Александр Чудинов

Жильбер Ромм и Павел Строганов. История необычного союза

© А. Чудинов, 2010

© «Новое литературное обозрение», 2010

Посвящается моей жене Татьяне Николаевне Захаровой

Пролог

Жарко пылал камин в зале старинного замка. Под тяжелыми каменными сводами раздавался гул десятков голосов и стук столовых приборов. Съехавшиеся в овернский городок Риом историки из разных стран отмечали завершение коллоквиума, посвященного 200-летию смерти Жильбера Ромма.

…Шел четвертый час «республиканского банкета». Пиршество уже не раз прерывалось пением «Марсельезы», «Ça ira!», «Réveil du peuple» и других песен Французской революции, залихватски исполняемых специалистами по истории музыки из Клермон-Ферранского университета; уже дважды служители замка под восторженные крики собравшихся продефилировали по залу, неся на серебряном подносе кабанью голову – непременный атрибут республиканских банкетов XIX в., напоминание о казни революционерами Людовика XVI; уже давно поток общего разговора разбился на ручейки негромких бесед между соседями по столу, когда Алессандро Галанте-Гарроне обратился ко мне с неожиданным предложением. Импозантный старец, на удивление энергичный для своего почтенного возраста – ему перевалило уже далеко за восемьдесят, – он, возвышаясь во главе стола, на протяжении всего вечера охотно дарил внимание каждому, кто подходил засвидетельствовать свое уважение ему, патриарху итальянской историографии Французской революции, а когда дело дошло до пения, даже исполнил бархатным баритоном знаменитую «Белла чао», песню своей далекой партизанской молодости. И вот теперь, повернувшись ко мне (мы сидели рядом) и глядя в глаза, он вдруг спросил: «А почему бы вам не написать книгу о Ромме и Павле Строганове?»

Я смешался. Во-первых, написание такой книги тогда в мои планы никоим образом не входило. Я даже не задумывался об этом, а на коллоквиум приехал прежде всего, чтобы представить свой проект публикации сохранившихся в России бумаг Ромма и, если удастся, получить в этом начинании поддержку французских коллег. Во-вторых, фундаментальная биография Ромма, где, в частности, подробно освещались его отношения с учеником Павлом Строгановым, уже была написана… самим Галанте-Гарроне[1]. Вот почему его вопрос застал меня врасплох, и я смущенно пробормотал что-то вроде «надо подумать».

Полагаю, причиной этого предложения было то, что презентация мною проекта издания бумаг Ромма вызвала у зарубежных коллег немалый интерес – значительно больший, чем я рассчитывал. Идею поддержали два видных овернских историка – мэтр мировой историографии Просвещения Жан Эрар и известный специалист по истории Французской революции Филипп Бурден, возглавляющий сейчас, когда пишутся эти строки, международное Общество робеспьеристских исследований. Более того, они подали мысль расширить предполагаемую публикацию, включив в нее все известные ныне документы личного архива Ромма, рассеянные по библиотекам и архивохранилищам России, Италии и Франции.

Согласно предварительным расчетам, будущее издание должно включать в себя шесть томов. В течение двух лет нам удалось получить копии необходимых документов благодаря неоценимой помощи со стороны еще одного видного французского исследователя эпохи Просвещения – Жоржа Дюлака, возглавлявшего тогда Центр изучения XVIII века при Университете Монпелье. Копии петербургской части архива Ромма были получены благодаря любезному содействию известного специалиста по русской истории Михаила Михайловича Сафонова.

Подготовка первого тома, в которой львиную долю наиболее тяжкой, черновой работы героически взяли на себя Анн-Мари Бурден и Элен Роль-Танги, заняла почти 10 лет. И, наконец, в 2006 г. этот том, состоящий из двух частей, увидел свет[2]. Он посвящен памяти А. Галанте-Гарроне, который тремя годами ранее ушел из жизни в возрасте 94 лет. В 2009 г. в рамках этого же проекта были выпущены отдельным изданием научные рукописи Ж. Ромма[3].

По мере того как продвигалась наша работа, я все чаще задумывался над словами итальянского историка, произнесенными тогда, 20 мая 1995 г., на «республиканском банкете» в старинном овернском замке. При подготовке публикации было обнаружено и введено в научный оборот много ранее неизвестных документов, которые не были использованы в классическом труде А. Галанте-Гарроне и которые проливают дополнительный свет на некоторые страницы биографии его героя. Правда, до поры до времени о написании книги речи не шло: я ограничивался публикацией статей об отдельных эпизодах истории необычного союза французского революционера Жильбера Ромма и русского аристократа Павла Строганова. Однако число подобных этюдов неуклонно росло, пока не достигло такого уровня, когда они уже сами по себе стали складываться в нечто целое, где один становился продолжением другого. Мне оставалось только соединить их под одной обложкой и «зачистить» стыки между частями. Это я и сделал, радуясь про себя, что давний вопрос синьора Алессандро все же получил положительный ответ.

Возможно, кто-то сочтет, что книгу все же было бы логичнее писать только после того, как публикация архива Ромма завершится полностью. И, конечно же, будет прав: по окончании проекта такая книга непременно должна быть написана. Однако если даже на каждый том из последующих пяти уйдет и меньше времени, чем на первый, издание растянется еще на многие годы. А между тем накопленный к настоящему моменту большой материал уже требует обобщения и осмысления. Иными словами, я сознательно иду на то, что книга эта приобретает в некотором роде промежуточный характер. С одной стороны, она подводит итог исследованиям по данной теме за почти 40 лет, минувших после выхода в свет французского издания труда А. Галанте-Гарроне. С другой – предваряет дальнейшие научные разыскания, связанные с продолжающимся изданием архива Ромма, которые, несомненно, позволят ее дополнить и, возможно, в чем-то исправить. Впрочем, строго говоря, подобный промежуточный характер присущ любому исследованию, ведь ни одно из них не ставит точку в изучении какого-либо сюжета, но лишь готовит почву для его дальнейшей, еще более углубленной разработки. И здесь трудно не согласиться с Х.Л. Борхесом в том, что «понятие окончательного текста – плод веры (или усталости)»[4].

Работа над книгой осуществлялась при финансовой поддержке парижского Дома наук о человеке (стипендия Дидро), CNRS (программа GDRE) и Российского гуманитарного научного фонда (грант № 07–01–94651а/Фр).

Прежде чем перейти собственно к повествованию, хочу выразить признательность за многолетнее и плодотворное сотрудничество французским участникам проекта публикации архива Ромма – Анн-Мари и Филиппу Бурден, Жану Эрару и Элен Роль-Танги, а также поблагодарить друзей и коллег, оказывавших мне многогранную помощь и поддержку на разных этапах этой работы, – С. Абердама, А. Береловича, В. Береловича, Д.Ю. Бовыкина, А.В. Гладышева, А.В. Гордона, Ф. Досэ, Ж. Дюлака, С.Я. Карпа, С.В. Кондратьева, С.О. Кузнецова, Н.Ю. Плавинскую, В.С. Ржеуцкого, М.М. Сафонова и П.П. Черкасова.

Глава 1

Анналы «необычного союза»

Где только не встречали эту удивительную пару в 80-е гг. ХVIII в. путешественники, пылившие по дорогам Европы: то в просторной карете, запряженной шестеркой лошадей, то в тесной кибитке она без устали колесила по континенту от гор Уральских до гор Альпийских, от моря Белого до моря Черного. Их видели на волжских просторах и в прибалтийских дюнах, у водопадов Финляндии и возле потухших вулканов Оверни, в херсонской степи и на равнине Иль-де-Франса. Они гуляли по набережным Невы и Сены, восхищались красотами Московского Кремля и ханского дворца в Бахчисарае, подолгу жили в Киеве и Женеве. Впрочем, вряд ли современник счел бы эту пару необычной – всего лишь юный русский граф с французом-учителем! В самом деле, мало ли их тогда разъезжало по свету, отпрысков российской аристократии со своими «мосье бопре»?

Но нам, отделенным от той поры двумя сотнями лет и знающим дальнейшую судьбу этих людей, их союз не может не показаться удивительным. Ведь учителем был Жильбер Ромм, вошедший позднее в историю как один из видных деятелей Французской революции, депутат Законодательного собрания и Конвента, «цареубийца», проголосовавший за казнь короля, лидер последних монтаньяров и «мученик прериаля». Целое десятилетие Франция жила по составленному им календарю. А его ученик, граф Павел Александрович Строганов, остался в истории России как ближайший сподвижник императора Александра I, участник и идеолог либеральных реформ начала XIX в., умелый дипломат и талантливый военачальник.

Замечательную пару окружали не менее яркие личности. В большинстве путешествий их сопровождал скромный домашний художник семьи Строгановых Андрей Никифорович Воронихин, в дальнейшем прославленный зодчий, построивший Казанский собор в Санкт-Петербурге. Троюродный брат молодого графа, барон Григорий Александрович Строганов, проведший с ним два года в Швейцарии и во Франции, позднее стал выдающимся русским дипломатом. А многочисленные встречи в пути, иногда запланированные, иногда случайные, с учеными, философами, литераторами, политиками едва ли не всех стран Европы! Процитирую для примера лишь одно из многих писем, которые Павел Строганов посылал из Женевы своему отцу:

Мы зделали знакомство с маркизом de Chateauvieux, коего жена – дочь господина Вернета. Он – кавалер вышняго ордена du Vrai Merite. Он вас видел в Париже и мне приказал вам о нем вспомнить. Мы здесь иногда видели весьма добронравного молодого человека из голанцов, коего имя Фагель. Ему семнадцать лет; он здесь без наставника, однако имеет очень хорошее поведение, и очень много упражняется. Мы последнее воскресение были в Депюи, дабы там видеть славного господина Bonnetѕ[5].

Всего несколько строк, но какие имена упомянуты! Маркиз Жан-Андре Шатовье – сын видного женевского политика, генерал французской армии, герой Семилетней войны; Якоб Верне – известный теолог, историк и философ, друг Монтескье; Шарль Бонне – выдающийся швейцарский натуралист и философ, член едва ли не всех крупнейших академий Европы. Что же касается «голанца» Фагеля, то, возможно, речь идет о бароне Роберте Фагеле, ставшем позднее крупным дипломатом и государственным деятелем Нидерландов. И это лишь один эпизод в многолетней хронике странствий учителя и ученика.

История столь необычного союза – чем не сюжет для художественного произведения? И действительно, тема не прошла мимо внимания литераторов. А.И. Герцен затронул ее в своей последней повести «Доктор, умирающий и мертвые»[6], завершенной в сентябре 1869 г. и напечатанной вскоре после смерти писателя. Главный герой произведения, юный современник Французской революции Ральер, знакомится в Париже 1792 г. с Ж. Роммом и графом Строгановым. Три года спустя Ральер, как и Ромм, за участие в прериальских событиях оказывается в тюрьме, но, в отличие от осужденных на смерть последних монтаньяров и вопреки своему желанию последовать за ними, получает оправдательный приговор. После брюмерианского переворота Ральер, огорченный крушением революционных идеалов, оставляет Францию и уезжает в Петербург искать бывшего ученика Ромма. Пережив по пути множество приключений, он все-таки находит Строганова и предлагает ему свои услуги для содействия начинающимся в России преобразованиям. Однако после того как «гражданин граф» отвергает его совет освободить крестьян, рассерженный Ральер покидает Россию и после многолетних скитаний по Европе в конце концов вновь оказывается на родине, где умирает в первый день революции 1848 г. под доносящиеся с улицы крики: «Да здравствует Республика!»

Эта полностью вымышленная история свидетельствует не только об интересе писателя к личностям Ромма и Строганова, чьи имена он не раз упоминал и в своих публицистических сочинениях, но также о том, сколь мало тогда было известно о подлинных фактах их жизни. Например, Ральер никак не мог встретиться в революционном Париже с «гражданином графом Строгановым» хотя бы потому, что тот с осени 1788 г. носил псевдоним Поль Очер и фигурировал под этим именем даже в переписке с друзьями. Кроме того, к 1792 г. Павел Строганов уже больше года находился в России. Очевидно, Герцен опирался в основном на устную традицию[7], авторским вымыслом восполняя недостаток точных сведений.

В значительной степени так же поступал и Ю.Н. Тынянов, работая в 1942 г. над рассказом «Гражданин Очер», посвященном истории союза Ж. Ромма и П. Строганова[8]. По печальному совпадению, произведение на эту тему для Тынянова, как и для Герцена, оказалось последним. Правда, материал для пьесы о тех же героях – «Овернский мул[9], или Золотой напиток» – писатель начал собирать еще в 1930 г. Однако когда после эвакуации он оказался в Перми – бывшем центре уральских владений Строгановых (что, быть может, и побудило его вновь обратиться к биографии одного из представителей этого рода), – ему пришлось рассчитывать исключительно на собственную память: все сделанные ранее выписки остались в блокадном Ленинграде[10]. Возможно, именно поэтому автор чрезвычайно широко использовал свое право на вымысел, более чем произвольно изложив факты биографии своих героев. Под его пером старый граф Александр Сергеевич Строганов, человек добрый и открытый, за что и пользовался симпатией и уважением всех (что само по себе большая редкость!) поочередно сменявших друг друга российских государей того времени – Екатерины II, Павла I и Александра I, – предстает желчным фрондером. Теплые и доверительные отношения Павла Строганова с отцом изображены как скрытое противостояние свободолюбивого юноши и барина-крепостника. В изложении рассказчика будущий «гражданин Очер» воспитывается вместе с крепостным мальчиком Андреем Воронихиным, хотя на самом деле тому было уже 20 лет, когда семилетний Павел еще только приехал в Россию. Фантастичен и эпизод встречи Очера с Робеспьером в Обществе друзей закона: хорошо сохранившиеся протоколы этого клуба свидетельствуют, что депутат из Арраса не посещал его заседаний. Перечень подобных отступлений от исторических фактов можно продолжить, но стоит ли предъявлять к художественному произведению те же требования, что и к научному исследованию?

Марк Алданов, которого история необычного союза вдохновила на художественно-документальный очерк «Юность Павла Строганова»[11], напротив, постарался изложить факты с максимальной точностью, без малейшей толики вымысла. Он, как явствует из текста, не только ознакомился с соответствующими историческими работами М. де Виссака, Ж. Дедевиз дю Дезера и великого князя Николая Михайловича (подробнее о них речь пойдет ниже), но и попытался найти во французских архивах документы, относящиеся к пребыванию Ромма и Строганова в революционном Париже, правда, по собственному признанию, не слишком в этом преуспел[12]. По сути, очерк представляет собою краткое художественное переложение упомянутых исторических исследований, сопровождаемое комментариями автора. Выполненные в блестящей литературной манере, эти комментарии окрашены тем легким налетом грустной иронии, который придает неповторимое очарование большинству произведений Алданова.

Любопытно, что, идя в описании общей канвы событий за упомянутыми историками, писатель независим в оценке фактов и порою высказывает суждения, идущие вразрез с общепринятыми. Такова, например, его характеристика Ромма, коего многие современники, а потом и историки признавали человеком весьма умным, но не сумевшим в силу стечения обстоятельств реализовать свои почти гениальные способности. На взгляд же Алданова, «человек он был очень ученый, но не очень даровитый, скорее добрый, чем злой (в молодости и просто добрый). Я никак не берусь судить об уме Ромма, но, не скрою, многое в его сложной биографии объясняется довольно просто, если предположить, что он был глуп»[13].

Впрочем, описывая судьбу данного персонажа, автор далек от ерничества и скорее испытывает чувство жалости к этому, как ему кажется, честному недотепе, из самых лучших побуждений бросившемуся в водоворот революции и там встретившему свою смерть:

Ромму участие в революции обошлось много дороже, чем Очеру. Для революционной деятельности у него не было никаких данных: он был крошечного роста и хил телом, писал плохо, говорить не умел совсем, имел вдобавок твердые убеждения и нравственные принципы. С этим-то багажом он сунулся в революцию! Разумеется, пучина скоро его поглотила. В революциях всегда побеждают негодяи, – так, по крайней мере, сказал перед казнью достаточно компетентный человек: Дантон. Ромм негодяем, конечно, не был[14].

К ученику же Ромма писатель относится с откровенной симпатией: «П.А. Строганов был одним из самых просвещенных и привлекательных людей Александровского времени»[15]. Такая оценка автором очерка этого героя во многом обусловлена тем, что Строганов, по мнению Алданова, сумел усвоить и принести на российскую почву принципы Французской революции, оставшись чужд радикализму ее участников и в том числе Ромма:

Идеи, которые породили настоящий Комитет общественного спасения – парижский, просачивались в далекие углы мира самыми странными путями. И не только просачивались, но и фильтровались: отголоски Французской революции были значительно лучше, чем она сама[16].

Что ж, у писателя действительно были веские основания не любить революционный радикализм: революция 1917 г. лишила Алданова родины, и эти строки он писал, живя на чужбине.

Сколь бы автор ни пытался максимально строго следовать фактам, его описание истории союза Ромма и Строганова, увы, не свободно от неточностей и даже фактических ошибок, однако виной тому не его излишне живое воображение, а тогдашнее состояние историографии данной темы. Все эти неточности и ошибки он «позаимствовал» у тех историков, чьи работы использовал в качестве источника для своего очерка. Когда далее речь пойдет о соответствующих фактах, эти моменты будут мною отмечены.

Если Алданов, стремясь придать очерку документальную достоверность, не смог этого сделать из-за недостаточной надежности своих информаторов, то ситуация итальянской писательницы Мары де Паулис оказалась прямо противоположной. Имея возможность в ходе работы над романом «Жильбер, рождение и смерть революционера»[17] опереться на такой солидный источник, как исторический труд А. Галанте-Гарроне, она сделала это лишь в минимальной степени – при изложении общей канвы событий – и предпочла свободный полет воображения строгому следованию фактам. В результате произведение, написанное в форме предсмертного письма Жильбера Ромма своему будущему сыну, изобилует множеством фактических неточностей и просто невероятных деталей. К примеру, частью повседневной жизни Ромма в Петербурге писательница делает визиты к его соотечественнице Адриен (на самом деле ее звали Антуанеттой) Доде в… подмосковное имение Братцево[18]. Даже при существующих сегодня средствах транспорта подобные каждодневные перемещения из Петербурга в Москву представляются делом не слишком простым, что же тогда говорить о XVIII в.?

Впрочем, не будем излишне требовательны к автору художественного произведения. Как предупреждает Галанте-Гарроне, написавший предисловие к этому роману, «довольно глупо ограничивать воображение художника ради соблюдения исторической “истины”»[19]. Так же, очевидно, решили и литературные критики, присудившие Маре де Паулис за роман престижную премию Итало Кальвино.

* * *

В отличие от литераторов, профессиональные историки, тоже давно заинтересовавшиеся этой темой, не могли себе позволить подменять факты вымыслом и должны были опираться исключительно на архивные материалы. А вот с ними-то дело обстояло как раз весьма и весьма непросто. Уже в 1786 г. документы, относящиеся к истории союза Ж. Ромма и П.А. Строганова, оказались в разных странах: уезжая с учеником во Францию, Ромм увез с собой и свой обширный архив (дневники, научные и путевые заметки, деловую и личную корреспонденцию), который в дальнейшем, естественно, продолжал расширяться. В России же осталась обширная переписка Ромма и его подопечного с русскими корреспондентами (прежде всего – с А.С. Строгановым), которую они тоже регулярно пополняли многочисленными посланиями из-за границы.

В 1795 г., после трагической гибели Ромма, французская часть архива перешла к его племяннику Жан-Батисту Тайану (Tailhand). Тот, сам некогда якобинец, с огромным пиететом относился к памяти дяди[20] и до конца своей жизни (Ж.-Б. Тайан умер в 1849 г.[21]) бережно хранил принадлежавшие Ромму бумаги. Однако все это время документы оставались недоступны для историков. Причем если сведения о революционной деятельности Ромма исследователи еще могли почерпнуть из других источников, то изучить предшествующий революции период его жизни и, в частности, отношения с П.А. Строгановым без этих документов было, конечно же, невозможно.

Первую биографию Ромма написал в 1842 г. и спустя шесть лет опубликовал неизвестный автор, скрывший свое подлинное имя за инициалами H. (G.). Судя по содержанию книги, он не имел доступа к материалам личного архива Ромма, а потому, рассказывая о жизни своего героя до революции, ограничился лишь кратким упоминанием о пребывании того в Петербурге в качестве наставника юного графа Строганова. Деятельность Ромма и его ученика в Париже 1789–1790 гг. автор, настроенный проякобински (может быть, именно поэтому его книжка и вышла в свет лишь шесть лет спустя – при Второй республике), рассматривал прежде всего как наглядный пример притягательной силы революционных идей: «Новая политика, великодушная и эгалитаристская, быстро захватила воображение молодого Строганова, и с самого начала работы Генеральных штатов, а затем – Учредительного собрания учитель и ученик регулярно посещали их заседания как в Версале, так и в Париже. Эти новые теории, затронув возвышенные чувства одного из самых крупных аристократов России, превратили его в явного революционера»[22]. Впрочем, надо отдать должное первому биографу Ромма: участие своего героя в работе Законодательного собрания и Конвента он осветил значительно подробнее и с гораздо большим знанием фактов.

Двадцать лет спустя Ж. Кларети, автор исследования о последних монтаньярах, также детально рассмотрел участие Ромма в революции[23], но о его жизни в пятнадцать предшествовавших ей лет смог сообщить лишь следующее: «Ромм был беден. Закончив образование, он, чтобы заработать себе на жизнь, вынужден был стать учителем у графа Строганова в Петербурге. Ромм полюбил, как старший брат, своего ученика, которому было лет 16–17, и вывез его из России во Францию, как раз тогда, когда здесь разразилась революция»[24].

Судьба архива Ромма в течение последующих 30 лет после смерти Ж.-Б. Тайана не совсем ясна. Очевидно, бумаги унаследовал один из сыновей покойного. Но кто именно? Согласно генеалогии семьи Тайан, составленной Р. Бускейролем, их было четверо[25]. В 1853 г. Жюль Мишле в одном из томов своей «Французской революции», упомянув о Ромме, заметил: «Он отсутствовал [в Конвенте. – А.Ч.] 9 термидора (я узнал об этом от его внучатного племянника г-на Тайана, судьи (juge) из Риома, владельца его ценнейшей корреспонденции)»[26]. Скорее всего, речь шла либо о старшем из сыновей Жан-Батиста – советнике (conseiller) Пьер-Клоде Тайане, либо о его брате – стряпчeм (avoué) Жан-Пьерe[27]. По-видимому, кто-то из них и стал обладателем бумаг Ромма.

Впрочем, кто бы им ни был, в 70-е гг. ХIХ в. архив опять сменил собственника. Вопрос лишь в том, когда именно это произошло: в 1872 г., когда умер Жан-Пьер, либо в 1878 г., когда ушел из жизни Пьер-Клод? Как бы то ни было, единственным наследником рода оказался сын Жан-Пьера – адвокат Артюр Тайан (ни Пьер-Клод, ни два других брата детей не имели). Он, похоже, не испытывал такого же почтения, как его предки, к памяти Ромма и легко расстался с бесценными документами. Вот что об этом сообщает его современник, известный историк революции Марселен Пелле: «По сравнению с другими знаменитыми членами Конвента, о Жильбере Ромме до сих пор было мало что известно… Его бумаги, однако, и в немалом количестве, находились в руках внучатного племянника (petit-neveu) Ромма, г-на Артюра Тайана, бывшего магистрата. Г-н Тайан, человек весьма богатый, нимало не озаботившись тем, чтобы передать в публичную библиотеку документы, волею случая оказавшиеся в его распоряжении, продал их писателю-легитимисту г-ну Марку де Виссаку за смехотворную сумму 400 франков – иначе говоря, ценнейшие автографы Жильбера Ромма, его личные письма, способные если не скомпрометировать, то, по меньшей мере, огорчить некоторые почтенные семейства, его неопубликованные научные и политические сочинения, его переписка с коллегами по Конвенту пошли по цене чуть более 30 су за фунт»[28].

Впрочем, как бы подобные действия ни характеризовали А. Тайана, все же именно благодаря ему документы попали в научный оборот. Купивший их овернский историк-любитель М. де Виссак, работая над биографией Ромма, тщательно систематизировал его бумаги. До сих пор исследователям, изучающим в архивах Москвы, Петербурга, Милана и Парижа документы этого некогда единого фонда, помогают ориентироваться в нем подписи на папках и краткие аннотации, сделанные мелким, но четким почерком де Виссака. Ни один из авторов, занимавшихся в дальнейшем данной темой, не располагал таким богатством источников, как он. Неудивительно, что вышедшая в 1883 г. книга М. де Виссака о Ромме[29] до сих пор не утратила научного значения.

Этому исследователю принадлежит бесспорный приоритет в «открытии» темы предреволюционной деятельности Ромма. Три главы из тринадцати посвящены истории жизни Ромма в России, еще две – пребыванию его и П.А. Строганова в Швейцарии и во Франции. Автор описал основные маршруты их путешествий и круг общения, указал имена их друзей и знакомых из числа выдающихся ученых, философов и государственных мужей, привел любопытные дневниковые записи Ромма с характеристиками некоторых из встреченных им знаменитостей. В приложении де Виссак опубликовал ряд документов, включая договор Ромма и А.С. Строганова о вступлении риомца в должность наставника графского сына.

Однако этот труд, ставший классическим для историографии данной темы, имел и существенные недостатки. К ним, в частности, относится весьма неравномерное освещение различных этапов биографии Ромма. Так, его юности, прошедшей в Оверни, и революционной деятельности автор все же уделил намного больше внимания, чем жизни в России и путешествиям по Европе. Кроме того, отсутствие прямых ссылок на использованные источники вызывает серьезные сомнения в точности ряда сообщенных историком фактов (например, о поездке Ромма и Строганова в Сибирь). Изложение в хронологической последовательности событий жизни героя порой подменяется общими рассуждениями о внутреннем положении в той или иной стране, когда там находился Ромм.

Тем не менее монография де Виссака на многие десятилетия определила основные пути исследования темы. В последующие годы краеведы Оверни, где изучению местной истории неизменно уделяется повышенное внимание, выпустили ряд работ, в которых либо использовали материал, введенный в научный оборот де Виссаком, либо, публикуя новые источники, уточняли и дополняли его труд в отдельных деталях.

Так, Франциск Меж, крупнейший специалист по истории Оверни, включил приведенные де Виссаком сведения о Ромме и Демишеле[30] в очерк о жителях этого края, побывавших в России[31]. Ж. Берне-Роланд в диссертации о политических событиях в Нижней Оверни 1789 г. опубликовал обширные выдержки из предоставленных ему де Виссаком писем, посланных Ромму его другом и многолетним корреспондентом Габриэлем Дюбрёлем[32]. Ж. Дедевиз дю Дезер использовал результаты исследования де Виссака в своей лекции о риомских депутатах Конвента Ромме и Субрани[33], включив также в ее текст весьма любопытные и ранее неизвестные фрагменты из частной корреспонденции Ромма. А. Дельпи опубликовал переписку Ж.-Б.Тайана с его родными и друзьями по поводу широко распространившихся в конце 90-х гг. XVIII в. слухов о чудесном спасении Ромма[34].

Впрочем, общественный интерес к личности Ромма, вызванный монографией де Виссака, не ограничивался только Овернью. Уже упоминавшийся выше М. Пелле написал на основе материалов этой книги популярный очерк о юности будущего монтаньяра[35]. Сразу же после выхода в свет работы де Виссака к биографии автора революционного календаря обратился и авторитетный парижский журнал А. Олара «Французская революция», опубликовавший с пространным комментарием подписанный Роммом документ Комитета общественного просвещения Конвента[36]. Позднее там же вышла статья об отношениях Ромма и известного ученого-натуралиста Л. Боска[37].

Не обошлось и без критических замечаний. Так, историка-роялиста графа д’Идевиля возмутил сочувственный тон биографа Ромма по отношению к своему герою: «Г-н де Виссак зашел в восхищении им слишком далеко… Он превратил этого наставника-педанта, посредственного и злобного зануду, бездушного сектанта и цареубийцу, трусливо прикрывавшегося высокими словами, оправдывая свое голосование [за смерть короля. – А.Ч.], в блестящего ученого, Брута и Катона в одном лице, в непризнанного философа!»[38]

Несмотря на столь разное отношение вышеназванных авторов к сочинению де Виссака, общим для них было повышенное внимание к теме участия Ромма в революции. В то же время практически вне поля их зрения (за исключением, пожалуй, М. Пелле) остались поднятые в монографии проблемы предреволюционной деятельности Ромма. В России же, напротив, именно этот аспект работы де Виссака вызвал наибольший интерес. В 1887 г. издатель «Русского архива» П.И. Бартенев опубликовал пространный очерк о Ромме, изложив в популярной форме и прокомментировав содержание книги де Виссака. Крайне негативно относясь к революционной активности Ромма («он из скромного и застенчивого ученого сделался кровопийцею»[39]), Бартенев высоко оценил его способности исследователя, особенно ярко проявившиеся во время пребывания в России. «Для нас русских, – писал автор очерка, – жизнь Ромма, кроме общей психологической занимательности, имеет еще значение историческое. Свои мечты о свободе развивал он, живучи на русских хлебах в Петербурге, у Полицейского моста в богатом доме Строгановых, и совершая переезды по России и по обширным строгановским поместьям»[40].

Кроме того, гораздо лучше французских исследователей зная о той роли, которую в русской истории сыграл П.А. Строганов, Бартенев впервые предложил рассматривать вопрос о взаимоотношениях Ромма и его ученика в контексте более широкой проблемы, а именно проблемы влияния революционного опыта Западной Европы на общественную жизнь России: «Но для нас занимателен не столько Ромм, сколько русский ученик его как будущий представитель целого направления во внутренней нашей политике, как один из главных каналов, которыми влилось в русскую жизнь и забродило в ней выработанное веками западной истории революционное начало с его распложением канцелярского крапивного семени, с его непрестанною ломкою и безотрадным презрением к святыне прошедшего, с его сердечным евнушеством»[41].

Очерк П.И. Бартенева содержал также важные сведения о дальнейшей судьбе архива Ромма, отчасти объясняющие, почему никто из авторов, писавших на эту тему после де Виссака (кроме Ж. Берне-Роланда), не только не публиковал, но даже не использовал указанные материалы. «Некоторые из этих бумаг, – сообщает Бартенев, – ныне приобретены деятельным ревнителем здравого просвещения, херсонским губернским предводителем дворянства Иваном Ираклиевичем Курисом [в тексте опечатка: «Кусисом». – А.Ч.] и хранятся в его богатом рукописном собрании в Одессе»[42].

Это указание позволяет предположить, что де Виссак сразу же после выхода в свет своей монографии стал по частям распродавать находившийся у него архив Ромма. Имеющихся у нас сведений пока недостаточно, чтобы в деталях проследить дальнейший путь этих бумаг. Можно лишь констатировать, что к началу ХХ в. они в основной своей массе оказались в России благодаря усилиям известного коллекционера А.Б. Лобанова-Ростовского и видного историка великого князя Николая Михайловича, работавшего над биографией П.А. Строганова. Вот что об этом сообщил сам великий князь: «Мне удалось приобрести все бумаги, по которым писал свою книгу де Виссак, а также документы, купленные у некоего Франсуа Бойе (François Boyer) в Оверни, департамента Пюи-де-Дом (Puy-de-Dôme), которые оказались у него как у собирателя всех документов, касающихся великой революции этого департамента. До меня покойный князь А.Б. Лобанов-Ростовский купил у парижского продавца автографов Шаравея (Etienne Charavay) 58 писем[43] Ромма и Строгановых, и, вероятно, у того же продавца сделал свои приобретения, относящиеся до Ромма, Иван Ираклиевич Курис, бывший херсонский губернский предводитель дворянства»[44].

Свидетельство, казалось бы, исчерпывающее, однако оно нуждается в существенном уточнении. Скорее всего, великий князь Николай Михайлович действительно приобрел у де Виссака какую-то часть бумаг Ромма, но далеко не все, поскольку многие из них к тому времени уже были проданы французским историком. Например, письма, купленные А.Б. Лобановым-Ростовским (их, кстати, не 58, а как минимум 121[45]), ранее тоже принадлежали де Виссаку, о чем свидетельствуют сделанные рукой последнего заголовки и аннотации в соответствующих архивных делах. То же происхождение имели и документы, попавшие к И.И. Курису, поскольку некоторые из них, как подметил еще П.И. Бартенев, упомянуты самим де Виссаком в указателе имевшихся у него рукописей Ромма[46]. В этот же фонд, судя по имеющимся пометам де Виссака, входила и корреспонденция Ромма, приобретенная затем Национальной библиотекой (НБ) Франции[47]. И, наконец, как мы увидим далее, бумаги, полученные великим князем от Ф. Буайе, тоже ранее принадлежали де Виссаку.

Нет ясности и в вопросе о способе и времени продажи де Виссаком находившихся у него документов Ромма. Великий князь упомянул в данной связи имя известного историка Французской революции, блестящего специалиста-антиквара Этьена Шараве, хозяина крупнейшей во Франции конца ХIХ в. фирмы по торговле историческими документами и автографами знаменитостей. Однако в картотеке этого торгового дома, хранящейся в Отделе рукописей НБ, нет никаких следов прохождения через аукционы или магазины Этьена Шараве тех бумаг Ромма, что оказались потом в коллекциях И.И. Куриса и А.Б. Лобанова-Ростовского. Более того, ни в картотеке, ни в периодических изданиях фирмы[48] нет упоминаний о каких-либо документах, которые ранее могли бы входить в личный архив Ромма. Автографы знаменитого якобинца, время от времени выставлявшиеся на продажу в период с 1846 по 1904 г., в подавляющем большинстве представляли собой официальную корреспонденцию эпохи революции[49]. Среди них не было ни документов частной переписки, ни дневников путешествий, ни записей естественно-научного характера – всего того, что, собственно, и составляло основное содержание архива Ромма.

Почему же Николай Михайлович все-таки назвал имя Этьена Шараве? Быть может, он просто спутал два родственных торговых дома? Ведь помимо того, что был основан в 1830 г. Жаком Шараве, возглавлялся позднее его сыном Этьеном, а с 1898 г. – внуком Ноэлем, существовал еще один, имевший аналогичный профиль и принадлежавший младшей ветви семьи Шараве. Его основал брат Жака Габриэль, после своей смерти (1879 г.) оставивший предприятие сыну Эжену. Как свидетельствуют данные картотеки, хранящейся в НБ, и журнала фирмы Revue des autographes, именно через нее в 1892–1904 гг. прошел целый ряд документов, явно взятых из архива Ромма. Это – по меньшей мере 4 письма Г. Дюбрёлю[50], письмо Ж. Ромму от его брата Шарля[51], дневник одного из путешествий Ромма по Швейцарии[52], его же записки по аэронавтике[53] и рукописи по географии России[54], конспекты занятий П.А. Строганова по немецкому языку[55] и др. Все названные материалы по своему характеру и содержанию полностью соответствуют тем, что и ныне составляют архив Ромма. Более того, принадлежность к нему одного из автографов, прошедших через торговый дом младших Шараве, устанавливается с абсолютной точностью. В июле 1902 г. там была выставлена на продажу тетрадь Ромма с выписками из книг о вулканах[56], которая сейчас находится в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ)[57]. На ее обложке можно видеть пометки, сделанные рукой де Виссака, что совершенно определенно указывает на происхождение данного документа.

Учитывая столь активное сотрудничество владельца архива Ромма с младшей ветвью семьи Шараве, не будет ли логично предположить, что А.Б. Лобанов-Ростовский и И.И. Курис приобрели бумаги монтаньяра при посредничестве именно этого дома? И что великий князь просто спутал Эжена Шараве с его более знаменитым кузеном Этьеном? Впрочем, это всего лишь гипотеза, поскольку в каталогах данной фирмы также не значатся материалы, приобретенные российскими коллекционерами. Увы, более или менее определенно мы знаем лишь то, что в период с 80-х гг. ХIХ в. по первые годы ХХ в. некогда единый личный архив Ромма выставлялся на продажу отдельными долями, установить точное количество которых пока не представляется возможным.

И все же великому князю Николаю Михайловичу удалось сосредоточить в своих руках подавляющее большинство этих документов. Некоторое представление о том, насколько сложна была его задача, дает публикуемое ниже (в переводе с французского) письмо, присланное ему вышеупомянутым овернским коллекционером древностей Ф. Буайе:

Вольвик, 2 июля 1902 г.

Ваша Светлость,

Смею надеяться, что прилагаемые ниже документы окажутся небезынтересны для Вашего Императорского Высочества. Письма Салля (Salles)[58] и выдержки из корреспонденции Демишеля (Démichel)[59] изобилуют подробностями, которых нет в книге г-на де Виссака. Эта корреспонденция Демишеля в целом заслуживает особого внимания. Так же, как и корреспонденция Буара (Boirat)[60]. Одно время все эти бумаги находились в моей собственности, но я продал их, когда серьезные убытки вынудили меня расстаться с бóльшей частью коллекций, собиравшихся с такой любовью. Впрочем, быть может, я смогу получить доступ к оригиналам. В любом случае, если Ваше Императорское Высочество пожелает, я мог бы заказать изготовление копий под своим присмотром тому же самому молодому человеку, который делал уже посланные ранее Вашему Императорскому Высочеству выписки из каталога коллекции минералов[61]. С учетом умеренных расходов на дорогу и пребывание такая копия, сделанная человеком, знакомым с именами и событиями, о которых там идет речь, будет стоить не дороже, чем если бы ее изготовил обычный копиист. Разумеется, копирование этих трех больших томов обойдется никак не меньше, чем в 500 фр. Правда, находясь из-за некоторых печальных обстоятельств в весьма стесненной ситуации, я не в состоянии оплатить авансом расходы на дорогу и пребывание. Что же касается прилагаемых ниже документов, то я оцениваю их стоимость в 200 франков.

Я прошу, Сударь, извинить меня за то, что вдаюсь в детали злосчастных финансовых вопросов. К этому меня вынуждает исключительно бремя жестоких обстоятельств.

Обнаружить хоть какие-либо следы портрета г-жи Ромм, матери [Жильбера. – А.Ч.][62], оказалось невозможным. Также выяснилось, что у наследника г-на По (Pau), являющегося собственником знаменитых медалей[63], нет никаких бумаг [Ромма. – А.Ч.]. И хотя ранее его брат приобрел один очень важный лот, в который входили многие работы о России, этот аббат, однако, не придал значения ничему, кроме медалей, и не сохранил бумаги у себя. Подобное рассеивание [документов. – А.Ч.] на протяжении почти двадцати лет только усиливалось. Я знаю эти подробности от одного связанного с семьей г-на По адвоката, который мне даже сообщил следующее: в обмен на медали и бумаги аббат получил старинную материю священных покровов, а именно покрывало потира с золотой вышивкой и кабошонами.

Если здесь Вашему Императорскому Высочеству нечего и надеяться на обнаружение этих документов, то взамен Вы можете утешиться приобретением миниатюрного портрета Строганова. Достаточно только написать об этом г-ну Шарлю Гуайону (Goyon), адвокату, бывшему помощнику (adjoint) [мэра (?). – А.Ч.] в Риоме (Пюи-де-Дом), чтобы г-н Гуайон поспешил пойти навстречу желаниям Вашего Императорского Высочества. Учитывая положение и состояние г-на Гуайона, вопрос о цене за портрет, который он будет счастлив предложить Вашему Императорскому Высочеству, не вызовет затруднений[64].

С глубочайшим уважением к Вашему Императорскому Высочеству,

Ваш покорнейший слуга

Франсуа Буайе[65].

Результатом многолетней и кропотливой работы великого князя Николая Михайловича по сбору документов стала опубликованная им в 1903 г. трехтомная биография П.А.Строганова. Это сочинение, два года спустя переизданное во Франции с предисловием одного из крупнейших историков того времени – Ф. Масона[66], стало вторым, после книги де Виссака, классическим трудом для историографии темы.

Специфика предмета исследования побудила автора уделить гораздо больше внимания истории взаимоотношений П.А. Строганова с его учителем, нежели это сделал де Виссак. Опираясь на архивные документы, великий князь Николай Михайлович проанализировал «педагогический идеал» Ромма, а именно особенности применявшейся тем методики обучения и воспитания, эффективность которой историк оценил весьма высоко: «Как воспитателю Ромму удалось сделать из вверенного ему ребенка человека и патриота»[67]. В то же время исследователь противопоставлял предреволюционную деятельность Ромма его революционной активности, считая последнюю «печальной аберрацией», едва ли поддающейся разумному объяснению[68]. «Я провожу строгую грань между занятиями Ромма и его исполнением своих обязанностей, – писал великий князь, – до выезда из Швейцарии видна определенная система и добросовестное отношение к долгу воспитателя, после – все разом было забыто. Вся воздержанность Ромма, его стоицизм, любовь к естественным наукам и математике – все это исчезло, и перед нами обнаружился новый Ромм, в особенной оболочке, дотоле неизвестной»[69].

Утверждая, что «перевоплощение» Ромма во время революции носило абсолютный характер и никак не было связано с его предыдущей жизнью, автор подчеркивал, что принципы, на которых строилось образование и воспитание Павла Строганова, не имели ничего общего с якобинскими идеями, составившими в дальнейшем кредо его учителя. Напротив, предшествующее воспитание обеспечило юношу иммунитетом против революционной «заразы»: «Беспристрастная оценка должна отдать должное и Ромму как наставнику, сумевшему вселить в своем воспитаннике такие чувства долга к своему родителю и любовь к родине, которые оказались сильнее мимолетных увлечений, созданных революционной обстановкой жизни в Париже»[70]. Правда, подобная трактовка идейной эволюции Ромма, как, впрочем, и его ученика, не выглядит достаточно убедительной, поскольку не опирается на анализ их общественно-политических представлений в предреволюционный период.

Явно недостаточно внимания автор монографии уделил и той интеллектуальной среде, в которой вращались его герои и которая не могла не повлиять на их мировоззрение. История их путешествий также была изложена лишь в самых общих чертах, причем с серьезными неточностями в датировке отдельных событий.

