отказываться от своего, – добавил дядя Саша.

– Алексей, мы советовались, – сказал Федор, выколачивая трубку. – Пока прав Ходов. Ты оказался в плену у своих первоначальных мыслей. Когда пробиваешься через тяжелые льды, никогда не идешь прямым путем. Все ищешь нового пути.

Дядя Саша и Федор не сказали Алексею ничего обидного, они не сказали ему, казалось бы, и ничего значительного, но они добились от него именно того, чего хотели. Алексей выскочил из салона капитана, как из бани. Вытирая потное красное лицо, он побежал к своей каюте.

«Ехать на участок, немедленно! На минуту представить себе, что ничего не знаешь, видишь все впервые! Критически осуждать и отвергать все, пусть даже предложенное самим. И того же потребовать от других. А то все свелось к слепому и усердному выполнению раз принятого».

Рывком открыв дверь в свою каюту, Алексей увидел там заснувшую Галю. Она сидела у стола, уронив на него голову с рассыпавшимися черными волосами.

В первое мгновение Алексей смутился. Он хотел разбудить спящую девушку и вдруг почувствовал желание поцеловать ее волосы, пока она спит. Но Галя проснулась и сразу же заметила в Алексее перемену. Его возбужденное лицо сияло внутренним светом.

Она спросила его взглядом.

– Хочешь поехать со мной на участок? – предложил он.

Гале смертельно хотелось спать, но она вскочила, счастливая, готовая ехать куда угодно.

Глава двенадцатая. Телескоп

К ночи снова разыгралась пурга.

В потускневшем свете прожекторов снежные струи полупрозрачными полотнищами то взвивались к тучам, то стелились волнами по льду. Летающих кранов в белой пелене совсем не было видно. Казалось, что канаты свисают прямо с низкого неба.

Денис сам руководил вытаскиванием труб на опытном участке. Он весь был в заботе – как бы догнать остальные участки строительства.

Снятые радиаторы лежали на льду бесформенными грудами. Над ними сразу же наметало сугробы.

– Вира! Вира! – осипшим басом кричал в микрофон Денис, держа его в рукавице. – Легче бери! Не занозу тянешь!..

Пурга не прекращалась. Где ж тут перекрыть задание, наверстать упущенное!.. Лишь бы дневное задание выполнить!

Трубы из запасов Алексей не давал. Заставлял использовать вытащенные, переделывать их, укорачивая или наращивая в зависимости от новой глубины, на которую их предстояло опустить.

Доставленные по воздуху к новому месту, они лежали около полыньи, полузанесенные снегом, и ждали своей очереди.

Бригада подгонщиков с механическими ножовками, опиливавшими трубы, и сварочными аппаратами, надставлявшими их, сбивалась с ног. «Слесарная мастерская» была под открытым небом. Число помороженных все увеличивалось.

Денис был вне себя от ярости и бессилия. Он носился на вездеходе между двумя участками, где вынимались и вновь опускались под лед трубы.

– Куда? Куда садишься? – кричал он в сердцах пилоту «летающего крана», видя, что тот опускает вертолет около вагончика дизельной электростанции.

Однако пилот посадил машину именно там. Возмущенный Денис ринулся к кабине и тут только заметил выходящих на лед Галю и Алексея. Галя протянула ему руку:

– Дениска! В таких мехах да при твоем росте ты совсем медведище.

Денис перебросил микрофон в другую руку, встряхнул за спиной ранец радиостанции и, стащив меховую рукавицу, осторожно пожал тонкие Галины пальцы.

– Как работа? – кратко спросил Алексей, идя рядом с Денисом.

Денис махнул рукой и крякнул:

– Мартышкин труд. Собираем да разбираем. То радиаторы на трубы поставим, то снова снимаем, чтобы трубы тягать. То режем, то варим, потом снова режем, потом опять надставляем.

Алексей остановился, наблюдая за работой и мысленно повторяя слова Дениса: «Мартышкин труд… Собираем да разбираем… режем да надставляем…» Действительно, ведь сколько раз приходится одни и те же трубы ввинчивать и вывинчивать из коллекторов. А зачем? Разве нельзя вместе с коллекторами вынимать? Или подгонка труб по длине? То резка, то сварка!.. И все это на морозе!.. Только и мечта о теплых трюмах ледоколов, которых нет и не будет. Значит, надо искать иной выход из положения.

– Как только вы тут работаете? – спросила Галя. – Дух захватывает от ветра. У нас, у геологов, право, лучше. Хоть в кабине вездехода можно погреться.

Алексей воспринял слова Гали как укор и задумался.

К Карцеву подошел один из строителей. Алексей, поздоровавшись, стал расспрашивать, как рабочие устраиваются на ночь. Оказалось, что спят здесь в теплых палатках с надувными стенками.

– Тепло-то тепло, – сказал строитель. – Воздух, он лучший теплоизолятор. Только порой недосыпаем. Денис Алексеевич поднимает…

Еще вчера Алексей шуткой подбодрил бы строителя, сегодня и эти слова звучали как упрек. Строитель прав. Люди не должны так работать в наше время. Алексей сам осудил бы такие методы, если бы столкнулся с ними впервые. Конечно, это только опытный участок. Но здесь-то и должны вырабатываться передовые приемы. Должны… но еще не выработаны. И по вине Алексея, который слишком беспокоился о том, чтобы выполнять дневные задания, и упускал из виду главное – возможность перехода всего строительства на разработанный здесь метод.

– Алеша, ты отморозишь себе левую щеку. Надо потереть снегом.

Алексей словно и не слышал Галиных слов.

Денис предложил пойти в вагончик дизельной станции погреться. Галя взглянула на Алексея. Ей не хотелось, чтобы он заподозрил ее в слабости.

– Поставь нашу группу на подгонку блоков. Мы готовили бы их к спуску, как при бурении. Нам привычно.

– Спасибо, Галочка. Давай все же зайдем в вагончик. Надо кое-что обдумать.

Алексей чувствовал, что сегодня он воспринимает все необычно. Он уже многое мысленно отметил, мимо чего еще вчера прошел бы спокойно. Сегодня все это казалось уродливым…

И он вспоминал, идя вдоль фронта работ, что прежде по дну моря перемещался кессон. В нем подводники зарывали в дно П-образные патрубки. Потом сверху в полынью опускали трубы, а водолазы заводили их концы в отверстия патрубков. Затем на коллектор, соединявший трубы надо льдом, монтировались радиаторы. От всех этих операций Алексей отказался, переходя на опытный участок. Теперь блоки труб без участия водолазов прямо со льда спускались в полынью. И все же этого было мало. Слишком многих усилий требовала подгонка труб по длине, диктуемая капризным рельефом дна. Ведь опущенные трубы своими патрубками должны были точно достать дно, чтобы возводимая ледяная стена смерзлась с ним.

«Если смотреть чужими глазами, то окажется, что новейшее сооружение строится допотопными методами. Нельзя собирать и подгонять трубы по длине на морозе? Но как это делать?»

– Эй, красавица, поберегись! – озорно крикнули Гале полярные строители с вездехода, нагруженного блоками.

Галя с улыбкой отошла в сторону.

– Вот они, самородки, – сказала она.

Лесенку вагончика занесло снегом. Протоптанная в сугробе дорожка упиралась прямо в дверь. Денис открыл ее, и на Галю пахнуло теплом, уютом, запахом разогретого машинного масла и озоном, рожденным электрическими искрами.

Вошедших встретил Андрюша Корнев, тот самый вихрастый паренек, который на недавнем собрании говорил о комсомольцах, решивших здесь, в Арктике, стать первыми металлургами.

Галя тепло улыбнулась ему.

– Ну как сон? – спросила Галя. – Так и не вспомнили, зачем утопили огромную трубу?

Андрюша Корнев смущенно улыбнулся.

Галя огляделась.

– Теперь я понимаю, почему вам трубы снятся, – смеясь, сказала она. – Это что за трубища?

– Это? – совсем смутился Корнев. – Это телескоп.

– Телескоп? – удивилась Галя. – Зачем?

– Сейчас два самых романтических места на свете, – стал объяснять Андрюша Корнев. – В Арктике, здесь… и в космосе… на Луне…

– Вы хотите разглядеть, как там опускаются лунные станции? – угадала Галя.

– Нет. При таком увеличении не разглядишь. Но район, в котором они опустятся, увидеть можно. Остальное – с помощью воображения.

– И как же?

– Пурга не прекращается.

– Ох уж эта пурга! Она всем мешает…

– А так хотелось бы в эту минуту посмотреть…

– Вот вы какой! Покажите ваш телескоп.

– Обыкновенная труба в трубе… Выдвигается…

– Вот потому трубы и снятся… Везде трубы.

– Постой, постой, – прервал Алексей Карцев. – Как ты сказал? Труба в трубе?

– Ну да. Выдвигается. Вот посмотрите.

Алексей стал внимательно рассматривать небольшой телескоп, точно впервые видел подобный инструмент.

– Очень интересно, – думая о чем-то другом, сказал он. – Одна труба вдвигается в другую.

– Обычная конструкция. Ничего особенного.

– Вот именно! Ничего особенного! На производстве вовсе не всегда требуется изобретать несуществующее. Важно применить полезное, пусть давно известное! А главное, посмотреть со стороны.

– Н-ничего не разумею, – прогудел Денис.

– А ты взгляни внимательно. Видишь, одна труба вдвигается в другую. Вот если этот телескоп в воду опускать при надлежащей его длине, то он всегда до дна достанет.

– Трошки разуметь начинаю, – почесал затылок Денис. – Только тогда треба иметь трубы разных диаметров.

– Должны быть такие трубы. Помнишь, для патрубков присылали.

– Помню. Маловато их, но у нас на участке найдутся.

– Тогда действуй.

– Что такое? – спросила Галя.

– Ну, брат Андрюша, спасибо тебе за телескоп. Помог ты нам что нужно разглядеть.

– Так вы ж в него не смотрели.

– Зато на него смотрел. Это важнее.

– Понимаю! – обрадовался Корнев. – Как же это я сам не додумался!

– Не ты один, – утешил его Алексей. – Все не могли до такой простой штуки догадаться. Потому что другими делами мозги были забиты. Изобретать-то ничего не понадобилось!..

Денис, озабоченный, вышел.

Галя проводила его глазами и взглянула на Алексея.

– Какие-то вы особенные, – сказала она. – Понимаете друг друга с полуслова и будто на другом, «мужском», каком-то языке говорите.

– Это не «мужской» язык. Это язык «розмыслов», – отозвался Алексей.

– Как же я не догадался! – сокрушался Корнев. – Тренируюсь, решаю всякие конструкторские задачки, а тут…

– Ничего. У тебя все впереди, – утешил его Алексей. – Тренируйся. И если тебе снятся в морской глубине трубы по четыре тысячи километров длиной, то ты еще что-нибудь грандиозное непременно выдумаешь, чего доброго, сразу мост через океан перебросишь.

Алексей обернулся к Гале.

– Понимаешь, мы тут все трое разом сообразили, что резать и надставлять трубы для различных глубин не требуется. Нужно их сделать телескопическими. – И он погладил Андрюшин телескоп. – Нижняя труба, упирающаяся в дно, меньшего диаметра. А верхняя – большего, чтобы нижняя в нее вдвигалась. Таким образом, длина будет устанавливаться сама собой упершимся в дно патрубком. Блоки труб будут одинаковыми для всех участков. Их даже можно отлить ледяными, как сказал один строитель. И никаких дополнительных мастерских в ледоколах не потребуется.

Алексей повел Галю в вертолет. Нужно было пересмотреть весь технологический процесс стройки. Простейшая, найденная здесь мысль требовала новой документации, чертежей, эскизов, расчетов.

В вертолете, подлетая к гидромонитору, оба молчали.

Робкая, напряженная, Галя сидела на алюминиевом стуле кабины и наблюдала за выражением лица Алек-ся. Он вдруг взял ее за руку.

– Знаешь, о чем я думаю?

Галя отрицательно показала головой.

– Может быть, настоящая любовь действительно способна пробудить все лучшее, что заложено в человеке. Слабого сделать силачом, скептика – оптимистом, завистника – благородным, несмелого – героем?

– Ты говорил, что… она… – Галя не смогла выговорить слово «любовь», – что она может помешать…

Теперь Алексей замотал головой, взял в свои руки обе Галины руки и крепко сжал их.

Вертолет шел на посадку. Он опускался прямо на борт гидромонитора.

Алексей тотчас позвал Федора в свою каюту. Дядя Саша спал, и они не стали его беспокоить.

Галя, молчаливая, но взволнованная, чего-то ждущая и счастливая, присутствовала тоже.

Алексей горел. Находка, которую он сделал, была невелика, но сейчас это маленькое решение было выходом из очень трудного. положения и сулило многое: и огромную экономию человеческих сил, и сокращение сроков работы.

– Знаешь, Федор, кажется, Эдисон говорил, что изобрести – это сделать лишь два процента дела. Каким я кажусь себе наивным отсюда, издалека! Вот слушай, какая мелочь кажется мне теперь не меньшей по значению, чем многие крупные детали проекта.

И он рассказал Федору о телескопе и телескопическом блоке труб. Алексей и Галя вызвались за ночь подготовить основную документацию для новых блоков.

Федор, дымя трубкой, выслушал Алексея и сказал:

– Ну что ж, чертежи, эскизы, проект – все это хорошо. Но этого мало.

– Чего же ты хочешь? – удивился Алексей.

– Надо к прилету Ходова из Москвы уже строить по-новому. И это будет лучшим доказательством. Я переброшу на твой участок все трубы большего диаметра. Надо подготовить телескопические блоки немедленно. Пойду распоряжусь, – сказал Федор, поднимаясь. – Готовьте чертежи.

Всю ночь Галя и Алексей работали, склонившись над одним столом. Алексей весело насвистывал и без конца ломал карандаши. Галя украдкой посматривала на него. Когда он встречал ее взгляд, то счастливо улыбался.

Закончив один чертеж, Галя откинулась на спинку стула.

– Алеша, помнишь, ты спросил о стихах, которые мне нравятся, а я обещала их позже прочесть? Помнишь? Вот, послушай:

Любить –

это значит:

в глубь двора

вбежать

и до ночи грачьей,

блестя топором,

рубить дрова,

силой

своей

играючи.

Любить –

это с простынь,

бессонницей рваных,

срываться,

ревнуя к Копернику,

его,

а не мужа Марьи Иванны,

считая

своим

соперником.

Алексей поставил локти на стол и, положив на ладони подбородок, внимательно смотрел в черные Галины глаза.

– Любить? – повторил он. – Это ревность к Копернику, Попову, Эйнштейну, Овесяну… Их считать соперниками. Любить – это дорваться до любимой работы, силой своей играючи. Ух, как здорово сказано!.. Любить… Может быть, любить – это, взявшись за руки, идти вперед?

Галя протянула ему обе руки. Он схватил их, привлек ее к себе и стал целовать…

Но, как ни помогала любовь взлету творческой фантазии, закончить к утру чертежи она помещала.

Федору ничего не оставалось, как прислать им в помощь чертежников.

Глава тринадцатая. Решение

Радист Иван Гурьянович сбился с ног. Радиограммы сыпались на него дождем. Это были сводки о весенних всходах в Каракумах, обязательства нефтяников Сахалина, цифры выплавки стали по всему Союзу, сообщения о запуске новой автоматической станции к Марсу, о выработке электроэнергии на атомных станциях, о ходе специальных работ в Проливах, сводки и доклады с бесчисленных участков грандиозного промышленного и строительного фронта.

Весь этот поток радиограмм, обрушившихся в один день на радиорубку гидромонитора, был адресован Волкову.

Но ни самого Волкова, ни телеграммы о его прибытии не было. Всем собравшимся в салоне капитана было ясно, что вместе с Ходовым, которого ждали с минуту на минуту, прилетит, очевидно, и сам Волков, приказавший переправлять ему корреспонденцию сюда.

Александр Григорьевич порывисто распахнул дверь в салон.

– Встречайте! Летят!

Федор и Алексей поспешно оделись и вышли на палубу. В лучах прожекторов вертелись серебристые вихри снежинок. Матросы сметали с палубы снег. Он лежал на поручнях, на крышах ларей, в углублениях иллюминаторов. Ванты казались сделанными из толстых белых веревок.

Вскоре Волков и Ходов вышли из опустившегося на гидромонитор вертолета.

Галя, в ожидании притулившаяся у реллингов, бросилась к отцу. Волков поцеловал дочь, поздоровался со всеми встречавшими его моряками и строителями и распахнул пальто с меховым воротником, словно давая этим понять, что торопится снять его.

– Устали с дороги? Может быть, отдохнете? – спросил Федор на правах хозяина корабля.

– Какое там устал! – рассмеялся Волков. – Выспался. В Москве не всегда удается. Я думаю, что мы, не теряя времени, соберемся у Василия Васильевича.

– Прошу, – пригласил Ходов. Алексей шел рядом с Ходовым.

– Василий Васильевич, хочу срочно доложить вам о новых возможностях.

– Доложите заместителю председателя Совета Министров, – оборвал Ходов.

– Но это очень важно, Василий Васильевич! – настаивал Алексей.

– На совещании, – сухо ответил Ходов и отвернулся.

Алексей пожал плечами и замедлил шаг. Его догонял дядя Саша.

– Кажется, дело плохо. Даже слушать не стал, – шепнул он. – Может быть, решение уже принято?

– Разберемся, – сказал дядя Саша, кладя руку на его плечо.

Галя шла рядом с отцом.

– Как мама?

– Письмо привез. Платок теплый прислала, – улыбаясь, ответил Николай Николаевич.

Гале очень хотелось спросить, зачем прилетел отец, но не рискнула. Она осталась у запертых дверей салона. Матросы и строители подходили к ней и почему-то шепотом спрашивали:

– Ну как?

Галя пожимала плечами.

– Итак, товарищи руководители, – начал Волков, – положение на стройке грозит срывом правительственного задания и далее нетерпимо.

Волков словно отчеканивал каждое слово, и в этой его манере говорить, как и в спокойной уверенности Ходова, Алексей угадывал предопределенное решение. Он опустил голову. Волков продолжал:

– Я прошу руководителей строительства, начиная с товарища Ходова, назвать мне ту помощь, которую вам надо оказать людьми, материалами и машинами, чтобы выправить положение.

– Я уже докладывал, Николай Николаевич, – начал Ходов. – Для выправления положения нужно немедленно вернуться к прежнему методу работ на опытном участке. Однако время упущено. Чтобы наверстать потерянное, нужно увеличить число строителей, добавить строительные механизмы и немедленно реализовать выделенные нам фонды на трубы. У меня все.

– У вас все, – задумчиво повторил Волков и оглядел остальных присутствующих. Он встретился глазами с настороженным взглядом Алексея, заметил скованное лицо Федора, выколачивающего трубку, обратил внимание на запущенную в подстриженную бороду руку Александра Григорьевича. – Так, – продолжал он. – Это ясно. А что потребуется для строительства, чтобы закончить мол в срок, строя его без труб?

Лицо Василия Васильевича потемнело. Однако он прежним, чуть скрипучим, спокойным голосом сказал:

– Можно построить мол и без труб. Для этого, товарищ Волков, необходимо: удвоить армию строителей, утроить наличный парк «летающих кранов», утроить число занятых на стройке ледоколов.

– Ясно. – Волков записал что-то себе в блокнот. – А вы что скажете, товарищ Карцев?

– Простите, можно мне задать вопрос? – встрепенулся Алексей.

Волков поморщился. Алексей смутился.

– Я, кажется, ясно сформулировал свой вопрос, – холодно сказал Волков. – Присоединяетесь ли вы, заместитель главного инженера, к требованиям, выдвинутым начальником стройки?

– Нет, не присоединяюсь, – ответил Алексей. Ходов медленно повернулся к Алексею.

– Я думаю, что, перейдя всем строительством на метод стройки без труб, мы можем примерно вдвое уменьшить существующую армию строителей, – закончил Алексей.

– Уменьшить? – Волков пристально посмотрел на Алексея, потом мельком взглянул на напряженные лица Федора и Александра Григорьевича.

Ходов едва сдерживал себя, барабаня пальцами по столу.

– Да, уменьшить, – подтвердил Алексей. – Нам также не потребуется значительной части оборудования, если…

– Товарищ Карцев! – прервал Ходов. – Я прошу вас быть серьезнее. На нашем совещании председательствует член правительства.

– Подождите, – остановил его Волков. – Я не сомневаюсь в серьезности товарища Карцева. Очевидно, у него имеются какие-то основания так говорить, тем более что и другие товарищи, надо думать, осведомлены о планах товарища Карцева.

Федор и Александр Григорьевич кивнули. Хмурый Ходов, сидя на стуле, выпрямился как по команде «смирно».

– Мы сможем перейти всем строительством на быстрый метод стройки мола без труб, – пояснил Алексей, – если изменим конструкцию мола и перейдем на новый технологический процесс.

– Опять проекты! – не сдержался Ходов. – Когда наконец вы поймете, что у нас тут, прошу прощения, не экспериментальные мастерские, а стройка! Стройка в чрезвычайно тяжелых условиях!

– Подождите, – снова остановил Ходова Волков. – Могу я узнать детали вашего плана, товарищ Карцев?

– Конечно, – обрадовался Алексей. – Мы разработали схему нового технологического процесса. Моя вина, что я не успел доложить ее начальнику строительства.

Ходов быстро взглянул на Карцева.

– Я сейчас попрошу Волкову принести все чертежи. – Алексей поднялся.

– Можно посмотреть не только чертежи, – вставил Федор.

Волков повернулся к нему:

– Что вы имеете в виду, Федор Иванович?

– Проехать на опытный участок, – ответил Федор, кладя на стол трубку.

– Наши комсомольцы успели реализовать новый технологический процесс на своем участке, – разъяснил парторг.

– Вот как! – сказал Волков, поднимаясь. – Подождите, товарищ Карцев. Можете не ходить за чертежами. Посмотрим, как это выглядит в натуре. Жаль, что вы не успели доложить Ходову.

– Прошу прощения, товарищ Валков, – мрачно вставил Ходов. – Это я виноват, не выслушал товарища Карцева, потому что не хотел задерживать начало заседания.

– Хорошо. Поедем, – решил Николай Николаевич. – Далеко это?

– Не очень, – ответил Александр Григорьевич. – Но вы замерзнете, Николай Николаевич. Надо одеться потеплее.

– Найдется ли одежонка впору? – рассмеялся Волков.

Волкову принесли доху, которая человеку обычного роста доходила до пят. Николаю Николаевичу она была чуть ниже колен.

Николай Николаевич вышел на палубу и увидел Галю.

– Вот и хорошо, поедем с нами!

Галя села в вездеход с Николаем Николаевичем. Ходов неприветливо пригласил Алексея в свой вездеход. Федор и Александр Григорьевич уехали вперед.

– Ну как, Галчонок, дела? – спросил Волков, кладя руку на Галин рукав, когда они уселись рядом на сиденье. – Говорят, закончила разведку грунтов?

– Папа, – тихо сказала Галя, – я так счастлива! – И она уткнулась лицом в мягкий мех дохи.

Отец гладил ее по голове. Ему показалось, что дочь плачет.

– Ну вот! – с укоризной говорил он. – Небось на острове Исчезающем не ревела.

Плечи девушки стали вздрагивать еще сильнее.

– Ты мне хоть о новом методе расскажи, наверное, над ним тоже работала, – спросил отец.

Галя только выговорила:

– Увидишь, все увидишь, – и опять уткнулась лицом в мех.

Вездеход остановился. Отец с дочерью вышли на снег. Надо льдом поднималась ребристая стена радиатора, около которой, ожидая Волкова, стояли все руководители стройки.

Снегопад не прекращался, ветра не было. Снежные хлопья, искрясь в лучах прожектора, не падали, а летали над ребристой стеной. Подойдя ближе, Волков заметил, что от стены вверх тянутся стальные тросы. Алексей указал на них рукой:

– Мы применили телескопические трубы. Они годятся для любой глубины. Правда, придется просить о частичной поставке труб большего диаметра…

Стоящий рядом Денис казался громоздким из-за походной рации, видневшейся у него за спиной. Держа в мохнатой рукавице микрофон, он сипло скомандовал:

– Ну давай, хлопец! Вира! Вира! Помаленьку! Чуть влево. Легче. Погнешь трубу, жалеть будешь. Трошки еще!

Волков видел, как кабина вертолета, которую он скорее угадал чем увидел в вышине, стала удаляться. Тросы натянулись, часть ребристой стены длиною около десяти метров поползла вверх. Частокол труб, похожих на прутья, стал расти на глазах. Трубы, прогретые электрическим током, легко выходили изо льда. Алексей объяснил:

– Вертолет для нас не только кран – мы используем его и как транспорт. Вытащив целиком неразборный блок, вертолет несет его к полынье, где сразу опускает в воду. Трубы у нас теперь как бы двухъярусные. Нижняя часть трубы – более тонкая – входит в верхнюю, большего диаметра. Поэтому при спуске нижняя труба упирается в дно и начинает вдвигаться в верхнюю, пока радиаторы не встанут на нужном уровне. Таким путем мы избегаем всех лишних операций сборки и разборки.

– Стоп! Так держать! – закричал Денис. Поднятых радиаторов уже не было видно. Казалось, что трубчатый забор уперся в самое небо, оторвавшись в то же время от земли. Во льду под ним стали заметны отверстия.

– Хлопцы! Надевай патрубки! – скомандовал Денис.

– Соединяющие патрубки остались на дне, ими мы пока жертвуем, – объяснял Алексей. – Сейчас на трубы снизу наденут новые дугообразные патрубки, и блок будет готов к спуску. Кстати, будем их отливать изо льда.

Через несколько минут вертолет со своей ношей улетел.

– Орел! – с довольным видом заметил Денис. – В торосах не застрянет!

Сверху все еще слышался характерный свистящий звук горизонтального винта.

– Вернулся? – спросил Волков.

И как бы в подтверждение его слов, из снежной сетки стал спускаться блок радиаторов, но трубы были не длинные, а коротенькие, словно их успели обрезать.

– Этот новый блок, доставленный вторым вертолетом, останется здесь стоять навечно, чтобы поддерживать ледяной мол в замороженном состоянии. Все блоки мы собираем теперь в теплых трюмах, их приносят по воздуху, чтобы установить здесь. – Алексей показал ногой на дырки во льду.

Блок опускался. Галя тронула отца за рукав, чтобы он отошел в сторону. Волков шагнул к Ходову и вопросительно посмотрел на него. Тот закашлялся.

Подошли Алексей, Федор и дядя Саша.

– Я выслушал доклад о новом методе, примененном на опытном участке, – с обычным спокойствием начал Ходов и внезапно замолчал, стараясь взять себя в руки.

Волков распахнул доху, наблюдая, как устанавливают радиаторы. Подъехала автоцистерна для заполнения блока раствором.

– Я как инженер должен признать решение удачным, – сказал Ходов, кладя руку на плечо Алексея.

– Не скупитесь, не скупитесь, Василий Васильевич! – подбадривал его Волков. – Не только удачным…

– Я должен признать это техническое решение блестящим и полностью снимающим все возражения… – он закашлялся, – все мои возражения против строительства мола без труб. Я был не прав…

Гале казалось странным, что в голосе Ходова не слышалось привычного скрипа. Он звучал почти взволнованно, и она подумала, что, быть может, Ходов этой нарочитой скрипучестью всегда смирял свою страстность.

– Василий Васильевич! – сказал Алексей. – Если бы не вы, мы ничего бы не придумали. Вы заставили нас искать это техническое решение, и в нужном направлении!

Воздух был наполнен гулом и свистом лопастей. Над полыньями висело около десятка вертолетов. Людей почти не было видно, казалось, что всю тяжелую работу здесь, на льду, выполняют только эти гигантские стрекозы.

Алексей смотрел на ребристый забор и уже представлял себе, что он тянется на тысячи километров на восток – до самого острова Врангеля, славного традициями своих первых жителей, и дальше – к Берингову проливу. Он видел ледяной мол уже законченным.

Часть пятая

Весна

…Ты знаешь будущее. Оно светло, оно прекрасно. Любите его, стремитесь к нему, работайте для него, приближайте его, переносите из него в настоящее, сколько можете перенести…

Н. Чернышевский. Что делать?

Глава первая. Весна

По всей земле прошла весна, прошла бегущими с юга волнами. Удивительные синие тени, каких не было зимой, ложились на снег от потемневших деревьев, от фигурки лыжника, от зверя на полянке.

Осели, подтаяли сугробы. В поле до самого окоема – глазурный наст, а по нему тянутся золотые дорожки – пути к яркому, веселому солнцу. Из-под зимнего спуда вырвались ручейки, забили несчетными ключами, зажурчали раньше птиц весенними песнями.

Не сошли снега, а уже прилетели неугомонные грачи – галдят, шумят, сидя на голых ветках.

И шла с юга на север волна загадочного запаха весны, который не могут объяснить ни физики, ни поэты. Втянешь в себя обновленный воздух – и набираешься неведомых сил, а в ушах звенит неумолчный зов.

Идет еще одна волна весны и смахивает прочь с проснувшихся полей скучный их белый покров. Деловито чернеет влажная земля, и свежей травкой одевается луг.

Постоят в золотисто-зеленой дымке леса – и вдруг белыми взрывами начнут распускаться там и тут первые яблони или кусты черемухи, пьянящие, горькие, нежные.

А порой цветут уже сады на крутом берегу, но все еще спит скованная льдом река. Только вместе с холодным, словно от цветенья черемухи остывшим ветром, придет запоздалый ледоход. Берега тогда полны народу: мальчишки и старики, девушки и парни…

Идут широкой массой льдины, едва втиснулись меж берегов: то гладкие, еще белые, то уже пористые, почти без снега. Плывут, натыкаясь одна на другую или образуя разводья и прогалины. Вот ползет мимо кусок санной дороги с рыжей колеей. Откуда только добралась она сюда? Лежит на одной льдине бревно, а на другой стоит – и ахнул весь народ! – продрогшая собака с поджатым хвостом. Пойдут, пожалуй, прыгать смельчаки с льдины на льдину, а другие сядут в лодку, чтобы спасти и смельчаков, и незадачливого пса.

Лед идет. Ледоход!

Вскрывались одна за другой реки. На север шла волна весны.

Но не начинался желанный ледоход в Проливах, отгороженных от Полярного моря ледяным молом.

Как зимой, простирались нетронутые льды, стояли спокойные, не испещренные торосами, не сдвинутые ветром.

Для Гали Волковой эта полярная весна была порой, когда впервые делили они с Алексеем и самое большое счастье, и самое глубокое горе.

Недавно заметила она у Алеши прядь седых волос. Галя благоговейно прикоснулась тогда к этой пряди губами.

Она полюбила человека, дерзнувшего замахнуться на полярную стихию, она полюбила героя, великана, а бережно держала на коленях голову на миг уснувшего, исхудавшего неудачника. Тяжелые веки Алеши были совсем синие, щеки запавшие, колючие. И этот человек, совсем уже не герой и не великан, был для Гали дороже всех на свете. Прикасаясь кончиками пальцев к его спутанным волосам, она испытывала щемящее чувство счастья и жалости.

Галя видела через иллюминатор, как прошел по палубе Ходов, сгорбясь, положив на поясницу левую руку. И ему нелегко! И он не спит светлыми ночами, все горько смотрит на мертвые, белые и безмолвные льды, словно лежащие не на море, а на твердой земле.

Двадцать дней назад уже должны бы вскрыться льды в прибрежной, отгороженной части мола. В прошлые годы в такое время ветры уносили береговой припай, открывали кораблям путь. А сейчас море стоит все такое же, как и зимой, словно не чувствуя тепла весны, солнца, тепла Нордкапского течения, на которое так надеялся Алеша, в которое верил сам дядя Саша.

Виктор Омулев вдруг заговорил вчера с Галей в забытом уже им тоне. Острил о необычайной «лаборатории с тысячекилометровым стендом», изучающей баланс тепла Карского моря. Усмехаясь, он говорил, что никогда еще не обогащалась так географическая наука, как ныне, и звал Галю перебираться на материи, где придется теперь разведывать трассу для железной дороги к Голым скалам, поскольку транспорт к горнорудным районам Заполярья все же необходим. Он вздыхал о прошлом, когда открывали они с Галей эти районы и когда никто не стоял между ними.

Жестокий и бестактный человек! У него хватило еще духу сказать, что опытный мол в Карском море всего лишь эксперимент, который одинаково ценен, дал он результат или нет!

Дверь осторожно открылась. Появилось заросшее щетиной лицо радиста Ивана Гурьяновича. Сам он, худой, неуклюжий, казалось, качался от усталости на своих длинных ногах. Галя знала, что он бессменно, никому не уступая, держал связь с Росовым, сменившим атомный лайнер на тихоходную летающую лодку, чтобы вести столь важную сейчас ледовую разведку.

«Будить?» – одними глазами спросила Галя.

Радист мрачно кивнул. Галя сняла с Алешиной головы руку, он тотчас проснулся и сел, стремясь прийти в себя.

– Вскрылись льды, – сказал радист.

– Где? Где? – Алексей крепко сжал Галину руку.

– Севернее мола вскрылись… Куда севернее! Около мыса Желания.

Около мыса Желания! Какая ирония! Когда-то Баренц назвал так северную оконечность Новой Земли в знак своего страстного стремления пробиться через льды. У Алексея, у Гали, у Ходова, у всех моряков и строителей ледяного мола было одно желание, чтобы лед вскрылся не на севере, в далеком море, а у берегов, защищенных теперь с севера молом.

Однако природа поступила по-своему.

Перечитывая донесения Росова, Алексей упрямо думал: «Какой это Росов?» Но не мог вспомнить, хотя и летел с ним когда-то на Север.

Галя наносила на карту замеченные Росовым изменения.

«В открытом море, в голомяне нет льдов, – думала Галя. – Еще Ломоносов писал об этом. Вот где проявляет себя атлантическое тепло, что по глубокому дну подкрадывается в море с севера. Наверное, Росов, глядя сверху на чистую воду, думал, что вот бы сюда и двинуться теперь прибрежным льдам, а мол не пускает». – И Галя украдкой взглянула на Алексея.

Радист ушел. Алексей сидел, оглушенный известием. Теперь было совершенно ясно, что мол не дает вскрываться льдам в отгороженной части моря, ветры не могут оторвать стоящие у берегов ледяные поля. Как торжествует сейчас профессор Сметанкин в Москве! Да и Федор, строивший мол вместе со всеми, пожалуй, все-таки может напомнить о своей правоте.

Алексей посмотрел на сосредоточенную Галю. Черный локон спадал с ее лба на карту.

Арктика, корабль в шторм и полярный клуб, разгром… Растерянный человек, заблудившийся в поиске… Женщина все-таки не может любить слабого, побежденного. Именно тогда отвернулась от него Женя. Пусть это было к лучшему, он нашел Галю. Но разве не тот же вывод должна сделать теперь Галя? Она увлеклась человеком, который, как ей показалось, вступал в бой с самой природой, был сильнее этой природы.

Галя, словно отвечая на немой вопрос Алексея, встала, подошла к нему и прижала его голову к себе.

Они долго молчали, потом Алексей сказал:

– Это несчастье, Галя. Огромное несчастье. И не только в том, что я и все те, кто поддержал меня, поправил и дополнил, ошиблись, и даже не том, что затрачено много государственных средств, как говорит Денис… Несчастье совсем в другом, Галя.

– В чем же, милый?

– В том, что Арктика осталась непобежденной. Прежде инженеры, когда с двух сторон прорывали в горном хребте туннель, если штольни не сходились…

– Как ты смеешь? – в гневе воскликнула Галя, отталкивая от себя Алексея. – Как ты смеешь об этом говорить! Уж не мечтаешь ли ты гордо принять на себя всю ответственность и тем горю помочь? Я думала, ты отделался от былой своей мании величия, а ты снова рядишься в рогожную мантию.

– Нет, Галя, ты не права. Я не трус. Выстрел… это было бы трусостью.

Мгновенно гнев в Гале сменился страстным желанием помочь любимому. Она посмотрела в иллюминатор на унылую ледяную равнину. Алексей проследил за ее взглядом.

– Торосов даже нет, – с усмешкой сказал он. – Паковые льды с севера пройти не могут, не торосят годовалый лед.

– Годовалый лед! – подхватила Галя. Щеки ее пылали, глаза горели. – Подожди, Алеша… дай понять… С севера не придут паковые льды. А здесь лед годовалый. Так ведь это же самое главное!

Галя вовсе не подозревала в себе каких-либо творческих способностей, она вовсе не думала, что может увидеть дальше Алеши или других руководителей стройки – она лишь страстно хотела помочь любимому человеку. Она не меньше всех других строителей была предана общему делу, не меньше, а может быть, и больше многих переживала всю глубину общего несчастья, но все то, что логически должно было заставить других, и ее в том числе, искать какой-то выход, не могло бы подсказать ей тех мыслей, которые неожиданно появились у нее совсем не в логическом порядке.

– Подождем до осени. – ласково сказала она. – Может быть, льды в отгороженном канале растают без остатка.

– Ну и что? Что? – уныло спросил Алексей.

– Как ты не понимаешь? – вдруг вспыхнула Галя. – Если льды растают к осени – это значит, что лед в нашем канале никогда не будет толще годовалого. Это значит, что по нему круглый год смогут плавать современные ледоколы. Судоходство все-таки будет! И зимой!

Алексей с удивлением смотрел на Галю. Какая неожиданная, почти спасительная мысль. Она не могла прийти ему в голову, потому что прежде он никогда не удовлетворился бы такой ролью мола. Но теперь, теперь, когда выбирать не приходилось… Все-таки Арктика уступит, все-таки усилия окажутся затраченными не зря!

Алексей хотел поцеловать Галю, но она резко отстранилась. Никогда Алеша не научится угадывать смену ее настроений. Потом она внезапно спрятала голову у него на груди. Ему же еще и пришлось ее утешать, и он говорил, гладя ее волосы:

– Лишь бы льды растаяли к осени.

И оттого что прильнувшая к нему Галя была такой слабой, и оттого что лед у берегов мог оказаться для ледокола совсем не страшным, поскольку мол существует, Алексей почувствовал себя огромным, сильным, за все отвечающим. И когда вызвали его на экстренное совещание к Ходову, он снова был готов к бою.

Галя, обессиленная, словно Алеша уносил большую часть ее сил, привалившись плечом к стенке, смотрела ему вслед.

На палубе Алексею встретился Федор, спокойный, с трубкой в зубах. Карцев весело обнял его за плечи.

– Мол благодарить будете, полярные капитаны! Федор недоуменно посмотрел на беспричинно веселого друга.

– Как ты смотришь на то, чтобы и зимой и летом по годовалому льду караваны судов водить? Разве не скажешь спасибо?

Федор задумался.

– Ответ уже есть. На практике, – сказал он.

– Какой?

– Сообщение получено. Навигация открылась.

– Как открылась?

– Северным вариантом пошли корабли. Мимо мыса Желания. В обход нашего мола.

– Так ведь там же паковые льды могут встретиться!

– Зато чистая вода.

– Неверно это! – возмутился Алексей. – Надо убедить капитанов, что тонкий лед на нашем канале – это все равно что мостовая, шоссе, улица!.. Федор пожал плечами.

– Если к осени льдов не останется… – Он взглянул на ледяные поля. – Иначе наслаиваться начнет.

– Значит, до осени, – крепко стиснул зубы Алексей.

Шла весна с юга на север, и докатилась она до Полярного круга, до Голых скал, до Проливов.

Поднялся по всей тундре, колышась на ветру, тучный и пряный зеленый ковер. Словно знали травы, что недолго им цвести и зеленеть здесь, на чуть оттаявшей земле, и, ненасытные, сутками напролет готовы были пить тепло и свет незаходящего солнца.

Дивилась Маша Веселова на здешнюю неистовую, торопливую весну, и казалось Маше, что и она должна спешить, не то упустит свою девичью долю тепла и света.

Собирала девушка в тундре крохотные цветочки с дурманящим ароматом и вспомнила первую встречу с неугомонным человеком, с кем вместе мечтала открыть тайну запаха.

А собирала она эти цветочки близ аэродрома и смотрела на небо.

В синеве виднелись косяки перелетных счастливых птиц, что могли лететь еще дальше на север к любимым своим островам!

Знала Маша, что туда же, на север, над скованным морем летит сейчас еще одна птица с застывшими в полете крыльями, летит, и кто-то, привычно прищурив глаза, высматривает с нее места, где вскрылись льды, где появились полыньи, где начался наконец полярный ледоход.

И овладевала Машей непонятная тоска по неизведанному, упущенному, тоска такая же горькая и пьянящая, как запах никогда не цветущей здесь черемухи.

Маша, всегда спокойная и выдержанная, сейчас готова была плакать, сама не зная отчего.

Впрочем, это неверно. Она прекрасно знала, с чего все это началось. Напрасно старалась она, прилетев в Проливы, окунуться с головой в работу, забыть свое маленькое дорожное приключение.

Если бы год назад ей сказали, что она будет осматривать установку «подводного солнца» и думать о чем-то другом, она не поверила бы.

Овесян гордился достигнутыми успехами. Маша приехала как раз к началу монтажа точной физической аппаратуры. Монтировать ее надо было на дне Карского моря. Но для этого не требовалось облачаться в водолазный костюм или привыкать к высокому давлению кессона. Овесян сумел использовать опыт строительства ледяного мола. Место, где нужно было соорудить установку «подводного солнца», он решил окружить ледяной стеной. Под лед Проливов были спущены трубы, точно такие, как и на строительстве мола, по ним проходил холодильный раствор. Трубчатый частокол расположился по огромному кругу диаметром в двести метров. Частокол был двойной.

Внешняя его часть отступала от внутренней метров на пять. Вода между трубами промерзала до самого дна. Получалось что-то вроде огромного бассейна в море. Могучие насосы выкачивали воду из образовавшегося резервуара. Дно Карского моря обнажалось, и на нем после осушения и очистки поставили сначала палатки, а потом и домики.

Здесь и должен был вспыхнуть мощный источник излучения Ильина, заработать установка вакуумной энергии.

На месте, где должен был произойти первичный взрыв, поставили временное деревянное здание. Оно отапливалось, в нем было приятно работать. Все это Овесян организовал с присущей ему энергией еще до приезда Маши.

«Летающие краны» уже при Маше спустили сюда исполинскую взрывную электромагнитную машину, и Маша вместе с инженерами завода-института собирала ее, привычно готовя к короткому мигу жизни.

Когда они закончат все монтажные работы, ледяные стены будут уничтожены, установка окажется под водой.

Проходили дни. Все было подготовлено, но ледяные стены стояли так же недвижно, как и льды в Проливах.

Из центра все никак не давали команду, чего-то ждали. Может быть, не верили в расчеты Овесяна?

Овесян неистовствовал. Он не умел ждать.

Маша относилась к нему с непостижимым спокойствием.

Она тоже ждала и не могла дождаться… конца ледовой разведки.

Этой весной здоровье Ходова резко ухудшилось. Немногие знали о тяжелом его недуге. Врачи думали, что сам он не догадывается об истинном диагнозе, но Ходов знал все, знал, что рак не даст ему пощады. Если медицина бессильна, то заменить ее может только воля. Так думал Ходов и, не разрешая болезни сломить себя, держался, молчал.

Всю зиму Ходов работал, и никто не подозревал, какие боли он переносил, какого напряжения ему стоило быть всегда четким, ровным, сухим.

И воля если не побеждала болезнь, то отвоевывала у нее дни. Общий порыв строителей ледяного мола был для Ходова тем кислородом, который поддерживал силы больного.

Пришла весна с тяжелыми ее тревогами. Не вскрывалась полынья, падал дух помощников Ходова, готова была надломиться и его воля. Он понял, как близок конец. Но Василий Васильевич все еще не сдавался, крепился, скрывал.

Корабли пошли в обход ледяного мола, мимо мыса Желания. Ходов собрал своих помощников, чтобы объявить им об этом. В присутствии других он никогда не морщился от боли. Лишь спазмы перехватывали горло, и голос тогда был особенно скрипуч.

– Профессор Сметанкин выступил в печати, – говорил Ходов. – Требует уничтожения нашего сооружения, поскольку оно уже выполнило свою экспериментальную роль. Как ни тяжело, но надо быть готовыми к тому, что нам не разрешат и дальше служить препятствием для нормального судоходства в полярных морях.

– Уничтожить мол? Это преступление, – вскипел Алексей. – Пусть профессор Сметанкин поймет, что если лед вскроется хоть осенью, то по годовалому льду в нашем канале ледоколы смогут водить суда круглый год!

Ходов махнул рукой.

– Новое обоснование к осуществленному проекту. Применение ледоколов обходится дорого. Мы имели задание построить опытное сооружение – провести грандиозный опыт по созданию незамерзающей полыньи. Только наша страна могла позволить себе эксперимент такого масштаба. Опыт, к сожалению, не дал желанных результатов.

– Еще рано судить! – протестовал Алексей. – Все-таки ледоколы смогут… Александр Григорьевич! – обратился за поддержкой к парторгу Алеша.

Дядя Саша сидел задумавшись, подперев голову руками.

– Не для того делали мол, – спокойно заметил он.

Алексей не ожидал, что даже дядя Саша не поддержит его. Он упрямо закусил губу.

– Опыт не удался, – продолжал Ходов. – Такую возможность учитывали. Однако не следует думать, что это обстоятельство уменьшает ответственность всех нас, строителей, проектировщиков и некоторых несущих ответственность особую…

Алексей резко повернулся к Ходову, готовый с вызовом встретить его взгляд, но Ходов смотрел не на него, а на Александра Григорьевича Петрова. Алеша только что рассердился на дядю Сашу, но теперь он встревожился. Он вдруг впервые заметил, сколько прибавилось у того седины в бороде.

– Я имею в виду себя, начальника строительства, и вас, Александр Григорьевич, но не как парторга стройки, а как ученого-океанолога, своим заключением повлиявшего на решение строить мол вопреки некоторым другим мнениям.

Александр Григорьевич откинулся на спинку стула и ровным, спокойным голосом сказал:

– Решайся сейчас вопрос о строительстве мола, я снова бы дал точно такое же заключение.

Ходов едва сдержал себя.

– Нам с вами представится случай дать разъяснения по этому поводу, – жестко сказал он. – Получена радиограмма, вызывающая научного консультанта стройки океанолога Петрова в Москву, к товарищу Волкову. Там же спросят ответ и с меня.

– Добро, – удовлетворенно сказал Петров, неторопливо поднимаясь.

Алеша вскочил. Ему хотелось защитить дядю Сашу, взять ответственность на себя, только на себя одного.

– Вылететь надо немедленно, – все так же жестко добавил Ходов. – Наш летчик Росов, обслуживающий стройку, доставит вас. Постарайтесь получить все необходимые инструкции. Росова не задерживайте.

Дядя Саша пожал плечами. Ходов долгим взглядом провожал его широкую спину, пока за ним не закрылась дверь. Выйдя на палубу, Александр Григорьевич увидел настороженно смотревшую в небо Галю.

– Весну чуешь? – спросил он. – Даже птицу перелетную приметила!

В голубом небе, распластав застывшие в полете крылья, шла летающая лодка Росова.

Глава вторая. Бегут года

Сергей Леонидович Карцев родился в Казалинске, на границе пустыни, близ Аральского моря.

Еще в детстве он узнал цену воде. Он видел слезы матери, когда в засушливый год вода не поднималась по каналам и убогий участок за их домом выгорал. Вода означала жизнь. Недаром киргизы говорили: «Земля кончается там, где кончается вода», а туркмены: «Вода дороже алмаза», Сергей Леонидович с детства привык относиться к воде как к величайшей драгоценности. Он прошел суровую школу борьбы. Жизнь все время сталкивала его с огромными просторами плодороднейшей земли, лишенной воды. Мечта дать земле воду владела им с детства.

В студенческие годы Карцев заинтересовался смелыми мыслями русского инженера Демченко, еще в прошлом веке говорившего о возможности использования воды сибирских рек для изменения климата Арало-Каспийской низменности. В царское время эта мечта инженера казалась бредом.

В других условиях вернулись к этой мысли советские инженеры. Карцев ознакомился с проектом Букенича, предлагавшего в 1920 году повернуть Иртыш, чтобы он прошел через Тургайский перевал. Тысячелетия назад поднялся этот перевал и изменил ток сибирских рек. За новым водоразделом остались сухие древние русла, которыми можно воспользоваться.

Узнал вскоре Карцев и о проекте Монастырева, предложившего в 1924 году повернуть Обь и Енисей, чтобы они впадали в Каспийское море.

Мечта о грандиозных преобразованиях овладела молодым инженером. Он работал на стройках плотин и каналов. Для него это было подготовкой.

Он мечтал принять когда-нибудь участие в невиданном проектировании – разработать грандиозный замысел поворота сибирских рек.

Началась Великая Отечественная война. Инженер Карцев тщательно смазал именной маузер, полученный за храбрость, и явился в военкомат. Однако пришлось вернуться домой. Его боевой пост был там, где он работал.

И когда гитлеровские полчища уже давно откатились от Волги, карандаш инженера Карцева чертил на карте, похожей на штабную, линии каналов, которые должны были напоить водой приволжские степи. Карцев на чертежах перегораживал реку Обь сорокакилометровой плотиной высотой в семьдесят восемь метров. Там должна была возникнуть мощнейшая в мире гидростанция, равная десяти Днепрогэсам. Поднятая плотиной Обь разливалась по карте, затопляя болота и тундру. Карцев обводил контуры будущего Сибирского моря, площадью больше, чем Азовское и Аральское моря, вместе взятые, где должно было появиться рыбы больше, чем в Каспии. Другая плотина намечалась на Енисее. Ей предстояло повернуть великую реку вспять, чтобы воды ее прошли через Тургайский перевал и по древним руслам и поймам дошли до Аральского моря. Эти воды должны были принести жизнь в пустыни. Впоследствии ему пришлось внести в свои проекты перспективы, учитывающие новые гигантские гидростанции на Оби и Енисее. Но основная мысль его замысла сохранялась.

И Карцев, склонясь над картой, проводил воды Енисея по реке Кеть и древним узбоям через Аральское море, направляя их к устью Амударьи. Отсюда будет прорыт канал, по которому часть вод Амударьи направится в пески Черных барханов. Но с приходом вод Енисея Амударья может отдать все свои воды Хорезму. По каналу потечет Енисей, который будет впадать в Каспийское море, не давая ему высыхать. По пути он будет орошать Черные барханы. Но для этого его вода, пройдя через Аральское соленое море, должна остаться пресной. И Карцев перечеркивал Аральское море. Его или перепашут, отведя енисейскую воду в сторону, или превратят в пресное проточное озеро. Море становится соленым из-за солей, которые несут в него реки. Вода испаряется с поверхности моря, а соль остается. Если Арал станет проточным, соленость его не будет расти – надо лишь удалить старую соленую воду. Уровень. Арала выше Каспия. На карте проводится канал, и по нему вся вода Аральского моря будет спущена в Каспий.

В котлован бывшего моря направят воду Енисея, чтобы «промыть» бывшее море, затем высушить, едва не протереть тряпочкой, и снова наполнить енисейской водой, превратив Арал в огромное проточное водохранилище с многолетним запасом пресной воды для орошения.

В расчетной записке, составленной Карцевым вместе с другими инженерами, фигурировали цифры, дышавшие подлинной поэзией жизнеутверждающей мечты. Чтобы создать для енисейских вод реку-канал, более мощную, чем Волга, способную перебросить на четыре тысячи километров (в том числе тысячу двести пятьдесят километров по прорытым каналам) триста кубических километров воды в год, нужно вынуть грунта пятьдесят миллиардов кубических метров. Каждый этот вынутый кубометр земли, приведя в пустыню воду, обеспечит при двух-трех урожаях в год шесть килограммов ценнейшего хлопка, тридцать килограммов сахару, сто килограммов шерсти, двести килограммов мясопродуктов. Эти цифры следовало помножить на пятьдесят миллиардов, чтобы представить себе несметное богатство, которое получит страна, способная выполнить эти титанические работы.

Если слить вместе все молоко, которое можно получить там, то молочная река, полноводнее Дона, ежегодно не иссякала бы в течение месяца.

Бывшие пустыни, орошенные сибирской водой, способны будут дать труд пятидесяти миллионам и прокормить полмиллиарда человек!

И для этого нужно вынуть пятьдесят миллиардов кубометров земли. На Днепрострое за тысячу пятьсот дней было вынуто только три миллиона. Но с помощью новейшей техники – исполинскими скреперами или гигантскими экскаваторами – пятьдесят миллиардов кубометров можно вынуть всего лишь за пять лет, а взорвать и того быстрее – за два года.

Мечта – первый этап проектирования!..

Шли годы. Волга преградилась плотинами, появились грандиозные гидростанции на нижней и средней Волге, вслед за ними Чебоксарская, наконец, Братская на Ангаре и энергетические гиганты на Оби и Енисее. Волжские воды дошли до реки Урал, а с другой стороны в приуральские степи пришла сибирская вода Енисея и Иртыша. Морские суда плыли из Карского моря вверх по Енисею, через Тургайский канал, через Аральское пресное море в Каспий и оттуда поднимались до самой Москвы. Полосы лесов изменили облик страны, создали новый климат. В центре континента возник как бы новый материк, материк плодородия.

А инженер Сергей Карцев, верный единой линии жизни, склонив седую уже голову над картами, задумывался над выполнением новых заданий.

Сибирская вода могла оживить все западные пространства среднеазиатских пустынь, но на восток от них простирались мертвые, голодные степи и каменная пустыня Гоби, которую ничем нельзя было оросить: не было ни рек, ни снеговых вершин. А между тем и там можно было бы выращивать ценнейшие культуры, если бы удалось добиться сочетания богатства солнечных лучей с живительной влагой.

Как известно, гипотеза Сергея Леонидовича Карцева об исчезновении «незаконно» существующих пустынь после орошения Черных барханов потерпела крушение.

Но Карцев не сложил оружия и продолжал искать пути к уничтожению всех пустынь. Письмо сына об указании Волкова комплексно решать вопрос изменения климата пустынь и Арктики повернуло искания Карцева в новую сторону. Если воду нельзя привести по земле, то нельзя ли принести ее по воздуху?

Осенью Сергей Леонидович вернулся в Москву и начал работать над новой идеей. Он направил правительству докладную записку «О влиянии незамерзающей полыньи в полярных морях на состояние земной атмосферы и на возможное образование воздушных потоков».

Сергей Леонидович взял в Гидропроекте отпуск и занялся приведением в порядок своих архивов. Его загорелое лицо, покрытое похожими на рубцы морщинами, было теперь более скованно, чем обычно. Несмотря на внешнее спокойствие Сергея Леонидовича, его жена Серафима Ивановна отлично понимала внутреннее состояние мужа.

Как всегда, супруги виделись мало. Серафима Ивановна была директором одного из вузов столицы и встречалась с Сергеем Леонидовичем или поздно вечером, или рано утром.

У супругов Карцевых было заведено утренний кофе пить вместе. В эти часы они всегда вспоминали о сыне, переживали его невзгоды. Вместе радовались они, когда с полярной стройки сообщили, что ледяной мол готов и перерезал Карское море на две части.

Потом долго ждали вскрытия льдов. И чем дольше ждали, тем тревожнее им было. Выступление профессора Сметанкина в центральной газете, потребовавшего уничтожить мол, поразило стариков. С еще большим волнением ждали они новых известий.

Сергей Леонидович в ожидании жены сидел за столом. Перед ним лежала газета, только что вынутая из почтового ящика.

Высокая, полная, почти совершенно седая, но быстрая в движениях – чем-то напоминала сына, – Серафима Ивановна вошла в столовую.

– Опять налит кофе сам? Ждешь меня, а потом будешь пить холодный кофе. Дай я тебе налью крепкого и горячего. Газеты вынул? От Волкова тебе ничего нет? – Ее низкий громкий голос звучал сегодня несколько необычно. Она решительно выплеснула остывший кофе из стакана мужа в полоскательницу, налила горячего.

– Конечно, цикория не положил, – ворчала она. – Ты поедешь в Гидропроект? Нет? Будешь книгу кончать? Кто бы мне такой творческий отпуск предоставил? Вертишься как белка в колесе. Ну читай… Как там у Алеши? – решилась она наконец задать главный вопрос.

Сергей Леонидович прекрасно знал, сколько материнской тревоги скрыто за привычными интонациями и фразами. Он начал читать тем всегда намеренно тихим голосом, который заставлял собеседника переспросить и потом внимательно слушать следующие фразы:

«Льды вскрылись севернее ледяного мола… Корабли вышли в обход мола… Неутешительные прогнозы океанологов. Изучение льдов Карского моря в новых, созданных молом условиях обогащает науку…»

– Приговор судебный сыну родному вот так же, наверное, читают, таким же голосом, – сердито сказала Серафима Ивановна и полезла в карман за платком, чтобы вытереть глаза.

Сергей Леонидович отложил газету.

– Приговор не только ему.

– Знаю. Всем, кто в заблуждение его ввел, уверил, что хватит тепла у течения…

У матери сын редко бывает виноват. Серафима Ивановна во всех других вопросах умела быть объективной, но здесь, когда дело касалось ее Алеши, она оставалась прежде всего матерью, готовой кинуться хоть на льва. И сейчас в том, что не вскрываются в отгороженном канале льды, виноваты были у Серафимы Ивановны все, кроме Алеши.

– Приговор, Сима, еще и мне, – печально закончил Сергей Леонидович.

– Тебе? Это еще что за новость! Ты-то тут при чем?

Сергей Леонидович стал аккуратно складывать газету. По его виду жена поняла, что он скажет сейчас что-то очень важное. Она никогда не спрашивала мужа, если он чего-то недоговаривал, а не рассказывать о некоторых своих делах он мог месяцами. И уж она-то знала, что если он начнет говорить, то…

– Ты знаешь, Сима, – ровным голосом сказал Сергей Леонидович, – я подал докладную записку в Совет Министров.

Серафима Ивановна кивнула.

– Но ты не знаешь, что было в этой записке.

– Ждала, когда скажешь.

– И я ждал… ждал, когда меня позовут. Только после этого хотел тебе все рассказать.

– Благодарю за внимание и доверие, – с укором сказала Серафима Ивановна.

В соседней комнате раздался звонок телефона. Серафима Ивановна вышла из столовой.

– Кто говорит? – громко кричала она в трубку. – Волков просит приехать? В котором часу? Спасибо, спасибо, не беспокойтесь, обязательно передам.

Она показалась в дверях, высокая, громоздкая. Сергей Леонидович все слышал сам. Он уже поднялся со своего места, слегка побледневший.

– Чистая глаженая рубашка на верхней полке. Ты опять перепутаешь. Я сейчас тебе ее достану. Ордена наденешь?

– Зачем ордена? Не торжественный прием ведь.

– А ты говорил – приговор.

– За тем и вызывает, чтобы объявить. Объявить, что Алешина полынья не вскрывается.

– Значит, из-за Алеши вызывают?

– Нет, из-за меня.

– Никогда, Сережа, не прошу… Рассказывай сейчас же.

– Хорошо, – согласился Карцев.

– Я тебя сама отвезу и стану ждать в машине. По дороге все и расскажешь.

– А как у тебя в вузе?

– Да обойдутся один раз без меня, если и у сына и мужа… такое дело… – Серафима Ивановна махнула полной рукой, отвернулась и стала опять искать платок по карманам своего жакета мужского покроя.

Сергей Леонидович, сразу осунувшийся, постаревший, подошел к зеркалу, чтобы посмотреть, достаточно ли чисто он выбрит.

Глава третья. «Кольцо ветров»

Серафима Ивановна Карцева была настолько же по-женски чуткой и сердобольной, насколько по-мужски энергичной и деятельной. Относиться пассивно к неудаче или несчастью, своему или чужому – все равно, она не могла. Алешину беду она переживала особенно глубоко еще и потому, что это означало крушение надежд Сергея Леонидовича.

Карцев сел в машину рядом с женой.

– Извини уж, – сказала она, – кружным путем повезу, времени хватит.

Машина плавно покатилась по мостовой. По обе стороны тянулись гранитные стены парапета, отделявшего от мостовой приподнятые тротуары. Над головой один за другим проносились мосты поперечных улиц.

– Не могу поверить, чтобы полынья не вскрылась, – сказал Сергей Леонидович. – Подумал, с чего же начать рассказывать, а сам так и вижу полынью вдоль всех сибирских берегов.

– А ты верь, что еще вскроется, – осторожно сказала Серафима Ивановна.

Машина мчалась по широкой магистрали. С обеих ее сторон просвечивала зелень бульваров. Поперечные улицы и здесь взлетали мостами. Серафима Ивановна уже не обгоняла идущие впереди машины. Спрашивать мужа она больше не стала. Все равно бесполезно.

Он начал сам:

– Большое дело, Сима, задумал. Машина свернула к порту.

– Ну, ну! – Серафима Ивановна локтем подтолкнула мужа, чуть наклоняя к нему голову, чтобы лучше слышать.

– Помнишь мой провал с гипотезой «о незаконных пустынях»?

Серафима Ивановна вздохнул?..