Однако основная ценность книги Николая Михайловича состояла не столько в авторском тексте, на который приходится лишь одна шестая часть ее объема, сколько в публикации источников на языках оригинала, занимающей два с половиной тома из трех. В частности, половина первого тома отведена корреспонденции из архива Ромма, которую приобрели во Франции автор монографии и А.Б. Лобанов-Ростовский, а также находившимся в России еще с ХVIII в. и теперь впервые вводимым в научный оборот письмам Ромма и его ученика старому графу А.С. Строганову. И хотя эти 98(!) документов, помещенных в Приложении к первому тому, составляли лишь малую толику от всей массы источников, имевшихся в распоряжении великого князя, в дальнейшем именно они послужили основой для целого ряда работ о Ж. Ромме и П.А. Строганове.

Впрочем, в последующие за выходом книги 30–35 лет в историографии темы наступил серьезный спад, вызванный причинами далеко не научного характера. Концентрация в одном месте подавляющего большинства источников могла бы в обычной ситуации значительно облегчить работу исследователей, но в условиях происшедшей в России революции она имела прямо противоположный результат. Великий князь Николай Михайлович был арестован большевиками и в 1919 г. как член императорской фамилии расстрелян, после чего его архив, куда входил и фонд бумаг Ромма, почти на 20 лет выпал из поля зрения ученых, причем не только зарубежных, но и российских. В 1935 г. Марк Алданов завершил свой очерк «Юность Павла Строганова» меланхоличной констатацией: «Бумаги Ромма через столетие приобрел великий князь Николай Михайлович. Он успел напечатать лишь небольшую часть этих бумаг. Где они находятся в настоящее время, я не знаю»[71].

И все же тема продолжала интересовать историков, о чем свидетельствовали посвященные ей работы, время от времени появлявшиеся в научной печати. Так, овернский краевед М. Бурье[72] существенно уточнил приведенные де Виссаком сведения о семье Ромма и, пожалуй, впервые привлек внимание исследователей к такому важному источнику, как письма племянницы Ромма Миет Тайан (сестры Жан-Батиста), в которых довольно подробно освещена история посещений Риома в 1786–1790 гг. «русским принцем» Павлом Строгановым и его наставником. Французский журналист Л. Пиньо написал на основе изданных великим князем документов брошюру о пребывании Ромма в России[73]. Американский историк У. Холбрук опубликовал вместе с одним из писем Гужона два письма Ромма, обнаруженные в фондах библиотеки Гарвардского университета[74].

В 1936 г. вышла в свет первая в советской историографии работа о Ж. Ромме – очерк В. Виргинского, представлявший собой популярное изложение с «классовых позиций» содержания трудов М. де Виссака и великого князя Николая Михайловича[75].

Однако реальное продвижение в разработке проблемы было невозможно без возвращения в научный оборот личного архива Ромма, судьба которого долгое время оставалась неизвестной. И вот, наконец, в 1938 г. бóльшая часть этого фонда[76] появилась… в Италии. К сожалению, мы почти ничего не знаем о том, как архив Ромма попал на Аппенинский полуостров. Едва ли не единственным источником информации на сей счет остается крохотная заметка Гвидо Мадаро, опубликованная 16 лет спустя. Привожу ее полностью:

Бумаги Ромма, находящиеся сегодня в Милане, г-н Фердинандо Герра в 1938 г. купил у князя Волконского (Wolkonsky), который получил их в наследство от семьи Строгановых. Эти документы, возможно, были приобретены во Франции после смерти Ромма его учеником Павлом Строгановым.

Г-н Герра обладает фотографией прекрасного портрета в миниатюре Ромма, репродукцию с которого можно видеть в книге великого князя Михайловича «Граф Павел Строганов»[77].

Удивительно, каким количеством неточностей и ошибок изобилует столь краткое сообщение. «Князь Волконский», продавший итальянцу бумаги Ромма, никоим образом не мог «получить их в наследство от семьи Строгановых» хотя бы потому, что они той никогда не принадлежали. Архив Ромма, как мы знаем, был по частям приобретен великим князем Николаем Михайловичем (от его имени в заметке, кстати, осталось только отчество) и находился в его же собственности, о чем имеется прямое указание в монографии, упоминаемой Г. Мадаро. И если автор заметки действительно был знаком с этой книгой, тогда становится непонятно, откуда взялась полностью противоречащая всему ее содержанию фантастическая гипотеза о приобретении архива Ромма Павлом Строгановым. Одним словом, сообщение Г. Мадаро вызывает вопросов гораздо больше, нежели дает ответов.

С уверенностью можно констатировать лишь то, что в 1938 г. весьма значительная часть архива Ромма перешла в собственность известного итальянского коллекционера древностей Ф. Герра, который затем передал эти бумаги в библиотеку миланского Музея Рисорджименто (Museo del Risorgimento di Milano, далее – MRM), где они находятся и поныне. Впрочем, у нас также есть основание полагать, что еще до того, как вывезенные в Италию документы попали в руки Герра, некоторые из них продавались порознь. Так, в 1958 г. на страницах журнала AHRF было опубликовано письмо Ромма Дюбрёлю, по случаю купленное все тем же Г. Мадаро у торговца автографами. Как отмечалось в редакционной справке, «письмо прежде находилось среди тех бумаг члена Конвента, что потом, в 1938 г., были приобретены миланским Музеем Рисорджименто»[78].

Удивительное совпадение: почти в то же самое время возвращается в научный оборот и другая часть архива Ромма – та, что осталась в России. В одном из номеров журнала «Красный архив» за 1939 г. появилось сразу две публикации (в переводе на русский) документов из этого фонда. Е. Александрова издала большую комментированную подборку писем Ж. Демишеля Г. Дюбрёлю о подготовке и проведении в Париже зимой – весной 1789 г. выборов в Генеральные штаты[79]. А преподаватель Ленинградского университета Ксения Игнатьевна Раткевич опубликовала выдержки из писем Дюбрёля Ромму, посвященные «великому страху» августа 1789 г.[80] Вероятно, не зная о ранее вышедшей во Франции работе Ж. Берне-Роланда, она выбрала для своей публикации из переписки друзей Ромма те же самые места, что и он. Впрочем, справедливости ради заметим, что диссертация Ж. Берне-Роланда была напечатана небольшим тиражом и вполне могла пройти мимо внимания советского историка, не имевшего возможности работать в библиотеках Франции.

Именно благодаря усилиям К.И. Раткевич изучение находящихся в нашей стране бумаг Ромма в предвоенные годы существенно продвинулось вперед. В 1940 г. она опубликовала краткий обзор бумаг Ромма, хранящихся в архивах Москвы и Ленинграда[81]. Это было первое и долгие годы единственное обобщающее описание российской части некогда единого фонда. К сожалению, более или менее подробную характеристику исследовательница дала только двум категориям рукописей Ромма – путевым заметкам и черновым наброскам периода революции, что же касается его обширной переписки, то здесь она ограничилась лишь беглым перечислением имен отдельных корреспондентов. Кроме того, в статье нет ссылок на номера не только архивных дел, но даже большинства фондов.

Еще год спустя К.И. Раткевич выпустила отдельным изданием со вступительной статьей и комментарием русский перевод самой большой из «российских» рукописей Ромма – путевого дневника его путешествия в Крым, совершенного с П.А. Строгановым в 1786 г.[82] Ею же был выполнен перевод путевого дневника путешествия Ромма и Строганова к Белому морю в 1784 г., но его изданию, видимо, помешала война. В 1942 г. К.И. Раткевич погибла в блокадном Ленинграде[83], и подготовленная ею публикация увидела свет лишь в наши дни[84].

Дальнейшее исследование этих сюжетов как у нас в стране, так и за рубежом было прервано Второй мировой войной. Однако по ее окончании во Франции вышли новые работы об удивительном союзе «русского принца» и будущего «цареубийцы». В 1945 г. М. Бурье опубликовал с некоторыми сокращениями письма Миет Тайан[85], сделав доступным для других исследователей ценнейший источник, о котором он сообщил еще в 1923 г.

В 1947 г. вышла в свет большая статья о Ромме и П. Строганове профессора русской литературы Страсбургского университета Дмитрия Стремоухова[86]. По свидетельству автора, он занялся этой темой в 1943 г., когда волею судьбы оказался в Оверни: после аннексии немцами Эльзаса Страсбургский университет был переведен в Клермон-Ферран. Ученый собирался предпринять поиск соответствующих документов в местных архивах, но 25 ноября 1943 г. был арестован нацистами и отправлен в концлагерь[87]. Вернувшись после освобождения, он, по собственному признанию, не имел больше «ни сил, ни времени» для архивных изысканий, а потому построил свою работу на основе материалов, опубликованных М. де Виссаком, великим князем Николаем Михайловичем и М. Бурье. Стремоухов использовал также практически всю ранее вышедшую литературу по данному предмету, за исключением разве что некоторых работ советских историков. Автор сосредоточил свое внимание на особенностях и результатах применения Роммом педагогической системы Ж.Ж. Руссо для воспитания Павла Строганова. «Основная идея Ромма, где в полной мере сказалось влияние Руссо, – отмечал исследователь, – состояла в том, чтобы дать ученику самое широкое общечеловеческое образование, не связанное с социальным положением, которое тот в будущем должен занять, – то есть сделать из маленького Попо человека вообще!»[88] Ссылаясь на пример Александра I, на мнение писателей И.А. Крылова, А.И. Герцена и ряда их современников, автор статьи подчеркивал, что применение подобных педагогических принципов, весьма популярных в России конца XVIII – начала ХIХ в., как правило, весьма негативно сказывалось на воспитуемых, формируя из них «лишних людей», слабо приспособленных к реальной жизни. Однако случай Ромма и его ученика, полагал Д. Стремоухов, стал исключением из данного правила: деятельность Павла Строганова в период александровских реформ показала, что он благодаря своему наставнику неплохо узнал Россию. И даже те революционные взгляды, которые сформировались у «гражданина Очера» во Франции, при соприкосновении с российской действительностью превратились во вполне реалистичные либеральные и гуманистические воззрения[89].

С 50-х гг. и вплоть до наших дней наиболее значительные успехи в изучении биографии Ромма связаны с именем итальянского историка Алессандро Галанте-Гарроне, в течение многих лет изучавшего рукописи Ромма в библиотеке миланского Музея Рисорджименто. В 1954 г. он выпустил первую публикацию документов из этого фонда[90], а в 1959 г. – фундаментальную монографию, ставшую третьим, после книг М. де Виссака и великого князя Николая Михайловича, классическим трудом по данной теме[91].

Основным источником работы были бумаги миланского фонда Ромма. Однако кроме них А. Галанте-Гарроне использовал документы, находящиеся в Национальном архиве, Национальной библиотеке и ряде частных архивов Франции, а также микрофильмы корреспонденции Ромма, полученные из Ленинградского отделения Института истории АН СССР (ЛОИИ)[92]. Само исследование было написано по-итальянски, но все цитаты из источников даны на языке оригинала – французском. Кроме того, в приложении автор поместил большую подборку документов из миланского фонда и Национальной библиотеки: письма Ромма Дюбрёлю и Буара 1789–1793 гг., жене и матери 1795 г.; протоколы революционного Общества друзей закона, основанного Роммом при участии П.А. Строганова в 1790 г. Судя даже по этому перечню, нетрудно заметить, что внимание историка было обращено прежде всего к революционной деятельности своего героя. Возможно, это было обусловлено не только научными интересами автора монографии, но и характером источников, находившихся в его распоряжении: основная масса материалов миланского фонда относится именно к революционному периоду жизни Ромма, несколько меньшая – к периоду до 1779 г. (год отъезда в Петербург) и, наконец, всего полтора десятка писем – ко времени его пребывания в России. Отчасти исследователь попытался восполнить этот пробел тщательным анализом писем, направлявшихся различными корреспондентами Ромму за время его жизни в России и оказавшихся позднее в архиве ЛОИИ, однако этот источник дает представление скорее о круге интересов и научных связей Ромма, нежели о его собственной деятельности. Подавляющее же большинство необходимых для освещения данного аспекта документов, находившихся в архивах Москвы и Ленинграда, было не только недоступно итальянскому историку, но даже неизвестно ему, что, впрочем, и не удивительно, учитывая существовавшие тогда в нашей стране ограничения на международные научные связи и, в частности, на обмен научной информацией.

Вот почему годы совместных путешествий П.А. Строганова и его наставника по России и Западной Европе оказались освещены в работе Галанте-Гарроне значительно более скудно, нежели юность Ромма и тем более его участие в революции. Если последнее рассмотрено в мельчайших подробностях с привлечением практически всех известных на тот момент источников по теме, то относительно российского и швейцарского периодов жизни Ромма Галанте-Гарроне в основном вынужден был ограничиться повторением сведений, изложенных еще де Виссаком и теперь лишь несколько дополненных и уточненных. Тем не менее монография Галанте-Гарроне стала заметным событием научной жизни. Показательно, что предисловие к ней написал сам Жорж Лефевр, в то время общепризнанный лидер мировой историографии Французской революции.

Примерно тогда же, что и Галанте-Гарроне, но независимо от него изучением биографии Ромма занялся уже упомянутый выше Рене Бускейроль, тогда еще только начинающий риомский краевед-любитель, ставший позднее одним из наиболее эрудированных специалистов по истории Революции в Нижней Оверни. Вот что он сам пишет о своих первых шагах в науке:

Связанный тесными узами с той же самой деревней, что и Ромм, и будучи приверженцем того же общественного идеала, к какому стремился бы сегодня автор республиканского календаря, я, выйдя в отставку, заинтересовался бурной жизнью «земледельца»[93], который в 1791 г., ссужая семена, вытягивал из нужды среди сотни других крестьян и моих предков – семьи Рибейров и Комбов. Почему бы не воздать должное его памяти с большей справедливостью, нежели это сделал Марк де Виссак, написавший в 1883 г. биографию Ромма, фрагментарную и пристрастную? – подумалось мне. Ради этого я принялся собирать материалы и в 1960 г., чтобы пополнить их, отправился в Милан… Я ликовал, оказавшись у золотой жилы, столь слабо разработанной де Виссаком, когда вдруг узнал, что совсем недавно издатель Джулио Эйнауди выпустил, хоть и небольшим тиражом, довольно объемистую и весьма серьезную работу «Жильбер Ромм, история революционера». Ее автором был советник апелляционного суда в Турине Алессандро Галанте-Гарроне, участник Сопротивления и страстный поклонник Французской революции, уже опубликовавший к тому времени книгу «Буонарроти и Бабеф». Обескураженный этим подкосившим меня известием, я, тем не менее, решил продолжать изыскания до тех пор, пока не встречусь с Гарроне. Он дружески пригласил меня к себе в Турин и подарил своего «Жильбера Ромма» с «чувством глубокой солидарности». Искренне опечаленный моим разочарованием, Гарроне несколькими днями раньше прислал мне письмо, характерный отрывок из которого считаю возможным здесь процитировать: «К моему сожалению, я не знал, что кто-то еще, кроме меня, пишет биографию Ромма, причем имеет для этого гораздо больше оснований, будучи французом и жителем Риома, связанным с семьей Ромма. Думаю, что, несмотря на появление моей работы, вы должны продолжить свое дело. Я отдаю себе отчет, что она далеко не исчерпала тему. Вы можете предложить читателю гораздо более обширное исследование, добавив, убежден, множество уточнений, особенно в том, что касается детства и ранней юности героя. Буду рад помочь вам, по мере моих сил»… Поразмыслив, я отказался от идеи стать третьим биографом Ромма и решил заняться Субрани…[94]

Работа А. Галанте-Гарроне стимулировала новый всплеск интереса к личности легендарного монтаньяра и, в частности, привлекла внимание западных исследователей к ленинградской части архива Ромма. В 1963 г. видный французский историк Марк Булуазо по итогам своей поездки в СССР опубликовал в журнале AHRF опись хранящихся в ЛОИИ документов конца Старого порядка и периода Революции, включая все материалы фонда Ромма[95].

10–11 июня 1965 г. в Клермон-Ферране и Риоме прошел международный коллоквиум «Жильбер Ромм и его время», организованный профессорами Клермон-Ферранского университета Альбером Собулем, ставшим после смерти Ж. Лефевра лидером французской историографии Революции, и Жаном Эраром, видным специалистом по истории Просвещения. Заседания проходили под председательством Галанте-Гарроне. Год спустя расширенные тексты выступлений вышли отдельным сборником[96], содержание которого с абсолютной точностью соответствовало двойственному названию коллоквиума: из 16 статей восемь были посвящены собственно Ромму, восемь других – «его времени». Оставив в стороне последние, а именно работы по отдельным аспектам истории Оверни предреволюционных и революционных лет[97] и по проблеме «героического самоубийства» в годы Революции[98], остановлюсь на работах о самом Ж. Ромме.

Вводная статья А. Собуля – блестящий биографический очерк о Ромме – имела, в силу особенностей жанра, обобщающий характер и была основана преимущественно на источниках, введенных в научный оборот М. де Виссаком и А. Галанте-Гарроне[99]. Материалы работы де Виссака, наряду с публикациями периода Революции, были использованы и Р. Эндрюсом в его размышлениях о самоубийстве Ромма[100].

Р. Бускейроль в основу исследования о семьях Ромма и Субрани положил документы миланского фонда и Департаментского архива Пюи-де-Дома[101]. Д. Лигу в статье о связях с масонами депутатов Конвента от департамента Пюи-де-Дом опубликовал три письма (два из миланского фонда, одно – «из хранящихся в Риме бумаг Дюбрёля»), направленных Ромму в 1780 г. аббатом Рузо, секретарем одной из наиболее известных масонских лож – ложи Девяти сестер[102]. Этот источник проливает новый свет на историю знакомства Ромма с А.С. Строгановым, являвшимся одним из руководителей данной ложи.

Два новых документа опубликовал А. Галанте-Гарроне: протоколы Общества друзей закона, не вошедшие в приложение к его монографии[103], и часть дневника Ромма за 1791 г., не включенную в приложение к работе де Виссака[104]. Ни один из этих документов не принадлежал к какому-либо из ранее известных фондов, в которых сосредоточена основная масса бумаг Ромма. Протоколы были обнаружены в Библиотеке Ватикана, а фотокопия дневника предоставлена А. Галанте-Гарроне «одним парижским книготорговцем».

И, наконец, две статьи прямо относились к теме альянса Ж. Ромма и П.А. Строганова. Известный советский специалист по истории Французской революции В.М. Далин использовал в своей работе ранее не опубликованные документы из Архива внешней политики России (ныне – Архив внешней политики Российской империи) – донесения русского посла в революционном Париже И.М. Симолина о «предосудительном» поведении юного графа Строганова и его воспитателя «Роме»[105]. Введя в научный оборот новый и чрезвычайно ценный источник, Виктор Моисеевич, однако, при освещении ситуации, в которой появилась указанная переписка, полностью доверился сведениям великого князя Николая Михайловича и вслед за ним допустил ряд неточностей в датировке и изложении событий.

Статья Пьера Пешу «Оставался ли учеником Ромма граф Строганов, будучи советником царя Александра I?», хотя и не содержала ссылок на новые источники (историк опирался преимущественно на материалы монографии великого князя Николая Михайловича), но представляла интерес как первая попытка ответить на вопрос, поднятый еще П.И. Бартеневым: имело ли место влияние (и если да, то в какой степени) идей Просвещения в интерпретации Ромма и опыта личного участия во Французской революции «гражданина Очера» на последующую государственную деятельность П.А. Строганова?[106] Правда, предложенный автором ответ выглядит излишне прямолинейным. Сопоставив политические принципы якобинцев, в кругу которых Ромм и «Очер» вращались в 1790 г., с представлениями графа П.А. Строганова 1801–1804 гг. о необходимых для России реформах, французский историк сделал вывод, что уроки Ромма пропали даром: «Республиканец, демократ, якобинец, революционер – ни одно из этих определений не подходит к советнику Александра I»[107].

Разумеется, подобное сравнение, проведенное без поправки на разницу в историческом времени и национальных традициях, не говоря уже об учете особенностей индивидуального восприятия одних и тех же событий разными людьми, едва ли может быть признано правомерным. Трудно представить себе человека, чьи взгляды за десять лет Французской революции не претерпели бы изменений. Вряд ли также любой мало-мальски здравомыслящий политик предложил бы в начале ХIХ в. использовать для преобразования России якобинские методы. Достаточно, к примеру, вспомнить бывшего директора Гельветической республики Фридриха Сезара де Лагарпа, рекомендовавшего своему бывшему ученику Александру I действовать в российских условиях с особой осторожностью. К тому же общение с якобинцами и личное участие в революции еще отнюдь не означали, что Павел Строганов безоговорочно одобрял все происходившее во Франции. Иначе говоря, едва ли предложенное П. Пешу решение этой сложной проблемы выглядит достаточно корректным.

И все же важно, что такой вопрос был поставлен. Для ответа на него необходимо было продолжить изучение истории союза «русского принца» с будущим «цареубийцей», для чего в свою очередь требовалась дальнейшая разработка материалов архива Ромма, находившихся в России. Но, увы, до 80-х гг. эти сюжеты оставались практически вне поля зрения отечественных исследователей. В течение почти сорока послевоенных лет этой теме была посвящена всего лишь одна научная работа – уже упомянутая выше и неоднократно переиздававшаяся в дальнейшем статья В.М. Далина[108].

При таком положении дел едва ли стоит удивляться, что единственная появившаяся за это время публикация документа Ромма из российского архива была подготовлена иностранным ученым. В 1967 г. финский исследователь С. Халтсонен издал на языке оригинала заметки Ж. Ромма о его путешествии с П.А. Строгановым в Выборг и на Иматру[109]. К сожалению, текст источника не был прокомментирован, а небольшая вводная статья содержала неточности в описании событий. Однако сам факт такой публикации свидетельствовал о сохранявшемся интересе западных историков к данной проблематике.

Своеобразным подтверждением этого стал и выход в свет на французском языке дополненного и исправленного издания монографии А. Галанте-Гарроне[110].

В конце 70-х гг. произошло еще одно заметное событие: Р. Бускейроль опубликовал полный текст писем Миет Тайан[111]. Он выпустил также ряд небольших этюдов о биографии Ромма и публикаций соответствующих документов из архива департамента Пюи-де-Дом, правда, сделал это в малотиражном и, к сожалению, труднодоступном даже во Франции краеведческом издании[112].

В 80-е гг. в зарубежной историографии темы наступает некоторое затишье, но зато к истории «союза» Ромма и Строганова после длительного перерыва вновь обращаются отечественные авторы. В 1982 г. вышло в свет подготовленное И.С. Шарковой подробное археографическое описание бумаг Ж. Ромма, хранившихся в ЛОИИ[113]. Автор статьи, в частности, проанализировала письмо, посланное Ромму его швейцарским знакомым Кунклером с оказией – отправляющимся из Женевы в Париж «литератором Карамзиным». «Надо думать, – замечает ленинградская исследовательница, – что письма Кунклера были вручены, поскольку они сохранились в архиве Ромма, а это дает возможность предполагать, что Карамзин встречался в Париже с якобинцами Роммом и Строгановым, хотя в “Записках русского путешественника” об этих встречах ничего не говорится»[114]. Отталкиваясь от этого предположения, Ю.М. Лотман в известной работе «Сотворение Карамзина» (1987)[115] выстроил собственную версию истории пребывания «русского путешественника» в Париже, на которой я подробнее остановлюсь ниже, в соответствующей главе.

В том же 1987 г. ленинградский исследователь М.М. Сафонов выступил с опровержением существовавшей в историографии гипотезы о возможном знакомстве Ромма с сочинением А.Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». Ее выдвинул в 1923 г. литературовед В.П. Семенников, заметивший, что среди упомянутых М. де Виссаком, а за ним и П.И. Бартеневым бумаг Ромма значится рукопись именно с таким названием, и предположил, что будущий якобинец имел копию произведения «первого русского революционера» еще до того, как оно увидело свет[116]. Однако М.М. Сафонов показал, что речь здесь идет всего лишь о совпадении названий двух разных рукописей, ибо хранящийся в РГАДА и доступный для исследователей манускрипт Ромма не имеет ничего общего, кроме заглавия, со знаменитой книгой Радищева[117]. Впрочем, указанный историографический казус этим исчерпан не был: уже после выступления ленинградского историка гипотеза В.П. Семенникова опять всплыла в научной литературе[118], что дало М.М. Сафонову основание еще неоднократно обращаться к этой теме[119].

Это же «Путешествие из Петербурга в Москву» Ж. Ромма, наряду с отдельными фрагментами других его путевых заметок, было привлечено в качестве источника Е.Ю. Артемовой, изучавшей образ России в записках французских путешественников XVIII в.[120]

Широкий круг материалов Строгановского архива, относящихся к путешествиям Ж. Ромма и П.А. Строганова, был подробно проанализирован Н.А. Мурашевой в биографическом исследовании об их спутнике – А.Н. Воронихине[121]. В частности, она указала на необоснованность версии о том, что П.А. Строганов взял псевдоним «Очер» во время революции по политическим мотивам. «На самом деле, – отмечает исследовательница, – это произошло еще до приезда в Париж 1 ноября 1788 года»[122].

В 90-е гг. усилия западноевропейских историков по изучению жизни Ромма и, в частности, его отношений с П.А. Строгановым вновь заметно активизировались. Немецкая писательница Татьяна де Меттерних (урожд. Васильчикова) отвела этому сюжету целую главу в своей хронике семьи Строгановых[123]. И хотя в списке использованных источников помимо прочих упомянуты и документы фамильного архива Строгановых, все же, судя по тексту (подстрочных сносок в книге нет), история наставничества Ромма изложена здесь в основном по работе великого князя Николая Михайловича. Но если тот, при всем своем критическом отношении к революционной деятельности Ромма, избегал излишне категоричных выводов, то Меттерних постоянно сбивается с повествования на обличение «коварного» воспитателя, который, «обманывая» старого графа, чуть ли не силой удерживал его сына в Париже из корыстных побуждений. Порой этот обвинительный тон, не подкрепленный достаточным знанием источников, приводит автора к курьезным ошибкам. Так, отсутствие упоминания о перемене Павлом фамилии на «Очер» в опубликованных великим князем письмах Ромма и его ученика А.С. Строганову Т. Меттерних сочла одним из наиболее очевидных доказательств «лицемерия» учителя[124], тогда как в действительности письма, где и Ромм, и Павел сообщали об этом факте[125], просто не вошли в указанную публикацию.

В 1992 г. Ф. Брюнель и С. Гужон (потомок известного якобинца) выпустили объемистую монографию о «мучениках прериаля», включив в нее материалы Национального архива о судебном процессе над Роммом и его товарищами, а также сочинения современника Французской революции П.Ф. Тиссо о последних монтаньярах[126].

В двухсотлетнюю годовщину со дня смерти Ромма, 19–20 мая 1995 г., на его родине в Риоме состоялся уже упомянутый в начале этой книги международный коллоквиум. Как и 30 лет назад, он был организован Ж. Эраром и проходил под председательством А. Галанте-Гарроне. Тексты выступлений были напечатаны в № 304 журнала AHRF за 1996 г. и изданы отдельным сборником[127].

Разумеется, в центре внимания большинства участников оказались прежде всего проблемы истории прериальского восстания[128], в несколько меньшей степени – предшествовавшая ему революционная активность Ромма[129]. В ряде сообщений рассматривалась также его научная деятельность[130]. Однако я хотел бы особо выделить три доклада, имеющих наибольшее отношение к нашей теме.

Исследование Ж. Эраром книг Ромма, хранящихся ныне в Муниципальной библиотеке Риома, показало круг чтения будущего якобинца в период, когда тот был наставником П.А. Строганова[131].

Ф. Бурден, опираясь на материалы миланского фонда[132], проанализировал систему общемировоззренческих представлений (в частности, отношение к религии) Ромма и их воплощение в его научной, педагогической и политической деятельности накануне и во время революции[133].

Д. Жюлиа в сообщении, которое так и называлось – «Жильбер Ромм, гувернер (1779–1790)», на основе документов миланского фонда и материалов монографий М. де Виссака, великого князя Николая Михайловича и А. Галанте-Гарроне попытался выяснить, в какой степени педагогические идеи воспитателя юного графа Строганова и их практическое осуществление отвечали требованиям, предъявлявшимся просветительской литературой к идеальному наставнику[134]. Однако исследование получилось довольно неровным: проанализировав архивные источники, историк достаточно убедительно продемонстрировал близость принятого Роммом плана воспитания соответствующим положениям «Эмиля» Руссо; но, чтобы осветить вопрос о реализации этих принципов на практике, использованных источников оказалось явно недостаточно, и автор вынужден был ограничиться повторением того, что уже ранее на сей счет писали де Виссак и великий князь Николай Михайлович, включая допущенные ими неточности и даже отдельные фактические ошибки[135]. Впрочем, докладчик, вероятно, и сам ощущал некоторую слабость этой части работы, поскольку отметил, что без изучения находящихся в российских архивах бумаг Ромма и Павла Строганова невозможно составить полную картину педагогической деятельности будущего якобинца[136].

И, наконец, автор этих строк сделал обзор находящихся в России рукописей Ромма и предложил коллегам совместный проект их публикации[137].

Развернувшаяся в последующие годы работа над указанным проектом существенно оживила исследования по данной тематике. Его участники за минувшие после коллоквиума в Риоме 15 лет опубликовали многочисленные статьи как о самих Ж. Ромме и П. Строганове[138], так и об их окружении[139]. Первые результаты осуществления данного проекта уже получили признание в научной среде[140] и нашли отражение в историографии, например в фундаментальных исследованиях петербургского историка С.О. Кузнецова о династии Строгановых[141].

Вместе с тем в последнее время тема союза Ж. Ромма и П. Строганова стала все чаще привлекать внимание и историков-любителей, чьи тексты лишь с большой долей условности могут быть отнесены к собственно историографии[142].

Хотя указанные публикации изобилуют ссылками на научную литературу, что придает им внешнее сходство с исследованиями, большинство из упоминаемых в таких ссылках изданий имеют, в лучшем случае, лишь косвенное отношение к рассматриваемому сюжету, а основным источником информации о Ромме и Строганове для этих авторов по-прежнему остается книга великого князя Николая Михайловича. Некритически перелагая ее содержание, они воспроизводят и содержащиеся в ней неточности. Например, все они – и журналист В.С. Успенский, и М.Л. Гавлин, и врачи М.В. Далин (сын историка) с В.А. Фроловым – повторяют за великим князем, что накануне своего отъезда из России П.А. Строганов получил воинское звание «поручика Преображенского полка»[143], хотя во всех официальных документах Коллегии иностранных дел, связанных с отъездом П.А. Строганова за границу, чин последнего обозначен как «карнет лейб-кирасирскаго полку»[144].

В.С. Успенский и М.Л. Гавлин воспроизводят также ошибочную версию Николая Михайловича о том, что Ромм посоветовал Строганову принять псевдоним «Очер» по политическим соображениям с началом революционных событий[145]. Любопытно, что М.Л. Гавлин, утверждая это, ссылается не только на труд Николая Михайловича, но и на мою публикацию документов, из которых следует как раз прямо противоположное: смена имени воспитанника была произведена Роммом исключительно по педагогическим мотивам еще до революции[146].

Точно так же М.В. Далин и В.А. Фролов принимают на веру утверждение Николая Михайловича о том, что друг Ромма, французский дипломат и шпион шевалье де ла Колиньер, уехал из России вместе с Роммом и Строгановым, и считают это «доказательством» непричастности Ромма к составлению во французском посольстве в 1786 г. секретного мемуара о положении и диспозиции русских войск в Крыму[147]. Отнестись с необходимой долей критичности к утверждению Николая Михайловича о совместном отъезде Ромма и Колиньера соавторов не побудило даже то, что он, вопреки всем источникам, ошибочно датировал отъезд Ромма и Строганова не 1786, а 1787 г.[148] Между тем в одном из опубликованных им же самим документов есть точное указание на то, что отпуск для поездки на родину Колиньер получил только в ноябре 1786 г.[149] – через четыре с лишним месяца после отъезда из Петербурга Ромма и Строганова.

Мало того что авторы перечисленных сочинений безоговорочно доверяют всему, что написано в книге великого князя Николая Михайловича, их отличает еще и крайняя неряшливость, когда дело доходит до имен и титулов, которые они даже правильно переписать не могут! Так, Ромм из Шарля Жильбера превращается в «Жана Жильбера», французский публицист Pingaud – в «Pingant», граф А.С. Строганов – в барона (В.С. Успенский); два товарища Ромма, Демишель и шевалье де ла Колиньер, сливаются воедино в лице «француза де Мишеля, шевалье де ла Колиньер (друга и земляка Ромма)», русский посланник Симолин величается «Самойловым», а историк А.И. Саплин – «Соплиным» (М.Л. Гавлин)[150]; графиня д’Арвиль (Harville) становится «герцогиней д’Анвиль», английский посланник Элейн Фитцгерберт – «Фитцем Гербертом», Шаретт де ла Колиньер – «Шарлетт де ла Колиньером», французский винодел Банк (Banq) – «Бэнксом», француз Жам получает английское имя «Джеймс», исследовательница И.С. Шаркова фигурирует под именем то «Ширковой», то «Широковой» (М.В. Далин и В.А. Фролов)[151] и т. д., и т. п.

Однако, пожалуй, главное, что отличает подобные сочинения от собственно научных исследований, – это та необычайная легкость, с которой их авторы заполняют лакуны в своем знании фактов откровенным домыслом. Приведу лишь некоторые примеры.

В.С. Успенский «отправляет» Ж. Ромма и П. Строганова в путешествие по маршруту Женева – Петербург – Париж, которого они никогда не совершали: «Пополнив запас знаний [в Швейцарии], Павел и Ромм вернулись в Петербург, но ненадолго. Уже весной 1789 г. они уезжают вновь, на этот раз – во Францию, в Париж»[152]. На самом деле оба направились во Францию прямо из Швейцарии.

Столь же вымышленной является и ситуация, «описанная» М.Л. Гавлиным:

Восхищение юного Строганова вызывали речи популярных ораторов революции и среди них, особенно, выступления адвоката Мирабо. В то время в революционном Париже он записывал: «Лучшим днем в моей жизни будет день, когда я увижу Россию обновленную такой же революцией. Может быть, я буду играть в ней такую же роль, какую здесь играет гениальный Мирабо». Такое невероятное поведение молодого русского аристократа привлекло внимание королевской полиции и российского посланника в Париже[153].

Во-первых, ни в одном из известных нам источников нет сведений о том, что П.А. Строганов как-то выделял среди других деятелей революции графа Мирабо, который, кстати, никогда не был адвокатом. Во-вторых, процитированная «запись» П.А. Строганова о желании «обновить Россию революцией» и проч. является целиком вымышленной. Хотя автор не дает ссылки на то, откуда он почерпнул подобные сведения, это, судя по списку литературы, был очерк все того же В.С. Успенского, который в свою очередь заимствовал их в книге французского публициста XIX в. Л. Пэнго (в русскоязычной литературе его фамилию также транскрибируют как «Пинго»), а тот… их просто выдумал[154]. На самом же деле в сохранившихся письмах П.А. Строганова периода Революции содержатся, как мы увидим далее, высказывания, прямо противоположные этим. И наконец, отношение французской полиции (в отличие от посланника Симолина) к действиям Строганова, что мы также увидим далее, было совершенно спокойным, поскольку расценивалось ею как вполне естественное.

Впрочем, даже эти «искры воображения» меркнут по сравнению с теми фантазиями, что в изобилии рассыпаны по очерку М.В. Далина и В.А. Фролова. Так, уже на первой странице своего текста авторы совершают удивительное «открытие» относительно родословной Ромма, сообщая, что этот в действительности сын прокурора был «овернским дворянином»[155].

На второй странице очерка читатель видит портрет полного, лысого мужчины, которого авторы почему-то выдают за Ж. Ромма. Трудно сказать, где они отыскали этого «самозванца», но он не имеет ни малейшего сходства с Роммом на портрете А.Н. Воронихина, который ныне хранится в музее Риома и неоднократно воспроизводился в научной литературе, и на портрете неизвестного художника эпохи Революции, находящемся теперь в музее Клермон-Феррана.

На той же странице сообщаются фантастические подробности биографии покровительницы Ромма графини д’Арвиль (напомню, у М.В. Далина и В.А. Фролова она проходит под именем «герцогини д’Анвиль»), которая якобы была «второй дочерью герцога Александра де Ларошфуко и вдовой герцога д’Анвиля, погибшего в 1740 г.»[156]. Между тем Мари-Генриетта-Августина-Рене, в девичестве Даль Поццо, происходила из пьемонтского княжеского рода де ла Систерна, родилась 13 февраля 1749 г. и вышла замуж за графа д’Арвиля в 1766 г.[157]

Далее там же утверждается, что Ромм «погиб в горниле контрреволюционного переворота 1 прериаля (20 мая) 1795 года». На самом же деле жизнь Ромма оборвалась 29 прериаля III года Республики (17 июня 1795 г.). Да и квалификация неудачной попытки народного восстания в прериале как «контрреволюционного переворота» выглядит несколько странной.

Перечень подобных казусов можно продолжать еще очень и очень долго, однако мы и так уделили им слишком много внимания. Впрочем, считаю, это было отнюдь не бесполезной тратой времени, так как позволило получить наглядное представление о той парадоксальной ситуации, что сложилась сегодня в освещении темы «необычного союза». С одной стороны, очевиден интерес к ней не только в околонаучной, но и в научной среде: все упомянутые очерки вышли в достаточно серьезных академических изданиях. С другой – приходится констатировать явную неосведомленность относительно результатов активной разработки данной проблематики отечественными и зарубежными историками в последние десятилетия как историков-любителей, породивших эти историографические курьезы, так и редакционных коллегий, предоставивших им страницы своих изданий. И это лишний раз убеждает меня в необходимости настоящей работы, где я попытаюсь обобщить достигнутые к настоящему моменту результаты научных исследований по истории союза Жильбера Ромма и Павла Строганова.

Глава 2

Уроженец Риома

Год 1745-й в провинциальном городке Риом, что в Нижней Оверни, был столь же беден на события, как год предыдущий, да, впрочем, и последующий тоже. Отец Тиолье, риомский монах-кордельер, тщательно фиксировавший в своем дневнике наиболее знаменательные факты из жизни города, счел необходимым за весь 1745 г. упомянуть лишь о таких: 24 марта в церкви отцов кордельеров был установлен деревянный образ Божьей Матери. 29 марта отпевание госпожи Сулаж Лямур, дамы, видимо, чрезвычайно достойной, производилось монахами не как обычно, а в новом черном облачении, специально предусмотренном для особых случаев вторым пунктом устава отцов кордельеров Риома. 6 мая господин Шовлен, бывший хранитель печати и государственный секретарь, двумя годами ранее королевским указом сосланный с семьей в Риом, теперь другим королевским указом был переведен в Орлеан. Начался ремонт дороги, ведущей от ворот Лайа к воротам Мозак. 3 октября виноградники на равнине сильно пострадали от заморозка, а 17 октября сильный ветер нанес им большой ущерб, оборвав все грозди. В тот же день случился пожар в предместье Лайа, где сгорели шесть домов, а в огне погибли породистая лошадь, несколько свиней и овец. 31 декабря в монастыре отцов кордельеров начался ремонт органа[158]. И всё. В остальном жизнь шла по обычному, от веку заведенному порядку: люди рождались, женились и умирали.

23 февраля 1745 г. прокурор риомского президиала (суда) Шарль Ромм женился во второй раз[159]. Новобрачный был далеко не молод: ему шел уже 64-й год. В местечке Рошдагу (Rochedagoux) на северо-западе Нижней Оверни, где он увидел свет в 1681 г., род Роммов еще с XVI в. принадлежал к верхам третьего сословия как один из наиболее зажиточных и влиятельных. Отец Шарля, почтенный купец Жильбер Ромм, торговавший обувью, покинул сей мир тридцати лет от роду, когда сыну не исполнилось и семи. А поскольку мать ребенка умерла двумя годами ранее, заботу о мальчике взял на себя ее брат Пьер Жалло (Jallot), прокурор риомского президиала. Он-то и вырастил Шарля, обучил премудростям юриспруденции, а позднее передал ему свое место в суде (купив судейскую должность, владелец мог распоряжаться ею как собственностью).

В XVIII в. население Риома насчитывало около десяти тысяч, что по меркам даже того времени было достаточно скромным числом. Однако город не только претендовал на звание административного центра Оверни, но и играл порою достаточно заметную роль в государственной жизни страны в целом благодаря тому, что издавна служил местом пребывания важнейших судебно-административных учреждений провинции: королевского сенешальства (sénéchausée royale), основанного еще в 1360 г., и президиала (présidial), созданного в 1551 г., а также ряда территориальных финансово-фискальных органов: финансового присутствия (bureau des finances), денежной палаты (chambre de la monnaie), управления лесами и водами (maоtrise des eaux et des forèts), бюро соляной монополии (grenier à sel)[160]. Правда, в соседнем городе Клермон-Ферране, непримиримом сопернике Риома в борьбе за право считаться столицей Оверни, находилась не только резиденция интенданта – представителя центральной власти, но и свои собственные сенешальство и президиал. Однако округа последних размером существенно уступали риомским. К тому же клермонские учреждения имели более позднее происхождение и, соответственно, пользовались меньшим авторитетом, ведь общество Старого порядка строилось прежде всего на уважении к традиции. Таким образом, если Клермон-Ферран благодаря присутствию интенданта формально считался (но только не риомцами!) политическим центром Оверни, то реально бóльшая часть провинции в судебном и фискальном отношении подчинялась Риому.

Присутствие столь влиятельных административных институтов во многом определяло лицо этого города. В отличие от жителей Клермон-Феррана, занятых преимущественно ремеслом и торговлей, риомцы основной свой доход получали от обслуживания судебных и фискальных учреждений. Съезжаясь в Риом со всей Оверни, участники множества продолжавшихся годами судебных тяжб всякий раз оставляли здесь немалые суммы в уплату за постой и пропитание и, уж само собой разумеется, в виде гонораров советникам, адвокатам, прокурорам, писцам и прочим судейским чинам. А те были весьма и весьма многочисленны: только в сенешальстве и президиале – 6 руководящих должностных лиц (officiers), 16 советников (conseillers), 4 контролирующих чиновника (membres de parquet), 36 адвокатов, 64 прокурора, не говоря уже о более мелкой сошке[161]. И если по всей Франции судейскую корпорацию в просторечии презрительно именовали «la chicane» (кляузники, крючкотворы), то в Риоме к ней, напротив, относились с неизменным почтением: суды кормили город. Нападки жителей Клермон-Феррана, этих вечных недоброжелателей, ехидно замечавших, что Риом живет лишь за счет кляузы, риомцы воспринимали хладнокровно, списывая на зависть, поскольку клермонское сенешальство, в отличие от риомского, серьезных дел не вело и доходов не приносило[162].

Таким образом, Пьер Жалло оказал племяннику поистине неоценимую услугу, передав ему свое место прокурора. Уже в 25 лет Шарль Ромм оказался обеспечен солидным и стабильным доходом и получил доступ в круг наиболее уважаемых граждан города. Женившись в 1705 г. на Бонне Ламот (Lamothe), дочери почтенного буржуа Клода Ламота, Ромм поселился в собственном доме на престижной улице Вашри, где жили в основном дворяне, купцы и другие богатые горожане. Дела его, видимо, шли неплохо, и в 1729 г. он расширил свои владения, прикупив смежный дом за 1000 ливров. От этого брака Шарль Ромм имел дочь Анну (р. 1706 г.). В 19 лет он отдал ее замуж за другого судейского чиновника – адвоката Амабля Биора (Biorat), который, как и тесть, тоже вскоре стал прокурором. Казалось, жизнь удалась, и свой полувековой юбилей Шарль Ромм мирно встретит в кругу семьи, окруженный почетом и достатком. Но судьба распорядилась иначе. Ее удары посыпались на прокурора Ромма один за другим. В 1729 г. умерла дочь Анна, в 1735 г. за ней последовал и ее супруг. Где-то в 1740 г. скончалась единственная внучка Ромма – Жильберта[163]. И в довершение всех несчастий, в 1743 г. из жизни ушла жена Шарля Ромма, с которой они вместе прожили 38 лет.

Оставшись в 62 года один как перст, старый прокурор приступает к поискам новой супруги и вскоре находит ее в Артонне, живописном местечке севернее Риома. 23 февраля 1745 г. он вступает в брак с Мари-Анн Денье (Desnier). Она, насколько мы можем судить по позднейшему портрету кисти Воронихина и по портретам ее дочерей, как две капли воды похожих на мать, была далеко не красавицей и, быть может, поэтому засиделась в невестах: в 1745 г. ей шел уже 31-й год. Однако социальный и имущественный статус ее семьи вполне соответствовал положению Ромма, что в глазах последнего, возможно, представляло собою бóльшую ценность, нежели внешняя привлекательность. Отец невесты, Жан-Франсуа Денье, некоторое время успешно практиковавший в качестве хирурга, приобрел на заработанные таким образом деньги судейско-административную должность лейтенанта бальяжа. Мать, Жанна-Мария Деа (Déat), была дочерью королевского нотариуса из деревни Жимо (Gimeaux), неподалеку от Риома.

Помимо происхождения молодая жена Шарля Ромма обладала такими бесценными качествами, как здоровье и плодовитость. Уже через девять с половиной месяцев после свадьбы, 8 декабря 1745 г., она подарила мужу первенца, которого назвали Николя-Шарль. Немного забегая вперед, отметим, что природа щедро одарила старшего сына Ромма, дав ему живой нрав, легкий характер, способность быстро сходиться с людьми и, самое главное, рано открывшийся талант к точным наукам. Окончив Ораторианский коллеж в Риоме, он отправится в Париж, дабы продолжить обучение в семинарии Св. Петра и Св. Людовика, что станет возможным благодаря стипендии, предоставленной дальним родственником Роммов, аббатом Фуэ (Fouёt)[164]. У Николя-Шарля рано проявятся недюжинные способности к математике и особенно астрономии, которую он будет изучать у самого Ж.Ж. Лаланда. Позднее по ходатайству последнего он получит место профессора в военно-морской школе города Рошфор-сюр-Мер, напишет знаменитые труды по навигации и в 1778 г. станет членом-корреспондентом Королевской Академии наук. Когда 14 марта 1805 г. Николя-Шарль уйдет в мир иной, его учитель и друг, знаменитый Лаланд напишет: «Никто другой не занимался с большей пользой и постоянством тем великим искусством навигации, которое является главным источником процветания и величия государств»[165]. Даже если бы его младший брат Жильбер и не снискал себе на революционном поприще трагической славы «цареубийцы» и «мученика прериаля», Николя-Шарль сделал более чем достаточно для того, чтобы фамилия Ромм заняла почетное место в анналах французской истории.

Впрочем, вернемся в Риом 40-х гг. ХVIII в. Николя-Шарлю еще не исполнилось и полутора лет, когда 12 мая 1747 г. у него появился брат – Жан-Франсуа, которого впоследствии тоже отправят учиться на стипендию аббата Фуэ. По воле родителей Жан-Франсуа в 21 год примет постриг в бенедиктинском монастыре. Добродушный увалень и бонвиван, любитель хороших вин и изысканных деликатесов, он также будет не чужд наукам и сочинит трактат о календарях, праздниках и нравах древних Афин и Рима (эту оставшуюся неопубликованной рукопись обнаружит во второй половине XIX в. М. де Виссак[166]).

Через 13 месяцев после рождения второго сына, 29 апреля 1748 г., жена Шарля Ромма принесла ему дочь. Веселая и добрая Антуанетта – так назвали девочку – окажется, увы, столь же некрасива, как и ее мать. Лишь в 35 лет она выйдет замуж за врача Жана Батиа (Bathiat), вдовца с пятью детьми на руках. Своих детей у нее так никогда и не будет.

Родившаяся 15 июня 1751 г. младшая из детей Шарля Ромма – Анн-Мари, как и старшая сестра, была очень похожа на мать, однако, в отличие от Антуанетты, уже в 18 лет вступила в брак, став женой прокурора Жильбера Тайана. Это ее дети, упоминавшиеся в предыдущей главе, Жан-Батист и Миет, окажут будущим биографам Жильбера Ромма бесценные услуги: первый – сохранив его архив, вторая – оставив в своих письмах красочные зарисовки из жизни семьи Ромм.

Именно на корреспонденцию Миет опирался я, говоря об особенностях характеров детей Шарля Ромма. И хотя Миет описала своих дядей и тетей, когда те вошли в уже достаточно зрелый возраст, подмеченные ею черты легко позволяют представить себе их и гораздо более юными. Эти заметки Миет относятся к 1788 г., когда в ожидании приезда Жильбера Ромма из России его мать пригласила к себе в Жимо и других своих детей. Вот каким Миет увидела Николя-Шарля: «Высокий, отлично сложенный, умное лицо, изящные манеры и речь хорошо воспитанного человека <…> В беседе г-н Ромм из Рошфора производит более яркое впечатление, чем его брат [Жильбер]; в разговоре с дамами он всегда сумеет убедить»[167]. А вот портрет Жана-Франсуа: «У этого доброго монаха приятная физиономия. Низенький и толстый, он все время хохочет и думает только о том, чтобы выпить и поесть. Первое, что он [приехав] спросил у матери, – есть ли у нее бургундское и жив ли еще Симон Лягушка[168]. Мадам Ромм поняла намек и послала в Риом гонца, который привез блюдо лягушек, приготовленных знаменитым кулинаром. <…> Он [Жан-Франсуа] ни секунды не остается в покое, с ним все время надо играть или петь. Я не думала, что священнослужители могут быть такими веселыми. Он играет на скрипке и флейте и охотно соглашается аккомпанировать, чтобы мы потанцевали»[169].

Не менее выразительно появление Антуанетты: «Моя тетя Батиа с мужем откликнулись на приглашение бабушки. Если бы ты только видела, – обращается Миет к кузине, – триумфальный въезд этих добрых горцев. Вдвоем на одной лошади, сапоги торчат вперед, портманто сзади; одежда и внешний вид соответствующие. Ты знаешь мою тетку и можешь представить себе, как на ней сидит костюм для верховой езды. Ее муж одет, как в старые добрые времена. Вместе они являют собою преуморительное зрелище. <…> Она [тетя Батиа] остроумна и весела. Тот, кто узнаёт ее получше, прощает ей некрасивую внешность»[170]. От Миет нам также известно, что и ее мать Анн-Мари «любит светскую жизнь и увеселения, не пропускает ни одного бала или спектакля – она везде, где развлекаются»[171].

На фоне столь веселого и жизнелюбивого семейства странным контрастом смотрятся суровость и аскетизм Жильбера Ромма. Впрочем, уже с первых дней жизни у него все было не как у других братьев и сестер. Так, появление на свет каждого из них произошло в монотонной череде буден провинциального городка, наполненных мелкими повседневными делами, не привлекшими к себе внимание риомских летописцев. Теперь нам уже не узнать, чем жил Риом в те дни, когда впервые увидели этот мир Шарль-Николя и Анн-Мари, Жан-Франсуа и Антуанетта. Зато мы точно знаем, что делал Риом, когда родился Жильбер, – истово молился.

В ожесточенной борьбе иезуитов, поддерживаемых высшей церковной иерархией Парижа и Рима, против янсенистов – борьбе, определявшей ход религиозной (а порою и политической) жизни Франции на протяжении большей части XVII и XVIII столетий[172], – Риом безоговорочно стоял на стороне янсенистов. Сколько бы ни пытались клермонские епископы увещеванием и даже принуждением убедить риомское духовенство отказаться от янсенистской «ереси», оно оставалось непреклонно в своих убеждениях, в чем его твердо поддерживали и столь влиятельные в этом городе судейские учреждения[173]. В начале 1750 г. руководство епархии предприняло еще одну попытку наставить риомцев на путь истинный, прислав к ним миссию с генеральным викарием во главе. Местный житель Антуан Месье в своем дневнике так описал происшедшее:

15 февраля 1750 г., в первое воскресенье Великого поста, миссия прибыла в Риом. Ее открыл г-н де Фелигонд, генеральный викарий. Освящение креста, установленного у ворот Мозак напротив селитренного завода, произвел 12 апреля 1750 г., в воскресение Доброго Пастыря, по окончании вечери г-н Пелиссье, декан церкви Сент-Амабль[174].

Еще более подробно рассказывает об этом уже упоминавшийся выше отец Телье:

14-го числа в Риоме началась миссия, о чем вечером 14-го известили все колокола города и предместий. Г-н Фелигонд, генеральный викарий, отслужил мессу в приходской церкви. Г-н Дюфрэсс, кюре из Сейра, в тот же день читал проповедь. Из-за столпотворения народа между 5 и 6 часами вечера г-н кюре Вэрон не смог пройти в приходской храм и вынужден был у нас в церкви взять святые дары для причащения опасно заболевшего г-на адвоката Мерсье. В течение всей этой миссии, осуществляемой миссионерами из епархии, богослужения регулярно проводились в 7 и 10 часов утра и в 4 вечера. Завершилась она после Пасхи общей процессией на площади возле ворот Мозак, где был установлен и освящен ныне находящийся там крест[175].

В самый разгар миссии, когда в большинстве риомских церквей шли многолюдные службы, в семье прокурора Шарля Ромма 26 марта в 6 часов утра появился мальчик, который 43 года спустя попытается навсегда покончить с христианским богослужением, создав календарь, где больше не будет воскресенья. Он родился в доме 19 по улице Порт-Лайа, куда его родители переехали с улицы Вашри двумя годами ранее. Этот дом сохранился до сих пор, хотя и сменил адрес, – теперь у него номер 25 по улице Башенных Часов (rue de l’Horloge). Однако хорошо различимая цифра 19 на дверях и мемориальная доска на стене напоминают о том далеком дне, когда крошечный Жильбер впервые увидел свет. Впрочем, если быть точным, при крещении, состоявшемся в тот же день, его назвали Шарль-Жильбер, но в дальнейшем и родные, и он сам первую половину имени предпочитали опускать.

Крещение это также проходило совершенно иначе, нежели у его братьев и сестер. Если в их случае обряд носил характер официального торжества, где крестными выступали более или менее дальние родственники с солидным положением в обществе, то Жильбера крестили без помпы, в узком семейном кругу. Крестной матерью ему стала бабушка по материнской линии, а крестным отцом… пятилетний братик Николя-Шарль. Возможно, родители решили отказаться от пышной церемонии, опасаясь за здоровье младенца, хилого и тщедушного. Как бы то ни было, такой поворот событий повлиял на выбор имени новорожденного. Старшие братья и сестра были названы в честь их крестных: соответственно – королевского советника Николя-Шарля Граншье, лейтенанта бальяжа Артонн Жана-Франсуа Денье и Антуанетты Денье, родной тетки. Четвертому же ребенку, чьим крестным был старший брат, нужно было придумать какое-то другое имя. Первую половину – Шарль – мальчик получил, очевидно, в честь отца. Жильбером же звали сразу нескольких его предков и по отцовской, и по материнской линии. Беда лишь в том, что никому из них это имя счастья не принесло. Как уже говорилось, Жильбер Ромм, дед нашего героя, умер в тридцать лет; два брата матери – тоже Жильберы – и того раньше: вероятно, еще в детском возрасте[176].

Воспитывался юный Жильбер Ромм также совсем по-другому, чем его братья. Те рано покинули дом, отправившись учиться. Жильбер не имел такой возможности из-за слабого здоровья. У историков нет документов, относящихся к периоду его детства, однако более поздний источник позволяет судить о постигшем ребенка несчастье. Уже взрослым, проезжая через Лион, Ромм записал в дневнике:

6 ноября 1788 г. я засвидетельствовал почтение г-ну Жанену де Комб-Бланшу. Я выразил ту признательность, которую к нему испытываю, поскольку именно ему я обязан тем, что все еще вижу свет. Он был последним из врачей, к кому я обращался по поводу болезни глаз, и единственным, кто сумел мне помочь после 14 лет страданий. Решив обратиться к г-ну Жанену, я послал ему мемуар о состоянии моего зрения и о лечении, которое я безуспешно до того времени предпринимал. Он захотел, чтобы мы некоторое время находились в переписке, дабы больше узнать о моей болезни, поскольку он не мог меня лично осмотреть. Невозможно было тогда везти меня в Лион, ибо без поводыря я не мог выйти даже из своей комнаты, не мог я также читать и писать. Он сообщил, что, по его мнению, лучше делать в моем положении, дал необходимые советы, и дела пошли на поправку. Он вернул мне свет дня, а с ним – мою любовь к познанию и надежду, наконец, начать карьеру. До выздоровления я ходил лишь от дома до церкви, отныне же я начал строить планы на будущее, а два года спустя уехал в Париж <…> О Жанен, отец дал мне жизнь, ты же дал мне свет, без коего жизнь была бы только долгой чередой горестей и лишений[177].

Жильбер Ромм покинул Риом в 1774 г. Выздоровление наступило двумя годами ранее. Следовательно, болезнь, мучавшая его 14 лет и едва не приведшая к полной слепоте, началась примерно в восьмилетнем возрасте. Вот почему, в отличие от братьев, все детство и юность у него прошли в стенах родного дома.

Воспитанием мальчика занималась в основном мать. Отец находился уже в весьма преклонных годах и, похоже, постепенно терял бразды правления в семье. В частности, это нашло символическое выражение в том, что начиная со второго ребенка выполнять почетную обязанность крестных приглашались только родственники жены. Жильбер также по-разному оценивал роль каждого из родителей в своей жизни. Будучи уже взрослым, он ни в личной корреспонденции, ни в дневниковых записях никогда не упоминал об отце, хотя потерял его уже в достаточно сознательном возрасте: когда 82-летний Шарль Ромм почил в бозе 13 октября 1763 г., Жильберу шел 14-й год. Напротив, к матери он до конца своих дней относился с трогательной заботой и глубочайшим пиететом. Так, находясь в России, за тысячи лье от родного очага, Ромм едва ли не в каждом послании Дюбрёлю будет беспокоиться о том, чтобы матери регулярно доставляли из Парижа шоколад, предписанный ей врачами. А незадолго до смерти, уже находясь под арестом и ожидая суда, Ромм обратится к ней с такими словами: «Вы всегда жили среди несчастных, которых, сколько могли, поддерживали своими советами и своими средствами. Этим принципам мы учились с самого появления на свет. Таким образом, вы, сами того не подозревая, воспитали у нас республиканские добродетели»[178]. Если отвлечься от характерной для этого пассажа аффектации, которая была присуща языку французских революционеров вообще, а тут еще и усилена ожиданием скорой гибели за свои политические убеждения, то главное здесь – признание Роммом решающей роли матери в формировании его личности. Что же касается характера этого воспитания, то о нем мы в определенной степени можем судить по письмам Миет Тайан, какое-то время жившей в доме бабушки.

Истовая янсенистка, Мари-Анн Ромм отличалась глубокой набожностью и благочестием. «Она слепо верит всем тем, кто носит сутану»[179], – замечает Миет о бабушке в одном из писем, а в другом сообщает: «Подобно кюре, она думает, что спасение обретут только католики»[180]. Неудивительно, что мадам Ромм была весьма недовольна, когда Николя-Шарль взял себе в жены протестантку, богатую и красивую вдову капитана морского судна, и «объявила сыну, что никогда не примет у себя его жену»[181].

Весь ритм жизни в доме, по словам Миет, определялся неизменным порядком богослужений:

Бьет восемь. Время молиться. Мы становимся на колени перед старым камином, над которым находится огромное изображение Христа, вселяющее страх. Пронзительные голоса повторяют со мною литании святым. Быть может, этот концерт приятен Богу, но ухо не радует. Молитва закончена, все идут спать[182].

Посещение мессы было столь же обязательно. Не случайно Ромм отмечал, что даже в период наибольшего обострения болезни, когда он и из комнаты не мог выйти без поводыря, единственное, ради чего ему приходилось покидать дом, была служба в церкви. Причем мадам Ромм, жалуется Миет, предпочитает утреннюю проповедь, когда часовня «заполнена одними лишь старыми святошами»[183].

Янсенизм предписывал верующим строго аскетический образ существования, поэтому мадам Ромм не одобряла светские развлечения. Она «терпеть не могла», когда Миет читала что-либо помимо Евангелия[184], да и сама старалась бежать искусов светской жизни. Так, она (к огорчению Миет) не слишком охотно принимала у себя мадам де Фонтэн, умевшую вести легкую, приятную беседу, и предпочитала ей компанию своей ближайшей подруги мадам Манде, о которой Миет отзывалась так:

Эта старая святоша говорит лишь о том, что ела, о ценах на яйца, о плохом поведении слуг и о кулинарных способностях своей дочери. Похваставшись по очереди всеми своими детьми, она начинает критиковать соседей. Затем переходит к обсуждению недостатков всех на свете, и все это исключительно от доброжелательности[185].

А вот еще одна изображенная Миет картинка в лицах: мать Жильбера Ромма посещает мадам де Фретта, жену владельца замка Ширак поблизости от Жимо:

Мадам де Фретта очень набожна. В этом она полностью соответствует мадам Ромм. Весь их разговор был о священниках, проповедях и недостатке благочестия у молодежи. Это был какой-то непрерывный поток евангелической морали. <…> Я зевала, прикрываясь веером[186].

В такой же обстановке, очевидно, прошло и детство Жильбера Ромма. Но если бойкая и веселая Миет бывала у бабушки наездами, а значительную часть времени находилась в доме родителей, отнюдь не чуждых радостям земной жизни, то Жильбер, заточенный из-за недуга в четырех стенах, другой жизни просто не знал. Очевидно, именно такому воспитанию, наряду с болезнью, он и был обязан своим меланхолическим, замкнутым характером, а также прочной привычкой к аскетизму, который во время Революции будет признан республиканской добродетелью.

Впрочем, если бы, говоря о мадам Ромм, мы здесь поставили точку, портрет получился бы далеко не полным, написанным, пожалуй, излишне темной краской. Эта женщина отнюдь не была такой сухой святошей, как может показаться при знакомстве с принятым в ее доме порядком. «Ты очень жалеешь меня за то, что я провожу свою юность со старухой, которая только и знает, что молится да читает морали, – пишет Миет кузине. – Общество мадам Ромм не столь утомительно, как ты себе представляешь. Она обладает чувством юмора, может посмеяться острому словцу, пошутить не без изящества и не против, когда ей отвечают тем же. Суровая ко всем остальным, она совсем другая по отношению ко мне. Меня она балует»[187].

Нельзя также не отметить и ее демократичность в общении с людьми. Унаследовав от родителей и мужа определенную движимую и недвижимую собственность (по оценке 1782 г. – всего на 26 735 ливров), а также благодаря солидному общественному положению покойного супруга, мадам Ромм была вхожа в дома лучших дворянских семей округи. Однако общение с их обитателями не доставляло ей удовольствия. Так, после упомянутого выше визита в замок семьи де Фретта мадам Ромм призналась внучке:

Я не люблю общества людей, с кем нельзя говорить свободно. Вообще, каждый должен посещать лиц своего ранга. Под равных не нужно подстраиваться, что не в моем характере. Поэтому я общаюсь с дворянами лишь постольку, поскольку это необходимо. Я прекрасно знаю, что в деревне они ищут общества буржуа за неимением иного. Но их авансы меня не обманут и не заставят отказаться от своих простых манер, чтобы им понравиться. Посещение великих всегда наносит вред малым[188].

Гораздо охотнее, выезжая в сельскую местность (а ей принадлежало несколько участков земельных угодий в окрестностях Риома), мадам Ромм общалась с деревенскими жителями: «ей доставляло большое удовольствие слушать своих арендаторов»[189], обсуждать с соседями «домашнее хозяйство, плохие урожаи и расходы»[190].

Но хотя мадам Ромм и чувствовала себя гораздо свободнее с простыми селянами, детям своим она желала успешной карьеры в более высоких сферах общества и постаралась дать им лучшее из доступного для них образования. Жильбер, пораженный прогрессирующим недугом, не мог, подобно братьям, покинуть Риом в поисках знаний и учился в родном городе. К сожалению, документы, находящиеся в моем распоряжении, не сообщают о том, в каком возрасте Ромм начал учебу. Остается верить на слово моим предшественникам, надеясь, что у них были более подробные источники, которые они, правда, не указали. По утверждению М. де Виссака, первым наставником Ромма был аббат Батиа, каноник церкви Сен-Амабль (это его брат в дальнейшем станет мужем Антуанетты)[191]. А примерно 14 лет от роду, по словам Р. Бускейроля, Жильбер поступил в Ораторианский коллеж Риома[192]. История этого учебного заведения подробно освещена в целом ряде исследований[193], благодаря чему мы можем достаточно наглядно представить себе, как происходило приобщение нашего героя к наукам.

Основанный в 1618 г. коллеж в 1657 г. перебрался в новое здание, где и располагался до своего окончательного закрытия в годы Революции. В XVIII в. здесь одновременно училось до 800 человек. Ну а поскольку для занятий имелось лишь 9 залов, студентам приходилось плотно усаживаться на скамьях, держа записи на коленях: для столов не оставалось места. Впрочем, эта теснота имела и свои преимущества. В холодные овернские зимы так было гораздо теплее слушать лекции, ведь помещения коллежа не отапливались. По соглашению между властями города и конгрегацией ораторианцев студенты в принципе учились бесплатно, хотя реально им все же приходилось ежегодно сдавать на нужды коллежа небольшую сумму – от 15 до 30 су с человека.

Учебный год длился десять с половиной месяцев: с 15 октября до конца августа. Занятия начинались в 7.30 утра и продолжались, в зависимости от времени года, до 13.30, 14 или 14.30. В целом учебная нагрузка составляла примерно 25 часов в неделю.

Несмотря на относительно небольшое число преподавателей (12–14, включая руководство коллежа), программа была достаточно насыщенна и разнообразна, как, впрочем, и в других ораторианских учебных заведениях того времени. Уже упоминавшееся противоборство между иезуитами и янсенистами охватывало и сферу образования, из-за чего в ней параллельно существовали две принципиально различные педагогические системы: собственно иезуитская и ораторианская, ориентированная на галликанские ценности янсенизма. Если иезуитская педагогика отдавала приоритет классическому образованию, то ораторианцы, напротив, делали упор на изучение живого французского языка и точных наук. Правда, латынь в риомском коллеже все-таки преподавалась, но ей было отведено достаточно скромное место. Студенты читали Федра, Корнелия Непота, Вергилия, Квинта Курция, Тита Ливия, Горация, Тацита и Цицерона. Древнегреческому языку риомские ораторианцы не учили, зато отводили приоритетное место французской литературе Нового времени. Так, например, в сохранившийся до наших дней и публикуемый почти во всех историях риомского коллежа перечень учебных пособий за 1788 г. включены труды Николя Буало-Депрео, Жан-Батиста Руссо, Жана Лафонтена и трактат по французской орфографии. Много времени отводилось также познанию истории, причем не только античной, но и современной.

Однако, пожалуй, ярче всего различие между иезуитским и ораторианским образованием проявилось в их отношении к точным и естественным дисциплинам. В отличие от иезуитов, ораторианцы уделяли этим предметам повышенное внимание. В риомском коллеже для преподавания физики был приглашен даже специальный учитель: в годы учебы Ромма – П. Шабер (P. Chabert). Студенты изучали также математику и физическую географию, прежде всего самой Оверни.

По мнению современных историков педагогики, для XVIII в. ораторианское образование было поистине новаторским и наиболее близким к современному[194]. Правда, сам Жильбер Ромм имел на сей счет совсем иное мнение. Много лет спустя после окончания им в 1770 г. коллежа именно Ромм, будучи председателем Комитета общественного образования, выступит 20 декабря 1792 г. в Конвенте с докладом, нанесшим смертельный удар как его собственной alma mater, так и другим аналогичным учебным заведениям Франции. «Глупое уважение к этим монашеским институтам, – скажет Ромм, – до сих пор способствовало сохранению пороков и недостатков образования, что уже давно и самым радикальным образом противоречит повсеместному прогрессу искусств и философии. В то время как в сфере литературы (dans la république des lettres) все изменяется, все совершенствуется, коллежи – эти школы заблуждений и предрассудков – застыли, словно в летаргическом сне, под властью рутины, порожденной суевериями и деспотизмом. <…> Люди не хотят больше обучения, которое душит гений, продлевает им детство дольше, нежели того требует природа, и после многих лет кропотливого и упорного труда оставляет у человека только ощущение собственного невежества или же нелепого самодовольства. Ни один из этих институтов не может быть сохранен…»[195]

Впрочем, едва ли такое мнение сложилось у Ромма еще в годы учебы или даже сразу по ее окончании. Скорее всего, подобная инвектива против религиозных учебных заведений являлась логическим продолжением той непримиримой борьбы против церкви, которую он вел уже во время Революции. В юности же Ромм был весьма далек от воинствующего антиклерикализма, присущего ему в зрелые годы. Более того, позволю себе усомниться в правомерности предположения А. Галанте-Гарроне о том, что учащиеся риомского коллежа, как и других французских коллежей и школ второй половины XVIII в., еще на студенческой скамье впитывали «запретные» идеи философов-просветителей, «распалявшие недовольство и нетерпение молодых поколений»[196]. Поскольку бумаги Ромма не содержат ни прямых, ни косвенных указаний на его знакомство в юности с произведениями философов французского Просвещения, историк строит свою гипотезу на том, что, во-первых, в двадцатилетнем возрасте Ромм читал и конспектировал Дж. Локка (а где Локк, мол, там и Руссо[197]), а во-вторых, что распространение просветительских идей носило тогда повсеместный характер.

Действительно, в бумагах Ромма сохранились выписки из «Опыта о человеческом разумении» Локка[198], сделанные в 1770 г. Однако эта книга распространялась во Франции вполне легально, и само по себе обращение к ней еще не подразумевало наличие у ее читателя интереса к «запретным» темам философии французского Просвещения и, в частности, к теориям Руссо. К тому же знакомство с трудом Локка, похоже, не способствовало развитию у Ромма вкуса к философии, даже если таковой у него и был в юности. Впоследствии, как отмечает сам Галанте-Гарроне и в чем мы сможем убедиться ниже, Ромм весьма пренебрежительно отзывался о гуманитарных науках вообще и о философии в особенности.

Что же касается распространения просветительских идей во Франции второй половины XVIII в., то оно носило далеко не всеобщий характер. Во всяком случае, эти идеи были явно не в чести среди риомских друзей Ромма, с которыми тот поддерживал самые тесные отношения на протяжении всей своей жизни. В круг этих людей, объединенных общей любовью к наукам и искусствам, Ромм, судя по его словам, вошел где-то в начале 1770-х гг., видимо, сразу после окончания коллежа. В одном из писем Дюбрёлю за 1777 г. он заметит, что их дружба длится около четырех лет[199], а в письме тому же корреспонденту от 29 сентября 1791 г. определит ее продолжительность уже более чем в 20 лет[200]. В этот круг Ромма ввел астроном и натуралист М. Бонифас (1738–1816), больше известный под именем Дю Карла (или Дюкарла)[201]. Уроженец Тарна, Дю Карла, в силу неизвестных нам жизненных обстоятельств, в 1770-е гг. на какое-то время оказался в Риоме, где и встретился с Роммом. Вскоре он уехал в Париж, но перед этим свел Жильбера со своими знакомыми, которые для того стали друзьями на всю жизнь[202].

Наиболее близок Ромму из них был, пожалуй, Габриэль Дюбрёль. Именно через него Ромм, странствуя по свету, поддерживал связь с родным городом. Дюбрёль же, в отличие от своего друга-путешественника, всю жизнь практически безвыездно провел в Риоме. Здесь он родился в 1747 г., здесь учился в Ораторианском коллеже, здесь на протяжении многих лет занимал пост директора почты. Человек весьма любознательный и охочий до книг, Дюбрёль, опять же в отличие от своего друга, достаточно прохладно относился к точным наукам и отдавал предпочтение гуманитарным дисциплинам – истории, философии, литературе. Будучи как минимум в общих чертах знаком с идеями философов Просвещения, он не только не разделял их, но и относился к ним с откровенной неприязнью. «Заинтересованность в нашей религии – это самое дорогое, что у нас есть. Вы должны относиться к этому с высочайшим вниманием и никоим образом не прислушиваться к нечестивым софизмам наших современных философов», – предостерегал Дюбрёль находившегося в Париже Ромма[203].

Столь же резкое неприятие у риомского почтмейстера вызывали и ставшие обыденными в политической литературе того времени нападки на власть. В одном из посланий Ромму он так характеризует прочитанную накануне книгу: «Имея мало времени, не буду подробно распространяться о томе по истории Франции. Ограничусь лишь замечанием, что прочитал его с удовольствием, что он написан простым и естественным языком и что, несмотря на все сказанное нашими мыслителями и нашими философами, кричащими о свободе, наше правительство является точно таким, каким его изобразил г-н Моро (Moreau)»[204]. Жакоб Николя Моро (1717–1803), со взглядами которого соглашался Дюбрёль, был широко известным в дореволюционной Франции защитником монархической традиции и последовательным критиком просветительской философии.

Глубокая религиозность отличала и друга семьи Ромма – Гаспара Антуана Болатона (Beaulaton), который был для Жильбера и старшим товарищем, и, в некотором роде, покровителем. Болатон родился в 1724 г. в Риоме[205]. В 1740 г., после пяти лет учебы в Ораторианском коллеже, он уехал в Париж изучать философию и теологию. Позднее Болатон занимал различные должности в Ораторианском ордене, в частности преподавал теологию в Риоме (1751–1754, 1761–1766), когда, возможно, и познакомился с Роммом. В 1770 г. Болатон оставил преподавание и занял место каноника, что позволяло ему уделять гораздо больше времени своему любимому занятию – литературе. В течение нескольких лет он трудился над стихотворным переводом «Потерянного рая» Мильтона, вышедшим в свет уже в период пребывания Ромма в России. Сочинение английского поэта привлекло к себе Болатона и своим изысканным стилем, большим ценителем которого он был, и горячим религиозным энтузиазмом, в полной мере разделяемым им самим[206]. Как и остальные друзья Ромма, Болатон читал полуподпольное издание янсенистов Nouvelles ecclésiastiqaues[207]. Во второй половине 1780-х годов он работал над сочинением «Монолог, или Беседа о Боге, природе и людях», но так его и не окончил.

Доктор Антуан Буара (Boirat), еще один близкий друг Ромма, также был глубоко верующим человеком и противником «новой философии». Буара родился в Риоме приблизительно в 1723 г.[208] Получив медицинское образование в Монпелье, он вернулся на родину в 1749 г. Практикующий врач, он интересовался также теоретическими вопросами науки, выписывал Journal de médecine, состоял в переписке с известнейшим парижским врачом Ф. Вик д’Азиром (Vicq d’Azyr)[209], а после создания в 1776 г. Королевского общества медицины (Société royale de Médecine) стал его членом-корреспондентом.

При этом увлечение естественными науками Буара вполне гармонично сочетал с религиозной верой. Помимо научной литературы он, как и Болатон, постоянно читал янсенистские Nouvelles ecclésiastiques, а в своих письмах рассуждал о вере с красноречием и пылом проповедника. Вот, например, какие наставления получил от него Ж. Ромм после того, как сообщил из Парижа о завязавшемся знакомстве со столичными учеными: «Никоим образом не доверяйте людям, но только Богу, и пусть прежде всего благочестие всегда будет предметом Ваших штудий и Ваших устремлений»[210].

Такое же сочетание любви к естественным наукам и религиозности мы находим и у другого риомского корреспондента Ромма – Этьена Дютура де Сальвера (Dutour de Salvert). Сын торговца кожами, перешедшего затем на службу в налоговое ведомство, Дютур с возрастом унаследовал место отца и весьма солидный доход, позволивший ему приобрести замок Сальвер и ряд других овернских сеньорий[211]. Дютур, родившийся в 1711 г., был намного старше Ромма и не принадлежал к числу его близких друзей. Однако этих двух людей связывало общее увлечение естествознанием. Исследования Дютура по физике, геологии, ботанике были высоко оценены ведущими учеными Франции, присвоившими ему в 1746 г. звание члена-корреспондента Королевской Академии наук. Дютур пользовался также огромным уважением у своих земляков – жителей Риома, считавших его одной из главных достопримечательностей своего города. Читая новейшую научную литературу и переписываясь со столичными коллегами, в частности со знаменитым Ж.Л.Л. Бюффоном, Дютур был вполне знаком с материалистическими веяниями своего века, однако они никоим образом не пошатнули его религиозных убеждений. Более того, он посвятил последние десятилетия своей жизни занятиям теологией и преуспел в экзегезе Священного Писания: его сочинение «Жизнь нашего Господа Иисуса Христа и согласие евангелистов» выдержало три издания[212]. Учитывая это, мы уже не удивимся и его беспокойству за Ромма, рискующего в Париже подвергнуться вредным идейным влияниям. Вот что писал об этом Дюбрёль: «Он [Дютур] поделился со мной своими опасениями в отношении современного философизма и сказал, что религия – это наиболее серьезная из всех вещей, которая должна нас занимать и интересовать в первую очередь. Мне показалось, что он проявляет большой интерес ко всему, что Вас касается»[213].

Если товарищи Ромма были так обеспокоены тем, что, покинув родной город, он может подвергнуться в Париже «дурным влияниям», способным повредить его религиозной вере, то известие о его предстоящем путешествии в Россию и вовсе повергло их в панику. «Накануне отъезда в чужой край, – писал ему Буара, – где о католической религии судят превратно и где Вы будете жить среди греческих схизматиков, которые ее презирают и на нее клевещут, позвольте мне посоветовать Вам хранить ей верность и предупредить о подстерегающей Вас опасности исполниться терпимости к религии тех, с кем будете делить кров, и пренебрежения к вере Ваших праотцев»[214]. Боязнь того, что в России Ромм проникнется якобы царящим там безразличием к религии, испытывали и другие близкие ему люди. «Хочу сказать о Вашей матери, г-не Буара, г-не Дютуре, г-не Салле и других, кто Вас ценит, – писал Дюбрёль. – Они боятся, как бы фактическое безразличие к религии, столь характерное для России, не оказало на Вас влияния. Они заклинают Вас следовать тем благим принципам, которых Вы в данном отношении придерживаетесь, и ни на йоту не уклоняться с этого истинного пути»[215].

Как видим, люди, составлявшие риомское окружение Ромма, – персоны весьма просвещенные, – были далеки от духа собственно Просвещения, которое во Франции характеризовалось достаточно ярко выраженным негативизмом по отношению к религии. Напротив, добрых риомцев отличало по-янсенистски трепетное отношение к вере и резкое неприятие любых попыток как-либо принизить ее значение.

Вместе с тем из этого отнюдь не следует делать вывод, что юность Ромма прошла в сугубо монастырской обстановке. Среди тех немногих сведений о раннем периоде его жизни, которые поток времени донес до нас, есть и фрагменты двух писем – свидетельство его юношеской любви. В конце XIX в. эти документы находились в руках овернского историка Ж. Дедевиза дю Дезера, который процитировал их в своей лекции о Ромме и Субрани. Однако, проявив деликатность (возможно, тогда еще были живы ближайшие потомки этой в дальнейшем почтенной дамы), он не назвал полное имя возлюбленной Ромма, упомянув лишь, что это была его кузина «Мадлен Б…»[216]. И только Р. Бускейроль много позже указал, что речь шла о кузине Ромма – Мадлен Буавен (Boivin)[217], но оригиналов самих писем у него уже не было, и он их цитировал по тексту Дедевиза дю Дезера.

Первое из посланий датировано 21 июля 1769 г. Жильберу, тогда еще школяру Ораторианского коллежа, девятнадцать лет, девушке – семнадцать. Вот что он пишет ей:

Я люблю Вас. И не делаю из этого тайны. Но, увы, быть может, я зашел слишком далеко? Могу ли я сделать Вам подобное признание, не будучи уверен в Вашем? Если Вы окажетесь настолько неблагодарны, что не ответите мне тем же, я буду считать себя несчастнейшим из людей. С этого момента я испытываю странное томление…[218]

Здесь Дедевиз дю Дезер, к сожалению, прерывает цитату, и о завершении послания мы можем судить лишь по ехидному замечанию историка: «Мадлен не заставила Ромма томиться, и еще до того, как запечатать письмо, он получил от нее кольцо и… зубочистку, после чего ответил ей акростихом столь совершенной пошлости, что, похоже, заимствовал его у соседа-кондитера»[219].

Их роман развивался, по-видимому, достаточно неспешно. Лишь четыре года спустя Жильбер позволил себе по отношению к девушке некоторые вольности, за которые она попыталась наградить его оплеухой. Об этом мы узнаем из его письма от 18 декабря 1773 г.:

Моя дорогая кузина, я неплохо себя чувствую, отразив Вашу оплеуху. Но не думайте, что я не испытываю никаких эмоций. Судьбе было угодно, чтобы я сдерживал до сих пор чувство мести, но оно от этого только окрепло, и я не упущу случая дать ему возможность вырваться наружу. Оплеуха стоит пяти поцелуев. Я посылаю их Вам со всем тем пылом, с которым они только и могут искупить мое огорчение. Два я запечатлеваю на Ваших очаровательных щечках, которые так украсила Ваша скромность, ведь без нее любая красота ничто. Газовая косынка[220] иногда позволяет внимательному глазу разглядеть нечто такое, на чем я оставляю еще два своих поцелуя. И не стоит пугаться моего возмездия; оно, на мой взгляд, еще не соразмерно тому злу, которое Вы мне причинили. Наказание это столь же легкое, как и бумага, на которой Вам о нем сообщается, и я его с охотой сокращу еще больше, обменяв пятый поцелуй на нечто более существенное. Я буду стараться изо всех сил, чтобы заслужить еще одну оплеуху. Не знаю, удастся ли мне в этом дойти до конца. В предвкушении сего имею честь оставаться, моя дорогая кузина, Вашим скромнейшим и покорнейшим слугой[221].

Звучит многообещающе, однако, по словам Ж. Дедевиза дю Дезера и Р. Бускейроля, исполнения «угрозы» бедной Мадлен пришлось ждать еще целых… 15 лет. Впрочем, к их истории мы еще вернемся.

Рассказ же о риомской юности Ромма подходит к концу. Других сведений об этом периоде его жизни у нас пока нет. Известно лишь, что осенью 1774 г. Жильбер Ромм покинул родной город и отправился в Париж.

Глава 3

Осада «республики наук»

Точной даты прибытия Ромма в Париж мы не знаем. А. Галанте-Гаронне полагает, что это произошло в конце сентября 1774 г.[222], Ж. Эрар – в октябре[223]. Первое мне представляется более правдоподобным. В своем письме от 14 октября 1774 г., открывающем многолетнюю череду его посланий на родину, Ромм сообщает, что после приезда в Париж он помимо прочих трат заплатил за 15 дней проживания на улице Старого Монетного двора (rue de la Vieille Monnoye)[224]. Ну а поскольку в тот же день, когда было отправлено это послание, он обосновался уже по новому адресу – на улице Прачек (l’hotel Royal du Riche Laboureur rue des Lavandiиres place Maubert)[225], логично предположить, что к моменту написания письма эти 15 дней уже истекли. Иными словами, на парижскую землю Ромм ступил, очевидно, не позднее 30 сентября.

С этого времени мы обладаем уже гораздо более подробными сведениями о его жизни, поступках и даже некоторых мыслях: отныне он достаточно регулярно будет сообщать о них Г. Дюбрёлю. В частности, из их корреспонденции мы можем узнать о мотивах, побудивших Ромма покинуть родной город и отправиться в Париж. Ну а поскольку эти мотивы были, увы, не слишком оригинальны, то, прежде чем перейти к их рассмотрению, думаю, следует рассказать о тех общих причинах, которые во второй половине XVIII в. вызвали настоящий наплыв юных и более или менее образованных провинциалов в столицу Франции.

* * *

Век Просвещения подарил молодым французам, не имевшим знатных предков, но получившим достаточно сносное образование, надежду на социальное восхождение по новому, неизвестному их предшественникам пути – через успех на поприще литературы или науки. Разумеется, и литература, и наука существовали также в предыдущие столетия, но лишь век Просвещения превратил их в профессии, способные обеспечить своим обладателям высокое положение в обществе. Наглядным подтверждением тому стал жизненный путь большинства знаменитых французских писателей и ученых того времени, которым их таланты обеспечили широкое общественное признание и если не богатство, то вполне солидный достаток. Так, избрав литературную стезю, сын нотариуса М.Ф. Аруэ (больше известный как Вольтер) и сын ремесленника Д. Дидро стали не только властителями дум современников и привилегированными корреспондентами коронованных особ, но и достаточно обеспеченными людьми. Благодаря своим научным трудам не менее головокружительное восхождение по социальной лестнице совершили Ж.Л. Лагранж и П.С. Лаплас, чьи отцы были соответственно чиновником и крестьянином. Подлинным же олицетворением новых возможностей, открывавшихся тогда перед талантливыми людьми скромного происхождения, можно считать судьбу Ж.Л. Даламбера. Бедный бастард, брошенный знатной матерью и выросший в семье стекольщика, он сделал блестящую карьеру сразу на обоих поприщах – и литературном, и научном. Неудивительно, что писатели того времени на все лады превозносили достоинства «республики изящной словесности» (république des lettres) и «республики наук» (république des sciences), изображая каждую из них как некое внесословное братство, где истинный талант обязательно найдет признание. И так же неудивительно, что перспективы повторить успех одного из великих притягивали как магнитом в Париж – мировую столицу искусств и наук – множество незнатных юношей из провинции. Но был ли доступ в эти «республики» столь легок, как издали казалось наивным провинциалам?