– Алеша письмо мне прислал… Ему сказали, что решать проблему изменения климата зоны пустынь и Арктики надо комплексно.

Слева, за фасадами домов, за зеленью парков поднимались мачты морских кораблей, казавшихся здесь, в Москве, огромными.

– Вот видишь, – указал Карцев, – ледокольный корабль. Каков красавец!

Виднелись только мачты и труба корабля, но Серафима Ивановна кивнула, соглашаясь, что это действительно красавец.

Карцев продолжал негромко, словно его не прерывали:

– Пойдет он отсюда по Волге, через Каспий, поднимется вверх по Новому Енисею. Пройдет через Аральское море, выйдет через Тургайский канал в Старый Енисей и спустится в Карское море.

– Мол Алешин вспомнил?

– Да, Алешу вспоминаю, потому что он как бы мой соавтор, только об этом и не подозревает.

– Как же это он соавтором стал?

– Дело в полынье, которая должна появиться южнее Алешиного мола.

Серафима Ивановна заметила, как оживился Сергей Леонидович.

– Полынья протянется вдоль берегов Сибири на четыре тысячи километров, – говорил Карцев. – Над ней зимой будут туманы. И это замечательно.

– Что тут замечательного? Плавать как?

– Плавать в тумане с помощью радиолокаторов легко. На экране все видно. Замечательно то, что воздух над полыньей будет теплее. Он поднимется вверх, а с севера и с юга полыньи на его место устремятся более холодные массы воздуха. Они столкнутся и получат общее движение в направлении вращения Земли, с запада на восток. Вдоль полыньи всю зиму будут дуть устойчивые ветры, нечто вроде искусственно созданных пассатов. Понимаешь, от Новой Земли и до Берингова пролива.

– Грандиозно!.. И что же?

– Слушай, Сима! Раз в атмосфере появится движение воздуха вдоль полыньи на севере, то на юге – я подсчитал, где именно – появится встречное движение воздуха.

– И где же это будет? – Серафима Ивановна остановила машину.

– Севернее Гималайской горной гряды, то есть над зоной пустынь, – торжественно сказал Карцев и откинулся на спинку сиденья.

– И что же? – осторожно спросила Серафима Ивановна.

– Не поняла? – Карцев улыбнулся и продолжал, по-прежнему не возвышая голоса: – Эти два потока замкнутся, Сима. Замкнутся, образовав гигантское «Кольцо ветров». И это «Кольцо ветров» без всякой затраты энергии вынесет в Арктику нагретые в пустынях массы воздуха, а из Арктики принесет в пустыни Азии, которые нечем оросить, в голодные степи, в наши восточные неорошенные пустыни – принесет туда массы прохладного воздуха, напоенного арктической влагой!

– Да что ты! – едва не всплеснула руками Серафима Ивановна.

– И в пустынях начнут выпадать дожди! Потекут реки, найдут свои старые, забытые русла и превратят весь тот край в сад, Сима. И не понадобится никаких новых ирригационных сооружений. Все получится само собой.

Сергей Леонидович вынул платок и вытер лоб.

– Ну, знаешь, Сергей Леонидович, действительно чугунным человеком надо быть, чтобы про такое дело молчать, мне ни слова не сказать! – И Серафима Ивановна резким движением выключила зажигание.

– Правда, грандиозно? – спросил Карцев, и вопрос его прозвучал по-смешному робко.

– Ну вот что, – Серафима Ивановна внезапно затормозила. Шедшая сзади автомашина с шумом пронеслась слева. – За такую идею… – Она резким движением притянула обеими руками к себе седую голову Сергея Леонидовича и поцеловала его.

Двое пешеходов изумленно переглянулись. Странно было видеть целующихся в машине стариков.

Неожиданно в машине послышались настойчивые сигналы.

В панель был встроен небольшой радиотелефон, соединенный с магнитофоном.

Сергей Леонидович протянул руку, взял трубку:

– Что? Радиограмма с гидромонитора? Очень прошу, передайте по телефону.

Он нажал клавишу «запись» и положил трубку на рычаг. Счетчик ленты пришел в движение, отщелкивая сантиметры, и через некоторое время снова замер, показывая, что запись закончена.

Карцев, вернув ленту в исходное положение, включил динамик. Машину заполнил ровный и бесстрастный голос дежурного оператора:

«Как известно, льды вскрылись не южнее, а севернее мола. Отвергаю требование уничтожения мола. Крепко стою на том, что он оправдает себя, если даже полынья не вскроется…»

Старики Карцевы переглянулись… «Полынья не вскроется? А ведь „Кольцо ветров“ основывается на предположении, что полынья существует вдоль всего сибирского побережья!»

«…лед в отгороженной части моря, защищенной от паковых льдов, будет тонким, проходимым для ледоколов и летом и зимой. Хочу, чтобы вы не потеряли веры в своего сына. Не отступлю. Крепко обнимаю, ваш Леша».

Старики долго молчали.

– Кажется, настоящий человек получился, – сказал наконец Сергей Леонидович.

– Да, не сдается. Но только не о том мечтал.

– Он не о том мечтал, а я не на то рассчитывал.

– Да, правда, Сергуня, – печально сказала Серафима Ивановна. – Заворожил ты меня. Мне уже показалось, что и полынья вскрывалась, и «Кольцо ветров» появилось…

Старенький автомобиль тронулся с места.

Больше супруги Карцевы, погруженные в глубокие невеселые думы, не разговаривали. Только, остановившись, Серафима Ивановна сказала мужу растроганным голосом:

– Ну, Сергуня… сердце мое с тобой будет. – Она вынула платок и вытерла уголки глаз. – Если сердцу этому беспокойному верить, то…

– То? – выжидательно спросил Сергей Леонидович.

– Будто в ледовую разведку оно у меня ходило и больше летчика Росова увидело.

Сергей Леонидович благодарно улыбнулся.

– Машину напротив дома поставлю. Ждать буду. Не вздумай в метро отправиться. Я ведь знаю. Забудешь про меня.

– Не забуду, – очень серьезно сказал Карцев и пожал большую сильную руку жены выше локтя.

Через десять минут он вошел в приемную.

– Совещание океанологов у товарища Волкова несколько затянулось, – встретил его секретарь. – Николай Николаевич просит извинить его и, если вы найдете это возможным, подождать несколько минут.

Сергей Леонидович почувствовал легкое головокружение и боль в сердце. Он сел на диван и принял нитроглицерин, с которым никогда не расставался. Через некоторое время сердце успокоилось, дыхание пришло в норму. Сергей Леонидович вынул платок и вытер влажный лоб. «Сдаю, сдаю», – подумал он.

Дверь кабинета открылась. В приемную, мирно беседуя, вышли хорошо известный Карцеву друг Алеши океанолог Петров и враг ледяного мола профессор Сме-танкин. Они остановились у окна и стали что-то обсуждать вполголоса. Маленький лысый профессор смеялся и хлопал бородача Петрова по плечу. Тот крепко пожал руку Сметанкину и о чем-то снова оживленно заговорил с ним.

Из кабинета стремительно вышел худощавый ученый с вьющимися, почти седыми волосами, разделенными темной прядью. Вместе с ним появилась статная красивая женщина с кольцом кос на голове. Она решительно подошла к профессору Сметанкину. Тот сначала сердито погрозил пальцем, а потом вдруг расцеловался с ней. Петров почтительно пожал ей руку. «Кажется, академик Овесян со своей помощницей», – подумал Сергей Леонидович. Из кабинета вышла целая группа ученых и вместе с ними академик Омулев.

Потом в двери показалась высокая фигура Николая Николаевича Волкова.

– Прошу вас, товарищ Карцев, – громко сказал он.

Все присутствующие услышали имя Карцева и оглянулись. Быть может, они рассчитывали увидеть строителя ледяного мола. Сергей Леонидович, провожаемый взглядами, неторопливо прошел в кабинет. Николай Николаевич сам запер за ним дверь.

– До сих пор знал только вашего сына, – радушно сказал он.

– И я с вами, Николай Николаевич, через сына знаком, – просто ответил Сергей Леонидович. – От Алексея я узнал о задаче менять климат пустынь и Арктики комплексно.

Волков чуть нагнулся, вслушиваясь в негромко сказанные слова. Он все еще стоял, хотя гость по его приглашению уже сел в кресло.

– Задача может решиться только так. Ваша записка внимательно изучена. Ученые дали свои заключения. – Николай Николаевич сел за стол и придвинул к себе бумаги. – Ученые подтвердили ваше предположение о возникновении «Кольца ветров», как только появится незамерзающая полынья в Арктике.

Карцев опустил голову. Вот когда ему будет сказано, что такая полынья в Арктике не появится. Но Николай Николаевич, к удивлению Карцева, ничего об этом не сказал. Он продолжал все в том же доброжелательном тоне:

– Ваша гипотеза, Сергей Леонидович, привлекла внимание: задача улучшения климата Земли и в первую очередь полушария в ближайшее время неизбежно должна была встать перед нами. Вы указываете один из возможных путей решения задачи. Роль ледяного мола неизмеримо возрастает. Это вполне закономерно. Однако я должен разочаровать вас. Идея, как она изложена вами, не может быть принята.

– Не может быть принята? – тихо переспросил Карцев. Ему вспомнилась Серафима Ивановна, ждущая его у ворот.

– Не может быть принята в том виде, как вы ее представили…

– Я понимаю… – начал было Карцев, но замолчал. Николай Николаевич вежливо подождал, но, видя, что гость молчит, снова заговорил:

– Мне поручено, – Волков оттенил эти слова, – передать вам критические замечания, которым была подвергнута здесь ваша идея. Первое: какие у нас с вами основания безоговорочно утверждать, что южная часть «Кольца ветров» пройдет именно над зоной пустынь?

– Зона пустынь проходит севернее высочайшей горной гряды. Это дает основание предполагать…

– К проблеме управления климата нашего полушария мы хотим подойти реально. Нас не устроят только предположения. Трасса «Кольца ветров» должна быть строго запланированной и управляемой.

– Запланированной? Управляемой? – переспросил Карцев, думая, что он не понял.

– Запланированной, потому что нам нужно провести поток арктического воздуха именно над пустынями. Управляемой, потому что мы не можем допустить, чтобы в жаркое летнее время раскаленный воздух пустынь пронесся с юга на север через наши плодородные равнины и иссушил бы поля.

Карцев провел рукой по зачесанным назад волосам, лишь этим жестом выдав, что он поражен таким необычным заданием.

– А потому «Кольцо ветров» должно действовать тогда, когда мы захотим, и проходить по тем местам, где мы пожелаем, – закончил Волков.

Карцев с молчаливым вопросом смотрел на него. Николай Николаевич встал и подошел к стенной карте. Сергей Леонидович тоже поднялся.

В словах Волкова звучала непреклонная уверенность.

– В наше время атомная энергия стала почти обыденностью. Для уравнивания климата полушария мы и привлечем уже не просто атомную энергию, а вакуумную энергию. Вы сможете познакомиться с этой проблемой по работам Ильина, Овесяна и Веселовой. Но не для того, чтобы, как думали некоторые горячие головы, подогревать этой энергией холодные места Земли, – это было бы крайне неэкономично. Значительно целесообразнее «перемешивать» земную атмосферу, равномернее распределяя по Земле бесплатную энергию солнечных лучей.

– Но вы говорите, что вакуумная энергия все же нужна…

– Проблемой искусственных ветров занялись не вы первый, Сергей Леонидович. Есть предложения для той же самой цели создать на трассе ветров искусственные тепловые очаги. Такими очагами могут быть массы нагретой вакуумной энергией воды. Установки излучения Ильина можно построить с таким расчетом, чтобы подогретые ими воды вызвали устойчивые ветры.

– Это интересная мысль, – согласился Сергей Леонидович, внимательно всматриваясь в карту, словно он видел уже на ней места расположения будущих энергетических установок.

– Мы построим такие установки, скажем, вот тут, на реке, – показал Волков. – Пусть отепленная река поведет ветвь «Кольца ветров» на север, к Карскому морю, где начинается великая северная полынья. На востоке – об этом еще предстоит подумать – мы создадим установки с таким расчетом, чтобы повернуть ветры на юг, доводя их до той самой параллели, где начинаются пустыни, но так, чтобы ветры не погубили местных урожаев излишней влагой и прохладой.

Волков походил на полководца, разъясняющего план боевой операции.

– Стоит вам прекратить работу вакуумных установок в определенное время года, заэкранировав источники излучения, и созданное нами «Кольцо ветров» выключится. Спеющие сельскохозяйственные культуры могут не бояться наших искусственных суховеев.

– Выключать ветры? – деловито переспросил Карцев.

– Именно выключать. Как электрические фонари. Впрочем, аналогия не вполне точная. Выключать в том смысле, что «Кольцо ветров» не пройдет в ненужном нам месте. О том, как оно пройдет, пока можно говорить лишь гипотетически. Это еще предстоит изучить. Вероятнее всего, что само по себе оно пройдет не так, как вы предполагали, а замкнется в верхних слоях атмосферы – будет «стоять ребром». Когда же будет искусственно создана тепловая трасса, «Кольцо ветров» ляжет на землю именно так, как вы того желали. Таким путем мы сможем управлять погодой. Американцы тоже претендуют на управление ветрами. Но это им, по их же словам, пока не под силу. А вот нам с вами, Сергей Леонидович, нашему народу управлять земной атмосферой будет как раз по плечу. Улучшение климата Земли – одно из условий достижения всеобщего изобилия. Мы начали и с малого и с великого: с удобрения полей и грандиозного лесонасаждения, с осушения болот и освоения просторов целинных земель, наконец, с похода на голодные степи и пустыни. И вполне естественно приняться сейчас за управление земной атмосферой, за отепление Арктики, за ликвидацию всех – и знойных и холодных – пустынь полушария. «Кольцо ветров» может стать символом дружбы и единения народов, строящих коммунизм, символом их силы, направленной на достижение счастья всего человечества. – И Волков крепко пожал жесткую, сильную руку инженера.

Около ворот по площади медленно прогуливалась грузная седая женщина. Она, близоруко щуря глаза, пристально вглядывалась в каждого человека, выходившего из ворот.

Глава четвертая. На север

Эта ночь далась Маше тяжело. Еще на совещании у Волкова она с трудом овладела собой, узнав, что они с Овесяном должны вернуться в Проливы на самолете Росова, прикрепленного, как наиболее опытного полярного пилота, к Молу Северному. Любопытство, женское тщеславие или еще что-нибудь? Зато как была наказана!..

И Маша, кусая подушку, еще и еще раз во всех подробностях вспоминала.

Она пошла на аэродром, когда узнала, что в Проливы пришел самолет Росова. Она нашла «воздушных мушкетеров» в буфете. Какое счастье, что хоть Росова с ними не оказалось! Летчики были навеселе и шумно встретили свою пассажирку. И хотя Маша сразу же почувствовала неловкость, она все же, набравшись смелости, попросила Костю передать Росову записку. Она помнит ее концовку наизусть:

«Мне бы хотелось послать эти строчки со стариком оленеводом, которого мы повстречали с вами. Но, кажется, мне не встретить его еще раз…

Маша».

Да, она подписала записку тем именем, каким он начал называть ее тогда.

Самолет Росова улетел. Ответа не было. Он пришел по почте.

«Уважаемая Мария Cepгеевна!

Вот как получилось. Не за ту вас принял. Думал, обычное приключеньице. Неожиданное предложение в таких случаях безотказно действует. Проверено! Потом, конечно, признаешься: женат, дескать, и все такое прочее… Оно и к лучшему. Приключеньице не должно затягиваться.

Можете считать меня кем угодно, будете правы. Но оцените хотя бы то, что не таюсь перед вами, а потому старика с хореем еще раз не ищу.

С сожалением Д. Росов»

Маша изорвала письмо в мелкие клочья и поклялась, что о Росове никогда больше не вспомнит и не встретится с ним никогда, никогда… И вот теперь это неизбежно.

Елизавета Ивановна, всю ночь слышавшая, как Машенька ворочается в постели, на рассвете вышла провожать дочь на балкон, когда за ней приехал академик Овесян. Строгая, с горько опущенными уголками рта, она ни о чем ее не спросила, почти уверенная, что виновника девичьих слез видит перед собой. «Женатый ведь…» – гневно подумала Елизавета Ивановна и даже не махнула рукой Овесяну на прощание.

Состояние Маши не ускользнуло и от академика. Когда он уезжал в Проливы, Маша смотрела на него слишком печальными глазами. Он улетел в некотором смятении и, несмотря на увлеченность работой, много думал о себе и Маше. И он решил покончить все разом, едва «это проявится снова», но Маша, прилетев в Проливы, была по-старому приветливей и спокойной, правда, чуть рассеянной. Амас Иосифович не нашел повода для объяснения. Но сейчас состояние девушки чем-то напоминало Амасу Иосифовичу их прощание год назад.

– Вы словно поднимались на шестой этаж, а не спускались, – сказал академик.

– Торопилась.

– Не уверены в «подводном солнце»? Маша задумчиво покачала головой.

– Так что же?

– Лучше не спрашивайте. – Маша покраснела и, почувствовав это, отвернулась.

«Может быть, сейчас и надо все выяснить?» – подумал академик. Он нахохлился и сразу же приобрел какое-то сходство с ястребом.

– Сашоль видели? – спросил он, словно призывая сюда на помощь дочерей.

– Вы не знаете, Амас Иосифович, когда приходит…

– Что? Любовь? – перебил академик. Маша испуганно посмотрела на академика.

– Нет. я хотела спросить, когда приходит рейсовый самолет в Проливы. Только по особому назначению?

– А! – сказал Овесян и рассеянно замолчал, так и не ответив на Машин вопрос.

…Около взлетной дорожки летчик столкнулся с товарищем по экипажу:

– Мамед, слушай! Сейчас узнал. Она летит с нами.

– Кто она? Балерина Фетисова, которая вчера танцевала в «Ромео и Джульетте»? – ехидно осведомился бортмеханик.

Костя – это был он – махнул рукой:

– Сама Джульетта! Учительница наша с дипломом доктора наук! Понял?

Аубеков свистнул. Оба посмотрели на атомный самолет. В полуоткрытом стеклянном куполе виднелась плечистая фигура командира корабля.

– Докладывай Ромео, – многозначительно кивнул в его сторону Мамед. Костя взбежал по трапу.

– Разрешите доложить? – вытянулся он перед удивленным Росовым. – Имею список пассажиров.

– Волков? Знаю, – твердо сказал Росов.

– Нет. Еще некоторые…

Росов пожал плечами и взял протянутый Костей список. Прочел, нахмурился. Взглянул было на Костю, но тот уже исчез…

Около командира вырос штурман Шевченко:

– Разреши, Дмитрий, гостей встретить. Командир, дескать, занят.

– Нет, – отрезал Росов. – Сам встречать буду.

Скоро появились пассажиры. Почти одновременно подошли академик Омулев и профессор Сметанкин. Ученые очень вежливо раскланялись друг с другом, но, идя вместе по летному полю, не произнесли ни слова.

Знакомясь с Росовым, которого он, вероятно, забыл, профессор Сметанкин сказал:

– Не люблю летать. Тошнит всю дорогу. Я и море ненавижу. Так всю жизнь и поступаю себе наперекор: летаю и изучаю моря, чего вам не желаю, молодой человек.

Росову этот неприятный с виду старик понравился своей прямотой и какой-то горькой насмешкой над самим собой.

– Старье, – презрительно указал Сметанкин на стоявшие поодаль реактивные пассажирские лайнеры.

Только сейчас Росов узнал в старике незадачливого водителя старой машины, застрявшего с Машей Веселовой на шоссе.

– На этих лайнерах – урановые реакторы, – веско заметил Росов.

– Разве это самолет, если ему для посадки непременно бетонные аллеи нужны? Вот если бы вода… – продолжал Сметанкин.

Росов чуть покраснел от злости.

– Зимой, профессор, я на самолете, а летом – на лодке, – отчетливо сказал он, – у нас летом в Арктике вода повсюду. На своей лодке я в тундре где хотите сяду и снова в воздух поднимусь. Мне аэродромов не надо.

Показалась группа людей. Впереди шла статная женщина. Росов узнал в ней Машу и остался у корабля. За Машей шли Волков, Александр Григорьевич Петров и академик Овесян.

Александр Григорьевич говорил Волкову о Ходове:

– Человек обречен. Врачи признались мне, что помочь нельзя. Раковая опухоль…

– Очень жаль Василия Васильевича, – сказал Волков. – Замечательный строитель, настоящий коммунист.

– Облучение искусственными изотопами пробовали? – вмешался Овесян. – Я знаю работы многих научных институтов. Атомная энергия может победить рак.

– К сожалению, опухоль на внутренних органах. Врачи говорили, что могли бы справиться, будь опухоль доступна.

– Ах, ваши врачи, – махнул рукой Овесян. – Самое простое, если опухоль доступна и ее можно вырезать или облучить. Я понимаю, что нельзя для облучения вспарывать живот или вводить в клетчатку радиоактивное вещество, которое потом останется в теле, как неизвлеченная пуля. Впрочем, кажется, стоит вспомнить средневековую алхимию.

– Алхимию? – поднял брови Волков.

– Именно! – живо отозвался Овесян. – Срочно поручу своим лаборантам получить побольше золота. Я пошлю его в различные медицинские институты, чтобы они «озолотили» всех своих подопытных кроликов.

Маша подошла к взлетной дорожке. Росов все еще стоял там.

– «Воздушные мушкетеры»! – приветливо сказала Маша, протягивая Росову руку. Глаза ее сияли. Они были именно такими, синими, с радужными лучиками к зрачкам, какими помнил их Росов.

Сметанкин стал целоваться с Машей.

«Пренеприятнейшая личность», – вдруг подумал о нем Росов.

– В путь! – скомандовал Волков.

В отсек пилотов Росов прошел, нагнув голову, стараясь ни на кого не смотреть. «На малом воздухе» заработал реактивный двигатель.

Поднявшись в воздух и описывая дугу перед тем, как лечь на курс, самолет пролетел над юго-западной частью Москвы.

Маша с волнением смотрела на здание родного университета, на целый город этажей дворца молодости и науки.

Юноши и девушки, с самого раннего утра готовясь к приемным испытаниям в университет, отбросили книжки и, запрокинув головы, провожали глазами серебряную стрелу с легким оперением.

Глава пятая. «Подводное солнце»

Командир лайнера Росов, доставив правительственную комиссию в Проливы, получил очень неприятный приказ. На время предстоящих испытаний атомной установки он поступал в распоряжение доктора технических наук Веселовой.

В тундре после таяния снегов появилось множество разноцветных озер: то голубых, то зеленоватых, то мутных.

Росов хотел послать Костю, чтобы тот явился к Веселовой на пост управления, в небольшой домик на морском берегу, километрах в двух от озера, но члены экипажа убедили командира, что он должен пойти сам.

Росов долго собирался, вздыхал, чертыхался. «Воздушные мушкетеры» молча переглядывались между собой. Они отлично понимали состояние своего друга и начальника.

Наконец Росов крякнул, решительно сошел на взлетную дорожку и, шагая вразвалку, отправился в тундру. Росов знал, что атомная установка должна что-то тут делать, но не представлял, зачем Веселовой понадобится его машина.

Густой и сочный травянистый покров тундры пружинил под ногами, и Росову казалось, что его подбрасывает при каждом шаге. Поэтому, вероятно, он и идет слишком быстро.

Невдалеке от поста управления он заметил на берегу членов комиссии, которых недавно доставил из Москвы. Росов был рад поводу задержаться и подошел к ним.

Низенький профессор, увидев летчика, схватил его за рукав.

– Видите? – злорадно сказал он. – Кто был прав? Ваш покорный слуга, профессор Сметанкин. Вы, осмелюсь вам напомнить, полярный летчик! Вам ли не очевидно, что тепла Нордкапского течения заведомо не хватает, чтобы растопить льды? Вот оно, скованное льдом море, которому давно пора вскрыться. Поневоле приходится придумывать всякие вакуумные фокусы.

Росов не понял, о чем говорил сердитый старик, и ничего не ответил.

Буйная зелень тундры доходила до самого берега. На крутом обрыве стояли Волков, Омулев и Овесян. Их темные силуэты отчетливо выделялись на белом фоне ледяной равнины, начинавшейся внизу от песчаного пляжа.

Резкая граница между двумя соприкасающимися мирами – зеленой тундрой и замерзшим морем – бросилась сейчас в глаза Росову, Не найдя больше предлога для задержки, он вздохнул и отправился на пост управления. К железобетонному домику с неимоверно толстыми стенами по неглубокой открытой канаве тянулись высоковольтные кабели.

Маша Веселова стояла на крыльце пункта управления в одном платье, хотя на ветру было холодно. Она смотрела на летчика, и нельзя было понять, о чем она думает.

Росов остановился в нескольких шагах от крыльца и отрапортовал по-военному:

– Атомно-реактивный лайнер и его экипаж находятся в вашем распоряжении. Докладывает командир Росов.

– Спасибо, Росов, – кивнула Маша.

– Разрешите узнать, какая будет поставлена задача?

– Обычная для вас ледовая разведка, – улыбнулась Маша.

– Самолет неподходящий, Марья Сергеевна.

– Вот как? Значит, ваш атомно-реактивный лайнер не сможет летать на малой скорости?

– Не сможет. С него ничего не разглядишь. Придется перейти на летающую лодку. Она тут неподалеку стоит.

– Переходите, – разрешила Маша.

– Слушаю, – невозмутимо отозвался летчик.

– Нужно будет изучить с воздуха, как повлияет «подводное солнце» на ледяной покров моря.

– Разрешите идти?

– Нет. Сейчас передан сигнал тревоги. Я ждала, пока вы подойдете. По второму сигналу я взорву атомную бомбу.

– Атомную бомбу? – насторожился Росов, невольно оглядываясь на аэродром.

– В море, под водой. И достаточно далеко отсюда, – успокоила его Маша. – «Подводное солнце» надо зажечь. «Спичка» должна дать температуру в десять миллионов градусов.

– Жарковато, – усмехнулся Росов.

– Будет эффектное зрелище. Вы увидите его из нашего укрытия. Расскажете своим… ребятишкам. – Маша и бровью не повела, сказав это.

Росов не заметил подвоха:

– Непременно расскажу, если разрешаете. Сестренка из школы самых отчаянных приведет.

– Пойдемте в укрытие. Члены комиссии уже готовятся, – скрывая улыбку, сказала Маша.

Росов оглянулся и увидел, что ученые, около которых он только что был, один за другим исчезают, очевидно, куда-то спускаясь.

Маша повела Росова в железобетонный домик. Оказывается, здесь тоже нужно было спускаться по лестнице. Основная часть пульта управления помещалась под землей. В совершенно круглой комнате на стенах укреплены были незнакомые Росову приборы с циферблатами. Сам пульт управления был очень прост. Черная эбонитовая панель, расположенные в один ряд кнопки с надписями, в два ряда над ними – сигнальные лампочки.

Через узкие бойницы как раз на уровне земли видно было покрытое льдами море.

Маша заняла место за пультом рядом с оператором и скомандовала:

– Всем надеть темные очки! Откуда-то послышался голос Овесяна:

– Мария Сергеевна! Все ли у вас готово?

– Все готово, Амас Иосифович, – ответила Маша.

– Даю предупреждение на аэродром в поселок строителей… по тундре… Внимание!

– Внимание! – раздалось теперь снаружи, очевидно из динамиков, установленных в тундре. – Внимание! Через несколько минут в море будет произведен атомный взрыв, который «зажжет» источник вакуумной энергии. Опасной радиоактивности не будет, но взрыв опасен. Рекомендуется пройти в укрытия и не смотреть в сторону моря без темных очков. Внимание!

Голос смолк. На руке у Росова тикали часы. В такт им напряженно билась жилка на виске. В ушах звенело, как бывает при подъеме на большую высоту или в полной тишине. Через бойницу была видна пригнувшаяся к земле трава. Она шуршала на ветру.

Росов оглянулся на Машу. Темные очки скрывали ее глаза. Наверное, он сейчас не существовал для нее. Он переступил на другую ногу и невольно затаил дыхание.

Раздались один за другим короткие сигналы, какие дают по радио при проверке времени. Один, другой, третий, четвертый, пятый…

Оттого что Росов не знал, сколько их будет, он непроизвольно напряг мускулы, сжал челюсти, сощурил глаза.

– Шесть, семь, восемь, девять… Последний сигнал был длиннее.

За спиной Росова что-то щелкнуло, но он не обернулся.

В первый момент ему показалось, что в море ничего не изменилось, – та же спокойная, белая равнина. Но в следующее мгновение почти у самого горизонта над поверхностью льда словно вырос или появился прежде невидимый яркий и толстый столб. Вверху он стал расплываться, клубиться и скоро на гигантском стволе толщиною в полкилометра будто выросли покрытые облачной листвой ветви. Надо льдом теперь на высоту не менее полутора километров – летчик определил это безошибочно – поднимался развесистый дуб-колосс, раскинув над морем свою клубящуюся, живую крону. У воображаемых корней море как бы приподнялось, образовав не то белый холм, не то постамент. Вскоре сходство с исполинским деревом исчезло. Крона его расплылась, превратилась в грибовидное облако. Точно судить о его цвете Росов не мог, поскольку был в темных очках.

И только теперь докатился звук. Голову словно сжало с двух сторон, тряхнуло, в глазах потемнело. Гул продолжался, и Росов не мог понять, гудит у него в голове или гремят раскаты.

Он снял очки и оглянулся. Маша, положив перед собой очки, смотрела мимо него. Лицо ее было взволновано, глаза расширены. Она стояла в напряженной позе, закусив губы и всматриваясь в даль, как будто стараясь увидеть такое, чего никто, кроме нее, не увидит. Руки ее лежали на панели. Пальцы нажали одну за другой три кнопки. На трех приборах стрелки дрогнули и отклонились.

Чудовищный гриб висел над горизонтом. Основание его стержня стало ослепительно белым.

– Это пар… наш пар, – радостно сказала Маша. – «Подводное солнце» зажглось.

Ледяное поле под расползающимся грибовидным облаком стало темным.

– Теперь можно выйти на берег. Радиоактивности нет, неопасно, – сказала Маша, вставая.

Росов поднялся и вышел следом за нею. В тундре ничего особенного не произошло, только над морем нависла темная штормовая туча.

– Чистая вода… полынья, – указала Маша на горизонт. – Вы не представляете, сколько там выделяется сейчас тепла. «Излучение Ильина». Скоро теплая вода дойдет до берега.

Росов шел за Машей к укрытию, где находились члены комиссии. Ледяная равнина менялась. Ее пересекли трещины, она не была теперь такой мертвенно-безмятежной, как несколько минут назад. Росову даже показалось, что кое-где из трещин поднимается пар.

Члены комиссии тоже вышли из укрытия. Они стояли на берегу, наблюдая за поведением льдов. Прибрежное ледяное поле оживало на глазах, вспучивалось, трескалось. Над ним клубился пар.

Росов переводил восхищенный взгляд с моря на Машу.

Маша не замечала Росова, может быть, забыла о нем. Со стороны моря несся гул, какой бывает при сдвижке льдов. Льды действительно двигались, расходились, образуя разводья. Между льдинами вода клокотала. Обломки льдин плясали в кипящей воде. Над морем стелился туман, горизонта уже не было видно. Скоро пляску льдин можно было видеть лишь у песчаного пляжа.

Росов вспомнил, как забавлял он ребят, учеников сестры. В кипяток опускались кусочки сухого льда, твердой углекислоты, добытой у продавщицы мороженого. Эти кусочки носились по тарелке с горячей водой, выпуская клубы пара. Нечто подобное происходило и в море. Лед клубился, вода клокотала, туман надвигался на берег.

Люди с трудом различали друг друга. Росов только знал, что Маша стоит неподалеку, угадывая ее фигуру. Чтобы услышать ее голос, он сказал:

– Неужели все льдины растопило, до самого берега?

– Скоро растопит, – заверила Маша.

– Черт возьми! – восхитился Росов. – Впору хоть все арктические льды растопить, Арктику ликвидировать.

Маша рассмеялась:

– Такие предложения уже делались. Это невыполнимо. Но не по вине физиков. Знаете, что произойдет, если растопить льды Арктики?

– Тепло будет? – предположил Росов.

– Не только тепло. Поднимется вода в морях. Затопит порты и города… Кажется, в Европе из всех столиц на суше останется только Москва.

– Да, почтенный мой коллега, – говорил Петрову профессор Сметанкин. – Наши физики действительно могутнее ваших строителей. Конечно, нельзя растопить все арктические льды, но очистить от них побережье с помощью новой вакуумной энергии, очевидно, вполне возможно. Вот тогда и будем плавать здесь зимой. А ледяной мол ваш, батенька, вы уж не сердитесь, не нужен. Всегда утверждал, что он не нужен, и, как видите, прав.

– Ошибаетесь, Дмитрий Пафнутьевич, – заметил Петров. – Забываете, что льды дрейфуют. Зимой ветры с севера двинут льды в отогретую полынью, и снова не будет кораблям пути. Одни физики такую проблему не решат.

– Новое в науке и технике рождается на стыке различных областей знания, – вмешался Волков, слышавший разговор океанологов. – Мы именно это имели в виду, когда говорили о стройке опытного мола в Карском море, когда решали вопрос об экспериментальной установке «подводного солнца» в том же районе. Ледяной мол надежно защитит прибрежную морскую полосу от дрейфующих с севера льдов. «Подводное солнце» подогреет течение и не даст полынье замерзнуть. Вопрос преобразования Арктики решать можно только комплексно.

– Именно комплексно! – рассмеялся академик Овесян. – Какая уха получилась, и в меру соленая. Море вареной рыбы! Великолепный комплекс! Кстати, не пугайтесь за всю рыбу. Во всей полынье температура будет умеренно теплой.

– Пожалуй, можно будет радировать нашим строителям. Измучились они на ледоколе. Опыт, несомненно, удался, – заметил Петров.

– Конечно, – подтвердил Волков. – Теперь надо проследить за движением теплой волны в полынье. Кажется, наш летчик здесь?

Волков всматривался в плотный туман, но разглядеть Росова и Машу не смог.

Росов в это время тихо говорил:

– Посмотришь на такое чудо, и стыдно становится…

– Это хорошо, что стыдно, – отозвалась из тумана Маша.

– Вы о письме моем? – спросил Росов.

– Я ведь знаю, что там все неправда.

Глава шестая. Ледовый бунт

Все изменилось на гидромониторе. Вернулся Александр Григорьевич Петров.

Ходов, узнав о начале работы вакуумной установки в Проливах, встал, прошелся по салону, согнув свою узкую спину и положив на поясницу левую руку, сказал:

– Так и должно было быть. Правительство сразу поступило дальновидно и мудро. Опытное строительство мола было начато в Карском море, на его же побережье перенесены опыты с «излучением Ильина», один раз уже сослужившим нам службу. В резерве была предусмотрена вакуумная энергия.

– Почему же нам не сказали об этом? Почему? – горячился Алексей.

Федор Терехов выколотил трубку и заметил:

– В таких делах у нас иногда принято сообщать результаты.

– Правильно принято, – остановился посредине салона Ходов, выпрямляясь. Он с удивлением потер поясницу. Видимо, привычная боль прошла. Он покачал головой. – Не беда, если и поволновались. На себя должны были рассчитывать.

С этого дня радио по нескольку раз в сутки приносило известия о распространении полыньи. Стали наблюдаться подвижки льдов. Береговой ветер отрывал от берегов припай, гнал льды на мол.

За последние дни вокруг ледокола началось сжатие льдов. Беспокоясь за судьбу ледокола, Федор не ложился спать. Внушали ему тревогу и остальные корабли флотилии.

Полынья еще не дошла до гидромонитора, но мертвая ледяная равнина преобразилась. В солнечных лучах то здесь, то там слепящими звездами вспыхивали зеркальные грани вздыбленных, нагроможденных в торосы льдин. Слышались раскаты грома, ухали пушечные выстрелы, сливаясь в гул канонады. Казалось, где-то близко идет бой.

Войной друг на друга шли ледяные поля. Ветер с посвистом гнал их, чтобы столкнуть. Льды упирались кромками, со скрежетом напрягались, давя, подминая друг друга. Трещины разверзались по километру длиной. Ровная поверхность ледяных полей от перенапряжения вспучивалась складками, как земля во время землетрясения. Вставали зубчатые хребты и, словно ожив, начинали двигаться ледяными валами, готовыми все смести на пути.

Стоя на мостике, Алексей наблюдал за ближним ледяным валом, внушавшим Федору особенные опасения. Вал этот двигался прямо на корабль. Ему оставалось пройти метров пятьдесят. Стихийная, толкающая ледяной хребет сила способна была сжать корабль, раздавить, как яичную скорлупу.

С утра вал приблизился еще на несколько метров. Льдины у его подножия трескались, потом начинали подниматься, словно какое-то чудовище выпирало их снизу спиной. При этом льдины на гребне вала шатались и сползали вниз, на их место поднимались новые, поблескивая гранями изломов.

Вал походил на гигантскую морскую волну, подчиняясь всем законам ее движения, но лишь в другой мере времени, в чрезвычайно замедленном темпе. Он повторял движение волны, как повторяет бег секундной стрелки стрелка часовая, незаметно переползая от цифры к цифре.

Федор вышел на мостик.

– Темное небо, – он указал Алексею на затянутый облаками горизонт.

– Темные облака?

– Чистая вода за горизонтом. Отражается на облаках.

Алексей схватил Федора за руку:

– Федор! Это первая вода, очищенная ото льдов. Вакуумная энергия, сложенная с теплом Гольфстрима! Первая чистая вода в части Карского моря, отгороженной нашим молом! Ты только посмотри на нашего красавца! Взгляни на ледяные поля за ним!

По сверкающему снежному насту тянулись две линии радиаторов, вдали превращаясь в параллельные исчезающие нити. Они напоминали гигантский рельсовый путь, пересекающий ледяную равнину от Новой до Северной Земли.

Вдоль этого «рельсового пути», стоя как бы на невидимых его шпалах, высились ажурные мачты с крутящимися лопастями ветряков. Потеплевший весенний ветер уже не мог охлаждать радиаторы, но через ветряки он отдавал теперь свою силу холодильным машинам, способным охладить раствор и предохранить сооружение от таяния под влиянием теплых вод полыньи.

За линией ветряков до самого горизонта тянулась нетронутая снежная гладь.

– Вот она, переделанная нами природа! – Алексей сделал широкий жест рукой.

Федор вынул из кармана трубку и, не раскуривая, взял ее в зубы.

– Беспокоит красавец, – процедил он, смотря на линию ледяного мола.

– Все тревожишься, полярный капитан? – сказал Алексей, кладя руку на плечо Федора. – В моем представлении ты – воплощенная забота. И я знаю, о чем ты сейчас больше всего тревожишься. Это, вероятно, единственный случай в твоей жизни моряка, когда ты беспокоишься не только о корабле.

– Угадал. Пока льды с обеих сторон мола стояли, спокойнее было.

– Ничего! – сказал Алексей, с вызовом смотря на север, где необозримой равниной раскинулись кажущиеся такими мирными спящие еще льды. – Выдержим! Пусть движется на нас вся эта громада!

– Ты уверен? – спросил Федор, наклоняясь, чтобы защитить от ветра трубку, которую он раскуривал.

– Уверен? – переспросил Алексей и стал сразу серьезным. – Расчет, Федор.

– Точный?

– За это пока поручиться нельзя. Никто из нас, инженеров-проектантов, никто из консультантов-ученых не мог точно назвать ту чудовищную силу, с какой северные льды нажмут на сооружение. Если бы ты знал, Федя, каких трудов, сомнений и опоров стоил нам выбор ширины мола!

– Сто метров! – с сомнением сказал Федор и еще раз посмотрел на две сходящиеся вдали линии радиаторов.

Они были на расстоянии ста метров одна от другой, но по сравнению с белым простором льдов полоска, ограниченная ими, казалась узенькой и хрупкой.

– Поля, – Федор указал на север, – вроде паруса размером во все Карское море. Штормовой ветер потащит на мол весь ледяной покров моря. Раньше мол с юга полями был укреплен. Теперь на них не надейся. Вакуумная энергия растопила «подпорку». – Федор кивнул в сторону взломанных льдов и темного неба, отражающего чистую воду. – Как бы мол не сдвинуло. Всплывет он, как обыкновенная разбитая льдина.

Алексей долго молчал, смотря на север, на грозную ледяную равнину, которая еще ничем не проявляла своей силы, словно накапливая ее.

– И мы этого боимся, Федя, – сказал Алексей. – А больше всех тревожится Василий Васильевич. – Он помолчал. – Правительство понимало эту опасность, и поэтому нам разрешили соорудить в Карском море лишь опытный мол, чтобы проверить на нем все условия работ и уточнить его размеры. Но не думай, что мы слепо подходили к этому вопросу. Сила сжатия льдов не может превышать каких-то определенных усилий.

– Каких?

– Хотя бы прочности льда, через который передается это усилие. Определить силу, которая поднимает вот эти ледяные хребты, мы, инженеры, можем. Мы рассчитываем, исходя из этого, и прочность твоего корабля, о котором ты всегда так печешься.

Федор вынул изо рта трубку и, глядя на близкий ледяной вал, сказал:

– Льды порой раздавливают корабли. Полярный корабль проектируется так, чтобы его выпирало изо льда при сжатии.

– Это все верно, Федя! Я не хочу тебя заверить, что все уж очень благополучно. Враг, осаждавший нас с юга, побежден. Враг, грозящий нам с севера, силен. Но и наша преграда достаточно крепка.

– Покрепче бы надо.

– Нельзя, Федя. Увеличение ширины – это затруднение замораживания, удорожание строительства и удлинение его срока.

Федор выпустил клуб дыма.

– Инженеры-экономщики.

– А что, Федя! Подумай, сколько металла, сколько труб сэкономили наши ребята! Водопровод на Луну в самом деле десять раз хватило бы построить! – и Алексей рассмеялся.

По трапу на капитанский мостик тяжело поднялся Ходов. На последней ступеньке он сухо закашлялся, вынул платок, вытер губы и, чуть горбясь, подошел к Алексею и Федору.

– Простите, если отрываю от беседы. Есть новости.

– Новости? – насторожился Алексей.

– Худые? – деловито осведомился Федор.

– Прогноз погоды очень плохой. – Ходов протянул капитану радиограмму и, обернувшись к Алексею, сказал: – Ожидается северный ветер… – Многозначительно помолчав, добавил: – Предельной силы.

– Я пойду распоряжусь, – сказал Федор, пряча трубку в карман. – Нужно подготовиться на кораблях.

– Не только на кораблях, не только… – проскрипел Ходов. – Подождите уходить, капитан.

Алексей стоял, вцепившись в поручни и повернув лицо к северу.

Ветер уже стал ощутимым, он с силой хлестнул в лицо, но Алексей не хотел отворачиваться.

– Я получил радиописьмо от товарища Волкова. Вам, Алексей Сергеевич, есть весточка от отца. Думаю, что это по одному и тому же вопросу.

– Что может быть общего в письмах Волкова и отца? – удивился Алексей.

– Дело в том, что наше сооружение приобретает еще одно совершенно новое значение. Незамерзающая полынья вдоль берегов Сибири может быть использована для создания воздушных течений, которые уравняют климат полушария, отеплят Арктику, ликвидируют все пустыни.

Алексей сразу понял все. Он почувствовал, что у него перехватило дыхание. Федор почему-то посмотрел на небо.

Ходов все тем же деревянным голосом продолжал: – Я поставлен в известность Волковым о решении правительства создать «Кольцо ветров» и должен ознакомить с этим решением коллектив строителей. Я уже рассказал обо всем Александру Григорьевичу. Он сейчас готовит экстренный выпуск газеты. Ответственность наша, товарищи, неизмеримо возрастает. Весна пришла, полынья только впервые начинает образовываться, а ледяной мол уже должен выдержать…

– Двенадцатибалльный шторм, – вставил Федор.

– Сильнейший нажим льдов, – закончил Ходов. Алексей разорвал конверт и торопливо пробежал письмо отца.

Он поднял глаза на Федора, посмотрел на Ходова.

– Что же это? – сказал он, вытирая лоб рукой. Глаза его заблестели. – Мы хотели создать только водяную дорожку, а теперь получается, что мы, строя ледяную стенку, перевернем весь мир!

– Вы сказали слишком увлеченно, – расхолодил Алексея Ходов. – Во-первых, мир не перевернется…

– Но переменится! – перебил Алексей.

– Во-вторых, – невозмутимо продолжал Ходов, – сделаем это далеко не мы одни.

– Но «Кольцо ветров» будет начинаться здесь, над теплой полыньей Карского моря, отгороженной ледяным молом…

– …Который надо еще отстоять, – добавил Федор.

– Подумай, Федя, – обернулся к нему Алексей. – Ты начинаешь, пусть даже маленькое, дело… К нему прикасается рука народа, и оно вырастает, становится таким же огромным, как сам народ. Вот сейчас я чувствую, что иду в сомкнутом ряду. И мне не страшно смотреть на эти северные льды, которые погонит на нас двенадцатибалльный шторм.

– Чувство локтя, – повторил Федор. – Думаю, надо опять просить помощи. – Федор показал на грозную снежную равнину, над которой теперь крутились облака поднятого снега.

– Нет, – решительно возразил Ходов. – Мы не будем еще раз просить помощи, не будем надеяться на излучение или другие средства. И не потому, что научные институты не помогли бы нам уничтожить угрожающие поля, а потому, что ледяной мол предназначен для длительной эксплуатации. Как бы могла работать железная дорога, если бы по всякому поводу для ее защиты пришлось взрывать, скажем, самолеты? Мы строили опытный ледяной мол, чтобы убедиться, что он не может сдержать льды, образовать полынью, которая, как это теперь выясняется, будет иметь гораздо большее значение, чем мы это первоначально предполагали.

– А если мол не устоит? – спросил Федор.

– Значит, мы не справились с задачей, неправильно его запроектировали. Значит, проиграли сражение, начнем его с этой же навигацией снова.

– Дать льдам снести мол? – Алексей гневно повернулся к Ходову.

– Прошу простить, не совсем вас понимаю. Вполне возможно, что нам сейчас с этой силой не справиться. – Он указал рукой на север.

Алексей, нахмурясь, замолчал.

Режущие лицо снежные струи летели над палубой корабля. Людям пришлось повернуться спиной к ветру. Им стали видны взломанные льды южнее мола.

– Ледяной вал отодвинулся, – сказал Алексей.

– Хоть этой напасти не будет, – задумчиво произнес Федор.

Льды южнее мола пришли в движение. Пока была хоть какая-то видимость, можно было различить, как налезавшие недавно одно на другое ледяные поля разделялись полыньями.

– Эти отступают, – сказал Федор.

– Скорее бегут в панике, – поправил Ходов. Опускаясь по трапу, приходилось крепко держаться за поручни. Ветер грозил сорвать Алексея и Ходова с трапа, бросить за борт. Слов не было слышно. Алексей едва догадывался, о чем говорит ему Ходов. Речь шла о сводках давления на мол, которые поступали каждые десять минут.

Корпус ледокола вздрогнул. Заработала машина. Капитан Терехов не желал дрейфовать вместе с отступающими разбитыми льдинами. Он поворачивал корабль, чтобы находиться вблизи мола.

Подбежал радист с очередной пачкой радиограмм. Ветер вырывал бланки из рук Ходова. Ходов кричал Алексею:

– Жмет… Повсюду! Повсюду, говорю, жмет! – Он кашлял. – На тридцать пятом особенно плохо! Тут недалеко, говорю, плохо.

Алексей обернулся назад и, стоя против ветра, смотрел на возникавший мгновениями из снежной пелены ледяной мол.

Ветряки продолжали крутиться как ни в чем не бывало. Одна линия радиаторов теперь граничила прямо с темной водой. Южные льды оторвались и уходили от ледяного мола, бросая его на произвол судьбы.

Зашипели струи гидромонитора. Корабль пробивался к молу, словно спеша к нему на помощь.

– Полный вперед! – командовал Федор, переводя ручку машинного телеграфа.

Корабль выходил на чистую воду. На него обрушились первые в это лето волны.

Глава седьмая. Бедствие

Словно грохот артиллерийской пальбы доносился с севера. Встревоженная Галя вышла на палубу в надежде встретить Алексея.

Непроницаемая снежная сетка, ощутимая, тяжелая, неслась, сбивая с ног. Гале пришлось наклоняться вперед и хвататься за переборки, чтобы продвинуться против ветра. Палуба уходила из-под ног. Волны били в борт. Очевидно, Федор, чтобы держать ледокол вблизи мола, вынужден был встать к нему бортом. Корабль шел вдоль сооружения.

Галя могла спрятаться от ветра за палубные надстройки, но, подчиняясь безотчетному чувству, она стремилась быть ближе к молу, словно могла его защитить.

В далекий гул ледового боя вмешался близкий грохот. Галя оглянулась и с удивлением увидела, что подъемная стрела выносит за борт катер. Следуя крену корабля, катер раскачивался, то оказываясь над палубой, то повисая над волнами. Как осторожный Федор мог допустить спуск катера в шторм? Кому понадобилось плыть в такую бурю?

Сердце Гали сжалось от догадки. Конечно, только Алексей мог решиться отправиться на мол!

Страх за Алексея охватил девушку, оттеснив тревогу за сооружение. Еще год назад она готова была любить Алексея, одержимого идеей, отрешенного от жизни, не видящего ни ее красоты, ни полноты. А за последние месяцы она узнала Алешу, трогательного, застенчивого, чуткого. Сколько новой прелести открылось ей в полярной ночи, когда бродили они вместе во льдах! Алеша умел увидеть в трепетных всполохах полярного сияния энергию далеких, неведомых миров, принесшуюся из глубин вселенной; он уверял ее, что и при свете звезд бывают тени. Чтобы увидеть их, они уходили вдвоем далеко от света электрических прожекторов, в тишину полярных льдов. Глаза привыкали к серому свету, к серому снегу. И на этом снегу можно было заметить едва уловимые тени при свете сияющей в небе красной звезды. Алеша рассказывал об этой планете, на которой советские астрономы открыли жизнь и, быть может, жизнь разумных существ. В свободные минуты они вместе читали, и это были едва ли не самые радостные минуты. Все это было в часы досуга, а их было мало. В остальное время Галя, освободившаяся от разведки грунта морского дна, помогала Алеше, наблюдала за вытаскиванием труб, чертила эскизы. Алексей говорил, что не может обойтись без нее, а Галя чувствовала себя счастливой.

Сейчас, увидев повисший над волнами катер, Галя испугалась, испугалась за Алексея, которого могла потерять. Решив во что бы то ни стало помешать отъезду Алексея, она стала пробираться к салону.

Ей встретилась группа людей. Первым в меховой куртке с капюшоном шел дядя Саша. Не разобрав, кто идет за ним следом, Галя бросилась к парторгу.

– Алеша не должен плыть, не должен! – крикнула она ему в ухо.

– Без меня никуда не поплывет, – с улыбкой ответил Петров.

За плечом дяди Саши Галя увидела озабоченное лицо Виктора. Подошел огромный, сосредоточенный Денис и хрипло закашлялся.

«Может быть, Алеши нет?» Она и радовалась, что Алеши не было с этими людьми, и стыдилась этого чувства.

Но он был здесь. Подойдя к ней сзади, он обнял ее за плечи. Галя обернулась.

– Ледовая артиллерия. Слышишь? – И он постарался улыбнуться.

Галя обеими руками вцепилась в рукав Алешиной куртки. Она хотела крикнуть: «Ты не поедешь, я не пущу тебя!», но не крикнула, сжала губы, прислушалась. Взрывы доносились один за другим, сливаясь в грохот горной лавины, смолкали, сменяясь воем ветра.

Галя взглянула в сторону этих звуков. Снежная, поредевшая на короткий миг сетка стала прозрачной. Галя увидела льды. Она сразу не поняла, где мол. Перед ней был странный ледяной берег, граничащий с чистой водой. Берег показался Гале высоким, холмистым, зубчатым.

Льды штурмовали мол. На переднем крае вздыбленные льдины заползали на ледяную стену, как на крепостной вал. Напиравшие сзади полчища не давали им отступить, и они, раздавленные, исковерканные, падали на мол, не добравшись до радиаторов. Новые льдины заползали на первые, словно перебираясь через гору павших. Ледяной хребет поднялся на всем протяжении мола белой зубчатой грядой.

Галя передернула плечами, представив себе чудовищную силу, с какой все северные льды моря ринулись на преграду, вставшую на их пути.

Она взглянула на Алексея. Как и все стоявшие на палубе, он тоже смотрел на ледяную стихию.

«Надо быть там?» – глазами спросила Галя. Алексей тоже ответил взглядом: «Да».

Галя крепко, по-мужски пожала Алеше руку, но он, не стесняясь присутствующих, нежно обнял и поцеяо-вал ее.

Галя не могла удержать слез. Чтобы скрыть их, она, не вытирая глаз, лишь наклонила голову.

Подошел Ходов.

– Прошу прощения, – обратился он к Алексею. – Донесение с тридцать пятого участка. Давление льдов превосходит все расчеты. Плывите прямо туда. Но на тридцатом то же самое. Капитан Терехов будет на мостике. Я стану держать связь со всеми участками и с вами, – прерывисто говорил Ходов.

– Связь? – переспросила Галя. – На моле есть люди?

– Нет, – улыбнулся Алексей. – Только автоматическая аппаратура. Людей в нашу группу, – он кивнул на катер, – мы берем как можно меньше.

Гале хотелось войти в эту группу, быть в трудную минуту вместе с Алексеем. У нее есть опыт. Она не раз бывала в переделках. Но если бы она была нужна, он сам бы сказал ей об этом.

Галя промолчала.

– Прощайте, – Алексей обернулся к Ходову.

– Heт, до свидания, – болезненно поморщился Ходов.

Галя посмотрела на Алексея с упреком.

– Я буду ждать… Я буду ждать, – сказала она. Широко открытые глаза ее были теперь сухими.

– На катер! – осипшим голосам позвал Денис. С борта ледокола бросили штормтрап. По этой капроновой лестнице нужно было спуститься на катер, в котором уже стоял дядя Саша.

Виктор неуклюже висел на одной из ступенек лестницы, стараясь улучить мгновение, чтобы спрыгнуть на катер. Денис своей огромной ногой в мохнатом унте искал первую ступеньку.

Катер то поднимался чуть ли не до самых реллингов, то проваливался вниз, словно сорвавшись.

Последним спустился Алексей. Денис скрылся в машинном отделении. Бородатое лицо дяди Саши виднелось через стекло рубки у штурвала. Виктор, выполняя роль матроса, отдавал чалки.

Перегнувшись через реллинги, Галя следила за удалявшимся катером. Снова налетел снежный заряд. Нос катера исчез, виднелась только его корма с двумя туманными фигурами Алексея и Виктора. Галя махала рукой, хотя Алексей, наверное, уже не видал ее.

Снег бил Гале в лицо, порошил глаза, ресницы смерзались от слез. Стараясь взять себя в руки, Галя ходила по палубе. Ее бросало то на реллинги, то на переборки. У Гали было ощущение, что она, пересиливая головокружение, идет по канату. Голову разламывало от зловещего грохота, похожего на чрезмерно усилившийся рев морского прибоя.

Галя не знала, чем могут Алексей и его товарищи помочь ледяному молу, который каждое мгновение готов был треснуть, оторваться ото дна, всплыть.

Ходить без дела по палубе Галя больше не могла. Она взбежала по трапу на капитанский мостик. Там стояли Федор и Ходов. Оба тревожно вглядывались в несущуюся снежную пелену, но увидеть за ней они ничего не могли.

Галя подошла к Федору:

– Федя, что?

Капитан не расслышал, но понял ее вопрос. Он пожал плечами, Лицо его было хмурым и решительным.

– Лево на борт! – скомандовал он рулевому.

Корабль менял курс, чтобы лавировать вблизи ушедшего катера. Брызги волн долетали до мостика. Галя ощущала вкус соли на губах.

– Волны не разгулялись. Воды мало, – указал Федор на море. – Катеру безопасно. – Он словно оправдывался перед Галей.

Со стороны мола слышались особенно сильные взрывы.

По трапу бежал радист без шапки, в расстегнутом кителе.

– Товарищ Ходов, связь потеряна. С катером связи нет!

– Как нет? Прошу прощения, как нет? – повысил голос Ходов.

Галя почувствовала, что руки и ноги у нее похолодели. Она хотела что-то спросить, но не смогла. Когда она стояла на льду около полыньи, в которую провалился ее вездеход, она не ощущала такого страха.

Ходов, горбясь, ушел вслед за радистом. Федор подошел к Гале и сжал ей руку выше локтя. Он хотел сказать этим многое: о дружбе, о вере в Алексея, о силе, которую они, стоя тут, на мостике, представляют. Галя благодарным взглядом ответила Федору.

У ног она заметила Гексу. Собака нашла свою хозяйку, угадала ее тревогу. Коснувшись рукой мохнатой шерсти, Галя стала смотреть вниз, на волны. Их гребни казались покрытыми снегом, скаты были рябыми, походили на выщербленный мрамор.

Ни одной льдины не было видно. Все они давно ушли на юг.

Снег запорошил капитанский мостик. Ветер сметал снежный слой, но мостик белел снова. Галя ощутила глухой удар, словно ледокол налетел на препятствие Корпус корабля содрогнулся. Гекса тихо зарычала.

– Право руля, – спокойно скомандовал Федор Галя взглянула на него и увидела, что он сунул в зубы трубку отверстием вниз. Табак высыпался на палубу.

Испуганная этим, Галя проследила за его взглядом и увидела осколки разбитой льдины, скользившие вдоль борта А впереди перед ледоколом плыли еще льдины… Одна… другая, много льдин!..

Корабль ударял их носом. Они ныряли под воду, переворачивались, показывая острые углы.

– Айсберг! – крикнула Галя, не веря своим глазам. Действительно, впереди, над льдинами, возвышалась ледяная гора с зеленоватым отвесным срезом и снежной верхушкой. На самом ее гребне Галя различила покосившуюся ажурную мачту со все еще вертящимися крыльями.

– Ледяной мол?!

Это был кусок ледяного мола, разбитый, отломанный, всплывший…

Галя закрыла глаза рукой. Она ощутила легкую тошноту, как во время приступа морской болезни. Все было ясно. Мол был прорван.

– Право на борт! Вперед, до полного! – командовал Федор, уклоняясь от встречи с обломком мола.

Федор вел корабль в прорыв, чтобы увидеть размеры катастрофы.

Впереди и вокруг корабля все забелело.

Льдины выскакивали из тумана. Судно содрогалось от ударов.

Появился Ходов, тяжело дышащий, в расстегнутом пальто.

– Паковые льды, – указал ему Федор на море. – Еще осенью у ледяных островов встали. Теперь прорвались. Хотел подойти к молу… вернее, к тому месту, где он, был. Не одолеть. Отступаю.

– Не отступать! – крикнул Ходов. – Не отступай, Федя, голубчик, – добавил он.

Галя и Федор удивленно посмотрели на него. Ходов понял их вопрос.

– Идти надо в прорыв… искать, – говорил он, задыхаясь. – Не только радиосвязи нет. Катера нет…

– Как нет? – прошептала Галя. Ходов помедлил.

– Радиолокаторы не обнаруживают катера. А ведь Алеша там… Алеша… и другие: Денисюк, Петров, Омулев…

Галя вцепилась руками в реллинги. Она смотрела вокруг широко открытыми глазами. Льды в отгороженном море, ветряк на айсберге… Василий Васильевич, который называет Алексея Алешей… Она смотрела на Ходова, и верхняя ее губа вздрагивала, словно Галя хотела что-то сказать и не могла.

А Ходов, подойдя к ней близко и глядя куда-то в сторону, через ее плечо, говорил:

– Сын у меня погиб. Таким, как Алеша, мог быть. Я потому и к Алеше как к сыну относился. А я давно, Галенька, заметил, что вы его любите…

Эти простые задушевные слова в устах сухого, черствого Ходова ошеломили Галю. Она плакала, сама не замечая этого.

– Вперед, до полного! – скомандовал Федор. – Радиолокаторам продолжать поиски. Соседним ледоколам идти на сближение со мной. – Он держал перед собой трубку микрофона. – Дать вызов береговой авиации. Сообщить Росову, он в ледовой разведке над полыньей.

– Мол прорвало. Мы начнем его снова. Мол будет построен, – успокаивал Ходов Галю, отлично понимая, что она, как и он, думает сейчас не о моле.

Мимо ледокола проплывал айсберг, на снежном скате которого виднелись поваленные ребристые стены радиаторов.

Галя не могла больше смотреть на море. Она отвернулась.

Глава восьмая. На льдине

Плотная мгла окутывала море. Ветер гнал тяжелую массу тумана над гребнями волн, смешивая со снегом, но рассеять не мог.

Льдину вскидывало на пенные хребты и бросало в седловины меж волн. Огромная вначале, она вскоре разломилась, подтачиваемая водой со всех сторон.

На льдине стояли четыре человека. Ветер силился сбросить их в воду, волны пытались вырвать льдину у них из-под ног, но люди, наклонившись против ветра, стояли, крепко держась друг за друга.