Относительно «республики изящной словесности» на этот вопрос подробно ответил американский историк Р. Дарнтон в исследовании «Литературное закулисье Старого порядка»[226].

«Сколько молодых людей в конце XVIII века, – писал он, – мечтали о том, чтобы войти в число посвященных, наставлять монархов, спасать оскорбленную невинность и править республикой словесности с высот Французской Академии или замка вроде Ферне. Стать Вольтером или д’Aламбером – вот что манило молодых людей, мечтающих о карьере»[227]. Однако в соприкосновении с реальностью эти благие надежды терпели крах. Рынок печатной продукции, пусть даже многократно выросший во второй половине столетия, все равно был недостаточен для того, чтобы прокормить всех желавших заняться литературным трудом. Отсутствие свободной конкуренции среди книгоиздателей, позволявшее им диктовать писателям наиболее выгодные для себя условия, и, в еще большей степени, отсутствие какой-либо защиты авторских прав от издательского пиратства делали для литературных неофитов крайне проблематичным даже выживание, не говоря уже о сколько-нибудь обеспеченной жизни.

Материальное благосостояние мэтров Высокого Просвещения, чей удел казался столь привлекательным для молодых дарований, обеспечивалось, отмечает Р. Дарнтон, не столько гонорарами за их произведения, сколько доходами от различного рода академических и государственных должностей, правительственными пенсиями и пожертвованиями меценатов. Однако источники эти отнюдь не были неиссякаемыми, и успевшие припасть к ним раньше других вовсе не горели желанием делиться с опоздавшими. В результате «пока горстка литературных бонз тучнела на пенсиях, большинство авторов опускалось на уровень литературного пролетариата»[228]. Преуспевавшие писатели с нескрываемым презрением относились к неудачникам, оказавшимся на литературном дне, и дали им обидное прозвище «руссо сточных канав» (rousseauх du ruisseau).

Попав однажды на литературное дно, провинциальный юноша, мечтавший взять Парнас приступом, выбраться оттуда уже не мог. По словам Мерсье, «он падает и стенает у подножия непреодолимой преграды… Принужденный отказаться от славы, по которой так долго вздыхал, он останавливается и трепещет перед дверью, закрывшей ему путь наверх». Более того, племянники и внучатые племянники Рамо наталкивались на двойную преграду – и социальную, и экономическую; отмеченные однажды клеймом литературного дна, они уже не могли проникнуть в изысканное общество, где распределялись теплые местечки. И тогда они проклинали закрытый мир культуры. Чтобы выжить, они брались за грязную работу – шпионили для полиции и поставляли порнографию; и заполняли свои произведения проклятиями против «света», унизившего их и развратившего[229].

Жизнь на литературном дне была нелегкой и психологически обходилась недешево, поскольку «отбросам литературы» приходилось бороться не только с неудачами, но и с деградацией, причем бороться в одиночку. Неудача ведет к одиночеству, а условия литературного дна благоприятствовали изоляции его обитателей. Ироническим образом, главной ячейкой «низовой литературы» была мансарда (в Париже восемнадцатого века расслоение шло скорее по этажам, чем по кварталам). В мансардах на пятом или шестом этаже, еще до того, как Бальзак романтизировал их удел, непризнанные «философы» узнавали, что Вольтер дал им верное название – «литературное отребье»[230].

Едва ли не единственный шанс пробиться «наверх» могло дать знакомство с «нужными» людьми, обладавшими достаточным влиянием в «республике изящной словесности». Но чтобы завести такое знакомство, требовались рекомендации к этим лицам. Соответственно, чтобы преуспеть на литературном поприще, молодому писателю или поэту надежнее было начинать не с создания шедевра (к тому же шедевры почему-то вообще получаются нечасто), а с добывания необходимых рекомендательных писем и хождения с ними по «правильным» домам. Некоторым из тех, кто отправился по этому пути, удача улыбнулась. Как, например, Жан-Батист-Антуану Сюару (1733–1817):

Сюар покинул провинцию в 20 лет и приехал в Париж как раз вовремя, чтобы застать эйфорию, возбужденную в 1750-х «Энциклопедией». У него было три козыря: внешность, манеры и парижский дядя – и рекомендательные письма к знакомым знакомых. С помощью связей он продержался в Париже несколько месяцев, пока не выучил английский настолько, чтобы жить переводами. Потом он встретил и очаровал аббата Рейналя, который был своего рода вербовщиком в социо-культурную элиту, известную как «свет». Рейналь доставал Сюару уроки в аристократических семействах, поощрял его писать заметки о героях дня – Вольтере, Монтескье, Бюффоне – и ввел его в салоны. Сюар участвовал в конкурсах на лучшие сочинения, которые устраивались провинциальными академиями. Он печатал литературные фрагменты в Мercure, а снискав успех в салоне у мадам Жоффрен, он начал часто появляться в свете – фраза, которая с настойчивостью лейтмотива появляется во всех описаниях Сюара. Когда ему открылись двери салонов Гольбаха, мадам д’Удето, мадемуазель де Лепинас, мадам Неккер и мадам Сорен, Сюар получил место в Gazette de France – жилье, отопление, освещение и 2500 ливров в год за литературную редактуру материалов, еженедельно присылаемых из министерства иностранных дел[231].

В дальнейшем Сюар не только закрепился на захваченном «плацдарме», но и существенно расширил его, став королевским цензором, обладателем разнообразных пенсий и членом Французской академии. Иными словами, покорение Парижа ему удалось. Правда, в 50-е гг., когда Сюар вступил на писательскую стезю, литературная среда еще не обрела той плотности, которая будет ей присуща 20 лет спустя.

* * *

А как обстояли дела в «республике наук»? Был ли и здесь путь «наверх» столь же узок и извилист?

Для французской науки XVIII век – время триумфального взлета. К середине столетия Королевская академия, находившаяся в Париже, уже имела репутацию самого авторитетного в Европе сообщества ученых, или, говоря словами Лагранжа, «трибунала высшей инстанции в сфере наук»[232]. Во второй половине XVIII в. здесь работала целая плеяда выдающихся исследователей – Ж.Л. Даламбер, А.Л. Лавуазье, Ж.Л. Бюффон, Ж.Л. Лагранж, П.С. Лаплас, Г. Монж и др., чьи многочисленные открытия историки сегодня нередко определяют как «вторую научную революцию». Неудивительно, что Париж тогда считался признанной столицей международной «республики наук»[233].

Во многом подъем науки во Франции был обусловлен той мощной поддержкой, которую исследователи получали здесь от государства. Автор знаменитых «Картин Парижа» Л.С. Мерсье, сравнивая литературу и науку, замечал, что если для путешествий по стране воображения «больших денег не требуется», то «все другие области знания, относящиеся к естественной истории или химии, требуют большого количества времени и хорошего состояния»[234]. Всё это французским ученым обеспечивало государство. Действительные члены Академии наук получали от правительства постоянные пособия – 2000 ливров в год, дополнявшиеся выплатами за консультации, преподавание и отправление различного рода административных обязанностей, связанных с научной деятельностью[235]. Помимо Академии наук государство финансировало также ряд других исследовательских центров, имевших общеевропейскую известность, – Обсерваторию, Королевский сад, Королевское общество медицины (с 1776 г.).

Отчасти подобная заинтересованность государства в поддержке науки была обусловлена стремлением усилить военную мощь страны, поскольку военное дело в XVIII в. становилось все более и более наукоемким. Разработки математиков способствовали повышению эффективности действий артиллерии и инженерных частей. Достижения химии находили применение в металлургии и в изготовлении пороха. Потребности навигации стимулировали развитие астрономии. Соответственно, многие крупные ученые работали в военных учебных заведениях, таких, например, как школа инженеров в Мезьере, где преподавали математики Г. Монж, Л. Карно, Ш. Боссю, или военно-морская школа в Рошфоре, где, как мы знаем, служил профессором Н.-Ш. Ромм, получавший за свой труд не менее 1000 экю (3000 ливров) в год[236]. Именно военные школы являлись наиболее оборудованными научными центрами во французской провинции.

Хотя научные разработки, так или иначе связанные с военным делом, и стояли для государства на первом месте, власти оказывали активную поддержку исследованиям и в других областях точных и естественных наук. Причиной тому была произошедшая в XVIII в. общая перемена отношения к деятельности ученых:

До этого времени научное знание оставалось неопределенным, маргинальным, замкнутым в узком кругу. Представители государственной власти, академические и университетские круги относились к нему с подозрением и высокомерием, церковь жестоко преследовала. Но в течение XVIII в. наука добилась подлинного триумфа. <…> У истоков столь быстрого успеха лежала весьма распространенная с некоторых пор идея о том, что естественные науки представляют собою важнейший инструмент трансформации окружающей действительности[237].

Власти разного уровня охотно шли на сотрудничество с ученым сообществом, что, помимо чисто практической пользы, служило повышению их собственного престижа. Например, высокая репутация А.Р.Ж. Тюрго как просвещенного администратора, созданная ему общественным мнением еще во время его интендантства в Лимузене, была во многом связана и с тем, что Тюрго охотно привлекал людей науки для решения различного рода хозяйственных задач (добычи каолина и производства фарфора, дорожного строительства и картографирования), и с тем, что он сам активно занимался научными разработками, имевшими прикладное значение[238].

Министры-реформаторы второй половины XVIII в., стремясь обеспечить благоприятное отношение общественного мнения к предлагаемым ими мерам, часто прибегали к рационалистической аргументации, хорошо знакомой читателям научной литературы, но радикально отличавшейся от традиционных формулировок[239]. Знания ученых широко использовались и в практических целях. Так, по заданию правительства Медицинское общество занималось разработкой мер, направленных на предотвращение эпидемий. Ученые из Королевской Школы мостов и дорог обеспечивали техническую основу развернутого государством широкого дорожного строительства. На королевских мануфактурах существовали лаборатории, где трудились такие специалисты по промышленной химии, как знаменитый Л. Бертолле. Иными словами, профессиональный ученый во Франции Старого порядка был, как правило, государственным служащим, и это обеспечивало людям науки не только материальный достаток, но и высокий социальный статус.

Растущий престиж профессии ученого породил во Франции последних десятилетий Старого порядка своеобразную моду на науку среди образованных слоев общества. Многие с удовольствием читали научно-популярную «Газету физики и естественной истории» (Journal de physique et d’histoire naturelle), издаваемую с 1771 г. аббатом Ф. Розье, принимали участие в деятельности распространившихся по всей стране местных академий и научных кружков, где ученые дилетанты выступали с докладами (как правило, представлявшими собой обычные рефераты) по естественным и точным наукам, ставили физические и химические опыты, надеясь благодаря счастливому случаю совершить какое-либо потрясающее открытие. Известный журналист Ж. Малле дю Пан так описывал это всеобщее поветрие: «Искусства, науки – повсюду сегодня изобилуют открытия, невероятные достижения, сверхъестественные таланты. Толпы людей всех сословий, никогда прежде не предполагавших быть химиками, геометрами, механиками и т. д., ежедневно выступают с сообщениями о чудесах разного рода»[240].

Профессиональные ученые достаточно настороженно отнеслись к подобной моде. Конечно, с одной стороны, это повальное увлечение наукой способствовало еще большему повышению их престижа и материального благосостояния. Многие из них, откликаясь на растущую общественную потребность в научных знаниях, читали открытые курсы лекций, проходившие, несмотря на достаточно солидную плату за вход, при большом стечении публики. Однако с другой стороны, по мере все более широкого распространения занятий наукой на любительском уровне все более заметной становилась тенденция к превращению сообщества профессиональных ученых в закрытую корпорацию. Уже в 1769 г. Академия наук предложила ряд структурных реформ, призванных усилить ее собственную независимость и самодостаточность. В 1775 г. ее члены заявили, что не будут больше терять свое драгоценное время, рассматривая заявки на вступление в нее от лиц, изучающих квадратуру круга, изобретающих вечный двигатель и занимающихся другими подобными химерами. Академия все активнее утверждала себя в роли хранительницы высшего, скрытого от профанов эзотерического знания и единственного арбитра, способного квалифицированно судить о том, что научно, а что нет. Войти в корпорацию можно было, только разделяя научную парадигму ее мэтров[241]. Но и для того чтобы постичь эту парадигму, требовалась специальная подготовка. Все более широкое применение в академической среде получал язык математического анализа, недоступный для непосвященных. То или иное положение признавалось истинным, только если могло быть доказано математическим путем. Все остальное – то, что не подлежало математической верификации, – пренебрежительно именовалось «метафизикой» и наукой не считалось[242].

У тех, кто мечтал о почетной и выгодной карьере ученого и пытался проникнуть в корпорацию, обосновывая свои амбиции иногда реальными, а чаще мнимыми заслугами, претензия Академии на право выносить вердикт о том, что научно, а что нет, не могла не вызвать раздражения. В историографии подробно описан случай Ж.П. Марата, настойчиво пытавшегося попасть в академики. Тщеславный неофит («Мои открытия о свете, – заявлял он, – ниспровергают все труды за целое столетие!»[243]) не стеснялся в средствах: анонимно публиковал хвалебные отзывы о собственных «достижениях», клеветал на оппонентов и прибегал к откровенной подтасовке результатов своих опытов[244]. После того как все его усилия окончились неудачей, он обрушился на Академию с гневными инвективами и во время Революции стал одним из наиболее ярых ее гонителей. Однако насколько его пример уникален? Был ли он просто невезучим одиночкой или же у границ «республики наук», как и у рубежей «республики изящной словесности», сформировался целый слой подобных неудачников, своего рода «лапласов сточных канав»?

К сожалению, я не знаю ни одной обобщающей работы, автор которой столь же подробно осветил бы проблему вертикальной мобильности в мире французской науки XVIII в., как это сделал Р. Дарнтон в отношении литературной «республики». Поэтому, благоразумно воздерживаясь от обобщений, я приглашаю читателя вместе рассмотреть один конкретный случай попытки провинциального интеллектуала проникнуть в круг профессиональных ученых – случай Жильбера Ромма.

* * *

Судя по тому, сколько необходимых для столичной жизни вещей Ромму пришлось покупать по приезде в Париж, прибыл он туда не слишком обремененным. Однако самое главное он с собой привез. Помимо небольшой суммы денег (в частности, 200 ливров на обустройство ему любезно ссудил Болатон[245]) это были рекомендательные письма. Похоже, их для него собирал если не весь Риом, то, по крайней мере, все его риомские друзья и знакомые. Перечень этих рекомендаций приводит М. де Виссак[246].

Г. Дюбрёль рекомендовал Ромма издателю «Литературного ежегодника» (l’Année litteraire) Э.К. Фрерону. Было бы, конечно, очень интересно узнать, каким образом скромный провинциальный почтмейстер, почти не покидавший Риома, сумел познакомиться со знаменитым журналистом, широко известным своими яростными нападками на Вольтера, но, увы, такой информации у нас нет. Де Виссак упоминает также об имевшемся у Ромма письме к «близкому другу Дюбрёля», астроному и натуралисту Дю Карла, однако точность этой информации вызывает серьезные сомнения, поскольку, как мы уже видели, Ромм хорошо знал Дю Карла еще в риомский период своей жизни, а потому едва ли нуждался в рекомендательном письме к старому знакомому.

Э. Дютур де Сальвер дал Ромму письмо к аббату Ф. Розье, издателю Journal de physique et d’histoire naturelle, где Дютур не раз печатал свои статьи. Хотя де Виссак не упоминает о каком-либо рекомендательном письме к знаменитому географу Жану Этьену Геттару (Guettard), которого Ромм посетил в первые дни своего пребывания в Париже, Ж. Эрар полагает, что оно было и что его также дал Дютур[247]. Предположение вполне логичное: Ж.Э. Геттар, написавший книгу об овернских вулканах, конечно же, должен был знать главного натуралиста Оверни.

Письмо к Ф. Вик д’Азиру Ромм, очевидно, получил от доктора А. Буара, являвшегося корреспондентом этого знаменитого врача. И наконец, по словам де Виссака, Жильбер имел также рекомендательные письма к жившим в Париже землякам – известным литераторам Ж.Ф. Мармонтелю, Ж. Делилю и А.Л. Тома.

Как видим, Ромм вез с собой рекомендации к «гражданам» обеих интеллектуальных «республик». Однако свое будущее он связывал лишь с одной из них – с «республикой наук», ибо к гуманитарному знанию молодой риомец испытывал глубокое отвращение, о чем честно сообщал Дюбрёлю:

Я ненавижу историю почти так же, как и обычную литературу! Хотите ли вы, чтобы я сам прокомментировал проклятие, каковое только что изрыгнул? Стишки, романы, большие и малые поэмы – все эти безделушки нашей литературы, в которых обычно восхищаются изяществом, свежестью, энергией, чистотой, яркостью, богатством содержания, гармонией стиля, для меня лишь несносная безвкусица. Чтение ее кажется мне занятием настолько пошлым, что все называемое в сем жанре гениальными творениями, все вызывающее благосклонную улыбку наших бабенок (femmelettes) и похвалы наших льстецов заставляет меня зевать до смерти. Я не нахожу здесь ничего, кроме слов и фраз, слов и фраз, да еще красивой бумаги. Вот мое кредо в отношении литературы…[248]

Извещая Дюбрёля, большого любителя истории, о выходе в свет нового исторического сочинения, Ромм не преминет добавить:

Здесь оно пользуется некоторым успехом, но я не могу высказать Вам свое суждение о нем, поскольку я его не читал и не думаю, что когда-либо наберусь терпения прочитать. После обычной литературы история – тот жанр, который мне более всего неприятен. Это, несомненно, мое предубеждение, но я думаю, что польза от подобного чтения никогда не искупает затраченного на него времени и той скуки, которую оно вызывает[249].

Естественно, при таком умонастроении и речи не могло быть о каких-либо планах самоутверждения в «республике изящной словесности». Целью Ромма были только науки. Именно так – во множественном числе, ибо ему еще предстояло сделать выбор, какой из них посвятить себя. Судя по переписке Ромма с друзьями, главной из стоявших перед ним задач было получить место, связанное с научными занятиями и обеспечивающее приемлемый доход. Именно из этого он исходил, решая, какой дисциплине отдать предпочтение.

Из чего ему предстояло выбирать? Учитывая характер полученного образования – в ораторианских коллежах, как уже отмечалось, большое внимание уделялось точным наукам, – можно было бы ожидать, что Ромм изберет себе профессиональное поприще, так или иначе связанное с математикой, которая в то время включала в себя три дисциплины: «геометрию», «механику» и «астрономию»[250].

Подобный выбор при благоприятном стечении обстоятельств сулил завидную карьеру. В научном сообществе второй половины XVIII в. математики играли ведущую роль, чему немало способствовало избрание в 1754 г. одного из них – Даламбера – непременным секретарем Королевской Академии наук. Язык математического анализа, как уже отмечалось, являлся тогда едва ли не единственным возможным языком научных исследований. Особое значение математике придавалось и в военных училищах, готовивших офицеров для наиболее наукоемких родов войск – артиллерии, инженерных частей и флота. Ее изучение, причем в гораздо большем объеме, нежели это требовалось для собственно военных нужд, позволяло выявлять наиболее способные кадры и давать им приоритет в продвижении по службе вне связи с их социальным происхождением[251]. Соответственно, для заполнения соответствующих преподавательских вакансий, достаточно неплохо оплачиваемых государством, существовал спрос на квалифицированных профессиональных математиков, каким, например, был Николя-Шарль Ромм. Но относился ли к таковым и его брат Жильбер?

В исторической литературе имя Ж. Ромма часто упоминается в неразрывной связке с определением «математик», которое обычно используется без пояснений, как если бы речь шла о самоочевидном факте. Между тем это отнюдь не так. Французский историк науки П. Крепель, детально изучив вопрос о том, насколько оправдано подобное определение по отношению к данному персонажу, пришел к выводу: «При нынешнем состоянии наших знаний у нас нет ни малейших оснований утверждать, что Ж. Ромм проявлял какую-либо творческую активность в области математики». Признавая, что младший Ромм был знаком с основными работами по математическому анализу 1760–1770-х гг. и в парижский период своей жизни «соприкасался» с академическим миром и с известными геометрами, П. Крепель, тем не менее, убежден, что его все же следует отнести скорее к «просвещенным любителям», нежели к «настоящим ученым»[252]. Что же касается расхожего определения будущего монтаньяра в качестве «математика», то оно, по мнению П. Крепеля, результат прежде всего недоразумения: некоторые авторы путали Жильбера с его старшим братом[253]. И хотя в последнем утверждении французский историк, на мой взгляд, излишне ригористичен, поскольку формальные основания называть Ж. Ромма «математиком» все же были – он давал частные уроки по этому предмету, однако в целом вывод о научном дилетантизме будущего монтаньяра оспорить довольно трудно.

Заметим, что к этому выводу П. Крепель пришел на основе анализа всего жизненного пути Ромма. Для раннего же этапа биографии нашего героя – этапа «завоевания» им столицы – квалификация Ромма в качестве «просвещенного любителя» и вовсе не вызывает сомнений. А это значит, что, не имея возможности похвастаться никакими научными заслугами, он мог рассчитывать на карьеру профессионального математика только при исключительно благоприятном стечении обстоятельств и чьем-либо высоком покровительстве. Пока же не появилось ни того ни другого, надо было подумать о чем-то более доступном.

Еще одной весьма перспективной с материальной точки зрения научной дисциплиной была медицина. Для успешной карьеры здесь требовалось не столько писать научные труды и совершать открытия, сколько иметь место практикующего врача. Таковое давало его обладателю высокий социальный статус и солидный доход. В ироничном описании Л.С. Мерсье врач того времени уже совсем не похож на лекарей предшествующего столетия – героев комедий Мольера, а скорее имеет сходство с великосветским щеголем: «Вместо важного человека со строгим, бледным челом и размеренной походкой, человека, взвешивающего свои слова и ворчащего, когда не используют его предписания, он [Мольер. – А.Ч.] увидел бы приятной внешности мужчину, который говорит обо всем, кроме медицины, изящно откидывает кружева, произносит острые словечки и старается обратить всеобщее внимание на крупный бриллиант, сверкающий на его пальце»[254].

Вот эту-то стезю Ж. Ромм, как следует из его переписки, и выбрал для себя по совету доктора Буара. Однако, прежде чем завести врачебную практику, требовалось получить медицинское образование. Ну а поскольку в Ораторианском коллеже Риома такого, естественно, не давали, Ромму в Париже предстояло начинать с нуля. Согласно «эдикту Марли» от 1707 г., подтвержденному в 1770 г., для получения медицинской степени человек, прошедший первую ступень университетского образования (философия), должен был учиться на медицинском факультете еще 3 года (12 триместров). В начале каждого триместра он записывался у докторов-регентов факультета на учебные курсы, каковые обязан был регулярно посещать, расписываясь в соответствующей ведомости. По истечении каждого из трех лет сдавали публичный экзамен. Обучение было платным: полный курс медицинского образования стоил в Париже около 5000 ливров. Далеко не у всех хватало сил и средств закончить учебу: в середине XVIII столетия до получения медицинской степени добиралось лишь 11 % из записавшихся на факультет[255].

Этот путь предстояло теперь пройти и Ромму.

* * *

Впрочем, для начала ему надо было обосноваться на новом месте, что весьма существенно опустошило его кошелек. На непомерные траты Ромм жалуется Дюбрёлю уже в первом письме из Парижа:

Путешествие стоило мне около ливра, включая питание и транспорт. Приехав в Париж, я должен был купить себе некоторые вещи, такие как шпага, сеточка для волос (bourse а cheveaux), шляпа, чтобы держать в руке (chapeau а mettre sous le bras)[256], пудра и т. д. Я заплатил за 15 дней, которые провел на улице Старого Монетного двора: после всего этого у меня осталось только семь с половиной ливров. С сегодняшнего дня у меня начинается месяц жизни в новой комнате без камина, куда я попадаю, лишь преодолев 70 ступенек. Я отдаю за нее 6 ливров в месяц. Еще 3 ливра идет на оплату парикмахера, который обязался причесывать меня три раза в неделю. Я распорядился подавать мне еду в комнату за 12 солей[257] в день, что составляет 18 ливров в месяц. Таким образом, не считая оплаты стирки и других подобных мелочей, я трачу 27 ливров в месяц. Не знаю, смогу ли я научиться в будущем тратить меньше, но пока не вижу для этого никакой возможности[258].

Такой возможности ему не представилось и в ближайшие месяцы. Необходимость следовать принятым в столице правилам светского тона и подготовка к учебе требовали все больше и больше затрат:

Что касается экономии, то моя собственная всё никак не приводит меня к уменьшению расходов. Текущая с потолка дождевая вода добавляет мне хлопот. Новые занятия, к которым я собираюсь приступить, делают необходимым посещение книжной лавки. Правила хорошего тона, которых необходимо придерживаться в Париже, порождают все новые потребности. Боюсь, все это скоро заставит меня увидеть дно моего кошелька[259].

Как видим, при всем стремлении к экономии Ромм не мог позволить себе сократить «представительские расходы». Ему вновь и вновь приходилось тратить и без того скудные средства на то, чтобы выглядеть, как принято в свете, поскольку главным его занятием в первые недели и даже месяцы после приезда в Париж были визиты к нужным людям и приобретение полезных знакомств. На примере Сюара мы видели, что это составляло необходимый этап завоевания столицы провинциалом. О своих успехах здесь Ромм методично отчитывался в письмах друзьям:

Не проходит и дня, чтобы я не завел какое-нибудь полезное знакомство. Я видел г-на Геттара, академика, человека такой приветливости и открытости, какие встречаются редко. Его речь искрится юмором. Совершенные им путешествия позволяют ему рассказывать о многом и всегда очень интересно; но больше всего меня в нем восхищает то, что он держится без всякой претензии, даже когда говорит самые замечательные вещи[260].

Подобные знакомства были полезны прежде всего тем, что по «принципу домино» влекли за собой новые. И если среди имевшихся у Ромма рекомендаций не было ни одной к математикам – элите научного сообщества того времени, то Ж.Э. Геттар взялся свести его сразу с тремя из них: с академиком Э. Безу, с Ш. Боссю и Ж.Ф. Мэром. Рекомендательные письма к тому же Ш. Боссю и к Ж.Ж. Лаланду (учителю своего старшего брата) Жильбер получил от знаменитого литератора Ж. Делиля, с которым познакомился у поэта и драматурга Б. Энбера (Imbert). Еще одному математику – члену-корреспонденту Академии наук святому отцу Ж.Э. Бертье – его обещал представить брат риомского каноника и натуралиста-любителя К.Н. Ординэра. В свою очередь Бертье должен был ввести Ромма в «святая святых» – к самому Даламберу, непременному секретарю Академии наук. Столь явное преобладание математиков среди новых парижских знакомых Ромма вполне могло навести его риомских друзей на мысль о том, что он оставил намерение преуспеть на поприще медицины и решил предпочесть ей математику, а потому Ромм спешил их в этом разуверить:

Боюсь, как бы такое множество покровителей не заставило Вас подумать, будто я тяготею еще и к математике. Ничего подобного: в своих действиях я руководствуюсь прежними мотивами. Мои амбиции не простираются дальше того, чтобы получить трех-четырех учеников, которым я бы посвящал 4 часа в день. Все остальное время отведено медицине, и у всех этих господ я интересуюсь только тем, что нужно для данной цели[261].

Впрочем, далеко не все парижские ученые проявляли такую же готовность помогать безвестному провинциалу, как Геттар. Например, Ш. Боссю, «после некоторого замешательства», ограничился дежурным обещанием сделать «что-нибудь» для молодого человека, буде подвернется такая возможность. Самолюбие Ромма было уязвлено:

Я никогда бы не почувствовал яснее разницу во влиянии геометрии и физики на характер человека, чем в присутствии двух этих господ [Ш. Боссю и Ж.Э. Геттара. – А.Ч.]. Какой контраст! Один, простой в обхождении и добрый, оказывает услугу из одного только удовольствия так поступить; другой делает ее не иначе, как демонстрируя свое превосходство. Похоже, геометр имеет право чувствовать себя настолько же выше других людей, насколько его дисциплина выше других наук; он не считается с полезностью каждой из них и не принимает во внимание то, что первый из людей может принадлежать к последнему из сословий, а последний человек может заниматься первой из наук[262].

Однако это было далеко не последним из разочарований Ромма. Столь же саркастический оттенок носит его рассказ о встрече с Даламбером. Когда именно она произошла, нам не известно, так как письмо с ее описанием до нас не дошло. Мы знаем о ней лишь по отрывку из этого послания, опубликованного М. де Виссаком без указания даты. Но, судя по тому, что уже в первом сообщении из столицы Ромм упоминает о предстоящей встрече с Даламбером, она, по-видимому, имела место в начальный период пребывания риомца в Париже.

Я видел Даламбера. Он позировал художнику, писавшему его портрет. Можно сказать, что его рост и физиономия составляют разительный контраст с умом и способностями, принесшими ему столь широкую известность. Если бы художник не держал в руке карандаш, я бы его принял за ученого, а Даламбера – за слугу. Отец Бертье, которому я обязан этой беседой, спросил у него, какого плана следует придерживаться в своих занятиях молодым людям, желающим освоить математику. Даламбер посоветовал для начала курсы Безу, для совершенствования – работы Жакье и Эйлера, а для стремящихся постичь все, что есть наиболее трансцендентного в математике, – свои собственные труды. Последнее показало мне, какого Даламбер мнения о себе[263].

Не слишком благоприятное мнение, составленное Роммом о Даламбере, отразилось и в его описании встречи с Ж.Ж. Лаландом, которое дошло до нас также исключительно благодаря де Виссаку:

В беседе он [Лаланд] хочет играть такую же роль, какую Даламбер играет в двух Академиях[264], членом которых состоит, – роль, так сказать, единственного судьи и руководителя. Тот, кто имеет несчастье ему [Даламберу] не понравиться, не понравится и обеим корпорациям. Он один занимается раздачей философских мантий и сажает в академические кресла не тех, кто этого заслуживает, а тех, кто его устраивает[265].

Неприятный осадок у молодого провинциала оставался даже после встреч с теми учеными, которые вели себя далеко не столь заносчиво, как знаменитые математики. Беседой с физиками Ф. Розье и Ж.Э. Сиго де Лафоном (Sigaud de Lafond) он остался в высшей степени доволен, но, тем не менее, по ее окончании грустно заметил в письме: «Можете теперь судить, сколько времени мне приходится терять, чтобы окучивать (cultiver) всех этих господ»[266]. Главное же, что понял Ромм в первые недели жизни в Париже: его здесь не ждали, и никто – даже люди, соблаговолившие принять в нем некоторое участие, – не горел желанием впускать его как равного в «республику наук». В том же первом своем письме из столицы он жаловался:

Меня начинает задевать отношение ко мне всех этих ученых. Мне самому неприятны попытки заинтересовать персон первого ранга судьбой мелкого провинциала, который, не имея денег в кошельке, хочет заставить Даламберов, Боссю, Геттаров хлопотать о том, чтобы ему эти деньги добыть. Судя по всему, в моем поведении есть нечто шокирующее. Меня обескураживает не то, что я не могу встретиться с этими господами, а то, что мне приходится делать это слишком часто[267].

В столице Ромм совершил и еще одно неприятное для себя открытие: оказалось, что «республика наук» отнюдь не являла собою идиллическое братство или хотя бы содружество интеллектуалов, каковым она представлялась из Риома ему и его друзьям, судившим о ней по восторженным описаниям литераторов. Напротив, сплошь и рядом оказывалось, что те или иные ученые питают к своим коллегам далеко не братские чувства. Вот как описывал это Дюбрёлю Ромм на примере Ж.Л. Бюффона:

У г-на Бюффона в Париже не столь много поклонников, как Вы полагаете и как я сам думал, когда был рядом с Вами. Каждый день его сочинение [ «Естественная история». – А.Ч.] подвергается нападкам за все новые ошибки и особенно за его Приложение к теории земли. Если бы г-н Бюффон находился в обществе теолога, метафизика, моралиста, физика, анатома, астронома и т. д. и каждый бы захотел высказать мнение о той части знаменитого сочинения, которая относится к сфере его собственной компетенции, то вскоре великий исследователь природы оказался бы повержен к стопам этих цензоров, и, похоже, подняться ему помогли бы только любители прекрасного стиля. Вы станете кричать о хуле. Когда-то и я кричал то же самое, но со временем мой голос стал звучать тише[268].

Это грустное наблюдение Ромм сделал несколько месяцев спустя после приезда в Париж. Однако с враждой между мэтрами «республики наук» ему пришлось столкнуться уже в первые недели своего пребывания в столице, о чем он также не преминул сообщить Дюбрёлю:

Не возлагайте, мой дорогой друг, слишком больших надежд на рекомендации, которые мне дают парижские ученые. Не все одинаково готовы выполнять то, что обещают, и не все могут это выполнить. Кроме того, я заметил между некоторыми из них антипатию, каковая Вас, быть может, удивит. Если меня кому-либо представило некое лицо или меня самого ему представляли, этого может оказаться достаточно для того, чтобы в другом месте меня не приняли. Такое со мною случалось не раз, особенно среди ученых первого ранга. А потому я жду гораздо большего от тех, кто держится с меньшей претензией, хотя имеет, быть может, на нее гораздо больше оснований. Меня преимущественно влекут к себе люди такого склада, как гг. Розье, Сиго де Лафон, Геттар, Дюпон[269].

Заметим, что среди перечисленных лиц нет никого из высшего эшелона научного сообщества Франции, каковой тогда составляли знаменитые математики. Правда, упомянутый Дюпон, как поясняет далее Ромм, тоже был математиком и даже ежегодно читал в Париже публичные курсы лекций по данной дисциплине, однако, помимо этой информации, никому из биографов Ромма ничего о Дюпоне узнать не удалось. И это при том, что для всех них, начиная с М. де Виссака, сей персонаж представлял особый интерес, ибо сыграл важную роль в жизни их героя. По-видимому, это был не слишком значительный член ученого сообщества, не оставивший сколько-нибудь заметного следа в анналах французской науки.

Однако то же самое отнюдь нельзя сказать о его следе в судьбе Ромма. Для последнего знакомство со скромным математиком, даже имени которого мы сегодня не знаем, имело гораздо более важные последствия, чем все встречи с великими – Даламбером, Лаландом и др. «Именно он, – писал Ромм о Дюпоне, – нашел мне ученика для занятий математикой, молодого человека двенадцати лет, проявляющего очень хорошие способности»[270]. Так у риомца появился постоянный источник дохода, что позволило ему, наконец, приступить к занятиям медициной. Но событие это имело и другое, еще более важное значение: отцом ученика Ромма был русский граф Александр Александрович Головкин. Тем самым волею случая Ромм вступил на путь, которым ему предстоит войти в русскую историю.

А.А. Головкин (1732–1781) был внуком Гавриила Ивановича Головкина (1660–1734), основоположника первого графского рода в России, государственного канцлера в царствование Петра Великого, Екатерины I, Петра II и Анны Иоанновны. Второй сын канцлера, Александр Гаврилович (1689–1660), был русским послом в Берлине, Париже и Гааге, но когда императрица Елизавета Петровна отозвала его в Россию, вернуться не захотел и остался в Голландии. Там-то и родился Александр Александрович. Юность его прошла в Голландии, затем с 1761 по 1770 г. он жил в Швейцарии, после чего обосновался в Париже, где и нанял для своего сына Георгия учителя математики – Жильбера Ромма[271].

Подробнее о развитии отношений Ромма с графом Головкиным будет сказано чуть позже. Пока же мы вернемся к первым неделям «завоевания» столицы молодым провинциалом. Шел уже второй месяц пребывания его в Париже, а к занятиям медициной, ради которых Ромм собственно туда и приехал (по крайней мере, так полагал доктор Буара), он еще и не приступал. Поэтому в письме от 2 ноября 1774 г. Буара счел необходимым подробно проинструктировать юного друга, у кого из парижских профессоров тому лучше заниматься, и посоветовал помимо анатомии и физиологии посвятить первый год учебы освоению химии и ботаники[272].

Постепенно жизнь Ромма вошла в обыденное русло. Получая небольшой, но регулярный заработок у графа Головкина, он смог, наконец, приступить к изучению медицины. В конце декабря 1774 г. Ромм описывает друзьям уже не единичные встречи с интересными и полезными людьми, а свой обычный распорядок дня. Иными словами, его существование приобрело определенную размеренность. Дабы читатель мог из первых уст узнать о суровых парижских буднях школяра-провинциала, приведу эту часть письма Ромма целиком:

Закончив личные дела, я в течение часа читаю по анатомии. В девять часов отправляюсь к г-ну Порталю[273], где нахожусь до десяти с четвертью, и так пять раз в неделю. Оттуда иду в Школу медицины слушать лекции г-на Дезессара[274] по химии. Я не могу посещать курс физиологии у г-на Моро, как собирался, ибо он начинает занятия в девять, одновременно с г-ном Порталем, а я предпочел последнего. По вторникам, четвергам и субботам я ухожу с лекции г-на Дезессара слушать курс г-на Ру[275], также по химии. В полдень иду к г-ну Головкину, куда добираюсь лишь без четверти час. Там я нахожусь до двух часов с лишним, а затем где-то часам к трем, иногда к трем с половиной возвращаюсь домой что-нибудь перекусить. В те дни, когда г-н Порталь читает лекции в Королевском коллеже, я отправляюсь туда после обеда. Остаток вечера у меня уходит на чтение дома. Дабы пережить зимнюю стужу, я купил полвоза дров[276] за 14 ливров. Два полена служат мне подставкой в очаге, и я позволяю им сгореть лишь тогда, когда становится слишком холодно; под рукой у меня всегда есть другие поленья, а вот нормальной подставки, совка и щипцов нет. Судите сами, какие трудности мне приходится преодолевать, чтобы испечь каштаны, присланные матерью. Я их кладу в огонь очень осторожно, но столь же легко вытащить их оттуда мне не удается. <…> Складная кровать, тюфяк, простыня и одеяло, никаких занавесок; добавьте сюда два стула, и у Вас будет полное описание моей обстановки, в которое, впрочем, точности ради нужно включить кувшин для воды и стакан.

Можете сами видеть, мой дорогой друг, какое предпочтение я отдаю медицине перед математикой и сколько у меня есть времени, чтобы поддерживать приобретенные здесь знакомства. Я никак не участвую в газете г-на Розье, чего от меня ожидают. Иногда он оказывает мне любезность, позволяя читать присылаемые ему мемуары, и это практически все, что я от него вижу.

Я имею привилегию слушать курс г-на Порталя бесплатно. Этими двумя сэкономленными луидорами[277] я обязан г-ну Сиго де Лафону. Несколько коробочек абрикосов[278] позволили бы мне отплатить этим господам за услугу.

Я сообщил Вам весь свой распорядок. Траты мои составляют, как уже говорилось, почти сорок франков в месяц; никакая экономия не позволяет сократить их еще больше. Я получаю экю за урок математики, каковых даю пять в неделю. Эти первые месяцы для меня довольно трудны из-за тех трат, которые мне пришлось сделать для приобретения скромной обстановки[279].

С началом нового, 1775 года Ромм нашел себе дополнительный доход:

Начиная с прошлого вторника я даю уроки трем ученикам, о которых Вам уже сообщалось[280]. Занимаюсь с ними от шести до семи часов вечера каждый вторник, четверг и субботу. Я беру с них также по экю за урок, что мне дает в месяц 36 ливров за всех троих. Однако я весьма опасаюсь, что с момента получения денег до момента их траты у меня будет проходить не много времени[281].

Впрочем, на этом возможности новых заработков для Ромма оказались исчерпаны, и не потому, что больше не находилось желающих брать у него уроки, а потому, что он сам больше не мог позволить себе тратить время на такие занятия без ущерба изучению медицины. Уже в феврале 1775 г. он отказался занять должность учителя математики в пансионе Ж. Роллена, предназначенном для дворянских детей, хотя место гарантировало ему жалованье в 800 ливров, а также бесплатное жилье и пропитание[282]. Возвращаясь к этому сюжету полтора месяца спустя, Ромм так поясняет мотивы своего поступка: «Медицина – вот что для меня главное»[283]. Еще через месяц он вновь отмечает: «Число моих учеников не изменилось»[284].

Похоже, его тогда действительно не занимало ничего, кроме постижения тайн врачебного искусства. В том же письме Ромм сообщает, что помимо лекций А. Порталя он, по совету доктора Буара, стал посещать курс анатомии профессора А. Пти в Королевском Ботаническом саду[285]. Хотя сам Ромм не дает в письмах никаких подробностей штудий, некоторое представление о них мы можем получить по уже неоднократно цитировавшимся мною «Картинам Парижа» Л.С. Мерсье. Их автор более чем выразительно описал, как проходили тогда занятия по анатомии:

Я всегда возмущался, видя, как профессор коллежа в конце годичного курса по физическим наукам венчает занятия варварским опытом: прибивает к доске за лапы живую собаку, вводит ей в тело, несмотря на ее жалобный вой, скальпель и обнажает внутренности. Профессор берет в руки трепещущее сердце. <…>

Изучающему анатомию приходится входить в сношение с подонками общества и торговаться с могильщиками, для того чтобы получать трупы. За неимением денег студенты сами перелезают ночью через ограду кладбища, воруют погребенное накануне тело, снимают с него саван. <…> Есть много общего между кладбищенскими воронами и учениками профессоров хирургии. Отправляясь на даровой урок анатомии, легко можно встретить на черном мраморе – страшно об этом подумать! – своего отца, брата или друга, только что погребенного и еще оплакиваемого. <…>

Для древних покойник являлся святыней; его с почестями возлагали на костер, а того, кто осмеливался поднять на него руку, считали за нечестивца. Что сказал бы древний человек, увидав обезображенный, изрезанный на куски труп и молодых хирургов с руками, оголенными по локоть и запачканными в крови, весело смеющихся во время всех этих ужасных операций[286].