На соседних волнах прыгали плохо различимые белые пятна льдин.

Люди молчали.

И в этом молчании выражалась вся безвыходность их положения. На тающей льдине они попали в теплое, нагретое подводным излучением море. Пройдет некоторое время, и вся масса виднеющихся сейчас в тумане белых льдин исчезнет, исчезнет и та, что приютила четырех.

Еще на корабле было принято решение: Алексей и Александр Григорьевич с двумя помощниками отправятся на мол и решат на месте, есть ли необходимость взрывать заложенные еще при строительстве мины, чтобы проделать в плотине проход и дать выход льдам.

Сейчас, стоя с друзьями на льдине, Алексей вспомнил, как принял он решение о взрыве. Трещина перерезала всю плотину. В других местах могло быть так же. Если напор льдов не ослабнет, мол погибнет. Нужно тотчас, не медля ни секунды, дать выход льдам. Это было предусмотрено. Для того и были оставлены в сооружении заряды.

Управлять взрывами можно было на расстоянии, радиопередатчиком. Его взяли с собой на катер.

По настоянию Виктора, ссылавшегося на свой опыт работ с помощью взрывов, захватили с собой моток саперного провода, чтобы ради надежности дублировать радиосигнал по проводам.

Когда катер подошел к молу, Алексей сразу понял, что никакое промедление недопустимо. Мол дал трещины, очевидно, на всю длину. В таком же угрожаемом состоянии он мог находиться и в других местах.

– Ну, Витяка, – сказал Алексей, – дублировать радиокоманду твоим проводом у нас времени уже нет. Мины заложены от нас в километре справа и слева. Не успеем даже отойти катером.

Парторг подтвердил решение Карцева, и Алексей собственной рукой взорвал свое детище, чтобы открыть выход льдам, напирающим с севера, и тем ослабить их нажим на сооружение.

Расчет Алексея был верным, но… он не смог учесть, с какой быстротой под влиянием огромной ледяной парусности северный ветер снесет ослабленную взрывом часть сооружения.

Массив мола разломился на айсберги, настигавшие катер.

Катер оказался зажатым между одним из айсбергов и прорвавшейся с севера льдиной.

Хрустнули шпангоуты суденышка. Катер стал быстро тонуть.

Александр Григорьевич дал команду быстро всем выгрузиться на льдину. Скоро льдина отошла от айсберга, и катер тут же ушел под воду.

Никто даже не успел дать по радио сигнал бедствия.

Таким сигналом теперь будет потеря связи и прорвавшиеся в море льдины.

В защищенной молом теплой полынье, свободной ото льдов, разыгрался шторм. Льдины сталкивало и ломало.

Скоро Александр Григорьевич с тремя своими былыми гайдаровцами оказался на небольшой разломанной льдине.

Она таяла, грозя в любую минуту стать еще меньше.

Вот тогда-то Александр Григорьевич и услышал стон Виктора.

– Что ты? – спросил Денис.

– Не хочу я… не хочу! – замотал тот головой. – Чего не хочешь?

– Славы не хочу! – раздраженно выкрикнул Виктор.

– Славы? – поразился Денис.

– Посмертной… Я не хочу, чтобы это было не при мне… Как ты не понимаешь?

Денис хмыкнул и присел, чтобы удержаться при крене льдины. Виктор едва не упал и снова застонал.

– Не при мне, когда не будет этой тающей льдины… когда останется вокруг только эта ужасающе теплая вода.

– А знаешь ли ты, – вмешался дядя Саша, – какие изменения в природе вызовет эта теплая вода?

– Какое мне теперь до этого дело! – отмахнулся Виктор.

Но дядя Саша все же рассказал об идее «Кольца ветров», о предстоящем изменении климата Арктики и зоны пустынь. Дядя Саша нарочно хотел отвлечь мысли своих друзей, но Виктор ничего не слушал.

– Разве что-нибудь останется в мире после меня? Меня не будет, я не буду ощущать мир – значит, не будет ничего… Все существует только до тех пор, пока я его ощущаю.

– Замолчи ты! – прикрикнул на Виктора Денис. – «Ощущаю»… «Я»!.. Тьфу! Философ! Солипсист!.. А я вот о хлопчиках своих думаю. Не можно, чтоб они без меня росли. Никак не можно! И не будут…

– Почему не будут? – встревожено спросил дядя Саша.

– Потому что со мной будут. Выжить надо, вот что, дядя Саша! В жизнь вцепиться надо так, чтоб и смерти не оторвать!

– За что цепляться? За льдину? – с горечью спросил Виктор.

– А бис с ней, с льдиной! Растает, так и без нее поплыву! И раз хлопчикам моим надо, так и сто километров проплыву… до самого до берега.

– До берега меньше осталось, – заметил молчавший до сих пор Алексей.

– Проплывают рекордсмены такое расстояние? И я доплыву! Как растает льдина, так разденусь и поплыву! Злость на воде держать будет! А тебя, Витяка, жир держать будет, як тюленя!!! Ты не отставай!

Виктор безнадежно махнул рукой. Алексей улыбнулся.

«Сколько в нем силы! – подумал он о Денисе. – Он действительно поплывет. Но доплывет ли? Да ведь он не один. Спасти надо всех… Но как?»

Безнадежность положения до крайности обострила все чувства Алексея. Он молчал, потому что напряженно думал, стараясь найти, выдумать, изобрести выход. «Осколки льдин… Если бы можно было сделать из них плот, скрепить их хотя бы ремнями, веревками. Порвать одежду, свить веревки… Что можно еще сделать? Что? Денис говорит – плыть, раздеться… Надо тогда не бросать одежду! Нет! Из непромокаемых комбинезонов сделать нетонущие пузыри…» И Алеша заговорил вслух, стал убеждать товарищей, что не все еще потеряно. Надо плыть на пузырях из одежды, пока не придет помощь.

– Помощь! Помощь! – рассердился Виктор. – О какой помощи может идти речь, когда такой туман?.. Нас не увидят с самолетов. И радиолокаторами нас не нащупать, потому что ничего у нас железного нет, кроме мускулов Дениса да твоего характера.

– Ничего железного? – переспросил Алексей.

– Подождите, – сказал дядя Саша. – Витя, ты, кажется, захватил моток провода?

– Ну и что? Для чего я заботился о взрыве? – истерично выкрикнул Виктор. – Для того чтобы утонуть теперь, чтобы захлебнуться, чтобы перестать существовать…

– Замолчи! – не выдержал Алексей. – Говори скорее – проволока у тебя осталась?

– Ну есть моток, ну и что? Хочешь сказать, что одна точка на экране есть? Да кто же обратит на нее внимание? Они ищут катер, который давно на дне…

– Точка, говоришь? – закричал Алексей. – Нет, не только точка. Давай сюда проволоку! Так. Бери один конец. Денис, ты бери другой! Ну, живее! Надо спешить, пока наша льдина имеет хоть какую-нибудь длину. Беритесь за концы проволоки. Разбегайтесь! Потом бегите друг другу навстречу. Я буду командовать!

– Не разумею, – сознался Денис.

– Развернутый моток – это уже не точка. Длительный сигнал будет воспринят как тире. Короткий – как точка. Мы можем дать радиограмму по азбуке Морзе.

– Ты это сам придумал? – спросил дядя Саша, пока Виктор и Денис переглядывались, стараясь понять мысль Алексея.

– Нет! О рыбаках слышал… О рыбаках, как и мы, оказавшихся на льдине. Они сигнализировали с помощью стального каната.

– Ну, если рыбаки, тогда, конечно… – медленно соглашался Денис.

– Все ясно! – обрадовался Виктор.

– На старт! – скомандовал Алексей. – Разбегайтесь!

Виктор и Денис побежали к краям льдины, развертывая моток проволоки.

– Стоп! Теперь сходитесь! – кричал им вслед Алексей. – Обратно! Живее! Живее!

Запыхавшись, Виктор и Денис остановились около Алексея.

– Это была точка. Теперь тире. Разбегайтесь и подождите немного у краев. Внимание! Марш!

И снова проволока была растянута, потом по знаку Алексея Виктор и Денис снова побежали друг другу навстречу, сматывая проволоку.

– Нас увидят… непременно теперь увидят, – говорил Алексей дяде Саше. – Точка, тире… тире, точка…

– Ты в самом деле даешь радиограмму? – взволнованно спросил дядя Саша.

Алексей кивнул:

– Конечно, радиограмму! Хотелось бы сообщить, как переделать, усилить мол. Подпереть бы его ледяными ребрами. Да придется одно только слово передать: «Мол». Они поймут!

– Молодец, Алеша! – сказал дядя Саша. – Рыбаки, о которых ты говорил, передавали SOS… Хотелось бы все-таки передать, как усилить мол… Жаль, времени у нас мало, льдина может разломиться, да и Виктор с Денисом с ног свалятся.

– А мы попробуем, дядя Саша! Может быть, успеем. Точка! Точка! Теперь тире! Разбегайтесь, ребята. Я сейчас сменю кого-нибудь из вас. Тире!

Виктор и Денис, тяжело дыша, продолжали свои странный бег на тающей льдине.

Глава девятая. В тумане

Льдина разломилась в тот момент, когда Алексей и дядя Саша были на одном ее конце, а Виктор с Денисом – на другом. Гребень волны показался между обломками льдины.

Разделенные друзья ухватились за тонкий саперный провод, пытаясь подтянуть обломки льдины один к другому.

Провод стаскивал людей в воду. Волнение на море было слишком сильным, обломки льдины не сближались. Наконец провод оборвался.

Алексей и дядя Саша некоторое время еще видели в тумане силуэты друзей на мутном белом пятне.

Скоро они исчезли.

– Только бы сигнал приняли, тогда продержимся, – сказал дядя Саша.

– Льдина не пополам разломилась, наш кусок куда больше, – сказал Алексей. – Лучше бы он им достался.

Стоять теперь на льдине стало невозможно. Волны перекатывались через нее, смывая остатки снега.

Приходилось сидеть на мокром льду, держась за пористые, рыхлые края льдины. Одежда промокла и заледенела на ветру. Челюсти сводило, прыгающие зубы мешали говорить.

– Коченеешь, Алеша? – спрашивал дядя Саша. – Держись, дружок! Я в юности волевой гимнастикой занимался. Вольные движения делаешь, а мышцы напрягаешь, словно поднимаешь невесть какую тяжесть. Ты и напрягай сейчас мускулы. Вообрази, что на гору лезешь, за ледник цепляешься… Вообрази! Напрягайся – согреешься.

Алексей начал напрягать мышцы, и ему в самом деле стало казаться, что он лезет по крутому ледяному склону. Льдины, по которым он «перебирался», качались под ним, готовые сорваться в пропасть. Алексей лез, как лезут во сне, напрягался изо всех сил, не уступая ветру, сопротивляясь стуже.

Дядя Саша сдал первым. Силы оставляли старого полярника. Алексей заметил, что он уже не держится за край льдины. Боясь, что дядю Сашу смоет волной, Алексей обнял его одной рукой, другой продолжая цепляться за край льдины. Руки у него онемели. Двигая пальцами, Алексей продолжал бороться. Он хотел жить, продолжать начатое дело, увидеть Галю, и эти желания были сильнее отчаяния и усталости.

– Дядя Саша! Дядя Саша! – тормошил он своего старого друга. – Самолет! Вы слышите?

Дядя Саша неподвижно лежал на льду. Не будь здесь Алексея, вода давно смыла бы его в море.

– Самолет! – заорал Алексей. Он ясно различал шум двигателя.

– Нас ищут! Радиолокаторы засекли нас и дают теперь самолетам направление.

Дядя Саша протирал глаза. Машина с воем пронеслась над льдиной.

– Как точно направили самолет радиолокаторы! Они, верно, и сейчас нащупывают жалкий обрывок саперного провода. Успел ли заметить пилот людей на льдине? – Все это Алексей выкрикивал дяде Саше, пытаясь привести его в чувство. Дядя Саша приподнял голову.

Рев снова приближался.

– Возвращается! – победно кричал Алексей. – Что я говорил?!

Дядя Саша сел.

И снова над самой головой пронеслась ревущая тень. В то же мгновение в воду что-то упало. Брызги обдали Алексея. Оранжевый предмет скрылся под водой, потом тут же выскочил на поверхность, стал расти, расширяться в размерах, словно его распирало изнутри.

– Лодка! Резиновая лодка! – крикнул Алексей, поднимаясь на льдине во весь рост.

Алексей бросился в воду. Его подбросило на гребень огромной волны. Где-то внизу он увидел лодку. Не давая себе опомниться, не в силах вздохнуть, Алексей вразмашку поплыл к ней. Несколько взмахов – и он ухватился за упругий резиновый край. Лодка накренилась, она была покрыта тонкой резиновой пленкой, благодаря чему вода не проникла в нее. Вместе с лодкой он взлетел на пенный гребень.

Только бы хватило сил забраться! Лодочка накренилась еще сильнее, погрузилась краем в воду. Алексей, лежа грудью на ее борту, уже разорвал тонкую пленку, но сил не хватило, и он сполз обратно в море. Пальцы на холодном ветру окоченели и готовы были выпустить скользкий борт. Сил больше не было.

Руки выпустили лодочку, в сознании мелькнула мысль, что все кончено, что он идет ко дну… вода соленая… Вспомнились дядя Саша, Витя и Денис… Воля напрягалась. Алексей все еще был на поверхности воды. Еще одно усилие воли, и произошло чудо.

Одним движением перемахнул он через борт и ухватился за весла. Однако лодка успела зачерпнуть бортом. Нужно было сначала вылить воду. Алексей делал это руками, работая ими как старинным пароходным колесом. Потом несколько взмахов веслами, и лодочка пошла к льдине. Раздался скрип, который слышишь, проводя ладонью по резиновому мячу. Дядя Саша переполз в лодочку. Со дна ее поднимался металлический штырь, изображение которого, конечно, было видно на экране радиолокатора. Теперь предстояло найти Виктора и Дениса.

Алексей греб, дядя Саши сидел на руле. На дне лодки они нашли аварийный запас в резиновом мешке. Огненная влага обожгла Алексею горло, на глазах выступили слезы, но сил прибавилось и грести стало легче.

Дядя Саша хорошо ориентировался в тумане. Он по гребням волн заметил направление, в котором скрылась льдина с друзьями.

Первая встретившаяся льдина оказалась пустой. Вторая также. Третья почти растаяла, она развалилась от удара веслом.

И тут Алексей услышал голос из тумана. Он возникал и замолкал через равные промежутки времени. Вот таким же могучим, пробивающим вату тумана баритоном подает сигналы маяк.

Дядя Саша с Алексеем переглянулись. Алексей стал исступленно грести на звук. Льдин не было.

Звук был то ближе, то дальше. И вдруг он прозвучал совсем рядом.

– Денис! – крикнул дядя Саша.

Только теперь заметил Алексей в воде пловца. Лежа на спине, чтобы дольше продержаться, он через равные промежутки времени призывно кричал.

Он услышал плеск весел, перевернулся и поплыл к лодке, оставив на воде самодельные пузыри, сделанные из непромокаемой робы.

– Где Виктор?

– Где Витяка? – спрашивали в один голос дядя Саша и Алексей, помогая грузному Денису перебраться через борт.

– Если б не хлопчики… – с трудом выговорил Денис, – не стал бы дожидаться…

Сразу он не смог больше ничего сказать и только ругал себя, словно он был во всем виноват.

Его заставили глотнуть спирта.

Оказывается, Виктор, едва разломило льдину, лег лицом вниз и затрясся, как в лихорадке, все время твердя, что мир сейчас перестанет существовать…

Напрасно Денис пытался растолкать его. Виктор твердил свое как помешанный и не поднимал головы.

Льдина была маленькая, она плясала по волнам, нужно было всякий раз, как она взлетала на гребень, стараться удержаться на скользком льду. Виктор ничего не – хотел видеть. Он боялся действительности, он прятал лицо в сгибе локтя, он уже не видел мира. И волна смыла его. Денис, вспомнив слова Алеши об одежде, стащил с себя робу, завязал рукава, чтобы она стала в воде пузырем, и бросился в воду. Виктор мелькнул где-то совсем близко, но Денис не дотянулся до него рукой. Он нырнул. Одежда, тяжелые унты мешали плыть. Он вынырнул на поверхность, судорожно глотнул ртом воздух, прихватил соленой воды, закашлялся, опустился с головой, снова вынырнул и огляделся. Близкий туман, и ничего… Ни человека, ни льдины, только вспененный гребень. Денис взлетел на него и снова ничего не увидел.

Он снял с себя унты, крепко вцепился в пузырь-робу. Он плавал и кричал. Кричал Виктору, не надеясь, что он услышит, кричал друзьям на льдине, которые тоже были далеко.

Прошло много времени, Виктора не было – он утонул. Денис лег на спину и решил держаться на воде до последней возможности. Он слышал рев самолета. Он догадался, что сброшена лодка. И он стал кричать своим гудящим басом, кричать спокойно, ритмично, словно не он ждал спасения, а сам давал о себе знать кому-то гибнущему.

– Ой, друже! Ой, Витяка, дурная твоя голова!.. – закончил Денис свой сбивчивый рассказ и замотал головой.

– Бедный Витяка, – прошептал Алеша. Некоторое время все молчали.

– Помощи с воздуха нам теперь не ждать, – проговорил Алексей. – Все вертолеты переброшены уже на материк.

– Держаться надо до подхода корабля, – заметил дядя Саша.

– Скорлупа, конечно, – сказал Денис про лодку. – А все лучше, чем на пузыре…

Говорить перестали и все думали о погибшем товарище. Каждый старался рассмотреть что-нибудь в тумане.

Ветер все-таки разогнал туман. На гребнях волн виднелись только белые пятна далеких льдин и клочья пены.

Глава десятая. Остановленная волна

Маша Веселова убедила академика Овесяна, что ей совершенно необходимо с воздуха изучить изменение ледяного покрова вблизи и вдали от установки «подводного солнца». Так Маша стала постоянной участницей ледовых разведок Росова.

Однако если ледяной покров моря исчезал у Маши на глазах, то «ледяная корка» с летчика Росова никак не сходила. После разговора о письме он старался не оставаться с Машей вдвоем.

Во время одного из полетов пришло известие о прорыве ледяного мола. Вслед за тем была получена радиограмма от капитана Терехова, просившего Росова немедленно доставить в Москву тяжело больного начальника строительства Ходова. Едва Росов изменил курс, чтобы лететь к ледоколу Терехова, как принята была еще одна радиограмма за подписью самого Ходова. Он требовал, чтобы летающая лодка включилась в поиски, быть может, унесенных на льдине Карцева, Петрова, Денисюка и Омулева.

Росов показал Маше обе радиограммы. Она вспомнила портрет Карцева, который рассматривала когда-то в журнале, подумала о бородатом океанологе Петрове – они недавно летели вместе из Москвы, – потом она попыталась представить себе Ходова, отказавшегося от помощи, чтобы помочь тем спасению других людей.

– Лодка идет на поиски. К сожалению, высадить не могу, – сказал Росов, глядя в сторону.

– Зачем же? Я сама была бы рада помочь, – бледная, взволнованная Маша вопросительно смотрела на летчика.

Росов пожал плечами:

– Разве что штурману помочь… наблюдать за экраном радиолокатора. С гидромонитора ничего металлического в море не обнаружили. Может быть, вам посчастливится. – И он ушел в кабину пилотов.

Летающая лодка стала снижаться. Маша подошла к молчаливому, сосредоточенному штурману, совсем не похожему сейчас на добродушного Портоса, и вызвалась нести вахту перед экраном радиолокатора.

Только с ее выдержкой и привычкой к наблюдениям можно было высидеть с неослабным вниманием около экрана все время, пока Росов зигзагами прочесывал море.

Маша первая заметила сигнал на экране: ей показалось, что на его ровной матовой поверхности появилась мерцающая точка. Штурман тотчас сориентировался и предложил Росову изменить курс.

Точка на экране становилась все отчетливее. Штурман возился с приборами, старался дать увеличение. Изображение на экране должно было стать таким, словно предмет наблюдают в бинокль. По экрану мчались искрящиеся полосы, он порозовел. То в углу, то в середине на нем что-то мерцало. Маша различала теперь уже несколько точек. Они постепенно росли, туманные, становились все отчетливее, сливались в какой-то рисунок.

– Радиаторы! – воскликнула изумленная Маша.

– И впрямь радиаторы, – подтвердил примостившийся около экрана Костя.

Росов пошел на снижение.

Костя и Маша перебежали в кабину с куполом, рассчитывая увидеть людей на куске ледяного мола. Свободное ото льдов море было покрыто геометрической сеткой, словно заштриховано, и лишь кое-где виднелись белые пятнышки льдин.

– Волны, – кратко пояснил Костя.

Скоро сетка исчезла. Лодка шла круто вниз. Теперь уже были видны огромные волны.

– Заденешь такую за гребешок – каюк, – сказал Костя.

– А если понадобится сесть? – спросила Маша.

– Когда волнение больше двух-трех баллов – посадка запрещается, – строго ответил недавний авиалихач, в свое время переданный Росову на перевоспитание.

Волны действительно были гибельные. Лодка накренилась. Росов делал вираж. Он, очевидно, заметил льдину, которую искал. Вот она, криво взлетающая на хребты! Маша всматривалась в ее белую поверхность.

– Нет людей, – сказал Костя. – Одни радиаторы на льдине…

Маша снова пришла к штурману.

Он радировал на гидромонитор о найденных радиаторах.

«Неужели это все, что осталось от людей?» – тревожно думала Маша, до боли в глазах всматриваясь в экран.

И ей еще раз посчастливилось. Она заметила точку, которая в тот же миг исчезла. Штурман ничего не видел и сомневался. Но Маша настаивала. Опыт тонкого наблюдателя помог ей.

– Вижу, – снова уверенно сказала она. Штурман дал увеличение.

Действительно, на экране что-то появлялось и исчезало.

– Словно сигналы, – неуверенно сказала Маша.

– Нет у них такой аппаратуры, – отмахнулся штурман. – Должно быть, еще один кусок мола.

– Будто тире и точки, – настаивала Маша. – Жаль, не знаю азбуки Морзе.

– Арамису она известна, – отозвался Мамед. – Позвольте проявить свои познания. – Подойдя к экрану, он стал всматриваться.

– Помехи! – не верил штурман. – Не будет металлический предмет появляться и исчезать.

– Тире и точки? – переспросил Мамед. – Тогда можно прочесть слово.

– Какое слово?

– «Мол».

– Мол! Только они могут сигнализировать! И знаете как? Проволокой. Мне при некоторых опытах приходилось этим пользоваться.

Штурман уже не спорил: он лихорадочно вычислял новый курс, на который должна была лечь лодка. Снова Росов пошел на снижение и скоро на бреющем полете помчался над самыми волнами.

– Ой, не зацепи гребешок! – предупреждал командира Костя в особо опасные мгновения.

– Знаю, – отрезал напряженный Росов.

Он увидел на льдине людей и сделал над ними круг.

Костя и Аубеков сбросили резиновую лодку. Маша никого не рассмотрела как следует. Кажется, их было двое, они лежали на льдине.

– Вот он, металлический штырь, – указал штурман на экран, – теперь на него будем нацеливаться.

На экране Маша отчетливо видела штырь сброшенной резиновой лодки.

– Переберутся ли они в нее? – беспокоилась Маша. Штурман связался с капитаном гидромонитора.

– Прошу прощения, Федор Иванович, – сказал штурман. – С вами хочет переговорить наш командир.

Командир лодки подошел к микрофону. Маша стояла с ним рядом. Росов доложил о найденных людях, о сброшенной им резиновой лодке.

– Шторм баллов девять-десять, – говорил он. – В лодке долго не продержаться.

– Корабль сможет подойти лишь через несколько часов. Наши вертолеты на далекой базе, к вам не долетят.

– Не долетят, – подтвердил Росов.

– Спешу на помощь, – сказал Терехов. Связь оборвалась.

Росов приказал Косте держаться вблизи замеченных льдин и позвал Машу в заднюю кабину. Почти испуганная видом летчика, его мрачным, решительным лицом с глубокими складками у губ, Маша пошла за ним.

– Вот что, Маша, – сказал он, впервые назвав ее так после злосчастной прогулки в Голых скалах. – Несколько часов людям в лодчонке не выдержать. Людей с лодчонки надо бы снять.

– Но как? – ужаснулась Маша. – Разве вы сумеете это сделать?

– Был на севере один такой летчик, который мог. Еще во время войны. Шлюпка в море оказалась. Женщины и ребятишки с потопленного корабля. Шторм был такой же, как сегодня. Он их спас.

– А вы?

– Попробовал бы, если…

– Что?

– Если бы вас не было.

– Как вам не стыдно!

– Рисковать собой, своим экипажем могу, но вами…

– Мной?

– Видным ученым, женщиной… любимой…

– Как вы сказали?

– Вами, Маша, рисковать не могу.

– Росов, вам я могла бы вверить свою жизнь.

– На эту минуту? – испытующе спросил Росов. Маша замотала головой, глаза ее наполнились слезами.

– Нет, Дмитрий, не только на эту минуту.

– Тогда… коли так… – Росов неожиданно схватил слабо сопротивляющуюся Машу в объятия, крепко поцеловал и, оставив ее, смущенную, растерявшуюся, прошел в кабину. – Иду на посадку! – крикнул он счастливым голосом своим «мушкетерам».

Летчики только переглянулись между собой. Потом Костя, словно слова командира наконец дошли до него, схватился за голову.

– Тебе, лихачу, наука будет, – заметил Мамед. Штурман спокойно радировал о происходящем на гидромонитор. Маша пришла к летчикам. Она хотела быть с ними.

– Прошу вернуться, – сказал ей Аубеков, подавая пробковый пояс. – Я сейчас открою там купол.

Маша все поняла и молча подчинилась. Пол накренился под ногами у Маши. Одно крыло лодки опустилось ниже горизонта, другое смотрело в облака. Росов разворачивал машину. Маша почувствовала резкое уменьшение веса, как в скоростном лифте. Лодка шла круто вниз. Маше стало страшно. Она не могла зажмуриться, и близкие, пугающие волны были у нее прямо перед глазами. Косматые, гигантские, они неслись на Машу, грозя ударить лодку, разломать на части. Они, показалось Маше, походили на железнодорожные насыпи, сорвавшиеся с места.

И вдруг привычный шум моторов стих, в полуоткрытый купол ворвались свист ветра и шипение пены.

Одно крыло лодки все еще было ниже другого. Росов продолжал «выруливать». Волны надвигались только сбоку и притом все замедляли свой бег. Это было поразительное ощущение. Росов словно остановил волну. На самом деле он лишь так вырулил летающую лодку, что она пошла точно над гребнем волны. Лодка одновременно двигалась и вдоль волны, и вместе с волнами по ветру, с такой же, как волны, скоростью. Поэтому Маше и казалось, что волны остановились.

Самолет летел вдоль волны. Неподвижная, приближаясь лишь снизу, она походила на широкий крепостной вал, почти задевая за грудь летающей лодки. И теперь Маше казалось возможным сесть на этот гостеприимный вал, словно по волшебству застывший в море…

– Будь волнение меньше – не посадить! А теперь… спина у нее – будь здоров! – как дорожка на аэродроме!

Маша оглянулась. Это говорил Костя. Глаза его восхищенно горели. Сам же он был бледен. Рядом стояли и другие члены экипажа: повеселевший, снова добродушный штурман, гибкий, собранный Мамед. Командир всем приказал приготовиться к катастрофе. Он один остался в кабине пилотов. Маша решительно направилась к нему.

Удар от прикосновения к гребню волны был ничтожным. Лодка помчалась по хребту, перемещаясь по морю вместе с волной, постепенно теряя скорость. Маша смотрела перед собой в переднее стекло, одновременно видя спину Дмитрия. Стекло стало мокрым от брызг и пены.

Двигатели и винты взревели, лодка вздрогнула. Маша видела, что Дмитрий пытается удержаться на волне, не дать лодке сойти с гребня. Лодка чуть взлетела, словно стараясь опять подняться, потом снова провалилась. У Маши захватило дыхание, она вцепилась в переборку. Волна ударила лодку в бок. Вверху мелькнул пенный гребень. Маша почувствовала, что падает. «Конец, Дмитрий!..» – подумала Маша, но не рванулась в заднюю кабину с открытым куполом.

Лодка переваливалась с боку на бок. Если бы не ее приподнятые над фюзеляжем, к счастью, короткие крылья, они погрузились бы в воду и погубили машину. Сейчас они только срезали концами пену с водяных хребтов.

– Вы остановили волну, Росов, – наклоняясь к летчику, восхищенно сказала Маша.

Лодка теряла скорость. Росов силился поставить ее против волны.

Никогда Маша не была счастлива так, как в эту минуту. Сквозь слезы видела она на далеком гребне резиновую лодочку. Сидевшие в ней люди махали руками.

Глава одиннадцатая. Ледяная параллель

Внезапно выглянуло солнце. Низкое, красноватое, оно тускло светило прямо в глаза и Маше, и Росову, сидевшему за штурвалом.

Маша, стоя позади пилота, опиралась на спинку его кресла и, прищурившись, смотрела вперед сквозь выпуклое стекло.

Небо, дальние льды, море внизу – все окрасилось в нежные оранжевые и розовые тона, будто скрытое полупрозрачной пеленой.

Снежные поля за молом кое-где расступились, образовав зеленоватые озера, тихие, как заводи.

Печальным успокоением веяло от всего этого после недавнего шторма.

Неяркая арктическая акварель заставила слезиться Машины глаза. Она подумала о людях, которых спас Росов. Они сейчас сидят под стеклянным куполом, пьют горячий чай, который им вскипятил Мамед, и приходят в себя. А четвертого среди них нет.

Маша жалела погибшего геолога, хоть и не знала его. И теперь думала о чьем-то горе. В жизни горе и радость вместе. И еще она думала о том, что вот дошла все-таки сюда волна весны. Долго шла с далекого юга в цвете яблонь и черемух, через чернеющие поля и темные мокрые леса. Шагала через вскрывающиеся реки и заблестевшие в тундре разноцветные болотца, вокруг которых жадно зацветали травы. Но перед паковыми льдами, сковавшими желанную морскую полынью, бессильной оказалась пробуждающая сила весны. Понадобилось «подводное солнце», чтобы продвинулась весна дальше в море и дошла теперь в туманах и штормах до отлитой изо льда белой полоски, заставив ее засверкать, как «ледяную параллель» на величественном глобусе Земли.

Росов повел летающую лодку над этой ледяной полосой, которая превращалась по мере снижения самолета в великолепную аэродромную дорожку, покрытую, как и все вокруг серебристым снегом с розоватыми пятнами в отсветах низкого солнца. По обе ее стороны тянулся невысокий забор радиаторов с ажурными мачтами ветряков.

Сверху виднелся гидромонитор, стоящий на рейде недалеко от мола. Море все еще не успокоилось.

На снегу мола были выложены посадочные знаки.

Росов посадил самолет брюхом на снег, покрывающий ледяной мол. Пассажиры под стеклянным куполом едва ощутили прикосновение сугробов. Лодка поплыла по ним, как по морской глади.

Рев двигателей смолк.

К самолету спешили люди.

Раньше всех подбежала Галя.

Маша смотрела на нее через окно, решив, что не она одна счастлива.

На смуглом улыбающемся лице Гали блестели глаза, а из-под шапки выбился задорный локон.

Алексей выскочил первым и попал прямо в ее объятия.

Вдали к самолету брел, еле волоча ноги, Василий Васильевич Ходов. Его поддерживали с двух сторон Федор Терехов и Андрюша Корнев.

Добравшись до самолета, Ходов обнял всех прилетевших, сразу обступивших его.

– Ну, братцы, только пока вас не было, понял я, что и мой черед подходит, – сказал он каким-то тусклым голосом.

– Что вы, Василий Васильевич! – запротестовал Андрюша Корнев. – Мы с вами еще и не такое построим.

– Ты-то построишь, непременно построишь, – отозвался Ходов.

Александр Григорьевич и Денисюк взяли теперь Ходова под руки и повели к самолету.

– Да вот Волков приказал мне лететь в Москву, – словно оправдывался Ходов. – Тебе, Александр Григорьевич, на себя ответственность брать.

– Для того и из моря вышел, – ответил Александр Григорьевич. – а ты слетай, слетай в Москву. Пусть врачи уточнят диагноз.

– Чего уж тут уточнять. Рак и рак. Это пусть слабеньких утешают. Меня не надо.

– То ж не дело, – забасил Денис. – Как же нам без вас, Василий Васильевич? Обратно по-быстрому.

– Летают сейчас быстро, – привычно подтягиваясь и беря себя в руки, сказал Ходов.

Летчики не выходили из самолета, только подняли стеклянный колпак.

Приняв в летающую лодку Ходова, они закрыли колпак, и Росов, запустив моторы, погнал лодку по снегу.

Скоро она поднялась и, накренив крылья, стала делать разворот, ложась на курс к Большой земле, где Ходов пересядет на реактивный лайнер.

Маша долго смотрела вслед уменьшающейся в нежно-оранжевом небе птице с приподнятыми крыльями. Когда в Арктике нет туч, здесь всегда заря. А какой будет теперь жизнь?

Галя и Алексей медленно шли к краю мола.

– Нет больше Витяки, – сказала Галя, поникнув головой. – Вспоминаются мне строчки почти забытого поэта:

Когда умирают кони – дышат,

Когда умирают травы – сохнут,

Когда умирают солнца – они гаснут,

Когда умирают люди – поют песни.

Жаль, я петь не умею.

Потом все пошли к ледяному причалу. Денис с Андрюшей Корневым отстали.

– Понимаешь, смотрю я на это сооружение, – Андрюша указал на уходившую за горизонт полосу ледяного мола. Продолжить мол надо.

– Так то ж так и запланировано. Пока в одном море построили, а потом – во всех сибирских морях. Четыре тысячи километров длиной будет мол. То не комар чихнул. Чуешь?

– Вот-вот! Четыре тысячи километров! И у меня тоже четыре тысячи километров. И тоже не комар… Понимаешь, какое звонкое совпадение? Ты только вдумайся, Денис Алексеич. Сюда погляди. Дорога-то какова? Зеркало, а не дорога. Сто метров шириной. Поперек мола в футбол играть можно. А сколько автопоездов уместится, если пустить! Ужас!..

– Так зачем же по молу пускать? Корабли рядом поплывут. Сто железных дорог заменят, а то и больше. Вдоль всех сибирских берегов.

– Я о другом думаю. А если бы мол не в том направлении лежал? – И Андрюша Корнев посмотрел в противоположную от солнца сторону. – Через Северный полюс. До Америки как раз четыре тысячи километров будет. Рано или поздно, но мир станет объединенным.

– То будет, конечно. Только не зараз.

– А раз будет, то нужно, чтобы до любой страны было рукой подать. Какой тогда скачок цивилизации получится!

– Как же ты их соединить надумал?

– Ледяной дорогой. Вроде этой.

– Ты что? Через Северный полюс хочешь такой мол проложить?

– А что? Было бы здорово!

– Дурья твоя башка! Это ж меридиан! А глубины какие под тем меридианом, слыхал? Несколько километров! Так какую же такую стену под водой сделать в несколько километров высотой? Всю Арктику пополам перегородить? Чтобы никакого дрейфа льдов не было и все течения запереть? Тебе волю дай, ты такое натворишь. Чудило! А снежные заносы? Про пургу забыл? В Сибирь тебя надо, на расчистку железнодорожных путей после буранов, может, одумаешься.

Андрюша Корнев почесал затылок, сдвинул шапку на лоб.

– Это вы, Дионисий Алексеевич, верно, конечно, говорите. Должно быть, не все я учел. Только…

– Чего еще?

– Где-то у меня в душе поет, что прав я.

– «Поет, поет», – передразнил Денис. – Если ездить по пути короткому, так, пожалуйста, на самолетах через полюс. Летай на здоровье. Трасса освоенная.

– Нет, воздух – это не то. В принципе это не может быть так дешево и надежно. Я еще не знаю что, но надо что-то такое выдумать.

– Чудило! Надо сначала, чтобы та Америка другой стала. А потом раздумывать и над гладкой дорожкой в те края. Я вот тебе, друже, расскажу байку, как наш Алексей Карцев свой мол выдумывал и как ему в процессе проектирования головомойку устраивали.

– Значит, и у меня проектирование началось, раз вы мне головомойку устроили.

– То не головомойка, а промывание мозгов. Чуешь? А проектирование – это, друже…

– Мечта – первый этап проектирования. Чтобы решить задачу, надо мечтать, как она будет решена.

– Мечтать?

Денис задумался. Припомнился ему крутой берег сибирской реки, костер и ребята-гайдаровцы вокруг него. По темной реке, словно сами собой, плывут огоньки. Это на плотах. И сидит у костра увлеченный кареглазый мальчуган…

– А туннель, друже, через Кавказский хребет из Черного моря в Каспийское ты не хочешь прорыть?

– Что? – изумился Корнев. – Это же глупость! Денис усмехнулся.

– Алексей Сергеевич с такого проекта и начинал.

– Ну, тогда… – обрадовался паренек, – …тогда непременно мост через Северный полюс построим. Арктический мост.

– Ну здоров! Название уже выдумал! – рассмеялся Денис и сгреб Корнева в объятия.

Когда они шли к ледяному причалу, где их ждали Галя, Алексей, Маша и Федор, Денис все мотал головой и ворчал:

– Ну и ляпанул! Через Северный полюс. Мечта – первый этап проектирования. По шее тебе надо за такую мечту. Знаешь, какая мечта должна быть?

– Какая, Дионисий Алексеевич?

– Не оторванная от действительности! Вот какая! Разуметь надо.

Налетел снежный вихрь. В Арктике погода меняется нежданно и быстро.

Под отвесной ледяной стеной мола прыгал на волнах оранжевый катерок, который должен был доставить капитана гидромонитора и его спутников на корабль.

Глава двенадцатая. Навстречу солнцу

В знойный день по набережной Барханского моря неторопливой походкой шел Сергей Леонидович Карцев.

Достав из кармана легкого белого пиджака платок, он вытер коричневую шею. Даже ему, бывалому пусты-неведу, было сегодня не по себе. В такую жару в Средней Азии не работают, устраивают дневной перерыв и отдыхают в тени деревьев или купаются в новом озере.

Но Сергей Леонидович не думал об отдыхе. В последние дни перед отъездом работы было по горло. Разведывательные экспедиции «Кольца ветров» отправлялись на восток от преображенных пустынь, в еще сохранившиеся пустыни: в дальние степи Средней Азии, в сухие степи Казахстана, дальше в голодные степи и великую пустыню Гоби. Смешанная советско-монгольская научная экспедиция находилась в пути, подъезжала к Чите. Сам Сергей Леонидович во главе большой группы специалистов, куда входили ученые – метеорологи, аэрологи, атомные физики, строители, океанологи и многие другие, должен был отправиться в район Карского моря на корабле полярной флотилии, грузившемся сейчас в Барханском порту.

На морской вокзал Барханска и шел сейчас Сергей Леонидович, закончив в городе все дела. Синяя гладь Барханского моря казалась такой же эмалевой, как и знойное небо. Впереди виднелись решетчатые башни портовых кранов, рядом с ними поднимались мачты многочисленных судов.

Многие корабли на рейде, очевидно, уже закончили погрузку. Флотилия завтра должна отправиться на север. Ей предстоит пройти по каналу в Аральское, ныне пресное и проточное море, подняться по заполненным сибирской водой руслам и поймам до Тургайского канала, пройти по искусственному, рассекающему ровные степи полукилометровому ущелью, стены которого достигают ста десяти метров высоты.

Впереди – великие сибирские реки, полноводные, как в весенние паводки. Близ плотин – шлюзы со стометровыми спусками. А дальше Старый Енисей приведет в Карское море, Сергею Леонидовичу предстоит самому проделать водный путь, который он когда-то наносил карандашом на карту. При воспоминании об этом инженер улыбнулся.

Величайшее счастье человека – видеть плоды своего труда. Эта гладь Барханского моря, аллея платанов, идущая вдоль набережной, белый город с легкими зданиями, тонкими колоннами, плоскими крышами, хлопковыми полями за ним – все это плоды величайшего труда, в котором есть крупица и его, Сергея Леонидовича, усилий.

Прежде в такую жару под ногами пели пески. Предвещая ветер, мелодично звучали сталкивающиеся песчинки, пугая таинственными песнями путешественников. Теперь звенящих песков здесь не было, но у Сергея Леонидовича ныло что-то глубоко в сердце. Он еще раз достал платок и вытер в уголках глаз.

«Действительно, переменилось все вокруг – видно, прибавилось влажности», – усмехнулся он и спрятал платок.

Он уже подходил к огромному, сверкающему белизной стен морскому вокзалу.

Жарко по-настоящему!

Он вошел в просторный вестибюль, отделанный мрамором, и глубоко вдохнул прохладный, освежающий воздух.

– Здравствуйте, почтеннейший! Ну и жара же у вас тут! Только и скрываюсь здесь, под этими сводами, – услышал Сергей Леонидович знакомый ему окающий бас академика Омулева.

– Привет, Михаил Дмитриевич, – негромко поздоровался Сергей Леонидович, пожимая огромную протянутую ему руку.

Карцев удивился перемене, происшедшей с академиком Омулевым. Говорят, глубокие старики уже не стареют. Старый академик словно удвоил груз своих лет. Он уже не сутулился, как прежде, теперь он уже горбился, опираясь на толстую суковатую палку. Здороваясь, он посмотрел на Карцева печальными глазами, и тот задержал его руку в своей, еще раз пожал.

Старик вздохнул.

– Еду с вами, – сказал он. – Поклонюсь стихии, которая его прах приняла. – И вдруг он выпрямился. – Делом его горжусь!.. Для того еду, чтобы дело это продолжить. Небось думаете, зачем холодильники в Арктике? Холодильными машинами стану города арктические отапливать. В тех местах, которые сын мой разведывал.

Сергей Леонидович склонил голову:

– Хорошо ли, Михаил Дмитриевич, с вашим здоровьем в такой путь?

– Что нам делается, – снова вздохнул старик. – Более молодые уходят. Вот вы своей идеей продолжаете дело сына. Как я вам завидую, дорогой! – Он помолчал. – Да и ничего мне не сделается. К тому же не один еду, с дочерью.

– Вот как! Она тоже едет? Позвольте поздравить вас. За ее работу присуждена премия.

– Благодарю от всей души. Вот жду ее. Где-то хлопочет на погрузке.

Карцев невольно вспомнил сцену около стереоэкрана, когда видел Женю в последний раз.

Женя действительно вместе с отцом отправлялась на север. В белом шерстяном костюме, подтянутая, будто на нее и не действовала жара, стояла она у набережной, где ошвартовался пароход, и наблюдала за работой портовых кранов и подъемных стрел корабля. Один за другим взвивались вверх ящики с надписями «Автомат труб» и исчезали в трюме.

Да, она отправлялась на север. Она пожелала сама установить и пустить в эксплуатацию свой Барханский автомат винтового литья, который должен был теперь работать и в Арктике. В спорах с отцом, считавшим, что ей лучше заняться другими вариантами непрерывного литья, комбинированного с прокаткой, она отстаивала свое право и обязанность лично наладить работу первого автомата, переброшенного в Арктику.

Но были и другие силы, которые влекли ее на север.

С виду, пожалуй, Женя не очень изменилась. Как и прежде, она держала голову высоко поднятой, по-прежнему ее взгляд казался чуть холодным, фигура подтянутой. Во всяком случае, она нисколько не стала надменнее оттого, что получила две премии: за техническое изобретательство и за концертную деятельность, широко известную в Средней Азии.

Сергей Леонидович подошел к Жене.

– Вы едете вместе с нами? – обрадовалась она.

– Да.

Глава тринадцатая. Сверкающей дорогой

Корабли шли навстречу солнцу.

Но на этот раз не было в полярном море борзописца, который мог бы кричать о новой армаде советских кораблей.

Пресловутого Джорджа Никсона уже не посылали корреспондентом за океан. Как известно, он выставил свою кандидатуру в сенаторы. Случилось так, что его противником в избирательном округе оказался не кто иной, как его кузен Майкл Никсон. Майкл выиграл бой.

И теперь сенатор Никсон произносит речи не на импровизированных подмостках, как во время «рыжего процесса», а в Капитолии. Правда, почтенный сенатор так и не избавился от прилипшей к нему любовной клички «рыжий Майкл».

Сенатор Никсон внес в сенат билль, рекомендующий строительство сооружений в американской Арктике, которые способствовали бы транспортному сближению континентов.

Билль рассматривается сейчас в комиссиях сената. У него есть противники, но есть и сторонники, в числе которых нельзя не упомянуть инженера Кандербля.

Мистер Джордж Никсон пишет псевдонаучные романы о гангстерах в межпланетном пространстве. Он продолжает пугать читателей армадами коммунистических кораблей, летающих в космосе.

О советской полярной флотилии он уже ничего не мог написать.

Как и в прошлом году, в ней не было ни одного военного корабля. Не было и ни одного ледокола. Во флотилии шли корабли южных морей, никогда раньше не плававшие в полярных водах. Они прошли из Черного моря по Волго-Дону в Каспий, оттуда поднялись по великим каналам через Аральское море и бывший Тургайский водораздел в Енисей и спустились по нему в Карское море.

Этой полярной флотилией любовались жители тундры. Старик оленевод выехал на нартах с шестью оленями к самому берегу. С нарт поднялся новый директор Полярного профтехучилища Иван Вылка. Он набирал в стойбищах будущих полярных радистов, будущих строителей, будущих полярных сталеваров.

Но, конечно, он не мог распознать на борту первого корабля двух девушек, чьи лица были обращены в ту сторону, где над тундрой возвышались решетчатые остовы цехов металлургического комбината близ Голых скал. Горы зубчатым контуром уходили к горизонту. Одна из девушек, черноволосая, худенькая, с темным пушком на губе, затуманенным взглядом смотрела на эти горы, на поднявшийся над тундрой завод. Другая, светловолосая, высокая, стройная, с гордо поднятой головой, не отводила глаз от моря, где скоро должен был появиться флагманский корабль стройки.

Думая о своем, подруги стояли обнявшись.

– Ты счастлива? – спросила Галя.

– Да, – тихо ответила Женя и, улыбнувшись, добавила: – Теперь я буду строить самый северный в мире металлургический цех, – как будто только в одном этом заключалось ее счастье.

Галя улыбнулась и ничего не ответила. Тогда Женя спросила, в свою очередь:

– А ты счастлива? Галя кивнула головой:

– Очень, – и, скосив на Женю свои продолговатые темные глаза, в которых играли смешинки, добавила: – Возглавить геологоразведочные работы по всему побережью вдоль ледяного мола, разве…

Женя понимающе рассмеялась и прижалась локтем к подруге.

Берега давно уже не было видно. На горизонте, над которым висело незаходящее солнце, что-то сверкало.

– Ледяной мол? – прошептала Женя, вопросительно глядя на Галю.

Галя кивнула.

На другом борту судна, тоже вглядываясь в сверкающую ледяную полоску, стояли два старика: высокий, чуть сутулый, седой академик Омулев в черной шапочке и худощавый, с морщинистым лицом, покрытым не-сходящим коричневым загаром, Сергей Леонидович Карцев.

– Итак, голубчик, устойчивый ветер вдоль будущей полыньи, – говорил академик, – уже установлен вами?

– Да, – негромко ответил Сергей Леонидович. – Приборы говорят, что разница температур воды южного и севернее мола уже сказывается.

– Следовательно, можно обнаружить и «Кольцо ветров»?

– Да. Прообраз будущего «Кольца ветров». Оно окончательно появится и станет управляемым, когда физики построят свои установки вакуумной энергии по всей трассе кольца, в нужных местах подогревая воздух, заставляя его двигаться по глобальному кольцу.

– Да. Физики показали, что такая задача разрешима. Древние богатыри выбирали себе меч по руке, – задумчиво сказал академик. – Наш народ создает себе машину по плечу – великую холодильную машину, охлаждающую пустыню. Великий тепловой насос, согревающий Север. Вот уж поистине богатырская машина, в которой земной шар превращен во вращающееся колесо!

Корабль значительно приблизился к ледяному молу. Навстречу шел гидромонитор.

Женя, теребя шарфик, вглядывалась в приближающийся корабль, стараясь разглядеть на капитанском мостике знакомую коренастую фигуру. Вдруг с ледокола в небо взвились две струи, похожие на салютующие стальные шпаги. На недосягаемой высоте струи рассыпались сверкающими искрами, распустились тюльпанами.

Гидромонитор приветствовал своим боевым оружием новых бойцов Арктики. Корабль с двумя устремленными в небо водяными мачтами приближался все ближе и ближе. Ветер дул со стороны струй, и Женя с Галей ощутили на лице мельчайшие брызги. От их свежести становилось радостно на душе. Обе смеялись и махали платками.

Галя оглянулась и увидела на мостике высокую фигуру отца, прилетевшего ночью на лодке Росова. Сейчас, когда сходились в море корабли, эта летающая лодка с воздуха приветствовала их.

На палубе раздались ликующие крики. Волков, стоя у реллингов, указывал на мол и на приближающийся гидромонитор, как бы туда адресуя гремевшую на корабле овацию. Его высокая фигура на мостике корабля была видна и с гидромонитора.

Спокойный с виду Федор успел разглядеть на корабле махавших платками подруг и передал чуть дрожащей рукой бинокль возбужденному, радостному Алексею.

Александр Григорьевич Петров, дядя Саша, поглаживая бороду, смотрел на своих молодых друзей ласковыми, теплыми глазами. Они не оборачивались и не видели этого взгляда.

Вокруг шумели строители. Общий гул покрывал могучий бас Дениса. На корме, глядя в небо, где метеором неслась серебристая стрела с легким оперением, стояла статная Маша Веселова, представляя на торжестве открытия мола создателей «подводных солнц», менявших климат полушария.

Ледокол сближался с новой строительной армадой. Ее пассажиры: метеорологи и физики, строители и геологи, металлурги и механики, шоферы и повара, химики и журналисты – смотрели сейчас на ледовый флагман, на простершуюся за ним ледяную стену, созданную руками человека и призванную сдержать стихию, подчинить ее воле созидателей. Выступающая над водой часть стены казалась солнечным лучом, протянувшимся через все море. Ледяная кромка поднималась выше воды, и об нее разбивались набегавшие волны.

Ледяной мол сверкающей полоской шел от окоема к окоему, неся на себе ажурные мачты с весело вертящимися лопастями ветряков холодильных машин.

…Конец романа,

но не конец Мечты

Весна идет (эпилог)

Мои юные друзья, читавшие мой роман-мечту и вместе со мной перевернувшие сейчас его последнюю страницу! Мои юные герои, мечтавшие вместе со мной о будущем, о великих делах, которые свершаются сейчас и которые мы свершим завтра!

На несколько часов вы стали взрослыми, почувствовали себя созидателями Вам немножко жаль, что почти все, о чем здесь написано, пока только мечта, что нет пока этих удивительных сооружений и не зажжено «подводное солнце». Да пока это мечта, но разве в нашей жизни она не становится действительностью?

Хмурый мой, серьезный Федя! Лицо твое посветлело с тех пор, как ты подружился с гайдаровцами. Доволен ли тем, как описан здесь капитан Федор Терехов? Таким ли ты хочешь быть, таким ли станешь?

Пылкий Алеша с горящими глазами! Какие мысли бродят сейчас в твоей беспокойной голове? Разве могу я или нарисованный мной инженер Карцев придумать все то, что ты или подобные тебе выдвинут когда-нибудь как реальные мечтания людей, строящих завтрашний день?

Внимательный Денис в форменной рубашке ученика ремесленного училища! Разве ты не будешь одинаково гордиться плодами труда своих рук, будь то трубы водопровода или грандиозное сооружение, перерезающее моря?

Майкл в Америке! Если я еще раз побываю у тебя дома, то наверняка узнаю тебя в юном агитаторе и борце за мир, поборнике демократии и справедливости.

Румяный, толстый Витя делает вид, что он не обиделся. Он даже бросил красивую фразу: «Гороскоп моей жизни очерчен ошибочно», а потом буркнул: «А вот возьму и не утону…» Я рад! Я только и хочу того, чтобы Витя не стал похожим на себялюбца, нарисованного в книге. Может быть, об этом он и задумается.

А девочки, обе мечтательные, но по-разному, прочтя роман, немного смущены. Я больше всего виноват перед ними. Я осмелился говорить об их чувствах, о любви и дружбе, которые помогают творчеству, вдохновляют на подвиг.

Женя пытается сказать о другом:

– В конце романа на гидромониторе строители обязательно должны петь. Мне бы очень хотелось сочинить для них песню. Я обязательно буду учиться музыке. – И, почему-то вздохнув, добавляет: – А студенты-геодезисты, наверное, где-нибудь здесь, в Москве. И Маша Веселова с ними. Вот бы ей про себя прочитать.

Галя долго о чем-то думает, потом говорит прямо:

– Такого мальчика, как в романе, то есть Алексея, я бы никогда не полюбила.

Алеша смущается:

– Я и буду другим.

– Посмотрим, – говорит девочка. Сколько в ней неожиданного лукавства!

«Позвольте, – спросят меня, – вы беседуете со своими героями? Разве вы их не выдумали?»

Конечно же, нет! Я не выдумывал, я только пытался представить себе их поведение в завтрашнем дне, когда они станут взрослыми. Потому я и отправился в Арктику, на этот крайний рубеж сопротивления природы, чтобы увидеться там со скромными героями арктических будней. Так жизнь вторгалась в мой роман со всех сторон.

В матросской столовой легендарного «Георгия Седова», заслужившего почетный прикол, в клубе полярников на острове Диксон, в кают-компании зимовки в бухте Тихой, в тундре близ Амдермы, на Новой Земле и на острове Рудольфа моряки, полярники, геологи и строители обсуждали замысел создания с помощью ледяного мола незамерзающей полыньи вдоль сибирских берегов. Они решительно опровергали этот замысел, оспаривали его, потом дополняли, делали реальным, тем самым вписывая главные страницы книги.

Но и когда книга вышла в свет, жизнь продолжала менять мечту, требовать от нее все большей достоверности, даже осуществимости. А что, если не хватит тепла полярных течений? Что, если не вскроется полынья? Нашлись ученые, которые стали в печати спорить с книгой, как с техническим проектом. И по их вине в книгу вошли новые люди, люди передовой науки о глубинах вещества, достижения которой именно у нас используются во имя счастья народа.

Наконец, появилась идея вакуумной энергии, навеянная автору яркой теорией микрочастиц, принадлежащей Илье Львовичу Герловину. Теория эта нашла поразительное подтверждение в экспериментах и опубликована в научных трудах в 1966-м, а потом в 1975 году.

Пусть я буду в чем-то не прав. Я не собирался пророчествовать! Я не выдумывал безаварийных машин и сказочных вещей, «сладкого мира с кнопочным управлением», который якобы будет нас окружать. Я мечтал о главном – о направлении, в котором приложат люди завтрашнего дня свои усилия. Хотел, чтобы это главное показалось бы читателям реальным и осуществимым. Неважно, описанным ли здесь способом или каким-либо другим будет преобразована Арктика, важно то, что она будет преобразована, что сделать это будет по силам людям завтрашнего дня, строителям коммунизма. Свершать завтра великое можно лишь тогда, когда мечтаешь об этом сегодня!

И я решил написать задуманную трилогию «Полярное противостояние» – о разных путях в будущее. Я допишу книги о вас, мои юные друзья, преодолевающих новые трудности, решающих новые, еще более грандиозные задачи. О строительстве Арктического моста, о льдах, пытавшихся вернуться. Мне хочется написать обо всем этом, потому что я знаю, что вы и ваши сверстники действительно переделаете климат земного шара, сделаете землю более щедрой, людей более счастливыми, вы построите коммунизм.

Но не думайте, что я отдаю только вам это счастье, это удивительное время. Нет, я не отпущу вас туда одних! Я еще поживу в этом времени вместе с вами! Потому что уже сейчас мы дышим бодрым весенним воздухом, воздухом Грядущего!

1947–1969 гг.

Арктика – Москва

Лунная дорога

И сладостен, и жутко безотраден

Алмазный бред морщин твоих и впадин,

Твоих морей блестящая слюда –

Лик ужаса в бесстрастности эфира,

Ты крик тоски, застывший глыбой льда,

Ты мертвый лик отвергнутого мира.

М. Волошин (1907 г.)

Часть первая

Зов космоса

В таинственный мир космоса, в беспредельный простор миллионов световых лет… стремится уже не только взглядом человек

Глава первая. Человек за бортом

Человек за бортом!..

Второй пилот Аникин отпрянул от телевизионного экрана. Громов, командир космического корабля «Искатель», вскочил с кресла. Высокий, он уперся рукой в потолок кабины, чтобы не взлететь.

На экране четко был виден американский «Колумб». От него отделился скафандр, с силой выброшенный из люка.

Нет, это не космонавт, осматривающий корпус… Американская ракета была одноместной и… быстро удалялась.

Громов посмотрел на Аникина.

Широкоплечий крепыш с веселым вздернутым носом и внимательными глазами понял его без слов. Он включил дальний радиолокатор, чтобы держать скафандр в поле зрения телеэкрана. Результаты наблюдений поступят в электронно-вычислительную машину. Аникин заложил в нее магнито-ориентированную карточку, задав программу работы.

Громов смотрел на телеэкран. Скафандр был сделан из гибкой пластмассы и точно воспроизводил форму человеческого тела, для которого здесь не было ни верха, ни низа. Распростертое, противоестественно невесомое, с торчащими в верхней части экрана ногами и раскинутыми руками, оно медленно вращалось от полученного толчка.

Громов нахмурился и казался теперь старше своих тридцати пяти лет. У него было массивное скуластое лицо с широкими сердитыми бровями, но с добрыми глазами и высоким лбом мыслителя. Он представил себе, что чувствует одинокий человек в пустоте среди звезд, и передернул плечами.

Разноцветные колючие звезды горели без мерцания мертвым жгучим светом, который не рассеивал окружающей их черноты. Несовместимое соседство света и тьмы было особенно диким и странным близ злобно яркого взъерошенного солнца, огненно косматого, похожего на ослепительную медузу в море мрака.

Странен был гигантский диск уже близкой планеты, не серебристой теперь, а серой, изрытой оспинами. Она напоминала клокотавшую и вдруг замерзшую массу, на которой, как на закипевшей каше в котелке, вздувались пузыри и, лопнув, оставили контуры кратеров. Частью затененная, выпуклая, вся в зубцах гор, шероховатая, рельефная, она казалась мрачным центром чужой вселенной.

– Упадет на Луну? – с тревогой спросил Громов.

Аникин молча указал глазами на считавшую машину. Сигнальные лампочки на ее панели то мигали, то перебрасывали огненные вспышки из конца в конец, отражая работу «электронной мысли».

Точно так же «трудилась» двадцать семь минут назад кибернетическая машина американской коммерческой ракеты «Колумб».

Информационную карточку взял с пульта жесткой, чуть дрожавшей рукой пилот Том Годвин.

На карточке стояла только одна цифра «27».

Том Годвин не смел поднять глаза…

Все произошло так неожиданно!.. Одетый в скафандр с откинутым шлемом, Том Годвин лишь недавно пришел в себя. Инструкция для пилотов коммерческих рейсов в космос предписывала переносить взлет и начало пути усыпленными. Перед взлетом Том удобно расположился в кресле пилота и принял таблетку. В сладкой истоме он бросил последний взгляд через иллюминатор кабины, как через окно нью-йоркского небоскреба, увидел отъезжающую решетчатую башню подъемного крана, далекий забор космодрома и за ним толпу репортеров и работников «Америкголд моторс», первой частной компании, получившей на основе международной космической конвенции лицензию на разработку лунных месторождений. Их недавно разведали искусственные спутники с селеноцентрической орбиты.

Над волнистой линией гор простиралась небесная синь с плывущими высоко облаками, такими земными, знакомыми…

И вот теперь, придя в себя, он ощутил в теле пугающую легкость, а в голове гнетущую тяжесть. Совсем не земное небо, черное, как темь колодца, с вбитыми в него гвоздями звезд, окружало со всех сторон – сверху, снизу, с боков…

По инструкции пилоту полагалось после пробуждения прочесть свою судьбу… Но не по звездам, как это делают модные астрологи в Америке, а по циферблатам приборов.

Автоматы прекрасно вывели ракету на орбиту. Луна почти закрывала правое окно и казалась шершавой. Без следа облаков, она показалась Годвину довольно неприветливым шаром. Кстати, Том в отличие от его космических предшественников, советских и американских космонавтов, так и не увидел земной шар, охватываемый единым взглядом, поистине шарообразный… Теперь Земля выглядела уже диском, огромным, но куда меньшим, чем надвигающийся, тысячеглазый из-за несметного числа оспин-кратеров лунный шар.

Край земного диска был съеден тенью и походил на гигантский полумесяц с расплывчатыми краями и странным рисунком на поверхности, в котором трудно было угадать очертания материков. Их скрывал облачный океан, там и тут закрученный спиралями циклонов.

Стрелки на циферблатах дрожали.