Очевидно, именно так – «с руками, оголенными по локоть и запачканными в крови» – Ромм, как и другие будущие врачи, осваивал премудрости медицинской науки.

Пожалуй, единственное, что мешает представить его на изображенной здесь картине, это определение «весело смеющиеся». Образ Ромма плохо ассоциируется с весельем. И не только из-за того, что уже говорилось ранее о его меланхоличном характере и замкнутости, но и по тому, какой образ жизни он вел в Париже. Оказавшись в «столице мира» – городе, изобилующем удивительными красотами, самыми невероятными диковинками и увлекательными зрелищами, способными потрясти воображение далеко не одного лишь провинциала, но и людей, кое-что повидавших на белом свете, Ромм будто стеной отгородился от всего этого многообразия и, как рак-отшельник, затворился в раковине, посвятив все свое время исключительно занятиям наукой. На докучливые расспросы друзей о происходящем в Париже, о столичных зрелищах и модных новинках литературы и искусства он только недовольно отмахивался:

Хотя я и нахожусь в Париже, я так же далек от зрелищ, как и Вы, ибо по вполне понятным причинам не могу их посещать. Именно так произошло с автоматами[287], о которых Вы мне пишете; я знаю о них лишь то, что до меня донесла молва. <…> То же самое касается и Сен-Жерменской ярмарки[288]. Все, чего не видишь, кажется прекрасным, восхитительным, пробуждает страстные желания, которые часто оказываешься не в силах удовлетворить из-за недостатка… времени[289].

Впрочем, думаю, мотивы, по которым Ромм бежал развлечений, не сводились только к дефициту времени и средств (в столице было на что посмотреть и не платя денег), а в значительной степени определялись общим настороженно-неприязненным отношением выходца из глухой провинции, воспитанного в янсенистском духе набожности и аскетизма, к суетному образу столичной жизни с его показным блеском и возведенными в абсолют правилами этикета, с ни на миг не прекращающейся погоней за модой и все новыми впечатлениями. «Я считаю потерянными людьми тех, – пишет он, – кто начинает свой жизненный путь с пустопорожнего краснобайства и со зрелищ. <…> Наши парижане настолько подвержены нелепостям краснобайства, что от них не услышишь ничего, кроме элегантно выстроенных, напыщенных и лощеных фраз, лишенных чувства и глубины»[290]. В письмах Ромма то и дело пробивается откровенная неприязнь к этой «искусственной», «показной» жизни обитателей столицы: «Удивительно ли, – пишет он в июне 1775 г., – что в этом месте, где люди видятся друг с другом, только чтобы избежать скуки, которую испытывают при возвращении домой, где сердечные привязанности никогда не рвутся, потому что никогда не возникают, – чувства превратились в атрибут этикета и внешней благопристойности? Случись какое-либо счастливое или печальное событие – смерть или рождение, – каждый спешит расписаться в книге у портье, и Вас не простят до конца Ваших дней, если Вы пропустите эту нелепую церемонию»[291].

Свое пребывание в столице он рассматривал как вынужденное и временное, как необходимую ступеньку к будущей карьере, каковую он мыслил себе только в провинции: «Я, не питая больших надежд, жду, когда пробьет мой час. Он станет началом спокойной и счастливой жизни, которую нельзя обеспечить себе в Париже, где так мало времени остается для себя и где его столько приходится тратить на других, чтобы получить хоть сколько-нибудь благоприятный прием в обществе»[292].

Коробило Ромма и вольнодумство столичных жителей: Париж, пишет он, это – «город, где стыдятся придерживаться добрых принципов нашей религии, где самая слабая оппозиция взглядам современных философов становится причиной самых безжалостных проскрипций против соответствующей книги»[293].

Вообще о современных ему философах (Ромм даже как-то называет их «наши псевдофилософы»[294]), являвшихся властителями дум парижского света и законодателями интеллектуальной моды в столице, он пишет с плохо скрываемым раздражением: «Вы меня спрашиваете о нравах большинства наших литераторов. Существующее здесь представление о добрых нравах столь отлично от того, которому следуют в уважаемом обществе, что если Вы с ним еще не знакомы, то можно сказать: тут вообще нет никаких нравов, кроме тех, которые диктуются прихотью, модой или, скорее, тем, что называется “хорошими манерами”, а точнее – философией»[295]. Мне кажется, Ромм характеризует здесь скорее общий стиль столичной жизни, неотъемлемой частью которого являлась философия, нежели собственно содержание современных ему философских теорий, ибо с последними, если верить его словам, ему просто некогда было ознакомиться: «Занятия медициной, анатомией, математикой дают мне более чем достаточно оснований отказаться от чтения какой-либо еще литературы»[296].

Из всех столичных достопримечательностей, пожалуй, только различного рода достижения науки и техники вызывали у Ромма живой интерес. Так, побывав в Версале на деловой встрече, он осмотрел затем знаменитые парковые фонтаны и посетил не менее знаменитую тогда насосную станцию в Марли, о чем и сообщил в письме риомским друзьям[297]. Тех, вероятно, не вполне удовлетворил столь краткий «отчет» об увиденном в королевской резиденции, и они задали Ромму вопрос, который задавать явно не следовало, поскольку тот вызвал у него неподдельное раздражение:

Я удивлен Вашими упреками в том, что не сообщил Вам, видел ли я короля и королеву. Я их видел, так же как и всю королевскую семью, а еще я видел галерею, сады и зверинец Версаля, насосную станцию и сады Марли. Я рассказал Вам об этих последних, потому что мне доставило удовольствие описать их еще раз. Почему же Вы, хорошо разбирающийся в том, что заслуживает внимания разумного человека, иногда сами забываете о своих предпочтениях и задаете вопросы подобного рода?[298]

Из того, что Ромм счел ниже достоинства «разумного человека» праздно глазеть на королевских особ, думаю, едва ли стоит делать вывод о его критическом отношении к монархии[299]. Скорее здесь проявилась его общая нелюбовь к бесполезным зрелищам, нежели какая-либо скрытая оппозиционность властям предержащим, ведь в стремлении заручиться покровительством сильных мира сего, как мы сейчас убедимся, он ничего зазорного для себя не видел.

* * *

Для провинциала, приехавшего покорять Париж, необходимым условием успеха являлось покровительство какой-либо влиятельной персоны, согласившейся ввести неофита в высшее общество и стать, по крайней мере на первых порах, его проводником в извилистом лабиринте светской жизни. И если для Сюара, как мы видели, таким «ангелом-хранителем» был аббат Рейналь, то в судьбе Ж. Ромма ту же роль сыграл граф А.А. Головкин.

В дом Головкина Ромм попал, исключительно благодаря случаю (как оказалось, счастливому![300]), в качестве наставника сына хозяина, но уже довольно скоро изначально официальные отношения графа и нанятого им учителя – двух столь разных по происхождению и жизненному опыту людей – переросли в настоящую дружбу. Четыре месяца спустя после их знакомства Ромм писал землякам:

Г-н Головкин – мой друг. <…> Г-н Головкин осыпает меня любезностями. Я обедаю у него дважды в неделю, но он хочет, чтобы я бывал у него чаще. Он – человек просвещенный и любит говорить только о науках и об ученых. Беседы с ним мне бесконечно нравятся[301].

Впрочем, молодой риомец, несмотря на искреннее расположение к нему русского аристократа, никогда не забывал о разнице в их положении, что вызывало у него некоторую неуверенность относительно истинной природы и прочности этой странной дружбы, в чем Ромм и признался однажды Дюбрёлю:

Чем больше моему самолюбию льстит то представление, которое возникло у Вас об отношении ко мне г-на Головкина, тем скорее я обязан вывести Вас из заблуждения относительно предполагаемой Вами его дружбы ко мне или, точнее, четко очертить ее границы. Этот господин слишком хорошо воспитан и образован для убеждения, что некоторая учтивость, приветливость и непринужденность в общении необходимы только для того, чтобы прочнее привязать к себе лиц, приглашенных воспитывать его сына, и уменьшить их корыстолюбие, оказывая им уважение подобным образом. Я никоим образом не хочу думать, что г-н Головкин руководствуется подобными чувствами, даря мне свою дружбу. Мое уважение к нему не допускает такой мысли; и для меня самого она была бы слишком унизительна. Однако, полагаю я, вполне достаточно и того, чтобы его поведение можно было интерпретировать двояко и допускать обе версии, не отдавая предпочтение ни одной из них[302].

Однако в дальнейшем Головкин, похоже, так и не дал Ромму каких-либо оснований сомневаться в искренности своих чувств. Граф продолжал выказывать риомцу свое благорасположение, охотно делился с ним новостями, услышанными при дворе[303], приглашал погостить в своем загородном имении[304], ввел в круг своих друзей.

Именно через Головкина Ромм познакомился с его приятельницей и соратницей по различного рода филантропическим начинаниям Мари-Генриеттой-Августиной Рене, графиней д’Арвиль (1749–1836), которая вскоре также стала постоянной покровительницей молодого риомца. Эту просвещенную аристократку отличала, по свидетельству современников, масса достоинств. «Она имела привлекательную внешность, была умна, нежна, весела. Я не знала в обществе человека более надежного и приятного, чем она», – писала о ней мадам Жанлис в своих мемуарах[305].

Впервые имя графини д’Арвиль упоминается Роммом в послании от 30 сентября 1776 г.[306], но вполне возможно, что познакомились они гораздо раньше. В письме от 24 октября 1775 г. Ромм сообщает друзьям, что некая «уважаемая персона» хотела бы приобрести большую овернскую корову, дающую много молока[307]. Не исключено, что этой уважаемой персоной как раз и была мадам д’Арвиль, которая в то время занималась филантропическим проектом выкармливания коровьим молоком младенцев, брошенных матерями[308].

Неоднократные упоминания в письмах Ромма о дружбе с графом Головкиным и встречах с различными парижскими знаменитостями, видимо, произвели на его риомских корреспондентов излишне сильное впечатление, из-за чего у них сложилось явно преувеличенное мнение об успехах их земляка в покорении Парижа. Риомцы попросили Ромма оказать протекцию их общему другу Ж. Демишелю, человеку доброму, обаятельному и неглупому, но страшно невезучему как в семейной жизни, так и во всех коммерческих делах, которыми он пытался заниматься[309]. Ромм согласился помочь Демишелю устроиться на хорошую службу, но при этом счел необходимым заметить Дюбрёлю: «Позвольте мне Вам сказать, мой дорогой друг, что Вы питаете иллюзии относительно моего места в обществе; оно далеко не столь значительно, как Вы предполагаете. Я по-прежнему всего лишь очень скромный учитель математики, чей кредит столь же ограничен, как и состояние»[310].

Тем не менее наличие таких покровителей при королевском дворе, как граф Головкин и графиня д’Арвиль, давало Ромму важный козырь в той сложной игре по завоеванию столицы, которую он вел уже более полутора лет, – козырь, не использовать который было бы просто неразумно. И в начале 1776 г. Ромм предпринял попытку радикально изменить ситуацию, чтобы, не тратя годы на трудоемкое и дорогостоящее изучение медицины, обрести желанное место, дающее высокий общественный статус и достаток.

Его надежды были связаны с тем, что в период министерства Тюрго, возглавившего правительство Франции в 1774 г., между властью и научным сообществом установились особо тесные и доверительные связи. Выше уже говорилось о том, что французская политическая элита второй половины XVIII в. отличалась, можно сказать, демонстративным почтением к науке, однако даже на этом фоне период правления Тюрго выделяется как «золотой век» в отношениях государства и ученых.

С одной стороны, это было связано с личной позицией главы правительства: «Тюрго всегда проявляет живой интерес, когда речь идет о практическом приложении науки, будь то плавка стали на металлургическом заводе Бюффона <…> или оценка преимуществ и недостатков вымачивания конопли в проточной или непроточной воде»[311]. Поддержку генерального контролера финансов (так официально называлась должность Тюрго) получали не только научные изыскания, прикладная польза которых была достаточно очевидна, но и весьма рискованные начинания, на поверку оказывавшиеся авантюрами. Любопытно, однако, что даже многочисленные враги министра, не прощавшие ему ни одной ошибки в сфере экономики и финансов, не ставили ему в вину поддержку окончившихся неудачей дорогостоящих научных предприятий, руководствуясь, видимо, принципом, который сформулировал в этой связи известный журналист Л.П. Башомон: «Все, что идет на пользу науке, не может считаться бесполезным»[312].

С другой стороны, сами ученые и, в частности, руководители Академии наук считали Тюрго человеком своего круга и в большинстве с симпатией относились к его политике. «Послом республики наук» при генеральном контролере финансов выступал его друг и ближайший помощник, знаменитый математик М.Ж.А.Н. Кондорсе. «Это ученый муж, вечно поглощенный вычислениями и таблицами, вкладывающий свое личное честолюбие в упорядочение мер измерений, человек, которого Тюрго занимает и который занимает Тюрго самыми разнообразными научными проблемами, как самыми абстрактными, так и самыми практическими: таблицами импорта леса, улучшением мер емкости для вина, а затем переводами произведений Эйлера, учением о гидравлике аббата Боссю, терапевтическим методом лечения опущения желудка Готье и тут же планом Лонпандю, который должен обеспечить водный путь из Лиона в Гавр через Париж…»[313]

Впрочем, горячие симпатии к Тюрго испытывали не только великие парижские ученые, но и провинциальные любители наук из Риома. В тех спорах, которые развернулись во Франции вокруг реформ Тюрго, товарищи Ромма безоговорочно причислили себя к «тюрготистам», и Дюбрёль как-то даже попенял своему другу за то, что тот позволил себе критические высказывания в отношении отдельных аспектов политики этого министра. Ромму пришлось оправдываться: «Я счел бы себя оскорбленным, мой дорогой друг, если бы кто-то другой, а не Вы, назвал меня “антитюрготистом”, и я бы потребовал у него объяснения причин подобного поношения; Вам же я лишь напомню о своих предыдущих письмах, где мне приходилось говорить о г-не Тюрго»[314].

Действительно, Ромм с большим интересом и сочувствием наблюдал за действиями Тюрго и постоянно сообщал друзьям новости об отношении к нему двора и о его очередных политических шагах[315], но, в отличие от земляков, не причислял себя ни к одной из «партий»: ни к приверженцам Тюрго, ни к противостоявшим им сторонникам Ж. Неккера: «Вы меня упрекаете, – писал он Дюбрёлю, – в том, что я, по Вашему убеждению, встал на сторону Неккера».

И как я мог это сделать? Я не читал ни Бодо, ни Дюпона, ни Неккера, ни Сори, ни Кондорсе[316] и совершенно не хочу этого делать. Со всех сторон мой слух терзают крики спорщиков, не вызывая у меня, однако, ни малейшего желания ознакомиться с аргументами тех или других. Я не думаю, что для человека, стремящегося сделать карьеру в области, диаметрально противоположной политике, коммерции и финансам, жизненно необходимо вставать в ряды той или иной партии[317].

Тем не менее и в сфере науки, хотя она и представляла собою, по мнению Ромма, «диаметральную противоположность политике», поддержка власть имущих была необходима для успешной карьеры. Ромм это отлично понимал и достаточно рано стал обзаводиться знакомствами в окружении министра. Уже в марте 1775 г. он вместе с М. Болатоном де ла Першем (парижским кузеном риомского Болатона) посетил в Версале его родственников – Дюпре де Лиля, врача при дворе графа Прованского, и Леклерка, бывшего помощника генерального контролера финансов Террэ[318], предшественника Тюрго. Через Леклерка Ромм познакомился с г-ном Пэзаном (Pesant), секретарем Тюрго[319]. Однако это знакомство каких-либо существенных последствий не имело. Возможно, потому что Ромм еще не решил, каким образом можно побудить министра принять участие в судьбе безвестного провинциала.

Лишь год спустя Ромм подготовил проект, достаточно конкретный и масштабный для того, чтобы привлечь внимание главы правительства, и с ним при поддержке влиятельных покровителей обратился к Тюрго. Идея Ромма, по словам де Виссака, состояла в радикальном преобразовании существовавшей в Риоме «Академии манежа», где с начала XVII в. обучали молодых дворян верховой езде и фехтованию. После создания в 1776 г. в овернском местечке Эффиа на базе местного ораторианского коллежа военной школы «Академия манежа» фактически стала ее подразделением. Ромм же предложил учредить в Академии кафедру математики и экспериментальной физики, которая должна была решительно изменить содержание и качество образования в этом учебном заведении. Сам он выразил готовность взять на себя ответственную и почетную миссию руководителя этой кафедры[320].

Я не случайно использовал формулировку «по словам де Виссака», так как этот историк имел в своем распоряжении наиболее широкий круг документов, имеющих отношение к «академическому проекту» Ромма. Сегодня же мы располагаем только рядом писем Ромма Дюбрёлю, где упоминается об этом предприятии. Первое из них датировано 4 мая 1776 г. Начинается оно с такой фразы: «Мой дорогой друг, Вы оказали мне величайшую услугу, передав информацию о проекте, которую я Вам доверил, тем уважаемым людям, коих Вы мне назвали в своем последнем письме»[321]. Иными словами, задумка Ромма уже обсуждалась ранее в их переписке – в тех ее фрагментах, которые до нас не дошли.

Но как долго к тому времени Ромм занимался данным проектом? Об этом мы можем только догадываться, поскольку соответствующие документы, цитируемые де Виссаком, не датированы. О том, что к подготовке «академического проекта» Ромм приступил достаточно заблаговременно, мы можем косвенно судить по снижению его активности в изучении медицины. Последние по времени аттестации о сдаче экзаменов, находящиеся в архиве Ромма, датированы июнем – июлем 1775 г.[322] А это дает основание предположить, что если он и записался на курсы следующего триместра, то осваивал их не настолько прилежно, чтобы подготовиться к итоговым экзаменам. Конечно, не стоит упускать из виду и вероятность того, что аттестации за более поздний период все же существовали, но в дальнейшем были просто утрачены. Однако в уже упоминавшемся письме от 4 мая 1776 г. есть фраза, которая, похоже, является ответом на выраженную друзьями Ромма озабоченность относительно состояния его медицинских штудий: «По поводу медицины я считаю так же, как и Вы; но боюсь, у меня не будет недостатка во времени, необходимом для завершения курсов, на которые я записался. Однако нам придется решать этот вопрос, только если дело получит благоприятный исход, в чем пока еще можно сомневаться»[323].

По-видимому, Дюбрёль выказал обеспокоенность тем, что Ромм, занимаясь своим «академическим проектом», забросил изучение медицины, почему тот и уверяет его, что, пока проект не принят, времени для занятий хватает, и только если задуманное увенчается успехом, тогда и придется решать, как быть дальше. Иначе говоря, какое-то основание для беспокойства у друзей Ромма все же было, и, вполне возможно, отсутствие в его архиве аттестаций за период после июля 1775 г. связано именно с тем, что занятость подготовкой «академического проекта» заставила Ромма отодвинуть медицину на второй план. Если это предположение верно, подготовка проекта заняла как минимум несколько месяцев.

Впрочем, учитывая то, какие силы Ромм мобилизовал на данное предприятие, о меньших сроках говорить довольно сложно. По словам де Виссака, Ромм для продвижения своей идеи привлек в Париже графиню д’Арвиль, Даламбера, Кондорсе, уже известного нам математика Ш. Боссю и г-жу А.К. Гельвеций, вдову философа К.А. Гельвеция и хозяйку модного салона[324]. Историк не упоминает здесь графа Головкина, но трудно представить себе, чтобы тот мог остаться в стороне от дела, имевшего столь важное значение для его друга. Тем более что граф, как отмечалось в одном из писем Ромма, имел непосредственный выход на генерального контролера финансов[325]. Впрочем, кто бы ни входил в это «лобби», всех их надо было сначала убедить в обоснованности проекта и в необходимости оказать ему поддержку, для чего, разумеется, требовалось время. И только после этого можно было обращаться собственно к главе правительства.

Оригинал мемуара с изложением проекта, который Ромм подал министру, до нас не дошел. Мы можем судить об этом документе только по двум фрагментам, опубликованным де Виссаком:

Разве не заслуживают особого покровительства экспериментальная физика, которая учит познавать природу, и математика, направляющая физику в ее исследованиях? Их полезность более чем убедительно доказана многочисленными примерами применения в ремеслах, а также тем, что они наилучшим образом способствуют развитию мышления и приучают ум отделять истинное от вероятного. Подтверждаемые нашими ощущениями и имеющие практическую пользу выводы физики слишком тесно связаны с абстрактными положениями математики для того, чтобы можно было разделить эти две науки, одна из которых является инструментом другой.

Эти соображения, относящиеся ко всем провинциям, имеют особое значение для Оверни. У ее обитателей нет другой возможности стать полезными обществу, кроме как найти себе место в каком-либо из судебных учреждений. Многочисленное население, поглощающее все плоды земледелия своей области, превратится в источник богатства для государства, если обратить праздную молодежь к ремеслам и наукам. Юные дворяне, чтобы подготовиться к военной службе, которая обычно становится их уделом, не имеют иного учебного заведения, кроме Академии верховой езды. Но разве не будет более последовательно решена задача, которую ставило перед собой правительство, создавая этот институт, если дополнить его кафедрой математики и физики? Война превратилась в сложное искусство и требует специальных знаний, с тех пор как ее возвели в систему[326].

Помимо парижан Ромм попытался заинтересовать своей идеей и овернскую элиту. По свидетельству де Виссака, он обратился за содействием к влиятельным нотаблям Риома, с которыми поддерживал добрые отношения: к П. Андро, заместителю мэра города, и Ф.Г. Деведьеру, советнику президиала. Кроме того, Ромм направил послание с изложением своего проекта высшему должностному лицу провинции – интенданту Оверни Ш.А.К. Шазера (Chazerat), где, в частности, говорилось:

Создание подобного учреждения [кафедры физики и математики. – А.Ч.] имело бы неисчислимые последствия. Жители, став более умелыми и просвещенными, превратили бы обширные болота, коими изобилуют окрестности Риома и Клермона, в сельскохозяйственные угодья. Всевозможные плоды земледелия, которым природа здесь благоприятствует и которые пока известны лишь натуралистам, позволили бы заложить несколько мануфактур. Для процветания же торговли осталось бы лишь построить новые дороги и сделать реки более судоходными[327].

Для продвижения проекта в Оверни были задействованы и риомские друзья Ромма, о чем мы можем узнать все из того же письма Дюбрёлю от 4 мая:

Я никогда не смог бы надеяться добраться до господина Шазера и ознакомить его с моим проектом, каковой считаю полезным для провинции, если бы Вы мне не помогли со всем усердием и благоразумием. Я Вам весьма обязан и за то рвение, которое господин Андро проявил в осуществлении этого дела. Он слишком хороший гражданин, чтобы не воспользоваться случаем сделать для нашего города какую-либо полезную вещь, чем, несомненно, стало бы создание в Риоме подобного учреждения, судьба которого, думаю, теперь зависит от г-на Интенданта. <…>

Я буду Вам бесконечно признателен, если Вы дадите мне знать как можно скорее, когда г-н Интендант получит от Тюрго письмо на сей счет, а также, если будет возможно, в каких выражениях министр его составит, и затем – ответ г-на Шазера. Инструкции, которые я Вам дал в моем последнем письме, – не более чем общие наметки, которые Вам будет гораздо легче развить, чем мне. Но я предоставляю гг. Буара, Болатону и Вам руководство всем. Я не хочу участвовать ни в чем таком, что Вы сможете сделать лучше меня[328].

Со своей стороны А. Буара сообщал, что к продвижению проекта подключены мэр Риома П.А. Дюдефан и ряд муниципальных служащих: все готовы действовать, как только к интенданту поступит соответствующая бумага от генерального контролера финансов[329].

Как видим, Ромм подошел к делу весьма обстоятельно. Прежде всего это относится к обоснованию им самой идеи. На сей раз он выступал не в качестве «мелкого провинциала», который просит столичных ученых помочь ему добывать средства к существованию, а в качестве благодетеля родной провинции и даже государства в целом, поскольку реализация плана должна-де привести к экономическому подъему в одной из беднейших областей королевства. Не может не впечатлять и организационное обеспечение проекта: для его реализации Роммом были задействованы все связи, приобретенные за полтора года пребывания в столице, и все те, которые он сохранил в Риоме.

На карту было поставлено будущее Ромма, и ради успеха он готов был пожертвовать многим. Увлеченный задуманным, он не только забросил свои занятия медициной, но и отклонил выгодное предложение, полученное в самый разгар кампании по продвижению «академического проекта». По иронии судьбы, именно в этот момент его пригласили возглавить кафедру математики в одной из только что созданных в провинции военных школ. Где именно находилась та школа и от кого исходило приглашение, мы, к сожалению, не знаем, но, судя по реакции Ромма, предложенное место было далеко не столь привлекательно, как то, к которому он стремился, продвигая свой проект. И Ромм решительно отверг эту синицу в руке, предпочтя ей журавля в небе:

Кафедра математики в провинции с жалованьем в 1200 или 1500 ливров, может ли она заменить те возможности различного рода, которые открывает пребывание в Париже? Я, не колеблясь, ответил отказом. Но я хочу знать, что об этом думают мои друзья. Сообщите эту новость наименее болтливым, каковых не так много, и дайте мне знать их мнение, которое всегда мне служит компасом[330].

Говоря об открывающихся в Париже возможностях, Ромм, скорее всего, подразумевал именно те, что были связаны с реализацией его проекта, поскольку собственно к парижской жизни он, как мы ранее видели, тяги не испытывал, да и увенчайся успехом его план, ему все равно пришлось бы покинуть столицу.

Ответ Дюбрёля не сохранился. Но, судя по следующему письму Ромма, друзья не поддержали его выбор[331], видимо, сомневаясь в успехе «академического проекта» из-за ослабевавших день ото дня позиций Тюрго. Ромм поспешил их уверить, что положение в государстве не столь печально, как им кажется, а сам он не собирается отказываться от своих намерений:

Полагаю, что не оставил у Вас никаких сомнений относительно принятого мною решения не занимать кафедру математики, о котором я рассказал в своем последнем письме. Я Вам написал о нем только потому, что обещал сообщать Вам и другим лицам, питающим ко мне добрые чувства, о том, что здесь делают для меня. Было легко предвидеть мнение этих господ и, соответственно, мне было легко принять решение. Полагаю, Вы ошибаетесь, мой дорогой друг, считая, что реформы министра еще недостаточно прочны. Они имеют слишком справедливые и слишком хорошо осознанные нашим молодым монархом основания, чтобы существовать столь же долго, сколько будут царить на троне здравый смысл, справедливость и гуманность, а сам трон не будут окружать лесть, корысть и интриги. Думаю, таково ныне положение дел[332].

Каково же было потрясение Ромма, когда после такой жертвы и после всех предпринятых усилий его план потерпел крах: 12 мая 1776 г. король отправил Тюрго в отставку. Написанное по горячим следам послание Ромма передает его смятение чувств и отчаяние, вызванные крушением надежд, но также свидетельствует о желании сохранить лицо даже в самых неблагоприятных обстоятельствах:

Мой дорогой друг, я более не могу надеяться вернуться на родину в звании физика. Опала г-на Тюрго так же отдалила меня от [осуществления] моего проекта, как этого доброго министра от двора. Я придерживаюсь слишком высокого мнения о Вашей рассудительности и Вашей любви к добру, чтобы думать, будто Вы не потрясены этой переменой. Каждый добрый гражданин ощущает утрату, которую понесла нация, и должен оплакивать того, кто нашел столь благое применение доверию своего господина и, быть может, первым понял истинную причину, по которой ремесла и науки представляют интерес для власти и заслуживают ее покровительства. Но он сделал, несомненно, слишком большой шаг вперед, упустив из виду, что за долгое время нация привыкла продвигаться к благу медленно. Когда кто-то думает не так, как основная масса людей, он рискует стать жертвой ее эмоций. Это событие должно было бы особенно больно ударить по мне, поскольку лишило меня бесценного преимущества жить в кругу семьи, занимаясь делом, наиболее отвечающим моим интересам и состоянию моего здоровья. Тем не менее это – не самая тяжкая из ран, нанесенных мне произошедшей катастрофой. Меня уберегло то, что я не возлагал чрезмерных надежд на дело, зависевшее от слишком многих лиц и слишком многих обстоятельств, чтобы можно было быть уверенным в его успехе. Привыкнув к достойной умеренности, я был настолько ошеломлен открывшейся мне благоприятной перспективой, что не осмеливался в нее поверить. Зато теперь мне, к счастью, не нужно перестраиваться: мое честолюбие совершенно не пострадало. Я буду безропотно ожидать от Провидения решения своей участи: глупо было бы считать себя гарантированным от неудач и превратностей, сопутствующих деяниям человека. Только пробившись сквозь толпу и пережив взлеты и падения, можно добраться до предначертанной нам обители. Страдания и горести человека проистекают не столько от самих бед, переживаемых им на протяжении его жизни, сколько от того, что он не может их предвидеть[333].

Впрочем, Ромм оправился от удара достаточно быстро и вскоре предпринял попытку реанимировать свой проект. В сентябре 1776 г. он направил соответствующий мемуар новому контролеру финансов Ж.Э.Б. Клюни[334]. У нас нет документов, отражающих реакцию риомских друзей Ромма на этот новый демарш, но, судя по его письму от 15 октября, она, похоже, оказалась не слишком благоприятной. И их вполне можно понять: уже не один месяц Ромм носился с проектом, который хотя и сулил ему в случае успеха быструю и успешную карьеру, но имел на такой успех слишком гипотетические шансы, в то время как практически заброшенное им изучение медицины обещало пусть и не столь быстрое, но все же гораздо более надежное социальное восхождение. Вот почему Ромм счел необходимым подробно изложить Дюбрёлю свою позицию по данному вопросу. Характерно, что в его аргументации теперь отчетливо слышны новые мотивы. С одной стороны, он доказывает, что руководство кафедрой ему не только не помешает в изучении медицины, а, напротив, создаст для этого наиболее оптимальные условия:

Вы не перестаете, мой дорогой друг, критиковать меня. Вы проявляете жестокость, подозревая меня в недостаточном уважении к советам человека, которого я всегда буду любить и почитать [очевидно, речь идет о докторе Буара, главном стороннике выбора Роммом карьеры врача. – А.Ч.]. Я заглянул себе в душу и могу признаться Вам со всей искренностью, на какую способен, что не виновен в подобном проступке: нет, мой дорогой друг, я совершенно не отказываюсь от медицины и даже не думал отказываться. Мой демарш перед г-ном Тюрго, который я повторил перед г-ном Клюни, этого не предполагает. Я, как и Вы, ощущаю потребность в независимости, особенно необходимой для того, чтобы совершенствоваться в профессии, которая, обеспечив мне более прочное положение, позволит заполнить то свободное время, какое непременно даст мне искомое мною место[335].

С другой стороны, Ромм делает акцент уже не столько на личном, сколько на общественном значении проекта – мотив, который раньше звучал у него преимущественно в обращениях к официальным лицам, но не в частной переписке:

Прежде всего я скажу Вам, что, ходатайствуя о создании кафедры математики и экспериментальной физики, я совсем не имел в виду просить ее исключительно для себя. Я думал о том, что многочисленное население провинции нуждается и в иных ресурсах помимо тех, которыми природа одарила эту плодородную почву; о том, чтобы поднять там престиж наук и ремесел, пробудить усердие, которое позволит однажды получить плоды, известные пока только натуралистам, – это проект, достойный того, чтобы им занялся министр. Выдвигая идею создания кафедры, я открывал лишь часть проекта, включающего в себя создание учреждений всех видов. Медицина тоже входит в мои планы, предполагающие ходатайство о создании кафедры акушерства. Там нет никакого интереса к наукам? Задача тех, кто осознает подобный недостаток провинции, этот интерес пробудить. Чего не знают, того не любят[336].

Но и этот демарш Ромма окончился ничем. Уже в следующем письме он сообщил Дюбрёлю, что министр Клюни скончался[337]. Приходилось опять все начинать заново. Впрочем, упорный риомец не опустил руки, а попытался получить поддержку «академического проекта» уже у следующего генерального контролера финансов Л.Г. Табуро де Рео и у директора казначейства Ж. Неккера. Однако на сей раз вместо «лобовой атаки» он применил тактику постепенной «осады»:

У меня есть четверо или пятеро людей в окружении гг. Неккера и Табуро, ожидающие подходящего случая, чтобы начать действовать. Это позволяет мне не выступать ни с какими ходатайствами, что полностью меня устраивает. Буду Вам подробно сообщать все, что относится к этому делу[338].

Тем же письмом Ромм дает новые инструкции друзьям относительно их дальнейших действий:

Вы меня очень порадуете, добыв какую-либо секретную информацию о ресурсах провинции, которые можно было бы использовать для известного Вам учреждения. Нет ли чего-либо в коллеже Бийома? Нельзя ли узнать, каково отношение ко всему этому г-на Шазера? Его одобрение важнее, чем чье бы то ни было, и является условием успеха[339].

Но месяц шел за месяцем, наступил уже следующий, 1777 год, а никакого прогресса в осуществлении задуманного не наблюдалось. В конце января Ромм писал Дюбрёлю: «Я ощущаю, мой дорогой друг, сколь далека идея проекта от общего одобрения и от исполнения. Первые шаги имели оглушительный успех, но чем большим оказывается число лиц, от которых зависит благоприятный исход дела, тем он становится дальше»[340].

Впрочем, Ромм тогда еще продолжал верить в успешное завершение предприятия и вновь инструктировал друга, как добиться «полного одобрения г-ном Шазера» столь важного для Риома начинания. Особое значение Ромм придавал содействию проекту со стороны уже упоминавшегося риомского нотабля П. Андро.

Однако два месяца спустя мы видим разительную перемену в настроении нашего героя, отразившуюся в письме Дюбрёлю: «Не думайте больше о проекте, мой дорогой друг, я уже давно выпустил его из виду. Присутствие тех, кто, по Вашему убеждению, должен был ускорить его осуществление, привело, напротив, к тому, что отдалило его навсегда»[341].

К сожалению, дальнейшее содержание послания довольно слабо объясняет столь загадочно звучащее вступление. Мы узнаем только, что Ромм встретил в Париже Андро, и тот не проявил такого интереса к проекту, какой Ромм, со слов Дюбрёля, предполагал у него найти. Точнее сказать, не проявил вообще никакого интереса: «мы говорили только о дожде и хорошей погоде»[342]. И после этой беседы «ни о чем» Ромм отказался от идеи, реализации которой добивался в течение года. Чтобы понять мотивы такого решения, которое со стороны выглядит довольно странным, очевидно, надо знать контекст, в котором оно принималось, представлять себе, как вообще обстояли на тот момент дела с проектом. Однако имеющиеся в нашем распоряжении источники такой возможности нам не дают, поэтому мы можем лишь констатировать: предприятие, которому Ромм посвятил целый год жизни, ради которого оставил занятия медициной и с которым связывал столь большие надежды, окончилось неудачей.

* * *

Сколько-нибудь ясное представление о том, как прошел для Ромма 1777 год, составить по его письмам трудно. Они после крушения «академического проекта» надолго становятся весьма краткими и малоинформативными: главная их тема – приобретение книг по разным научным дисциплинам и их пересылка из Парижа в Риом и в обратном направлении. Если Ромм и предпринимал в тот период какие-либо новые шаги, чтобы попасть в «республику наук», то они не нашли отражения в его корреспонденции и, соответственно, остались нам неизвестны.

Впрочем, какие бы шаги ни были сделаны, сколько-нибудь заметных перемен в положение Ромма они не внесли, и примерно с середины 1778 г. его будущая карьера вновь стала предметом активного обсуждения в корреспонденции с друзьями. Судя по ответам Ромма, риомцы сетовали, что он, увлекшись слишком широким спектром наук, забросил занятие той из них, которая с наибольшей вероятностью могла бы обеспечить стабильное будущее – медициной, и советовали остановиться на чем-то одном, к чему особенно лежит душа. Ромм спорить не стал и с готовностью признал критику вполне обоснованной: «Все, что Вы мне сказали в своем последнем письме относительно медицины, является ли это результатом Ваших собственных размышлений или результатом разговоров с г-ном Буара, доставило мне особенно большое удовольствие тем, что оно совершенно бесспорно. Вы дали мне еще одно доказательство Вашей искренней озабоченности моей судьбой…»[343]

Тем не менее далее Ромм сообщал, что испытывает «пылкий интерес» ко всем наукам и сконцентрироваться на какой-то одной ему трудно, ибо хочется познакомиться со всеми. Эту же тему он развил и в другом письме летом 1778 г.:

Вам говорят, что мне слишком нравится занимательная сторона наук и что я недостаточно стараюсь сосредоточиться на чем-то определенном. Подобное суждение вправе выносить только очень просвещенный человек, ибо только очень просвещенный человек может отделить занимательное от полезного или, точнее, полезное от того, что есть в науке приятного; ведь полезное является одновременно и занимательным для того, кто хочет научиться. <…> Мое образование – вот моя единственная цель, единственная страсть. Все новые открытия и всё, что хоть сколько-нибудь выглядит полезным, вправе претендовать на мое внимание, и я со страстью занимаюсь такими предметами. Если в этом моя вина, то я ее признаю, но я ее разделяю с весьма уважаемым мною классом любознательных людей, не знающих другого наслаждения, кроме как приобретать все новые знания. <…> Универсальность – моя слабость. Я бросаюсь очертя голову за всем, что мне кажется интересным, не задумываясь, проливает ли это какой-либо дополнительный свет на ту дисциплину, которая должна обеспечить мое положение. Но не думайте, что в поиске для себя постоянного места, каковой Вы мне очень правильно рекомендуете, я теряю хоть мгновение[344].

Увлечение самым широким спектром научных дисциплин действительно не приближало Ромма к превращению в полноправного «гражданина республики наук», ибо он по-прежнему чувствовал себя всего лишь просвещенным дилетантом, и, по-видимому, не без оснований. Весьма характерны в данной связи те ощущения, которые он испытывал в беседе на научные темы со своим старым знакомым Дю Карла, заметим, далеко не самым крупным из ученых того времени:

Я чувствовал себя, как нерадивый ученик, у которого проверяют домашнее задание. С ним [Дю Карла] надо было говорить о химии и особенно о великих движениях материи, а мне нечего сказать о химии, кроме скучного и педантичного повторения того, что давно уже известно. Новые открытия можно оценивать, только видя их связь со старыми, что требует углубления в детали, а я не могу и не хочу этого делать[345].

После того как Ромм отказался от занятий медициной, но не преуспел в других науках, ему оставалось лишь надеяться на счастливый случай – на успех какого-либо начинания, подобного «академическому проекту». Однако такой успех зависел уже не столько от самого Ромма, сколько от сочетания сил и влияний в высших сферах власти, куда риомец доступа не имел и где его интересы представляли его покровители. Но вероятность благоприятного совпадения звезд на этом небосклоне была не слишком высока, и, соответственно, перспективы карьеры Ромма оставались более чем туманными. Тем же летом 1778 г. он так писал об этом Дюбрёлю:

Я получил, мой дорогой друг, письмо г-на Буара. Его советы кажутся мне весьма мудрыми. Продиктованные дружбой и искренностью, они заставляют меня стыдиться, но и утешают. Да, мой дорогой друг, я краснею от того, что моя карьера продвигается столь медленно. Я чувствую, что слишком сильно полагался на обстоятельства. Увлеченный множеством проектов, отвечавших моим склонностям и вселявших в меня надежды, я до последнего времени считал, что вот-вот обрету достойное положение, не связанное с медициной, но, к сожалению, слишком зависевшее от решения министров. Несколько раз я получал от них обещания, но опыт ценой времени, потерянного для других дел, научил меня, что при дворе ничто не ценится меньше обещаний[346].

Шансы Ромма на успешную карьеру становились все призрачней. После первых успехов в «штурме» Парижа, когда молодой провинциал сумел обосноваться в столице, обзавестись полезными знакомствами и покровителями, найти себе скромный, но постоянный заработок и приступить к занятиям медициной, дальнейшее его продвижение к поставленной цели явно застопорилось. После четырех лет пребывания в столице положение Ромма оставалось практически столь же неопределенным, как и после первых четырех месяцев.

Врачом он не стал и, похоже, распрощался с надеждой на это. В последний раз о гипотетической возможности получения такой профессии Ромм упомянул в своей переписке на исходе 1778 г., когда сообщил друзьям, что собирается в Монпелье на знаменитый медицинский факультет, который в свое время окончил доктор Буара[347]. Но порыв, возможно вызванный запоздалым сожалением об утраченных перспективах, оказался кратким, и к этой теме Ромм больше не возвращался. Подобные метания показывают, сколь мало определенности было в его планах на будущее.

Не стал он также математиком или физиком. «Академический проект» окончился неудачей, как, по словам Ромма, и «множество» других. Риомец не имел каких-либо реальных достижений в этих дисциплинах – ни научных трудов, ни совершённых открытий, которые позволяли бы ему в силу собственных заслуг претендовать на успешную карьеру в данной области. Единственным его козырем была поддержка высоких покровителей, но те, увы, оказались недостаточно «высоки», недостаточно влиятельны, чтобы обеспечить своему подопечному искомую должность.

О степени влиятельности того «лобби», на поддержку которого мог рассчитывать наш герой, мы можем судить по списку парижских знакомых Ромма, составленному им в конце 1778 г. по неоднократно повторявшейся просьбе Дюбрёля[348]. Список состоит из двух частей – «высшее общество» и «ученые с писателями», в каждой – по 14 имен.

Изучая первый раздел этого перечня, нельзя лишний раз не оценить, какой удачей для Ромма оказалась его встреча с графом А.А. Головкиным уже в первые месяцы пребывания в Париже, а затем и знакомство через него с графиней д’Арвиль. Даже четыре года спустя связи риомца в высшем свете ограничивались преимущественно окружением этих двух его покровителей. Маркиза Монкан была любовницей А.А. Головкина[349] и подругой мадам д’Арвиль. К числу друзей последней принадлежали также графиня Жюмияк, графиня Жанлис, шевалье Т. Ламет (будущий деятель Революции), граф Шатэнье, а граф д’Эссюй являлся ее родственником по мужу. Кроме них в этой же части списка упомянуты шведский барон де Сталь, командир Буйонского полка барон Флашланден, граф д’Альбаре (ставший накануне епископом), близкие к литературным кругам аббаты Сабатье и Ларош, а также мадемуазель Валетьер, идентифицировать которую издателям переписки Ромма не удалось.