Спина у пилота похолодела. Он не поверил глазам. Указатель топлива непостижимо показывал почти нуль… Годвин откинулся на спинку кресла.

Что случилось? Как мог получиться такой перерасход?! Остатка топлива едва хватит, чтобы посадить ракету на Луну. А о возвращении на Землю не могло быть и речи. Корабль новой конструкции не напоминал «лунный модуль» былой системы, позволившей когда-то Армстронгу первому ступить на Луну. Тогда этот модуль астронавты оставляли у Луны и, покинув его, пересаживались в кабину, ожидавшую их на селеноцентрической орбите. По новым идеям корабль Годвина должен был вернуться после лунного рейса на Землю в своем первоначальном виде. Но без топлива это было невозможно. Сесть на Луну и просить, чтобы туда забросили топливо? Через непроходимые лунные горы одному человеку доставить заброшенное топливо все равно оказалось бы не под силу.

Пилот умел держать себя в руках, даже находясь совершенно один среди звезд и приборов. Недаром он проходил на Земле жестокую тренировку одиночеством.

Он не боялся одиночества. Во всяком случае, считал, что оказаться на Земле за бортом жизни куда хуже, чем лететь хоть и одному на борту надежной ракеты промышленного назначения.

А вылететь «за борт» на Земле у Тома Годвина было много возможностей. Его отец был убит в корейскую войну. Зачем понадобилось погибать Сельвину Годвину, понять было очень трудно… До того как попасть в злосчастную армию генерала Макартура, он работал в Детройте на автомобильном заводе «Америкэн моторс», но остался без работы… Вот и пошел воевать… Он думал, что умеет это делать, набив руку еще в Африке, колотя там фашистов генерал-фельдмаршала Роммеля.

Сельвина Годвина провозгласили в Америке героем, и фирма «Америкэн моторс» даже взяла на себя заботу о его сыне Томе, еще в раннем детстве оставшемся без матери.

Он получил кое-какое образование, а когда подрос, встал к конвейеру…

Но, на беду, в Америке стали покупать меньше автомобилей. Был год, когда остались непроданными 600 тысяч штук. Кроме того, и у Форда, и на заводах «Америкэн моторс» целые линии станков и даже конвейеры начали работать… без людей.

Словом, Том Годвин остался за бортом.

А русские запустили первый искусственный спутник Земли…

Началась космическая эра человечества. Передовая, индустриальная Америка не могла отстать от Советского Союза. Американское правительство не скупилось на расходы. Некоторые сенаторы глухо ворчали, возражая против непроизводительных трат. Но вопрос престижа решал все.

Уже тогда фирма «Америкэн моторс» взялась делать такие ракеты, и не только космические!

Тому Годвину, напоминая кое-где об отце, удалось-таки устроиться. Он изучал ракеты, участвовал в их испытаниях и готов был лететь в космос. Однако в отряд астронавтов, готовившихся в Хьюстоне к полетам, ему попасть не удалось. Там прежде всего требовались летчики, а не парни от конвейера. Однако черед Годвина пришел, когда космические полеты перешли в частные руки.

Соображения выгоды диктовали свои условия. Системы типа «Аполло» казались слишком дорогими. Решено было остановиться на малых, одноместных ракетах. Их пилоты должны были пройти «пытку одиночеством», поскольку некоторые психологи утверждали, что один человек в космосе непременно сойдет с ума.

Том Годвин был готов на все. И хозяева остановили свой выбор на нем. Он был тем человеком, который способен долететь до Луны на дешевом одноместном аппарате, поставить в разведанном из космоса районе заявочные столбы будущих разработок и вернуться на Землю.

Том Годвин надеялся на себя, и он летел в межпланетном пространстве один. Говорят, буддийские монахи в Гималаях добровольно замуровывают себя на несколько лет в каменный мешок, где нет ни света, ни звука… Они остаются наедине с самими собой, отрешаясь от мира, постигая «высшее совершенство», не отвлекаемые от самосозерцания ничем… Впрочем, может быть, это и есть сумасшествие?..

Черт возьми! По сравнению с гималайским каменным мешком космос с его светлыми гвоздиками звезд не так уж плох! Но если ие каменного мешка хоть через несколько лет можно выйти, то отсюда без топлива не вернешься!

И Том Годвин затосковал. Он затосковал вдруг по Земле, по людям, по человеческому голосу… Тоска эта была подобна зубной боли. Том Годвин даже сжал руками щеки. Потом судорожно начал налаживать радиосвязь. Может быть, его считают погибшим или сошедшим с ума?

В наушниках зашуршало. Это были звуки Земли. И вдруг раздался голос, человеческий голос славного парня Клу Шанца:

– Хэллоу, «Колумб»! Я «Америкголд моторс»!

У Тома Годвина даже слезы выступили на глазах. Но разве мог он показать людям на Земле свою слабость!..

– Э-гей, Клу! – бодро крикнул он. – Чертовски рад услышать твой хриплый голос! Только что очухался от проклятого снадобья. Голова гудит, но кости целы. – Он знал, что их беседу запишут на пластинки, ее будет слушать вся Америка. В барах, в квартирах, школах и оффисах. Коммерческому пилоту, если он хочет сохранить работу, надо держаться достойно. – Что там подсчитали астрологи, звездочеты и всякие там компьютеры? – весело спросил он. – Врежусь в Луну? Скорость как надо?

– Все о'кэй! – послышалось в наушниках.

Том Годвин отодвинулся от пульта с приборами.

У него было некрасивое лицо с широко расставленными глазами, чуть простоватое, но мужественное и открытое. Он с неприязнью смотрел на одну из стрелок циферблата….

– Нет, не все о'кэй… – медленно произнес он. – Или указатель топлива врет, как профессиональный свидетель под присягой, или… Черт его знает почему получился перерасход топлива. Чье-то грязное дело!.. Лишь бы сесть на лунный шарик… А по поводу возвращения, – мрачно добавил он, – памятника мне не ставьте. Лучше забросьте мне на место посадки побольше топлива.

Он услышал какой-то шорох.

– Ох уж эти мне помехи! – заворчал он и сдвинул наушники.

Но шорох продолжался. Годвин обернулся и вскочил, едва не взлетев. Глаза его округлились. Вот оно что! Все-таки правы проклятые психиатры!..

– К дьяволу! – крикнул Годвин больше для того, чтобы от звука собственного голоса прийти в себя.

Но видение не исчезло.

Перед ним в облегающем тело скафандре с откинутым шлемом стояла миниатюрная молодая, изящная женщина с чуть сощуренными тревожными глазами и застывшей полуулыбкой на тонких губах.

– Хэллоу, Годвин! Я тоже спала при взлете, – нарочито бодро произнесла она.

– К дьяволу! – взревел, не помня себя, Годвин. – Я вышвырну тебя вон, даже если ты привидение!

– Тогда дайте сигарету, – улыбнулась незнакомка. – Привидения не курят.

– Тем хуже, – сипло произнес Годвин, ухватясь за кресло и садясь. – Духи по крайней мере не имеют веса. Но если вы женщина…

– Вы сомневаетесь в этом? – с вызывающей насмешкой спросила неизвестная.

– В вас, должно быть, фунтов сто… сто лишних фунтов, мэм! – тяжело сказал Годвин.

– Может быть, вы пригласите даму сесть? – сказала она, стараясь установить отношения.

– Гм… Сесть? Мне нужно думать о том, как сесть на Луну, – неприязненно ответил Годвин. – А кабина… вернее, ракета рассчитана на одного… человекообразного…

Молодая женщина мило поморщилась.

Годвин снова вскочил. Его настиг припадок ярости, что с ним иногда бывало. Если бы он дал сейчас бешенству выход, то при его недюжинной силе мог бы выворотить из панели два, три прибора. Но дисциплина взяла верх. Он лишь в бессилии повис над креслом.

Незнакомка спокойно наблюдала за ним.

– О, черт! – простонал пилот. – Разве наберешь сто фунтов! Здесь высчитаны унции…

– Что вы думаете обо мне, Годвин? – спросила незнакомка, присаживаясь на край пульта и покачивая ногой. – Я выдержала взлет отнюдь не в вашем удобном кресле. – Она держалась рукой за какой-то выступ, чтобы не поплыть по кабине.

– Что я думаю, мэм? – раздраженно повторил он. – О том топливе, которое перерасходовано на вас при взлете. Как вы сюда попали?

– Сообщите на Землю. Там ждут этой сенсации, Годвин.

– Слушайте, мэм, черт вас возьми! – вскипел Годвин. – Нам никогда не сесть вместе ни на Землю, ни на Луну. Топлива не хватит. Я вас не знаю. Может быть, вы славная девушка…

– Вы славный парень, Годвин. Включите радио.

– Не торопитесь, мэм. Я даю задание компьютеру. Кое-какой подсчет, прежде чем… Вы сами не понимаете, в какое скверное дело вас впутали. В какое скверное дело…

– Меня? – рассмеялась незнакомка. – Если бы вы знали, кто я!..

– Очень приятно познакомиться, – пробурчал Годвин.

– Эллен Кении, Годвин… Эллен Кении из газеты Хента «Уорлд курьер».

– Мисс Кении?.. Слышал. Это вы придумали «Вавилонскую башню»?

– Вы так считаете, Годвин?..

Глава вторая. Вавилонская башня

Дорожка из перламутровых бликов протянулась по воде. Будто вся из рыбьей чешуи, она мерцала, живая и манящая…

Над скалистыми горами, окружавшими озеро-чашу, вставала полная луна, красноватая и огромная. В ее неверном свете менялось все земное. Каменные вершины, казалось, принадлежали чужому миру, где нет полутеней, где только платиновый свет и черные провалы тьмы, где все углы остры, склоны отвесны.

Катер подходил к берегу. В небо поднималось, становясь выше гор, удивительное цилиндрическое сооружение. Остроносый его купол на мгновение закрыл лунный диск, но луна просвечивала сквозь обнаженные в одном месте ребра.

Катер шел теперь вдоль берега, замедлив ход. И днем и вечером он привозил сюда группы любопытных туристов смотреть новое чудо света.

Башня, гладкая и безглазая, могла бы возвышаться и над небоскребом. Нижняя ее часть была опутана строительными лесами. По обе стороны возвышались решетчатые мачты подъемных кранов.

За низкой бетонной оградой виднелся строительный хлам: бочки, баллоны, металлические балки и листы железа, перевернутая вагонетка без колес… Со столба свисали порванные электрические провода…

Маленькая изящная американка сощурившись смотрела на это запустение, силясь вспомнить: «Рыжая башня уходит под облака, оборванная, без крыши… На песке пустыни – рыжие камни, высеченные, но так и не поднятые наверх… На всем рыжая ржавчина веков. Чья это картина?» Ах да! Питер Бергер, XV век!..

Мисс Эллен Кении вовсе не была туристкой. Внизу под облачным морем, клубившимся меж скал, в городе туристов сейчас шли последние переговоры о возобновлении международного строительства, о чем ей, признанной королеве репортажа, предстояло дать газетный отчет.

Когда-то Эллен Кении, как и все американские девушки, мечтала стать кинозвездой или «Мисс Нью-Йорк», но… она лучше умела скрывать свои чувства, чем изображать чужие, а размер ее бедер и бюста был меньше объявленного для «Мисс Нью-Йорк» стандарта… Пришлось побывать и продавщицей универсального магазина, и одной из «герлс» варьете, наконец, секретаршей бизнесмена, оказавшегося гангстером, – словом, повидать жизнь после колледжа.

Но в маленькой ее головке роились честолюбивые мысли. Она хотела оседлать жизнь. Она воображала себя в древности женой фараона, наложницей французского короля, маркизой Помпадур, даже женой Наполеона Бонапарта. Но в современности нужно было что-то иное, свое. Не состоять при ком-нибудь, а самой стать… например, первой американкой-звездолетчицей! Стала же космонавткой Валентина Терешкова. Почему не Эллен Кении? Однако всё ее попытки проникнуть в Хьюстон успехом не увенчались. От соискательницы требовались такие технические знания, какими. Эллен не обладала. Если нельзя попасть в дом через двери, надо попробовать через окно. Таким окном Эллен Кении представилась пресса. Она попробовала себя на этом поприще и, к радости своей, увидела, что у нее получается.

И не она одна это заметила. Заметили это и газетные боссы. Ей стали поручать репортажи. Тут сказалась ее склонность к космонавтике. И она стала своим человеком на мысе Кеннеди. Она знала всех участников космических полетов, и те знали ее. Она брала интервью и у русских космонавтов, которые летали в космосе вместе с американскими парнями.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что Эллен Кении оказалась на заброшенном строительстве исполинской космической ракеты, которая должна была – доставить международный отряд исследователей на Марс.

Газета стала для Эллен стременем, которое помогло ей вскочить жизни на спину. И жизнь понесла. Эллен держалась за, гриву, щурилась и улыбалась чему-то ей одной известному. Она ведь не собиралась остановиться, осадить своего коня. Нет! Она не только любила быструю езду, она рассчитывала взять препятствие.

Узенькие улочки, островерхие крыши домов, тесно жмущихся один к другому, черепица, электрический огни, неоновые вывески, средневековые стены и современный асфальт… Таков был город туристов. Вечером он шумел. Столики кафе выдвинуты на тротуары, даже на мостовую. Автомобили едва не задевали разноязычных посетителей, которые пили кофе из маленьких чашечек или потягивали из рюмочек что-нибудь покрепче.

Два года в знак разрядки напряженности и в осуществление торжественных соглашений вблизи города туристов строился грандиозный корабль для полета международной экспедиции на Марс, куда не ступала еще нога человека. Но вот уже более шести месяцев все работы были прекращены. Теперь в городе туристов заседал Всемирный космический комитет.

Пресс-конференция ожидалась назавтра, но мисс Эллен Кении получала свои доллары за то, чтобы уже утренний номер газеты «Уорлд курьер» вышел с ее корреспонденцией.

Чутье не обмануло ее. Она вернулась с прогулки на катере как раз вовремя, чтобы успеть включить на ступеньках отеля крохотный звукозаписывающий аппарат, помещавшийся в ее сумочке.

Американский сенатор мистер Мэн покинул заседание Космического комитета прежде, чем оно закончилось. Сказанные им сразу после этого слова облетели благодаря мисс Эллен Кении весь мир:

– Леди и джентльмены! К сожалению, с коммунистами – увы! – нельзя иметь дела. Мы не можем ради международного космического полета нанести ущерб нашей безопасности. Атомное оружие еще остается оружием справедливости, могущим сдержать наступление мирового коммунизма. И мы не станем открывать наши военные тайны… даже во имя разрядки напряженности.

Благообразный джентльмен, респектабельный, внушающий уважение неторопливыми, рассчитанными движениями, сошел со ступеней подъезда и сел в великолепный лимузин «Америкэн моторс».

Эллен Кении захлопнула сумочку. Аппарат выключился…

Заседание Космического комитета продолжалось еще более часа.

Поздним вечером мисс Эллен Кении нашла советского представителя академика Беляева за одним из столиков веранды отеля. Это был сухой, подтянутый, изысканно одетый человек с гладко зачесанными седыми волосами, с узким лицом, тонким ртом и ироническими внимательными глазами за стеклами очков без оправы.

Играл оркестр. Почти не двигались, а лишь топтались на месте сжатые в тесноте танца партнеры.

Меж ними ловко сновали кельнеры, балансируя с подносами в одной руке. Мило предлагали букеты хорошенькие цветочницы с усталыми губами.

– Я призналась бы, что гожусь вам во внучки, господин академик, – заговорила по-русски мисс Кении, – если бы вы оказались скифским богатырем с седой бородой и львиной гривой. Но вы такой экстра-европеец, что и без того не захотите рассердиться, если я посижу с вами.

Академик тотчас встал и придвинул другой стул к столику.

– Прошу вас, – почтительно сказал он и добавил: – К сожалению, о внуках я могу только мечтать. Вы, конечно, журналистка?

– О-о! Вы проницательный и учтивый мужчина, господин академик. У меня невесомый вопрос. Для чего русские мешают закончить международную космическую ракету? Зачем вам непременно дать чужие атомные секреты? Кажется, так у вас говорят по-русски: «Дружба дружбой, а табачок врозь»? Не есть ли это ядерный табачок?

Академик чуть заметно улыбнулся. Мисс Кении невинно смотрела на него зеленоватыми, но не сощуренными, как всегда, а почти круглыми глазами, держа перед собой раскрытый блокнот.

– Смею подозревать, что вам известно, на какое горючее рассчитана ракета.

– О да! На ядерное. Но ведь ракеты до сих пор летали на ином топливе. Зачем выбрано ядерное горючее? Чтобы нельзя было договориться?

– Нет, почему же? – Академик сел напротив Эллен. – Горючее – это особый вопрос.

К их столику подошел молодой человек с галстуком бабочкой, в обтягивающих ноги брючках, с огромными бортами коротенького пиджачка.

– Пардон, вы разрешите, мсье, пригласить вашу даму на вальс? – спросил он по-французски.

– Если это доставит ей удовольствие, – сказал академик, испытующе глядя на журналистку.

Мисс Эллен Кении, улыбнувшись академику, встала. Сумочка и блокнот остались на столе.

Академик заказал две рюмки вермута.

Мисс Кении, положив руку на плечо заранее нанятого ею партнера и плавно кружась в такт музыки, искоса поглядывала на Беляева.

Он не уйдет! Хорошо воспитанный человек не может уйти! А если он дождется ее, то… разговор будет почти интимным…

Танец кончился, и фатоватый партнер усадил мисс Кенни. Она торжествовала. Академик ждал ее!.. И даже заказал для нее вермут!

Но тут появился незваный претендент на танец с ней, вежливый турист, напоминавший самодовольную напомаженную жердь. Так сказала про него мисс Кении, когда он, раздосадованный, удалился, получив отказ.

– Ракеты летали на жидком топливе, – как ни в чем не бывало сказал академик. – Еще Циолковский первый подсчитал, какие могут быть достигнуты при помощи известных видов топлива скорости истечения газов и какие скорости ракеты достижимы при этом.

– О да! Циолковский! – с уважением произнесла мисс Кенни.

– Поначалу получалось, что нагруженный необходимым для полета в космос топливом корабль не сможет сам себя поднять. Кстати, так же получается и сейчас при прикидке звездных рейсов. Строились планы создания заправочных станций, для космолетов на искусственных спутниках Земли или Солнца.

– О да! Искусственные спутники! С них все начиналось! – воскликнула мисс Кенни, отпивая из рюмки маленький глоток.

– Но уже первые советские искусственные спутники удивили весь мир. Оказывается, топливо можно было получить. И его получили в индустриально передовых странах.

– О-о! И люди смогли забрасывать в космос очень много тонн! «Союз», «Аполлон»! Я все помню! А небоскреб, что недостроен на берегу, – мисс Кенни кивнула в сторону озера, – уже не поднять старым топливом? Непременно понадобится ядерное?

– Вот видите. Вы сами сделали вывод, для чего нужно ядерное горючее гигантской ракете. Отнюдь не для того, чтобы нельзя было договориться.

– Извините, господин академик, я хотела слушать ваши возражения.

– Очень мило с вашей стороны. – Академик чуть склонил голову.

– Ядерное горючее… Его нужно ничтожно мало. Уже не будет проблемы веса топлива.

– Это не совсем так, – терпеливо продолжал академик. – Принцип реактивного движения – это выбрасывание назад с большой скоростью газов. Он останется и для ядерного горючего. Что-то выбрасывать все равно придется. Пусть это будут камни, песок – Все, что хотите… Ядерное горючее только нагреет эту инертную массу, превратит ее в газ и выбросит назад, но с большей скоростью, чем это могло сделать прежнее топливо. Однако инертную массу легко пополнить на любой планете.

– На любой планете! – воскликнула мисс Кенни. – Как люди дерзки! Но им не дано достать неба.

Академик чуть заметно улыбнулся.

– Человеку ничего не дано. Он все берет сам. И поверьте, достанет небо с Луной и звездами.

– Зачем ему Луна?

– Луна едва ли не часть Земли. И она ничем не защищена. На ней можно изучать все, что у нас скрыто почвой, изменено водой и атмосферой, а там неизменно.

– Как это страшно, господин академик… неизменно, – сказала мисс Кенни, задумчиво глядя на садившуюся за островерхие крыши Луну. – Неизменность… Ничего не падает, не поднимается. Пылинки лежат без движения миллионы лет. Любой след остается навсегда. Луна мертва.

– Не скажите. Наблюдатели сотни лет не замечали, чтобы на Луне что-нибудь происходило, но еще в 1958 году советский астроном Козырев обнаружил на Луне следы вулканической деятельности. А мы так и не знаем как следует другой стороны Луны, с Земли невидимой. Есть лишь несколько ее фотографий, появились гипотезы о действующих там вулканах.

– Вулканам в аду место. А на небе праведникам.

– Снова хотите, чтобы я вас опровергал? – иронически сказал академик. – Думаю, что на Луне найдется место и вездеходам и людям, не столько праведным, сколько отважным и подготовленным. Они могли бы полететь если не на Марс, то на Луну с кораблем, строящимся неподалеку, но…мистер Мэн боится открыть свои секреты. А мы готовы выполнить все взятые на себя обязательства – конечно, одновременно с нашими заокеанскими коллегами. Я собираюсь сказать это завтра на пресс-конференции.

– Никогда не следует делать завтра то, что можно сделать сегодня.

– Я уже делаю. Более того, приглашаю вас приехать в Москву познакомиться с людьми, которые готовы лететь на Луну.

– Но, увы! Им не на чем лететь.

– Как знать! Мы ведь можем действовать самостоятельно, к тому же теперь наша очередь высадиться на Луне, – улыбнулся академик. – Может быть, ваш рассказ произведет впечатление на сенатора Мэна…

– К сожалению, я могу рассказать пока только о «Вавилонской башне», – сказала мисс Кенни, вставая. – Гуд бай, мистер академик! Может быть, увидимся. – И она протянула руку.

Корреспонденция мисс Эллен Кенни наделала много шуму:

«В давние библейские времена люди дерзко задумали построить башню до самого неба. Но разгневанный Господь лишил их общего языка, заставил заговорить на „двунадесяти языках“. Перестав понимать друг друга, разошлись строители, и заброшенная ими Вавилонская башня покрылась ржавчиной веков, так и не достав до неба.

Но все повторяется в подлунном мире, как говорил великий Пифагор. В наш космический век народы двенадцати языков, подобно древнему Вавилону, дерзнули строить башню-ракету, чтобы достать все-таки небо… Но, как и в библейские времена, разошлись ныне лишенные общего языка строители, оставив недостроенной современную Вавилонскую башню, стоящую теперь в центре Европы символом „международного непонимания“».

Глава третья. Звездолетчики

Мисс Эллен Кенни с высокого берега любовалась золочеными куполами и островерхими башнями города, уходящего от излучины реки в дымку горизонта. «Дворцы высоты» величием современности окружали древний центр. Загадочный, непонятный Западу город! На протяжении веков к нему рвались обреченные победители. Его считают родным люди далеких стран, изучая, как и Эллен Кенни, русский язык. Город нового пути, пугающего необычностью, подвижничеством, дерзостью мечты… Здесь люди в течение десятилетий отказывали себе в комфорте, чтобы строить заводы и восстанавливать разрушенное войной. И они добились чего хотели, им оказалось по силам создать ракеты, сделавшие войну невозможной, ракеты, которые можно было отправить по любому адресу, имея в виду не только город, но даже улицы… и даже с людьми в космос, показав туда дорогу другим.

Академик Беляев предоставил мисс Кенни возможность посетить Космический институт, сообщив имена космонавтов. Мисс Кенни по своей методе явилась на квартиру второго пилота межпланетного корабля Ивана Аникина.

Ее встретил человек с седой головой, энергичным лицом солдата и настороженными глазами.

– Иван Аникин, – представился он.

Очень импозантная внешность для астронавта!

Американка вошла в светлую комнату с низковатым потолком. Русские строят экономно, но много. Они хотят, чтобы все жили удобно. Мягкие современные кресла у маленького столика. Можно сфотографировать исследователя Луны под этим торшером?

Мисс Кенни от души расхохоталась, узнав, что говорит с отцом космонавта, ветераном войны, летчиком, Героем Советского Союза… Его сын, тоже Иван Аникин, – на футбольном матче. Аспирант университета играет центрфорвардом в столичной команде «Спартак».

– О! В Америке вашего сына сразу полюбят! Мисс Кенни старалась выведать все, что возможно.

Оказывается, мать космонавта была военным врачом и выходила в госпитале своего будущего мужа. А Ваня у них младший сын. Есть еще три дочери: мастер химического завода, учительница и актриса.

– Как же вы подумали отпустить сына… на Луну?

– Рассматриваю как боевое задание. Женщины, конечно, поплакали на семейном совете. Парень наш всех слушает, поступает по-своему.

– Наследственность?

– Возможно, – усмехнулся старый летчик. – К тому же просить о Ване приезжал к нам дам академик Коваленков.

– О! Это такой сухой и желчный старый джентльмен, я его видела у академика Беляева.

– Ваня – его ученик и последователь. На Луне важно проверить теорию метеоритного происхождения лунных цирков. Нет воды и атмосферы. Все сохранилось.

– Почему это не сделает командир корабля профессор Громов?

– Петр Сергеевич Громов считает, что лунные кратеры вулканического происхождения.

– Вот как? На Луну летят научные противники? Враги?

– Почему враги? Ваня готовится к полету под руководством Петра Сергеевича и уже души в нем не чает.

– Говорят, русских трудно понять.

– Возможно.

– Ваш сын оставляет на Земле любимую девушку?

– Младшая дочь отпускает Ваню на Луну только потому, что женщин там нет.

– Это прелестно! – рассмеялась Эллен.

После матча Ваню Аникина, как и Громова, можно было увидеть лишь в Космическом институте. Мисс Кении удалось узнать, что молодой профессор Громов, еще работая в Пулковской обсерватории, сделал открытие на краю видимого лунного диска. Он наблюдал там изменения загадочных светлых полос, сходящихся на невидимой стороне Луны. Он считал их вулканическими выбросами и предположил, что на той стороне Луны действует вулкан. В своей докторской диссертации он до мельчайших деталей разработал проект лунной разведывательной экспедиции и перешел работать в Космический институт.

Космический институт!

Меньше всего Эллен ожидала оказаться в спортзале, огромном, с широкими окнами в верхней половине стен. На спортивных снарядах тренировалось множество людей. На турнике «крутил солнце» Аникин.

Эллен с интересом всматривалась в низенького, представшего перед ней крепыша со вздернутым носом, веснушками и веселыми глазами.

Он крепко, как старый знакомый, тряхнул руку журналистке.

– Отец мне все про вас рассказал, – заявил он.

– Постойте! Кто же о ком узнавал?

– Взаимный интерес и симпатия.

– А я знаю, почему вас отпустили на Луну.

– Опасно оставлять на Земле, – рассмеялся Аникин.

Эллен была в восторге. Она спросила о профессоре Громове. Аникин указал ей на вышку перед бассейном, где великолепно сложенный атлет застыл перед прыжком. В следующее мгновение он бросился вниз, два раза перевернулся в воздухе, вытянулся и без брызг вошел в воду.

Эллен побежала к бассейну.

Спортсмен вынырнул. Высокий лоб, чуть спутанные мокрые волосы, внимательные добрые глаза и тяжеловатые скулы.

– О-о! Колоссаль! – восхищенно воскликнула Эллен. – Вы есть профессор Громов?

– Добрый день, – удивленно отозвался Громов, выбираясь из бассейна. Старичок врач подал ему халат.

– Что вы подумаете о полете на Луну? – спросила журналистка, вынимая блокнот.

– Простите, – смутился Громов, – предпочел бы интервью… ну… в одетом виде…

– О-о! Это мой метод. Врасплох. Непринужденность. Интимность.

– Через минуту я приглашу вас в библиотеку.

Эллен огляделась. Она заинтересовалась центрифугой, каруселью с кабинами, напоминавшими кресла пилотов. Центробежное ускорение в несколько раз увеличивало вес сидящих в них людей, как это будет при космическом взлете. Мелькали покрытые испариной напряженные лица темнокожего юноши, китайца и… девушки.

В другом месте люди подскакивали под самый потолок зала, падали вниз и снова взмывали в гигантском прыжке. Их подбрасывала пружинная сетка – батуд. «Лунные прыжки» на Земле.

Громов ушел переодеться.

– О, скажите, док! – обратилась к седенькому врачу Эллен. – Схожа ли психика астронавтов и… самоубийц?

Врач строго посмотрел на американку:

– Не больше, чем бестактность напоминает учтивость.

– Благодарю вас, сэр, – тихо сказала Эллен и покраснела.

Появился Громов – элегантный, в строгом летнем костюме.

– Вы великолепный мужчина, господин Громов! – заметила мисс Кенни. – Вас жаль отпускать на Луну.

– Я еще мальчишкой о разведчиках мечтал. А сейчас они нужны на Луне, куда собирается космическая экспедиция. – Громов открыл дверь в двухсветный зал с книжными шкафами в простенках между окнами и длинными столами под висячими лампами.

Он усадил американку в мягкое кресло у низенького столика с журналами. Эллен взяла один из них – с огромной фотографией Луны на обложке.

– Ах, Луна! – сказала она. – Что вы о ней подумаете?

– Это планета загадок, такая близкая, прекрасно видимая и неразгаданная.

– Вам хочется разгадать тайну ее прошлого?

– И подумать о ее будущем.

– О-о! Даже будущее? – сощурилась Эллен. – Нужны гадальные карты?

– Карты? Только селенографические. Они доведут нас до самого края диска. За него так заманчиво заглянуть.

– Как романтично! – почти искренне воскликнула Эллен. – А вам не жаль расстаться с Землей?

– На Луну стоит лететь лишь во имя Земли. Это ее седьмой континент, последнее белое пятно! Ведь Земля и Луна – это единая двухпланетная система. Мы рискуем меньше, чем Колумб, искавший Индию.

– Ваша Индия – в небе…

– Ее можно рассмотреть в бинокль.

– Я сделаю это сегодня.

– И вы увидите, какой это странный, необычный, трагически красивый и влекущий к себе мир.

– Я уже боюсь смотреть, – засмеялась Эллен. – Вы опасный человек, лунатик, – сказала она, поднимаясь. – Вы можете увлекать за собой.

– Хотел бы увлечь, – встал и Громов, – но не всех удается.

– О-о! – оживилась Эллен. – Я уже слышала о другом лунатике – вашем младшем и непокорном брате. Гуд бай! – Она протянула руку. – Может быть, увидимся.

Эллен остановилась на липовой аллее, разделявшей два корпуса Космического института. Нежно пахло медом. Солнце пригревало. Эллен зажмурилась и вдруг почувствовала, как хорошо на Земле. Потом открыла глаза…

Итак, слева здание… Здесь безумцы или герои хотят ступить ногой на другие миры, а справа здание… Здесь дерзостные люди дотягиваются до этих миров рукой. Да, да! Эллен так и напишет в своем очерке. Луноходы, марсоходы, венероходы!..

Два пути к звездам! На одном – старший Громов, на другом – младший…

Она решительно повернула к белому корпусу, на дверях которого было написано: «Лаборатория дальне-управления». Эллен сощурилась. Как его зовут? Евгений!..

Младший Громов был предупрежден и ждал Эллен в подъезде.

Неужели они братья? Эллен с интересом всматривалась в тонкие, даже нежные черты лица… Только жесткое упорство в подбородке и в уголках губ чуть напоминало брата.

Они вошли в длинную узкую комнату с тяжелыми лабораторными столами, покрытыми паутиной проводов и желтыми пятнами ящичков с приборами.

Скромная миловидная девушка в голубом рабочем халатике поздоровалась с американкой, но та была занята своим спутником.

– О-о! Так вот как выглядят технические гении, создающие современные чудеса! – сказала Эллен, стараясь взглядом смутить молодого человека. – Я думала, что они обязательно лысые и сутулые.

Евгений отвел глаза:

– Вы имеете дело не больше чем с летчиком-испытателем.

– Но ведь вы инженер?

– Как и всякий испытатель современной техники.

– Беспримерное путешествие на небо называется испытанием? Великолепно! А вы тоже тренируетесь? – иронически спросила Эллен.

– Конечно, – ответил Евгений, с интересом разглядывая посетительницу.

– Где же трапеция? – продолжала та словесную игру.

– К сожалению, меня ждут корреспонденты, – уже суше сказал Евгений Громов.

– Корреспондентка, – с укором поправила Эллен.

– Здесь вы одна, но… в пятидесяти километрах…

– Всегда предпочитаю быть одна, – смеясь, объявила Эллен.

Евгений Громов подвел американку к макету танкетки, установленному внутри поворачивающейся во всех направлениях рамы. Гусеницы танкетки не доставали до полу.

Громов открыл дверцу и предложил Эллен заглянуть внутрь.

– Колоссаль! – воскликнула она.

Верхняя часть кузова танкетки – полусфера молочно-белого стекла – изнутри была сплошным телевизионным экраном. Эллен увидела на нем поле, извилистую колею дороги, недавно выкопанный ров, березки, а около них группу людей, видимо журналистов.

Евгений Громов забрался на кресло водителя.

– Подлинная танкетка будет передвигаться по Луне, мисс Кенни, – сказал он, – и все, что вокруг танкетки, я увижу с Земли на этом экране, как сейчас вижу полигон. А на Луне, будь вы там, вы увидели бы на наружном телеэкране мое изображение в кабине.

– Предпочитаю не изображение, – задорно сказала Эллен. – Но кто увидит вас на Луне или Марсе?

– Те, кто отправится туда в экспедицию.

– Вы ведь хотели обойтись без них.

– Мог бы, но… танкетка в состоянии оказать большую помощь. В составе лунной экспедиции будет один из участников, находящийся на Земле.

– Это скорее забавно, чем осуществимо!

Громов отвернулся и, стараясь скрыть смущение, склонился над пультом с приборами. Дверцу он не закрыл. Гусеницы загрохотали, танкетка стала крениться влево, потом вправо, поднималась то носом, то кормой. Макет копировал движение и положение бегущей далеко отсюда танкетки.

Эллен заглянула в приоткрытую дверцу и сразу перенеслась на полигон. Бежали назад деревья, корреспонденты, машущие руками… Она даже ощутила крутой поворот, потом яму…

– Не выношу тряски, лучше асфальт, – сказала Эллен.

Но танкетка двигалась отнюдь не по асфальту. Временами казалось, что она опрокинется. Водителя трясло и болтало, словно он в самом деле ехал по ужасной дороге.

Наконец он, возбужденный, довольный, выбрался из танкетки.

– Как видите, «Вавилонская башня» не нужна, – торжествующе сказал он. – Сможем ездить по любой планете! Как по Луне.

– Луна, Луна! Я отыскала стихи о ней одного русского поэта. Будете слушать?

Громов кивнул, а мисс Кенни вытащила изящную записную книжечку:

И сладостен, и жутко безотраден

Алмазный бред морщин твоих и впадин,

Твоих морей блестящая слюда –

Как страстный вопль в бесстрастности эфира.

Ты крик тоски, застывший глыбой льда,

Ты мертвый лик отвергнутого мира.

– Мы сделаем этот мир нашим седьмым материком. Дотянемся до него. И не только до Луны…

– Вы дотянетесь до других планет рукой? – Эллен закурила сигарету, щелкнув крохотной зажигалкой на наконечнике карандаша. – Скажите, вы боитесь лететь в космос?

Евгений вспыхнул:

– Боюсь? Разве люди, изобретавшие механические руки, чтобы орудовать с радиоактивными веществами, были трусами? Что может быть прекраснее человека?

– Вы любите Максима Горького?

– Вы читали его? – обрадовался Евгений.

– А как вы думаете?

– Мне бы хотелось, чтобы читали. Можно вырвать собственное сердце, светить им, как факелом… Но можно и напряжением мысли и сердца осветить людям далекие, недостижимые миры. Тоже во имя счастья человека.

– Но ваш брат хочет ступить на них ногой!

– Нужен ли такой риск? Ведь дальнеуправляемая танкетка способна все увидеть на другой планете, изучить, ощутить, все сделать, наконец! Ведь у нее есть такие руки-манипуляторы… Это направление уже оправдало себя.

– Я не знаю, кто из вас более дерзок: вы или ваш брат, – сказала Эллен, вставая. – Но желание помогать им там тоже дерзко!

Евгений провожал гостью через лабораторию.

– Вы тоже опасный скромный человек, – рассмеялась Эллен и протянула руку. – Гуд бай! Может быть, увидимся. На Луне, на Марсе, на Юпитере?

Громов смотрел из окна, как шла Эллен по липовой аллее, маленькая и стройная, шла уверенно, ни разу не обернувшись.

Глава четвертая. Летать или ползать?

Электрический поезд остановился у подмосковной платформы. Пассажиры хлынули из вагонов. Вечер был тихий и ласковый. Вдалеке лаяли собаки. Раздался низкий гудок, поезд ушел, и стало совсем тихо.

От высокой платформы до леса, скрывавшего берег реки, над землей стелился молочный туман. Пахло смолой, прелью, чуть-чуть сыростью и свежей масляной краской от пешеходного мостика, перекинутого через рельсы.

Пассажиры шли по нему вереницей, озабоченные и торопливые.

Внизу на перроне горели шары фонарей, в прозрачных облаках бежала неполная луна.

Сойдя с мостика, люди погружались по колено в туман.

Петр Сергеевич и его спутница сошли последними.

Туман, казавшийся сверху сплошным, здесь был редким и прозрачным. Но справа и слева от тропинки он густел, скрывая кусты и кочки старого болотца.

– Будто выше облаков, – сказала девушка. – Вы станете об этом вспоминать, Петр Сергеевич?

– Об этом? Конечно. Я имею в виду туман. Тут на него раздражаешься… Сырость. А там… тосковать по нему, пожалуй, буду.

– Тосковать… по туману, – вздохнула девушка. Они вошли в березовый лесок.

– Не только по туману, – задумчиво сказал Петр Сергеевич. – Вот об этих березах. – Громов рукой коснулся молодой березки. – Что-то мы встретим в чужом мире?

– Не надо! – замотала головой девушка. – Это страшно… Всегда видеть над головой ваш бесконечно далекий мир.

– Что ж делать! Провожали ведь людей в Арктику или Африку времен Ливингстона. Тех путешественников нельзя было увидеть ни в какой телескоп…

– Телескоп! – повторила девушка. – Можно заметить предмет высотой полтора метра… С Земли будут видны ваши движущиеся тени…

– И вы помашете отсюда нам рукой.

Девушка остановилась.

– Я уже сейчас помашу вам рукой, Петр Сергеевич, – грустно сказала она.

– Что вы, Наташа! Разве вы не зайдете к нам на дачу?

Девушка горько усмехнулась:

– Нет, зачем же? Вы там будете своей семьей. А я…

– Наташа! – с укором воскликнул Громов. – Вы у нас как родная!.. И вместе е Женей мне ножку подставляете, – пошутил он.

– Как вам не стыдно? Ведь вы такой… Я знаю, кого могут послать туда. – Она взглянула на Луну и, зябко поведя плечами, накинула на них косынку.

– Милая Наташа… Давно я хотел сказать. Для вас я только полотно, на котором вы рисуете невесть что…

– Я не рисую, а вижу. И все еще чего-то жду… Громов нахмурился и с усилием произнес:

– Не надо ждать.

Наташа отвернулась. Скомкав косынку, она прижала ее к лицу. Потом молча побежала вниз по тропинке.

Громов стоял, борясь с желанием вернуть ее. Наташа скрылась за поворотом. Под березкой что-то синело. Он поднял косынку…

Он знал Наташу еще в Ленинграде, школьницей, когда она приходила к Жене готовить уроки. Петр приезжал из Пулковской обсерватории, отсыпался после «звездной ночи» и, выходя в столовую, заставал «зубрилою» за учебниками, разложенными на обеденном столе.

Они вместе окончили школу и поступили в Ленинградский политехнический институт. Очень трудно уловить момент, когда девочка превращается в девушку, когда отношение к ней вдруг становится иным… Если бы не 1957 год, все сложилось бы не так для Петра Громова и Наташи.

В этом году советская ракета вынесла на орбиту первый искусственный спутник Земли, и межпланетные путешествия стали близкой реальностью. Петр Громов стал работать над проектом лунной экспедиции и перебрался в Москву, в Космический институт.

Евгений, под влиянием старшего брата увлекшийся Луной, еще на третьем курсе института задумал управляемую на Луне с Земли танкетку, проект которой решил разработать в дипломном проекте.

Евгений и Наташа два года спустя закончили институт. Наташу направили в какую-то лабораторию, а Евгений оказался, как это ни странно, в киностудии… Именно там для научно-фантастического фильма о полете на Луну потребовалась спроектированная им танкетка. Он построил свою танкетку, чтобы ее видели с экрана миллионы зрителей, но мало кто из них мог бы предположить, что это подлинная модель будущего лунного вездехода.

Однако фильм этот так и не поставили. Зато луноход сходной конструкции был построен, и Евгений мечтал попасть на его испытания…

Несмотря на приверженность разным направлениям исследования космоса, братья дружили и летние месяцы проводили вместе в альпинистских походах. Петр был мастером альпинизма, впрочем также и мастером-десятиборцем. Евгений уступал ему в легкой атлетике, но трудности горных походов они делили пополам.

Наташу с собой не брали…

Евгений принадлежал к числу людей «одержимых». Он выработал для себя труднейшую программу жизни: работал трактористом на целинных землях, крановщиком в ленинградском порту, был членом автоклуба и даже прославился как автогонщик. Он устанавливал на машинах изобретенные им приспособления, чтобы механизм не сразу, а спустя две-три секунды выполнял его приказы, и все для того, чтобы выработать в себе способность управлять лунной танкеткой, отстоящей на таком расстоянии, при котором электромагнитная волна на путь в два конца затрачивает три секунды. Два раза он попадал в тяжелые аварии, но приобрел удивительные навыки.

И все это пригодилось, когда Космический институт вспомнил о студенческой разработке Евгения и привлек его для работы в вновь созданной лаборатории даль-неуправления.

Как известно, с ее пультов управлялся первый луноход, оставивший на Луне след своих колес… Опыт Евгения пригодился. Он стал одним из операторов, управлявших луноходом. Он освоил управление с запозданием в три секунды и уже задумывался над техникой управления будущего марсохода с запозданием в пять минут…

Так Евгений пришел в Космический институт своим путем. И вместе с Наташей… Она так хотела. Тихая, она всегда добивалась своего.

В Москве отношения Петра с Наташей начали складываться по-новому.

Молодой, доктор наук, профессор, вероятный участник экспедиции на Луну, стремился избежать всего, что хоть чем-нибудь могло его ослабить, отвлечь.

И вот почти накануне полета космического корабля «Искатель» его командир подобрал с земли синенькую Наташину косынку и бережно положил ее в карман.

К даче, которую они с братом снимали близ Космического института, Петр шел медленно, погруженный в раздумье. На веранду поднялся тяжело, словно не он брал с шестом высоту более четырех метров.

На веранде, сидя на стуле с шитьем в руках, спала маленькая старушка. На столе было собрано к чаю, чайник прикрыт мягкой куклой, чашки расставлены, хлеб нарезан, на тарелку наброшена салфетка.

Только оставаясь наедине, забывала старушка про свои годы, казалась себе по-прежнему легкой и ловкой, быстрой и задорной, той самой Настенькой, на которую загляделся видный Сергей Громов с Обуховского завода. Такими же крепкими задорными росли мальчики – старший Петя и младший Женя. Их очень любили не только она и муж, но и свекор. Старик все хотел, чтобы они стали потомственными мастеровыми. Этого же хотел и отец. Петя настырный был, вечно добивался «почему». Росли вместе, а совсем разные. Младшенький не за старшим шел, норовил все по-своему. И дрались, бывало, не разнимешь. Но друг друга никому в обиду не давали.

Не привелось ни отцу – с первых дней войны в подводники ушел, ни свекру – в блокаду старик помер – братьев Громовых на Обуховском заводе увидеть… Своим пошли они путем, и не угадать было тогда…

Вдруг старушка вздрогнула, открыла глаза. В дверях веранды стоял Петр. Она бросилась ему на грудь.

– А ты и чай собрала, словно знала, – сказал Петр, ласково обняв мать и усаживая ее к столу.

– Да я каждый вечер собираю. Все думаю – вот приедете…

– Работа, мама. Сама понимаешь.

– А ты один?

– Заходил за Евгением. Там только Наташа была.

– Так где ж она? – всполошилась мать.

– Разобиделась, убежала…

– Нехорошо это, Петя, – с упреком сказала мать, хлопоча у стола. – Лучше бы ты год назад послушался матери, женился на Наташе.

– Не береди, мама, – Петр резко отодвинул стул, за спинку которого держался. – Как ты не понимаешь! Я уже знал тогда… Не имею я права… Есть дела, на которые можно идти только одиноким.

Мать обернулась и покачала головой.

– Одиноким? А меня разве нет? Петр подошел к ней и обнял за плечи:

– Ты у меня сильная. А я не могу ни ее связывать – пусть будет свободной, ни себя ослабить.

– Думаешь, это от силы у тебя? От слабости. Я, жена подводника, в Ленинграде на пирсе стояла, вас с Женей за руки держала. Глаза проглядела…

– Не надо, мама!.. Я-то знаю твое горе. Потому и о других думаю.

– Неверно это, Петя, неверно… От себя и на Луне не спрячешься.

За верандой послышался шум, распахнулась дверь, влетел Евгений, возбужденный, радостный, сияющий…

– Чай отменяется! – воскликнул он. – Бокалы для шампанского! – И он взмахнул в воздухе завернутой бутылкой.

– Что это ты? Рано еще его провожать, – насторожилась мать.

– А может быть, и не надо его провожать, мама! – загадочно заявил Евгений. – Все в порядке! Вдруг никуда он не полетит.

– Да что ты, Женечка! – удивилась мать. – Столько труда – и не полетит?

Евгений опустился на стул и с грохотом поставил бутылку на стол:

– Поздравьте, наша танкетка блестяще прошла испытания!

– Я этого ожидал, – сказал Петр.

– Ну, тогда можно и выпить, – согласилась мать.

– Танкетка полетит на Луну! Вместо Петра! Вместо людей. А?

Петр молчал.

Евгению стало не по себе. Он ждал взрыва, бури. Он продолжал говорить матери, но смотрел на брата:

– Понимаешь, мама… Человеку незачем быть на Луне. Он не может быть без защиты атмосферы. Пусть за него все сделают автоматы. Их дешевле забросить туда! Недаром мы шли таким путем.

Петр встал:

– Бухгалтерия космоса! Дешевле, проще! Всякий прибор – тупой и бездумный исполнитель! Что может сделать управляемый робот? Что он может сделать по сравнению с человеком, находчивым, изобретательным, ориентирующимся в любом положении, с натренированным телом, которое бесконечно совершеннее неуклюжих машин! Но они могут и должны служить человеку на далеких мирах, находясь там рядом с ним.

– Что ты хочешь сказать?

– Что тебе не удалось подложить мне свинью! Думаешь, испытали замечательную машину, которой можно управлять на Луне, так и не полетят на Луну люди, рейс «Искателя» отменят?

– Почему бы и не отменить?

– Нет, решение иное. Оно мне известно.

– Какое?

– Полетят два «Искателя». На одном мы с Аникиным, на другом – ваша танкетка. А на Луне она нам пригодится.

– А я это знал! Думаешь, телеэкран на ней по ошибке установил? Но все равно танкетка на Луне докажет… что ты там не нужен…. Летали на другие планеты автоматы… Пусть и дальше летают… без вас, «скафандроносцев»!..

– Я там не нужен? – грозно надвинулся на брата Петр. – Ты понимаешь, на что замахиваешься? На самое для меня святое!

– Оставь свой звонкий топот. Сам ты что делаешь? – отступив на шаг, крикнул Евгений. – Только что ревущую Наташу встретил.

– Мальчики! – встала между сыновьями мать. – Да что вы, право!.. В детстве и то так не дрались. Если лететь, так по-братски.

Евгений этой же ночью добился свидания с академиком Беляевым.

Академик, предупрежденный по телефону, сам открыл Евгению дверь. Как всегда изысканно одетый, словно и не спавший, он тихо провел его по коридору, потом плотно запер дверь кабинета.

– Ну, – сказал он, улыбаясь одними глазами. – Если разрешишь, я выскажу все твои бурные мысли. Два взаимно исключающих направления!.. Мы не смеем!., и так далее…

– Нельзя превращать такой удивительный вездеход в ишака, во вьючное животное!.. Он рассчитан на самостоятельную работу, а не на роль помощника! Это доказал еще первый луноход!

– Не торопись. Помощь, может быть, еще и тебе понадобится. Наша танкетка значительно усилит экспедицию, но и члены экспедиции расширят ее возможности. Ты ведь «рожденный ползать». Ни на одну лунную гору не поднимешься. Не так ли? А Луна – планета гор, притом кольцевых. Танкетка через горное кольцо не проникнет, тайну кратеров, к сожалению, не раскроет. Я уже не говорю о той стороне Луны, недоступной для радиоуправления. Перед экспедицией уже не стоит былая цель – оставить первый след человека на Луне. Начинается планомерное исследование планеты.

– Но ведь это же такой риск для людей!

– Ты с нашей танкеткой должен уменьшить этот риск до предела. – Спокойно-вежливый, непоколебимый академик обезоруживал. – Ты коммунист? – спросил он.

– Еще молодой… – смутился Евгений.

– И брат твой коммунист!

– Разве коммунисты не могут соревноваться?

– Могут и должны, но… помогая друг другу.

– А я смогу там действовать самостоятельно?

– Сможешь!.. Иди домой спать. Пожми брату руку.

– Я пожму ему руку. Все время буду жать руку на Луне… железным манипулятором! – многозначительно пообещал Евгений.

Академик, пропуская Евгения вперед, довел его до выходной двери.

– И не забывай, – сказал академик на прощание. – Ты наша связь с ними… Живая. А это очень, очень важно…

На дачу Евгений уже не поехал. Он вспомнил об Эллен Кенни, которой сам же говорил о возможном участии танкетки в экспедиции наряду с космонавтами. А. теперь он пытался «повернуть колесо вспять». Ему стало стыдно.

Но все равно танкетка еще полетит куда-нибудь одна, непременно полетит!

Глава пятая. Лунное золото

Автомобиль мчался по великолепной американской дороге. Она проходила среди фермерских полей по высокому берегу Хэдсон-ривера, другой ее берег в штате Нью-Джерси был скрыт в дымке. За ней угадывались контуры городов. По мореподобной реке плыли барки.

Профессор Гарольд Трипп, близорукий, в огромных очках, пригнувшись к рулю, сам вел машину.

Это был человек тихий и мечтательный, хорошо воспитанный, учтивый и, безусловно, мирный. Он был прекрасным семьянином, имел коттедж в Хьюстоне и виллу во Флориде, умеренные долги, два автомобиля и всеобщее уважение. По воскресеньям слушал проповеди евангелистов и однажды сам выступил о гуманности и отказе от войн.

Нерасчетливый пацифизм, заставивший его отклонить предложение о работе над военными ракетами, привел к тому, что он, много лет возглавлявший один из основных отделов Космического центра, остался без работы. Его отставка могла бы вызвать удивление, но в дни борьбы с. инфляцией, когда резко сократились правительственные расходы на осуществление космических программ, ничто никого уже не удивляло.

С подысканием подходящей работы было нелегко. Университеты жестоко, урезывались в средствах на научную работу. Все больше ученых принимали предложения частных фирм, где им если и не предоставляли прежней свободы творчества, то платили много больше.

Гарольду Триппу пришлось продать свой дом, один из автомобилей, чтобы как-нибудь выжить. Кредиторы наложили лапу и на виллу во Флориде… Жена и взрослые дети безропотно сносили временные затруднения, теснясь в маленькой нью-йоркской квартире на семнадцатом этаже, куда вода поступала с перебоями.

Но как долго все это могло продолжаться?

Поэтому, когда «Америкэн моторс» обратилась к профессору Триппу, это стало семейным праздником. Трипп явился домой, нагруженный ненужными покупками, как добрый старый Санта Клаус.

Он должен был благодарить не только бога, но и самого себя, принимавшего участие в программе создания селеноцентрических геологов-разведчиков, запущенных к Луне как раз перед сокращением расходов на космические цели.

Селеноцентрические разведчики обнаружили из космоса на Луне обещающие месторождения, в частности золота! Очевидно, под лунной пылью были скрыты россыпи золотых самородков, нащупанных приборами с селеноцентрических орбит.

Трипп вернулся к любимой работе уже вблизи Нью-Йорка, но… условия ее и масштабы были совсем иными, чем в Хьюстоне.

Теперь все решал вопрос выгоды. Боссы из компании «Америкэн моторс» не желали ничего слышать о прежних схемах, когда лунный модуль бросался у Луны, чтобы разбиться о ее горы, когда многоступенчатая ракета, запуская корабль, сгорала в атмосфере и астронавты возвращались на Землю в маленькой кабине, составлявшей ничтожную долю от массы стартовавшего корабля. «Америкэн моторс» производила автомобили и желала, чтобы в космос летали «космические автомобили», которые не сгорали бы понапрасну в земной атмосфере, не оставлялись бы на Луне. Профессору Триппу и его новым сотрудникам пришлось идти совсем иными путями, чем пионерам космонавтики в Хьюстоне или под Москвой… Тогда все оправдывалось стремлением доставить космонавтов до цели любой ценой, а ныне требовалось налаживать регулярный космический транспорт… притом с наименьшими затратами.

Профессор Трипп привлек к своей работе авиаконструкторов, создававших стратосферные самолеты. По его мысли, стратоплан за пределами атмосферы превращался в космический корабль, достигая космической скорости без преодоления сопротивления воздуха, а по возвращении из рейса снова становился стратопланом, благополучно приземляясь на земном аэродроме уже с авиационными скоростями.

Специальная информационная служба «Америкэн моторс», всегда знавшая, что происходит у Форда или Крейслера, подсказала Гарольду Триппу, что русские, готовясь к очередной своей лунной экспедиции, вероятно, идут тем же путем.

Стоя во главе правительственных космических программ, Гарольд Трипп, возможно, решал бы проблему на широкую ногу, но теперь… Теперь ему приходилось сжиматься, крохоборничать, ограничиться созданием одноместного космостратоплана «Колумб», хотя в душе он был против полетов космонавтов-одиночек. Но боссы не утвердили бы ничего иного. Пришлось «служить выгоде»…

И вот теперь срочный вызов на виллу к самому президенту компании. Трипп не любил, когда его торопили. Но и с этим приходилось мириться.

Ехать надо было по берегу Хэдсон-ривер. Вилла президента «Америкэн моторс» располагалась неподалеку от одного из заводов компании, где собирались автомобили популярной в стране марки.

Гарольд Трипп любил американские пейзажи. Ему казалось, что все здесь больше, значительнее, чем в Европе: и деревья, и холмы, и река, и фермы, и городки. Каждый из них, пожалуй, мог бы быть столицей какого-нибудь средневекового европейского государства.

Гарольд Трипп не принимал Европы, и, если бы он сам чудом стал американским президентом, он вернулся бы к политике изоляционизма. Слишком дорого обходится американским налогоплательщикам пресловутая помощь всяким европейским, и не только европейским, государствам. Уж лучше бы не урезывать космические программы…

Навстречу быстро летели ярко раскрашенные бензозаправочные станции, аккуратные коттеджи. Изредка встречались пересечения с железной дорогой. На переездах без шлагбаума, хотя поезда и не было видно, полагалось останавливаться. Гарольд Трипп педантично выполнял это требование с тем же усердием, с каким обеспечивал безопасность полетов своих^1 космических кораблей.

Ну вот и коттеджи заводского поселка! Заводская администрация строит их и продает в кредит рабочим, чтобы те, став домовладельцами и понимая, что другой работы на полсотни миль вокруг не найти, воздерживались бы от забастовок. Как известно, домовладелец – плохой член профсоюза, у него уже другая психология.

Трипп тоже собирался вновь стать домовладельцем. Надо присмотреть место на берегу Хэдсон-ривер. Когда-то здесь охотились трапперы и индейцы. В иных местах лес даже выглядел дремучим.

Какая ирония! Гарольд Трипп, потеряв работу в Хьюстоне, получил ее у Хьюстона!..

У мистера Хьюстона был высокий гость – сам сенатор Мэн.

И это, очевидно, не было случайностью. Сенатор только что вернулся из Европы, где участвовал в работе международного космического органа.

Седой негр-слуга в «доисторической ливрее» (эксцентричный каприз хозяина!), в чулках и башмаках с золотыми пряжками (хорошо еще не в напудренном парике!) провел профессора в просторный холл с широкой лестницей, ведущей в личные покои хозяина.

В холле сидели в креслах тисненой кожи мистер Хьюстон и сенатор Мэн.

Хозяин не поднялся навстречу Гарольду Триппу, а лишь кивнул и в знак радушия самолично налил в рюмку виски, пододвинув содовую воду.

Сенатор Мэн пробурчал:

– Хэлло! – и задымил торчащей во рту сигарой.

Негр-слуга принес вновь прибывшему гостю жесткий стул. Это недвумысленно подчеркивало характер приема.

– Хэлло, проф! – без лишних слов начал мистер Хьюстон, упитанный самодовольный человек лет за сорок, могущий олицетворять своей внешностью просперити. – Сенатор Мэн привез новости, которые не позволяют нам больше ждать и слушать вашу болтовню о трудностях.

– О'кэй, сэр, но…

– Что «но»? Что «но»? Понимаете ли вы, проф, что-нибудь, кроме своих формул? Например, кое-что о валютных кризисах? Почему колеблются цены на золото? Нет? Я так и думал. Тогда запоминайте: современному миру нужно кое-что дороже золота для обеспечения валюты. Понятно? Земного золота стало слишком много, его легко добывать, переплавлять в слитки. А они девальвируют не хуже бумажек. Так вот: не слитки, а самородки! Чуете? Только самородки, притом не земные, а ЛУННЫЕ! Понимаете? Это вам не дифференциальные уравнения и всякая там интегральная чепуха! Это будет переворот в мировой экономике! Нам подавайте теперь лунные самородки, чтобы ввести этот новый международный денежный паритет. Истинно богат в мире станет тот, кто получит эти самородки. Один лунный самородок будет стоить дороже тонн золота в банковских подвалах. Ясно?

– О'кэй, сэр.

– Что вы зарядили свое «о'кэй»? «О'кэй» буду говорить я.

В холл развязно вбежала хорошенькая девушка в брючном костюме. Она словно сошла с рекламного щита, такие у нее были вытравленные льняные локоны, сверкающие зубы и широко открытые вопрошающе-наивные глаза, голубые, как само детство…

– Ах, па! Опять вы тут заняты скукотой? – капризно прощебетала она и надула крашеные губки.

Мистер Хьюстон поманил ее, подставляя щеку для поцелуя. Но едва она подошла, шлепнул ее по заду, оглушительно расхохотавшись. Девушка тоже звонко рассмеялась.

– Зовите своих парней купаться, – заявила она, кивнув на Триппа и Мэна, и, покачивая бедрами, направилась из холла.

Гарольд Трипп, пуританин по убеждению, был шокирован. Сенатор Мэн невозмутимо дымил сигарой, недоброжелательно глядя на Триппа.

– «Колумб» должен стартовать немедленно, – объявил мистер Хьюстон.

– Да, но… – начал было профессор Трипп.

– Иначе русские опередят нас… на этот раз не в вопросе престижа, который нужен в лучшем случае для рекламы, а в части захвата лунных россыпей.

– Простите, сэр, но, насколько я знаю, русские намереваются направить на Луну ученых. В частности, такого выдающегося специалиста, как профессор Громов. Вряд ли он заинтересуется золотыми россыпями на Луне, когда рядом ее кратеры.

– Намотайте себе на. ус, который сбриваете, что работать у Хьюстона. – это не бездельничать в Хьюстоне. Здесь делают бизнес. Верить можете в бога, но никак не в порядочность русских коммунистов. Я не знаю, чем займется мистер Громов на Луне, но я желаю, чтобы к его появлению там в нужных, разведанных с селеноцентрических спутников местах уже стояли заявочные столбы «Америкголд моторс». Так отныне будет называться наша фирма – «Американский золотой мотор». О'кэй?

– О'кэй, сэр, но…

– Не угодно ли профессору прочитать «Уорлд курьер»? – проворчал сенатор, не выпуская изо рта сигары и протягивая Триппу газету. – Статья Эллен Кении. Эта бестия взяла интервью у меня вблизи выдуманной ею «Вавилонской башни», как она обозвала международный космический корабль, который не удается достроить из-за коммунистов…

– Какие же решения приняты комитетом, сэр? – почтительно осведомился профессор Трипп.

– К черту Космический комитет! Вам это надо усвоить, проф! – прервал Хьюстон. – Нам вполне достаточно заключенной конвенции о порядке использования месторождений на других мирах. Признаем в этом заслугу сенатора Мэна, развязавшего нам руки, и частную инициативу. Главное теперь – опередить русских, застолбить разведанные на Луне россыпи.

– Я готов продумать это задание.

– У вас нет для этого времени, проф. Лучше скажите, есть у вас наготове парень, которому за долю разведанных приисков можно поручить это дело?