Все эти лица, по словам Ромма, «желали ему добра», однако на деле их возможности оказать ему сколько-нибудь действенную протекцию были не слишком велики. Среди них мы не видим никого, кто занимал бы сколько-нибудь значительный пост в административных органах, не говоря уже о правительстве. К тому же в положении двух главных покровителей Ромма имелись некоторые «слабости», снижавшие эффективность их влияния. Мария-Антуанетта откровенно недолюбливала графиню д’Арвиль[350], что, естественно, отнюдь не способствовало повышению кредита той при королевском дворе. Головкин же, хотя и пользовался несомненным уважением в высшем свете Франции, однако был иностранцем и не принадлежал ни к одной из придворных «партий», игравших ведущие роли на политической сцене королевства.

Во второй половине списка мы видим имена ученых и литераторов, с наиболее известными из которых Ромм также познакомился в первые месяцы своей жизни в столице. Это уже упоминавшиеся ранее натуралист Ф. Розье, математик и астроном Ж.Ж. Лаланд, физик Ж.Э. Сиго де Лафон, профессор анатомии А. Порталь, географ Ж.Э. Геттар. Кроме них в список включены математик Ж.А.Ж. Кузен, химики Б.Ж. Саж и Митуар, врач П.Ж.Ж. Кабанис. Литераторы представлены энциклопедистом П.Н. Шанжо, драматургом Б.Ф. Дюрозуа и автором занимательных сочинений по истории Ф.А. Тюрпеном. Каким-то образом в перечень попал и уже появлявшийся на страницах этой книги судейский чиновник М. Болатон де ла Перш, который если и имел отношение к науке или литературе, то лишь как любитель. И, наконец, одного человека – некоего Делегаля – идентифицировать не удалось.

В отличие от первой части списка, этот круг людей был более разнороден. Большинство перечисленных в нем ученых принадлежало, условно говоря, к деятелям второго и даже третьего ряда «республики наук», а потому они если и питали симпатию к начинаниям Ромма, то едва ли могли оказать ему действенную поддержку. Из всего перечня, пожалуй, только Ж.Ж. Лаланда и Ж.А.Ж. Кузена можно на тот момент с большей или меньшей степенью уверенности отнести к высшему эшелону французской научной элиты. Причем из них, как минимум, Лаланд обладал реальными возможностями помочь молодому ученому получить достойное место, как он сделал по отношению к старшему Ромму. Однако Жильберу Лаланд такой услуги не оказал. Почему? Имеющиеся у нас источники не позволяют ответить на этот вопрос. Может быть, просто не сумел, не подвернулось подходящей оказии. А может, отнесся к претензиям неофита с таким же скепсисом, какой проявил его, Лаланда, ученик… Николя-Шарль Ромм.

Летом 1778 г., когда Ромм в переписке с друзьями подводил неутешительные итоги прошедших четырех лет, он в одном из посланий упомянул о встрече в столице со своим братом: «Когда я видел его в Париже, я рассказал ему обо всех демаршах, предпринятых мною для получения кафедры математики, и о своих надеждах. Он же меня отговаривал заниматься данным проектом и отказался представить меня г-ну Безу, который в этой сфере может все»[351].

Подобный эпизод весьма характерен для отношений двух братьев. Если младший испытывал к старшему глубочайшее почтение, то Николя-Шарль, похоже, просто не воспринимал всерьез ни самого Жильбера, ни его претензий на научную карьеру. Вот как Ж. Ромм описывает одну из встреч с братом:

Я видел его и с ним обедал. Я мог вести с ним беседу только в шутливом тоне, поскольку с ним невозможно говорить серьезно. <…> Тот веселый, игривый вид, с которым он высказывается обо всем, не позволяет от него чего-либо требовать, о чем-либо ему напоминать. Он обещает все, чего у него ни попросят, но лучше всего относиться к его обещаниям с той же легкостью, с какой он их дает. От общения с ним можно по-настоящему получать удовольствие, только так же дурачась, как он. В этом мире его удерживают только науки и наслаждения; в его присутствии я не ощущаю большой ценности братских уз. В отношении меня он несколько раз высказывал прямо противоположные мнения. Он неоднократно повторял, что лучше бы мне было оставаться в провинции возле нашей дорогой матери (дай-то Бог, чтобы в своем стремлении получить место я смог бы последовать его совету!), а потом он мне рекомендовал попытаться получить какую-нибудь кафедру в военной школе или в портовом городе[352].

Цена последнего совета, как мы видели, была невелика: когда у Жильбера появилась реальная возможность получить кафедру, Николя-Шарль отказался ему помочь. Старший брат не скрывал от младшего своего пренебрежения им, проявлявшегося в разной форме. Например, когда Жильбер поздравил Николя-Шарля с получением звания члена-корреспондента Академии наук, тот даже не ответил на поздравление[353].

Впрочем, не будем гадать, вызывали или нет у Лаланда попытки младшего Ромма проникнуть в «республику наук» такой же скепсис, как у Ромма-старшего, но факт остается фактом: Лаланд не помог неофиту достигнуть желаемого. Как не помогли тому и прочие друзья-покровители.

С наступлением 1779 года – пятого года, который Ж. Ромму предстояло провести в Париже, в его положении ничего не изменилось. Фаталистические нотки, уже не раз проскальзывавшие ранее в письмах риомца, теперь звучали все более и более отчетливо. Еще в сентябре 1778 г. он лишь мельком замечал, что «слишком мало является хозяином своих обстоятельств»[354], но уже полгода спустя, обращаясь к друзьям, следующим образом высказался на ту же тему: «Судьба меня так бросает из стороны в сторону, что и я мог бы, как вы, и в такой же степени, как вы, сетовать на злосчастные обстоятельства, уже некоторое время, вопреки моей воле, удерживающие меня вдали от вас. Но существуют законы, которые необходимо уважать настолько, чтобы подчиняться им не ропща»[355].

Подобный фатализм имел более чем достаточные основания: открывавшиеся перед Роммом перспективы оптимизма не вселяли, а как-либо повлиять на них было выше его сил. Ему оставалось лишь по-прежнему смиренно ожидать у рубежей «республики наук» разрешения вступить в сей обетованный «край» – ожидать столь же безнадежно, как ожидали бесчисленные «руссо сточных канав» вступления в не менее желанную для них «республику изящной словесности», куда им так никогда и не суждено было попасть.

К счастью, судьба оказалась к Ромму более благосклонна, чем к его «однополчанам» по проигранной «битве за Париж», и дала ему возможность если не обернуть поражение победой, то хотя бы отступить с достоинством и без серьезных потерь. Правда, отступать ему пришлось… до самой России.

Выше уже говорилось, что знакомство с графом Головкиным было для Ромма первым шагом по пути, которым он вошел в историю России. И хотя сам А.А. Головкин родился в Западной Европе и за всю свою жизнь на родине предков так и не побывал, его происхождение давало повод риомским друзьям Ромма предполагать, что однажды их земляк отправится делать карьеру в эту далекую, по слухам, очень холодную и варварскую, но очень богатую страну. Летом 1778 г., в период подведения Роммом в переписке с друзьями итогов четырех лет, проведенных им в Париже, это предположение было высказано открыто, но Ромм поспешил его опровергнуть:

Вы полагаете, что догадались, будто от занятий медициной меня отвлекла надежда получить место в России. Так знайте же, мой дорогой друг, что тот, кому я дал зарок нерушимой преданности, – граф Головкин – делал мне подобные предложения, которые вполне могли бы быть реализованы. Но, будучи человеком порядочным и деликатным, он не стал скрывать от меня, что его соотечественники не всегда обходительны, что оградить себя от этого довольно трудно и что, хотя это неудобство и не является нестерпимым, варварство их нравов часто будет оскорблять мою чувствительность. И через некоторое время я объявил, что соглашусь только на место в Париже или стану врачом, к чему я исполнен решимости[356].

Однако шли месяцы, подходящее место не только в Париже, но и во французской провинции оставалось для риомца недостижимой мечтой, решимости стать врачом хватило ненадолго, а потому весной 1779 г. он проявил уже гораздо большую благосклонность к идее отправиться в Россию. Примерно в середине апреля[357] Ромм получил предложение стать воспитателем сына одного из первых богачей Российской империи: графа А.С. Строганова.

Александр Сергеевич Строганов (1733–1811) являлся потомком старинного рода новгородских торговых людей, уже в XIV в. имевшего обширные владения на Русском Севере, которые в XVI в. распространились также на Урал и в Сибирь. Его отца Сергея Григорьевича Петр I за заслуги перед отечеством возвел в баронское достоинство, а сам Александр Сергеевич с 1761 г. носил титул графа. Юность свою он провел в путешествиях по Западной Европе, где завершил начатое дома образование. По возвращении он в 1757 г. женился на Анне Воронцовой, дочери графа М.И. Воронцова. Брак, однако, не сложился, и в 1762 г. супруга А.С. Строганова вернулась в родительский дом. В 1769 г. она умерла. В 1771 г. граф женился на княжне Екатерине Петровне Трубецкой. После свадьбы супруги уехали во Францию.

В Париже у Строгановых 7/18 июня 1772 г.[358] родился сын Павел. О первых годах его жизни нам почти ничего не известно. Историки семьи Строгановых дают весьма противоречивые сведения даже о ее составе. Так, в литературе высказывались разные точки зрения относительно того, был ли Павел единственным ребенком в семье или имел еще и сестру. Некоторые из авторов вообще не упоминали о ней. Н.М. Колмаков же утверждал: «7 июня 1774 года у графа Строганова родился сын Павел, – была еще и дочь Наталия, но она умерла в молодых летах, не оставив после себя никаких следов своего существования»[359]. О Наталии как единственной сестре П.А. Строганова сообщали также великий князь Николай Михайлович и Т. Меттерних[360]. А вот в работе Ф.А. Волегова и А.А. Дмитриева, пермских историков рода Строгановых, сообщается, что детьми графа Александра Сергеевича были «…дочь, графиня София Александровна, скончавшаяся 16 лет, и сын, граф Павел Александрович»[361]. Это мнение представляется мне наиболее близким к действительности. Среди личной корреспонденции П.А. Строганова, хранящейся ныне в РГАДА, есть два письма Софьи Строгановой от 16 апреля 1787 г. и 8 мая 1789 г., написанные детским почерком по-французски и адресованные «дорогому брату»[362]. Софья Александровна родилась, по-видимому, в июле 1778 г.: именно в это время в Париже, где тогда жил с семьей граф Александр Сергеевич, получили распространение шутливые стихи его друга, аббата Рузо «Православное крещение. Посвящается г-ну графу Строганову, русскому вельможе, по случаю крещения его дочери»[363]. Относительно же даты и обстоятельств ее смерти каких-либо определенных сведений мне найти не удалось. Отмечу лишь, что она не была похоронена на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге, где находятся могилы большинства других представителей рода Строгановых, умерших в XVIII–XIX вв.[364]

Впрочем, год рождения и самого Павла Строганова приводится в литературе по-разному. Как мы уже видели выше, Н.М. Колмаков указывал 1774 г. И это отнюдь не опечатка. Именно такая дата была, очевидно ошибочно, проставлена на надгробном памятнике Павла Александровича, тогда как сам он считал своим годом рождения 1772[365].

Для воспитания Павла (в семье его звали Попо) граф А.С. Строганов и пригласил Ж. Ромма. Судя по свидетельству Ж. Демишеля, граф Строганов хотел предложить Ромму должность воспитателя сына еще в 1777 г., но тогда эта идея не встретила понимания у графини[366]. И лишь теперь это предложение было сделано официально. Оно ввергло Ромма в бездну сомнений, выбраться из которой ему помогли лишь его парижские покровители:

Прежде чем произнести окончательное «да», которое должно было вырвать меня из общества, где я нашел истинных друзей; которое должно было воспрепятствовать всем моим связям с учеными, установить каковые мне позволили моя свобода и вкус к просвещению; которое должно было вынудить меня оставить родину, добавив огромное расстояние к тому, что уже отделяет меня от всех вас, моих дорогих друзей и родственников; которое должно было открыть передо мною стезю утомительную, долгую и тернистую; которое должно было заставить меня пожертвовать своими вкусами, взглядами и бытием ради ребенка, за коего мне придется отвечать до гробовой доски; – прежде чем произнести это «да», ужасное для меня, поскольку оно должно было изменить все мое существование, я пребывал в страхе и колебаниях. Я нуждался в дружеской поддержке тех, кто здесь желает мне блага; я нуждался в моих нынешних друзьях, наставлявших меня своими советами каждый день, каждый миг. Чем больше на меня нажимали, тем более нерешительным я становился, и до сих пор оставался бы таковым, если бы благоразумие и мудрость графа Головкина и госпожи графини д’Арвиль не вывели меня из состояния тяжких раздумий. Благодаря их заботам я отринул сомнения и дал согласие, а все мои представления поменялись: я вижу теперь в этой ситуации лишь преимущества для себя – вполне реальные, но еще больше таких, о которых я не могу и мечтать[367].

Абстрагируясь от патетической риторики этих строк, выделим их основную мысль: наиболее решительными сторонниками подобного выбора Ромма выступили его главные покровители – граф Головкин и графиня д’Арвиль. А это означает только одно: те друзья Ромма, кто имел доступ в высшие государственные сферы, кто не жалея усилий «лоббировал» там его проекты и, соответственно, гораздо лучше него самого мог оценить их реальные шансы на успех, сочли претензии своего риомского друга на научную карьеру во Франции лишенными каких бы то ни было перспектив, почему и посоветовали ему прекратить тщетную погоню за журавлем в небе и предпочесть ему русскую синицу.

Что же касается риомских друзей и знакомых Ромма, то взбалмошный и впечатлительный Дюбрёль, получив известие о его будущей поездке в Россию, разразился многостраничными оханьями и причитаниями («Ваше письмо выпало у меня из рук, и я не знал, что подумать и что сказать…» и т. д., и т. п.[368]), однако другие, более реалистично настроенные, прореагировали гораздо спокойнее, расценив сей выбор как наилучший в сложившейся ситуации. Типограф А. Салль, например, счел нужным поздравить Ромма «с важной и почетной должностью, которая Вам доверена, и с теми преимуществами, которые из этого воспоследуют для Ваших домашних дел»[369]. И он был совершенно прав. Сколь бы пугающим для французов ни казалось путешествие в далекую и почти неведомую им страну, оно давало Ромму единственный шанс достойно отступить после полного фиаско в осаде им «республики наук».

Глава 4

Разные ипостаси Жильбера Ромма

Подписав 1 мая 1779 г. контракт с А.С. Строгановым, Ж. Ромм перебрался в особняк графа на Монмартре. Лето прошло в сборах, а в начале сентября[370] семья Строгановых вместе с сопровождающими их лицами, включая гувернера юного графа, отбыла в Петербург, коего достигла только в ноябре.

История пребывания Ромма в России – одна из наименее изученных страниц его биографии. Выше уже отмечалось, что М. де Виссак значительную часть соответствующих глав своей книги заполнил общими сведениями о екатерининской России, почерпнутыми из работ других авторов и не связанными непосредственно с его героем. А. Галанте-Гарроне хотя и выжал все, что мог, из имевшихся в его распоряжении источников, однако, увы, сведений об этом периоде жизни Ромма в них было не очень много. Переписка риомца с оставшимися на родине друзьями за этот период крайне скудна, а о хранящихся в Москве путевых дневниках Ромма итальянский историк не знал. В результате эта глава его монографии получилась довольно скромной по объему: если пяти годам, проведенным Роммом в Париже, А. Галанте-Гарроне посвятил 60 страниц, то шести годам в России – лишь чуть более 40.

Тем не менее некоторые сюжеты А. Галанте-Гарроне осветил очень подробно, например историю взаимоотношений Ж. Ромма и Антуанетты Доде. Эта просвещенная и весьма неординарная девушка, происходившая из не слишком зажиточной страсбургской семьи, была богата уникальными знакомствами. Внучка знаменитой французской актрисы Адриенны Лекуврер (1692–1730), подруги Вольтера и возлюбленной Морица Саксонского, мадемуазель Доде выросла в семье армейского казначея неподалеку от Страсбурга. Многодетная семья жила небогато. Достигнув совершеннолетия, девушка в 1770 г. обратилась к Вольтеру с просьбой найти ей место гувернантки в России. Тот выказал сочувствие, но помочь не смог или не захотел. Сама или с помощью графа Ш.О. д’Аржанталя, ранее проявлявшего участие в судьбе ее матери, а теперь и в ее собственной, мадемуазель Доде получила место компаньонки у графини Строгановой и в 1779 г. отправилась с семьей Строгановых в Россию. Совместное путешествие сблизило ее с Роммом, которого она полюбила. Но вскоре по приезде в Петербург им пришлось расстаться: мадемуазель Доде должна была сопровождать графиню Строганову в подмосковную деревню Братцево. В петербургской части архива Ромма сохранились ее письма возлюбленному, на которые и опирался Галанте-Гарроне, рассказывая об их романе[371]. К сожалению, ответные послания Ромма до нас не дошли, хотя де Виссак, как мы увидим далее, ими располагал. В корреспонденции же самой мадемуазель Доде речь идет в основном о ее собственной жизни. Про Ромма из них мы можем узнать, пожалуй, лишь то, что он явно не страдал избытком деликатности и нередко огорчал девушку язвительно-морализаторским тоном своих писем. Их эпистолярный роман закончился весной 1782 г., когда Доде покинула Россию и вернулась в Страсбург[372].

Рассмотрел итальянский историк и связи Ромма с российскими учеными. Хотя в посланиях риомским друзьям Ромм сообщал, что ведет в Петербурге затворническую жизнь, нигде почти не бывает и ни с кем практически не общается[373], бумаги его архива свидетельствуют о том, что в России он завел знакомство с рядом видных ученых: натуралистами П.С. Паласом и К.И. Габлицем, математиками Ф.-У. Эпинусом, П.Н. Фуссом и И.-А. Эйлером (сыном великого швейцарского математика Л. Эйлера, работавшего в Петербурге)[374]. Однако в посланиях Дюбрёлю Ромм упорно обходил эту тему молчанием. Даже о том, что великий князь Павел Петрович заказал ему изготовление воздушного шара (по всей видимости, так и не построенного), друзья риомца узнали из вышедшей во Франции книги по воздухоплаванию[375]. Возможно, Ромм не хотел затрагивать в переписке с земляками тему науки, чтобы лишний раз не напоминать о своих неудачных попытках стать ученым. Что же касается содержания самих писем или, точнее сказать, записок, которыми он обменивался с российскими исследователями, то оно мало что добавляет к уже знакомому нам образу Ромма как любознательного дилетанта, страстно увлеченного всеми точными и естественными науками сразу, но так и не поднявшегося ни в одной из них выше любительского уровня.

В то же время некоторых важных сторон российского периода жизни Ромма А. Галанте-Гарроне коснулся лишь мельком или не коснулся вообще, не обладая необходимыми источниками. Между тем рассмотрение каждой из них позволяет увидеть нашего героя в разных, порою несколько неожиданных ипостасях.

«Вольный каменщик»

С Александром Сергеевичем Строгановым, отцом своего ученика, Жильбер Ромм познакомился не позднее 1776 г.: имя графа впервые появилось в корреспонденции риомца в мае этого года[376]. Впрочем, не исключено, что их встреча состоялась и раньше, так как в послании Дюбрёлю от 11 мая 1779 г. Ромм пишет об А.С. Строганове: «Я его знаю уже четыре года»[377].

Как же случилось, что один из богатейших аристократов России доверил практически безграничную власть над своим единственным сыном «просвещенному дилетанту»? Чтобы понять это, необходимо чуть подробнее остановиться на обстоятельствах их знакомства.

Большинство авторов, освещавших историю взаимоотношений Ромма и семьи Строгановых, не уделяли данному моменту сколько-нибудь существенного внимания. Так, М. де Виссак, а вслед за ним П.И. Бартенев и великий князь Николай Михайлович ограничились констатацией, что первая встреча Ромма и А.С. Строганова состоялась у графа А.А. Головкина[378]. И только А. Галанте-Гарроне обратил внимание на то, что, хотя встреча в доме Головкина действительно имела место, знакомство графа Строганова и Ромма первое время носило поверхностный характер и переросло в настоящую дружбу лишь в результате приобщения обоих к тайнам «братства вольных каменщиков» – франкмасонов[379].

В 70-е гг. XVIII в. граф А.С. Строганов играл видную роль в масонском движении Франции, переживавшем тогда период радикальных перемен. В 1773 г. он принял деятельное участие в создании Великого Востока – общенационального объединения французских масонов. Как делегат ложи Безансона и представитель «вольных каменщиков» всего Франш-Конте Строганов входил в состав комиссии, разработавшей систему высших степеней Ордена. В дальнейшем он был одним из руководителей Великого Востока, занимая последовательно должности Эксперта Административной палаты, Великого Хранителя печатей и Великого Первого надзирателя[380].

В 1776 г. с основанием ложи Девяти сестер Строганов становится ее членом. Эта одна из наиболее знаменитых лож XVIII в., созданная по инициативе уже известного нам математика Ж. Лаланда, была задумана как просветительский центр, объединяющий выдающихся деятелей науки и культуры. Чтобы вступить туда, требовалось «обладать каким-либо талантом в области искусств либо науки и уже предоставить публичные и убедительные доказательства наличия такого таланта»[381]. В ложу Девяти сестер входили известный естествоиспытатель и просветитель Б. Франклин, представлявший тогда в Париже интересы североамериканских колоний Англии, восставших против метрополии, математик Кондорсе, скульптор Ж.А. Гудон, астроном Ж.С. Байи, химики К.Л. Бертолле и А.Ф. Фуркруа, а также многие другие известные личности. В 1778 г. на торжественном заседании ложи в нее был принят сам Вольтер. Церемония проходила под председательством Лаланда, вместе с ним ею руководил Первый надзиратель ложи граф Строганов[382]. Впрочем, как показывают опубликованные французским историком Л. Амьяблем материалы, в ложу Девяти сестер входили далеко не одни только знаменитости, хотя число таковых и было весьма впечатляющим.

До последнего времени историки оставались в неведении, когда именно в ложу Девяти сестер вступил Ромм[383]. Отмечалось лишь, что, согласно списку членов ложи 1779 г., он, с указанием профессионального статуса «учитель математики», числился уже одним из ее должностных лиц – «экспертом»[384]. И лишь в 1990-е гг. российский исследователь А.Ф. Строев обнаружил в бывшем московском Особом архиве обращение руководства Девяти сестер к Великому Востоку от 21 июля 1779 г., проливающее свет на данный вопрос:

Дражайший брат Шарль-Жильбер Ромм, математик, уроженец Риома, проживающий на улице Монмартр в особняке г-на графа Строганова, мастера, принятый в масоны ложей Девяти сестер на 28-м заседании в 29-й день 10 месяца 5776 года истинного света, желая участвовать в работах регулярных Лож, попросил нас ходатайствовать перед вами о выдаче ему Сертификата, который бы подтверждал его статус полноправного масона. Мы с удовольствием пользуемся сей возможностью предоставить ему подобное доказательство нашей дружбы и по-братски просим вас выдать такой Сертификат этому дорогому брату[385].

Указанная в обращении дата при переводе на обычный календарь означает, что в ложу Ромм вступил 29 декабря 1776 г., то есть в один год со Строгановым. Именно в этой принадлежности обоих к масонскому «братству» и кроется, на мой взгляд, причина безоговорочного доверия старшего Строганова к наставнику своего сына и той свободы действий, которую он предоставил Ромму. Ведь груз забот о воспитании Попо препоручался не просто учителю, а «брату» по Ордену, чей «талант» получил признание и других «вольных каменщиков».

Приведенное выше обращение руководства ложи к Великому Востоку было сделано в самый разгар подготовки Строгановых и Ромма к отъезду из Франции. Направляясь в Россию, Ромм, очевидно, надеялся, что масонские связи могут оказаться полезны ему и на новом месте, почему и попросил у руководства ложи сертификат, подтверждающий его принадлежность к «братству». Возможно, надежды риомца были небеспочвенны, так как в 70-е гг. XVIII в. масонское движение в России переживало период активного развития, апофеозом которого стало учреждение 25 мая 1779 г. в Петербурге Великой Национальной ложи под председательством князя Г.П. Гагарина[386]. Однако запрос относительно Ромма поступил в Великий Восток далеко не в самое благоприятное время. Принятие ложей Девяти сестер в свои ряды Вольтера, имевшее в свете широкий резонанс и вызвавшее недовольство властей, стало причиной разногласий внутри ложи и продолжительного конфликта между нею и руководством Великого Востока. В марте 1779 г. Великий Восток даже постановил закрыть ложу Девяти сестер, но ее членам удалось добиться отмены этого решения два месяца спустя[387]. В подобной ситуации даже такой технический вопрос, как выдача сертификата уезжающему за границу «брату», становился неразрешимой проблемой. Об этом мы можем узнать из письма от 23 марта 1780 г., направленного Ромму секретарем ложи Девяти сестер аббатом Рузо через А.С. Строганова:

Г-н граф сообщит Вам, мой дорогой друг, о причинах прискорбного молчания, которое я хранил по отношению к нему. Я же Вам скажу о причинах моего молчания в отношении Вас. Отъезжая, Вы поручили мне выслать Вам сертификат Великого Востока, но, когда я Вам это обещал, я думал, что завершение основной части нашей тяжбы, решившейся в нашу пользу, вернет нам привычный поток благодеяний со стороны этого института. Я ошибался. Хотя Великий Восток и заставил нас сторицей заплатить за свое уважение и дружбу, парижское отделение (chambre de Paris), тем не менее, считает, что вправе откладывать предоставление нам любых сертификатов до полного окончания тяжбы. А та все тянется и будет еще тянуться. Не знаю, когда она закончится, хотя брат Милон, наш Докладчик, непрестанно обещает нам ее завершить. Видя, что этот путь для осуществления Ваших и моих пожеланий закрыт, я несколько раз обращался к нашей Ложе, чтобы получить сертификат от нее. Тут имелась другая сложность. У нее [Ложи] не было ни готовых бланков, ни возможности их забрать у господина Шоффара без уплаты 440 франков по истекшему еще в прошлом августе векселю, который ему выписал небезызвестный аббат Кордье у себя и на свое имя. Однако порядок, уже шесть месяцев как восстановленный в наших финансах и в нашей политике <…> – этот замечательный порядок позволил нашему казначею уплатить Шоффару и забрать у него 200 бланков, которые мы немедленно заполним. На них будет напечатанный текст сертификата и подпись доктора Франклина, нашего досточтимого [т. е. председателя Ложи. – А.Ч.], которого мы попросим подписать каждый из них. Верьте, мой дорогой друг, что все это будет незамедлительно выполнено; сегодня это в повестке дня нашей Ложи; более того, потом будет произведена рассылка по порядку, потому что каждый теперь занимается тем делом, которым должен, и все дружно тянут лямку. Первый сертификат будет переправлен Вам, и я немедленно отнесу его г-ну князю Барятинскому[388], которого осмелюсь попросить об этой услуге.

Пока я Вам больше ничего не сообщу, так как даже не знаю, Вам ли я это сообщаю. Примите уверения в моих к Вам теплых чувствах и полнейшей преданности.

Аббат дю Рузо.

Сообщите мне о себе, заклинаю Вас во имя дружбы. И не ждите для этого прибытия Вашего сертификата. Мне действительно не терпится узнать, как Вам показалась зима в Петербурге[389].

Впрочем, «немедленно» растянулось на три месяца с лишним. Сертификат Великого Востока получить так и не удалось, и 9 июня 1780 г. аббат Рузо направил Ромму вместе с письмом сертификат ложи:

Дражайший друг и Д[орогой] Б[рат],

Вот, наконец, сертификат, но не Великого Востока, каковой после Вашего отъезда не выдавался еще ни одному из Братьев нашей Ложи, а сертификат самой нашей Ложи, хотя у мало просвещенных масонов особенно ценится [документ] Великого Востока. Я не имел возможности отправить Вам его раньше, так как мы не могли забрать [его] гравюру у Шоффара, отказывавшегося нам ее передать до полной уплаты 600 ливров по векселю, выписанному неосторожным аббатом Кордье на свое имя и просроченному в прошлом декабре. Наконец, мы забрали не только оттиски, но и саму гравюру у художника, коему наш казначей заплатил так же, как и другим кредиторам аббата Кордье, и, что особенно радует, мы навсегда отделались от этого аббата.

Я хотел бы, мой дорогой друг, рассказать Вам обо всем подробнее. Но смена жилья, занимающая все мое время, и предстоящий отъезд на шесть месяцев в деревню за 9 лье[390] от Парижа начисто лишают меня удовольствия пообщаться с Вами.

Я найду время, чтобы загладить свою вину перед Вами, но сделаю это, лишь когда Вы ответите мне на письмо, посланное Вам три или четыре месяца назад через графа Строганова. И когда Вы исчерпывающе расскажете мне о себе, о своем здоровье и положении – все это мне крайне интересно, – тогда и я исчерпывающе расскажу Вам о ложе Девяти сестер и о себе.

Вы ничего не потеряли, дожидаясь Вашего сертификата, ибо тот, что я Вам отправляю, подписан Франклином, нашим уходящим досточтимым, коего только что сменил граф де Мийи.

Я переправляю Вам его через г-на… забыл его имя, гувернера сына г-на князя Барятинского. Он сейчас едет в Россию со своим учеником и его отцом и предложил выступить моим курьером, а поскольку лучшей и более надежной оказии я не нашел, то доверился ему. Это симпатичный субъект, которого вы сменили на той должности, которую занимаете при своем ученике, юном графе.

Засвидетельствуйте, пожалуйста, мое неизменное почтение его отцу, г-ну графу. Я с величайшим удовольствием видел, что он сопровождает царицу в ее большом путешествии.

Прощайте, мой дорогой друг. Мужества Вам, здоровья и всех возможных благ. Это – пожелания человека, который Вас столь же уважает, как и любит, и который будет Вас любить и уважать всегда.

Аббат дю Рузо[391].

Последнее из известных нам масонских писем Ромму Рузо послал 8 сентября 1780 г. из замка Форт-Уазо под Меленом:

Дражайший Брат и друг,

Уже больше трех месяцев назад я попросил Тюилера Дюшена отнести в дом г-на князя Барятинского сертификат Ложи [Девяти сестер], предназначенный для Вас. Один из гг. служащих обещал Дюшену, что он [сертификат] будет незамедлительно переправлен к Вам. Несомненно, Вы его уже получили.

С того времени, как я послал этот сертификат, Великий Восток не выдал ни одного членам нашей Ложи. По-видимому, сегодня этот институт должен снять свои запреты, ибо мы выиграли завершающую часть нашей тяжбы, так же как победили и в первой, решение по которой, избавившее нас от абсурдной ситуации, я получил еще до своего отъезда из Парижа. Дайте знать, мой дорогой друг, не хотите ли Вы, чтобы я достал для Вас второй сертификат от этого высшего органа, и Ваше желание будет выполнено, как только Вы мне о нем сообщите.

Наша Ложа, которую я покинул в июне, находилась в самом стабильном и процветающем состоянии, которое она когда-либо только знала, и не испытывала недостатка практически ни в чем, чтобы стать объединением наиболее ярких и выдающихся людей. Она только что провела назначение своих должностных лиц. Во главе ее стал Досточтимый граф де Мийи, коему в подмогу приданы дорогие Братья маркиз де Саль и Ле Шанжо. Она сохранила прежних трех ораторов на должностях, которые они так достойно отправляют. По моему требованию вместо одного секретаря было назначено три, но, несмотря на мои справедливые возражения, мне отдали предпочтение перед двумя моими коллегами, дорогими Братьями Дюссьё и Баретти. Руководить музыкальной частью поставили скромного и знающего свое дело Пиччини, который принял сие назначение с удовлетворением, проявившимся в том усердии, с коим он дал в Ложе три восхитительных концерта. И, наконец, место казначея было сохранено за светским человеком, до сих пор блестяще выполнявшим эти обязанности, – за Братом Фэном, являющимся в своем деле настоящим Неккером. Перечисление всех вновь назначенных должностных лиц заняло бы слишком много места. Скажу лишь, что никогда не наблюдалось большего единства умов и сердец, чем при этом назначении.

Подробно рассказав затем о своих личных делах, Рузо перешел к расспросам «брата» о его жизни в России:

А Вы расскажите же, наконец, о своей летаргии, о контрастах или, скорее, о том, что Вас восхищает в стране, где Вы находитесь. Весьма необычно, как Вы говорите и как я уже замечал сто раз, то, что в 500 лье от нас (да еще под таким небом) существует нация, столь схожая с нашей своими вкусами, склонностями, манерами и даже произношением, с которым она говорит на нашем языке. Разумеется, русская нация не является галльской колонией, а такое сходство обусловлено скорее общением и подражанием, нежели ее природой.

Такие контрасты представляются мне естественным порождением примитивной почвы, которая была изменена привнесением культуры и начатков просвещения. Это – случай оранжереи, где искусство побеждает природу, и жаль только, что образование в России не лучшего качества и не слишком широко распространено. Несколько сот хороших наставников, распределенных по основным городам, сумели бы обеспечить этой нации огромное продвижение вперед за очень короткое время.

Что касается Вашей летаргии, то мне остается лишь Вам пожелать, чтобы она не привела к абсолютной инертности Ваших физических и моральных способностей, но Вы слишком мудры и осмотрительны для того, чтобы не суметь уберечься от этой двойной смерти, а дружба нашего дорогого графа поможет Вам в остальном.

Прощайте, мой друг. Живя в самой прекрасной стране мира, я желаю Вам в стране, наиболее обиженной природой, такого же счастья и здоровья, которыми я наслаждаюсь здесь и которого Вы заслуживаете. Сообщайте мне свои новости три-четыре раза в год. Это будет одним из наибольших удовольствий для сердца, которое Вас любит и хочет любить Вас всегда.

Аббат дю Рузо[392].

Как видим, хотя все письма Рузо до Ромма дошли (они находятся в итальянской части его личного архива), тот не спешил на них отвечать, очевидно, утратив заинтересованность в сохранении связи с Орденом. Возможно, Ромма оттолкнули от масонства дрязги и бюрократическая волокита внутри «братства», от которых он пострадал. А может, он увидел, что масонское звание не сулит ему в России никаких выгод. Не исключено, что у него появились и другие, неизвестные нам мотивы прекратить отношения с Орденом. Как бы то ни было, в списке членов ложи Девяти сестер за 1783 г. фамилия Ромма уже не значится, хотя уехавший одновременно с ним граф Строганов упомянут там как «отсутствующий»[393].

Шпион

Хотя тайная миссия Ж. Ромма в качестве распространителя «истинного света», каковыми считали себя члены масонского «братства», в России и не состоялась, означает ли это, что его официальная миссия в качестве гувернера была здесь единственной?

Впервые усомниться в этом меня побудило знакомство с одним из документов рукописного фонда Ромма, хранящегося в западноевропейской секции архива Санкт-Петербургского Института истории РАН, а именно с мемуаром «Заметки о военном деле в России в 1780 г.»[394].

Этот манускрипт (7 листов in folio, заключенных в желтую бумажную обложку) не подписан, но авторство Ромма легко устанавливается по почерку, идентичному тому, которым написаны его письма. Кроме того, на обложке есть указание Manuscrits de G. Romme, сделанное рукой де Виссака, как и на многих других бумагах Ромма, ныне рассеянных по архивохранилищам Италии, Франции и России.

Указанный документ достаточно давно известен исследователям биографии Ромма, по крайней мере российским. В 1982 г. его археографическое описание опубликовала И.С. Шаркова. Любопытно, что уже у нее обстоятельства появления на свет мемуара вызвали определенное недоумение: «Трудно сказать, с какой целью спустя только год после прибытия в Россию было написано Роммом это сочинение…»[395] Впрочем, какой-либо версии, объясняющей данный факт, исследовательница не предложила.

А может быть, никакой загадки и нет? Может быть, мы имеем дело всего лишь с одним из проявлений неуемной любознательности Ромма? Ведь если она распространялась на самые разные стороны жизни русского общества, то почему военное дело России должно было стать исключением? Посещали же другие путешественники, колесившие по Европе, крепости и парады, не имея при этом какой-либо задней мысли и руководствуясь одним лишь любопытством. Так, знаменитый Дж. Казанова, проезжая через Пруссию, с интересом осматривал потайные ходы Магдебургской крепости и любовался на потсдамском плацу строевой подготовкой лейб-гвардии Фридриха II, а находясь в России, три дня наблюдал за грандиозными летними маневрами 1765 г.[396]

Однако внимательное изучение «Заметок» Ромма показывает, что в его случае все обстояло не так просто. Во-первых, не могут не смущать сроки их составления, на что справедливо обратила внимание И.С. Шаркова. Ромм прибыл в Россию в конце 1779 г., а значит, менее чем за год[397] подготовил весьма насыщенное деталями описание вооруженных сил России. Чтобы выполнить столь объемную работу, да еще не зная русского языка, ему требовалось посвятить данному предмету гораздо больше времени и усилий, чем можно было бы ожидать от обычного путешественника, в равной степени интересующегося всеми сферами жизни чужой страны. Кстати, отсутствие в известных нам бумагах Ромма за 1780 г. сколько-нибудь значительных рукописей на другие темы косвенно подтверждает это предположение.

Во-вторых, наводит на размышления внешний вид мемуара. Большинство путевых дневников Ромма, а также его заметки по географии, ботанике и минералогии написаны весьма небрежно и трудны для прочтения, поскольку предназначались лишь для самого автора. Мемуар же о военном деле изложен четким, легко читаемым почерком, каким Ромм писал послания, предназначенные для чужих глаз.

И, наконец, по самому своему содержанию документ скорее напоминает аналитическое исследование, нежели заметки стороннего и праздного наблюдателя. В тексте то и дело встречаются указания на прилагавшиеся автором усилия по целенаправленному сбору соответствующей информации: «Нам до сих пор еще не удалось раздобыть исчерпывающе подробные сведения на сей счет…»[398], «раздобыть какие-либо подробности об этой кавалерии оказалось невозможно…»[399] и т. д. Упоминаются факты (например, маневры Смоленского драгунского полка), непосредственным очевидцем которых Ромм не был и о которых он мог узнать, лишь опрашивая других лиц. Один из своих источников он даже указывает: это некий «кавалерийский офицер, считающийся весьма неплохим»[400]. По репликам автора можно также судить, что его сочинение явно рассчитано на квалифицированного читателя: «Воздержимся здесь от изложения существующей в России номенклатуры военных чинов, поскольку полагаем, что она и так известна»[401]. Одним словом, «Заметки» Ромма гораздо больше походят на шпионское донесение о боеспособности русской армии, нежели на безобидные записки путешественника. Вот почему знакомство с ними впервые заставило меня усомниться в том, что деятельность Ромма в России носила исключительно педагогический характер.

Однако само по себе существование подобного документа еще не давало оснований утверждать, что его автор выполнял шпионское задание, ведь мемуар так и не был никуда отправлен и остался в личном архиве Ромма. Подозрение могло превратиться в уверенность только после обнаружения неопровержимых свидетельств того, что собранные Роммом данные о русской армии предназначались для передачи французскому правительству. Во Франции того времени не было специализированной службы разведки (даже система тайной дипломатии – «секрет короля» – прекратила свое существование после смерти Людовика XV) и шпионажем по совместительству с дипломатическими функциями занималось внешнеполитическое ведомство, а значит, доказательства тайной миссии Ромма следовало искать в Архиве Министерства иностранных дел Франции.

Поиск на удивление быстро увенчался успехом. Уже при просмотре описи 14-го тома серии «Мемуары и документы» (подсерия «Россия»), включающего в себя собранные французскими дипломатами материалы о русской армии 1745–1828 гг., в глаза бросилось знакомое название «Заметки о военном деле»[402]. А когда я получил этот манускрипт (6 листов in folio), оказалось, что он тоже написан рукой Ромма. И хотя по композиции он отличается от петербургского, тем не менее содержание обоих документов в целом совпадает, а значительные фрагменты текста даже полностью идентичны. В парижском мемуаре они лишь скомпонованы по-другому, что формализовало текст и существенно облегчило его восприятие. По-видимому, петербургский вариант был написан несколько раньше, а затем послужил основой для парижского. Последний появился в результате редактирования, сокращения и перекомпоновки автором первого текста, после чего улучшенная версия была направлена в Париж, а ее прототип остался в личном архиве Ромма.

Уже само по себе установление факта получения французским правительством от Ромма информации о состоянии русской армии служит убедительным свидетельством выполнения им в России шпионского задания. Однако последний абзац парижского мемуара содержит и прямое указание на подобный характер его миссии:

Вот что в общих чертах представляет собой сегодня русская армия. Можно согласиться с тем, что этот эскиз далеко не совершенен, однако в нем, по крайней мере, отражены наиболее характерные черты. Надеемся к тому же, что сумеем в ближайшем будущем представить Е[го] В[еличеству], ежели удостоимся Его на то согласия, более полную картину, в которой войдем во все детали касательно жалованья, обмундирования и содержания солдат. К ней мы добавим подсчет ежегодных расходов казны на содержание одного кавалерийского полка на протяжении двух лет подряд, что в результате позволит вычислить общую сумму военных расходов российской Государыни[403].

Как видим, Ромм выражает уверенность в том, что о результатах его работы докладывают непосредственно королю, и готовность далее продолжать систематический сбор разведданных о русской армии.

Впрочем, парижской редакцией мемуара находки в Архиве МИД Франции не ограничились. В том же 14-м томе, где находятся «Заметки о военном деле», им предшествует еще один любопытный документ, по всей видимости аналогичного происхождения. А именно: справка о численности вооруженных сил России под заголовком «Состояние русской армии»[404]. В томе имеются два экземпляра этого документа, каждый – на одном листе in folio. Первый экземпляр (f. 121) написан рукой Ромма, второй (f. 122) – почерком, идентифицировать который мне не удалось. По содержанию оба экземпляра совпадают, однако судя по тому, что некоторые слова, полностью прописанные Роммом, во втором экземпляре для скорости письма сокращены (например, «hommes» – «hom.»), есть основания полагать, что второй экземпляр представляет собой копию, которую неизвестный нам писец снял с документа, составленного Роммом.