– Том Годвин, сэр.

– Когда вы можете его отправить? Русские уже на старте.

– Да, сэр… но… Не готов еще резервуар жидкого кислорода.

– Обойдется без него! Мало вам обычных баллонов?

– Они будут несколько больше весить. Придется пойти на это.

– Придется, придется! – одобрительно заметил Хьюстон и налил профессору еще рюмку.

В парке, через который проходил профессор Трипп в сопровождении седого ливрейного лакея в башмаках с пряжками, им встретилась стайка хохочущих девушек в купальных костюмах. Они бежали к фуникулеру, соединявшему виллу с рекой.

– Это подружки дочери вашего патрона? – поинтересовался Трипп.

– Нет, сэр. Босс убежденный холостяк. У него нет дочери, сэр. Это секретариат.

Трипп, человек благонравный и богобоязненный, промолчал. Почему-то он подумал о гареме, но тотчас отогнал эту мысль, припоминая детали закончившейся беседы.

Сенатор Мэн на прощание проворчал:

– Помните, Трипп. Победы в космосе всегда были температурой современного прогресса. Гонка с русскими продолжается. Не кажется ли вам, что вы не рискнете отстать?

Да, профессор Трипп не мог позволить себе такого риска. Слишком много у него было связано с победами в космосе: бизнес, имя, семейное благополучие. В конце концов придется пойти на обычные баллоны вместо запроектированного резервуара. Пусть не останется резерва. Придется Тому Годвину справляться «на пределе». Думается, на него можно положиться.

Дорога до Нью-Йорка показалась Триппу много короче, чем до виллы Хьюстона.

В тот же день Том Годвин был предупрежден, что должен отправиться на Луну не позже русских.

В отличие от запуска космических кораблей по правительственным программам старт «Колумба» не освещался в прессе.

Но такая журналистка, как Эллен Кенни, конечно, знала о нем все, вплоть до того, что будут использованы стандартные кислородные баллоны укрупненного типа.

Глава шестая. Волосы Вероники

«В таинственный мир Космоса, в беспредельный простор миллионов световых лет, к сверкающим центрам атомного кипения материи, к звездам, живущим и рождающимся, гигантским или карликовым, двойным, белым, желтым, голубым, ослепительным или черным, в мир феерических комет и задумчивых лун, планет цветущих или обледенелых, в бездонный Космос, мир миров, стремится теперь уже не только взглядом человек…

Силы тяготения собрали миллионы миллионов звезд в правильные объемные, сплющенные в одной плоскости геометрические фигуры, напоминающие колоссальные диски галактических дискоболов. Смотря ясной ночью на Млечный Путь, мы видим изнутри обод такого звездного диска нашей Галактики через всю его толщу. Наблюдая в сильнейший телескоп далекую спиральную туманность в созвездии Волосы Вероники, мы рассматриваем извне обод, но только другого, стоящего к нам ребром диска, чужого, бесконечно далекого звездного мира. Множество таких галактических дисков различимы в небе под самыми разными углами, в том числе и сбоку. Тогда отчетливо вырисовывается огненное колесо со спиральными спицами, поражая строгой единообразностью звездных миров…

Сила тяготения заставляет частицы материи сближаться. Неотвратимо сгущаются туманности космической пыли, и внезапно загораются новые звезды. Извечные катаклизмы Вселенной накаляют до миллионов градусов колоссальные массы вещества, пронизывают бездонное пространство потоками космических лучей, порождают неисчислимые формы материи, создают условия для ее совершенствования, венчаясь тайной тайн Космоса – Жизнью, в которой Природа познает сама себя!..

Даже если исходить из условий, близких земным, жизнь может существовать на великом множестве миров бесконечных галактик. Ведь образование солнечной системы отнюдь не исключение. Планеты, несомненно, существуют у многих звезд. Жизнь, возникнув в самых простейших формах, неуклонно развивается, стремясь к высшему совершенству – мыслящему существу.

Оно всесильно, мыслящее существо, и где-нибудь на планетной песчинке близ светлой точки спирального острова в созвездии Волосы Вероники „оно“ так же оглядывает мир иных вселенных, как оглядывает их с Земли человек…»

Эта вырезка из журнальной статьи неизвестного ей тогда автора висела у Эллен Кенни в ее комнате над туалетным зеркалом. Она любила перечитывать эти строки. Они впервые пробудили в ней неугасимый интерес к космосу, романтическую тягу в неведомые глубины вселенной. Эта статья в какой-то мере определила дальнейшую жизнь Эллен.

Оказалось, что ее автор – русский профессор Громов.

Конечно, Петр Сергеевич не подозревал, встречаясь с американкой в библиотеке института, что виновен в некоторых авантюристических шагах, на которые решилась Эллен Кенни. И что упомянутое им созвездие Волосы Вероники будет иметь для нее такое символическое значение.

Эллен по укоренившемуся в ней обычаю, словно совершая некий ритуал, прежде чем взглянуть на себя в зеркало, прочитала любимые строчки Петра Громова. Желанный космос! Ради него она решилась, решилась… не оглядываться.

Волосы Вероники!..

Эллен возбужденно прошлась по своей комнате с креслами на крохотных ножках и низенькими столиками, с широкой тахтой, на которой можно было лежать вдоль и поперек. Окна выходили прямо в стену соседнего небоскреба, не позволяя ощутить высоты двадцать четвертого этажа.

Эллен закинула руки за голову и одним движением распустила заложенные узлом на затылке волосы. Они волнами рассыпались по плечам. Эллен привычно тряхнула головой, и они пенным потоком заструились по спине. Эллен едва охватила их обеими ладонями.

Волосы космической Вероники!.. Как пишет дальше Громов?

«Космос. В него взволнованно смотрел русский гений Ломоносов, смотрел, как в звездную бездну, где звездам нет счета, а бездне дна… Он, Космос, так немыслимо огромен, что его измеряют не мерами длины, а годами пути лучистой энергии. До одной из далеких галактик в созвездии Волопаса расстояние составляет 230 миллионов световых лет. Пока летел оттуда луч света, на Земле сменялись геологические периоды, поднимались и опускались материки, размножались и вымирали гигантские пресмыкающиеся, и наконец появился, неудержимо развиваясь, Человек. Космическое пространство, чрезмерное даже для воображения, оказалось доступным для острого глаза, пытливого ума, математического анализа, железной логики человека. Оно охватывается его мыслью, осознается его разумом.

Но почему же не раздавлен величием необъятного дерзкий Человек? Ведь никогда не пересечь ему непостижимо огромных просторов Космоса. Ничто в природе не может двигаться со скоростью, превышающей скорость света, и если даже мыслящий безумец найдет способ достичь этой скорости, то все равно ему лететь до далекой галактики в созвездии Волопаса 230 миллионов лет, и его биологические потомки походили бы на улетевшего предка не больше, чем человек на амебу!.. Надо пасть ниц перед потрясающей неохватностью Космоса, перед ужасающей беспощадностью времени, признать ничтожно краткой и жалкой человеческую жизнь!..

Но нет! Стоит послушать, что говорит святотатец, вторгшийся в храм Вселенной. Не пугается он бездонных глубин Космоса, а уверенно вспоминает теорию относительности, утверждающую, что „время космонавта“, летящего с огромной скоростью, будет течь медленнее, чем для наблюдателя, оставшегося на Земле, и если скорость полета приблизится к скорости света, то „время космонавта“, с точки зрения земного наблюдателя, почти остановится… То есть на Земле пройдут года, века, а на звездолете лишь секунды и минуты… Так неужели же за реальные годы своей жизни мудрый безумец дерзновенно пересечет весь Космос, по крайней мере в обозримой с Земли его части? Правда, вернувшись обратно к планете Земля, он может и не застать „древней солнечной системы“, которая уже пройдет свою космическую жизнь…

Безумец или гордец?

Ну что ж! Тем и прекрасен человек, что он горд!»

Если русский Петр Громов властно распахивает ворота храма Космоса, то американка Эллен Кенни станет жрицей этого храма, хотя бы ей пришлось для этого влезть в окно. Она попадет в этот храм, откуда люди шагнут на другую планету.

«Другая планета!

Самая близкая, но отдаленная более чем третью миллиона километров межпланетного пространства неосознанных тайн; самая знакомая на ночном небосводе, но полная волшебного очарования и гипнотической силы; самая безучастная ко всему земному, но поднимающая воды наших океанов в живом дыхании приливов и даже тормозящая вращение Земли до двух тысячных секунды каждый век; самая изученная астрономами, наименовавшими ее условные моря и безусловные горы, но полная необъяснимых загадок гигантских кратеров и светлых геометрических лучей; самая обозримая, но никогда не показывающая человеку оборотной своей стороны; самая родная Земле, будто оторвавшаяся от нее, оставив впадину Великого океана, и самая на нее непохожая, мертвая, безвоздушная, покрытая циклопическими цирками и острозубыми, невыветривающимися скалами, дорогами лавы, равнинами без растений и почвы с золотыми и железными жилами прямо на поверхности…

Удивительная Луна».

Так пусть это будет не только Луна Петра Громова, куда он отправляется…

Эллен остановилась перед зеркалом, решительно взяла большие ножницы и, не раздумывая, обрезала за маленьким ухом прядь волос. Прядь скатилась к ее ногам, свернулась там кольцом. Эллен захватывала все новые и новые пряди и безжалостно остригала свои чудесные волосы, и они, уже чужие, ложились на пол.

В древности Вероника, жена царя Птолемея, ради возвращения мужа с войны принесла в жертву богам свои царственные волосы. Звездочет Котон показал огорченному царю, когда он вернулся, обожаемые им волосы на небосводе, куда взяли их боги. Эллен тоже не пожалела своих волос, принесла их в жертву богу космоса.

Привычно щурясь, она вглядывалась в зеркало, но не видела там себя. На нее чуть растерянно смотрела маленькая, незнакомо привлекательная женщина с совсем коротенькими волосами, «космическая Вероника»…

Эллен наклонилась и потрогала волосы на полу, нежные, пушистые. Она собрала их в горсть и прижала к лицу. Они тонко и грустно пахли. Эллен уткнулась в них лицом и заплакала.

Женщины часто плачут, срезав волосы.

Но ведь косы не помещались в шлеме скафандра… Их нельзя было бы там расчесывать и заплетать…

Об этом сказала Эллен сама миссис Хент, после смерти газетного короля взявшая в свои верные руки дело мужа.

Это была худая, религиозная и энергичная дама с седыми буклями и елейным голосом.

Она благоволила к Эллен и охотно напечатала ее статьи «Вавилонская башня» и «Лунатики», наделавшие, кстати сказать, немало шуму. Она огорчалась, что мисс Кенни все еще не устроила свою жизнь и беззаботно живет одинокой молодой женщиной, привлекающей к себе взгляды мужчин.

Вскоре после опубликования статьи «Лунатики (о братьях Громовых)» миссис Хент вызвала к себе мисс Кенни.

Эллен стерла помаду с губ, вздохнула и отправилась к высокой покровительнице.

Секретарь Сэм с лоснящимся пробором и красивым угодливым лицом успел шепнуть, что у Биг-мэм (Большой Мадам) что-то есть на уме.

«Очередное трудное интервью, поездка в Африку или светский скандал», – решила Эллен, сощурилась и открыла дверь.

Кабинет остался таким же, как при мистере Хенте, совершенно пустой, из стекла и полированного дерева. Холодные, отделанные сверкающими панелями стены, жесткая, блестевшая мебель, огромные матовые стекла окон и тоже матовые стеклянные, но звуконепроницаемые двери.

– Садитесь, детка, – ласково сказала миссис Хент, снимая огромные очки в тяжелой темной оправе, которые делали ее чем-то похожей на покойного Хента, седого, жилистого и привычно здорового дельца, смерть которого вызвала недоумение.

Эллен скромно села на краешек стула и опустила ресницы.

– Вы знаете, как я забочусь о вашей судьбе, Элли, – вкрадчиво начала Биг-мэм. – Я не остановилась бы ни перед чем, чтобы выдвинуть вас вперед. Газеты – вот что может сделать вам всемирное имя, детка. Не просто слава или деньги, даже много денег… Нет! Поколение молодых людей у ваших ног… Что вы скажете на это, дорогая?

– А как вы думаете, мэм? Это не слишком много – целое поколение?

– Для выбора – совсем не так много. Вы стоите этого. Надеюсь, вы сумеете сделать удачный выбор, дорогая. Вы стали бы самой популярной женщиной мира.

Сердце Эллен сжалось. Она слишком все понимала, чтобы не догадаться, к чему клонит миссис Хент. Ведь где-то в глубине души Эллен и сама тайно думала об этом. Но разве можно говорить всерьез? Нужна специальная подготовка, огромные знания, как у Громова!.. Ей это хорошо разъяснили в Хьюстоне.

Эллен искоса посмотрела на Биг-мэм.

– Газеты вышли бы трижды тройным тиражом, – продолжала та. – Весь мир следил бы за вашей судьбой, за каждым вашим шагом… Вы помните об этом парне, проводнике туристов, которого завалило в пещере? Репортеры пробирались в горы и брали у него интервью через щель между камнями. У бедняги была придавлена нога, но он бодрился. Вся страна неистовствовала, захлебывалась от интереса. Печаталось каждое слово о нем. Парень очень хотел пить… А сколько было сделано для его спасения! Вы, конечно, знаете всю эту историю?

– А что вы о ней думаете, мэм?

– Жаль, что он все-таки умер. С вами совсем иное дело. Конечно, надо уметь рисковать. Но мой покойный муж – говорил, что, будь он губернатором или гангстером, самые трудные дела он поручал бы вам.

– От кого же из них я получу задание? – не удержалась Эллен.

Миссис Хент нахмурилась:

– Не надо быть колючей, как кактус. Мы с вами добрые христианки. Я забочусь о вас. Что будут стоить все мужчины на Луне, если там будет женщина!..

На Луне!.. У Эллен пробежал холодок по спине.

– Газета возьмет на себя все расходы. – Миссис Хент откинулась на высокую и узкую спинку кресла.

– Сенсация принесет хороший доход, – борясь с волнением, деловито заметила Эллен.

– Не беспокойтесь, детка, вы получите свою долю. Но ваш бизнес будет куда большим. Вы сможете выйти замуж за короля или банкира, породниться с Рокфеллером, быть может… Целая эпоха будет носить ваше имя.

– Но я не умею управлять космическим кораблем. В Америке есть лишь одноместная ракета «Колумб». «Вавилонская башня», куда можно было бы стремиться попасть репортером, не строится…

– Полно, Элли! Вы ведь свой человек на мысе Кеннеди, который снова стал Канавералом. Нахватались там у астронавтов всего, что надо и чего не надо…

Миссис Хент торжественно поднялась, широкими шагами девы из Армии спасения прошлась по кабинету, остановилась перед маленьким столиком и взяла в руки Библию, потом положила ее на то же место, где она лежала.

– Во всяком деле нужно что-нибудь необычное, запоминающееся, – назидательно сказала она. – Не исполнительность службиста, а дерзость инициативы – вот что привлечет симпатии и интерес. Вы попадете на космический корабль в баллоне из-под кислорода. Это правильно, ибо женщина, подобно кислороду, – источник жизни. Дышать будете через аппарат скафандра, как на Луне. Только вам придется остричь волосы, у вас их слишком много, чтобы они поместились в шлеме. Вам не удалось бы их расчесывать. Впрочем, короткая стрижка считается модной. Вы согласны, детка?

– А как вы думаете?

– Я думаю, как переправить вас на ракету. Вы, кажется, работали секретарем у бизнесмена?

– Он оказался гангстером.

– Так что вы знаете, дорогая, с кем вам придется иметь дело. Но лишь бы цель была святая, дочь моя. Каждый, кто будет помогать нам, сделает угодное богу дело. Это зачтется ему. Решайтесь, дорогая. Мне кажется, что вы из тех женщин, которые могут расстаться с волосами.

И вот «волосы Вероники» лежат у ног Эллен, а она сидит уже не плача и долгим взглядом рассматривает себя в зеркале. Она видит перед собой ту, которая по своей воле, вопреки всем ступит на Луну, полную тайн, волшебного очарования и гипнотической силы, ступит на Луну с ее дорогами лавы, равнинами без почвы и золотыми жилами на поверхности… Из зеркала на нее тревожно смотрела та, кто дерзко первой войдет в таинственный мир миров, мир несчетных звезд и еще более несчетных и неведомых планет, ступит на первую из них… Такого случая не было за всю историю человечества. И не будет больше никогда. Первыми бывают только однажды. Можно ли это упустить?.. Первая женщина на Луне!..

Глава седьмая. Неумолимое уравнение

– Как вас зовут, детка? – спросил Малютка Билл.

– Вероника Лоуэлл, – сказала Эллен, разглядывая знаменитого гангстера, которого знала по фотографиям в журналах, но сама еще никогда не фотографировала его. Не так давно он угодил в тюрьму за… неуплату налога с очень значительных доходов. В тюрьме он давал интервью и вышел из нее, сопровождаемый адвокатами и почитателями, как триумфатор.

Малютка Билл вовсе не был бандитом, соскочившим с обложки комикса. Он не носил мягкую шляпу на затылке, не курил сигар и не говорил на ужасном нью-йоркском жаргоне – сленге. Малютка Билл назывался Антонио Скиапарелли и очень гордился своей фамилией. Ведь итальянский астроном Скиапарелли первый открыл марсианские каналы! Говорят, в итальянском квартале у него жила семья: ревнивая жена и трое детей. Малютка Билл был низенького роста, благообразен, напоминал владельца магазина, был вежлив, жесток, рано полысел, но не утратил подвижности. Конечно, он не был бандитом в обычном понимании слова. Но его бизнес, которым он занимался с большим размахом, не укладывался, мягко говоря, в обычные, допустимые рамки. Хорошо оплачиваемые юристы почти всегда могли доказать, что его действия, в сущности, были законными. В самом деле, что незаконного можно усмотреть, например, в том, что Малютка Билл помогал отправиться в путешествие «без билета» какой-то Веронике Лоуэлл. Если вы подсаживаете безбилетного пассажира в вагон частной железной дороги, то закон этого не карает, он предоставляет администрации дороги возможность взыскать с безбилетного штраф.

– Мне нужно снять с вас размеры, мисс Вероника, – сказал Малютка Билл тоном портного, принимающего заказ.

– Я вешу сто три фунта, – сказала Эллен.

– Что значат сто фунтиков там, где они насчитываются десятками тысяч!..

Малютка Билл не любил пустых разговоров. С заказчицей, с Большой Мадам, как ее зовут, у него особых разговоров о лишних фунтах не было. Когда об этом зашла речь, то она сказала, что все будет так, как угодно богу, важно, чтобы читатели волновались, они станут больше покупать газет. Значит, основная забота сделать для девочки скафандр и поместить ее в баллон, с виду точно такой же, как те, которые будут грузиться в ракету. Подменить один из них будет не так уж трудно. Кто заметит, что у него отвинчивается изнутри крышка. Вероника Лоуэлл! Это имя, пожалуй, в самом деле станет знаменитым…

Малютка Билл в своем бизнесе считал себя вполне добросовестным. Баллон переделывали хорошие инженеры. В нем было устроено сиденье не многим хуже, чем кресло пилота. Пружинные амортизаторы, смягчающие толчок взлета, и прочие премудрости были предусмотрены. Баллон «с содержимым» получился, конечно, тяжелее других, но на руках его никто таскать не будет, а машины лишнего груза и не почувствуют…

Расчет Малютки Билла был абсолютно точен. Фирма, поставлявшая баллоны с кислородом, получила один из них в готовом виде. Он был погружен вместе со всеми в грузовик. Вернее, он уже стоял в кузове грузовика, когда тот въехал во двор завода «Америкэн моторс». Приглашенный из цирка иллюзионист очень искусно скрыл его от взглядов зеркалом, которое исчезало по мановению руки шофера. Оно и исчезло, когда баллоны начали грузить. Баллоны пересчитали, и оказалось, их было уже достаточно, напрасно хотели грузить еще один.

Грузовик благополучно выехал со двора и доставил баллоны прямо в космопорт, где погрузочные краны тотчас поместили их в ракету «Колумб», готовящуюся к полету.

В одном из баллонов сидела Эллен. Она очень страдала, но не от духоты или жары. Чудесный космический костюм, который был на ней надет, автоматически поддерживал нормальную температуру, дыхательный аппарат работал безукоризненно. Эллен могла бы уже чувствовать себя в космосе. Страдала она от другого: от темноты, от кромешной тьмы, которая ее окружала… Это было оплошностью Малютки Билла, но ее не снабдили электрическим фонариком. Эллен не побоялась отправиться в космос, но темноты она боялась… Темноты и тишины… Ей бывало лучше, когда снаружи доносились звуки, грохот машин, крики людей. Но перед стартом ракеты все стихло, и это были самые страшные минуты. Предстоящего взлета Эллен ждала как избавления, она знала, что перегрузка при взлете не превышает перегрузки организма при пикировании самолета, а она сама водила спортивные самолеты и проделывала на них опасные фигуры пилотажа… Кроме того, у нее была пилюля – снотворное средство, которое должен был по инструкции принять и пилот. Взлет пройдет легко, но вот темнота и тишина…

И Эллен приняла таблетку раньше, чем это было нужно для взлета. Сознание затуманилось. Она почему-то подумала о Громове. Увидела себя в спортивном зале Космического института. Люди с пружинной сетки подпрыгивали высоко под потолок. Так будет на Луне… Там будет легко, совсем легко. И она провалилась в пустоту…

Сознание возвращалось постепенно. Почему-то она сначала увидела маму. Мама была жива. У нее было ласковое озабоченное лицо, и она все время поправляла такие знакомые Эллен с детства очки. Потом очки исчезли и милые близорукие глаза стали еще ласковее.

– Мама! – крикнула Эллен и проснулась.

Холодный ужас объял ее… Ей показалось, что она перестала существовать. Она не ощущала себя. Она ничего не видела, ничего не слышала, она… ничего не весила. Вокруг были стенки гроба… Она коснулась их руками. И это было первым ощущением, вернувшим наконец ее к действительности.

Ее тело ничего не весит! Она в космосе! Но, может быть, она погибла при взлете? Нет! Все так, как надо! Она первая американка в межпланетном пространстве, она будет первой женщиной на Луне. Предстоит только открыть крышку баллона и… подружиться с пилотом Томом Годвином. Для настоящей женщины, какой себя Эллен считала, это будет не так уж трудно.

Эллен легко отвинтила крышку баллона и высунула голову. В складском отсеке «Колумба», где хранились баллоны, было темно.

Эллен осторожно выбралась. Вернее держась за край баллона, она легко всплыла из него и ударилась о потолок отсека.

Эллен хорошо изучила план помещения «Колумба», широковещательно разрекламированный в печати.

Ей удалось отыскать люк в кабину пилота и открыть его. К счастью, он не был плотно задраен…

Едва отодвинула она крышку люка, как в грузовой отсек ворвался луч света.

И все страхи Эллен сразу исчезли. Цель ее достигнута. Она летит в американской ракете среди звезд, в вечном космосе!.. Она невесома, значит, двигатели ракеты даже не почувствовали ее веса, или он был предусмотрительно компенсирован Антонио Скиапарелли…

Пилот Том Годвин спал. Действие снотворного еще не кончилось. Очевидно, он принял его позже. Он лежал огромный в кажущемся еще более огромном кресле. Перед ним жили, двигались стрелки приборов, зажигались и гасли лампочки, отражающие работу автоматов.

Но Эллен не обратила на них внимания. Она была заворожена окном впереди. В нем было видно страшное спрутообразное яркое солнце, рядом с которым на неправдоподобно черной саже неба пристально горели немигающие звезды.

А справа была Луна… Она закрывала пол-окна, похожая на огромную учебную карту, объемную, с резкими тенями, заметными больше, чем неровности планеты.

Эллен улыбнулась Луне. Это была «ее Луна»… Потом попыталась понять, что она в ста тысячах километров от Земли… Осознать это все равно было невозможно, и она, как в ознобе, передернула плечами.

Том. Годвин шевельнулся. Эллен спряталась за его спиной, ожидая, когда он проснется.

И он проснулся… Что-то встревожило его. Он стал говорить с Землей… о топливе. Наконец он увидел Эллен… Может быть, испугался, но скорее был раздосадован… Надо сказать, он не очень считался с тем, как должен говорить джентльмен. Может быть, ему не хватало воспитания. Во всяком случае, она старалась установить с ним хорошие отношения и призналась ему, кто она и как попала на космический корабль.

Эллен сидела на краю пульта и покачивала ногой. Скафандр, пожалуй, был даже элегантен. По крайней мере, она выглядела в нем эффектно, откинув шлем за спину…

– Слушайте, мэм, – сказал Том Годвин, вынимая из какого-то прибора информационную карточку. – Понимаете ли вы, что ваш Малютка Билл вместе с миссис Хент не позаботились о том, чтобы вес ракеты не превышал расчетного? Понимаете ли вы теперь, что ваши сто фунтов здесь лишние? – Том Годвин посмотрел Эллен прямо в лицо и невольно подумал, что на Земле она показалась бы ему интересной. Он спохватился и внушительно добавил: – При взлете автоматы делали свое дело, набирали нужную скорость и перерасходовали на ваш лишний вес топливо и теперь…

– Что теперь? – спокойно поинтересовалась Эллен, с любопытством разглядывая обстановку кабины.

Том Годвин взглянул на полученную карточку.

– Вы можете находиться на борту еще 27 минут.

– Поезд подходит к станции? – чуть насмешливо спросила Эллен, отлично понимая, что выйти в космосе негде.

– Нет. В математическое уравнение приходят ваши сто лишних фунтов, и оно становится неумолимым уравнением…

– Можно закурить сигарету? – спросила Эллен, тревожно вглядываясь в суровое лицо астронавта.

– На горение табака тратится кислород. А он рассчитан на одного… человекообразного… – с нарочитой жестокостью произнес пилот.

– Годвин! С вами женщина!

– Черт возьми! В этом вся и беда! – в отчаянии стукнул кулаком по пульту пилот. – Закон космоса не делает разницы между женщинами и мужчинами.

– А вы? – вызывающе бросила Эллен.

– Я не закон, мэм. Я только служака. Вот радиограмма, ответ на мой рапорт о вашем появлении. – И он устало прочитал: – «Выполняйте инструкцию».

Эллен улыбнулась.

– Вы мне нравитесь, пилот! – прежним бодрым голосом воскликнула она. – Я напишу о вас великолепную статью. – Она взглянула в окно на косматое солнце, на выщербленный лунный диск и осторожно покосилась на мрачного пилота. Потом пожала плечами. Какая-то чепуха! Как можно во все это поверить, слишком нелепо и… страшно…

– Слушайте, мэм, – злясь на себя, сказал Годвин. – Вы, конечно, умеете носить платья и строить глазки… Они у вас что надо, – он отвернулся. – Но сильны ли вы в математике? Закон космоса – математический закон.

– Объясните, – невинно попросила Эллен.

Тогда он начал говорить терпеливо, как школьнице:

– Топлива, как подсчитал компьютер, не хватит, чтобы посадить на Луну двух человек. Врученная мне инструкция гласит, что всякий, незаконно оказавшийся на борту космического корабля, подлежит немедленному уничтожению… в данном случае, через двадцать семь… нет, уже через двадцать три минуты…

– Вы шутите, Годвин, – едва сдерживая себя, воскликнула начинающая все понимать Эллен.

– Я хотел бы проснуться, мэм, – упавшим голосом ответил Годвин.

Он с болью смотрел на молодую женщину. Он видел ужас на ее лице. Раздражение против нее сразу исчезло. Что чувствует сейчас она, бедняжка?.. Что привело ее сюда? Легкомыслие, авантюризм или отвага? Что она рассчитывала найти? Шум всемирной славы на Земле и таинственный мир покоя в космосе? Эх, девчонка! Здесь нет покоя! В космосе движется все: ничтожная молекула газового облака и планетная система звезды, одинокий метеорит или медленно вращающийся, но летящий с колоссальной скоростью звездный остров галактики. Здесь нет покоя, как нет пощады или жалости! Законы космоса так же просты и ясны, как притяжение, и так же неумолимы. Энергия, скорость, вес… Лишний вес может находиться на борту еще двадцать одну минуту. Инструкция ясна как алгебраическая формула.

Все это сбивчиво, стараясь теперь щадить Эллен, объяснял ей Том Годвин, космический пилот…

Он встал с кресла, усадил в него Эллен, сам взволнованно ходил по тесной кабине, прищелкивая магнитными подошвами.

Эллен смотрела перед собой расширенными, невидящими глазами.

Что это? Бред?

С неправдоподобной отчетливостью встала перед ней прочитанная когда-то новелла. Почему только теперь, а не после разговора с Биг-мэм? Маленькая девушка в туфельках, отделанных бисером, выслушивает космического пилота, к которому незаметно пробралась на ракету, он объясняет ей «неумолимое уравнение»… Да, да! Так и называлась новелла – «Неумолимое уравнение»!.. Эллен с отвращением читала ее, ей казалось, что автор садистски играет на нервах читателя, что он придумал ситуацию не для того, чтобы показать героизм, а чтобы напугать неизбежностью, насладиться психологией убийства… пусть и вынужденного, но убийства!

И вдруг она почувствовала озноб. Она вспомнила имя новеллиста. Том Годвин! Когда-то ей казалось, что Том Годвин клевещет на американцев… Теперь американец Том Годвин, не писатель, но космический пилот, должен был сыграть в жизни роль, уготованную ему в рассказе его однофамильцем. Значит, тот знал психологию людей космоса, рисовал жизнь во всем ее безобразии. В рассказе пилот взялся за красный рычаг, позволив перед тем девушке поговорить с братом по радио, написать письмо родителям… Потом она превратилась в кусочек льда…

Эллен оперлась локтями о пульт, положила на сцепленные пальцы подбородок, невидящим взором смотрела перед собой.

– Теперь я поняла, что такое неумолимое уравнение. Спасибо, Годвин, – чужим, каким-то пустым голосом произнесла она…

Да, внутри у нее была пустота, пришедшая взамен мгновенному ужасу, который обжег ее холодом. Теперь осталась только пустота.

– Слушайте, Эллен. Это чертовски глупо, – сказал Годвин, в растерянности останавливаясь у кресла.

– Глупо, Том. Очень глупо, – послушно согласилась она.

Они впервые назвали друг друга по имени. Это произошло само собой, непроизвольно и просто.

– И вы так спокойны? – спросил Годвин.

– Нет, Годвин. Нет, Том… Я не спокойна, – не меняя голоса, но доверительно сказала Эллен.

– Вы настоящая девушка! – воскликнул Годвин и отвернулся к окну.

– Сколько осталось минут? – донесся до него усталый голос Эллен.

– Тринадцать, – сказал он, боясь обернуться.

– Она сдержит свое слово, – в раздумье говорила Эллен. – Мое имя будет набрано только крупным шрифтом. Газеты выйдут тройным тиражом…

– Все Хенты подлецы! – в бешенстве крикнул Годвин.

– Моя фотография будет в траурной рамке… Мне бы хотелось, чтобы люди плакали, читая обо мне. Слушайте, Годвин… А вы никогда не читали новеллу «Неумолимое уравнение»?

Том Годвин вздрогнул и покраснел. Когда-то прочитанный рассказ вдруг ожил для него. Он посмотрел на себя, на обреченную Эллен как бы со стороны. Ему припомнилось, что, закрыв книжку, он обозвал космонавта из рассказа палачом.

Годвин искоса посмотрел на Эллен. Лицо его покрылось каплями пота.

– Знаете, что мне хочется, Годвин? – обернулась к нему Эллен, смотря непривычно расширенными глазами. – Поцелуйте меня…

Годвин опешил.

– Вы с ума сошли! – воскликнул он, пятясь, и после паузы добавил: – У меня в Детройте невеста…

Эллен умоляюще потянулась к нему:

– Годвин! Для меня вы – весь мир, который я покидаю. Все, что я знала и любила, все, чего не знала и ждала…

Годвин почувствовал в этих словах столько искренности, отчаяния и в то же время силы, что мог только промычать:

– Да, мэм, но…

– Я такая некрасивая? – вдруг мило, по-женски спросила Эллен и поправила волосы. Она оставалась женщиной, маленькой, обреченной, но обаятельной женщиной…

– Что вы, Эль! – только и нашелся сказать Годвин.

– Том! – почти плача, воскликнула Эллен, притянула к себе голову Годвина и прижалась к его губам в долгом поцелуе.

Он тоже целовал ее, целовал, вкладывая в поцелуй все объявшие его чувства.

Потом она откинулась на спинку кресла и сказала с горькой иронией:

– А я всегда говорила, прощаясь, «может быть, увидимся…».

Глава восьмая. «Искатель»

– Ну как? Упадет на Луну? – глухо спросил командир «Искателя».

– Проверяю ответ, – отозвался Аникин.

Громов подошел к окну. Магнитные подошвы ботинок, прилипая к полу, позволяли ходить по кабине и при невесомости.

В окне виднелось красноватое, как на закате, солнце. Если бы не огненная корона на черном небе, оно было бы совсем земным. Громов нажал кнопку. Пленка светофильтра сбежала с окна. Ворвались ослепительные лучи космического светила, не живительно ласковые, смягченные атмосферой как на Земле, а яростно резкие, жесткие, жестокие…

Аникин, не поворачивая к командиру лица, чтобы не смотреть на солнце и не встречаться с Громовым глазами, сказал:

– Никуда и никогда не упадет. Станет вечным спутником Луны. Орбита – вытянутый эллипс. Пройдет над лунными горами и уйдет далеко к Солнцу…

Из репродуктора послышался бас академика Беляева, начальника штаба перелета:

– «Искатель»! «Искатель»! Я – Земля!

Громов сел к пульту и пододвинул почти вплотную к себе микрофон:

– Я – Громов. Слушаю, Василий Афанасьевич.

– Определили орбиту?

– Станет спутником Луны. Кто этот несчастный?

– На борту «Колумба» оказалась журналистка Эллен Кенни.

– Эллен Кенни! Она же была у нас!.. Называла нас лунатиками…

– Американский пилот Том Годвин получил приказ выполнить инструкцию и уничтожить незаконного пассажира.

Громов перевел взгляд на экран. Скафандр по-прежнему был опрокинут ногами вверх и медленно поворачивался. Раскинутые руки уходили за край экрана, но колпак шлема был отчетливо виден в его нижней части.

– Если бы он уничтожил ее, он не надел бы на нее шлема, – сказал Громов. – Что это? Жестокая пытка временем или надежда на нашу помощь?

– Оказать помощь можете, если вам позволят резервы топлива. Решение за вами, Петр Сергеевич, – закончил академик.

– Ваня! – позвал Громов, выключив связь.

– Есть дать ведомость резервов, – угадал приказание Аникин.

Громов встал к окну, уперся руками в его раму. Перед ним были острые гребни кольцевых гор, черные резкие тени, извилистые трещины, дикий контрастный ландшафт. Желанная планета…

Аникин пододвинул Громову конторскую книгу.

– Задавай программу электронно-вычислительной машине, выбросить все, что возможно, – скомандовал Громов. – На борту нас будет трое…

Сравнительно недалеко от «Искателя» шел второй такой же корабль – «Искатель-II». Вместо кабины звездолетчиков на нем помещалась танкетка Евгения Громова.

А в Москве в лаборатории Космического института внутри макета летящей в космосе танкетки сидел Евгений Громов. В окнах-телеэкранах он видел небо мрака с мертвыми огнями звезд и ослепительным спрутом Солнца, надвигающуюся Луну цирков и теней. Со штабом перелета он поддерживал связь через обычный телефон, перенесенный из лаборатории. Раздался звонок, и Евгений снял трубку:

– Слушаю, Василий Афанасьевич. Не может быть! Это невероятно! Позвольте, я оставлю управлять ракетой Наташу, сам забегу к вам… хорошо. Остаюсь… Будет исполнено.

Евгений открыл дверцу макета танкетки. Часть черного, усеянного немигающими звездами неба и край Луны с острыми зубцами гор отошли вместе с дверцей.

– Наташа! – громко крикнул Евгений. – Ты слышишь, что творится?..

– Я здесь, Женя. – Наташа выбежала из соседней комнаты. Порывистая, она остановилась перед дверцей, тяжело дыша.

– Нам приказано изменить место посадки… – сказал Евгений. – Сесть рядом с «Колумбом», где бы тот ни опустился. Что там стряслось?

– С «Колумбом» потеряна связь. В космосе женщина… – выпалила Наташа.

– Какая женщина? Что за чепуха!

– Тебя не отрывали, Женя, пока ты вел ракету… Тому Годвину приказали выбросить женщину, журналистку Эллен Кенни.

– Как же она там оказалась? Погибнуть так нелепо!

– Из-за нее еще могут погибнуть Петр и Ваня Аникин, – с тоской сказала Наташа. – Они пойдут на пересечение с ее орбитой.

– Ах вот как! Так мне спуститься около ракеты Годвина! Ну, хорошо же. У меня будет с ним мужской разговор!

– Женя, будь осторожен. Танкетка может очень понадобиться. Для Петра… – тихо добавила Наташа.

Евгений захлопнул дверцу макета.

Громов выжидательно повернулся к Аникину. Рубленые черты его лица стали еще резче. Казалось, он уже знает ответ…

– Математика – точная наука, – смущенно сказал Аникин и протянул командиру информационную карточку. – Если пойдем догонять, резерва топлива не хватит. На Землю всем троим не вернуться…

Громов поморщился:

– Читаешь как смертный приговор.

– Так это и есть приговор. Ей или всем нам. Лицо Громова окаменело.

– Высший суд математики… А есть еще совесть и долг. Меняем курс. Пересечем ее орбиту. Приготовиться!

– Петр Сергеевич! – Аникин вскочил. – Не могу я… Инструкция… Земля!..

– Прекрати, – отрезал Громов. – Если человек за бортом, капитан не запрашивает порт.

– Но, спасая, он не идет ко дну!

Громов положил руку на плечо Аникина и заставил его сесть:

– Слушай, Иван. Знаешь ли ты, что такое женщина? Аникин пожал плечами.

– Это жен-щи-на!.. – вкладывая особую силу в это слово, произнес Громов.

– А если был бы мужчина? – буркнул Аникин.

– А ты в бою не пришел бы на помощь бойцу? – быстро спросил Громов.

Аникин не нашел, что ответить.

Громов сел за пульт управления. Аникин почувствовал, что его прижало к сиденью, тело налилось свинцом, в глазах потемнело… Заработали двигатели, меняя курс, выводя ракету на новую орбиту, расходуя невосполнимое топливо…

Снова появилось ощущение падения, какое бывает лишь во сне. Вернулась невесомость, стала кружиться голова.

Аникин сидел хмурый.

– Так держать, – скомандовал Громов.

– Есть так держать! – повторил Аникин и мрачно добавил: – А как вернемся… втроем-то?

Громов, надевая скафандр, внушительно сказал:

– Сначала выполни долг человека, докажи, что имеешь право на возвращение. Разве ты мог бы вернуться… преступником?

Аникин вскочил. Словно сжался весь в комок, лицо его побледнело, но было решительным.

– Командир! Я буду преступником, если выпущу вас в космос!

Громов удивленно посмотрел на него с высоты своего роста. Аникин цепко ухватил его за руку, мешая одеваться.

– Ах, вот как! – Лицо Громова побагровело. Он, в свою очередь, схватил руку Аникина.

Руки дрожали в предельном напряжении. Оба неотрывно смотрели друг другу в глаза. Трудно сказать, была ли это борьба рук или борьба взглядов.

Аникин расслабил руку и отвел глаза.

– Чтобы ты теперь на всю жизнь запомнил, что такое женщина! – сказал Громов. Потом улыбнулся.

– Есть, – пробурчал Аникин, усаживаясь в кресло. – Запомню на все оставшиеся две недели… пока кислород не кончится…

Громов надел космический костюм с откинутым за спину колпаком шлема. Он следил за экраном локатора и все время менял увеличение, потому что изображение росло, не умещаясь на экране. Летя к точке пересечения орбит, он приближался к «Искателю».

Время текло бесконечно медленно, но настал наконец миг, когда Громов выключил локатор. Экран потух. Одинокий скафандр был виден меж звезд через окно. Он летел ногами вперед…

Аникин включил дюзы торможения, уравнивая скорости.

Громов взял ракетницу, напоминающую дуэльный пистолет, и молча пожал Аникину руку. Но тот вскочил и обнял командира.

Громов вошел в воздушный шлюз. Аникин запер за ним дверь, включил насосы, перекачивавшие воздух из шлюза в кабину.

Перед самым лицом Громова, прикрытого прозрачным колпаком, двигалась стрелка манометра. Она дошла до красной черты. Наружный люк открылся сам.

Перед Громовым был черный, беспредельный простор миллионов световых лет, сверкающих центров атомного кипения материи, звезд горящих и рождающихся, планет цветущих, выжженных или обледенелых, бездонный мир миров, в котором человек ничтожнее песчинки.

Озноб прошел по спине у Громова. Магнитные подошвы словно приросли к металлу «Искателя», лоб покрылся потом, который нельзя было вытереть.

Но Громов шагнул все-таки вперед, оттолкнулся ногой и почувствовал, что летит в пустоте. Мир звезд закрутился перед ним огненным колесом.

Пока Петр Сергеевич был в ракете, он находился среди знакомых вещей, рядом был Ваня, а здесь… Громов закусил губу и почувствовал соленый вкус во рту. Очень трудно было повернуться. На Земле он тренировался в затяжных прыжках с парашютом, но сейчас земные навыки исчезли. Тело его при прыжке получило вращение, с которым, казалось, невозможно справиться. Он мог ускорить или замедлить его, разбрасывая руки или прижимая их к телу, но остановить вращение не мог никак.

Собственно, он не ощущал его. Вращался сам небосвод. Когда он прижимал к себе руки, косматое солнце превращалось в огненный круг, а звезды исчезали в сетке светлых нитей… Носились вокруг него по кругу и скафандр, цель его путешествия, и ракета, которую он только что оставил.

Громов нацелился в «Искатель», нажал спусковой курок ракетницы, и тотчас корабль понесся уже не по кругу, а по развертывающейся спирали, он стал удаляться, словно Аникин решил бросить командира в межзвездной пустоте.

Одинокий же скафандр тоже по спирали стал приближаться. Человек в нем, очевидно, уже давно потерял сознание, если вообще был жив.

Используя как внешнюю силу легкую отдачу ракетницы, Громову наконец удалось остановить вращение.

Звезды, солнце, ракетный корабль и скафандр остановились, тревожно замерли. Двигался только Громов, приближаясь к скафандру. Он старался разглядеть в шлеме лицо межзвездного скитальца, но приходилось смотреть почти прямо на солнце, и оно слепило.

Наконец Громов налетел на скафандр, крепко обхватил его и почувствовал, что начал снова вращаться, но теперь уже вдвоем. Солнце помчалось по огненному кругу, звезды чертили в черном мраке золотую сеть.

Аникин с волнением наблюдал за маневром командира. Два скафандра сначала вращались, как в борьбе, потом замерли в дружеском объятии.

– Петр Сергеевич, жива ли она? – спросил Аникин по радио. Ему вдруг стало страшно от мысли, что Громов оттолкнет сейчас от себя труп и вернется на корабль один.

Но Громов крепко обнимал скафандр.

– Приготовь нашатырный спирт и водку, – послышался его голос из репродуктора.

Громову не сразу удалось добраться до люка. Он ударился о корпус ракеты, ближе к хвостовым дюзам. Пот заливал ему глаза, казалось, что они полны слез. Может быть, это так и было.>.

Хватаясь одной рукой за наружные скобы, другой держа спасенного, он достиг наконец люка шлюза. Люк был открыт, ждал его. Громов ступил словно в свой дом.

Аникин не мог побороть дрожь, смотря на стрелку манометра. Наконец она показала, что давление в шлюзе и кабине одинаково, и дверь открылась.

В кабину медленно вплыл чужой скафандр с невесомым телом человека.

Аникин принял его на руки и заглянул в прозрачный шлем. Какова она, побывавшая меж звезд?

Глаза Аникина широко открылись. Громов откидывал шлем спасенного.

Звездолетчики рассматривали некрасивое лицо с тяжелым щетинистым подбородком, широко расставленными глазами и неожиданно смешной ямочкой на правой щеке…

Том Годвин!..

– Позвольте снять шляпу и уступить стул, – сказал Аникин. – Вот оно, самое тонкое, самое красивое!

– Брось дурить! Это и есть самое лучшее, самое красивое, что только может сделать человек!..

– Да… человек! – протянул Аникин.

– Он решил по-своему неумолимое уравнение. Такое решение не приходило в голову его хозяевам. Они считали космос жестоким и всесильным, а этот простой американский парень…

– Настоящий парень. Он не стал бы вам мешать.

– Нашатырь! Водку! Растирай как следует. Теперь забота о ней, о мисс Кенни. Надеюсь, он включил автоматы спуска.

Звездолетчики расстегнули скафандр американца, растерли ему грудь, дали понюхать нашатырного спирта, потом влили сквозь стиснутые зубы водку.

Американский пилот вздохнул, открыл глаза, зажмурил их, словно боясь проснуться, наконец снова открыл и улыбнулся.

– Русские, – прошептал он. – А я радировать не посмел.

– Будем жить! – сказал Громов по-английски, потрепав американца по плечу, и добавил: – Вместе.

Часть вторая

Планета пепла

Полная и безусловная тишина вечно стояла там, где не было звуков и не было ветра, более того, не было воздуха, который передал бы звук, не было дыхания и всего, что дышит, не было жизни…

Глава первая. Лапа

Над сверкающими в лучах солнца скалами в черном звездном небе появился хвост кометы.

Комета быстро росла, минуя одно созвездие за другим. Она летела к Луне хвостом вперед.

Совершенно беззвучно, без всякого грохота вырывались из дюз раскаленные газы, тормозя снижающийся космический корабль.

Могло показаться, что кинолента с заснятым взлетом ракеты запущена сейчас в обратную сторону. Все медленнее падало, наконец почти повисло над скалами серебристое тело. Огненный луч уперся в камни, сдул с них вековую пыль. Клубы дыма и пыли впервые за многие лунные века расплылись внизу…

На серое облако, как на мягкую подушку, осторожно садился космический снаряд. В нижней части аппарата появились три металлические лапы, полускрытые дымом.

В настороженной тишине одна из лап оперлась о лунную скалу, словно осуществляя межпланетное «рукопожатие».

Потом коснулась лунного камня и вторая лапа, а третья? Третья повисла над обрывом.

Ощутив опору первой лапы, послушные автоматы в тупой исполнительности выключили дюзы. Исчезло пламя, но продолжал еще клубиться дым.

Серебристый каплевидный гигант стал крениться. Беспомощным движением слепца искала протянутая лапа опоры. Под нею была пропасть.

Опасно накренился межпланетный корабль, но никто не выправил ошибки автоматов, не включил дюзы, не предотвратил падения.

В немом ужасе застыла у окна единственная пассажирка корабля, так и не опомнившаяся после исчезновения пилота…

Пилот исчез, зайдя ей за спину, когда она сидела в кресле, закинув назад голову, готовая к удару в висок или выстрелу из револьвера, который сама же вынула из сумочки. Этой игрушкой она хотела устрашить космического пилота, теперь исполнителя закона космоса, закона бессмысленного, жестокого, неотвратимого.

С горькой иронией она сказала:

– А я говорила: «Может быть, увидимся».

Никогда он не увидит ее, никогда…

Но истинный смысл этого она поняла, лишь заметив на пульте записку: «Включил автоматы спуска и сигнал бедствия. Бог да поможет вам, Эль, на Луне. Том».

И больше ни слова.

Он ушел, уступив ей жизнь и место в ракете, которая расчетливо снижалась теперь над лунной пустыней.

Том Годвин по-своему решил неумолимое уравнение, а маленькая Эллен Кенни вдруг в холодном ознобе ощутила, что она совершенно одна в космосе, беспомощная и обреченная.

Она сидела в кресле пилота, сжав виски ладонями. В репродукторе слышалось имя Тома Годвина. Его вызывали с Земли. Очевидно, он ничего не сказал о своем решении, о своем поступке. Эллен не отвечала. Ей казалось кощунством отозваться вместо Годвина, заставить людей на Земле содрогнуться при звуке ее голоса.

Луна приближалась. Эллен летела уже не в космосе, а над гигантской, распростершейся под нею страной острых гор.

Ракета сама собой поворачивалась, лунные хребты были теперь под кабиной пилота, но поверхность планеты все равно была видна в боковые окна… Горизонт казался огромным, но четким, не расплывался в дымке, как на Земле…

Все ближе были лунные скалы.

С болью обреченности воспринимала Эллен неземной пейзаж, жадно впитывала каждую его деталь. Ах, если бы она могла его описать! Но этого никогда не будет.

И все же…

Как поражали эти дикие скалы, сверкавшие платиной на фоне._ черного звездного неба! Раскаленные разящим солнцем, они возвышались над пепельно-серой равниной, крутые, отвесные, как грозные берега взбешенного моря. Но море здесь было твердым, каменным, мертвым, засыпанным тысячелетней пылью. Трещины, широкие и извилистые, с острыми краями пропастей, там и тут разрывали его. Резкие тени гор были кромешной тьмой среди белого дня. Они поглощали часть равнины, казались провалами в бездну.

В мире без полутонов и полутеней, где нет рассеянного в воздухе света, все, что под солнцем, – ослепительно, что не освещено – невидимо.

Платиновые скалы круто, без уступов, уходили ввысь, превращаясь в горный хребет, зубцами закрывший горизонт. В противоположной горам стороне он был удивительно близким и выпуклым, как огромный холм.

И конечно, ни кустика, ни травинки не увидела Эллен вокруг. Здесь ничто не росло. И здесь не было движения. Ни один камешек не скатывался с крутых склонов, ветер не тревожил пыльный налет, не вздымал слежавшиеся хлопья, не гнал их над камнями. Полная и безусловная тишина вечно стояла там, где не было звуков и не было ветра, более того, не было воздуха, который передал бы звук, не было дыхания и всего, что дышит, не было жизни… И самое время, казалось, не властно было что-либо изменить в неизменном лунном мире, где ничто не начиналось и не кончалось, где все уже кончилось.

И все же он был странно красив, этот мрачный лунный мир, первозданно дикий, ничем не тронутый, ни ветром, ни временем, отталкивающе страшный и притягательно таинственный.

Эллен ощутила крен корабля. Мелькнуло вверху черное небо космоса, наклонились готовые рухнуть на Эллен лунные скалы.

Она судорожно вцепилась в ручки кресла, пол кабины уходил из-под ног.

Потом все завертелось. Приборы пульта оказались над Эллен. Разжались ее руки, она вывалилась из кресла, ударилась о потолок, который был теперь внизу.

Серебристая ракета с надписью «Колумб» сорвалась в пропасть… Она задевала выступы обрыва, подпрыгивала на них и скатывалась все ниже, изуродованная, с вмятинами, потеряв усы антенн, обломав посадочные лапы.

Будь это на Земле, от аппарата давно ничего не осталось бы, но здесь, на Луне, где тяжесть была в шесть раз меньше, соответственно медленнее набиралась скорость падения. И только на Луне мог задержаться на незаметном выступе корабль, повиснув над пропастью.

Оглушенная Эллен уцелела только потому, что успела надеть перед посадкой колпак шлема на голову. Удар о потолок кабины пришелся по колпаку и передался на плечи.

Все же сотрясение было очень сильным. Перекатываясь по кабине, Эллен несколько раз ударилась головой о стенки шлема и почувствовала, что куда-то проваливается.

Неизменен лунный мир. Недвижимы даже тени. Казалось, ночь никогда не сменит этот ослепительный день…

По крайней мере за то время, пока Эллен была без сознания, тени если и передвинулись, то неощутимо. Можно было подумать, что Эллен очнулась через несколько минут, а не через несколько часов. Сутки на Луне равны земному месяцу.

Сознание возвращалось постепенно. Все плыло перед взором: свод потолка, ночное небо в проеме…

Где она?

Слезы затуманили сводчатый потолок, он вдруг превратился в зеркало, в которое смотрелась космическая Вероника, отстригая себе пряди волос…

Волосы Вероники! Планетная песчинка где-то в глубинах созвездия… и ужас перед необъятностью космоса.

Эллен приподнялась на локте и осмотрелась.

В окна заглядывали яркие на солнце, в тени черные, острые камни, незакругленные, словно недавно расколотые. И всюду камни, одни камни…

Есть ли что-нибудь на Луне, кроме камней?

На Луне!

Никакой гордости не ощущала первая из женщин, достигшая другой планеты, ничего, кроме боли, усталости и ужаса.

Что, если среди этих камней живут неведомые чудовища? Что, если напрасно принес себя в жертву отважный пилот Том Годвин?

Краска стыда залила лицо Эллен. Она даже не сообщила о его подвиге на Землю.

Репродуктор свисал на обрывках проводов у Эллен над головой. Битые стекла циферблатов засыпали оказавшуюся теперь внизу стенку. Там же валялся несчастный дамский пистолет…

Эллен попробовала встать. Голова кружилась. Хотелось вытереть платком лицо, но снять шлем было страшно. Кабина могла быть повреждена, воздух мог выйти наружу!

Но какая страшная тишина небытия вокруг!

Эллен вздрогнула и замерла…

Конечно, это уже галлюцинация слуха. В тишине бывают свои миражи, как в пустыне.

И снова она услышала подирающий по коже, скрежещущий звук.

Эллен отвернулась от окна, заслоненного острыми скалами, и едва не вскрикнула от ужаса.

В противоположном окне она увидела страшную когтистую лапу…

Холод пробежал по спине и мгновенно прояснил голову.

Не спуская глаз со скрежещущей по металлу лапы, она подняла револьвер.

Одну за другой выпускала она пули в лапу, но все они отскакивали от стекла-брони, рассчитанного на встречи с мелкими метеоритами…

В отчаянии отбросила Эллен револьвер. Лапа исчезла.

Может быть, все это лишь почудилось ей? На Луне не может быть ничего живого.

Но лапа, опровергая все земные гипотезы, снова появилась в окне. На этот раз она держала огромный камень, который на Земле смог бы поднять лишь мощный подъемный кран.

Эллен отступила, прижалась спиной к противоположной стенке. Она не верила глазам. Она поняла, что это конец, сдвинула брови, закусила тонкие губы.

Страшный стук и звон сотрясли кабину. Лапа с непостижимой силой била глыбой по стеклу.

На Луне меньший, чем на Земле, вес, но сила инерции та же, она зависит лишь от массы и скорости ее движения…

Стекло выдержало, но рама окна подалась.

С грохотом полетела она, вышибленная, в кабину.

Эллен стояла окаменевшая, но готовая к борьбе.

В образовавшийся проем просунулись две лапы. Они шарили по кабине, приближаясь к несчастной Эллен.

Все ближе были растопыренные когтистые пальцы… Да, да! пальцы! «Значит, у них здесь, на Луне, тоже пальцы», – мелькнуло в мозгу Эллен, словно это могло бы иметь сейчас хоть какое-то значение.

Пальцы коснулись Эллен. Она брезгливо увернулась. Лапы упрямо искали именно ее.

Эллен возмущенно оттолкнула лапы руками, но почувствовала жадную, неумолимую силу.

И все же Эллен сопротивлялась, извивалась, по-женски била лапы ногами. Раздавался металлический звон, очевидно от ее магнитных подошв.

Но лапы страшилища, ни на что не обращая внимания, бесчувственные и цепкие, сжали тщетно вырывающуюся Эллен и выволокли ее через проем выбитого окна наружу, на поверхность Луны.

Поднятая высоко над камнями Эллен успела увидеть, как «Колумб», потеряв равновесие, качнулся и сорвался в пропасть. На выступе обрыва космический корабль подпрыгнул и исчез в кромешной тьме трещины.

С ним все было кончено.

Глава вторая. Спасительная игра

Газеты вышли трижды тройным тиражом. Особенно преуспела «Уорлд курьер», специальная корреспондентка которой стала космической героиней.

Почти всех девочек, родившихся в день необычайных событий в космосе, называли Эллен, Еленами, Аленами и Ленами. А мальчики получали имена Тома, Томаса, Петра, Пьера и Питера.

Не было семьи на Земле, где не считали бы своими близкими лунных путешественников, где не тревожились бы о них. Специальные бюллетени ежечасно сообщали о движении ракет.

Люди, даже незнакомые, встречаясь, прежде всего говорили, что «Колумб» уже спустился на Луну и автоматическая радиостанция, подававшая сигналы бедствия, почему-то замолкла.

Из сообщения ТАСС мир узнал об уходе «Искателя» в сторону от Луны и спасении американского звездного пилота Тома Годвина.

Президент США прислал правительству СССР телеграмму с сердечной благодарностью от имени всех американцев.

Об Эллен Кенни ничего не было известно. Ее портреты, напечатанные в миллионах экземпляров, все до последнего были вырезаны читателями газет, спрятаны в бумажники, сумочки, наклеены в тетради, альбомы, приколоты на стенах…

Маленькая американка, щурясь, улыбалась людям Земли.

Эллен зажмурилась. У нее не хватило силы открыть глаза. Сейчас когти начнут рвать ее тело. Если бы сбросить шлем, покончить все разом! Но страшные жесткие лапы держали крепко.

Она почувствовала, что ее осторожно поставили на камни и… отпустили.

Глаза открылись.

Лунные скалы, свет и тень, черное небо, косматое солнце, звезды… Нет! Ничего этого она не заметила. Перед ней стояла знакомая танкетка, а в ней за стеклом кабины сидел земной, близкий, встревоженно улыбающийся Евгений Громов в голубой тенниске с короткими рукавами…

Эллен сквозь слезы улыбнулась молодому Громову, ничего не понимая.

Да! А лапы? – спохватилась она.

Они лежали, огромные, металлические, у ее ног. Боже! Да ведь это же манипуляторы, механические руки, которыми была оборудована предназначенная для Луны танкетка. Ими управляет этот юноша изнутри…

– Мисс Кенни! – услышала Эллен в шлемофоне. – У вас включено радио? Как это получилось? Я искал «Колумб», но рассчитывал на мужской разговор.

– Оказывается, я совсем не знала мужчин! – борясь с рыданием, воскликнула Эллен. – Когда мы с вами вернемся на Землю…

Громов смутился: голос его донесся не сразу:

– Мисс Кенни, я первый встречу вас на Земле…

Эллен побледнела. Она вдруг поняла все, вспомнила… Этой танкеткой управляют с Земли. Никакого ее саасителя нет на Луне, он находится на Земле, в корпусе Космического института на липовой аллее. А здесь… в этом чужом, страшном мире среди нависших скал и бездонной тьмы провалов, здесь она одна. И даже радиоволны долетают до нее через несколько секунд.

И она рванулась вперед, прижалась к металлу земной машины.

– Я с вами, мисс Кенни… с вами, – твердил Евгений.

– Вы правда со мной? – прошептала она. – Я так испугалась… этих лап… А сейчас еще страшнее… Можно мне к вам?

И опять мучительная пауза…

– Конечно. Забирайтесь на корпус танкетки. Я помогу манипулятором. Можно?

– Да. Теперь можно…

– «Искатель» пошел спасать человека в космосе.

– Как? Его можно спасти? Боже! Вы можете запросить о нем Землю? Ах да! Вы же сами на Земле!

Сигнальная лампочка замигала на пульте «Искателя».

– Внимание! Вызывает Земля! – крикнул Аникин. Петр Громов и американец Годвин, стоявшие у окна кабины, повернулись к пульту.

– Это Евгений. Он разыскал «Колумб» между Озером Снов и Заливом Мертвых. Он выручил девушку из неприятности. Пляши, Том!

– Можно было бы выбрать более приятные названия, – ворчливо отозвался Годвин, тщетно стараясь скрыть радость.

– Вы хотели сесть за руль, Годвин, – позвал Громов. – Выводите корабль на вычисленную орбиту. К сожалению, не придется облететь Луну…

– Спасибо за честь, командор. Никогда не хотел быть пассажиром. Теперь я спокоен за девочку. А что касается другого лунного полушария, то нам и на этом дело найдется. Луна – планета сокровищ. Надо только нагнуться. Я сумею вам хорошо заплатить, командор. Спасательная экспедиция, топливо – все за мой счет.

Американец говорил совершенно серьезно. Петр Громов сдержал улыбку и промолчал. Но Аникин лукаво спросил:

– А у тебя много на банковском счете, приятель?

– Пока только тридцать пять прожитых лет, – ответил Годвин.

Танкетка двигалась под отвесными скалами. На серо-пепельной равнине застывшими волнами поднимались длинные гряды камней. Пепел не удержался на острых гребнях, и они, беловатые, издали напоминали барашки, с которых морской ветер срывает брызги…

Эллен вспомнила остров Капри, исполинскую, поднявшуюся из моря скалу с отвесными обрывами берегов, с которых когда-то император Тиберий, прославившийся жестокостью, сбрасывал в море неугодных ему римлян…

Луна была девственно чиста, она никогда не знала человеческих страстей, жестокости, ненависти… и даже любви и дружбы.