На обоих экземплярах справки имеется сделанная красными чернилами пометка архивиста – «1779». Нет ли тут противоречия? Ведь, как мы знаем, в 1779 г. Ромм провел в России лишь декабрь и вряд ли имел время до конца года собрать изложенные в справке сведения. На мой взгляд, подобная датировка, скорее всего, объясняется тем, что, занимаясь в 1780 г. поиском информации о русской армии, Ромм сумел раздобыть данные о ее численности лишь за предыдущий год. Не исключена, впрочем, и ошибка архивиста. Как бы то ни было, собственноручное написание Роммом первого экземпляра справки, ее расположение в архивном деле рядом с «Заметками о военном деле» и их очевидная смысловая связь делают более чем правдоподобным предположение, что автором справки «Состояние русской армии» тоже был Ромм.

Кто и когда заказал Ромму собрать сведения: кто-то из людей внешнеполитического ведомства Франции еще в период подготовки риомца к отъезду в Петербург либо кто-то из французских дипломатов уже в России, – об этом мне ничего не известно. Однако кое-какие основания для очень осторожных предположений все же имеются. Когда до отъезда Ромма в Россию оставались уже считанные дни, с ним произошло одно очень странное происшествие, о котором он не утерпел сообщить Дюбрёлю:

В тот момент, когда дата моего отъезда была определена, меня почтил своим визитом Бомарше, которого я за всю свою жизнь видел только издали. Он впервые говорил со мною, и все для того, чтобы попросить меня об одной услуге. Я изо всех сил постараюсь сделать то, о чем он меня попросил, хотя и весьма сомневаюсь в успехе[405].

Знаменитый драматург и не менее знаменитый авантюрист являлся с 1774 г. тайным агентом французского правительства, выполняя на международной арене его самые щекотливые поручения. В письме к Людовику XVI он так сформулировал свое кредо: «Для всего того, что король захочет узнать быстро и только для себя, для всего того, что он захочет сделать тайно и срочно, я всегда к его услугам: моя голова, сердце, руки и язык готовы служить ему»[406]. О какой услуге мог попросить Бомарше отъезжающего в Россию Ромма? Уж не о той ли, что привела к появлению вышеупомянутого мемуара? Ответ на этот вопрос еще предстоит найти.

Гувернер

В отличие от двух вышеописанных тайных ипостасей Ромма, его миссия гувернера была открытой и общепризнанной. На протяжении последующих семи лет жизни социальный статус Ромма так и будет определяться в различного рода официальных документах – «учитель графа Павла Строганова»[407]. Однако и с этим видом деятельности риомца связана своего рода историографическая легенда.

Мнение о французских учителях, воспитывавших дворянских недорослей в России XVIII в., в целом было не слишком высоким ни у современников, ни у историков. Сетования на низкий уровень подготовки приезжавших из Западной Европы, и прежде всего из Франции, гувернеров были во второй половине XVIII в. едва ли не общим местом. В императорском Указе от 12 января 1755 г. об учреждении Московского университета, в частности, говорилось: «В Москве у помещиков находится на дорогом содержании великое число учителей, большая часть которых не только наукам обучать не могут, но и сами к тому никаких начал не имеют; многие, не сыскавши хороших учителей, принимают к себе людей, которые лакеями, парикмахерами и иными подобными ремеслами всю свою жизнь препровождали»[408]. О том же писали в XVIII – начале XIX в. и русские литераторы, представившие в своих произведениях колоритный ряд иноземных проходимцев, подвизавшихся в России на ниве обучения дворянских детей. Портреты фонвизинского Вральмана, пушкинского Бопре и других подобных им персонажей оказались настолько выразительны, что позднее именно по ним историки стали судить о феномене иностранного гувернерства вообще[409].

Хотя представление о низкой профессиональной квалификации французских наставников русских недорослей и получило в нашей научной литературе довольно широкое распространение, историки признавали, что имели место и отрадные исключения из этого общего правила. Так, В.О. Ключевский, ведя речь о гувернерах времен Екатерины II, отмечал, что «некоторые из них, стоя на высоте своего призвания, знакомы были с последними словами тогдашней французской литературы и даже принадлежали к крайнему течению тогдашнего политического движения»[410]. Среди таковых он в первую очередь называл Жильбера Ромма. С тем, что миссию Ромма в России, в отличие от деятельности большинства иностранных учителей, действительно можно считать просветительской, соглашались позднее и другие отечественные исследователи[411].

Однако это мнение носило скорее априорный характер, нежели опиралось на какие-либо конкретные факты, поскольку, как отмечалось выше, российский период жизни Ромма освещен в историографии достаточно слабо. Похоже, авторы, высоко отзывавшиеся о его просветительских усилиях, исходили из предположения, что человек, позднее возглавивший в Конвенте Комитет общественного образования и обладавший достаточно широкой эрудицией, чтобы участвовать в создании революционного календаря, просто по определению не мог не быть замечательным учителем для своего единственного ученика. Да и то, что этот ученик добился в дальнейшем заметных успехов на общественном поприще, хотя и косвенно, но тоже свидетельствовало в пользу гувернера, готовившего его к взрослой жизни. Тем интересней обратиться к документам, чтобы подробнее узнать о педагогической деятельности столь необычного наставника.

Права и обязанности Ж. Ромма как воспитателя определялись договором, который он и граф А.С. Строганов подписали 1 мая 1779 г. в Париже:

Граф Строганов, доверяя воспитание своего сына г-ну Ромму, договаривается с ним о следующих условиях:

1) Воспитание будет осуществляться по плану, заранее обсужденному, утвержденному и согласованному между родителями и г-ном Роммом. Задачи образования будут четко определены, как и методы, коими оно будет производиться. Отводимое на занятия время должно быть регламентировано, особому согласованию подлежат методы формирования характера. Все эти пункты, будучи однажды приняты обеими сторонами, становятся постоянной основой отношений между участниками договора, каковой нельзя менять, кроме как по взаимному согласию;

2) Жалование г-на Ромма составит 100 французских луидоров в течение первых трех лет и по 1000 экю в год до завершения воспитания с достижением учеником 18 лет;

3) Вместо пожизненной пенсии граф Строганов обязуется за себя и своих наследников выплачивать г-ну Ромму каждые 3 года по 8000 французских ливров; если же какие-либо обстоятельства вынудят г-на Ромма выйти из соглашения раньше срока, то ему из этих 8000 будет каждые три года выплачиваться сумма, пропорциональная отработанному времени;

4) Если по окончании срока воспитания г-н Ромм продолжит заботиться о ребенке, достигшем 18-летнего возраста, путешествуя вместе с ним, то стороны заключат соглашение на новых условиях;

5) Г-н Ромм будет избавлен от любых расходов, находясь на полном содержании, за исключением покупки одежды; его будет обслуживать тот же слуга, что и ученика;

6) Его возвращение в Париж, по суше или по морю, будет оплачено ему в любом случае, откуда бы оно ни происходило.

Подпись: Александр граф Строганов[412].

Ромм, как мы знаем, к этому времени отнюдь не был новичком на ниве просвещения, поскольку уже не один год давал в Париже частные уроки математики. И все же его познания в области педагогики носили гораздо более теоретический, нежели практический характер. Об этом, в частности, мы можем судить по его записке старшему Строганову, где Ромм излагает свои педагогические принципы. Ее французский оригинал опубликован в книге великого князя Николая Михайловича. Был ли это упоминаемый в контракте план воспитания или некий промежуточный набросок к нему, к сожалению, не известно, как, впрочем, и точная датировка документа. Из текста можно лишь понять, что он появился на свет где-то в самом начале педагогической карьеры Ромма:

Осознавая всю важность миссии, которую я, сударь, выполняю в отношении Вашего сына, и желая оправдать Ваше доверие, я не пренебрег ничем, что мне казалось важным, при составлении плана мудрого и обдуманного ведения дел. Три основных пункта составляли предмет моих изысканий: физическое воспитание, нравственное воспитание и образование. Идеи, представляемые мною на Ваш суд, я почерпнул из книг Тиссо, Руссо и Локка, а также из частых бесед на сей счет с просвещенным другом. Я понял, что, не имея возможности на равных участвовать вместе со своим учеником в большинстве его занятий и упражнений, я должен все свое внимание сосредоточить на том, чтобы они осуществлялись наилучшим образом, дабы извлечь из них все возможные плоды. Теперь я становлюсь для него вторым отцом и отношусь к нему именно так, а он во всякое время может рассчитывать на мою дружбу, любезность и доброту в сочетании с твердостью. То, что я, пока находился рядом с ним, узнал о его характере и хороших способностях, позволяет мне надеяться, что мои усилия не останутся безуспешными; мое самое горячее желание – вернуть его Вам достойным любви родителей и уважения всех порядочных людей[413].

Как видим, Ромм указывает четыре источника своих познаний в области педагогики, однако их значение отнюдь не одинаково. Центральное место среди них, бесспорно, занимало учение Жан-Жака Руссо. С одной стороны, Руссо был успешным интерпретатором тех принципов воспитания, которые сформулировал в конце XVII столетия английский философ Джон Локк. Именно в трактовке Руссо они получили в век Просвещения широкую популярность, поскольку он активно использовал и существенно развил их в своем знаменитом романе «Эмиль, или О воспитании» (1762). С другой стороны, учение Руссо само служило источником вдохновения для Самюэль-Огюста Тиссо и графа А.А. Головкина (это его Ромм в указанной записке называет своим «просвещенным другом»). Швейцарский врач Тиссо, автор многочисленных и широко известных в то время сочинений по гигиене, дружил с автором «Эмиля» и активно популяризировал его взгляды. Головкин же состоял в постоянной переписке с Тиссо и также являлся горячим приверженцем руссоистского воспитания.

В 1762 г., когда вышел в свет «Эмиль», у графа Головкина, жившего в ту пору в Швейцарии, родился сын Георгий (это его Ромм обучал потом в Париже математике), которого отец решил воспитать в строгом соответствии с принципами Руссо. Такую же судьбу он уготовил и своей дочери, родившейся четырьмя годами позже. Руссо, узнав об этом эксперименте от общих друзей, в частности от того же Тиссо, с интересом наблюдал за ним издалека, а когда Головкин в 1770 г. перебрался в Париж, они стали время от времени встречаться и обсуждать интересующие обоих проблемы воспитания[414].

Так же как Руссо, Ромм был увлечен идеей формирования нового человека и, подобно Головкину, готов был заняться осуществлением ее на практике. Предложение А.С. Строганова открывало для этого едва ли не идеальную возможность. Любопытно отметить, насколько полно совпадали разработанные умозрительным путем требования Руссо к совершенному воспитанию с условиями контракта Ромма. Так, по мнению Руссо, «воспитатель ребенка, вопреки обычному мнению, должен быть молод, и даже так молод, как только может быть молод человек умный»[415]. Ромму в 1779 г. было 29 лет.

Руссо полагал, что ребенок с рождения и до совершеннолетия должен иметь одного-единственного воспитателя. И хотя Павлу Строганову в 1779 г. уже исполнилось семь, в остальном требование автора «Эмиля» было полностью соблюдено: заключенный с Роммом контракт предусматривал, что наставник станет заниматься воспитанием ребенка до совершеннолетия.

Руссо считал, что подобный опыт воспитания не требует наличия соответствующего опыта:

Хотят, чтобы воспитателем был человек, завершивший воспитание хотя бы одного ребенка. Слишком большое требование! Один человек может иметь один такой опыт; если бы для успеха дела нужно было два, то по какому же праву воспитатель брался бы за первое? С приобретением большой опытности можно было бы лучше действовать; но для этого не хватало бы уже сил. Кто настолько хорошо выполнил эту должность, что почувствовал все ее трудности, тот не покусится снова взяться за нее[416].

Ромм, хотя и обладал опытом преподавания, воспитателем действительно становился впервые.

Руссо считал, что для получения от его системы необходимого эффекта ученика надо брать из богатой семьи:

Бедняк не нуждается в воспитании; воспитание со стороны его среды – вынужденное; он не мог бы иметь другого. Напротив, воспитание, получаемое богатым от своей среды, менее всего ему пригодно как для него самого, так и для общества. К тому же естественное воспитание должно делать человека годным для всех человеческих состояний; а воспитывать бедняка для богатой жизни менее разумно, чем богача для бедности; ибо если принять в расчет численность того и другого состояния, то разорившихся больше, чем поднявшихся вверх. Выберем поэтому богатого: мы по крайней мере будем уверены, что у нас стало одним человеком больше, тогда как бедняк может сам по себе сделаться человеком. В силу того же обстоятельства я не прочь, чтобы Эмиль был из хорошего рода[417].

Павел Строганов как раз и принадлежал к одной из наиболее богатых и знатных семей русской аристократии.

И, наконец, Руссо требовал, чтобы наставника и воспитанника никогда не разлучали друг с другом иначе, как с их обоюдного согласия[418]. Контракт Ромма также предусматривал его постоянное сосуществование с учеником, даже слуга у них должен был быть общим.

Возможно, столь полное совпадение перечисленных Руссо гипотетических условий идеального воспитания с реальными обстоятельствами Ромма и настроило последнего на оптимистический лад, когда он незадолго до отъезда в Россию делился с Дюбрёлем планами относительно своего ученика: «Поскольку я хочу сделать из него человека, именно таковым он выйдет из моих рук»[419]. Характерно, что Ромм почти дословно процитировал Руссо: «Выходя из моих рук… он будет прежде всего человеком»[420].

Граф А.С. Строганов, истинный сын века Просвещения, настолько верил в благотворную силу рационалистических идеалов, что с готовностью предоставил сына для педагогического эксперимента, нимало не смущаясь тем, что система воспитания Руссо носила исключительно умозрительный характер и не опиралась на практический опыт, ведь разработавший ее философ сам не вырастил ни одного ребенка, а собственных детей, как известно, отдал в приют. Более того, первые результаты применения этой теории на практике, хотя бы тем же графом Головкиным (который, правда, с ведома самого философа ее несколько модифицировал), не вполне соответствовали ожидаемым. Так, Руссо полагал, что воспитанник, из которого сформируют «человека вообще», затем легко сможет войти в общество и адаптироваться к любым условиям: «Всем, чем должен быть человек, он сумеет быть, в случае надобности, так же хорошо, как и всякий другой, и, как бы судьба ни перемещала его с места на место, он всегда будет на своем месте»[421]. В реальности же воспитываемые подобным образом дети графа Головкина испытывали позднее определенные проблемы с адаптацией в обществе, ибо их поведение с недоумением воспринималось окружающими как излишне эксцентричное. Вот, например, какое впечатление произвела 13-летняя дочь графа Головкина на одного из современников, тогда еще тоже ребенка:

И, наконец, остановлюсь на мгновение – нет, не на графе Головкине, с кем мой отец также беседовал, а на его дочери, показавшейся мне одним из тех феноменов, которые оставляют неизгладимый след в памяти. То, что ее отец рассказывал о ее воспитании, в высшей степени удивило меня. Я не переставал глазеть на эту барышню в мужской одежде и не мог представить себе, что она питается одними лишь овощами и молоком, каждый день ныряет в холодную воду, плавает, как моряк, ездит на лошади, как жокей, стреляет, как офицер, и может совершить пешком дневной переход. Одним словом, я не понимал, что она собою представляет, и не воспринимал ее ни как девочку, ни как мальчика[422].

Ромм заинтересовался теоретическими проблемами воспитания во многом под впечатлением от увиденного в доме Головкина и от общения с самим графом. Эта тема не раз находила отражение в его письмах Дюбрёлю:

Да, мой дорогой друг, я часто хожу к г-ну Головкину. Его учтивые манеры, а еще больше – его достоинства и характер – вызывают у меня к нему уважение и самую искреннюю привязанность. У него нет ни апломба, ни претензий гранда. Он тратит все свое время и силы на образование собственных детей или на литературу, которой занимается с успехом. Он сам дает гувернеру своего сына план занятий, которому тот должен следовать, и этот план представляется мне хорошо продуманным. На днях он мне прочел отрывок из более солидного произведения, где описал план образования в национальных масштабах. Его взгляды показались мне величественными и основанными на неоспоримых истинах. Этот план, реализация которого в цивилизованном государстве столкнулась бы с трудностями, возможно непреодолимыми, мог бы по предлагаемому способу воспитания быть весьма полезен России, где еще не решено, что надо делать для просвещения и приобщения к цивилизации этой пока еще неотесанной (brute) нации. Кто-то заподозрит меня в славословии, поскольку речь идет о гранде, и я рискую прослыть льстецом, но если и рискованно говорить о нем хорошо, то не сказать ничего было бы несправедливо[423].

Заметим, что Ромм при всем своем восторженном отношении к графу считает его план национального воспитания утопическим, по крайней мере для Франции. Оговорка же о возможной применимости проекта в «неотесанной» России этой оценки принципиально не меняет, ведь о России Ромм не знал практически ничего. С таким же основанием он мог признать план Головкина «осуществимым» в Китае или где-нибудь на Луне.

А вот то, как педагогические идеи Головкина применялись в более скромном масштабе – в семье самого графа, Ромму, напротив, весьма импонировало. Во всяком случае, так он писал Дюбрёлю:

Я Вам, полагаю, уже говорил, что он [Головкин] занят только воспитанием своих детей, либо различного рода начинаниями по оказанию помощи несчастным, в чем ему, благодаря его положению, а еще больше активности, неизменно сопутствует успех. Он дал своим детям всех необходимых наставников, которые нужны для того, чтобы учить работать руками, укреплять тело, тренировать или развивать ум, а сам взял на себя миссию формирования души. Это, упомянутое последним, направление воспитательной работы, коим обычно пренебрегают, доведено методикой графа до совершенства. <…> Вы знаете, мой дорогой друг, как чванство, себялюбие и заносчивость развиваются в молодых людях, принадлежащих к знатным семействам. Чем больше окружающие оказывают им почестей, тем более требовательными и спесивыми они становятся. Чем выше они стоят над другими по своему происхождению, тем ниже бывают по своим душевным качествам. Эта связь одного с другим ужасна, но вполне обычна. Граф почувствовал подобную опасность и вот как ее избегает: простотой в одежде, в поведении, в удовольствиях, которых ищет не в шумном обществе, а дома среди друзей, коих приводит к нему и вдохновляет сердечная привязанность, среди несчастных, пришедших за необходимой и гарантированной помощью, даруемой с такой готовностью и удовольствием, каковых они встретить не ожидали. Дети являются очевидцами всех этих трогательных сцен, которые по доброте графа происходят очень часто; они радуются так же, как их отец, потому что очень к нему привязаны и живут с ним душа в душу. Но этого недостаточно, ибо когда-нибудь им придется жить в свете вдали от отца, а потому они должны будут сами следовать тем же путем и сами определять свое поведение. Этой цели служат путешествия, но путешествовать надо без слуг, без показной роскоши, которая говорит не о том, кто вы есть, а о том, кем вы хотите казаться. Гардероб должен быть скромным, как у простого приказчика, не имеющего ни золота, ни рубинов. Общественный экипаж предпочтительнее тех уютных карет, где человек забывает о каком-либо неудобстве. Нужно испытать те же тяготы, что и весь народ, дабы их знать и стремиться избавить от них других людей. Ничто не должно указывать на происхождение и на положение нашего молодого человека, дабы он почувствовал, что у него нет других средств преуспеть в обществе, кроме порядочности, кротости, предупредительности и тысячи других качеств, которые будут для него так же естественны, как эти, благодаря приобретенному опыту и примеру, поданному отцом. Именно так поступает теперь молодой граф Головкин, находящийся сейчас в Италии <…>. Опыт – очень хороший наставник для того, кто обладает задатками добродетели[424].

Под влиянием А.А. Головкина, работавшего над сочинением об образовании девочек, Ромм тоже увлекся теорией педагогики и даже написал работу о преподавании математики. Впрочем, эта рукопись так никогда и не была опубликована, до наших дней не дошла, и сегодня мы знаем о ней лишь по беглому упоминанию в книге графа:

Сей предмет [математика] гораздо менее труден, чем о нем думают. Многочисленные наблюдения показали мне, что успешное постижение этой науки, столь способствующей ясности, гибкости и точности мышления, зависит от манеры объяснять и наглядно демонстрировать ее первичные элементы. Г-н Ром [sic!], почтенный литератор и знающий физик, имеет на сей счет сочинение, насыщенное философскими идеями и отличающееся убедительностью и эрудицией. Я настаиваю, чтобы он его сделал достоянием публики ради той части нации, которая ценит науки. Он уже собрал материал, и эта книга могла бы оказаться слишком полезной, чтобы отказываться от ее публикации[425].

Однако, поскольку сочинение Ромма так никогда и не увидело свет, нам остается либо верить графу на слово, что оно было действительно столь хорошо, чтобы оправдать подобные эпитеты по отношению к автору, либо проявить снисхождение к вполне по-человечески понятному желанию подчеркнуть достоинства друга, пусть даже несколько утрируя их.

Впрочем, теория теорией, а практика практикой. После приезда семьи Строгановых в Петербург Ромму очень скоро пришлось ощутить тернии, которыми была усеяна его новая стезя. Социальный статус француза-учителя был в России не слишком высок, и графиня Строганова незамедлительно дала ему это почувствовать. Великий князь Николай Михайлович опубликовал фрагмент из письма Ромма графине (оригинал не сохранился), свидетельствующий о напряженности отношений между гувернером и матерью Попо:

Если бы я был у Вас в доме частным человеком, свободным от каких-либо обязательств, недоразумения, возникающие между нами, были бы столь же смешны для меня, сколь несправедливо то, из-за чего я сочтен недостойным Ваших милостей… Но Вы забываете, что доверили мне самое дорогое, что у Вас есть на свете… Я снесу невнимательность, несправедливости, капризы, но унижение и оскорбление – никогда… Только из долга я сопровождаю Вашего сына в свете. Недоверие и в некотором роде бесчестие, составляющие в этой стране удел гувернеров, слишком задевают мою чувствительность, чтобы я не старался изо всех сил как можно меньше тревожить своим присутствием тех особ из Вашего круга, кому противно дышать одним воздухом с учителем (outchitel). Наученный собственным опытом, я от всего сердца жалею тех чувствительных людей, кому приходится здесь заниматься тем же делом, что и мне[426].

Хотя письмо не датировано, а великий князь относит его к тому периоду, когда графиня Строганова уже перебралась жить в Москву, из текста совершенно очевидно, что оно относится ко времени проживания Ромма и матери Попо под одной крышей, то есть к самому началу его карьеры в России.

Впрочем, вскоре Ромм оказался избавлен от неприятного соседства. После возвращения графини Строгановой ко двору за нею стал ухаживать бывший фаворит императрицы И.Н. Римский-Корсаков, быстро добившийся взаимности. Их роман развивался на протяжении 1780 г., пока, наконец, узнав о нем, Екатерина II не отправила графиню на постоянное проживание в ее подмосковное имение Братцево в феврале 1781 г.[427] Оставшийся же в Петербурге Александр Сергеевич практически неотлучно находился при императрице, полностью препоручив сына заботам наставника.

Таким образом, Ромм отныне проводил с Попо гораздо больше времени, чем родители мальчика. Впрочем, в этот период обязанности воспитателя собственно и сводились только к повседневному общению с подопечным. Согласно теории Руссо, систематическое образование, или, говоря его словами, «книжное обучение», противопоказано детям до 12 лет. «Если природа, – писал автор «Эмиля», – дает мозгу ребенка мягкость, которая делает его способным воспринимать всякого рода впечатления, то это не для того, чтобы на нем начертывали названия королей, чисел, термины геральдики, космографии, географии и все те слова, не представляющие никакого смысла для его возраста и никакой пользы для какого бы то ни было возраста, которыми обременяют его грустное и бесплодное детство…»[428] По мнению Руссо, с ребенком этого возраста наставник должен заниматься лишь нравственным и физическим воспитанием в процессе их повседневного сосуществования.

Однако, хотя Ромм ежедневно и общался с Попо, обязанности воспитателя, судя по переписке с друзьями, занимали в тот момент далеко не первое место среди его интересов. Во всяком случае, если бы не изредка встречающиеся в письмах Дюбрёлю ремарки вроде «я доволен своим учеником» или «мой ученик доставляет мне приятные минуты»[429], непосвященный читатель мог бы подумать, что перед ним корреспонденция скорее путешественника-натуралиста, изучающего другую страну, нежели человека, основным занятием которого является воспитание ребенка. И только отвечая Дюбрёлю, постоянно сетовавшему на то, что его друг редко пишет, Ромм сообщил: «Я занят здесь лишь одним делом, которое полностью поглощает все мое время, определяет все мое поведение и не позволяет заняться ничем, что могло бы меня отвлечь. Я не знаю здесь никаких развлечений, отказываясь от них, дабы целиком сосредоточиться на своих занятиях»[430].

Впрочем, на фоне других писем Ромма, изобилующих сведениями о его путешествиях, научных штудиях и придворной жизни, подобное замечание выглядит не очень убедительным оправданием в ответ на сетования друга. Узнав же в 1781 г. о кончине графа А.А. Головкина, которому он во многом был обязан своим местом гувернера, Ромм признает: «Моя задача трудна в высшей степени, ибо я прилагаю двойные усилия, дабы достойно справиться с нею. Уважение к памяти графа Головкина, которое я сохраню навсегда, неразрывно привязывает меня к этому учительству, коим я занимаюсь не столько из интереса, сколько в силу взятых на себя обязательств»[431].

В корреспонденции 1780 г. между Роммом и старшим Строгановым, сопровождавшим императрицу в Могилев на встречу с Иосифом II, теме воспитания Попо также отводилось весьма скромное место. В своих письмах Ромм с увлечением излагал парижские новости, сообщенные ему графом Головкиным[432], пространно толковал о роли иезуитов в европейской политике[433], обсуждал финансовые вопросы[434] и лишь мимоходом упоминал о подопечном, как то: «Попо чувствует себя хорошо»[435].

И только в послании от 20/31 мая Ромм достаточно подробно рассказал о пешей прогулке с воспитанником на Каменный остров. Судя по всему, подобные вылазки за город совершались ими регулярно, ведь, согласно теории Руссо, они составляли важный элемент воспитания, особенно в раннем возрасте. На сей раз прогулка ознаменовалась случаем, который наставник счел необходимым описать особо. По пути им встретился бедняк, просивший милостыню. Особенно часто он повторял слово «безруком» (Ромм пишет его по-русски). Услышав, Попо обернулся, увидел, что несчастный действительно не имеет руки, и отдал ему деньги, которые накануне получил на карманные расходы. «Мне это особенно понравилось потому, – сообщает Ромм, – что он сделал это не афишируя, а исключительно из чувства жалости, которое у него вызывают нищета и страдание»[436].

Впрочем, далеко не всегда поведение воспитанника заслуживало одобрение учителя. Так, в постскриптуме к письму от 27 мая Ромм сетует на рассеянность, легкомыслие, инертность и леность своего ученика и просит его отца повлиять на мальчика, чтобы их побороть[437]. Пожалуй, впервые в этой жалобе проявилось то различие темпераментов наставника и его подопечного, которое в дальнейшем станет основой для серьезных конфликтов между ними. Реальный ребенок оказался не похож на выдуманного Эмиля, и это все больше будет вызывать растерянность, пессимизм и раздражение у наставника.

Хотя педагогическая система Руссо не предполагала систематического образования для детей до 12 лет, двумя предметами Попо все-таки занимался; правда, Ромм не преподавал ему ни одного из них. Во-первых, мальчику, жившему с рождения в Париже и говорившему только по-французски, теперь пришлось осваивать русский язык. Разумеется, в этом Ромм помочь ему не мог и решил хотя бы изучать язык вместе со своим подопечным, о чем еще до отъезда в Петербург сообщил Дюбрёлю:

Госпожа Строганова была беременна ребенком, уезжая из России в Париж, где и родила. Таким образом, ребенок, зачатый в России, родился в Париже. Он знает только французский язык, и ему нужно выучить русский. Я буду учить этот язык вместе с ним[438].

В том же послании Ромм отмечал и еще одну область, где его компетенция оказалась недостаточной:

Религиозное образование ребенка вовсе не входит в мои обязанности, однако, поскольку истинная мораль от религии не отделима и поскольку, чтобы знать людей, необходимо изучать их предрассудки и средства с таковыми бороться, я считаю необходимым беседовать с ним о религии. Доверие, коим меня одарили его родители, позволяет мне не опасаться, что здесь я встречу какие-либо препятствия[439].

Упоминание о «предрассудках» отнюдь не означало, что Ромм, в духе материалистической философии Просвещения, относил к таковым и саму религию. Напротив, как показывают его письма друзьям, она в то время составляла неотъемлемую часть его мировоззрения. Так, захворавшему Дюбрёлю он предлагал искать утешения именно в вере: «Религия способна придать всем, кто ее исповедует, то мужество, что позволяет, не закрывая глаза на наши несчастья, ими пренебрегать, обращаясь к возвышенным материям…»[440] Однако католик Ромм не мог быть наставником в религии для ребенка из православной семьи.

Таким образом, хотя изначально Ромм и заверял своих риомских друзей: «Мне одному и только мне поручено это воспитание, я один буду его вести и отвечать за результаты, хорошие или плохие»[441], на деле из сферы его компетенции выпали столь важные для формирования детского сознания предметы, как язык и религия. Более того, это были единственные предметы, которыми Попо предстояло систематически заниматься в том нежном возрасте, когда восприимчивость наиболее высока. К сожалению, имеющиеся у нас источники не содержат имени того русского учителя (или учителей), кто давал Павлу Строганову эти уроки[442].

В своей педагогической системе Руссо, а за ним и Головкин придавали большое значение путешествиям, позволяющим ребенку через непосредственное восприятие познавать окружающий мир и одновременно приучающим преодолевать трудности. Ромм, как мы видели, строго следовал этой рекомендации, начав первый год своего пребывания в России с пеших прогулок за город. А уже в 1781 г. он и Попо предприняли грандиозный вояж по маршруту Петербург – Москва – Нижний Новгород – Казань – Урал, сопровождая графа Строганова в поездке к его пермским владениям. О тех впечатлениях, которые Ромм, горячий поклонник естественных наук, вынес из этого и последующих путешествий, – впечатлениях, нашедших отражение в его переписке и путевых дневниках, речь пойдет ниже. Что же касается педагогического эффекта от поездки, то, к сожалению, эти источники не содержат какой-либо информации на сей счет. Так же как и записка Ромма о его путешествии с воспитанником в 1783 г. к знаменитому водопаду Иматра и в Выборг.

В 1784 г. Ромм и Павел Строганов совершили продолжительную поездку через Карелию к Белому морю и далее на Соловки. О ее воспитательном и образовательном значении для Попо мы можем судить уже по его собственным письмам. Мальчик, которому исполнилось 12 лет, отныне регулярно извещал отца обо всем, что считал достойным внимания. Учитывая подобное содержание и регулярный характер его корреспонденции, логично предположить, что она являлась частью дидактической системы Ромма: у мальчика вырабатывались навыки правильной письменной речи, а также происходило осмысление и закрепление в памяти увиденного. Так, в письме из Новой Ладоги от 7 июня Попо рассказывал об особенностях местного ландшафта и о руинах старинной крепости, в письме из Петрозаводска от 24 июня – о построенной Петром I церкви и об испытании на оружейном заводе прочности пушечных стволов[443].

Путевой дневник Ромма, на сей раз более пространный, нежели во время предыдущих путешествий, также повествует о ряде эпизодов, имевших, по мнению наставника, воспитательное значение для его подопечного. Вот как в педагогических целях Ромм использовал посещение Соловецкого монастыря, являвшегося в то время местом заточения политических преступников:

Я счел нужным показать Popo [Попо], в каком положении находятся здесь государственные преступники. Это – урок, который со временем может принести пользу. Я хочу, чтобы он знал, какими благами и бедствиями усеяна жизнь человека. Пусть ничто не останется неведомым для него, дабы, если на него обрушится несчастье, оно не сломало бы его духа и превратности судьбы не лишили бы его самообладания. <…> Popo рассматривал всех этих господ с большим участием, ему хотелось видеть, как они живут, а также узнать, что послужило основанием для их заключения, но никто не мог ему этого сказать[444].

Однако обычно Ромму даже не приходилось предпринимать какие-либо особые усилия по педагогическому воздействию на подопечного, поскольку воспитательное влияние на того нередко оказывали ситуации, сами по себе возникавшие во время поездки. Одной из них была встреча в карельской деревне Святнаволок с крестьянином, уроженцем Реболы, проработавшим какое-то время на мраморной каменоломне, а теперь собравшимся вернуться домой. Тот рассказал путешественникам, какой роскошью из-за своей дороговизны в их деревне является хлеб. Проявив сострадание, Ромм выделил бедняку некоторую сумму на покупку муки. Павел же по собственной инициативе и вовсе пожертвовал ему все свои наличные деньги. Наставник был приятно поражен поступком подопечного: «Внимание, с которым Popo слушал все, что мне рассказывал этот бедный реболец, и проявленное им стремление в свою очередь оказать помощь еще усилили участие, внушенное мне этим несчастным. Его судьба исторгла у меня слезы сострадания, но в них было и нечто сладостное для меня; я чувствовал, что к ним примешиваются и слезы нежности; о последних знал только я один, воспитанник мой и не подозревал, что он является причиной их»[445].

Да и повседневные тяготы путешествия по дикой местности закаляли характер мальчика. И Попо, надо сказать, столь достойно справлялся с трудностями, что, похоже, даже несколько удивил этим своего учителя:

Мне предложили поехать в Сондалу за 100 верст от Пергубы. Я намерен был отказаться от этой поездки ввиду утомления, уже выпавшего на долю Popo, а также чтобы не отбить у него охоту продолжать дорогу до Сумы. Но он проявил такое желание поехать самим осмотреть рудники, его мужество, любознательность и силы находятся в таком полном соответствии друг с другом, что мне не удалось поколебать его решимость совершить это маленькое путешествие. Я ставил ему на вид трудность и продолжительность пути, необходимость взять с собой очень мало багажа, говорил, что нам придется в течение недели подвергаться дождю и всем неудобствам передвижения пешком и верхом, ибо качалки явились бы для нас обузой, что часто мы вынуждены будем питаться одним хлебом, да и тот надо будет нести с собой, потому что в тех местах ощущается в нем недостаток и крестьяне едят еловую кору. Наконец, я указал ему, что нас будут сильно беспокоить мошки, особенно меня, которому придется идти с незащищенным от них лицом. На все он возражал с мужеством и готовностью, доставившими мне величайшее удовольствие. Он сказал, что по плохой дороге, где сетка будет мне помехой, он будет моим вожатым. И вот мы за 600 верст от столицы, да еще свыше 700 верст проделали, совершая время от времени небольшие путешествия в сторону, большую часть из них мы прошли пешком, а ему не только не надоела усталость, но он сам желает удлинить предстоящее нам путешествие.

Эта готовность в его возрасте что-нибудь да значит![446]

Помимо оружейных заводов, рудников и Соловков Павел в эту поездку осматривал мраморные каменоломни и смолокурни, познакомился с другими северными промыслами и с бытом населения Карелии. То, что получаемые таким образом сведения носили довольно разрозненный и беспорядочный характер, ничуть не смущало его наставника. В своем педагогическом дневнике, от которого до нас, к сожалению, дошли только отрывки, опубликованные М. де Виссаком, Ромм высказывал на сей счет следующее соображение: «Попо не запомнит всех деталей фабрики, всей совокупности операций, составляющих ремесло; но их запомню я; именно на это будет обращено все мое внимание; он будет присутствовать при этом, и потом каждый день я буду напоминать ему, что в таком-то месте отливают орудия, а в таком – делают полотно… Он поймет смысл моих бесед с ним, когда станет старше»[447].

В письме графине д’Арвиль от 28 января 1785 г. Ромм так пояснял дидактический смысл путешествий: «В мои планы входит дать Попо представления о географии, сельском хозяйстве, естественной истории, познакомить его с нравами и потребностями народа, пересекая вместе с ним просторы, а не занимаясь бесплодными рассуждениями в кабинете. Россия и русский народ – вот что я прежде всего хочу сделать предметом его познания, дабы укрепить узы, которые должны связывать его с родиной, и дабы он однажды не вернулся на нее с тем отвращением, которое столь характерно для его соотечественников»[448].

Ромм отводил путешествиям также важную роль в деле физического воспитания Павла. «Моему ученику 13 лет, – писал наставник в своем дневнике, – он приближается к тому возрасту, когда страсти определяют нрав и образ жизни, почему и нуждаются в обуздании».

Склонность к развлечениям живым, но невинным, – вот та узда, которую я для них готовлю. Попо имеет вкус к верховой езде, возрастающий день ото дня. Он любит физические упражнения, ходьбу, усталость. Путешествие хорошо приспособлено для того, чтобы превратить эти склонности в привычку и чтобы приучать к голоду, жажде, жаре и холоду. Вот почему я предпочитаю кибитку любому другому транспорту. Вот почему беру с собою лишь минимум провизии. Повсюду, где есть люди, мы найдем себе пропитание. Молоко, яйца, дикие плоды составляли его рацион даже в столице великой Империи…[449]

Впрочем, сколь бы ни были важны путешествия, но с достижением Павлом 12-летнего возраста настало время для регулярных занятий с ним и по другим предметам кроме русского языка и Священного Писания. Эти предметы упоминаются в одном из тех писем Ромма, с которыми он обращался к воспитаннику, когда был недоволен его поведением: «Чтению классиков, естественной истории, геометрии, изучению Вашего родного языка Вы предпочитаете хороший стол и покой, которые Вы покидаете только для того, чтобы беспокоить прислугу или мучить собаку»[450]. К вопросу об отношениях учителя и ученика мы еще вернемся, а пока отметим лишь, что программа занятий Ромма с Павлом Строгановым полностью соответствовала рекомендациям Руссо. Автор «Эмиля» считал чтение античной литературы эффективным средством нравственного воспитания[451], а геометрию – одной из необходимых наук[452]. Что же касается естественной истории, то ее изучение являлось частью того познания природы, которое составляло суть руссоистского учения. Свои соображения на сей счет Ромм изложил в педагогическом дневнике:

Охота за камнями, как за дичью, – вот еще одно занятие, вкус к коему я попытаюсь у него выработать. Она занимает чувства, наполняет тело усталостью и оставляет душу в незапятнанной чистоте. Дабы достичь этой цели хотя бы частично, мы связались со старым охотником, страстным любителем подобного занятия и добрым отцом семейства, и берем с собою молотки и зубила – инструменты, без коих не ходит истинный минералог[453].

Характерно отсутствие в программе гуманитарных дисциплин, в частности истории и современной литературы. Это диктовалось принципами Руссо, предостерегавшего от преподавания детям отвлеченных идей, не связанных с непосредственным восприятием материальных предметов. Так, к 15 годам его гипотетический «Эмиль обладает знаниями лишь в сфере естественных и чисто физических наук».

История ему незнакома даже по имени; он не знает, что такое метафизика и мораль. Он знает существенные отношения человека к вещам, но ему незнакомо ни одно из нравственных отношений человека к человеку. Он плохо умеет обобщать идеи, создавать отвлечения[454].

Впрочем, как мы уже знаем, подобный подход отвечал и вкусам самого Ромма.

Со вступлением Павла в подростковый период серьезные изменения претерпели не только его занятия, но и отношения с наставником. Мы видели, что и ранее в корреспонденции Ромма А.С. Строганову проскальзывали жалобы на «инертность и леность» воспитанника. Теперь же конфликты между учителем и учеником приобретают порою довольно острый и затяжной характер, о чем можно судить по весьма резкому тону писем, которые Ромм писал Павлу, избегая в такие периоды прямого общения:

Вот уже две недели, как Вы отвергаете мои заботы и презираете мою дружбу, больше не спрашивая совета относительно Ваших занятий и Вашего поведения. На вас наводят скуку, заставляют зевать и усыпляют те интересные и поучительные занятия, что необходимы каждому человеку, желающему иметь положение в обществе, и особенно тому, кто хочет избрать военную карьеру. <…> Вы встаете только в девять часов утра, забывая, неблагодарный сын, исполнить свой долг перед отцом; то, что должно быть для Вас самым святым, Вам безразлично, то, чему Вы должны посвящать весь день, не занимает вас и секунды. Итак, отказавшись от моих забот ради своей самостоятельности, Вы впали в невежество, чревоугодничество, лень, неучтивость и самую возмутительную неблагодарность. Несчастный! если это будет продолжаться, Вы скоро станете самым презренным, самым отвратительным существом[455].

Великий князь Николай Михайлович, опубликовавший данный документ, его никак не датировал. Судя же по тексту, речь идет о периоде, когда у Павла уже начались регулярные занятия учебными предметами, но жил он еще в доме отца, то есть примерно о второй половине 1784 – первой половине 1785 г.

Ромм болезненно переживал возникавшие в ходе воспитательной работы трудности: «создание человека» оказалось в реальности гораздо более сложным делом, нежели описывал Руссо. Усиливалась и ностальгия по родине. Все эти обстоятельства повергали Ромма в глубокую депрессию. К середине 1785 г. он пришел к решению уехать из России в самое ближайшее время, что вызвало кризис в его отношениях с графом Строгановым. Ромм даже покинул его дом и перебрался жить во французское посольство. Вскоре, однако, размолвка была улажена усилиями его друзей – полномочного министра графа Луи Филиппа де Сегюра и секретаря посольства шевалье Жана Александра Шаретта де ла Колиньера. Стороны пришли к договоренности, что наставник юного Строганова проведет еще один год в России, путешествуя со своим подопечным по южным областям, а затем оба отправятся в Западную Европу для продолжения образования Павла. К обстоятельствам принятия данного решения мы еще вернемся, говоря об ипостаси Ромма-путешественника.

Где-то во второй декаде июля 1785 г. Ромм и его ученик, как всегда скромно, в простой кибитке, запряженной тройкой, покинули Санкт-Петербург. Их сопровождали двое слуг и крепостной художник А.Н. Воронихин. 17 июля Павел пишет отцу уже из Москвы, подробно рассказывая о посещенных по пути солеварнях в Старой Руссе[456]. Любопытно отметить, насколько свободно мальчик ориентируется в деталях производственного процесса, сравнивая его с тем, что он ранее видел в Перми. Метод наглядного обучения, использовавшийся Роммом, дал в этом случае весьма успешный результат. В Москве путешественники задержались ненадолго и двинулись дальше на юг. В Туле они подробно ознакомились с оружейными заводами, о чем Павел рассказал отцу в послании от 28 июля, отправленном из Орла[457]. Письмо от 9 августа Попо направил своему родителю уже из Киева[458]. Оно заслуживает особого внимания, поскольку впервые Павел написал его по-русски, что свидетельствовало о его несомненных успехах в изучении этого языка. Содержание же послания составляют сведения об устройстве деревенских мазанок и о выращиваемых на Украине сельскохозяйственных культурах. В дальнейшем Попо продолжал подробно рассказывать отцу об увиденном. В Киеве, где Ромм и его ученик провели более полугода, Павел, посещая многочисленные достопримечательности, получил богатые, хотя и достаточно разрозненные сведения о русской истории.