Эллен задумчиво сказала об этом Евгению и добавила:

– Может быть, теперь здесь будет не так? Конечно, она имела в виду не жестокость и ненависть.

За танкеткой тянулся след гусениц. Они отпечатались в пепле, оттененные черной, как сажа, кромкой.

Танкетку трясло и бросало. Ровное каменное море оказалось «бурным». Эллен не удержалась бы на кузове, если бы ее не полуобняла, заботливо поддерживая, механическая рука манипулятора.

Эллен переводила взгляд с бело-черных лунных красок на мягкий голубоватый ласковый тон панели, видимой через прозрачную полусферу, на пластмассовые ручки цвета слоновой кости, на ткань тенниски, на волосы Евгения, отливавшие на солнце (забыв, что не на здешнем «лунном» солнце они отливают, а на земном!..).

Эллен поджала ноги и сказала, смотря вниз:

– Древние в горе посыпали пеплом голову. Здесь в пепле целая планета.

Танкетка остановилась. Вторая рука-манипулятор протянулась к следу гусеницы и подобрала блеснувший в колее камешек. Железные пальцы осторожно протянули находку Эллен.

– Ой! Какая прелесть! – воскликнула она.

– Для вас, мисс Кенни. Первый лунный камень.

– Как вы думаете, я буду хранить его всю жизнь? – с милым лукавством спросила Эллен. В ее руке мерцал алый огонек.

– Я совсем не знаю вас, – смешался Громов.

– А вам этого хочется?

– Боюсь, что сюрпризов в вас не меньше, чем на Луне, – нашелся Евгений и. добавил: – Эллен – по-русски Елена. Можно мне называть вас… Селена?

Эллен посмотрела наверх, где сверкали в солнечных лучах верхушки скал:

– Селена – по-гречески Луна. Мне это нравится. А вы ведь не вы… только ваше изображение. Я называю вас Мираж. Когда я с вами, то как будто не на Луне.

Неожиданно легкий тон разговора был не случаен, Эллен выбрала его, подсознательно защищаясь от всего окружающего, что ее подавляло. Если бы она осознала, что очутилась на Луне совершенно одна, то лишилась бы рассудка. И она по-женски оборонялась от чуждой и враждебной природы, цепляясь за знакомое и привычное. За прозрачной полусферой виднелся спасительный кусочек земного мира, и ей необходим был такой же спасительный, пусть самый пустой, но только земной разговор, какой так мило умеют вести на Земле женщины. И она оставалась на Луне женщиной, маленькой, слабой, но несломленной земной женщиной:

– Когда я с вами, то как будто не на Луне.

Она повторяла это и задумчиво перебирала огромные железные пальцы манипулятора. Устройство было таково, что каждый железный палец был связан с пальцем Евгения, малейшее движение руки которого тотчас передавалось могучим стальным мышцам манипулятора. Евгений чувствовал, как один за другим сгибались его пальцы, но не протестовал.

– Как ярко здесь! – сказала Эллен, тревожно озираясь вокруг.

– Не только ярко, но и жарко, – чуть взволнованно отозвался Евгений. – Выше ста градусов.

– Мне прохладно, – поежилась Эллен.

– На вас хороший американский костюм.

– Вы находите? Он красив?

– В вашем костюме полупроводники двух родов. Одни, нагреваясь, дают электрический ток, а другие под влиянием этого тока охлаждают ваш костюм.

– Как много надо знать, чтобы быть на Луне, – вздохнула Эллен. – Я без вас уже не могу здесь… Ой! Что это?

Танкетка выехала из-за скалы, и в звездном небе появился огромный полузатененный, ярко сияющий диск. Он был во много раз больше Солнца.

– Селена, – сказал тихо Евгений, – это наша Земля.

– Земля? Боже! И вы там?

– Да. Я здесь, – виновато признался Евгений.

– Я не верю. Мираж. Вы со мной, – упрямо сказала Эллен. – Вы со мной! А там, – сразу изменился ее голос, стал жестоким, – там миссис Хент, газеты, гангстеры, бизнес… Между нами неумолимое уравнение. Остановитесь. Я хочу смотреть на Землю отсюда, с лунной высоты. Дайте вашу руку.

Эллен соскользнула с танкетки и запрокинула голову, держа пальцы манипулятора в своей руке. Евгений ощущал ее пожатие.

– Неумолимое уравнение? – переспросил он.

– О да! – глаза у Эллен сузились. – Миссис Хент, оказывается, прекрасный математик. В ее уравнении с одной стороны бизнес, с другой – подлость. В большом бизнесе чьи-то сто фунтов живого тела не играют никакой роли. Я плохо разбиралась там, у вас, в «математике»…

– Селена, я не могу представить вас… далеко…

– Мистер Громов, не могли бы вы оказать услугу, передать мою корреспонденцию с Луны?

– Миссис Хент?

– Нет, о ней. Кому-нибудь другому. Например… О да! «Юманите»! «Комсомольской правде»! Это будет восхитительное решение уравнения. О'кэй! У меня очень злые глаза? Вы согласны?

– Я передам ваше сообщение. Но сейчас нам надо браться за работу, выложить опознавательный знак для посадки «Искателя».

– Хорошо! – согласилась Эллен. – На Луне даже женщина очень сильна. Будем ворочать камни!

И маленькая Эллен схватила огромный камень. Казалось непостижимым, что она подняла его и держит над головой, такая маленькая и слабая.

– Да, да! Вот так! – подхватил Евгений.

Руки манипулятора подняли еще больший камень и, стряхнув с него пыль, положили его рядом с камнем, который бросила Эллен.

Это была спорая, веселая работа. Эллен забыла, где она находится. Она наслаждалась своей невиданной силой, способностью перебрасывать огромные каменные глыбы. Она звонко смеялась.

– Эй! Живей! Живей! – кричала она. – Я никогда не думала, что стану тяжелоатлетом.

– Вы здесь весите в шесть раз меньше, чем на Земле!

Танкетка ловко маневрировала, ее стальные руки подбрасывали камни, и пыль с них вздымалась долго не оседающим облаком. Эллен едва различала танкетку в пыльном тумане.

– Мне даже хочется чихнуть, – смеялась она. – Здесь тысячелетиями не стирали пыль.

Постепенно стал вырисовываться традиционный «тэ-образный» знак, какой выкладывают для самолетов. Он был уложен из камней, с которых «стряхнули» пыль, и потому был другого цвета, чем пепельная равнина.

– Как красиво! – радовалась Эллен, смотря на темно-гранатовые камни. – А я думала, что на Луне все серо.

– Подождите, мы ее еще выметем! – пообещал Евгений.

Эллен подошла к танкетке.

– Довольны ли вы женщиной на Луне?

Она снова перешла на «легкий тон», чтобы продолжить спасительную для нее игру.

– Селена! – только и мог выговорить Евгений.

– Вы любите женщин? – полушутливо спросила она.

Евгений был ошарашен.

– А я не люблю мужчин. Слишком хорошо знаю, что им надо. Всегда дразнила и смеялась. На лунной дороге все иное. Я встретила на ней…

– Селенитов? – попробовал пошутить Евгений.

– Нет. Человека, которого не найдешь на Земле. Пусть простой, чуть грубоватый… Кто мог ожидать?

– Вы думаете о нем… – тихо сказал Евгений. – Это естественно.

– Вы тоже спасли меня, – поспешно добавила Эллен.

Евгений усмехнулся:

– Сидя дома, в тепле, ничем не рискуя…

– Ему ничего не нужно было от меня, ничего… – не слушая Евгения, продолжала Эллен. – Этот знак для него.

Эллен оглянулась и вдруг заметила, что изображение в окнах танкетки стало бледнее, полусфера потускнела, стала молочно-стеклянной, холодной, мертвой.

Евгений исчез.

У Эллен захватило дух. С ужасом посмотрела она вокруг. Она осталась на Луне одна.

Глава третья. Лунный удар

«Искатель-II» в последний раз качнулся, лег на лунные камни и замер.

Сердце у Евгения бешено колотилось, лоб стал влажным, руки на рычагах управления дрожали, глаза старались хоть что-нибудь рассмотреть за окнами танкетки. Но ракета опустилась в облако поднятого ею пепла, туман тысячелетней лунной пыли окутал танкетку мглой.

Евгению, после того как он доложил по телефону о благополучном спуске, еще долго пришлось ждать, прежде чем в окнах танкетки стали проступать сначала мутные, потом все более резкие очертания острых лунных скал. Неужели на Луне все так уж медленно падает?

Но вот они, лунные камни, до которых можно дотронуться рукой! Вот он, лунный окоем, поразительно близкий, выпуклый, как край огромного цирка! Вот оно, каменное море, изрезанное застывшими молниями трещин! Он опять среди всего этого, как и при работе первых луноходов… Но теперь все это ярче, реальнее…

Евгений готов был кричать от радости, выскочить из макета танкетки, расцеловать Наташу, скакать по лаборатории в диком танце. Но он не чувствовал себя больше на Земле. Даже рассердился на заглянувшую было к нему Наташу.

В отличие от первых телекартинок, переданных когда-то с лунохода, ныне цветное стереоскопическое изображение в окнах-телеэкранах создавало такую иллюзию, что Евгений полностью ощущал себя на Луне. Он не устоял от соблазна и протянул обнаженную руку – он был в тенниске с короткими рукавами. Огромная железная рука манипулятора послушно повторила его движение и дотронулась до ближайшей скалы. Евгений ощутил пальцами ее твердость…

И он растроганно подумал, что в этом прикосновении было торжество человеческой мысли, торжество земной техники, торжество неуемной дерзновенности человеческого знания.

Глаза у Евгения стали влажными. Он принялся насыпать железными руками большую груду камней на месте спуска своего космического корабля.

«Искатель-II» лежал на боку. Он оперся сначала о камни лапами танкетки, которые постепенно согнулись и плавно положили корабль так, чтобы танкетка могла из него выползти.

Евгений нажал рычаги, и танкетка, припадая на задние траки гусениц, рывком выскочила из космической кабины. Она стала резвиться на лунных камнях, как выпущенный на волю звереныш. Могучие железные лапы разбрасывали камни. Гусеницы взбирались на скалу. Лапы, хватаясь за выступы, помогали им.

Торжество Евгения было полным. Он на Луне, он может взять «руками» любой камень, сфотографировать любой пейзаж, установить любой прибор, провести любое исследование! Он на Луне, на Луне, на Луне! И не нужна ему ничья помощь! Ничья! Он окончательно утвердит на Луне победу того направления в изучении космоса, которому посвятил жизнь! Зачем было лететь «Искателю-I» и «Колумбу»? Чтобы в космосе разыгрывались драмы?

Однако Евгений не просто давал выход своему торжеству, он приноравливался к предстоящему путешествию, к месту посадки «Колумба».

На экране радиолокатора отчетливо виднелось очертание американской металлической ракеты, лежащей на боку среди камней. Очевидно, спуск был неудачным. Надо спешить на выручку злосчастному астронавту.

На протяжении первого же километра пути Евгений сделал столько открытий, что и малая их доля принесла бы исследователю мировую славу.

Магнитное поле Луны! Его, безусловно, нет на лунной поверхности! Объяснение только одно: Луна не обладает, как Земля, тяжелым центральным ядром!

Евгений замерил радиоактивность лунной коры, заметную радиоактивность, которая менялась, а не была общим фоном планеты. Сколько задач для исследователя! И этим исследователем вполне может быть лунная дальнеуправляемая лаборатория в танкетке, прообразом которой был первый луноход.

Евгений точно измерил температуру поверхности Луны на солнце и в тени. Перепад температур был равен почти ста двадцати градусам! Какие великолепные энергетические возможности! На грани любой тени здесь могут работать паротурбинные установки, используя неистощимую солнечную энергию! Солнечный паровой котел и холодильник в тени.

Камни и очертания скал в тени были невидимы. Конец спорам о том, как видно в пустоте. Но атмосфера! Есть ли на Луне атмосфера?

Анализаторы автоматически делали свое дело. Да! На Луне есть ничтожные остатки атмосферы. Ее плотность такова, как и на высоте сотен километров над Землей. Состав этой атмосферы в основном углекислота – продукт бурной вулканической деятельности, – ее больше, чем нейтрального азота. Но есть и кислород. Черт возьми! Если насосы будут выкачивать лунную атмосферу и сжимать, ее, то можно получить ощутимые количества кислорода… быть может, для будущих лунных городов… А углекислота насытит лунные оранжереи…

Впрочем, зачем заглядывать так далеко? Сейчас пока эра лунных разведчиков.

Все это было замечено еще первыми автоматами, первыми лунопроходцами!

Евгений досадовал, что не может целиком отдаться исследованиям лунной поверхности. Приходилось мчаться по камням к американской ракете.

Но что это был за путь! Даже во сне, в больном воображении нельзя было увидеть или представить таких небывалых пейзажей. Они менялись за каждым поворотом, за каждым выступом скалы.

Соседство дня и ночи, солнца и звезд, ослепительного света и мрачной тени, незаживающие рубцы на голом теле планеты, никогда не знавший покрова почвы и атмосферы, смягчающего действия воды или ветра. Острые углы, кристаллические грани камней, игольчатый щебень. Вот они, единственные следы разрушения на Луне. Разрушения от вечной смены раскаленного дня и космически холодной ночи. Лунный мир – это мир трещин, мельчайших, крошащих поверхность скал, огромных, бороздящих морщинами склоны гор, и, наконец, гигантских разломов, глубиной чуть ли не в сотни километров, заметных даже с Земли!

Как хотелось Евгению остановиться хоть около одной трещины, заглянуть вглубь. Впрочем, что там можно было увидеть, кроме кромешной тьмы!..

И танкетка, разбежавшись, птицей перелетала трещины шириной в добрый десяток-другой метров.

Евгений наслаждался ощущением полета. Его танкетка летала! В дальнейшем надо будет снабдить ее реактивными двигателями, которые позволят ей перелететь через горный хребет, заглянуть в глубину кратера, чтобы убедиться, нет, ли на аренах лунных цирков более плотных остатков атмосферы. И кто знает, что можно там обнаружить? Ведь есть кратеры с дном на несколько километров ниже поверхности лунных морей-равнин. Там могут быть совсем особые лунные микромиры…

И вот вдруг… картину таинственной мертвой природы заслонил Евгению живой человек, удивительный человек, заставивший его видеть лишь маленькую хрупкую фигурку, а не грозные скалы за ней, слышать ее голос с чуть нерусским произношением, а не впитывать в себя торжественное величие лунной тишины.

Почему, придя к нему в лабораторию на Земле, она лишь на минуту остановила на себе его взгляд, а здесь, на Луне, так потрясла? Селена с сощуренными глазами, по-мальчишески стриженная, пластически совершенная в неземной на Луне силе, по-женски обаятельная в земной обыкновенности и романтически необычная в трагичности судьбы…

У Евгения было ощущение внутреннего взрыва или… солнечного удара, ощущение яркости, внезапности и затмения сознания. Нет! Это был не солнечный удар. Это был лунный удар!

И так же, как явилась Селена с «лунными ударом», так же внезапно и исчезла, померкнув вместе с лунным миром на экране.

В окнах макета танкетки не было больше Луны. Евгений «свалился» с Луны на Землю в знакомую лабораторию с длинными столами в сети проводов. Взбешенный, раздосадованный, не могущий извинить себя за оплошность, он распахнул дверцу макета и выскочил в комнату…

А Эллен на Луне в тревоге стояла перед омертвевшей танкеткой, тщетно вглядываясь в непрозрачную полусферическую кабину.

Что произошло? Боже! Она сказала при нем о другом мужчине!

– Мистер Громов! Что за самолюбие? – с возмущением воскликнула она. – Я сожалею, что сказала вам о нем. Хэллоу! Мой Мираж, – изменила она голос, – пожалуйста, вернитесь. Я же здесь одна. Слушайте, будьте джентльменом… – уже просила она.

Она невольно посмотрела на небо. Не исчезла ли Земля? Нет! Голубоватый шар стоял недвижно в небе, и в незатененной части диска все же можно было угадать очертания знакомых материков.

Эллен перевела взгляд на скалы. Они показались ей ужасными, придвинулись, нависли над ней, разрезанные там и тут чернотой теней.

Если бы они рухнули, увлекая вниз лавину камней, Эллен было бы легче. Ее угнетала мрачная неизменность всего, что она видела. Ничто не срывалось, ничто не падало, все лежало миллионы лет, не тронутое ни ветром, ни временем. И пусть Эллен упадет сейчас навзничь с широко открытыми от ужаса глазами, пусть стеклянный ее взгляд будет миллионы лет все так же смотреть на любимую Землю, которая не сдвинется с места, не зайдет и не взойдет…

Ужас приходил вместе с мыслью о неизменности, но сводящий с ума страх таился в охватившем Эллен сознании одиночества.

Одна на всей планете…

Первые американские астронавты были здесь вдвоем. Кроме того, они непрерывно поддерживали связь с Землей, а сейчас…

Говорят, люди сходили с ума в белом безмолвии льдов, панически бежали от тонкого, сверлящего звука, который будто бы издает северное сияние. Но на Луне было хуже. Здесь была черно-серая пустота. Нет! Резкая, кричащая пустота, разрывающая голову тишина. Хотелось зажать уши руками, вызвать хоть какой-нибудь звук, пусть царапающий, хоть скрежетать зубами…

Но сжать руками можно было лишь колпак шлема.

Эллен беспомощно опустилась на колени, свернулась в жалкий комочек.

Одна. Совершенно одна на всей планете, бесконечно огромной и бесконечно пустынной…

Нет для человека большей пытки, чем одиночество.

– Как это жестоко и бесчеловечно… – шептала она. – Какое мерзкое мужское самолюбие!

И гнев вдруг накатился на нее, отодвинул отчаяние.

Она вскочила на ноги и вызывающе крикнула:

– Я не хочу никакой памяти о вас, сэр! – и в бессильной женской обиде она бросила в сторону Земли подаренный ей лунный камешек. Бросила-, зарыдала.

Посмотрела по сторонам и, окруженная мертвым миром, панически побежала к танкетке, стала трясти ствол антенны:

– Хэллоу! Хэллоу! – в исступлении кричала она. – Говорит Кенни, журналистка Эллен Кенни из Соединенных Штатов Америки. Хэллоу! Слушайте меня! Ответьте кто-нибудь! Одно только слово… Я должна его услышать! Хэллоу! Хэллоу! Говорит женщина на Луне! Одинокая, покинутая всеми женщина… SOS! SOS! Спасите мою душу!

Она оползла к гусеницам танкетки, припала к ним шлемом.

– Не слышат меня, – шептала она. – Им всем нет дела. Даже ему… Никогда нельзя узнать мужчину! Хэллоу! Мистер Громов! – все тише звала она. – Мираж! – и, упав на след гусеницы, по-детски крикнула: – О-о! Мама!

Недвижный скафандр лежал подле недвижной танкетки в недвижном лунном мире…

Глава четвертая. Космические товарищи

«Искатель-I» шел над поверхностью Луны. Корабль вел Громов. Аникин тщетно пытался вызвать по радио Эллен. Том Годвин был мрачен.

Внизу плыла страна голубых скал и серых равнин, изрезанных трещинами.

Вот она, другая планета, цель путешествия!

Но все три звездолетчика не испытывали торжества. Они думали о судьбе закинутой раньше их на Луну Эллен.

– Командор! – крикнул Том Годвин. – Посадочный знак!

Крохотная темно-красная буква Т была чуть заметна на границе скал и равнины.

Громов уверенно посадил «Искатель-I» близ лежащего на боку «Искателя-II». В окнах кабины стоял мутный туман. Облако пепла, поднятое струей газа при посадке, оседало очень медленно. Мгла закрывала чужой мир… На Луне, конечно, не было атмосферы, пыль не повисала здесь в воздухе. Любые тела, будь то лист бумаги или кусок свинца, должны были падать одинаково, правда, много медленнее, чем камень на Земле.

Вот частицы оседающей пыли и создавали видимость тумана.

Трое астронавтов в скафандрах с начинающимися от плеч прозрачными колпаками вышли из ракеты, но, не рискуя двинуться в путь, стояли у ее посадочных лап.

Хмурые скалы едва вырисовывались во мгле, словно постепенно попадая в фокус изображения.

Наконец видимость улучшилась. Серая каменная пустыня тянулась к горбатому горизонту. Совсем неожиданно в стороне показалось гранатовое пятно…

Том Годвин первый прыгнул в его сторону. Тело астронавта взлетело высоко над камнями. Ему едва удалось опуститься на ноги метрах в тридцати.

– Осторожно, Годвин! – крикнул Громов.

Громов и Аникин двигались медленно, держась за руки.

Годвин остановился, чтобы подобрать яркий камешек, тот самый, который Эллен в минуту отчаяния бросила в небо…

Еще один прыжок… и Годвин опустился на колени около лежащего скафандра.

Вот она, его незаконная пассажирка. Не думал он встретиться с ней… Что перечувствовала она, оставшись одна на ракете, что перенесла здесь, на чужой планете? Дышит ровно, глубоко… Неужели спит?

От взгляда Годвина Эллен проснулась. Она спала! Усталость и переживания сломили ее. Пришел сон и спас от помешательства.

Она открыла глаза и увидела простоватое лицо с широко расставленными маленькими, но добрыми глазами.

– Том! – только и могла выговорить она.

Годвин не услышал. Он догадался, что выключено радио, и повернул рычажок на ее шлеме, сдвинутый при падении.

Эллен села и припала к плечу пилота:

– Том! Все-таки прилетел… Сейчас я могу только обнять. Они спасли вас? Когда будет воздух, я поцелую им руки.

– Эль! Здорово все получилось, – сказал Том Годвин.

Эллен тихо засмеялась: – Я еще вас совсем не знаю. Но вы должны быть именно таким. А меня вы сделали другой. Я родилась здесь, на Луне. Я селенитка. И всем, почти всем обязана вам…

Только теперь Эллен заметила Громова и Аникина.

– Здравствуйте, – сказала она, вскакивая. – Я же говорила, что мы, может быть, увидимся. Извините. Я не слышала, как вы подошли.

– На Луне мог подкрасться и слон, – пошутил Аникин. – Звуков нет. Слонов тоже.

– А воздуха здесь столько же, сколько совести у миссис Хент, – вставил Том Годвин, стараясь скрыть смущение.

Эллен неуверенно сделала шаг к Громову. Тот протянул обе руки и с душевной простотой крепко обнял ее.

– Вот теперь можно и осмотреться, – сказал Аникин. – А то мисс Кенни заслонила нам всю огромную планету.

– А я уж здесь такого насмотрелась!.. – вздохнула Эллен.

– Где ж тут у вас кратер Эллен Кенни? Где ущелье Евгения Громова? – с напускной серьезностью спрашивал Аникин.

Эллен опустила голову.

– Евгений Громов! Простите, командор, он ваш брат, но он не джентльмен. Ему быстро надоело мое общество. Он счел возможным оставить меня здесь совершенно одну…

– Вращение Земли оставило вас одну, мисс Кении, – мягко объяснил Громов. – Луна зашла в Москве за горизонт. Вот и все.

Эллен посмотрела на голубоватый шар в небе.

– Нет, Земля не заходила за горизонт.

– Лунный шар не вертится относительно Земли. А на Земле Луна заходит. И тогда теряется радиосвязь с танкеткой, ее телеэкраны гаснут.

– Боже! – воскликнула Эллен. – Это ужасно! Так подумать о человеке! Как, однако, много надо знать о Земле… И о людях Земли, – тихо добавила она.

Том Годвин повел Эллен в ракету.

Громов поднимал острые, словно колотые, камни, с интересом рассматривал их, брал в горсть пепел, пересыпал его с ладони на ладонь:

– Ты понимаешь, Ваня, где мы находимся?

– На Луне, – отозвался Аникин.

– А я вот думаю… на Земле, – сказал Громов, испытующе глядя на Аникина.

Аникин пожал плечами и нахмурился. Он отлично понял, на что намекал командир.

– Очень важно, чтобы это было так, – задумчиво сказал Громов, – Открыли бы необыкновенные богатства Земли, разгадав ее историю…

Потеряв связь с танкеткой, Евгений не находил себе в лаборатории места, уныло бродя между длинными столами.

Спокойная Наташа с укором смотрела на него.

– Понимаю, – в смятении остановился он перед нею. – Думаешь, тот уступил ей жизнь, как уступают стул, а я… Не могу даже поддержать ее…

– Думаю о другом, Женя, – рассудительно ответила Наташа. – Луну сейчас видно в Америке.

– Проникновенная мысль! К сожалению, из Америки нельзя управлять танкеткой.

– Сядь и приди в себя, – внушительно сказала Наташа. – Сейчас американке без тебя страшно, а может случиться, что без танкетки они погибнут.

– Почему погибнут?

– Потому, что Луна не будет в Москве видна, и они в решительную минуту не смогут воспользоваться танкеткой. Вот если бы в мире обменивались телепередачами…

– Увы, договориться о спутниках связи, которые могли бы это обеспечить, так и не смогли… Не поднимать же в воздух самолеты с телеантеннами?

– А почему нет? – упрямо спросила Наташа. – Американские самолеты в свое время летали с атомными бомбами? Грозили силой? Почему бы не летать теперь, чтобы помочь тем, кто на Луне?

– Да разве можно договориться с их генералами! – махнул рукой Евгений.

Кабина «Искателя-I», когда в него вернулись Громов с Аникиным, приобрела неожиданный уют.

Эллен накрыла стол, расставила приборы, разыскала салфетки, развесила по стенам виды Земли, которые вырезала из найденных журналов: березка над рекой, закат солнца… шторм в море… шумные улицы города… люди под зонтиками… Дождь! Чудесный земной дождь, невозможный на Луне!

Эллен в ярком свитере и спортивных брюках, повязанная подобием передника, хлопотала у стола:

– Прошу всех садиться… Будет очень вкусно. Нельзя ли включить земную музыку? Люблю симфонии, но обожаю танцевать.

Аникин кинулся к радиоаппаратуре.

На Луне Землю было лучше слышно, чем на самой Земле. Некоторое время все молча слушали музыку, несшуюся через межпланетное пространство.

– Вот что, товарищи, – сказал Громов, решительно усаживаясь.

– Товарищи по несчастью, – подхватила Эллен.

– Нет, товарищи по работе, – поправил Громов. – Нужно подумать о завтрашнем дне.

– Стоит ли думать… о смерти? – сказала Эллен. Громов пристально посмотрел на нее:

– Мы обеспечены четырнадцатью баллонами кислорода. По одному на земной день.

– Разве есть ракеты, которые смогут прилететь за нами? – повернулась к Громову Эллен.

– Есть две резервные ракеты типа «Искатель-I», – ответил Громов. – Но они двухместные. Пилоты смогли бы взять отсюда лишь двоих…

– Понимаю, – с горечью сказала Эллен, – здесь есть лишние.

– До наступления лунной ночи сюда прилетит международная космическая экспедиция, – раздельно произнес Громов.

– Вавилонскую башню не могут достроить с библейских времен!

– Я говорил с академиком Беляевым. Весь мир занят нашей судьбой. Сейчас трудно препятствовать завершению строительства.

– Я только описывала международные конфликты… Неужели теперь придется стать их причиной?

– Скорее причиной международного единения. Нужно думать, как не остаться в долгу перед человечеством.

– Признаю ваше руководство, командор, – вмешался Том Годвин, – пока не выплачу вам долг. Какова задача?

– Собрать образцы пород, наблюдать лунную природу и… дойти до края видимого с Земли лунного диска.

– Черт возьми! Это меня устраивает. Расставлю по пути заявки. Тут кое-что валяется под ногами. Посмотрите, что я нашел. Это вам, Эль, ко дню вашего лунного рождения.

И Том Годвин протянул Эллен найденный им камешек.

– О-о! Том! – воскликнула Эллен и смутилась. – Мне кажется, что… мне однажды уже дарили его здесь.

– Кто дарил? – изумился Годвин.

– Может быть, во сне… Я хотела бы уснуть, – растерянно говорила Эллен. – Годвин, у вас не осталось пилюль? Я ведь не пойду с вами.

– Чепуха! – возмутился Годвин. – Как вы можете остаться здесь одна?

– В этой кабине так уютно, – сказала Эллен первое, что пришло ей в голову.

– Но международный корабль не сможет опуститься сразу в двух местах, – убеждал Годвин.

– Но я не люблю ходить пешком, – упрямилась Эллен, думая о чем-то своем.

– Вас повезет танкетка, – сказал Громов, внимательно наблюдая за Эллен. – Вы будете отдыхать вместе с ней.

– Танкетка? – сразу оживилась Эллен и чуть покраснела. Потом, сощурившись, посмотрела на Громова. – Вы романтик, командор. Хотите пройти сотни километров без асфальта, пренебрегая золотом и алмазом, лишь бы увидеть «ту сторону»!

– Я ищу клад куда больший, – улыбнулся Громов. – Ищу и вспоминаю, что Колумб не поворачивал вспять от неведомых берегов, Амундсен не возвращался, не дойдя до Америки Северным путем.

– Я готов, командор, – заявил Том Годвин. – Американец Пири добрался до Северного полюса.

Еще за час до того, как Луна должна была взойти над Москвой, Эллен стояла у танкетки, устремив взгляд на темную полусферу.

Мужчины неподалеку устанавливали автоматическую радиостанцию наблюдения. Она в течение года должна была сообщать показания различных измерительных приборов.

Опершись о борт танкетки, Эллен задумчиво смотрела на матовую полусферу. И наконец полусфера начала светлеть, как бы наполняясь воздухом и светом. Постепенно, словно выходя из тумана, стало вырисовываться изображение Евгения. Нет! Преодолевая расстояние в 384 тысячи километров, он сам, живой, бодрый, взволнованный, появлялся перед Эллен.

Том Годвин, оторвавшись от работы, издали видел, как вздрогнула Эллен, очевидно встретившись с Евгением взглядом.

– Мой Мираж! Я так вас жду, – тихо сказала Эллен.

– Селена!..

– Я подумала, что вы обиделись. Я восхищалась Годвином.

– Я тоже.

– Я знаю. Вы спасли меня с Земли. Но на Луне вы поступили бы так же.

– Это верно, Селена, – горячо сказал Евгений. Эллен заметила, что Том Годвин как-то боком направился к танкетке.

– Здесь все очень сложно, – быстро заговорила она. – Вот камешек… Даже о нем думать сложно. У вас сложный брат. Рыцарь науки в доспехах скафандра. Сэр Дон-Кихот Космический ведет за собой всех, чтобы взглянуть за край лунного диска. А я остаюсь…

– Селена! Я считал минуты, ждал, когда взойдет Луна. Разве я пойду с ними… без вас?

Годвин был уже в нескольких шагах. Эллен загородила собой полусферу:

– Разве я причинила мало хлопот? Надо ли быть обузой?

– Селена! Я не смогу оставить вас одну!

– А вы сможете это повторить? Нет, нет! Не только на Луне?

– Эль пойдет с нами, – сказал подошедший Годвин. – Надеюсь, ваш автокар сможет помочь ей в трудных местах?

– Конечно, – сказал смущенный Евгений и, подняв глаза на Эллен, переспросил: – Не только на Луне?

Глава пятая. Крушение неизменности

Наташа переехала жить на дачу к Анастасии Степановне Громовой. Это получилось само собой. Каждая из женщин словно решила возместить другой улетевшего Петра…

Наташа и Евгения заставила ночевать у матери на даче. Все равно, пока Луны не видно на небосводе, дежурить в лаборатории бесполезно, а мать оставалась матерью, ей легче было отпустить сына в бой, чем… на Луну. Она не находила себе места, проплакала глаза.

В это утро Луна всходила позже солнца. Ехать в Институт было еще рано, и Анастасия Степановна поила Евгения и Наташу на веранде чаем. Только в такие минуты ей становилось легче на душе.

Утро было свежее. День обещал быть солнечным, но на рассвете с реки поднялся туман, окутал деревья, превратил их в неведомые сказочные растения, скрыл кустарники. Все вокруг стало мягким, нереальным… Так бывает, когда на склон горы набежит облако. Сколько раз любовались таким пейзажем Евгений с Петром во время восхождений!

Наташа, отпив глоток из стакана, задумчиво смотрела на бутерброд с ветчиной, на которой остался полукруг от ее зубов.

– Подумать только, – сказала она. – Они не могут там ни пить из стакана, ни откусить кусок хлеба.

– Как же они, сердешные, обходятся? Вы хоть мне объясните, старой.

Наташа поморщилась:

– Резиновые трубки. Один конец берут в рот в шлеме, а другой присоединяют снаружи к жидким консервам.

– А потом перекачивают специальной грушей, – добавил Евгений.

Старушка покачала головой:

– Некрасиво как-то… А все же хоть так, а завтракать надо.

– Да, как раз сейчас, – заметил Евгений. – Они ведь тоже ждут, пока у нас Луна взойдет, чтобы отправиться в путь.

– Бедненькие! Ни вкуса, ни удовольствия от такой еды не получишь. Похудеют, поди, – сокрушалась старушка.

– Да, удовольствия там мало, – сказал Евгений.

– Неправда! – возмутилась Наташа. – Быть на Луне для них – высшая радость! Я завидую им, завидую!.. Я хотела бы быть с ними рядом.

Старушка подошла к Наташе и молча поцеловала ее в волосы.

Четыре человека в скафандрах пробирались между зигзагами трещин.

Петр Сергеевич Громов и Том Годвин, деля опасность первого шага, как слепцы, ощупывали палками путь. О прыжках, столь легких на Луне, не могло быть и-речи. Под пеплом всюду ждали пропасти.

Позади двигалась танкетка, нагруженная кладью экспедиции и баллонами с кислородом. Евгений Громов напряженно следил за каждым путником, готовый ринуться на помощь.

Эллен часто оглядывалась на него. И всякий раз, словно чувствуя, оборачивался и Том Годвин, угрюмый и встревоженный.

Природа угнетала Эллен. Обрывы «берегов» лунного моря ослепительными стенами уходили в черное звездное небо. Голые утесы нависали над окаменевшими грядами волн, посыпанных пеплом. Острые, как ножи, ребра скал и рваные кромки трещин остались нетронутыми после древних катаклизмов, словно все остановилось с тех пор, все кончилось…

Ужас неизменности охватывал Эллен. Она не могла примириться с тем, что все вокруг не менялось уже миллионы лет, каждая пылинка, не зная ветра, лежала вечно недвижно, нависший над пропастью камень не мог качнуться, чтобы сорваться.

Эллен была совершенно не подготовлена к хладнокровному исследованию космического тела. Она воспринимала все только своими чувствами, ощущения полностью подавляли в ней наблюдения. Ей казалось, что все вокруг заснуло, умерло!.. Нельзя жить и двигаться, если все вокруг мертво. Что может быть страшнее конца? Кощунство оставлять здесь следы. Надо пасть ниц и замереть на тысячелетия… Так сходят с ума.

Евгений угадывал, что происходит с Селеной. Но как отвлечь ее разговором, если каждое слово обрело особый смысл, а слышат его сразу во всех шлемофонах?..

Он старался без слов, одним взглядом передать Эллен все, что не решался сказать.

Однако Аникин прекрасно все замечал и иронически улыбался. Телевизионное изображение, несомненно, помогло «кое-кому» позабыть о 384 тысячах километров расстояния!.. Впрочем, милому Ване пришлось мысленно прикусить язык. Он-то знал, что дикторы Московского телецентра получают немало писем с признанием в любви и назначением свиданий от людей, видевших их только на экране. И немало таких писем написал, кстати, он сам… А как он был обижен, когда узнал, что девушка-диктор встретилась с ним лишь потому, что он упомянул в последнем письме о своем скором полете на Луну!

Все же он подружился с этой чудесной девушкой и в последний вечер они даже целовались… Она обещала ему смотреть на Луну.

Чтобы не мешать Евгению и Эллен молча разговаривать, Ваня ушел вперед.

Но Евгений сам подозвал взглядом Петра и указал ему на Эллен. Петр все понял.

– Мисс Кенни, – сказал он, нагоняя Эллен, – мы нуждаемся в вашей помощи.

– Вы зло шутите, командор, – нервно обернулась Эллен.

– Нисколько. Вот киноаппарат, – он протянул ей портативную кинокамеру. – Вы опытный репортер и можете стать кинооператором экспедиции. Снимайте этот мир.

– Святотатство, – сказала Эллен, смущенно беря киноаппарат. – Снимать пейзажи Дантова ада? Бороться с ними, подчинять их себе? Я смогу это сделать? Как вы думаете? – и Эллен, привычно наведя кинокамеру, сняла цепочку вдавленных в пепел лунок, как тушью, обведенных густой тенью.

– Следы человека на Луне, – сказал Петр Громов. – Вы сами ответили на свой вопрос.

– Я покупала фотографии следов Армстронга на Луне. И он писал на них свой автограф. И я подумала, что получу от вас такие же автографы, когда вернемся… Иначе… Неизменность и пустота… Они отнимают рассудок…

– А их вовсе и нет в космосе, – отозвался Аникин, дальше всех бывший от Эллен. – Космос переполнен метеоритами любых размеров. Начиная с пылинок и кончая планетами, все состоит из тех же метеоритов, даже звезды.

– Даже звезды? – удивилась Эллен не столько составу звезд, сколько тому, что слышит это от Аникина, от славного паренька, которого она считала тенью командора. Она впервые вспомнила, что русские астронавты в научном плане были противниками!..

– И звезды, – подтвердил Аникин. – Они вспыхивают при сгущении туманностей космической пыли. И кто знает, что это за пыль? Быть может, она состоит не только из частиц обычного вещества, но также и из частиц антивещества с обратным электрическим зарядом ядра и оболочки. Тогда, соприкасаясь, частицы вещества и антивещества перестают существовать, превращаясь в носителей энергии – в фотоны, освободившаяся энергия аннигиляции раскаляет оставшуюся массу вещества. Если метеоритная пыль образовала таким образом звезды, то более крупные метеориты, захваченные когда-то Солнцем при прохождении темной туманности, образовали Луну, Землю и все другие планеты солнечной системы. Они продолжают ежесекундно встречаться с Землей, падают на нее, увеличивая ее объем и массу. Правда, большинство из них не долетает до поверхности, сгорает в атмосфере. У Земли крыша надежная.

– А на Луне? – спросила Эллен, с новым интересом разглядывая Аникина.

– Никакой нет. Метеориты каждую минуту оставляют здесь след. Кольцевые горы цирков, глубокие кратеры – все это следы метеоритов.

– Вывод поспешный и неверный, – вмешался Петр Сергеевич Громов.

– Война белой и алой роз, извечная борьба двух гипотез, – заметил Евгений.

– Не надо превращать ее в войну жрецов, – резко сказал Петр Громов. – Только в религиозном экстазе можно забыть о лунных вулканах.

– Их нет на Луне, – решительно заявил Аникин, – а метеориты продолжают менять ее лицо.

Разговор был начат, чтобы отвлечь Эллен, помочь ей справиться с подавленным состоянием, но сразу перерос в жаркий спор.

– А лунное извержение, которое в 1958 году наблюдал Козырев? – напомнил Петр Сергеевич.

– Просто увидел тучу пепла, которая поднялась при падении метеорита. Такая же туча на долгое время скрыла кратер при падении на Луне первой ракеты с советским вымпелом. Это видели венгры. Вот так. Просто туча. Вспомните отчеты американцев.

– Старая песня академика Коваленкова.

– Берусь доказать на Луне любое его утверждение, – запальчиво сказал Аникин.

Том Годвин решил вмешаться:

– Чтобы поднять хорошую тучу, метеориту надо было угодить в скопление ныли, как вон в той расщелине. Она полна рыхлым пеплом, как биржа прохвостами, – и он указал на клинообразную расщелину в береговых скалах лунного моря.

– А если поставить опыт? – предложил Евгений. – Для того и есть у нас танкетка! Вы отойдете на безопасное расстояние, а я метну туда манипуляторами камень.

– Какая же у него будет скорость? Несравнимая с космической, – сопротивлялся Петр Сергеевич.

– Но мы проверим, как ведет себя пепел, – настаивал Аникин. – И если простого камня будет достаточно, чтобы взбаламутить пепел, то… прав Коваленков!.. Вам ли этого бояться?

Петру Сергеевичу пришлось уступить. Люди отошли от расщелины подальше. Видимость была превосходной.

– Мне хочется пожать вам руку, – сказала Эллен Евгению. – Вы словно идете на подвиг.

Евгений поднял высоко над танкеткой обе железные руки и соединил их в рукопожатии.

Танкетка помчалась к скалистым обрывам, подскакивая на камнях. Эллен снимала ее кинокамерой.

У расщелины танкетка остановилась. Могучие железные руки подобрали огромный камень, замахнулись им, далеко закинувшись назад, и метнули вверх.

Камень описал дугу и зарылся в рыхлый слой пепла с края расщелины.

Ничего не произошло.

– Ну вот, – снисходительно заметил Петр Громов. – Теперь скажете, что скорость была мала.

Эллен, целясь телескопическим объективом, продолжала снимать. Она первая заметила, что даже слабого удара «импровизированного метеорита» оказалось достаточно, чтобы вывести пепел из состояния неустойчивого равновесия. Он потек… потек, напоминая темную жидкость. Сначала он падал с высоты струйкой, но скоро таких струек появилось множество, закрученные спиралями, они слились в пепельный «водопад».

Внизу с камней стало подниматься черное облако. Что там медлит Евгений?

И вдруг пепел рухнул черной Ниагарой. Танкетка исчезла из виду. Нельзя было понять, что с ней случилось.

– Мираж! Он утонул!.. – крикнула Эллен.

– Гусеницы буксуют, – послышался в шлемофонах голос Евгения.

– Скорее на помощь! Его засыплет! – крикнул Петр Сергеевич.

Пепельный водопад разрастался с пугающей быстротой. Но люди, не раздумывая, бросились в черную тучу, клубами поднимавшуюся к поверхности.

Евгений мигал прожектором. Свет едва был виден во мгле.

Исследователи держались за руки, чтобы не потерять друг друга. Добрались до танкетки по колено в пепле.

– Как в Помпеях, – прошептала Эллен. На миг она представила себе, что всех их засыплет навеки. Они сядут, безвольные, покорные судьбе… Их найдут, окаменевших, через сто тысяч лет и поместят под стеклянные колпаки в музеях. Как в Помпеях… Она передернула плечами.

Попробовали толкнуть танкетку, но она не двинулась.

– Поднимайте за гусеницы! – приказал Петр Громов.

Эллен наравне с другими уцепилась за гусеничную ленту. Ослепительный день превратился в непроглядную ночь. Казалось, люди в водолазных костюмах спустились на дно темного моря.

Только на Луне можно было поднять вчетвером такую тяжесть. Танкетка помогала как могла, опираясь на манипуляторы.

Спотыкаясь, еле вытаскивая из пепла ноги, Эллен тащила танкетку вместе со всеми и уже не думала о Помпеях. Она спасала Евгения! Она не могла допустить, что Евгений сидит в безопасности на далекой Земле, в лаборатории и переговаривается со своей помощницей Наташей, которая варит ему кофе…

Наконец слой пепла стал мельче, танкетка оказалась на камнях. Эллен почувствовала, что механическая рука подхватывает ее.

– Все на вездеход! – скомандовал Петр Громов. Перегруженная танкетка тяжело переваливалась через камни.

Сквозь мглу стало просвечивать солнце, напоминая земное солнце перед закатом, но не красное, а серое, затянутое дымкой и лишенное короны пламенных языков.

Солнце выступало все ярче. Стали различимы каменные торосы и трещины, через которые перебиралась танкетка.

Пепельная туча редела. Однако от нее нужно было бежать как можно скорее.

– Здорово получилось! – торжествующе заметил Аникин. – Коваленков будет рад!.. Вот почему на долгое время исчезают для астрономов детали Луны!

– Крушение неизменности, – отвечая своим мыслям, сказала Эллен.

– Нет! – решительно заявил Петр Громов. – Козырев не мог ошибиться. Он видел извержение. Но наша ошибка ясна. На Луне все было неизменно, пока человек не ступил на нее.

– Нельзя трогать Луну! Вы так подумаете? – спросила Эллен.

– Напротив! Именно человек изменит ее, – сказал Петр Громов.

Танкетка вырвалась из черной тучи.

Эллен снова увидела платиновые скалы и черные тени и облегченно вздохнула.

Она наклонилась к прозрачной полусфере и тихо сказала:

– Я так испугалась за вас, Мираж…

Глава шестая. Морщины

Эллен очень хотелось снять лунный цирк, который виднелся справа. Издалека это можно было сделать лишь с высокой точки. Резкость очертаний была одинакова и вблизи и вдали. На Луне все казалось обманчиво близким. Можно было идти бесконечно долго, не приближаясь к цели.

Эллен выбрала скалу с пологим подъемом, удобным для танкетки. Она показала ее Петру Сергеевичу, добавив, что ей не хотелось бы для предполагаемой съемки отвлекать кого-нибудь от сбора коллекции камней.

Громов покосился на нее и сказал, что танкетка доставит ее наверх.

Том Годвин, конечно, слышал этот разговор. Ведь каждое слово звучало во всех шлемофонах…

Эллен вскочила на танкетку. Сердце у нее взволнованно билось. Танкетка стала круто взбираться по камням.

– Селена!.. – сказал Евгений.

– Мираж! – тихо ответила Эллен и предостерегающе подняла палец.

Три фигурки виднелись внизу. Они наклонялись и выпрямлялись. Эллен отлично слышала голоса Громова и Аникина. Том Годвин молчал.

Эллен пожалела в душе, что связь ухудшается так медленно.

– Селена, вы почти совсем не подходите ко мне, – сказал Евгений.

– Тсс, Мираж! Здесь все очень сложно. И потом… Я уже совсем по-другому воспринимаю Луну.

– Почему же вы не напишете этого в корреспонденциях? Я так жду, когда вы будете диктовать их мне.

– Корреспонденции? Ах, Мираж! Чтобы написать, почему Луна стала для меня другой, мне надо стать такой, как Жорж Занд.

– Вам Луна кажется иной?

– А как вы подумаете?

– Скажите… Потому что мы встретились здесь?

– Вы так считаете?

– Я считаю… Если в самом деле… На Земле сейчас ночь. В небе светит Луна. Она так красива! Хотите, я открою дверцу танкетки? Вы увидите край окна и Луну над деревьями.

– Откройте, Мираж… Это будет как во сне. Эллен наблюдала за Евгением. Он, взволнованный, распахнул дверцу танкетки. В окне виднелись деревья. Подоконник был залит белым светом.

Эллен соскочила с танкетки, стала искать, откуда лучше будет видна Луна в полусфере. И она увидела Луну, совсем круглую, яркую, с отчетливым рисунком теней.

Какое странное чувство! Она видела Луну почти за четыреста тысяч километров и одновременно находилась на ней…

– Я хочу, чтобы вы стали лунатиком, слышите? Я хочу этого, – сказала Эллен.

– Удивительная Луна, – отозвался Евгений.

– Наша Луна!

– Да, да! Наша…

– Теперь смотрите сюда, Мираж. Буду показывать я… – и Эллен протянула руку.

Среди хаоса скал лунный цирк поражал геометричностью форм. Горный хребет кольцом охватывал глубокую равнину. Тени делали кольцевые горы рельефными, словно нарисованными тушью. В первый момент казалось, что среди скал высится искусственное сооружение титанов. Исполинский амфитеатр уступами спускался к немыслимо огромной арене, посередине которой стоял, как ось колеса, одинокий горный пик, отбрасывая на арену острую тень.

– Правда, красиво, Мираж? Когда я перестала бояться, я полюбила Луну.

– Я… я тоже, Селена.

– Мужественная, суровая красота, строгая, могучая, ничем не тронутая и таинственная. Командор и Аникин спорят о происхождении лунных цирков. А если… Если они построены? Что римский Колизей! Я бродила по нему ночью при лунном свете. Там было очень много кошек. Кромка стен была волнистой и серебрилась. Вместо арены виднелись темные провалы когда-то скрытых под ней помещений для диких зверей и гладиаторов. Что скрыто под ареной лунных цирков?

– Заложить бы буровую скважину…

– Да, да, буровую скважину, – рассеянно повторила Эллен. – Я сейчас видела Луну, словно отраженную в земном зеркале. Послушайте, Мираж. Простите меня. Вы подумаете, что я только женщина, глупая и смешная. Ведь если она даже среди лунных скал… И все-таки… Скажите, если у нас в танкетке будет зеркало, я увижусь в него?

Евгений удивился, но ответил:

– Конечно, вы увидите себя в зеркале, если его поместить здесь около меня, перед аппаратурой.

– Мираж, милый… Я очень попрошу. Это рискованно посмотреть на себя. Но я так давно не смотрелась в зеркало. И, конечно, я очень страшная…

– Что вы, Селена! Напротив!

– Вы так находите?

– Я сейчас. Я попрошу зеркальце у Наташи. Евгений исчез из макета танкетки и очень удивил своей просьбой дежурившую в лаборатории Наташу. Он попросил у нее карманное зеркальце. Когда Наташа поняла, для чего оно нужно, она побежала в гардероб и принесла оттуда довольно большое зеркало, которое сняла со стены.

Пока Евгения в танкетке не было, Эллен снимала кинокамерой море скал и возвышающийся над ними лунный цирк.

– Селена! – позвал Евгений.

Эллен обернулась. Она увидела, что Евгений держит перед собой зеркало.

– Мне нужна отвага, – сказала она, подходя к танкетке вплотную. – Боже! Разве можно меня узнать? Я больше никогда не подойду к вашей танкетке, мой Мираж! Вы дадите мне слово, что не станете на меня смотреть?

– Селена! Что вы!..

Маленькая женщина всматривалась в свое изображение… Это изображение сначала было передано через космос на телеэкран в макете танкетки, установленной в лаборатории, отразилось в зеркале, которое держал в руках Евгений, и вместе с зеркалом было воспроизведено аппаратурой на Луне посредством радиопередачи с Земли.

Но Эллен вовсе не думала, как она видит себя, она лишь тревожно всматривалась в свое лицо, измененное новой прической, утомленное и… пожалуй, чуть выигравшее от этого или от причуд резкого лунного освещения.

– Вы знаете, Мираж, я вижу у себя новые морщины.

– Селена! Смотрите! – крикнул Евгений и едва не выронил зеркало.

Эллен обернулась.

На выпуклом горизонте лунного моря, недавно покинутого путниками, что-то сверкнуло. Рванулись во все стороны ослепительные лучи, и зеленое облако светящейся короной стало расплываться по черному небу, как заря неведомого светила.

– Это не пепел! – воскликнула Эллен.

– Это метеорит, Селена.

– Неужели прав этот милый забияка Ваня, а не ваш брат?

– Прыгайте на танкетку! Скорее! Помчимся!

– О да, скорее! Что там случилось, на нашей Луне?

Сверху было видно, как три фигурки, делая большие прыжки, спускались к равнине.

Танкетка мчалась следом, подпрыгивая на камнях, перелетая по нескольку метров над поверхностью.

Танкетке не сразу удалось догнать бегущих.

На небосводе был виден огромный расплывающийся шар.

– Метеорит, Леночка, метеорит! – кричал Аникин, ловко вскакивая на танкетку. – Что я тебе говорил! – перешел он с Эллен на «ты». – Мы сами увидим сейчас оставленный им след! Конец спорам!

– Клянусь долларом, непохоже на атомную бомбу, совсем непохоже! – бормотал Том Годвин, ухватившись за выступ на танкетке и вскакивая на нее как ковбой на коня.

Петр Сергеевич взобрался на танкетку последним.

Все четверо встали на ноги, держась друг за друга.

Том Годвин с Аникиным гикали и свистели. Эллен тоже шумела, возбужденная не меньше других.

Маленькая танкетка мчалась к месту взрыва, как славной памяти тачанка во время атаки.

Перегруженные моторы грелись. Евгений манипуляторами сбросил для облегчения несколько кислородных баллонов, надеясь потом подобрать их.

Скоро небо из черного стало зеленым. Танкетка вошла в поднятое взрывом облако. Оно было более разреженным, чем во время недавнего «пеплопада». Однако Евгений замедлил скорость и включил прожектор.

Солнце просвечивало через зеленый туман и само казалось странным, ярко-зеленым.

Солнечная корона исчезла. Светило стало как бы земным, только иного цвета.

Зелеными казались и скрытые за прозрачными колпаками лица людей.

Евгений совсем замедлил ход.

Сверху падал твердый дождь. Это были хлопья пепла и мелкие, медленно оседающие песчинки.

Танкетка остановилась около дымящегося кольцевого вала.

Все соскочили на камни и осторожно подошли к новому образованию.

Том Годвин попробовал вал ногой. Он был рыхлым.

Аникин прикинул размеры образовавшегося кратера:

– Метров сто.

На дне кратера лежали осколки небесного камня.

– Какой гигантский снаряд! – сказала Эллен.

– Это что! – отозвался Аникин. – А ты представь себе древние небесные снаряды с озеро Байкал величиной. Падал такой камешек и насыпал кольцевые горные хребты при взрыве…

– Этого никогда не было, – спокойно заметил Петр Сергеевич.

– Это почему же? – возмутился Аникин.

– Как видите, характер взрыва метеорита совершенно не напоминает извержения вулкана. Камни летели не из жерла вулкана, направлявшего, как ствол орудия, их полет, а во все стороны, мельчайшая пыль образовала расширяющееся шаровое облако. Вся выброшенная порода оседает не кольцевым хребтом, как в лунных цирках, а по всему диаметру шара. И только вот эта морщина, – указал он на образованный взрывом вал, – представляет собой кольцо.

– Морщина! – воскликнула Эллен. – Как это верно!

– Да, морщина, – подтвердил Громов. – От встречи с метеоритами на Луне появлялись только морщины, но отнюдь не горные кряжи.

– Морщины и раны, – поправила Эллен. Громов пристально посмотрел на нее:

– Да, если хотите, то морщины и раны – кратеры.

– А кратер лунного цирка не рана?

– Конечно, нет. В его центре вовсе не лежат осколки упавшего когда-то метеорита, а высится прежде действовавший вулкан.

– Не думаю, что мой Коваленков согласится с этим, – сказал Аникин.

– Не ручаюсь за академика Коваленкова, но тебе, Ваня, очевидно, все же придется с этим согласиться.

– Если бы на Земле взорвалась такая чертовщина, – сказал Том Годвин, – там немедленно решили бы, что сброшена атомная бомба… и начали бы войну.

– Видите, Годвин, как опасно играть с атомным оружием, бряцать им, грозить применить при первом подозрении… На Земле действие метеоритов ослаблено атмосферой, но и там остался кратер в Аризонской пустыне диаметром более километра. Тысячи лет назад там упал гигантский метеорит. А в тунгусской тайге в 1908 году ударился уже не метеорит, как установили последние экспедиции, а произошел ядерный взрыв. Можно спорить, что было его причиной: гибель ли марсианского корабля или неизвестный феномен природы, но одно можно сказать – начинать атомную войну из-за первого взрыва, не разобравшись в его происхождении, нельзя. Я присутствовал весной 1959 года на собрании двухсот физиков в Институте физических проблем в Москве, где всеми уважаемый академик, анализируя тунгусскую катастрофу, подсчитал, что вероятность такого явления на Земле, могущего послужить началом атомной войны, вовсе не так уж мала. Она равна, как он сказал, вероятности выигрыша автомобиля в лотерее. А ведь автомобили выигрывают…

– Черт возьми! Если мне придется снова попасть в Америку, я расскажу, какой видел взрыв, и посоветую президенту от любых других взрывов воздержаться.

– Хотите, Годвин, я напишу это в своей очередной лунной корреспонденции на Землю? – предложила Эллен. – И знаете, что я еще добавлю к ней? Я расскажу людям о морщинах, которые остаются после космических встреч. И не только от космических встреч, но и от всяких других. Иногда на лице, иногда в сердце. Если бы я могла показать вам зеркало, Том… Я подсказала бы вам, какие морщины у меня появились.

– От встреч с Луной? – спросил Годвин.

– Нет. Не только. Начиная со встречи с вами. Лучше, когда морщины бывают без ран.

Глава седьмая. Трещина

Пейзаж Луны изменился. Исчез пепельно-серый покров. Каменное море, по которому двигались путники, казалось глазурью и отливало синеватой сталью с фиолетовыми блестками. Оно напоминало застывший шлак, местами гладкий, как лед, местами волнистый, с расходящимися кругами морщин, шероховатый и пористый.

Эллен вскрикнула, увидев из-за поворота глазурный наст равнины, по которому протянулись две полосы, одна золотистая – к косматому солнцу, другая – нежно-синеватая – к исполинскому шару Земли, висевшему над зубцами горного кряжа.

Эллен сидела на кузове танкетки у самой полусферы и опиралась на железную руку манипулятора.

– Как странно, лунная дорожка на Луне… На Земле верят, что лунная дорожка ведет к счастью.

– Может быть, потому… – тихо начал Евгений.

– Что она ведет к нам на Луну, – договорила за него Эллен. – А эта дорожка ведет обратно, к синему небу, к полутеням, к мягкому рассеянному свету, к дождику, ко всему тому, что мы не ценили дома, на Земле. И, конечно, к счастью…

Том Годвин, шедший рядом, присвистнул:

– До бога далеко, до дома и счастья еще дальше. Конечно, не для тех, кто дома торчит.

– Кого вы имеете в виду? – насторожился Евгений.

– Того, кому всего мало: тепла, комфорта, кофе и виски… кому надо еще перца… притом чужого.

Евгений промолчал.

– Застрял ответ? – осведомился Годвин. – Запейте его коктейлем, который приготовит ваша очередная девушка.

Не сразу послышался голос Евгения:

– Электромагнитный сигнал, мистер Годвин, возвращается с Луны через три секунды. Но в разговоре с вами я предпочел бы измерять расстояние парсеками.

– Чтобы мои слова шли к вам несколько лет? – начал закипать Годвин.

– Лучше несколько поколений, – вежливо ответил Евгений и повернул танкетку за утес так резко, что Эллен едва усидела.

– Мужчины, перестаньте! – возмущенно крикнула она и осеклась.

Танкетка с ходу остановилась.

Разъяренный Годвин так и замер с открытым ртом. Петр Громов и Аникин, ушедшие вперед, стояли неподвижно.

Все молчали.

Лунный шар, когда-то сжимаясь, здесь раскололся, как исполинский орех. Первозданная сила словно мечом разрубила планету. Гигантская трещина пропастью рассекла равнину моря, крутостенным ущельем надвое развалила горный кряж. Части гор сместились. Море делало огромный уступ, простираясь за трещиной уже метров на сто ниже.

Эллен соскользнула с танкетки и подошла к обрыву. Петр Громов придержал ее за руку.

– Да, это страшно! – сказала она. – Почему людей так тянет прыгнуть вниз? Я узнала в Париже, что на Эйфелевой башне за время ее существования произошло более трехсот самоубийств. Человек месяцами смотрит на гигантское решетчатое сооружение, чтобы наконец не выдержать, подняться на верхнюю платформу и… спрыгнуть.

– Что ж, – мрачно заметил Годвин. – Нам уже можно прыгать. Идти некуда.

– Нет, почему же? – сказал Петр Громов.

Он стоял, скрестив на груди руки и глубоко задумавшись. Он смотрел на противоположный, недоступный край трещины. Ее острая кромка была там совсем другого цвета, обведенная красноватой каймой. Розовые пятна причудливым узором отходили от нее на десятки метров, заполняя ямы и впадины равнины.

– Вот это я хотел увидеть больше всего в жизни, – сказал Петр Громов.

– Не знаю, сэр, что вы хотели, но я уже вижу и, к счастью на этой стороне, именно то, что по сердцу всякому, живущему в кредит.

Аникин удивленно наблюдал, как Том Годвин поспешно насыпал пирамиду камней.

– Что это ты? – поинтересовался он.

– Том Годвин платит по векселям, Ван! Спасательная экспедиция, топливо – все за мой счет.

– На котором лишь прожитые годы?

– Все они не стоят последнего часа. Теперь на счете прииск имени невесты.

– Вот как? – заинтересовалась Эллен.

– Золотых слитков не меньше, чем в Нью-Йорке религиозных сект. Забирайте сколько хотите самородков. Их зафиксировал спутник с селеноцентрической орбиты. По контракту с компанией «Америкголд моторс» из десяти заявленных приисков второй – мой! Вот этот! О'кэй!

Аникин брал из рук Годвина темно-червонные острогранные слитки с пятнами слежавшейся пыли в углублениях и возвращал их ему. Тот уже не знал, куда их девать, заполнив карманы скафандра.

– На Луне, – сказал Аникин, – железный гвоздь, привезенный с Земли, становится золотым. По цене. Твои самородки, доставленные с Луны, обойдутся на Земле не дешевле искусственных изотопов золота.

– Лунное золото будет новой международной валютой. Так задумали боссы, – объяснил Годвин. – Уж я-то не буду дураком! Наукой занимались парни с «Аполло», а я…

– Слушай, ты, чудак! – начал было Аникин. Годвин не слушал. Он что-то написал на бумажке и положил ее в вершину горки.

– Не придавливай, – посоветовал Аникин. – И так, пролежит тысячелетия, дождем не вымочит, ветром не сдует.

– Записку можно предъявить и раньше, – сказал Годвин и, вынув бумажку из-под камня, протянул ее Эллен.

Эллен прочла, нахмурилась и молча возвратила.

– В ракете я… выдумал невесту, – буркнул Годвин.

Озабоченная Эллен подошла к Петру Громову:

– Командор. Трещина – это страшно.

– Вы так считаете? – покосился на нее Петр Громов.

– А как вы подумаете, чьим именем назван прииск?

Петр Громов пристально посмотрел на Эллен:

– И поэтому опасаетесь, всяческих трещин?

Эллен посмотрела не на трещину, а на бумажку в камнях, на которой было написано: «Прииск Эллен».

– Объяснение не лишено оригинальности, – сказала она.

– Что там вам объясняют, Эль? – тревожно спросил Годвин.

– Вред трещин, – ответила Эллен.

– Трещину нужно преодолеть, – внушительно произнес Петр Громов.

– К черту, командор! Головой рискуют бедняки, а сейчас вы имеете дело с богатым человеком, жизнь которого в Америке принято оберегать частными детективами.

– Мы рискуем не вашей жизнью, Годвин, а танкеткой.

– Жалею, что она пуста. Эллен обернулась.

Танкетка приближалась к краю трещины, отбрасывая манипулятором крупные самородки. За полусферой виднелся Евгений.

– Напрасно золотом бросаешься, – заметил ему Петр Громов. – Тяжелые камни пригодятся для трамплина.

– Это не щедрость смертника с электрического стула? – поинтересовался Годвин.

– Нет, трезвый расчет, – ответил Петр Сергеевич.

– Наташа уже побежала в соседний корпус, – сказал Евгений. – На дворе ливень. А она в чем была выскочила. Электронно-математическая машина сейчас высчитывает скорость разбега, угол взлета, силу удара…

Эллен восхищенно смотрела на Евгения:

– И вы прыгаете?

– Даже если бы находился в кабине, – ответил он.

Через пять минут в полусфере танкетки рядом с Евгением появилась голова Наташи. Мокрые волосы свисали на плечи прядями, на озабоченном лице виднелись капли дождя. Она тяжело дышала.

Евгений взял у нее информационную карточку.

– Ну как? – спросил Петр Сергеевич.

Евгений посмотрел отсутствующим взглядом, на брата, потом обернулся к горному склону, словно оценивая его.

– Может быть, с него удастся разбежаться. Скорость нужна не ниже ста сорока трех километров в час. Угол взлета сорок пять градусов.

– Как у старых гаубиц, – заметил Аникин.

– Так и думал, будем насыпать трамплин, – решил Петр Громов. – А удар? – И он посмотрел на Наташу.

Она смутилась.

– Здравствуйте, Петр Сергеевич. Простите, я совсем вымокла. Математическая машина сейчас заново проверяет все узлы на удар. Но я уже сказала Жене. Надо прыгать.

– Спасибо, Наташа, – сказал Петр Громов и скомандовал: – За работу, друзья!

Наташа долго наблюдала через приоткрытую дверь макета танкетки, как люди на Луне поднимали огромные камни и возводили трамплин, похожий на снежную горку для детей.

Танкетка приволокла в железных руках глыбу камня, которая не уступала постаменту памятника Петру I в Ленинграде. Ее положили у самого края пропасти.

Трамплин был готов.

Побледневшая Эллен наблюдала, как танкетка, примеряясь, чуть въехала на насыпанную крутую каменную горку. Трамплин обрывался на краю трещины. Эллен с сомнением измеряла глазами расстояние до противоположного края. Трудно было поверить, что машина долетит до него.

Петр Громов угадал ее мысли. Он сказал:

– На Земле лава вулканов, выброшенная из кратера, тут же стекает по склонам. На Луне тяжесть меньше и лава пролетала над поверхностью десятки километров, образуя кольцевые хребты цирков.

– Ну, это еще не доказано! – запротестовал Аникин.

– Сейчас убедишься. – Евгений с танкеткой уподобился вылетающей из жерла вулкана каменной глыбе.

Танкетка забралась высоко на горный склон и замерла там, словно не решаясь ринуться вниз.

В шлемофонах ощущались шорохи, похожие на шум дождя. Они доносились с Земли, из лаборатории дальнеуправления, в которой было открыто окно.

Но вот танкетка двинулась, помчалась, подпрыгивая на камнях, кренясь то в одну, то в другую сторону. Бег ее все ускорялся, она уже пролетала по десятку метров над камнями, снова касалась их и вновь взлетала, готовая совсем оторваться от поверхности. Нужно было обладать феноменально быстрой реакцией и, точной интуицией, чтобы рассчитать на три секунды раньше толчки и повороты танкетки. Ведь Евгений видел все с опозданием на полторы секунды, и столько же тратилось на то, чтобы его команда достигла аппаратов танкетки.

Совершенно беззвучно, подпрыгивая и грохаясь на камни, танкетка подлетела к трамплину, задела его одной гусеницей, накренилась и вдруг вывернулась, не опрокинулась, оказалась на узкой взбегающей дорожке. Еще мгновение – и она, устремляясь носом к звездному небу, сорвалась с вертикального обрыва и, как по воздуху, которого нет на Луне, подобно выпущенному снаряду, полетела над мрачной пропастью.

За ней змеилась веревка…

Танкетка достигла высшей точки полета и стала падать в пропасть. Для тех, кто смотрел сверху, казалось невозможным, что она долетит до другого края.

Эллен вскрикнула и отвернулась.

– Ох, черт возьми! – простонал Том Годвин.

– Есть! – крикнул Аникин. – Ну и молодец! Танкетка пробежала несколько метров по камням и остановилась.

Петр Громов обнял Эллен за плечи. Аникин и Годвин стали натягивать провисшую через пропасть веревку. Другой ее конец был так далеко, что она казалась там светящейся ниточкой на фоне черного провала, глубину которого невозможно было даже представить.

– Не удивлюсь, – тихо сказал Петр Громов, – если здесь почувствуется дыхание еще не остывшей планеты.

– Вы хотите сказать, что там, куда можно сорваться, – не просто холодная тьма, а расплавленная магма? – подняла на него глаза Эллен.

– Я знаю, что это за красные пятна на той стороне! Если бы я мог перепрыгнуть, как танкетка, я был бы уже там. Мы переправимся с вами вместе первыми…

– В вагончике канатной дороги над Ниагарой мне казалось, что я сорвусь. Внизу были пенные струи как на мраморе.

– Канатная дорога готова, – отозвался Аникин. – Только вместо вагона крюк.

Натянутая между трамплином и танкеткой веревка шла круто вниз, провисая над черным проемом. Громов решительно подошел к трамплину.

– Аленушка! – неожиданно ласково позвал он Эллен.

Эллен подняла брови, улыбнулась и покорно подошла.

Том Годвин дотронулся до руки командора.

– Обязан вам жизнью. Сейчас речь о большем. Громов кивнул.

Аникин надел на веревку крюк и приспособил к нему веревочную петлю, в которую можно было вдеть одну ногу, как на гигантских шагах. Потом накинул на канат вторую веревочную петлю для торможения.

Петр Громов скрепил свой пояс с поясом Эллен.

Том Годвин хотел было попрощаться с Эллен, но Громов свирепо взглянул на него, и он отступил. Аникин вел себя так, словно ничего особенного не происходит.

Вниз по канату скользнули две тесно обнявшиеся фигурки. Скафандры казались ослепительными на фоне черноты провала.

Эллен не хотела смотреть вниз, но она не простила бы себе, если бы не взглянула.

В бездне густела неимоверная чернота, как в космическом небе, даже еще темнее, потому что не было звезд. Впрочем, если не звезды, то что же светилось там, в глубине? Или это причуды головокружения?

Нет! У Эллен не кружилась голова. Она упивалась свободным полетом, не чувствовала собственного веса, не замечала поддерживавшей ее веревки. Рядом был могучий человек, для которого она была легче пушинки, который заставлял ее летать. И она летела! Это было самое острое, самое невозможное ощущение… Нет! Наслаждение! Какое бывает во сне, когда одного усилия воли достаточно, чтобы оторваться от земли, взмыть над миром, парить торжествуя!

Движение стало замедляться, полет прекратился. Громов уперся ногами в камни и помог Эллен встать. Он легко приподнял ее одной левой рукой.

– Мы летали, – слабо сказала она.

Громов опустился на колени, снимая с камней странный красноватый налет.

– Жизнь! Слышите, Аленушка, это жизнь!

Он растирал на перчатке что-то подобное плесени.

– Жизнь? – удивилась Эллен. – А это? – И она указала на беспомощно расстелившуюся на камнях металлическую гусеницу.

Петр Громов выпрямился. Только сейчас он понял, какая страшная авария произошла с танкеткой при ударе. Глаза его тревожно сузились, но на губах еще держалась торжествующая улыбка ученого, открывшего жизнь на Луне.

Глава восьмая. Пещера сокровищ

Люди на Луне молча стояли над разбитой машиной. Полусфера сделалась молочно-белой. Изображения на ней не было. Танкетка казалась пустой.

Аникин и Петр Громов определили повреждения. Порвалась гусеница, лопнул поддерживающий ролик. Были обрывы в радиосхеме телевизионного устройства. Нужно было восстановить и питание аккумуляторов от солнечных батарей. Часть полупроводниковых элементов должна была быть на солнце, а часть в тени. Перепад температур более ста градусов обеспечивал большую мощность. От удара щиток, создававший тень, отлетел и потерялся.

Эллен все дальше удалялась от танкетки, стараясь разыскать щиток.

Она ходила по красным пятнам «лунного леса». Лунный лес, как назвала его Эллен, выглядел ржавчиной на камнях. Рассмотреть эту плесень можно было лишь в микроскоп. Может быть, это мельчайшие грибки?

Танкетка уже не двинется, экспедиция останется здесь. Это и лучше, стоит ли уходить от «прииска невесты». Пусть уж лучше сюда прилетит большая ракета с Земли. Можно больше увезти самородков. Нет худа без добра.

Все это Годвин сказал Эллен, догнав ее.

– Боюсь, что вы, Том, плохо знаете командора, – задумчиво ответила она. – Он нашел здесь лунный лес и лунный ветер. Найдет и вулканы.

– Вулканы еще туда-сюда. Но ветер?

– А что вы думаете? Почему равнина у трещины гладкая, глянцевитая и без пыли? Через трещину из глубин планеты вырываются углекислые газы. Они питают эту жалкую растительность, и они же, растекаясь по равнине моря, сметали с нее пыль.

– У вас это здорово получается, Эль. Вы прекрасная ученица.

– Вы так думаете, Том?

Эллен и Том Годвин нашли щиток и принесли его в танкетке. Аникин уже устранил повреждение и в схеме, и танкетка теперь не была пуста.

– Как вы поживаете, мистер Громов? – приветствовал Евгения Годвин. – Вы снова здесь, чтобы доказать ненужность присутствия людей на Луне?

– Без вашей помощи не двинусь, – признался Евгений.

– Скажи об этом матери, – попросил Петр Громов. – Скажи, что мы друг без друга никуда.

– Я уже сказал. Даже сказал, что по-настоящему счастлив, когда… с вами.

Годвин отошел к Эллен, Петр проницательно посмотрел на брата.

– Счастлив? Посоветовал бы тебе управлять своим изображением, смягчать кое-какие бурные эмоции…

– Нет у меня в груди такой рукоятки! Это ты можешь выключать чувства, как электрическую лампочку. Хоть на час, хоть на год.

Подошел Аникин.

– Все ясно. На день работы, не меньше.

– Мы не можем терять целый день, – решительно сказал Петр Громов. – До лунной ночи их не так много. Мы должны идти дальше. Аникин останется ремонтировать танкетку.

– Как? – ужаснулась Эллен. – Идти без танкетки?

– Годвин понесет запасной баллон кислорода. Танкетка через сутки догонит нас.

– Вам мало сделанных открытий?

– Открытия еще ждут нас.

– Вы ненасытны, командор. Вы слишком сильны, трудно идти с вами рядом.

– Я понесу вас на плече и даже не почувствую.

– Я не люблю, когда меня не чувствуют, – пошутила Эллен. – Я не отстану.

Том Годвин согласился неохотно. Командор посадил Эллен к себе на плечо. Годвин поднял кислородный баллон.

Эллен часто оглядывалась назад. Какой близкий, оказывается, на Луне горизонт, как скоро скрылась за его выпуклостью танкетка с фигуркой Аникина!

– Возможность жизни на Луне допускали многие ученые. Недаром американцы так тщательно стерилизовали возвращающиеся с Луны аппараты, – говорил Петр Громов. – Даже с Земли на лунном диске вблизи некоторых трещин замечалось изменение цвета поверхности. Жизнь удивительно цепка. Она существует в самых невероятных условиях: в стратосфере и в глубине океана, в Антарктиде и в земле без доступа кислорода. Я собрал лунную плесень в пробирку.

– Вы знаете, командор, я уже люблю Луну. Кто солгал, что природа ее однообразна?

После нескольких часов пути равнина моря уже не казалась ни застывшей каменной волной, ни расплескавшимся шлаком. Она была покрыта круглыми холмами, похожими на вздувшиеся пузыри. Кое-где пузыри прорвались, и их края в миниатюре напоминали лунные цирки.

– Может быть, и цирки образовались когда-то так же? – сказала Эллен. – Я представляю себе клокочущую поверхность планеты. Вздуваются исполинские пузыри, лопаются, взрывом взлетает газ, а по кромкам пузыря остаются кольцевые горные хребты.

– Вы мне нравитесь, Аленушка. Расскажите это все Аникину. Самой большой научной ошибкой бывает попытка все объяснять единой причиной. Метеориты, так уж одни метеориты. Вулканы, так уж только одни вулканы. На структуру лунной поверхности влияет множество причин. В том числе и газовые пузыри. Кстати, Годвин, я прошу вас, будьте осторожны, поднимаясь на вздутость.

– К черту, командор! Я не хочу ограничиться только приисками. Если мисс Кенни открыла на Луне газовые пузыри, то позвольте уж мне поплясать на макушке одного из них.

Эллен и Громов увидели, что Годвин со своей ношей начал взбираться на пологую вздутость. Из-под его ног стали разбегаться трещины.

– Осторожно! – крикнул Громов. – Проваливаетесь!

Годвин и сам почувствовал, что почва колеблется. Инстинктивно он сбросил тяжесть. Кислородный баллон упал на корку пузыря и пробил ее. Сверкнули черные трещины. Из них стал подниматься оранжевый дым.

Спохватившийся Годвин встал на колени, протягивая к баллону руки.

Громов спустил Эллен на камни.

Баллон исчез в зияющей дыре. Желтое облако вырвалось из отверстия и окутало Годвина.

– Том! Ложитесь и не шевелитесь! Ползу с веревкой.

Желтая дымка рассеивалась медленно.

Эллен в ужасе стояла у основания холма. Командор полз по-пластунски к едва видневшемуся на вершине Годвину.

Но командор весил слишком много даже для Луны. За ним оставался след разбегающихся зигзагообразных трещин.

– Черт возьми! – сдавленным голосом сказал Годвин. – Как бы достать этот дьявольский баллон. Я готов спуститься за ним на веревке.

– Не шевелитесь, – скомандовал Громов.

Он почти добрался до Годвина и бросил ему конец веревки. Но корка была слишком тонкой – она провалилась…

– Боже! – вскрикнула Эллен.

– Стойте! Не подходите! – приказал ей Громов.

Громов и Годвин проваливались по пояс и едва удерживались, распластав руки. Корка оседала.

– SOS! SOS! – в отчаянии кричала в шлемофон Эллен. – Ваня! Мираж! Несчастье! Они проваливаются! Скорее на помощь! Вы слышите меня? На помощь, на помощь!

Аникин слышал ее голос. Он вскочил и обменялся взглядами с Евгением. Евгений подал ему манипулятором брошенный молоток.

– Чинить солнечную батарею не будем. Склепай хотя бы гусеницу, – сказал он. – Скорей!

Эллен видела зияющую дыру на вершине вздутости. Ни Громова, ни Годвина на поверхности больше не было. Эллен легла на живот и стала медленно подползать к краю провала.

Она была легче мужчин, и корка держала ее. Она добралась до рваного края. За ним чернела пустота. Эллен взглянула вниз:

– Командор! Том! Остановитесь!

– Аленушка! Не подползай! Поберегись! На земле мы бы разбились…

– Зацепились за выступ, – зазвучал голос Годвина. – Баллон погиб. Отсюда не выберешься. Скоро конец, Эль.

Из глубины, образованной газовым пузырем пещеры, был виден круг черного звездного неба, а на нем светлое пятнышко шлема скафандра.

– Простить меня, командор, знаю, нельзя, но… так уж принято перед концом.

– Виноват скорее я, Том. Нельзя было уходить от танкетки. Кислорода хватит на несколько часов.

– Будем считать, что похороны состоялись. Дым салюта печально лег на землю. Тела опущены в заготовленную яму. А давно она была для нас заготовлена, командор?

– Думаю, что миллионы лет назад. У нас достаточно времени, чтобы изучить ее. – Громов зажег электрический фонарик, и тотчас пещера засверкала разноцветными кристаллами, сплошь покрывшими ее стены.

Том Годвин даже присвистнул.

– Недурная шкатулочка!

– Еще одна научная находка. Что это у вас в руке?

– Наверное, алмаз. Прозрачен, как слеза, которую никто из-за меня не прольет. Черт возьми, командор! Лунный алмаз тает в руках, как моя надежда…

– Подождите, Годвин! Вы сделали бесценное открытие! Это лед… Ископаемая вода! Аленушка! Здесь вода.

– Ваня торопится! Он скоро выедет. Не падайте духом, – послышался в шлемофонах голос Эллен.

– Духом мы не упадем, лишь бы телом не свалиться, – отозвался Громов, освещая дно пещеры. – Стойте! Что это там за лужа? Вода? Но почему она черная? Том! Скорее! Помогайте мне, пока жидкость не испарилась.

– Черт возьми, командор! Нужно думать о спасении души, о Земле хотя бы, а вы…

– Я думаю о Земле, Том! О сокровищах Земли.

– Как так? – удивился Годвин, помогая командору спускаться по отвесной стене, усыпанной иглами самоцветных кристаллов.

– Здесь когда-то кристаллизовались пары магмы, – говорил Громов.

– Вы удивительный человек, командор. С вами не затоскуешь и в чистилище.

– Том! Аленушка! Я успел взять жидкость в пробирку! Если это то, что я думаю, люди откроют на Земле бесценные сокровища.

– Ваня сейчас выезжает! – кричала сверху Эллен.

– Передай… когда бы ни добрались… обязательно… непременно пусть возьмут у меня эту пробирку. Очень важно.

Эллен заплакала. Она передала по радио странный приказ командора.

Аникин с силой ударил в последний раз молотком и отбросил его в сторону:

– Ну, Евгений, теперь все дело за тобой! У них скоро не останется кислорода.

Танкетка рванулась с места, присев на задние траки гусениц, и помчалась по камням, словно разбегаясь для нового прыжка.

Эллен первая почувствовала нехватку кислорода. Она лежала у края провала и смотрела вниз, в темноту. Командор запретил ей говорить, советовал уснуть. Во сне кислорода расходуется меньше.

Она лежала и думала. О Евгении и о командоре. И еще о Томе. Ей казалось все странным, как во сне. Ведь она должна была спать… В висках стучало. Она действительно скоро уснет. И совсем это не страшно.

Танкетка мчалась по следам людей. Здесь уже не мели лунные ветры, пепел лежал миллионы лет.

Аникин стоял нагнувшись вперед, подталкивая рукой полусферу, словно мог ускорить бег машины.

И вдруг машина остановилась. Она бессильно пробежала несколько метров и застыла, накренившись на камне.

Аникин соскочил.

– Что? Толкануть? – тревожно спросил он и вдруг увидел, что в полусфере нет изображения. Он бросился к проводам радиосхемы и вдруг понял… Он упал на камни и зарыдал.

Евгений Громов распахнул дверцу макета танкетки и вихрем выскочил в лабораторную.

– Наташа! Наташа! – кричал он. – Где же ты, Наташа! Погибло все, все… Луна зашла за горизонт.

Наташи не было. Евгений не мог понять, как она могла оставить лабораторию в такую минуту. Ведь она всегда знала, что надо делать… Он опустился на стул, сжав руками голову.

Часть третья

Седьмой континент

Наука, исследования, жизнь… они никогда не кончаются.

Глава первая. Кольцо Дружбы

Под крылом самолета плыли прямоугольники разграфленных каналами полей. Страна трудолюбия, отгороженная от моря дамбами, осушенная каналами и насосными станциями, качавшими воду в море, уровень которого был выше крыш, казалась огромной шахматной доской. Широкий канал натянутой лентой разделял ее пополам. Пароходы и моторные барки рассыпались по нему пятнами. Рядом тянулись линейки рельсов. Игрушечный поезд на них будто стоял. Параллельная полоска шоссе была усеяна автомобильчиками, а вереница велосипедистов на бетонной тропинке казалась цепочкой.

К самому крылу вдруг резко поднялись домики с крутыми крышами, стали видны переброшенные с порогов мостки, замелькали кроны редких деревьев.

Самолет шел так низко, что должен бы врезаться в забор.

Но заборов в Голландии не строят.

Не было забора и вокруг Амстердамского аэродрома, центрального узла западных воздушных путей. Клу Шанц прекрасно знал это еще в ту пору, когда сам летал. Теперь он был пассажиром. В последний раз на этот аэродром он сажал самолет трансатлантической линии вместе со вторым пилотом Томом Годвином, который бродит теперь где-то на Луне, а тогда, готовясь к космическим полетам, проходил практику на современных реактивных самолетах.

Здесь, в ресторане для экипажей, не так давно состоялись проводы Клу Шанца. Он восседал на высоком табурете у стойки рядом с Томом Годвином и отечески поглядывал на тоненьких, затянутых в форменные костюмы девушек, которые на игольчатых каблучках прибегали с летного поля. А парни со всех линий, англичане, поляки, русские, немцы, французы, чехи, шведы и, конечно, голландцы в различных, но чем-то похожих формах, едва появляясь в ресторане, подходили к Шанцу и чокались, опрокидывали с ним стаканчик. Все они были здесь друзья: и польский летчик Витухновский, гордившийся своим родственником, первым русским полярным летчиком Нагурским, и француз Лавеню, неистощимый весельчак, и грузный Гарберт Шварц, отказавшийся в свое время от службы в военной авиации, и иронический Джолиан Соме, сын лондонского докера и поэт, наконец, эти советские парни, только что прилетевшие на обгоняющем время Ту, – все, все они знали друг друга, присаживались за одни и те же столики, обменивались шутками и жалели старого Клу Шанца, который заканчивал свой последний рейс.

– Нет, не последний, – втолковывал каждому Клу Шанц. – Я еще полечу, вернее – вылечу с места. Вот это и будет последний полет.

Пилоты хохотали, тревожно поглядывая на старого летчика. Трудно будет ему, многосемейному, найти работу.

Тогда и сказал Том Годвин, проходивший здесь перед отправкой в космос стажировку летчика:

– Хэллоу, Клу, не терзайте всем душу, словно вас уже наняли на постоянную работу в ад. Я устрою вас в частный космопорт. Не хотите ли поддерживать со мной связь через космические бездны, наполненные надеждами?

– О'кэй! – сказал Клу Шанц. – Это не хуже, чем просто выть на Луну.

На самом деле это оказалось почти одно и то же. В радиорубке частного космопорта «Америкголд моторс», где стал работать Клу Шанц, Годвина он не слышал. Американская ракета разбилась о лунные скалы. Том Годвин и эта молодчина Кенни, получившая во всем мире прозвище «космической Эллен», примкнули к русским и все вместе, бросив русскую ракету с радиоаппаратурой, отправились пересекать лунный диск, а связь с Землей поддерживали через телеуправляемую танкетку только в те часы, когда Луну было видно в Москве.

Клу Шанс чувствовал, что даром ест хлеб и имеет все шансы вылететь с места. Однако не только забота о себе и о семье привела его теперь на Амстердамский аэродром. Ему казалось очень важным поддерживать с Луной связь круглосуточно. Многие газеты хорошо бы заплатили, чтобы получить корреспонденции от «космической Эллен» и, на худой конец, от Тома Годвина непосредственно, а не через русских.

За окном самолета замелькали бетонные плиты. Негр Джонсон недурно посадил самолет. Шанц всегда считал, что эти черные ребята способные парни.

Пассажирам не полагалось ходить по летному полю, они должны были сесть в автобус, смешной и необычный. Его кузов почти касался дном бетонных плит, сзади опираясь на колеса, а впереди на моторную тележку, которая свободно поворачивалась под ним и возила не только его, но и бензоцистерну.

Клу Шанс с удовольствием нарушил правило и в ресторан экипажей отправился вместе с Джонсоном пешком.

Джонсон был гигантского роста. Шанц не уступал ему в ширине плеч, но ростом был вдвое ниже. Словом, он не стал бы выставлять свою фигуру на конкурс красоты.

Впервые в знакомый ресторан входил Клу Шанц, одетый в мешковатый штатский костюм.

Но его узнали, стали подниматься навстречу, звали выпить стаканчик.

И все говорили о Томе Годвине. Вот это парень, он нашел себе на Луне подходящую компанию! Черт возьми, если бы нужно было послать на Луну целую армаду ракет, недостатка в пилотах наверняка не было бы.

– Он сидел вот на этом табурете у стойки, – вспоминал Шанц, – а я не могу с ним даже говорить, хотя он специально для этого устроил меня в космопорт. Когда из Америки видно Луну, то сопровождающая Тома танкетка глохнет, как старый джентльмен, у которого просят взаймы.

– Нужен голос погромче? – спросил грузный Шварц.

Клу Шанц сделал в воздухе неопределенный жест.

– Если бы все парни захотели…

– Я понимаю вас, Шанц, – сказал Витухновский. – Поднять в воздух антенны, наладить ретрансляцию?

– О'кэй! – воскликнул Клу Шанц. – Именно об этом я и думал. Можно заменить спутник видеосвязи, у которого нет подходящей антенны.

– Если бы генералы приказали вместо атомных бомб брать антенны и патрулировать с ними в воздухе, все было бы в порядке, – заметил Джолиан Соме.

– А не у нас ли за спиной жезлы маршалов авиации? – заметил Жак Лавеню.

– Самовольно подняться в небо и крутить там? – осведомился Шварц.

Лавеню не успел ответить. С летного поля вбежала взволнованная голландка в сером, перетянутом в талии костюме и в сбившемся берете.

Все насторожились.

– Джентльмены! – крикнула она. – Москва!

– Москва… О Луне… Телефонный вызов. Всем вам… Включаю репродуктор.

На стойке зазвенели стаканы. Летчики зашикали на молоденькую буфетчицу Маркизу с выкрашенными под седину волосами.

В репродукторе зазвучал женский голос. Витухновский и Жак Лавеню переводили с русского на английский.

– …положение почти безнадежное. Советское правительство еще вчера обратилось по дипломатическим каналам, а ждать уже нельзя. Они погибают.

– Кто? Кто? – послышалось в зале.

– Петр Громов и Том Годвин… И Эллен Кенни. Все они задыхаются, а танкетка не может доставить им кислород. Луна зашла в Москве за горизонт.

– А что я говорил! – в отчаянии крикнул Клу Шанц.

– Тише! – громовым голосом потребовал Джонсон…

– …спасти их еще возможно. Если бы каждый вылетающий самолет нес на себе антенну…

– Блестяще! – не выдержал Жак Лавеню. – Именно каждый!

– …весь мир фактически был бы опоясан кольцом антенн.

– Кольцом дружбы, – вставил Джолиан Соме.

– Так ведь это я и хотел предложить! – сказал Клу Шанц. – Ведь если бы все парни…

– Друзья! Я говорю прямо из лаборатории, – взволнованно продолжала Наташа. – От вас зависит спасение исследователей Луны…

Исследователи Луны умирали…

В голове у Громова помутилось. Хотелось сорвать колпак шлема, разодрать на груди скафандр.

Эллен потеряла сознание. Она лежала около провала и словно спала, положив под шлем руку. Ведь командор приказал ей уснуть.

Танкетка, беспомощно накренившись на камне, стояла среди пустынных лунных скал. Вокруг никого не было.

Аникин давно скрылся за утесами. Он бежал, держа баллон на плече. При каждом шаге он взвивался над поверхностью, пролетал два-три десятка метров, едва касаясь ногой камня, отталкивался и снова взмывал.

Петр Сергеевич не позволял прыгать на Луне, боясь неожиданностей. Теперь Аникин мог не считаться с запретом. Все решала скорость. Он не бежал, он летел, лишь изредка касаясь ногой камней. Такое чувство полета бывает лишь во сне! Вместе с баллоном он весил едва треть того, что весил на Земле. Хорошо натренированные мускулы спортсмена как нельзя более пригодились. Нечто подобное он испытывал на пружинной сетке, подбрасывавшей его в тренировочном зале. На ней он привык владеть телом в прыжке.

Редкий спортсмен может бежать в течение часа. В висках у Вани стучало, горло перехватило, кислорода не хватало.

Прыжки становились все короче, ноги не повиновались. Казалось, после следующего шага он упадет и не встанет.

И Аникин упал. Острая боль ожгла ногу. Он застонал и стиснул зубы, Ведь его могут услышать в шлемофоны! Он поднялся, хотел еще раз прыгнуть, но снова упал. Слезы залили ему глаза.

Встать он уже не мог и пополз, волоча кислородный баллон.

Он исступленно полз вперед, с трудом преодолевая узкие трещины. Через более широкие он перебрасывал кислородный баллон и переползал по нему, как по мостику…

Надежды не было. Было лишь тупое упорство, воля и страх за дорогих и близких людей.

На слое тысячелетней пыли оставался извилистый след. На миллионы лет сохранится эта странная запись первой лунной трагедии…

На Луне нет звука, на ней не может быть звуков!.. Что это? Галлюцинация? Или так стучит сердце? В висках шумит! А этот грохот?

Это ж по камням звук передается!

Что-то промелькнуло мимо ползущего Аникина.

Не веря глазам, он смотрел вслед мчащейся танкетке, за которой поднималась медленно оседающая пыль.

Ужас сковал Аникина, сердце словно остановилось, перед глазами пошли круги… Танкетка умчалась, бросив его на произвол судьбы.

Аникин поднялся на колени и закричал. Но кричал он уже от радости, еще ничего не понимая, но ликуя:

– Жми, жми! Гони! Успеешь! Эх, молодец!..

Он видел, как взвивалась танкетка, перелетая над трещинами, подскакивая на неровностях.

Вот она вскочила еще раз, сверкнула на черном небе и исчезла за горизонтом.

Когда танкетка подлетела к провалу, корка затрещала под ее гусеницами. Только быстрота могла предотвратить катастрофу. Железные руки на ходу подхватили лежащую недвижно Эллен, оттащили ее от провала и стали присоединять баллон кислорода к дыхательному аппарату скафандра.

Евгений действовал быстро и четко. Никогда он так не проклинал этих бесконечных трех секунд, которые отделяли его мысль и команду от ее выполнения. Ему казалось, что манипуляторы не повинуются ему, что Эллен никогда не очнется… Только страхом за нее можно было объяснить, что он промчался мимо Аникина. А ведь только Ваня мог спуститься на веревке в провал, чтобы поднять бессильных Громова и Годвина, но он отстал, его нет здесь и теперь.

Эллен пришла в себя.

– Аникин отстал. Надо спуститься. Вы сможете, Селена?

Эллен постаралась улыбнуться, но слишком велика была тревога. Она вскочила на ноги, хотела бежать к провалу. Евгений остановил ее.

Через минуту, привязанная за пояс, она нерешительно передвигала ноги, приближаясь к чернеющему проему.

Танкетка медленно двигалась за ней в отдалении. Укрепленная за ее передний крюк веревка все время оставалась натянутой.

Эллен бесстрашно бросилась в черную пропасть.

Танкетка медленно приближалась к ней.

Веревка ослабла. Танкетка остановилась.

Мучительно текли секунды…

Евгению казалось, что испортилась аппаратура, что она не передает больше движения. Все было мертво и недвижно на Луне.

Но вот веревка слабо натянулась.

Три секунды, три бесконечные секунды понадобились Евгению, чтобы танкетка, выполняя его приказ, начала пятиться.

Переброшенная через край веревка прорезала в кромке углубление, превратившееся в трещину. Эллен не показывалась, хотя танкетка дошла до нужного места. Корка нависла над Эллен!

Но вот отвалился у края провала большой кусок корки, из проема высунулась рука…

Маленькая женщина выбралась. Почти с противоестественной силой вытащила она двух грузных с виду мужчин.

Это можно было сделать только на Луке.

Танкетка стала пятиться, оттаскивая всех троих от опасного места. И все это в полном молчании.

Волосы слиплись у Евгения на лбу, тенниска прилипла к спине.

Глава вторая. Конец Вавилона

Золотая дорожка тянулась по воде к солнцу, живая и искрящаяся. Луна прозрачным бликом поднималась из-за голых вершин, напоминавших лунные скалы. Но горы окружали не мертвую впадину цирка, а земное, поразительно синее озеро, которое словно отбрасывало синеву даже на небо…

Катер подходил к берегу. Острым пиком возвышалось удивительное цилиндрическое сооружение. Его шлемовидный купол пронизывал тонкую струю облаков и, казалось, доставал до лунного диска.

Катер замедлил ход. И днем и вечером привозил он сюда толпы взволнованных людей, готовых помогать строителям.

Исполинская башня, которой небоскребы были по пояс, сбрасывала с себя одежды лесов и обретала все более законченные стремительные формы. Только в самой нижней части еще что-то цеплялось за ракету, словно удерживая ее на Земле.

За низкой бетонной оградой носились мотовозы с вагонетками, выезжали и въезжали грузовики, сновало множество людей в комбинезонах, кепках, выутюженных костюмах и мягких шляпах, раздавались крики, гудки, пронзительные свистки, грохот и мерные удары. Сверху сыпались искры электросварки. На столбах тускло светились в спешке не погашенные с ночи прожекторы.

Сухопарая американка в вычурных очках, с выбившимися из-под берета седыми буклями тяжелым взглядом смотрела на кипевший людьми берег.

Миссис Хент вовсе не была туристкой, ни тем более добровольной помощницей строителей ракеты, какие встречались здесь на каждом шагу. Нет! Миссис Хент, глава газетного треста, рассчитывала на сенсационные изменения в ходе событий, она мечтала о новом буме, который поправит пошатнувшиеся дела «Уорлд курьер»…

Все началось с проклятой Вавилонской башни, Авантюристка Эллен Кенни выдумала для ракеты это хлесткое название… Бездушная и неблагодарная девчонка! Разве не было сделано для нее все, чтобы она стала самой популярной женщиной на Земле? Теперь она может выбирать себе мужа среди красавцев и миллионеров, как покупку в универсальном магазине. Предательски отплатила она за заботу и понесенные расходы. Разболтала в левой печати о милой и невинной затее с Малюткой Биллом и кислородными баллонами. Как будто сто фунтов на самом деле могли иметь решающее значение! Как покупались тогда газеты! А теперь? Из-за «лунных корреспонденции» этой «космической Эллен» «Уорлд курьер» накануне банкротства. Газету не покупают, выражая симпатии этой лунной интриганке! Но все меняется в подлунном мире, кроме устоев здоровой политики. Вавилонская башня была и останется символом разноязычия. Нельзя предать интересы «свободного мира», выдать коммунистам атомные секреты, которые только и могут сдержать их от вандальского наступления на цивилизацию!..

Город туристов был переполнен. Сюда приезжали и приходили молодые люди, как в дни фестивалей, становились палаточным лагерем в горах, предлагая свои услуги строителям международного космического корабля. Они сумели своими силами проложить к строительству еще одну автомобильную дорогу и провести новую железнодорожную ветку…

На узеньких улочках между острокрышими домами кишела толпа. Столики кафе стояли прямо на мостовых, и автомобилям ездить было негде. Словно весь мир сошел с ума из-за этой Луны и лунных бродяг!

Миссис Хент с трудом протолкалась к отелю, в котором происходило решающее заседание Всемирного космического комитета. Там зрела подлинная мировая сенсация, о которой первой сообщит былая королева репортажа, в свое время сумевшая выйти замуж за газетного короля Хента! Ее братья и сестры по молельне, благоговейно выслушав проповедь о защите цивилизации, прольют вместе с ней слезы о неразумных жертвах, нарушивших завет смирения и устремившихся с Земли на небо… Но святые атомные тайны останутся американскими.

На ступеньках отеля появился американский делегат. Миссис Хент хорошо знала сенатора Мэна. Она незаметно открыла сумочку, включив в ней крохотный звукозаписывающий аппарат. Такие аппараты в сумочке или портсигаре вручались лишь репортерам ее газеты.

И вдруг она услышала незнакомый голос. Перед нею вместо сенатора Мэна стоял благообразный седой красавец с трубкой в зубах.

– Леди и джентльмены, – обратился к журналистам американский делегат профессор Трипп. – В интересах человечества и человечности от имени Америки я выражаю благодарность советской стороне, передавшей аппаратуру для использования космическим кораблем в полете ядерного горючего. Как известно, из-за возражений Пентагона мы не могли поставить такую же американскую аппаратуру. Теперь все утрясено. Единогласно всеми членами комитета лунной ракете присвоено название «Разум». Пусть ее полет послужит переломным моментом в международных отношениях, началом эры доверия и совместных действий разделенного человечества.

Миссис Хент с яростью захлопнула сумочку. Записывающий аппарат выключился, но слова американского делегата независимо от этого облетели весь мир.

В отеле разгневанную владелицу газет ждал Сэм, ее секретарь, который в свое время променял карьеру киногероя на более выгодную угодливую службу.

Сейчас на конфетном лице Сэма было брезгливое выражение. Не чувствовалось в его тоне и обычной почтительности:

– Хэлло, мэм, – сказал он. – Из Нью-Йорка обрадовали. Нашими газетами можно было бы топить топки паровозов, да, жаль, они на свалке. А чтобы сбросить весь наш тираж на свалку, нужно заплатить больше, чем осталось на вашем банковском счете, мэм.

Миссис Хент гневно сверкнула очками:

– Я добуду сенсацию хоть из-под Земли, хоть из-под Луны!

Сэм усмехнулся.

Поздним вечером миссис Хент нашла советского представителя академика Беляева за одним из столиков веранды отеля. Академик оживленно беседовал с молодыми людьми, почтительно окружившими его столик.

– Эти слушатели годятся вам во внуки, сэр, – сказала миссис Хент, бесцеремонно проталкиваясь к академику. – Не сочтете ли вы более выгодным поговорить с человеком своего поколения, которому дано больше понимать?

Молодые люди в растерянности отступили. Академик встал и учтиво придвинул к столику стул.

– Прошу вас, вы, конечно, журналистка, мадам?

– Вы проницательный джентльмен, мистер Беляев. Перед вами газетный трест во главе с газетой «Уорлд курьер».

– Очень приятно, – тонко улыбнулся академик. – Вам действительно дано многое понять.

– Что вы скажете о Луне, которая населена сейчас равным количеством русских и американцев?

– Простите, – почтительно отозвался академик. – Населена?

– Как будет распределена между СССР и Америкой лунная территория?

– На мой взгляд, никак, – холодно ответил академик.

– О'кэй! – обрадовалась миссис Хент. – Значит, русские никак не будут делиться с американцами?

Академик пожал плечами.

– Еще один невесомый вопрос, сэр. Что вы думаете о зависимом положении американцев на Луне? Что вы скажете о том, что русские оказались владельцами всех запасов кислорода на Луне? Что вы думаете о советском диктате на Луне?

– Я думаю, мадам, что сочинить весь этот злобный бред можно и не выслушивая моих ответов.

– Мой аппарат запишет ваши слова! – сказала миссис Хент, демонстративно открывая сумочку. – Здесь микрофон, прошу.

– Если так, то я скажу. Я скажу, что исследователи Антарктиды жили рядом и дружили, независимо ог того, были ли они русскими, американцами, бельгийцами… Исследование космоса требует еще большего напряжения, еще большего сложения всех сил разных народов. Это доказали первые советско-американские шаги в космосе, их совместный орбитальный полет, совместные исследования автоматическими станциями Марса. Естественна ныне попытка строительства международной ракеты для дальнего космического рейса. Она послужит не диктату, а дружбе. Только дружба может продвинуть человечество на новые рубежи знания. Почти вся прежняя история человечества характерна вспышками знания, вызванными междоусобной борьбой народов, войнами, заставлявшими лихорадочно развиваться науку и технику. Но ныне, когда это развитие достигло таких пределов, что применение последних достижений науки в преступном деле войны грозит уже существованию всего человечества, ныне стимулы прогресса неизбежно станут иными. Не вражда, не борьба, не война, а дружба и единство – вот что приведет человека к новым высотам знания, поможет достичь новых планет солнечной системы, даже новых звезд, наконец!

Миссис Хент захлопнула сумочку.

– Пропаганда! – прошипела она. Академик усмехнулся.

– Отношения людей на Луне – прекрасный пример единения, взаимовыручки и дружбы. Уверяю вас, исследователям будет что рассказать по возвращении на Землю не только о Луне, но и о… Земле. Об отношениях людей на Земле.

– Напрасно стараетесь, мистер академик, звукозаписывающий аппарат уже выключен.

– К счастью, сознание людей во всем мире отнюдь не выключено.

– Мадам! Прошу извинить! Один танец? Миссис Хент испуганно обернулась.

Перед нею стоял низенький благообразный господин, рано полысевший, напоминавший владельца небольшого магазина, вежливый и подвижный.

– О'кэй?.. – спросил приглашающий. Растерянная миссис Хент покорно встала, бросив беспомощный взгляд на академика.

– Пожалуйста, пожалуйста, прошу вас, если это доставит вам удовольствие, – поспешил заверить тот.

Сумочка миссис Хент осталась лежать на столе. Академик предпочел бы уйти.

– Вы с ума сошли, – зашипела миссис Хент в ухо Малютке Биллу.

– Не люблю терять времени, мэм.

– Вы прервали интервью.

– А мне нужно теперь другое.

– Что вы имеете в виду?

Джаз неистовствовал, пары не танцевали, а, обнявшись, топтались в неимоверной тесноте, в которой считалось допустимым обниматься, класть голову на грудь партнеру, шептать что-то на ухо.

Малютка Билл шепнул Биг-мэм:

– Видите ли, мэм, я человек многосемейный и не могу больше рисковать. Газета должна печатать то, что хотят читать ее покупатели.

– Какое вам дело до моей газеты? – возмутилась миссис Хент.

– Только то, что акции вашей газеты на бирже так упали, что мне почти ничего не стоило прибрать их к рукам.

– Это чудовищно! – воскликнула миссис Хент, отталкивая партнера.

Соседние пары покосились на столь темпераментно танцующую пожилую пару.

Миссис Хент вырвалась из объятий мистера Скиапарелли.

– Да, да, мэм, – спокойно подтвердил он. – Вы уже больше не владелица газетного треста. Но я могу вас оставить на работе. Для щекотливых поручений, мэм. Ведь именно для этого вы часто обращались ко мне. Мы же старые друзья.

Танцы продолжались. Академика снова окружила молодежь. Дамская сумочка продолжала лежать на столике, и академик с беспокойством поглядывал на нее.

Через толпу протискался мистер Скиапарелли и вежливо раскланялся с академиком.

– Где же эта… журнальная дама? – спросил академик. – Она оставила здесь сумочку.

Малютка Билл взял в руки сумочку и оценивающе осмотрел ее.

– Это очень почтенная и религиозная дама, – сказал он. – Уходя, она сказала – это из священного писания: «Голыми мы пришли в этот мир, голыми и уйдем».

– И ушла? – повеселел академик.

– И ушла, – подтвердил новый хозяин газеты.

Глава третья. Живая пена

Евгению Громову было не по себе. Он смотрел на изображение наплывавшего и отступавшего горного кряжа, смотрел на сузившиеся глаза Эллен, которые то попадали в фокус, то затуманивались, и не знал, как ей все объяснить:

– Поймите, Селена! Я не могу лететь на «Разуме».

– Не могу!.. – с горечью повторила Эллен, ее голос стал далеким, еле слышным.

– Ведь это мой принцип! – горячо доказывал Евгений, стараясь усилить звук. Радиосвязь становилась все менее устойчивой. Танкетка достигла края видимого с Земли диска, лунные горы уже мешали прохождению радиоволн.

– Мне подумалось здесь, что я лучше понимаю мужчин. Но, Мираж., это другое? Ненастоящее?

– Я всю жизнь посвятил освоению космоса без людей. Изменить теперь себе и все-таки лететь на межпланетном корабле?

– Измена! Это есть очень правильное, верное слово! Много раз благодарю вас за него.

Евгений смутился:

– Я первый встречу вас на Земле.

– На Земле? В доме, в тепле, без скафандра. Нет! Не надо… У нас на Луне тоже будет дом.

И Эллен отошла от танкетки.

Аникин и Годвин возились с баллоном. Петр Сергеевич сидел поодаль на камне и писал дневник.

На серых, покрытых слоем пыли камнях лежала темная масса. От нее тянулся шланг к баллону с надписью «воздух».

Эллен наблюдала, как надувается резиновая палатка, в которую Аникин впускал воздух. Том Годвин расправлял складки.

С камней стало вздыматься бесформенное сооружение, постепенно обретая неожиданные для дикого пейзажа формы земного дома.

Резиновая палатка не нуждалась ни в каких подпорках. Внутреннее давление наполнившего ее воздуха заменяло балки, стропила, каркас. Среди лунных скал возник маленький домик с полусферической крышей, похожий на фургончик, только без колес. В нем было два целлулоидных окна и тамбур.

Петр Сергеевич встал и указал Эллен на баллон с водой:

– Сегодня у вас будет праздник, Аленушка.

– Я подумала и не нашла, как благодарить вас, командор.

– Что ж, друзья, войдем в дом, – предложил Петр Сергеевич. – Жаль, Жене придется остаться на улице.

Эллен пожала плечами.

– Буду скулить у окна, – донесся едва слышный голос Евгения.

Петр Громов взял Эллен за руку и ввел ее в тамбур воздушного шлюза. Дверь за ним закрылась. Он зажег электрический фонарик. Стали видны гармошки сморщенных стен. Но они быстро расправлялись. Тамбур заполнялся воздухом.

Громов с улыбкой посмотрел на Эллен и легко открыл дверь в домик.

Они вошли в небольшую комнатку. Громов с облегчением снял шлем скафандра, потом помог освободиться от шлема и Эллен.

Счастливая, взволнованная, она оглядывалась. Резиновые стенки словно состояли из отдельных подушечек, напоминая стеганое одеяло. Посередине тумбой возвышался надувной столик с алюминиевым верхом. По обе стороны его, как в железнодорожном купе, поднялись надутые воздухом резиновые диваны.

Эллен несколько раз вдохнула в себя воздух:

– Как на Земле! Как на Земле! – сказала она и вдруг заплакала, припав головой к груди командора.

Петр Сергеевич растерянно гладил ее по стриженой голове.

Открылась дверь, и один за другим в дом вошли Аникин и Том Годвин.

Эллен засуетилась у стола.

– Что вы подумаете, – говорила она, – в первый раз мы пообедаем в походе без этих противных резиновых трубок, через которые приходилось сосать питательную кашицу. Но прежде я должна воспользоваться сокровищем, которое презентовал мне командор.

Том Годвин сел за стол и, совершенно подавленный земной обстановкой, сжал голову руками, поставив локти на стол.

– Обедом займусь я, – предложил Аникин. – Поджарю филе соус мадера! А ты, Леночка, займись собой. Мы отвернемся.

Петр Громов расставил на столе реактивы и две пробирки – одну с темной жидкостью, найденной на дне пещеры, другую с красноватой плесенью, соскобленной с камней.

С разрешения командора Эллен сняла карту лунных полушарий с одной из стен и отгородила себе угол. Эта своеобразная занавеска не могла скрыть всю Эллен, ее плечи и ноги были видны, но мужчины старались не смотреть на нее. На резиновом полу стоял обыкновенный тазик. Эллен наполнила его водой.

– Каждая капля для меня дороже любого алмаза, который можно здесь найти! – сказала Эллен.

Том Годвин покосился на нее. Он увидел обнаженные плечи и красивую шею. Он опустил глаза, но задержал их на голых и стройных ногах, стоявших в тазу.

– Какое счастье! – говорила Эллен, плескаясь. – Восхитительная жидкость. Наслаждение!

– А знаете ли вы, что это за черная жидкость? – отозвался, рассматривая пробирку, Петр Сергеевич. – Это нефть!

– Вода превосходнее! – беспечно засмеялась Эллен.

– Кристаллик воды тоже был найден на Луне. Но нефть!..

– Что вы радуетесь, словно получили наследство? – Годвин поднял голову. – Смеялись над лунными приисками, а ухватились за лунные промыслы?

– Нет, Годвин, нет! Если нефть есть на таком космическом теле, как Луна, то…

– То нефть не биологического происхождения! – договорил за Громова Аникин.

– Вот именно. Пусть Луна и оторвалась когда-то от Земли, но это было еще до поры, когда появилась жизнь на Земле.

– Земля! – прервал Годвин. – У меня все внутри перевертывается, когда я слышу это слово.

– У многих сейчас перевернутся представления о ней. Нефть – это не остатки когда-то живших существ, как думали многие, а химическое соединение, образовавшееся при формировании земной коры, – ее жидкая составляющая наряду с водой. В глубине Земли можно найти океаны нефти. И чем глубже в Землю, тем все больше!.. Никогда не наступит нефтяной голод на Земле!

– Опять Земля! – крикнул Годвин. – Да перестаньте же! Я вошел в этот дом, дышу земным воздухом, говорю и слышу как человек, без дурацких шлемофонов. Я словно дома, а через час опять окажусь среди проклятых скал в пустоте. Показали еду после голодовки и сейчас отнимут ее…

Он оглянулся на Эллен.

– Отвернитесь, мистер Годвин! – возмущенно потребовала она, присев, чтобы спрятаться за картой.

– От вашего плеска у меня сердце ноет, как зуб. Я родился в лесу у ручья, черт возьми!

– Вы отвернулись наконец?

– Слушайте, друзья! – увлеченно продолжал Громов. – Эта лунная плесень оказалась белковым веществом. Она наверняка питательна!..

Он откинулся к спинке дивана и торжествующе оглядел всех. Перед ним на столе, как трубки маленького органа, стояли ряды стеклянных пробирок с разноцветными светящимися реактивами, лежали стеклянные квадратики с помутневшими каплями и крупинками красноватого вещества.

Выглянув из-за импровизированной занавески, Эллен с интересом рассматривала все это.

Годвин снова сжал голову руками:

– К черту! Я не двинусь дальше с места. Мы с мисс Кенни американцы. Смысл жизни в комфорте. Мы остаемся здесь.

– Лунный рай в резиновом шалаше, – съязвил Аникин.

– Я не помню, чтобы нанимал кого-нибудь заниматься моими делами.

– Но занимаетесь моими, Годвин! Вы забыли спросить меня, согласна ли я остаться, – Эллен уже оделась и вышла из-за карты.

– Ваша говорящая коляска останется здесь, мэм.

– Значит, вам будет с кем перекинуться словом.

– К дьяволу! Смотреть на мутную стеклянную картинку Земли и выть? Нет!

– Годвин, тише, – остановил его Петр Сергеевич. – Вы только посмотрите. Плесень бурно реагирует на новые условия. Она поглощает углекислоту и, вероятно, даже азот. Она увеличивается в объеме на глазах. Не спорьте! У вас просто припадок ностальгии, Том. О Земле надо думать, конечно, но… А что, если перенести лунную плесень на Землю? Если она выжила на Луне, то уж на Земле!.. Вы только посмотрите, она поднимается, как на дрожжах… Да это и есть дрожжи!..

Годвин покосился на красноватую массу, занявшую уже часть стола.

– Черт возьми, оно пухнет, – проворчал он.

– Вы представляете, какие урожаи белкового вещества можно получить, если перенести споры этой плесени на Землю? Это необыкновенное открытие, друзья! Если мне посчастливится и я увижу с горного кряжа «ту сторону» и вулкан, который нельзя разобрать на фотографиях, если докажу вулканическое происхождение лунных гор, то задача нашей экспедиции будет выполнена!

– Я пойду с вами, командор! – заявила Эллен.

– Вы же хотели остаться еще тогда в ракете! – запротестовал Годвин.

– Нет, Аленушка, – мягко сказал Громов. – Никто не пойдет, кроме меня. Я получил такое указание из Москвы. Годвин прав. Вы все останетесь здесь. Нельзя рисковать всеми членами экспедиции, отрывать их от танкетки, от нашей базы, от связи с Землей. Вы подождете меня здесь.

– Указание Москвы? – вскипел Годвин. – Почему я должен слушаться Москвы? Я хоть и погибшего корабля капитан, но все же американский капитан. Сам себе хозяин. Фу, черт! Какую гадость развели вы здесь на столе, командор! – Годвин осматривал выпачканный в красноватой массе кулак.

Петр Громов восхищенно смотрел, как расползается красноватая масса по столу, стекает с него на диваны и на пол.

– Живая пена! Как это необыкновенно красиво! Взрыв жизни! Всепобеждающая жизнь! Она попала в лучшие условия, и вы посмотрите, какая в ней неотвратимая жадность роста. Живое сокровище!.. Им будет питаться скот на Земле. Еще Тимирязев мечтал о «хлебе из воздуха». Ведь в воздухе есть все материалы для создания питательных белков. И вот видите, где был скрыт механизм такого преобразования. На Луне!

– Черт возьми, командор! Я бы не так восхищался этим дьявольским тестом. Оно растет, как банковский счет у Рокфеллера.

На столе творилось невероятное. Эллен в ужасе смотрела, как вздымается, стекая на диваны и на пол, красноватая шевелящаяся пена. Она словно из невидимого крана вливалась в резиновую палатку, взбухая, заполняя собой все.

– Лучше выбросить ее наружу, – предложил Аникин.

Он и Годвин стали сгребать живую пену и выбрасывать через открытую дверь в шлюз двери. Эллен после брезгливого колебания присоединилась к ним.

Основную массу удалось выбросить, закрыв в тамбур дверь. Но оставшаяся плесень, размазанная по столу и полу, вновь набухала, пузырясь и шевелясь.

Стало тяжелее дышать. Аникин добавил воздуху, который расходовался на рост пены.

И пена сразу взбесилась, словно прорвала плотину. На полу уже некуда было ступить. Ноги утопали в ней по щиколотку.

– Придется отступить, – решил Петр Сергеевич. – Это будет самое приятное отступление, какое только можно себе представить. Какова сила жизни! Какова! Недаром находили микробы на метеоритах, блуждавших в космосе…

Годвин вдруг расхохотался:

– Черт возьми, командор! Это веселое тесто привело меня в сознание. Я, кажется, наговорил здесь черт знает что!

– Ничего, Годвин. Это приступ ностальгии, тоски по родной Земле. Надевайте скафандры.

– Жаль покидать такой уютный коттедж. Но туземцы выживают нас отсюда, как европейцев из Африки.

– Может быть, успеем пообедать по-человечески? – спросил Аникин. – У меня все готово.

– К вам на сковородку попала пена! – в ужасе всплеснула руками Эллен.

– Вот и прекрасно. Можно теперь попробовать. – И неожиданно для всех Петр Сергеевич подцепил со сковородки кусочек коричневой корки, в которую превратилась лунная пена.

Все замерли.

– Может быть, коровам и свиньям понравится, – сказал он, поморщившись.

– Надо выпускать из палатки воздух, – предложил Годвин.

Аникин тщетно старался открыть дверь в шлюз. Очевидно, пена там слишком разрослась. Люди уже с ногами забрались на диваны.

– Помните? Княжна Тараканова! – воскликнула Эллен. – Страшно!

– Это не страшно, Аленушка! Это прекрасно!

– Высаживать окно? – осведомился Аникин.

Спрашивать было уже поздно. Пена поднялась вровень с диванами. Петр Громов ударом ноги высадил окно. Стены домика сморщились, потолок навис. Громов помог Эллен первой выбраться наружу.

Глава четвертая. Огненный дождь

– Может быть, мне и не так интересно взглянуть на ту сторону Луны, – заявил Том Годвин. – Ведь не я угадал, что там лунные черти через какой-то кратер проветривают преисподнюю. Но я не хочу попасть к ним на рога, как скверный друг, и я иду с вами, командор.

Эллен пошла проводить исследователей в последний переход. Потом она вернется к танкетке, к разрушенному домику, который Ваня Аникин очищает от лунной плесени.

Эллен держала мужчин за руки. Они втроем шли вдоль светлой полосы, которая тянулась по долине от самого горизонта и, словно нырнув в одном месте под серый пепел, поднималась круто по горному склону.

Это был один из тех таинственных, радиально расходящихся от лунных цирков лучей, над загадкой которых ломали голову ученые. Лучи эти оказались полосами вулканических выбросов. Возвышаясь над остальной местностью, они поразительно напоминали исполинские железнодорожные насыпи. Пузыристые, пористые, шлакообразные, более позднего происхождения, чем лунные моря, и потому не покрытые слоем метеоритной пыли, они казались с большого расстояния более светлыми.

– Что вы подумаете! – сказала Эллен. – Не могу побороть чувства, что это кем-то насыпано.

– Лунные города выгодно будет строить вдоль этих естественных насыпей, – отозвался Петр Сергеевич. – Их легко превратить в шоссе.

– Лунные города! – восхищенно повторила Эллен.

– Видите это нагромождение скал? – продолжал Громов. – Посередине их будет венчать купол, по бокам поднимутся малые купола, напоминая восточные храмы. Сказочный герметический город с искусственной атмосферой изнутри. От него радиально протянутся трубы оранжерей. В них необыкновенно разрастутся без оков земного тяготения знакомые нам растения. Как дозорные башни, поднимутся вокруг города мачты гелиостанций с исполинскими зеркалами и, как башни среди башен, выше всех встанут два гигантских монумента Циолковскому и Кибальчичу.

– Кибальчич, – задумчиво сказала Эллен. – Я видела его портрет. Человек с вдохновенным лицом около тюремной решетки. Я узнала, что он, приговоренный к смерти за покушение на царя, отказался разговаривать о помиловании с адвокатом, сославшись на то, что был занят…

– Да, он был занят первым проектом межпланетного корабля, основанного на реактивном движении. Он завещал свой проект людям.

– Ныне достигшим Луны.

– И здесь построят город. Самый верхний купол в нем будет принадлежать «храму обсерватории». Жрецы-«звездочеты», не зная помех атмосферы, откроют науке вековые тайны соседних планет.

– О-о, командор! Я знакома с одним человеком, совсем не жрецом. Помехи земной атмосферы не помешали ему увидеть изменения в светлых лучах на самом краю лунного диска. И он потерял покой…

Петр Сергеевич остановился и крепко сжал руку Эллен:

– Это вы, конечно, обо мне, Аленушка. Спасибо. А теперь вам нужно вернуться. Вы были очень легкой спутницей.

– Так подсказывает ваше плечо?

– Не только плечевые мышцы, но и сердечные.

– О'кэй, Эль? Я тоже пожму вам руку!

– О, Том. Довольны ли вы, что обрели на Луне сестру?

– Сестра? Это, наверное, хорошо. У меня никогда не было сестры.

– На Луне можно очень много найти. Я думала, что мы здесь нашли Дон-Кихота Космического, а ведь командор скорее Георгий Седов.

– Это, Аленушка, слишком высокий пример. Георгий Седов, даже умирая, приказывал матросам везти себя к Северному полюсу.

– Считайте меня своим матросом, командор, – сказал Том Годвин. – Слово «вперед» меня устраивает.

– Я завидую вам, Том! И вам я завидую, Георгий Седов!.. – Эллен обеими руками встряхнула руки мужчин.

Эллен долго смотрела вслед уходящим. Они двигались осторожно, избегая прыжков. Их светлые силуэты становились все меньше и меньше.

Эллен заплакала. Она не понимала почему. И не могла вытереть слез.

Маленькая, поникшая, побрела она назад.

Петр Сергеевич был мастером альпинизма. Он обладал прекрасной техникой скалолаза, которая пригодилась ему сейчас.

На Луне подниматься было и легче и труднее… Можно было совершать огромные прыжки, запрыгивать снизу на уступы, можно было взбираться на совершенно отвесные скалы, уцепившись пальцами за почти неощутимые шероховатости, но очень трудно было рассчитать свою силу и движения. Малейшая оплошность грозила гибелью.

Годвин был менее опытен в горном спорте, но силен и отважен и старался не отставать от командора.

Преодолев особенно трудную кручу, Петр Громов бросал вниз веревку, и Годвин ловко взбирался по ней.

Продвигаясь по узеньким карнизам над пропастями, они старались не смотреть в их непроглядную черноту. Впрочем, любая тень казалась пропастью или провалом, хотя нога и могла свободно ступить на нее.

Остановились передохнуть. Внизу раскинулась горная страна острых скал, еще ниже простиралась равнина моря с круглыми, казалось бы полузатопленными, островками с подобием лагуны посередине каждого из них.

– Походит на отпечатки гигантских копыт, – сказал Годвин, – или на коралловые острова, какие я видел в Тихом океане.

– Острова, это верно. Но, конечно, не коралловые. Перед нами, Годвин, те же вулканы, те же образованные ими кольцевые горы, но только затопленные.

– Горы кольцами… Странно… Может быть, у лунных чертей действительно такие огромные копыта?

– Нет. Просто на Луне сила тяжести мала. И лава, выброшенная из кратера, разлеталась гигантской хризантемой.

– Недурной цветочек Вельзевула!..

– Расплавленная лава, не соприкасаясь с воздухом – его ведь не было здесь, – падала кольцом и застывала, постепенно возводя вокруг вулкана, в десятке километров от него, кольцевой барьер, который в конце концов превращался в замкнутый горный хребет. На такой хребет, Годвин, сейчас мы и поднимемся.

– А потом?

– А потом горная страна, состоящая из лунных цирков, при сжатии лунного шара опустилась. Из раскаленных недр через образовавшиеся трещины поднялась расплавленная магма и затопила старые горы.

– Черт возьми, командор! Выходит, лунные цирки рождались и умирали.

– Как и все в природе, Годвин. Вы хорошо сказали. В огне рождались горы, в огне умирали, опускаясь в сверкающее море. Оно дышало здесь тектонической зыбью, золотистое, местами красное, все в фиолетовых блестках. Пологие волны тяжко ударяли в подножия этих гор, сотрясая лунные утесы. Огненный прибой внизу рассыпался мириадами искр. Магма вгрызалась в скалы, выжигая в них гроты, и тут же затвердевала камнем. И базальтовым льдом покрылись все лунные моря, напоминая земные ледовитые океаны.

– Черт возьми, командор! Жаль, шлемофоны включены на ближний прием, и мисс Кенни сейчас не слышит ваших слов. Прекрасная получилась бы корреспонденция.

– Когда будет нужно, Годвин, мы включим шлемофоны на дальнюю связь. Мы еще сверху сообщим Эллен, а она на Землю все, что увидим на «той стороне»… Впрочем, мы не будем сейчас гадать.

– Я не знаю, что мы увидим на той стороне, командор, но на этой я уже вижу какую-то чертовщину. На Земле я всегда что-нибудь загадывал, когда падали звезды.

– Стойте, Годвин! Кажется, пора включать дальнюю связь! В черном небе летят звезды. Это капли лавы! Ради этого, опираясь на ум и труд сотен тысяч людей, стоило оказаться на Луне! И ради этого стоило жить, Годвин!

– Жить… всегда стоит, – отозвался Годвин.

Как завороженные смотрели исследователи на черное небо, где вспыхивали и пролетали золотистые звездочки.

– Что-то не походит на хризантему…

– Это огненный дождь, Годвин.

Звездочки вспыхивали не только в небе, но во всех черных провалах, какими казались тени ближних скал.

– Мне это не нравится, – сказал Годвин.

– А мне очень нравится, Том! Очень! Звездочки вспыхивали и на освещенных камнях, превращаясь в дымки. Капли беззвучно шлепались совсем недалеко от исследователей.

– Как это прекрасно, Годвин! – Громов разглядывал одну из них. – Она застывает на глазах! На миллиметр сделала выше скалу. Из миллиметров слагаются километры высоты!

Весь горный склон покрылся дымками.

– Железные зонтики пригодились бы. Я предпочел бы, командор, чтобы вы скрылись под каким-нибудь уступом.

– Да, да, Годвин! Вот здесь безопасно. Идите сюда. Давайте наблюдать. Хорошо, что я взял у Эллен кинокамеру! Великолепный получится фильм. Пусть его посмотрит академик Коваленков!

Петр Сергеевич увлеченно снимал: огненные капли падали на камни, рассыпались сверкающими фонтанчиками, особенно эффектными в непроглядной тени. Капли застывали шлаковыми наростами.

– Черт возьми! – только и мог выговорить Годвин. Громов переключил шлемофон:

– Друзья! Аленушка! Ваня! Женя! Лунный дождь! У нас на глазах растут камни, поднимаются горы лунного цирка!

– Мы слышим вас, командор! – издалека донесся голос Эллен. – Как я счастлива! Ах, если бы я могла быть сейчас с вами.

– Петр Сергеевич! Я шлю через Евгения радиограмму Коваленкову. Я даже рад, что вы правы, – слышался голос Аникина.

Огненный дождь усиливался. Уже не отдельные искры вспыхивали теперь. Тени покрылись сверкающими сетками, весь склон задымился, словно подожженный…

Лава не успевала застывать, огненными струйками она сползала вниз, подтекая под самые ноги стоявших в укрытии исследователей.

– Надо бежать, командор! Я предпочитаю иные горячие напитки.

Ручеек лавы образовал лужу, пенящуюся, всю в пузырях. Она дымилась.

Громов и Годвин стали осторожно спускаться. Однако об осторожности пришлось забыть.

Струйки лавы стекали отовсюду. Они набухали, сливались, превращались в огненные потоки.

Ущелье казалось наиболее безопасным. Правда, в нем было очень темно, оно освещалось лишь вспышками звездочек.

Держась за руки, бежали по нему путники, прыгая через камни. И вдруг в тени стало совсем светло. Огненный поток, словно в погоне за беглецами, ринулся по ущелью.

– Плохо, командор! – едва выговорил Годвин.

– Великолепно, Годвин! Такой Луна была миллиард лет назад!

– Но увидим ли мы Землю, какой она будет завтра?

Ущелье кончилось. Исследователи выскочили из него, и тотчас оттуда вырвался огненный поток. Петр Громов схватился за бок:

– Осторожно, Годвин! Кажется, капля прожгла мой костюм.

– Прячьтесь, командор! Вот сюда!

– Я зажал рукой… Бежим…

Громов, держась рукой за бедро, прихрамывая, с трудом прыгая с камня на камень, все больше отставал от Годвина.

Заметив это, Годвин вернулся к нему.

– Воздух выходит. Бегите, Том. Возьмите кинокамеру. Не ждите.

И вдруг огненный поток обрушился слепящим водопадом. Исследователи очутились по обе его стороны.

– Держитесь, командор! Я перепрыгну через поток. Не здесь, чуть повыше… Ждите меня.

Громов опустился на камень. Пальцы судорожно закручивали материал в поврежденном месте костюма.

Клубы дыма окутали его. Огненная масса, клокоча и пузырясь, неслась у его ног. Утечка воздуха из костюма уже давала себя знать. Громов чувствовал, что ему тяжелее дышать. Обожженное бедро онемело от холода, проникшего в скафандр. Голова кружилась. Он качнулся, теряя равновесие, и, едва овладев собой, усидел. Но в следующее мгновение он сделал конвульсивное движение свободной рукой, повалился на бок и покатился по камням.

– Командор! Где вы? Хэлло! Хэлло!..

Громов катился все ниже. Рука судорожно сжимала поврежденное место скафандра. Лицо Петра Сергеевича покрылось потом.

– Годвин! Сюда! Спуститесь метров на…

Шлем ударился о камень, антенна погнулась, отломилась…

– Радируйте… Нужны металлические щиты. Обязательно…

Громов шевелил губами, ему казалось, что он кричит, но его уже никто не мог слышать. Радио не работало.

Годвин прыгал вниз сломя голову. Остановился задыхаясь.

Сверкающие потоки там и тут расцветили горный склон, дым причудливыми облаками неузнаваемо изменил все вокруг.

Годвин не видел командора. А он лежал за камнем, на который облокотился Годвин.

– Ван! Эллен! SOS! На помощь! – радировал Годвин. – Мы спустились почти к подножию. Кругом огонь… Ищите нас…

Годвин кружил на месте, не зная, где искать командора. Обежав камень, он вдруг наткнулся на Громова.

Годвин сразу понял, что случилось. Он оборвал антенну командора, закрутил проволокой поврежденную материю костюма, потом взял огромное тело Громова на руки и, прыгая по камням, понес его вниз.

Кое-где вспыхивали в тени огненные фонтанчики.

Глава пятая. Море пепла

Газеты вышли трижды тройным тиражом. Особенно преуспела «Уорлд курьер», которая объявила о перемене курса и отныне называлась «Волосы Вероники».

Родившихся девочек называли теперь не только Эллен, но и Верониками… Мальчики же по-прежнему получали имена Вана, Тома и Питера…

Отлет крупнейшего космического корабля «Разум» был назначен в этот памятный день на 10 часов 07 минут по среднеевропейскому времени.

Президент США послал правительству СССР телеграмму, выразив надежду, что дружба советских людей и американцев в космосе послужит хорошим примером для народов на Земле.

Из сообщений ТАСС мир узнал о необыкновенных, сделанных на Луне открытиях, имеющих огромное значение для Земли.

Почему-то газеты печатали портреты лунных исследователей попарно: Эллен с Петром Громовым и Аникина с Томом Годвином.

Не было на Земле семьи, дома, где эти портреты, вырезанные из газет и журналов, не лежали бы на столе, не висели бы на стенах.

В ту минуту, когда Петр Громов радостно сообщил, что видит, как растут лунные камни, Евгений показывал Эллен одну из последних газет с портретами лунных путешественников, помещенных попарно…

Видимость была плохая, но Эллен поняла, что хотел сказать Евгений.

– Петр сообщает о тайне лунных гор. Вот здесь приведены ваши слова о лунных горах, напоминающих остров Капри, – говорил Евгений. – Тоже обрывистые берега, с которых жестокий император Тиберий сбрасывал неугодных ему римлян. И что Луна в отличие от Земли девственно чиста, не знает человеческих страстей: жестокости, ненависти…

– Любви и дружбы, – добавила Эллен. – Не знала. Командор мечтал о сказочных городах в лунных скалах. О, вместе с человеком на Луну придет многое.

– Селена!

– Если я вас очень попрошу? Не зовите меня больше Селеной.

– Аленушкой?

– О нет! – Эллен даже вздрогнула. – Только не Аленушкой! Только не так!

– Вы остались женщиной и на Луне!..

– Он сказал, что я была легкой спутницей.

– О да! Конечно! Ведь он нес вас!

– Не всегда верно иметь в виду плечо… Например, рубить сплеча… ради принципа.

И вдруг в шлемофоны ворвался голос Тома Годвина:

– Ван! Эллен! SOS! На помощь!

Евгений судорожно крутил ручки аппаратуры, тщетно пытаясь усилить звук.

– Кругом огонь… Ищите нас… – И голос Годвина оборвался.

– Ваня! – закричала Эллен. – Скорее! На танкетку! Мой Мираж! Я умоляю вас… Боже! Я так не хотела их отпускать…

Аникин уже бежал от резиновой палатки.

– Что же вы стоите, Мираж? Скорее! Ведь могли же вы перепрыгнуть трещину!.. Мужчина вы или нет!..

– Селена, поймите… Танкетка не может двигаться. Радиосвязь неустойчива.

– Ах, еще одно техническое уравнение. Ну конечно! Оно не решается обычными людьми! – крикнула Эллен, соскочила с танкетки, на которую уже было взобралась, и побежала по следам командора и Годвина.

Аникин бросился за ней. С тревогой смотрел он, как взлетает вверх маленькая фигурка, как падает, – ему казалось, что она разобьется, но она все-таки подпрыгивает снова и снова…

Аникин отставал. У него болела нога с растянутыми связками.

– Лена, Лена! Осторожнее! – тщетно взывал он.

И вдруг мимо него промчалась танкетка. Она двигалась, как-то странно виляя, словно теряя управление и снова обретая его. Моторы работали на полную мощность, поднятая гусеницами пыль не оседала, и Аникин потерял Эллен из виду.

Тогда он забыл про боль и помчался… нет! полетел вслед за танкеткой, боясь отстать.

Танкетка ждала. Эллен уже стояла на ней, опираясь рукой о полусферу.

Аникин вскочил на железный корпус и крикнул:

– Гони! Жарь! Молодец все-таки Женька!

Танкетка ринулась с места, но вдруг вильнула в сторону. Эллен свалилась на полусферу, а Аникин слетел на камни. Танкетка со всего размаха уперлась носом в большой камень, разбив один из прожекторов. Машина замерла, полусфера потускнела, изображение в ней исчезло. Эллен в отчаянии колотила по полусфере кулаками. И, словно подчиняясь ее воле, снова появилось изображение Евгения. Танкетка ожила, попятилась. Аникин едва успел вскочить на нее. Она рванулась и понеслась.

Светлая полоса, похожая на железнодорожное полотно, впереди уходила под пепел, появляясь снова лишь у самого подножия горного кряжа.

– Там пепел, Женя! Глубоко! Надо объезжать, – крикнул Аникин.

Танкетка круто повернула, пробежала несколько десятков метров и остановилась. Изображение в полусфере мерцало, то появляясь, то исчезая. Очевидно, это было связано с «пунктирностью» кольца дружбы, состоявшего из летящих и приземляющихся самолетов…

– Нельзя, Ваня. Радиоволны не проходят. Танкетка стала пятиться.

– Я ненавижу вас! – застучала Эллен кулаками по полусфере. – Ведь они погибают!

Танкетка попробовала объехать море пепла слева, но и там вскоре потеряла управление. Контур острых гор, за которыми почти целиком скрылся земной диск, оставил лишь узкую полосу, и только по ней могла еще двигаться танкетка.

И тогда Евгений решился. Не считаясь ни с чем, он направил танкетку прямо в пепел.

Танкетка влетела в море пепла с большой скоростью и… поплыла по нему. Гусеницы бешено вертелись, вздымая черное облако, которое вспухало серым шаром, расплываясь туманом.

Но танкетка все же двигалась вперед к виднеющейся сквозь туман светлой полосе вулканических выбросов, поднимавшейся из пепла.

Лишь бы добраться до нее!

– Мираж! Нет, я не ошиблась в вас! Но только скорее! Скорее!

Вдруг в шлемофонах снова прозвучал голос Годвина:

– Я несу командора. Скафандр прожгло. И я вижу вас, вижу… Вы не так далеко…

Том Годвин нес Громова, чувствуя, что плечо его коченеет. Он включил аварийное устройство, отключавшее его шлем от скафандра.

«Конечно, – думал он, – правую руку командора придется ампутировать, ногу также. Прожгло и у меня скафандр… Лишь бы добежать до насыпи, забраться на нее».

И Том Годвин бежал. Рука его болталась плетью, перекинутое через левое плечо тело командора было жестким. Том Годвин не подумал, что оно защищает его от смертельных огненных капель, он не знал, что капли еще в нескольких местах прожгли скафандр Громова и космический холод ворвался под защитную одежду, а воздух вышел… Тело стало негнущимся.

И вдруг у Годвина одеревенела нога. Годвину показалось, что у него больше нет ее. Он не мог сделать ни шагу. Усилием воли он заставил себя осторожно опуститься на камни и положить рядом с собой тело командора.

Круги плыли перед глазами Годвина. Сердце, вместо того чтобы бешено колотиться, билось все медленнее, сначала оно молотом отдавалось в висках, потом стало замирать, словно замерзая… Почти равнодушно посмотрел он на свой поврежденный в нескольких местах скафандр. Потом заглянул в лицо командора.

«Какой был человек!» – мысленно сказал Том Годвин, даже не подумав о себе. Его шлем скользнул по гладкой поверхности шлема командора и скатился на камни.

Оба они лежали теперь рядом, лицом к краю земного шара, который узенькой полоской чуть выступал над зубчатой горной грядой.

Внизу в пепельном море вздымалось черное облако. Танкетка билась из последних сил. Гусеницы буксовали, она все глубже погружалась в пепел. Эллен и Аникин едва видели друг друга. Евгений круто повернул в сторону:

– Куда вы? Вперед! Только вперед! – кричала Эллен.

Но Евгений не слушал ее.

Эллен стояла. Пепел доходил ей до щиколоток. Аникин сумрачно смотрел вперед. Пепел засасывал машину. Только верхняя часть полусферы еще оставалась над поверхностью.

– Прыгайте! Прыгайте! – почему-то кричал Евгений.

Аникин схватил Эллен за руку, дернул.

Эллен не понимала, что надо делать.

Ах вот что! Над пеплом возвышается скала. Но она слишком далеко… А танкетка перестала двигаться. Она тонет, тонет!

– Прыгай, Лена! Прыгай! – уговаривал Аникин.

Это был непостижимый прыжок. Они прыгнули вместе, держась друг за друга, пролетели сквозь серую тучу…

Скала плавно приблизилась снизу темным пятном, и они упали на нее. Эллен ушиблась.

Полусферы почти не было видно. Чуть выступавший над пеплом ее верх напомнил Эллен краешек земного диска, едва видимый над горизонтом. А потом…

Потом полусфера с Евгением исчезла. Пепел над ней сомкнулся.

– Мой Мираж! – крикнула Эллен. – Он утонул!

– Сядь, Леночка, – мягко сказал Аникин. Эллен рыдала.

Евгений Громов, почерневший, словно пепел действительно оседал на его лице, выскочил из макета танкетки. Он никого не видел в лаборатории, хотя она была полна встревоженных людей.

Наташа плакала, уронив голову на стол.

Евгений бессмысленно твердил:

– Я утонул… утонул…

Вдруг Наташа вскочила из-за стола, схватила Евгения за плечи и стала трясти:

– Только ты знаешь, где они! Только ты!

– Но я утонул, утонул…

– Перестань! Ты не смеешь! Ты знаешь там каждый камень…

– Я знаю там каждый камень, – механически повторил Евгений.

– Она прекрасно разобралась, кто из вас настоящий мужчина! – в исступлении крикнула Наташа, отталкивая Евгения.

Евгений побледнел, посмотрел на часы.

В этой лаборатории командовала все-таки Наташа…

Широкий, приземистый автомобиль заносило на поворотах. Движение на шоссе прекратилось при звуках сирены.

Пожар? Скорая помощь? Авария?..

Гоночная машина неслась, прижавшись к асфальту.

Евгений непроизвольно нагибался, сидя рядом с гонщиком. Перед ним были большие автомобильные часы.

«Разум» отлетал в 10 часов 07 минут…

На стрелках 9 часов 49 минут… До города туристов от Москвы полторы тысячи километров по воздуху.

Ворота аэродрома широко открыты. Гоночный автомобиль несется уже по бетонным плитам.

Реактивная амфибия стояла, освещенная прожекторами, напоминая стрелу с легким оперением.

Сирена гонщика смолкла. Завизжали тормоза.

Сверху из амфибии протянулись руки.

Евгений буквально взлетел и исчез в проеме двери.

Амфибия уже разбегалась… Пролетела над забором… Спрятала шасси…

Часы показывали 10 часов 07 минут.

Волосы Евгения слиплись.

Девушка в белом халате протянула ему стакан. Он невидящим взглядом посмотрел на него, нащупал рукой и залпом осушил. Потом откинулся на спинку сиденья.

Часы показывали 10 часов 23 минуты.

Евгений знал, знал как никто другой, что трасса «Разума», скорость его, движение в каждой точке рассчитаны с предельной точностью. Никогда еще не поднимался с Земли такой гигант. Вылет его не мог задержаться ни на секунду.

Исступленно ревели за окном реактивные двигатели.

Девушка-врач пичкала Евгения каплями и кофе.

– Я знаю, что вы пережили, но от вас потребуется еще многое.

Часы показывали 10 часов 36 минут.

– Мы летим быстрее времени, – убеждала девушка-врач Евгения, словно он не знал этого, – быстрее, чек вращается земной шар…

Амфибия садилась прямо на горное озеро, грудью чайки разбивая блики лунной дорожки.

Луна стояла над самыми зубцами гор, и, словно целясь в нее, поднялось над контуром гор острие гигантской башни – ракеты…

Часы показывали снова 9 часов 49 минут.

Глава шестая. Общее дыхание

Аникин, прихрамывая, несколько раз прошелся по окруженной пеплом скале, потом опустился рядом с Эллен.

– Они уже не ждут нас? – спросила Эллен, не повернув головы.

– Уже нет, – глухо отозвался Аникин. – Мы бы услышали их в шлемофоны.

– Ты не подумаешь, что это теперь для меня значит…

Аникин пытливо посмотрел на Эллен.

– Если бы я осталась жить… – добавила Эллен.

Она не отрывала взгляда от теневой стороны гор, напротив которой они сидели. Тень была черной, как небо, отделяясь от него раскаленной кромкой скал.

– Негатив жизни, – задумчиво сказала Эллен.

Очерченные светящейся линией горы спускались к раскаленному, казалось, дну ущелья. Черные и острые, кинжальные тени с обеих сторон врезались в эту светлую полосу, источив ее неровными зубцами и зазубринами.

– Если бы осталась жить, – повторила Эллен.

– Он не простил бы тебе такого тона, Лена.

– Он умел уважать правду. У нас кислорода не хватит, Ваня, даже если за нами уже летят с Земли.

– Он звал всегда вперед.

– У тебя есть мама?

– Очень славная, тихая такая… И есть еще у меня девушка. Красавица! Целый год я любовался ею… По телевизору.

Эллен покачала головой:

– Изображение? Это мираж чувств…

– Нет! Потом мы встретились.

– Тогда хорошо. А у него все было настоящее, все! Он шел как к Северному полюсу.

– Он шел не один, Лена.

– Женщина никогда не бывает справедлива, Ваня… Аникин молчал.

Эллен резко повернулась к нему:

– Почему я не пошла с ним? Я хочу видеть его! Они не сгорели, если их залило лавой?

– Сгореть они не могут. Здесь нет кислорода.

– Лава могла залить их, застыть камнем…

– Могла.

Влиты в лунный камень, влиты навечно.

Аникин словно видел перед собой тяжелую базальтовую скалу, подобную гранитному постаменту. И по грудь в нее вошли два первых лунопроходца, воочию видевших, как растут камни, поднимаются горы, два первых исследователя, ставшие лунным утесом…

– Что ищет женщина всю жизнь? Что, Ваня? Женщина ищет мужчину. Всю жизнь ищет, если сразу не найдет. Это очень трудно найти, Ваня. А ведь оказывается, надо искать в жизни что-то другое. Об этом знал командор. Он говорил о сказочном лунном городе, о куполах, венчающих скалы, о храме науки в лунной пустыне.

Аникин встрепенулся:

– Город куполов? Очень удобно использовать вон ту груду скал.

– Он так и говорил.

– Когда-нибудь до них будут добираться в просторном вагоне подвесной дороги. И на этой равнине поставят мачты, железные, ажурные, на бетонных плитах, но только очень, очень далеко друг от друга: канаты ведь здесь не порвутся. В подвесных вагонах будет удобно. Неровности, трещины, все нипочем.

– А он говорил о лунных дорогах, хотел переделать в шоссе лучи вулканических выбросов.

– Будет и так, – согласился Аникин. – И вот мы проезжаем на подвесной дороге или по бетонированному лучу.

– И видим?..

– Прежде всего космодромы. Луна станет главно?: межпланетной станцией. Чтобы улететь с нее, нужна скорость немногим больше двух километров в секунду. Космодромы будут располагаться кустами, по два – по три, и напоминать лунные цирки, только бетонные. На аренах вместо центрального пика вулкана будут возвышаться ракеты.

– Ракеты тоже подобны вулканам; вулканы выбрасывают камни, ракеты – сами себя…

– Бетонная дорога пойдет по идеальной прямой луча. Мы проедем мимо рудников. Транспортерные ленты будут выносить на поверхность ценнейшие руды и грузить в машины с герметическими стеклянными кабинами…

– В них будут не изображения?

– Нет. Сами водители, которые к вечеру вернутся в свой город. И мы попадем вместе с ними в город. Сначала въедем в воздушный шлюз. Закроются за нами толстые двери. Шлюз наполнится привычным земным воздухом…

– Как в нашем резиновом домике.

– Потом откроются внутренние ворота, и мы въедем на лунный вокзал. Нас встретят цветами…

– Обожаю цветы!

– Весь город будет окружен трубами оранжерей.

– Он так и говорил.

– Да, огромными, прозрачными трубами, где, по две недели не заходя, будет светить солнце и буйно расти…

– Не лунная плесень, надеюсь?

– Нет! Ею станут кормить скот на Земле. А на Луне в оранжереях зацветут преображенные земные растения, дышащие особенно благоприятной для них атмосферой. Углекислоты, поступающей из города, окажется в ней так много, что садовникам и садовницам в легких купальных костюмах – ведь жарко! – придется все же пользоваться кислородными масками и заплечными баллончиками.

– Эх, Ваня, Ваня! О кислороде-то как раз и не надо было говорить.

– А в спортивных залах, где смогут упражняться в необычайной ловкости лунные атлеты, кислорода будет даже больше нормального. А какие чудеса станут делать в гимнастических залах! Помнишь наш зал в Космическом институте? Я крутил там «солнце» на турнике, когда ты пришла… Здесь же спортсмен сумеет прыгнуть с пола к потолку.

– А город? Город…

– Он не будет копией земного. Дома упрутся в небо, в купол. И до купола достанут кроны деревьев, переросших своих земных предков. Вокруг домов-колонн, словно сотканных из стекла и света, заструятся ручейки. На Луне можно будет воду зачерпнуть рукой… Под главным куполом в самом центре встанет главное здание, как бы сложенное из стеклянных цилиндрических уступов, естественно переходящих в венчающую здание колонну, поддерживающую свод.

– Если бы можно было, Ваня, я б тебя поцеловала.

– Но люди не захотят жить, всегда запертые, закупоренные в лунных городах. Кто удержит их там?

– Природа Луны, суровая и неисправимая…

– Человек может сделать все! История человеческого прогресса – это история овладения энергией. Ею владеет теперь человек, и он сделает невозможное. На Луне в лунных породах в связанном виде химических соединений есть и азот, и кислород, даже водород для воды. Человек освободит азот и кислород, и они в земной пропорции создадут вокруг Луны атмосферу с земным давлением. Она, конечно, будет улетучиваться, но пополнять ее не составит труда. И искусственно созданная на Луне вода заполнит водоемы под небом, которое станет синим, как у нас на юге. Лунный пепел, как и вблизи Везувия, поможет создать здесь прекрасную плодородную почву. На поверхности Луны появятся удивительные сады, даже леса с деревьями непостижимой высоты и красоты. Перенесенные с Земли, они, не ощущая привычной для предшествующих поколений силы тяжести, разрастутся буйно. И на Луну станут прилетать люди Земли не только работать на рудниках или в обсерваториях, на гелиостанциях или космодромах. Люди Земли будут отдыхать здесь в сказочных условиях, не ощущая земного веса. Здесь чудодейственно излечатся болезни сердца. Сюда начнут прилетать спортсмены для небывалых состязаний в скорости бега, в высоте прыжков – с шестом здесь можно будет перепрыгнуть двадцатиэтажный дом!.. Альпинисты столкнутся с увлекательными препятствиями, со скалистыми вершинами, с неприступными пиками и волнующими пропастями… Человек, побывавший на Луне, никогда уже не забудет ее, станет стремиться обратно, как стремится всякий, побывавший в Арктике… Он будет тосковать по буйным лунным лесам, по озерам, по глади которых легко бегать в специальной обуви с перепончатыми подошвами, он никогда не забудет восхитительного ощущения легкости, которая позволит даже парить в воздухе на полах плаща, как на крыльях. Луна станет чудеснейшим местом Земли, мечтой, сказкой, местом счастья для каждого… Все будут стремиться побывать на ней или вернуться снова на нее.

Эллен слушала как зачарованная. Она даже не удивилась тому, что каким вдруг предстал перед нею Ваня Аникин. На Луне люди выглядят особенными. На Земле мы не знаем их, не умеем разглядеть. Том Годвин, Петр Громов… теперь Аникин! Только одна Эллен Кенни ничем, кроме авантюризма, не проявила себя, ничем не доказала, что достойна быть среди таких людей. Была лишь членом неумолимого уравнения.

Неумолимое уравнение!..

Но оно ведь повторяется здесь, среди моря пепла, на крохотном камне, это неумолимое уравнение! В одной его части запасы кислорода в заплечных баллончиках, в другой – два человека, она и Ваня Аникин, которые дышат, потребляют кислород. Но знака равенства в этом уравнении нет! Как и в космосе, в ракете Годвина, снова здесь один лишний…

Гордая сила наполнила Эллен. Новое, никогда не изведанное чувство овладело ею. Она встала и подошла к Ване Аникину, все еще смотревшему на растрескавшуюся равнину, преображенную в его мечтах исполинскими деревьями и синими озерами.

– Ваня. Я смогла решить.

– Что решить? – очнулся Аникин.

– Я слабая, и мне нужно уснуть. Просто уснуть. Ты возьмешь мой заплечный баллончик. Я оставляю его тебе. Во сне я увижу твою чудесную Луну. Я буду дышать ароматом цветов и летать на растянутом прозрачном шарфе. Нет, Ваня, не шучу. – Эллен печально покачала головой. – Я так порешила. Я женщина. Во мне инстинкт всех живших до меня матерей.

Аникин отодвинулся и свистнул, меряя Эллен взглядом.

– Это ты оставь, Леночка! Геройство не требуется, жертвы не принимаются.

– Женщина создана для того, чтобы дать дыхание другому. Я еще никому не дала дыхания.

– Будем дышать вместе. Дышать… пока дышится. Эллен ничего не могла поделать с этим упрямцем.

Это оказалось труднее, чем самой принять решение. Он отвергал разумное, логичное… А еще говорят, что только мужчины логичны.

Через некоторое время о двух заплечных баллончиках можно было уже не говорить.

Ваня не рассказывал больше о будущей Луне, удивительных лесах и земных туристах. Он лежал на боку и тяжело дышал, с большими перерывами поднимая и опуская грудь. Эллен рассматривала через прозрачный шлем его веснушчатое, курносое, покрытое каплями пота лицо и плакала.

У Вани был завидный объем легких, которые нельзя было даже сравнивать с легкими Эллен. При каждом вздохе Аникин потреблял куда больше кислорода, чем Эллен. И вот теперь… Кислород в баллончике Аникина подходил к концу.

Ваня ослаб, он уже не окажет сопротивления. Может быть, сделать сейчас же, против его воли? Он простит…

Он сказал:

– Будем дышать вместе, пока дышится. Вместе! Будем дышать вместе!

Это ведь и есть решение уравнения! Эллен стала судорожно присоединять свой дыхательный аппарат к скафандру Вани.

– Ваня, родной! Вдохни… Тебе лучше? Ты слышишь меня?

– Что такое? – очнулся Аникин. – Лена? Ты не смеешь! Сейчас же отключи!

– Глупый! Я же не задыхаюсь. Я не уснула. Я поняла, как нужно. У нас общее дыхание. Общее! Чувствуешь? Мы дышим одним воздухом…

С летящего к Луне космического корабля «Разум» было передано на Землю сообщение. Удалось перехватить радиопередачу между шлемофонами оставшихся в живых лунных исследователей Эллен Кенни и Ивана Аникина. У них общее дыхание, они дышат одним воздухом…

Радиокомментаторы и дикторы во всем мире, не сговариваясь, добавляли к этому сообщению от себя, что люди Земли тоже дышат одним воздухом. Человечеству стоит иметь одно, общее дыхание…

Глава седьмая. Лунный камень

Колючие, разноцветные звезды не мерцали. Рассыпанные по небосводу, над Землей, они отличались лишь по величине, но здесь, в космосе, удивительно отчетливо были видны звезды, более близкие и более далекие. В знакомом созвездии Большой Медведицы некоторые звезды совершенно выпадали из рисунка, настолько очевидно было, что они отделены одна от другой непостижимой глубиной пространства.

На яркое косматое солнце, окруженное огненной короной, нельзя было смотреть, и вместе с тем соседние звезды нисколько не тускнели.

Это тоже было странным, потому что Евгений видел такое солнце лишь на экране лаборатории, когда вел «Искатель-И» к Луне.

Луна не выглядела огромным полумесяцем, хотя освещен был лишь ее серп. С близкого расстояния затененная ее часть, более серая, была прекрасно видна во всех деталях. Не такой запомнил Луну Евгений, подлетая к ней в первый раз…

В первый раз! А сейчас не в первый?

Считалось, что он уже пересекал космос, достиг Луны, ступил на ее поверхность. Еще вчера он готов был это утверждать, а теперь…

Неизведанные ощущения охватили Евгения. Магнитные подошвы, позволяя ходить по металлическому полу, лишь удерживали тело, но само оно было наполнено неизъяснимой легкостью, вначале неприятной, вызывавшей тошноту, а потом пьяняще радующей.

Корабль был огромный, с множеством отсеков и коридоров. Он давал представление о будущих звездолетах, в которых люди, пересекая галактики, будут жить годами. Путешествие в нем напоминало полет в «Искателе-II» не больше, чем поездка в мягком вагоне экспресса езду на мотоцикле.

Новые ощущения не затмили горькой тревоги Евгения за близких ему людей… Удрученный, рассеянный, бродил он по переходам, прислушиваясь к звонкому стуку подошв. Мать!.. Она не переживет… Хорошо, что сильная Наташа с нею…

На «Разуме» летело двенадцать человек. Встречаясь с ними, он уступал им дорогу. Это были американцы: профессор Трипп, член Космического комитета и старый пилот Клу Шанц, уже побывавший на Луне. Кроме того, англичанин Джолиан Соме, поляк Витухновский, француз Лавеню, добровольцы, которым посчастливилось попасть в состав экипажа. С советскими участниками экспедиции Евгений дружил еще в Космическом институте. Только он один не проходил там специальной тренировки, не рассчитывая лететь в космос.

Академик Беляев нашел Евгения в салоне с закрытой книгой в руках:

– Прости, что отвлекаю. Мы посоветовались с профессором Триппом и решили, что посадку ракеты доверим тебе. У тебя есть опыт, ты уже спускался на Луну и знаешь, куда именно надо посадить корабль.

Евгений не подал виду, как взволновали его эти слова. Ракету он знал прекрасно, еще готовясь к телеуправлению «Искателем-II». Но «Разум» был таким огромным.

Евгений сунул книгу корешком к стенке в шкаф и поспешно прошел в рубку управления.

– Хэлло, Эджин, – окликнул его Клу Шанц. – Мы оба с вами побывали там, но, клянусь, вы единственный человек, который «без возвращения полетит в одно и то же место!» – И он расхохотался, вставая с кресла пилота, чтобы уступить его Громову.

Евгений кивнул, занимая свое место.

– Интересно, какая нам будет премия? – продолжал Клу Шанц. – После первого посещения Луны наш парень Армстронг получил свое знаменитое наследство. Не потому ли «Америкголд моторс» послала славного парня Тома Годвина в эту чертову экспедицию?

– Почему? – заинтересовался Евгений.

– А как же! – рассмеялся Клу Шанц. – Одна богатая современница Жюля Верна так увлеклась его романами, что завещала свое крупное состояние первому человеку, ступившему на Луну.

– И он разбогател?

– Получил сполна все завещанные ему франки и купил…

– Виллу в Ницце?

– До того разбогател, что смог купить себе непромокаемый плащ. Только и всего. Цена франка так упала, что былое состояние превратилось в ничто. Девальвация!.. Болезнь века! Вот «Америкголд моторс» и нацелилась на новый «лунный паритет!».. Луннодоры!

До поверхности Луны оставалось около трехсот километров. Через металлический переплет окна виднелась освещенная часть шара. Сверху казалось, что он покрыт лужами. Большие и малые, эти «лужи» были совершено круглыми, отливая гладкой и твердой поверхностью. Каменный лед некоторых озер был изрыт двумя-тремя воронками тоже с гладким дном. Когда Евгений летел к Луне в первый раз, он всего этого не рассмотрел.

Гористая часть Луны казалась очень странной из-за длинных теней, отбрасываемых низким солнцем. Некоторые кратеры зияли чернотой, словно не имели дна. Менее высокие горы исчезали в тени зазубренных пиков, истинные ощущения нарушались.

Евгений беспокоился, найдет ли он точно место на краю лунного диска, куда добралась экспедиция Петра Громова.

Сейчас не было границы между видимой и невидимой с Земли частью лунного шара. Стоявший на пульте лунный глобус был сделан со всеми подробностями лишь в одном полушарии, а в другом очень приблизительно по фотографиям автоматических межпланетных станций. Он не вполне походил на медленно растущий внизу шар.

Евгений заставил гигантский корабль повернуться дном к Луне.

Пот выступил у него на лбу, не столько от появившегося ощущения свинцовой тяжести, сколько от нервного напряжения.

Все ниже опускалась ракета-колосс. Вибрировали ее стенки, ревели тормозные дюзы.

Великолепный корабль! Как он слушается каждого движения! Ведь Евгений привык к тому, что его приказы выполняются через полторы секунды. И узнавал он об этом еще спустя такое же время. А сейчас…

За переплетами окна виднелся знакомый горный кряж, перед которым лежало предательское море пепла. Тогда этот кряж дымился… Сейчас он был по-лунному мрачен и неизменен.

Все члены экипажа припали к окнам. Они видели лунный пейзаж впервые.

Летающая башня опустилась. Ее спружинившие лапы походили на триумфальные арки.

Скафандры были надеты заблаговременно.

Звездолетчики цепочкой спускались по алюминиевой лестнице в облако пыли, поднятой дюзами с поверхности.

Евгений, Клу Шанц, Витухновский и Жак Лавеню – спасательная команда – не стали ждать, когда рассеется пылевой туман, они побежали в указанном Евгением направлении.

Евгений видел под ногами следы танкетки, которые он сам недавно оставил здесь…

Он снова был и в знакомом и вместе с тем совершенно незнакомом месте… Опять та же легкость во всем теле, которую ощущал он в полете, и гнетущая тяжесть на сердце.

Туман кончился.

Лунный пейзаж потряс Евгения, словно он видел его впервые. Никакой телевизионный экран не мог передать абсолютно неправдоподобную контрастность всего, что воспринимал сейчас глаз. Казалось, здесь были лишь две краски, белая и черная, и никаких полутеней, никаких цветовых оттенков. Впечатление усиливалось из-за длинных теней, пересекавших равнину и выглядевших пропастями. Они легли и на море пепла. Если эти холодные тени добрались до островка, то… Минус сто градусов! Этого не выдержат скафандры!

Евгений прекрасно ездил по Луне на танкетке, но ходить по Луне он не умел, как и его спутники. Он не мог сообразовать своей силы и движений. Он спешил, хотел бежать, и каждый шаг подбрасывал его высоко вверх, ему казалось, что он разобьется о камни…

И все-таки он бежал, как бежали и его товарищи.

След танкетки нырнул в пепел. Все четверо остановились, надевая подобие охотничьих лыж, которые позволят пройти по пеплу.

Витухновский держал на плече баллон кислорода, Жак Лавеню нес два запасных скафандра, у Клу Шанца были носилки.

На островке виднелись скорчившиеся тела…

Евгений подбежал к Эллен первым. Он увидел, что шлемы Эллен и Аникина соединены общим шлангом. Он присоединил к нему кислородный баллон.

Шанц и Лавеню побежали по пеплу дальше, к горному склону.

В отчаянии смотрел Евгений на обострившиеся черты милого лица. Эллен была совсем другой, совсем-совсем другой…

Аникин пришел в себя первым.

– Ну вот! Не утонул все-таки! – сказал он и улыбнулся.

Витухновский делал Эллен искусственное дыхание. Евгений старался помогать. Он был почти уверен, что все напрасно.

Но он ошибся. Эллен открыла глаза и долго смотрела, ничего не сознавая. Она увидела красивое лицо поляка, и глаза ее удивленно округлились. Но еще больше поразилась она, узнав Евгения.

Уголки ее губ опустились.

– Евгений, – сказала она и задумчиво повторила. – Значит, Евгений…

– Как вы себя чувствуете, Эллен? – спросил он. Сощурившись, она дотянулась до руки Евгения, легонько пожала ее и разрыдалась.

Больше Евгений ни о чем не спрашивал.

Да, Эллен была другая, как и все вокруг. Чтобы почувствовать, что ты находишься на Луне, надо, оказывается, быть на самой планете, а не только видеть ее скалы при помощи самой совершенной аппаратуры. Чтобы понимать человека, нужно быть подле него…

…Тринадцать звездолетчиков, все, кроме одного дежурного, медленно один за другим тянулись по морю пепла к горному кряжу.

Эллен и Евгений двигались последними. Эллен шла, низко опустив голову. Она никак не выказала своей радости или удовлетворения, что он все-таки прилетел на Луну. Может быть, она находила это вполне естественным… И вдруг Евгений показался сам себе ничтожным, мелким… Чего он ждал? Признания геройства? А этому здесь совсем иная мера. Он видел каждый их шаг. Но его не было с ними! И, конечно, теперь он не узнавал ее. Не было в ней былой живости, остроты, не-иссякающей милой женственности. Тогда она была одна. Вокруг все было дико, ярко и мрачно. А она была совершенно одна и судорожно ухватилась за единственное, что связывало ее с Землей, за его «изображение», за живое человеческое слово, которое звучало в ее шлемофоне. И придумала «спасительную игру».

А человек, рядом с которым шла она по Луне, был другой, совсем другой человек.

Евгению трудно было признаться, что он не может отделить в себе боль обиды от боли утраты…

Петр Громов и Том Годвин лежали в углублении между двумя выступами скалы. С двух сторон вровень с этими выступами были насыпаны камни. Прозрачные колпаки шлемов были сняты. Оба исследователя смотрели в звездное небо, которое дерзнули покорить…

У них были строгие, спокойные лица, даже величественные, может быть, оттого, что они чем-то напоминали скульптуру.

– Я подумала, что они превратились в лунный камень.

– Мы закроем их каменной плитой, – сказал академик Беляев.

– О нет! – запротестовала Эллен. – Они всегда должны смотреть в звездное небо. Они в числе первых дотянулись до него.

– Нет, – покачал головой академик. – Они – люди Земли. Пусть по обычаям родины камень накроет их гробницу.

– Я была бы сама собой, если бы рыдала сейчас.

– Не сдерживайтесь, Эллен. Будет легче, – сказал Евгений.

Эллен отрицательно покачала головой:

– Пусть будет труднее.

Клу Шанц принес «личные вещи» погибших, оказавшиеся в их скафандрах: золотые самородки Тома Годвина, портативную кинокамеру, стеклянные пробирки с темной жидкостью и красноватой массой и синюю женскую косынку.

Эллен сказала:

– Я не знаю, чей этот тонкий шарф, но я завидую той женщине, даже ее горю…

– Возьмите, – протянул ей косынку академик.

– Нет. Положите шарф с ним. А золотые самородки вместе с Томом. И еще вот это. – Эллен протянула красный камешек. – А это, – продолжала Эллен, беря стеклянные пробирки, – это позвольте мне взять. Он очень ценил эти открытия.

– Мы продолжим их, – сказал Евгений. Эллен скользнула по нему взглядом.

Двенадцать человек, все, кроме Эллен и академика, подняли огромную базальтовую глыбу. Это было возможно только на Луне.

Осторожно несли они, спотыкаясь на неровностях, тяжелую плиту и осторожно опустили ее на могилу.

Эллен мужественно засняла кинокамерой, которая была у Петра Громова, миг, когда застывшие в холодном и мудром спокойствии лица отважных исследователей Луны закрыли надгробием.

Только Евгений видел, каких усилий стоило Эллен держаться.

– Я знаю, – сказала она. – В один из следующих рейсов сюда прилетит скульптор. Он высечет на этом лунном камне их изваяния. Именно так, как представила я их себе на островке.

– Им высекут памятник и на Земле, – сказал академик.

Эллен отошла в сторону. Евгений знал, что она плачет.

Академик дал по радио сигнал, и с исполинской башни «Разума» вылетел сноп ракет. Словно выброшенные из жерла вулкана, они оставляли за собой изогнутый дымный след. Все вместе они напомнили расцветшую в черном небе хризантему. Потом звездные огоньки стали медленно падать меж неподвижных звезд. Они походили на огненный дождь…

Глава восьмая. След разума

Горный кряж на краю лунного диска назвали Горой Памятника.

– Я так подумала, – сказала Эллен, – если мы поднимемся на вершину горы, как это хотели командор и Годвин, мы сделаем им самый лучший памятник.

– Мисс Кенни говорит весьма разумно, – заметил профессор Трипп. – Лучший памятник ученому – завершение начатых им исследований.

– Я уже просил разрешения подняться на кряж, – заявил Евгений.

– Я во что бы то ни стало пойду туда. И я не попрошу в пути ни у кого помощи, – решительно сказала Эллен, умоляюще смотря на академика.

Тот крякнул и зашевелил лохматыми бровями:

– Я бы отказал вам, моя дорогая исследовательница, если бы такое восхождение не было предусмотрено в плане работ экспедиции «Разума». – И академик объявил, что для восхождения выделяется группа в составе Евгения Громова, академика Беляева, Эллен Кении, Клу Шанца, Жака Лавеню и Витухновского. – Профессор Трипп остается руководителем базы на ракете «Разум».

Начало подъема откладывать не стали. Извержение, очевидно, уже ослабло, но хотелось застать вулкан еще действующим, заснять на кинопленку картину лунной вулканической деятельности, изучить все, что возможно. Геологом и селенологом был сам академик, поэтому он и включил себя в группу.

– Я утратил здесь, дорогие друзья, пять шестых своего безусловно излишнего на Земле веса, – словно оправдываясь, говорил он. – Но это не главное. Я, очевидно, сбросил с лишним весом и груз лет, я могу теперь вспомнить, как поднимался на трудные вершины с такими волками альпинизма, как академик Игорь Евгеньевич Тамм или член-корреспондент Академии наук Гавриил Адрианович Тихов. Я, скажу откровенно, был тогда им под стать. Потом, правда, состарился, но Луна меня омолодила.

Лунный камень лежал на первой лунной могиле. Жизнь шла. Исследования продолжались…

Витухновский знал в альпинизме толк и уже доставил с ракеты альпинистский инвентарь, специальные ботинки, альпенштоки, ледорубы, которые здесь годились лишь для камня, веревки, крюки, клинья и даже какие-то новинки, в частности семь железных непрожигаемых зонтиков, которые могли предохранить путников от дождя лавы.

Евгений Громов, как и его брат, был мастер альпинизма и одобрил предусмотрительность поляка.

С первых же шагов восхождения Евгений стал командиром похода. Однако авторитетом в лунной обстановке оказалась Эллен. Аникин из-за поврежденной ноги остался внизу, и Эллен, единственная из участников подъема, имела опыт движения по лунной поверхности. Она научилась прекрасно рассчитывать свои силы, очень точно прыгала, давала толковые советы и молча выполняла самые трудные задания.

– Без вас, девочка, мы просто не могли бы подняться сюда, – заметил академик, когда его втащили веревкой на очередную кручу. Первой на нее запрыгнула снизу Эллен, держа конец веревки.

Привал решили сделать примерно в том месте, откуда Петр Громов и Том Годвин рассматривали утонувшие цирки.

Теперь этой картиной любовался академик.

– Какая наглядность! Вы только посмотрите! – восхищался он. – Превосходное подтверждение наших представлений о поднятии и опускании земной коры. Часто опускаются именно высокие места, то есть горные страны. Они оказываются впоследствии на дне океанов. На Луне то же самое! Некогда высокогорная лунная страна, полная вулканических, как мы теперь знаем, цирков, опустилась. Каждая точка коры, по-видимому, любой планеты, совершает как бы колебательное движение, чрезвычайно растянутое во времени. Если бы мы изобразили высоту какой-нибудь точки планеты над уровнем ее океана и показали зависимость этой высоты от смены миллионов лет, то получалась бы волна, синусоида! Полюбуйтесь, вот она, окаменевшая диаграмма!

Внизу виднелись полузалитые затвердевшим камнем кольцевые острова. Местами над каменной гладью поднимались острые хребты, когда-то бывшие горными вершинами.

Во время восхождения Эллен и Евгению приходилось быть рядом. Холодок между ними не исчезал. Но каждый из них чувствовал необходимость сказать что-то важное для обоих.

– Итак, Эджин, – начала Эллен на привале. – Что вы подумаете о том, что вынуждены были нарушить свой принцип?

– Я не нарушил, а изменил его. Отныне я посвящу себя полетам и только полетам в космос. Автоматы могут служить экспедициям.

– Уверена, вы будете ценным исследователем, Эджин. К сожалению, мы с вами навсегда меняемся местами.

– Навсегда?

– Да. Я никогда больше не полечу в космос. Я не имею на это права. Я многому научилась. Научилась понимать, какую малую пользу здесь приношу. А я хочу приносить большую. У меня есть перо, Эджин, и я его не уступлю, как вы свой принцип. Мой долг – воспеть все виденное. Я напишу книгу «Лунный путь» об общей экспедиции на Луне. Это будет прежде всего книга о командоре, Эджин. О лунном Георгии Седове, о Петре Громове… – Эллен помолчала. – Это будет книга о суровой, но прекрасной Луне, вот об этих пейзажах, которых даже не понять, не представить, находясь на Земле. Вы заметили, что Луна – страна геометрических форм, а не хаос, как думали? Правильные окружности, отвесные срезы, прямолинейные трещины. Здесь ничто не смягчено, не сглажено. Луна прекрасна, Эджин! Я провела здесь самые счастливые дни моей жизни и всю свою жизнь посвящу рассказу об этих днях.

– Напишете книгу?

– Да, книгу о нем, о Томе и Ване… Даже о себе. И, знаете, даже о вас, о виртуозном водителе танкетки.

– Очень, благодарен.

– Пожалуйста. А вы?

– Я буду готовить полеты. Это очень хлопотное и незаметное дело. Годы готовить, координировать усилия сотен тысяч людей, чтобы потом, если мне доверят ракету, как доверяют летчику-испытателю самолет, направить чудесное творение ума и рук людей к другим планетам. Я ведь искусный водитель, как вы сказали…

– Цели у нас общие, Эджин, а пути разные. Когда-нибудь я возьму у вас интервью во время вашей тренировки.

– Буду рад.

– Но я никогда, слышите, никогда не буду говорить с вами по телефону, никогда…

Евгений промолчал.

– И я никогда не подойду к телевизору, если вы окажетесь в студии.

– Я постараюсь не попадать на экран.

Евгению хотелось спросить, будет ли в книге что-нибудь о Селене, но он не спросил.

Академик оказался неугомонным. Ему уже не сиделось:

– Друзья, единственно от чего здесь можно устать, так это от отдыха!

Евгений решительно поднялся и перекинул через плечо веревку.

– О'кэй! – сказала Эллен и тряхнула стриженой головой.

Евгению удалось найти удобный перевал, но, чтобы воспользоваться им, предстояло перебраться через черную пропасть.

– Она словно наполнена сажей, – заметил Клу Шанц. – Нужен по меньшей мере мост имени Вашингтона.

– Будет мост имени Шанца, – пообещал Витухновский.

Он принес ракетный гарпун. Гарпуном надо было попасть точно в одну из трещин на противоположной стороне пропасти, чтобы он застрял там и позволил натянуть привязанную к нему веревку.

Витухновский оказался прекрасным стрелком.

– У вас, парень, хорошо пойдет китобойный бизнес, – заметил Клу Шанц.

Гарпун прочно застрял в трещине. Веревку удалось натянуть, и все по очереди переправились через пропасть при помощи крюка и подвесной петли, как в свое время переправлялись первые исследователи через лунную трещину.

Евгений предложил было Эллен переправиться с ним вместе, как она это делала с Петром, но она сухо отказалась.

Группа взбиралась все выше и выше. Семь человек помогали друг другу, страховали один другого, старались сделать восхождение более безопасным.

Горизонт стал шире, а выпуклость лунного шара резче. Но видимость вдали оставалась совершенно такой же, как вблизи. Никакой дымки! Правда, разобрать детали вдали было труднее, но не оттого, что они были мельче, а оттого, что контуры гор как бы наслаивались один на другой.

Евгений вел группу точно. Сделали еще один привал, потом бросок, и… люди увидели «ту сторону Луны».

Она не должна была быть особенной, чем-то коренным отличаться от видимой с Земли части, но… Было на «той стороне Луны» нечто, что заставило всех замереть.

– Вот он, вулкан Петра Громова! – первым произнес академик, поднимаясь на последний камень перевала.

– Великолепный вулкан! – сказал Жак Лавеню.

– Он больше Везувия и Этны, – заметила Эллен. Да, это было совершенно ново: вулкан на Луне!

Посередине огромного цирка над острым коническим пиком клубилось облако дыма, вернее, оно столбом взлетало вверх и там расплывалось туманным шаром.

Черная тень тянулась от вулканического пика через всю арену цирка и достигала противоположной части кольцевого хребта, расцвеченного вертикальными светлыми полосами.

Академик смотрел на действующий вулкан в бинокль и сожалел, что окуляры нельзя прижать к самым глазам. Мешал колпак шлема.

Так и не пристроив бинокль как следует, он махнул рукой и передал его стоявшему рядом Клу Шанцу.

– Прекрасная труба, сэр. И дымится, – сказал тот и передал бинокль Джолиану Сомсу.

Евгений взял бинокль последним. Эллен искоса наблюдала за ним. Сначала он глядел на центральный пик, над которым стоял дымный столб, а потом стал почему-то рассматривать усыпанное вулканическим пеплом дно кратера.

Бинокль задрожал в его руках.

– Что вы видите? – тихо спросила Эллен.

– Посмотрите вы, – сказал Евгений. Эллен взяла у него бинокль и поднесла к глазам.

– Это, наверное, мираж, – сказала она. Евгений вздрогнул, услышав это слово, не сразу понял его истинное значение.

– Этого не может быть, – продолжала Эллен. – Мы здесь не проходили.

– Что такое? – заинтересовался академик.

– Следы, – сказал Евгений.

– Какие следы? – поразился Беляев.

– Взгляните.

Академик сердито взял бинокль и на этот раз сумел им воспользоваться как следует.

Во всех шлемофонах слышалось тяжелое, прерывистое дыхание.

Академик строго повернулся к Эллен и Евгению:

– Вы не могли здесь пройти?

– Для этого нужно было бы перебраться через кольцевой хребет, – напомнил Евгений.

– Значит, кто-то перебрался? – повысил голос академик.

Евгений пожал плечами.

Теперь в бинокль смотрели все по очереди. То, что они видели, превосходило все допустимое…

От подножия кольцевого хребта по дну кратера к центральному пику вулкана тянулась цепочка… следов.

Да, это были следы… безусловно, следы! Маленькие лунки в слое пепла. И каждая – на расстоянии шага от соседней.

– Шестиногое лунное чудовище, – решил Жак Лавеню.

– На Луне чудовищ нет и быть не может, – строго сказал академик.

– Не шестиногого, – заметил Витухновский, рассматривая далекие следы в бинокль. – Скорее это следы трех двуногих…

– Невероятно! – воскликнула Эллен.

– Это… это… – академик почти задыхался, – след Разума!

– «Разума»? – изумился Лавеню. – Но ведь он…

– Да не ракеты же! – взорвался академик. – Кто мог оставить следы на Луне?

– В самом деле, кто?

– Только разумные существа, – убежденно сказал старый ученый.

– Вот, черт возьми, какая досада! – воскликнул Клу Шанц. – Значит, не Армстронг был первым!.. Придется ему отдать кому-то свой полученный в наследство французский плащ.

– Проклятье! – взорвался Жак Лавеню. – Это и в самом деле досадно. И это просто невежливо с их стороны – опередить нас, людей! Они не знают правил хорошего тона.

Академик рассмеялся.

– Это что-то вроде квасного патриотизма во все-земном масштабе. Вы что, думаете, подвиг открывателей был бы меньше, если бы они открыли обитаемую планету? Наши погибшие герои открыли обитаемый космос! Научная страсть вела их именно к этому месту, куда стремились когда-то и представители чужого, неведомого нам Разума.

– И те и другие интересовались действующим здесь вулканом, – подсказал Евгений. – Потому и сошлись их пути.

– Хотя и отделены временем в пять тысяч, а может быть, и в пять миллионов лет, – продолжал академик.

– А вдруг это воронки от упавших цепочкой камней, выброшенных из жерла? – усомнился Жак Лавеню. – Такие вулканические выбросы не опровергли бы устоев веры.

– Веры? – воскликнул Витухновский. – Тогда пришлось бы поверить, что камни вылетали ожерельем, нанизанным на нить. Слишком уж точны расстояния между лунками.

– Уважаю любые убеждения, – сказал академик. – Предпочитаю не отвергать, а опровергать. Нам осталось сделать всего лишь шаг, чтобы убедиться в том, что в лунках нет камней и что мы, люди, вовсе не библейские избранники природы и вовсе не одни существуем во вселенной! Станет предельно ясно, что множество далеких и близких миров породили Разум. Где-то он окажется древнее и выше, чем у нас. И естественно, что, стремясь к познанию всего сущего, разумные существа летели в космос, как полетели и мы. И они останавливались, черт побери!.. Останавливались… во всяком случае на Луне, и кто знает где еще! Быть может, теперь и на Земле мы будем искать их следы.

– Пожалуй, я попрошу тогда отлучить меня от церкви, – заметил Жак Лавеню.

– Друзья, – сказал академик, – если бы я не руководил международной космической экспедицией, я приказал бы сейчас же очертя голову спускаться в кратер. Кто знает, что мы откроем, идя по следам! Братьев по Разуму, протянутую руку высшей цивилизации!..

– Но вы осторожный руководитель экспедиции и должны поставить здесь точку? – спросила Эллен.

– Точку? – возмутился академик. – Это вы будете писать свою повесть «Лунная дорога» и поставите здесь точку, напишете «конец», а наука, исследования, жизнь… они никогда не кончаются!..

Конец

Ленинград – Москва – Абрамцево

1959–1974

Примечания

1

М. М. Протодьяконов и И. Л. Герловин. Электронное строение и физические свойства кристаллов. М., Наука, 1975

Content

Александр Петрович Казанцев
Собрание сочинений
Том 1. Подводное солнце

В. Захарченко. Мечтатель и подвижник

Подводное солнце (Мол Северный)

Часть первая (пролог) Гайдаровцы

Глава первая. Силы полярные

Глава вторая. Льды и резина

Глава третья. Немой «заяц»

Глава четвертая. Тайная стража

Глава пятая. Гайдаровцы

Глава шестая. Мечты

Глава седьмая. Made In USA

Глава восьмая. Мост в грядущее

Часть вторая Встреча

Глава первая. Встреча

Глава вторая. Вдвоем

Глава третья. Дворец звуков

Глава четвертая. Друзья

Глава пятая. Обещание

Глава шестая. Тетрадь из блиндажа

Глава седьмая. Штормовая качка

Глава восьмая. В тундре

Глава девятая. Северный ветер

Глава десятая. Испытания

Глава одиннадцатая. Удары

Глава двенадцатая. Среди льдов

Глава тринадцатая. Всегда вперед!

Часть третья Новый день

Глава первая. Гекса

Глава вторая. В раздумье

Глава третья. Посетители

Глава четвертая. Всемирное излучение

Глава пятая. Магнитный взрыв

Глава шестая. Полярная армада

Глава седьмая. В глубине

Глава восьмая. Находка

Глава девятая. Во льдах

Глава десятая. Под водой

Глава одиннадцатая. На льдине

Глава двенадцатая. В воздухе

Глава тринадцатая. На палубе

Глава четырнадцатая. В песках

Глава пятнадцатая. Кипящее море

Часть четвертая Зима

Глава первая. Полярной ночью

Глава вторая. Трубы

Глава третья. В пургу

Глава четвертая. На ледоколе

Глава пятая. С тем, кто в море…

Глава шестая. «Рыжий процесс»

Глава седьмая. Стальные самородки

Глава восьмая. «Розмыслы»

Глава девятая. Воздушные мушкетеры

Глава десятая. Учительница

Глава одиннадцатая. Тупик

Глава двенадцатая. Телескоп

Глава тринадцатая. Решение

Часть пятая Весна

Глава первая. Весна

Глава вторая. Бегут года

Глава третья. «Кольцо ветров»

Глава четвертая. На север

Глава пятая. «Подводное солнце»

Глава шестая. Ледовый бунт

Глава седьмая. Бедствие

Глава восьмая. На льдине

Глава девятая. В тумане

Глава десятая. Остановленная волна

Глава одиннадцатая. Ледяная параллель

Глава двенадцатая. Навстречу солнцу

Глава тринадцатая. Сверкающей дорогой

Весна идет (эпилог)

Лунная дорога

Часть первая Зов космоса

Глава первая. Человек за бортом

Глава вторая. Вавилонская башня

Глава третья. Звездолетчики

Глава четвертая. Летать или ползать?

Глава пятая. Лунное золото

Глава шестая. Волосы Вероники

Глава седьмая. Неумолимое уравнение

Глава восьмая. «Искатель»

Часть вторая Планета пепла

Глава первая. Лапа

Глава вторая. Спасительная игра

Глава третья. Лунный удар

Глава четвертая. Космические товарищи

Глава пятая. Крушение неизменности

Глава шестая. Морщины

Глава седьмая. Трещина

Глава восьмая. Пещера сокровищ

Часть третья Седьмой континент

Глава первая. Кольцо Дружбы

Глава вторая. Конец Вавилона

Глава третья. Живая пена

Глава четвертая. Огненный дождь

Глава пятая. Море пепла

Глава шестая. Общее дыхание

Глава седьмая. Лунный камень

Глава восьмая. След разума

Примечания