Хотя из Киева Павел писал отцу достаточно часто и подробно как по-русски, так и по-французски, он весьма скупо сообщал о том, как продолжается его учеба. Фактически он упоминает лишь о занятиях богословием и русским языком, в частности, по книгам, посвященным российской истории. Так, 5 октября он пишет:

Конешно буду, как вы мне приказали, примерно упражняться в обучении Катехизиса и руской граматики, ибо оные две вещи могут быть самые нужные для такого человека, которой должен жить на свете. Учитель, которого мы имеем, очень хорош и очень ясно толкует. Мы следуем Катехизис Платонов, которой по мнению здешняго митрополита, самой лучей для меня. Мы следуем граматике Московского университета. Мы тоже с ним упражняемся в российской истории и из нее делаем выписки, которые он нам диктует, чтоб нас обучить и правописанию[459].

В послании от 13 февраля 1786 г. речь также идет лишь о чтении исторической литературы на русском языке:

Мы имеем собрание писем Петра Великаго к графу Апраксину. Иные из них очень хороши. В одном нашли, что он употреблял каторжников на сражениях вместо солдат и становил их обыкновенно на первом ряду. Во всех в сих письмах видно, что он весьма учтиво ко всем писал. Мы тоже читаем по вечерам перевод анекдотов о Петре Великом, которые уже совсем переведены на руской язык Матвеем Семеновичем и детми ево. Оное чтение мне весьма нравится[460].

И, наконец, в письме от 1 марта 1786 г., специально посвященном теме учебы, также упоминается лишь о тех же самых предметах:

Вы желаете знать разположение наших упражнений и в чем состоят, что увидите из сего росписания. От пяти до десяти часов, в котором я, как по расписанию видно, сам себе упражнение избирал. Иногда читал историю, из которой поутру выписки делал, или анекдоты Петра Перваго, так же историю нашей фамилии. В том же времяни я с Андреем [Воронихиным] чертил разныя планы. Когда дни стали короче, мы сперва делали выписки, а потом попеременно гуляли или фиктовали [фехтовали][461].

Удивительно, но тема учебы в корреспонденции Ромма А.С. Строганову отражения не получила, за исключением самого первого письма, отправленного сразу же по приезде в Киев 10 августа 1785 г. В нем Ромм подробно очертил план предстоящих занятий:

Вы знаете, г-н Граф, что мы намерены воспользоваться пребыванием здесь, на которое Вы дали свое согласие, для совершенствования в русском языке. Этому предмету мы уделим большую часть нашего времени, поскольку он имеет наибольшую значимость в возрасте Вашего сына и должен предшествовать методичному изучению наук. В Петербурге мы занимались им каждый день, но в Киеве для этого будет еще больше возможностей. Вдали даже от того немногого, что могло его отвлекать, Ваш сын добьется еще больших успехов в постижении своего родного языка. Я надеюсь, что г-н Митрополит нам поможет подыскать хорошего учителя. Что касается других занятий, то мы продолжим их так же, как делали это в Петербурге, добавив к ним еще и рисование. Лапта и верховая езда для нас, к сожалению, невозможны, но прогулками за город и по городу, купанием и плаванием пренебрегать не будем[462].

Однако в дальнейшем эта тема полностью исчезает из писем Ромма. Похоже, с регулярным изучением тех дисциплин, которыми он ранее сам занимался с Попо, дело пошло не так гладко, как предполагалось. Возможно, в письмах Павла потому и упоминаются только те предметы, которые ему преподавали другие учителя, что уроки его постоянного наставника если и имели место, то были не столь интенсивны, как в Петербурге.

Позволю себе предположить, что причиной подобного положения вещей могло стать дальнейшее осложнение отношений между воспитателем и его подопечным. Во всяком случае, именно на эту мысль наводит более чем пространное письмо Ромма А.С. Строганову, опубликованное великим князем Николаем Михайловичем[463]. Документ не датирован, но, судя по упоминанию об уроках русского языка с наемным учителем в Киеве, о том, что Ромм занимает свое место «уже более семи лет» и что продолжать образование Попо в России невозможно, письмо было написано в 1786 г., примерно между 1 мая (седьмая годовщина подписания контракта) и началом июля (отъезд Ромма и Павла за границу). Послание выдержано в драматичных тонах: Ромм жалуется, что с приближением созревания Попо заниматься с ним становится все труднее из-за его «моральной лености», невнимательности, инертности и вялости. Наставник прямо заявляет о своей неспособности найти подход к подопечному:

Господин Граф, я признаю свое бессилие. Я чувствую себя абсолютно неспособным достичь даже посредственных успехов на этом тернистом поприще. Опыт более чем семи лет дает мне право признаться в своей полной непригодности. Теперь я жалею о том, что столь долго занимал место возле Вашего сына, которое кто-нибудь другой мог заполнить с большей пользой для него и к большему удовлетворению для Вас и всех тех, кто заинтересован в его воспитании[464].

Учитывая подобные настроения Ромма, вполне логично предположить, что в период пребывания в Киеве основная нагрузка по образованию Павла Строганова лежала на русских учителях, преподававших ему богословие и русский язык, а также на Воронихине, занимавшемся с ним рисованием.

Прежде чем покинуть Россию летом 1786 г., Ромм и его ученик с марта по май совершили познавательный вояж в Херсон и Крым – земли, лишь незадолго до того обретенные Россией. Вернувшись в Киев 10 мая, Ромм и младший Строганов провели там около двух недель, после чего проследовали в Петербург. Там они тоже не задержались надолго и, завершив необходимые формальности, в начале июля отправились за границу.

Таким образом, рассмотренные факты заставляют достаточно скромно оценить вклад Ромма в образование Павла Строганова за время их пребывания в России. За те шесть лет, что риомец провел в этой стране, сколько-нибудь систематические учебные занятия с его подопечным имели место лишь в два последних года. Да и то сведения об участии в них Ромма слишком скудны, чтобы можно было сколько-нибудь определенно судить об эффективности его усилий. Источники позволяют с уверенностью констатировать лишь достигнутый Павлом Строгановым за этот период прогресс в изучении русского языка, Священного Писания и российской истории, но к освоению ни одной из указанных дисциплин Ромм прямого отношения не имел.

С другой стороны, у нас нет никаких оснований утверждать, что программа обучения Попо включала в себя, как выразился В.О. Ключевский, «последние слова тогдашней французской литературы». Изучение их противоречило педагогической системе Руссо, которой следовал Ромм, да и сам риомец питал к ним нескрываемое отвращение.

По сути, педагогическая деятельность Ромма в России состояла преимущественно в повседневном общении с учеником и в их совместных путешествиях, безусловно способствовавших расширению кругозора Попо и воспитанию его характера.

Путешественник

Хотя продолжительные странствия с учеником по стране являлись главной составляющей частью воспитательной системы Ромма, это отнюдь не означает, что, отправляясь в них, он преследовал исключительно педагогические цели. Помимо того что такие поездки позволяли ему самому получать массу новых впечатлений и сведений – бесценная возможность для человека с ярко выраженной тягой к знаниям, – Ромм также выступал в этих путешествиях своего рода «чрезвычайным и полномочным представителем» маленького, но столь дорогого ему сообщества любителей наук из Риома. Замкнутые в узком пространстве провинциального городка, друзья Ромма надеялись, благодаря его рассказам, раздвинуть границы своей крошечной вселенной, увидеть его глазами большой мир, узнать о далеких странах и неведомых народах. Дюбрёль, игравший роль связного между этим кружком и Роммом, настойчиво просил того рассказывать об увиденном во всех подробностях:

Буара благодарит Вас за упоминание о нем, г-н Деведьер вновь подтверждает свою привязанность к Вам, Дютур поручает мне засвидетельствовать Вам его уважение. Вы говорите, что у Вас есть тысячи интересных вещей, чтобы рассказать этим господам. Вы их очень обяжете, поступив так. Они с удовольствием будут Вас слушать. В первую очередь обсудите сюжеты физики, затем – естественной истории, со своим зятем [Тайаном] – сельского хозяйства, и, если готовы проявить ко мне какое-либо снисхождение, сообщите мне в подробностях о нравах, обычаях, традициях, о религии русских. Рассказ о замеченных Вами различиях цивилизованной жизни в столице и пока еще грубых нравов деревни, о состоянии наук и ремесел, о медицине, физике и т. д. доставит удовольствие всем трем названным мною господам[465].

Впечатления, полученные Роммом в ходе путешествий, находили отражение в его письмах и путевых дневниках. Любопытно, что содержание последних практически не связано с основной целью поездок – педагогической: об ученике Ромм упоминает там довольно редко. Очевидно, он вел эти заметки прежде всего для себя, возможно, надеясь впоследствии с их помощью сообщить об увиденном друзьям или использовать при написании какой-либо научной работы.

Относительно недавно, правда, в литературе была выдвинута версия, что «Ромм пересылал дневники путешествий Строганову-отцу», потому что тот-де «рассчитывал использовать его как эксперта по вопросам национального воспитания»[466]. Однако автор данной версии не приводит в ее доказательство ни единого факта. Между тем в переписке А.С. Строганова и Ж. Ромма нет ни малейшего намека на подобное предназначение путевых заметок Ромма, да и сами они, особенно относящиеся к первым поездкам, настолько разрозненны и фрагментарны, что едва ли предназначались для чужого глаза. К тому же, в конце концов, мы находим их в личном архиве Ромма, а не в архиве их предполагаемого адресата – А.С. Строганова.

Как бы то ни было, путевые заметки Ромма представляют собой весьма любопытный источник, где чисто «технические» описания, способные сегодня заинтересовать, пожалуй, лишь узких специалистов по истории промышленности и естественных наук, перемежаются ценными наблюдениями социального и этнографического характера. Именно на последних я и сосредоточу основное внимание.

Думаю, путевые заметки Ромма правильно начинать с письма Дюбрёлю от 1 декабря (ст. ст.) 1779 г., где новоиспеченный гувернер описал путь, коим семейство Строгановых вместе с сопровождающими лицами добиралось от Парижа до Петербурга. Для него эта поездка стала первым большим путешествием в жизни:

Наш вояж продолжался дольше, чем я рассчитывал, и я пишу Вам на следующий день после нашего прибытия в Петербург. Прекраснейшая на свете погода, настоящая весна, нас радовала до 58° северной широты, а там близость Балтийского моря, больших рек и еще бóльших озер заставила нас зябнуть сильнее, чем где бы то ни было. На протяжении 5–6 дней стоял мороз от 12 до 15°, но я с удовольствием обнаружил, что такой холод, весьма привычный для этих мест, а во Франции бывающий крайне редко, вполне переносим. Я прибыл в Петербург в обычной одежде и суконной куртке с довольно легкой подбивкой. В целом, мой дорогой друг, жители высоких широт гораздо более [нас] чувствительны к холодной погоде умеренной зоны; французы же гораздо лучше них переносят морозы севера. Подобная особенность объясняется тем, что тут тщательнее оберегают себя от холода. Поверите ли Вы, но наибольшие опасения у меня здесь вызывают жара в доме и пища: едят обильно, еще более усердно топят, а никаких физических упражнений не делают. В выделенных мне апартаментах четыре печи и камин. Представьте себе, что мне достаточно камина и печки в передней.

Из городов, через которые мы проехали, следует отметить Страсбург, Вену, Варшаву. В каждом из них мы подолгу останавливались, дабы осмотреть все имеющиеся достопримечательности. Я записывал в дневник все, что меня поражало. Может быть, когда-нибудь он скрасит скуку наших преклонных лет. Когда нам не останется ничего лучшего, мы будем читать его вдвоем, мой добрый друг. Вы узнаете из него о мерзости поляков, разлагающихся в невежестве и пьянстве, попирая землю, которая другому хозяину обеспечила бы богатство всей Европы. Своим трудом они создали лишь соляные копи в Величке и Бохне, которые трусливо отдали императору[467]. У грандов нет ничего, кроме роскоши и варварства, у народа – кроме величайшей нищеты и самого постыдного в мире рабства. Любовь к спиртному научила их готовить отличный напиток из липового меда, называемый ими «липец», и еще один, подаваемый вместо шампанского и изготавливаемый, по всей видимости, из сока березы, которую надрезают по весне, когда древесные соки особенно обильны. Его ставят бродить с сахаром и цедрой лимона, а простолюдины – и без всяких добавок. Это очень хмельной напиток.

Ничто мне не доставило здесь, мой добрый друг, такого удовольствия, как соляные копи Велички. Мы с графом Строгановым осмотрели их до глубины в 1000 футов. Представьте себе множество коридоров шириною в 2 туаза[468] и длиною более 100; их стены и потолок состоят из прекрасных кристаллов соли, из-за чего при свете кажется, что они покрыты бриллиантами. Большинство из них ведет в залы высотой до двухсот футов, своды которых, состоящие из соли, поддерживаются лишь соляными колоннами; малейшее повышение влажности воздуха однажды может привести к их обрушению. Посещать галереи небезопасно, особенно в тех местах, куда незаметно просачивается вода, растворяя эти соляные опоры и часто вызывая обвалы. За вычетом всех расходов копи одной только Велички дают императору 4 млн [ливров?], а потребляют [соль] в основном поляки. Какую дань платит нищая и ленивая нация!

Вы бы не простили меня, мой дорогой друг, если бы я умолчал о том, что касается меня лично; а я слишком ценю Вашу дружбу, чтобы не попытаться укрепить ее тем, что Вам более всего по вкусу.

Милости г-на графа Строганова и знаки внимания г-жи графини наполняют меня самой горячей признательностью к ним. Я не испытывал бы ни в чем недостатка для полного счастья, если бы не 800 лье, отделяющие меня от моих друзей. По прибытии в Петербург граф лично провел меня в предназначенные мне апартаменты. Они просторны, удобны и выходят окнами на самую красивую улицу города[469] напротив католической церкви. По соседству с моими апартаментами находятся несколько кабинетов естественной истории, наполненных диковинками, кабинет анатомии, кабинет физики и богатая библиотека. Показав мне все это, он [граф] сказал: «Вот Ваше королевство, мой дорогой друг. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы Вы были счастливы у меня на родине».

Всё обещает мне спокойное пребывание в Петербурге. Поскольку граф всегда будет при дворе ради удовольствия императрицы, я часто буду оставаться в одиночестве. Тогда-то я и окажусь предоставлен себе самому, тогда-то я и вспомню о том огорчении, которое увез с собой, покидая доброго графа Головкина и госпожу графиню д’Арвиль. Утешение я рассчитываю найти в письмах, которые буду получать от них, от моей матушки, от сестер, от моих друзей из Риома или, скорее, от Вас, представляющего их всех. Надеюсь, Вы будете мне сообщать, счастлива ли моя матушка, находится ли она в добром здравии. Навещайте ее почаще, мой добрый друг. Вы знаете, что я возложил на Вас заботу время от времени общаться с нею. Вы с Вашим мягким и благородным характером доставите ей удовольствие своей беседой. Рассказывайте ей почаще о стране, где я живу. Ваши познания в географии и в истории позволят ответить на все вопросы, которые она может задать. Но избегайте упоминаний о суровости климата, неотесанности местных жителей и грубости их отношения с иностранцами. Из всех мест, что мы проехали, Петербург для меня является, после Франции, наиболее предпочтительным по учтивости, чистосердечности и любви [его обитателей] к искусствам и литературе.

Мой ученик был представлен императрице, которая дала ему чин корнета в полку своих кирасир. Она желает ему блага, и за этой милостью последуют другие, более значительные[470].

В следующем послании, отправленном полгода спустя, Ромм с такой же почти этнографической точностью описывает свой быт в России:

Я совершенно не ощущаю суровость климата, поскольку в доме можно устроить себе вечную весну в то время, когда за дверями стоит морозная зима. Но принятый в этой стране образ жизни и особенно тот воздух, которым приходится здесь дышать, делают необходимыми частые прогулки. Я приспособился использовать те меры предосторожности, которые предпринимают русские, выходя из дома при 15–16 градусах мороза. Я никогда не чувствовал себя лучше, поскольку воздерживаюсь от излишне плотной пищи русских, которая вынуждает их всю свою жизнь бегать и париться. Я же избегаю самого зла, чтобы не заниматься его исправлением. Я могу себе это позволить благодаря многочисленным оранжереям, изобилующим овощами, рекам и озерам, богатым рыбой, столь изысканной по вкусу и разнообразной, как нигде более, благодаря усердию русских, которые, не имея винограда, научились готовить великое множество напитков, чуть кислых и хорошо освежающих, каковые они делают из меда, из грубой и из обжаренной муки, из березового сока и других плодов земли.

Несмотря на все предпринимаемые мною меры против вялости, охватывающей весь мой организм, я становлюсь отяжелевшим, сонным и ленивым[471].

Не последнее ли обстоятельство виной тому, что в дальнейшем письма Ромма становятся все более бедны информацией о его жизни в Петербурге?

Напротив, Ромм охотно поделился с друзьями своими впечатлениями о путешествии по России в 1781 г., в котором, как уже ранее говорилось, он вместе со своим воспитанником сопровождал графа А.С. Строганова и его двоюродного брата барона А.Н. Строганова в поездке, имевшей целью открытие в Пермском крае нового наместничества[472]. Впрочем, об этой поездке мы знаем не только из его письма Дюбрёлю, ошибочно датированного 8/18 декабря (правильно – либо 8/19, либо 7/18, так как разница между старым и новым стилями составляла тогда 11 дней) 1781 г., о котором речь пойдет ниже, но и из путевых дневников. Таковых сохранилось два, описывающих разные отрезки маршрута: от Петербурга до Москвы и от Нижнего Новгорода до Казани[473]. Тем не менее, несмотря на такое количество источников, относящихся к данному путешествию, оно породило больше всего противоречий в последующей исторической литературе.

В главе 1 я уже рассказывал о том, как название первого из путевых дневников Ромма – «Путешествие из Петербурга в Москву» – ввело литературоведа В.П. Семенникова в заблуждение, результатом коего стала выдвинутая данным автором в 1923 г. версия о знакомстве будущего монтаньяра с рукописью одноименного сочинения А.Н. Радищева. В наши дни эта гипотеза неоднократно и всякий раз убедительно опровергалась петербургским историком М.М. Сафоновым. Вместе с тем мне кажется далеко не бесспорной интерпретация М.М. Сафоновым высказываний Ромма в «Путешествии из Петербурга в Москву» о том, что русские крепостные находятся в лучшем положении, нежели французские свободные крестьяне:

Оценки Ромма озадачивали его биографов. <…> Однако никто не задавался вопросом, насколько оправданно отождествлять написанное Роммом с его внутренними убеждениями, без учета того, как, в каких обстоятельствах и с какими целями гувернеру пришлось высказываться о крепостничестве. Никто из ученых не соотносил высказывания Ромма с позицией его патрона А.С. Строганова в решении крестьянского вопроса. А в этом кроется ключ к верному пониманию его позиции. <…> Ученые не учитывали такого важного факта, что Ромм пересылал дневники путешествий Строганову-отцу и, следовательно, все оценки крепостного состояния предназначались для глаз русского вельможи и были тщательно согласованы со взглядами патрона. Невозможно поверить, чтобы Ромм был настолько ослеплен, что умудрился не заметить вопиющие факты крепостнического произвола в России. Конечно, в то время французский гувернер мало интересовался политическими вопросами, но даже простой наблюдательности пытливого ученого было достаточно для того, чтобы не пожелать Франции такого рабства, какое существовало в России. <…> Несомненно, речь должна идти не о глазе, а о пере французского гувернера. В данный момент оно выражало взгляды того круга, настроения которого Ромм, призванный служить ему, не мог не учитывать. А если это так, то мы должны признаться, что ничего не знаем о том, каково было действительное отношение Ромма к крепостному праву[474].

Выше я уже отмечал, что в источниках нет никаких сведений о том, что Ромм «пересылал дневники путешествий» А.С. Строганову. И уж тем более подобное предположение выглядит странным в связи с данной поездкой, которую оба совершили бок о бок. Трудно себе вообразить, что Ромм по пути фиксировал те или иные бросавшиеся ему в глаза природные и исторические объекты лишь для того, чтобы потом ознакомить с этими беспорядочными записями графа Строганова, который вместе с ним проделал весь маршрут и видел то же самое собственными глазами. Ну и совсем уж невероятно, что Ромм стал бы записывать для графа французский перевод русского слова «могилы» (moguilles). Хотя А.С. Строганов долгое время прожил за границей, едва ли он нуждался для понимания смысла русских слов в услугах такого переводчика, как Ромм. Иначе говоря, подобные заметки риомец мог вести исключительно для себя, занося в них собственные, достаточно разрозненные путевые впечатления и не догадываясь, что когда-нибудь их сочтут «выражением взглядов» некого круга лиц.

Впрочем, лучшим способом разрешить все сомнения и преодолеть расхождения в интерпретациях является ознакомление читателя с полным текстом данного источника, каковой здесь впервые публикуется в русском переводе.

Путешествие из Петербурга в Москву

11 июля 1781 г. отъезд из С.-Петербурга с г-ном доктором Палласом.

20 – прибытие в Москву

Могилы (moguilles), или захоронения, – это рассеянные по равнине земляные холмы разной величины, под которыми покоятся останки знаменитых людей.

Мы выехали из Петербурга 11 июля 1781 г. Компания доктора Палласа оказалась весьма кстати для того, чтобы мы, просвещаясь, не замечали тягот монотонной езды по мощенной бревнами дороге, проходящей через болотистую местность и окруженной мрачным лесом. Присутствие этого знаменитого путешественника заставляло нас быть столь сдержанными в своих замечаниях, что я, например, предпочитал вообще держать язык за зубами, опасаясь сказать какую-нибудь глупость. Рядом с ним я весь превратился в слух, мои глаза и руки настолько оцепенели, что я не позволял себе вести никакого путевого дневника от Петербурга до Москвы, ограничиваясь немногими разрозненными наблюдениями.

В Новгороде помнят о таком проявлении английской глупости, которое вполне достойно фигурировать в анналах нелепостей этой чудаковатой нации. Некий [англичанин] заключил пари на очень скромную сумму о том, что трижды проскочит между языком колокола и самим колоколом, когда в тот будут звонить. Он проскочил один раз и второй, а на третий ему размозжило голову языком колокола. Так он потерял и жизнь, и заклад, а его случай ничуть не больше послужил уроком для других, чем множество прочих, столь же экстравагантных и трагичных, как этот.

В Бронницах (Bronitsi) среди хорошо возделанной равнины находится холм конической формы. Эта возвышенность, поражающая своей правильной формой, состоит из плотно прилегающих друг к другу гранитных глыб. Кроме того, возле самой ее вершины есть колодец, постоянно на 3–4 фута наполненный водой. Физик, предположивший, что эта вода поступает сюда с соседних холмов через подземные пустоты, был бы тут весьма разочарован и убедился бы в недостаточности подобного объяснения, ибо в округе нет никаких других возвышенностей. Однако он бы мог заметить, как сразу же сделал я, что на вершине поверхность не строго горизонтальна, а весьма поката, что края колодца располагаются несколькими туазами ниже, чем самая высокая ее точка, что поверхность воды в нем еще на два с лишним туаза ниже этих краев и что, следовательно, выше уровня воды располагается довольно значительный пласт горной породы, а на ее уровне или немного ниже преобладает слой глины, настолько толстый, что из нее получилось достаточно кирпича для постройки большой церкви от фундамента до крыши. Печь для обжига кирпича и теперь можно еще заметить неподалеку. А потому все эти замечания не оставляют ни малейшего сомнения в том, что указанный колодец не является резервуаром для дождевой воды с соседних возвышенностей.

В Крестьцах (Krestestkoї) мы нашли гранит, дающий при разложении песчаник или мусковит (argent de chat)[475], а также красный гранит в округлой плите из полевого шпата. В нескольких верстах оттуда мы обнаружили могилы (moguilles), или захоронения, – рассеянные по равнине земляные холмы разной величины, под коими покоятся останки знаменитых людей. Главные находятся на берегу озера Веретье[476]. Некоторые из них, но очень немногие, вскрыты либо из любопытства путешественниками, либо из алчности теми, кто искал здесь сокровища, но большинство нетронуты. Странно видеть посреди возделанной равнины эти возвышенности, покрытые кустарником и дикими растениями. Пахарь из-за давнего благоговения смиренно огибает их бороздой, не трогая могил.

Возле Крестьцов (Krestestkoi) нас развлекла беседа с несколькими цыганами; она не заслуживала бы здесь упоминания, если бы не стала поводом для разговора с г-ном Палласом, в коем сей знаменитый ученый продемонстрировал то доверие, которое испытывает к хиромантии. Хотя он ничего не понимает в этом химерическом и лживом ремесле, тем не менее считает, что ему до некоторой степени можно верить. Он нам сказал, что много и часто изучал линии на руках и на лбу и всегда находил определенную их связь с судьбой человека. У нескольких преступников, осужденных на повешенье, он видел на лбу меж бровей четко выраженную поперечную линию (potence, т. е. перекладину виселицы). Я обменялся с ним своими соображениями и возражениями, чтобы побудить его подробнее познакомить нас с его взглядами на сей предмет.

В Зайцово[477], где находится почтовая станция, перед Крестьцовом мы нашли красный слюдяной песок, слой которого толст и обширен. Мы обнаружили также плотный песчаник (un grès roulé), которой представляет собою не что иное, как спрессованный песок. Этот песчаник подобен олонецкому порфиру.

В 403 в[ерстах] от Пет[ербурга] и в 27 шагах от вымощенного камнем моста есть пласт гранита (un granit rubané) хорошего качества.

В 399 верстах прямо посреди дороги находится монолитная скала, покрытая черно-[нрзб.] узором; мы взяли несколько образцов этого камня.

В Вышнем Волочке мы видели канал, соединяющий реки Тверца (Tiverta) и Мста. Створы шлюзов весьма солидны и искусно выполнены. Чертеж[478] дает представление об их устройстве. Также там можно видеть деревянный мост в форме единой арки, перекинутый через канал. Он показался нам весьма прочным, почти как тот, что мы видели на Меттере в Германии, хотя последний длиннее и более сложной конструкции.

В 8 в[ерстах] от Выдропуска[479] в сторону Санкт-Пет[ербурга] на склоне мы оставили на скале слева от дороги три больших кремня или яшмы, которые заслуживают того, чтобы отвезти их в Санкт-Пет[ербург] для работы над ними.

Губернатор Твери, человек почтенный и стремящийся изо всех сил достойно исполнять свои обязанности, нам сказал, что на 13 000 жителей никогда не приходится больше 30 больных. Действительно, трудно найти где-либо более удачное сочетание целебного воздуха и чистых вод. Торговый оборот здесь доходит до трех миллионов рублей. Пески, увиденные нами при выезде из Твери, дали повод поговорить о песках Сибири, где бывают величайшие холода. Когда повсюду лежит покров льда и снега толщиной более аршина, пески скрыты под ним. Этот факт весьма заслуживает внимания и немного противоречит системе [нрзб].

18 июля мы проехали через Медное, бедную деревню, где, по словам г-на Палласа, должны были найти лед под дерном даже посреди лета, однако мы его не нашли. Один из местных жителей заверил нас, что такой факт имел место лишь единожды в силу особых обстоятельств вроде несколько запоздавшей смены времен года.

При въезде в Торжок мы обнаружили много кремния, смешанного с окаменевшими раковинами. Мы также нашли камень, показавшийся нам похожим на трапп[480], но с вкраплениями серного колчедана, что является потрясающим фактом и может позволить натуралисту понять процесс формирования траппа.

Деревня Медное бедна, хоть и немаленькая. Среди крестьян, обязанных поставить нам лошадей, нашелся лишь один достаточно зажиточный и способный хорошо содержать свою конюшню. Этот добрый мужик (mousik) ничуть не стал из-за этого более заносчивым и менее благожелательным по отношению к своим односельчанам. В данном случае он предоставил в пользование самому бедному из наших извозчиков трех лошадей, взяв с него деньги лишь за одну. Эта черта весьма привлекательна и убеждает в том, что рабство русских крестьян не столь ужасно и что при нем они сохраняют ту свободу духа и искренность чувств, которые проявляются в их гостеприимстве и готовности услужить. Их сеньор имеет по отношению к ним не больше прав, чем государь по отношению к своим подданным. Последний может заставить себя любить или бояться, он делает счастливыми или несчастными тех, чей удел смиренно сносить его капризы, и если он правит сурово, то взимает со своих подданных более или менее обременительные подати. С этой точки зрения русские крестьяне находятся в таком же положении. Они выращивают, что хотят, и обретают плоды своего труда; они никогда не платят сеньору чего-либо, кроме ежегодного оброка, размер которого определяется скорее добротой или алчностью их хозяина, нежели реальным доходом. Среди них встречаются и низкие, раболепствующие существа, готовые непрестанно валяться в ногах своего хозяина, чтобы его лучше обманывать в его отсутствие, но разве нет таких среди нас? Дай-то Бог, чтобы рабство, подобное российскому, существовало повсюду и повсюду порождало такую же честность, такую же искренность и прямоту, которую мы здесь увидели.

Мы нашли Клин бедным городом, полным детей, которые с ранних лет разделяют нищету своих отцов. В тот же день мы прибыли в Давыдково (Davidkova), небольшое владение графа [А.С. Строганова]. Ситуация здесь нам показалась вполне благоприятной: почва плодородна, водоемы красивы и изобилуют рыбой, жители довольны и любят своего хозяина. Появление графа стало для них праздником, старики плакали от умиления и представляли ему своих жен и сыновей. Пять или шесть юношей попросили разрешения жениться, и граф дал им свое согласие. Они свободны выбирать себе жен в своей деревне или в соседних, но в последнем случае будущий муж дает 20 р. отцу девушки. Эти 20 р. выплачивает хозяин будущего супруга, и с этого момента женщина становится одной из тех, что принадлежат ему.

Каждая деревня обязана поставлять мужчин в рекруты – одного из 50. Если же в этой деревне не находится такого числа юношей, две деревни объединяются, чтобы получить число 50, из которого определяют рекрута жребием. Из двух юношей, живущих в разных деревнях, один отправляется служить, а другой должен выплатить ему определенную сумму денег. Если та для него оказывается слишком велика, то он возмещает недостающее своим трудом, работая на родителей рекрута. Отец одного такого доброго юноши бросился в ноги графу, оплакивая отсутствие своего сына. Граф, чтобы его дражайшего сына выкупить и вернуть к отцу, немедленно заплатил необходимую сумму, доходящую до 70 р.

20-го мы прибыли в Москву, где проведем около десяти дней. Этот огромный город, где насчитывается до 1600 церквей и более 500 000 жителей, предлагает иностранцу немало достопримечательностей. Однако, несмотря на уже достаточно долгое пребывание здесь, я не видел еще ничего, кроме колокола, известного своей величиной. По нашей оценке, он весит 1200 пудов (396 000 французских фунтов). Длина окружности по его нижнему краю составляет 642 дюйма, взятая по горизонтали толщина нижней части стенки – 18 дюймов, что дает в наиболее широком месте диаметр в 240 дюймов, или 20 футов[481].

* * *

Мысль о том, что положение русских крестьян, встреченных в этом путешествии автором данного путевого дневника, предпочтительнее положения тех селян, которых он наблюдал во Франции, Ромм, как мы увидим далее, повторит и в послании Дюбрёлю. Хотя подобный тезис противоречит существующим в исторической литературе стереотипам (свидетельством чему служит отмеченная выше бурная реакция современного исследователя на слова Ромма), тем не менее ситуацию, думаю, не стоит излишне драматизировать. Речь ведь идет всего лишь о сугубо индивидуальном опыте, каковой, разумеется, не может служить основанием для далекоидущих обобщений, хотя и подтверждает лишний раз то, что историческая реальность богаче любых стереотипов.

О том грустном впечатлении, которое произвело на Ромма во время его вояжа по окрестностям Парижа положение французских крестьян, мы можем судить по одному из посланий, написанных им еще до отъезда в Россию. Правда, тогда ситуация усугублялась стоявшей засухой:

Во время небольшого путешествия во владения г-жи графини д’Арвиль в Ля Трусс и в Лизи-сюр-Урк, возле Мо, я мог убедиться, что все луга пересохли и второго сенокоса провести не удастся. Деревья потеряли листву раньше, чем созрели фрукты. Повсюду распространились болезни, тем более опасные в деревне, что помощи там ждать не от кого, кроме как от невежественных врачей, коих следует бояться больше, чем самых жестоких недугов. Повсюду, мой дорогой друг, и у стен Версаля, и за сто лье от него с крестьянами обращаются столь варварски, что это переворачивает всю душу чувствительному человеку. Можно даже сказать с полным на то основанием, что здесь их тиранят больше, чем в отдаленных провинциях. Считается, что присутствие сеньора должно способствовать уменьшению их бедствий, что, увидев их несчастья, эти господа должны постараться помочь с теми справиться. Таково мнение всех, у кого благородное сердце, но не придворных. Они ищут развлечения в охоте с таким пылом, что готовы пожертвовать для этого всем на свете. Все окрестности Парижа превращены в охотничьи заповедники, из-за чего несчастным [крестьянам] запрещается выпалывать на своих полях сорняки, которые душат их хлеб. Им разве что разрешено бодрствовать ночи напролет, выгоняя из своих виноградников разоряющих их оленей, но не дозволено ударить никого из этих оленей. Работник, согбенный в рабской покорности, часто понапрасну тратит свое время и умение, служа напудренным и вызолоченным идолам, которые безжалостно гонят его, если только он вздумает попросить плату за свой труд[482].

Однако после такой инвективы Ромм считает необходимым смягчить сказанное, подчеркивая, что его заключения отнюдь не носят абсолютного характера:

Впрочем, такая черствость присуща отнюдь не всем сеньорам. Я не раз был свидетелем того, как тепло встречали некоторых из моих знакомых, когда они приезжали к своим вассалам. Радость и удовольствие выражались множеством самых разных способов. Доброта и благодетельность являются столь простыми достоинствами, дарующими столь чистые и столь подлинные радости, что трудно понять, почему они так редки![483]

Судя по дневнику путешествия из Петербурга в Москву, похоже, что именно к таким добродетельным сеньорам Ромм относил и А.С. Строганова. Жизнь селян, которую риомец имел возможность наблюдать в принадлежавших графу деревнях, очевидно, и в самом деле в лучшую сторону отличалась от вышеописанной картины быта крестьян в окрестностях Парижа, что и побудило Ромма отдать предпочтение положению первых. У нас нет никаких оснований подозревать его здесь в неискренности, потому что когда через три года, во время путешествия к Белому морю, он столкнется с совершенно иной ситуацией, то напишет о ней в своем путевом дневнике с той же откровенностью, как это делал во Франции:

Один из нас пошел к крестьянину, который нанялся за 20 рублей в год на работу на рудниках. Его застали евшим хлеб из еловой коры и из соломы. Как могут жить на свои 20 рублей в год эти несчастные рабочие, которым запрещают заниматься земледелием, хотя для них уже нет работы на рудниках. Для них-то, стало быть, и существует самая сильная нужда. Звание «слуг ее величества» обрекает их на величайший голод! Крестьяне, не работающие на казну, платят в виде оброка на межевание и за рекрут от 6 до 7 рублей[484].

Вернемся, однако, к большой поездке по России, совершенной Роммом и его воспитанником в 1781 г.

Из Москвы путешественники проследовали к Нижнему Новгороду. Описание Роммом этой части дороги, если таковое, конечно, существовало, до наших дней не дошло. А вот заметки о поездке по Волге от Нижнего до Казани, совершенной в «начале августа 1781 г.», в архиве Ромма сохранились, и даже в двух экземплярах, причем оба написаны его рукой. Хотя тексты по содержанию близки друг другу, однако не идентичны. Похоже, переписывая первоначальный вариант, Ромм его отредактировал и существенно дополнил. Впрочем, содержание обеих копий в своей главной части еще менее систематизировано, чем записки о путешествии из Петербурга в Москву. В основном Ромм перечисляет населенные пункты по правому и левому берегам Волги, указывая расстояние между ними в верстах. Любопытно, что почти все географические наименования, так же как и некоторые другие слова и словосочетания, он пишет печатными буквами по-русски – наглядное свидетельство прогресса в изучении языка. Этот перечень населенных пунктов время от времени дополняется краткими замечаниями о геологических особенностях ландшафта и растительного мира той или иной местности. Фрагменты же, имеющие этнографическое или историческое значение, лаконичны и немногочисленны:

Подноск остров 5 в[ерст]. от города [Нижнего Новгорода]. Здесь выращивают все виды овощей, но жителей нет. Русские, которые всегда строго блюдут предписанные церковью перед большими праздниками посты, хотя обычным нормам порядочности следуют отнюдь не столь часто, готовят [в пост] напиток и похлебку из обжаренной муки. Для изготовления напитка надо лишь разболтать такую муку в большом количестве воды, после чего это сразу можно пить. Брожение подобного напитка дает так называемый квас. Из той же самой муки, воды, соли и льняного масла готовят похлебку, которую едят, не варя. Ее называют толокно. Иногда туда кладут красные ягоды, коими весьма изобилуют леса по берегам Волги. Несколько раз добавляли уксус и несколько раз молоко, хотя в таком случае это совсем не постно. Я ел толокно. Оно, по-моему, хорошо для людей с отменным аппетитом. Я нашел его очень сытным[485].

Чебоксар – город в 40 в[ерстах] от Кузмодемянска и в 100 от Казани. Этот город, имеющий татарское название, – крупный центр торговли зерном, которое доставляется от чувашей и черемисов, продающих его по очень низкой цене. Возле него есть небольшая речушка Чебоксарская река[486].

Масло остров 10 в[ерст] от Илинсок [Ильинского]. Остров прежде Масло направо. Здесь Волга меняет свое русло, нанося песок на правый берег и подмывая левый. Время от времени на берегу видны лачуги чувашей – дикого народа, данника России. Он начинается почти напротив Илинска[487].

И только в своей завершающей части – при описании Казани – ранее хаотичные заметки Ромма приобретают характер вполне связного рассказа:

Протяженность реки Казанка около 200 верст. Вода в ней мутная и плохая. Пройти вверх можно только на баркасе, для барок слишком мелко. Устье ее находится в 7–10 верстах от Казани. Весной Волга более чем на 4 сажени покрывает равнину, отделяющую ее от города, который, будучи расположен на нескольких небольших холмах, не терпит от такого наводнения никакого ущерба. В это время ширина Волги достигает 9 верст.

Пугачев сжег несколько кварталов, но всё уже восстановлено и город стал краше прежнего. Императрица выделила городу 250 тыс. рублей для создания ссудной кассы, в которой каждый индивид, желающий строить, может легко взять заем. Власти выделяют место под строительство и дают беспроцентную ссуду на 10 лет, позволяя ежегодно гасить по 1/10 части долга. Частные дома должны вписываться в общую линию улиц, которые в заново отстроенной части совсем прямые. Кирпич стоит 2½ рубля за тысячу, и кирпичный дом оказывается не дороже деревянного, но гораздо выгодней в плане пожароустойчивости. Проезжая, мы насчитали четыре большие улицы, застроенные кирпичными домами. Все остальные уже готовые кварталы имеют линейное расположение, но дома в них из дерева. Участок земли перед каждым домом, кое-где занятый газоном или посадками небольших деревьев, придает им простой и приятный вид. В центре города находится рынок, окруженный лавками, удачно расположенными и изобилующими товарами. Здесь можно понять, сколь многочисленно местное население.

Для ремонта стен цитадели используется труд каторжников, бесконечно идущих через Казань в Сибирь, где они осуждены работать в рудниках. Губернатор Казани задерживает здесь каждую партию каторжников до прибытия следующей. Большинство из этих несчастных подвергались бичеванию кнутом за тяжкие преступления. Эти мужчины и женщины работают и на власти, и на частных лиц, но под надзором нескольких солдат. Снаружи к цитадели пристроена тюрьма, однако пребывание в ней слишком тягостно для каторжников, чтобы они не предпочли ему работу в городе. Такой способ использования этих несчастных великолепен. Можно было бы с удовольствием смотреть, как их преступные руки, занимаясь полезным трудом, искупают свои прегрешения, если бы не докучал постоянный звон кандалов, коими отягощены ноги [заключенных]. Сие придает их конвоям варварский и отталкивающий вид, хотя подобная манера обращаться с ними [каторжниками] гораздо менее варварская и более полезная, чем заточать этих несчастных в сырых, темных и губительных для здоровья темницах, чем, удалив их с глаз властей, с гораздо большей вероятностью подвергнуть тысячам страданий. Всего их насчитывается три сотни.

Еще в цитадели можно увидеть мечеть бывших царей (rois) Казани, а также их дворец из двух очень хорошо сохранившихся зданий, архитектура которых проста и привлекательна. Возле цитадели, со стороны построек, возводимых для администрации, при земляных работах обнаружили некое круглое пространство, земля внутри которого очень рыхлая и, похоже, была набросана сюда, чтобы засыпать яму. Предполагается провести здесь раскопки, чтобы выяснить, что представляло собою сие отверстие. С этой точки открывается отличный вид: она доминирует над городом и над значительной частью окружающей местности.

Гимназия обустроена не так хорошо, как хотелось бы. Наиболее высокое жалование составляет в ней 200 рублей, а есть и 60. В интересах самих жителей увеличить бюджет этой школы, имеющей столь благородное предназначение. Каждый может отправить туда своих детей. Татарский язык является одним из преподаваемых предметов. Те 250 тыс. рублей, что составляют капитал ссудной кассы, используются не полностью. Вместо того чтобы лежать без дела, не могут ли они быть потрачены на гимназию? Подсчитано, что дом размером 13 х 8 сажень стоит не более 3 тыс. рублей, что очень немного.

Татары в этом городе занимают отдельный квартал, где могут свободно отправлять свой культ. У них есть несколько мечетей. Мы дважды присутствовали на их вечерней молитве, которая начинается лишь после захода солнца. Верующие в Магомета приглашаются на молитву имамом, который поднимается на самую высокую часть минарета и оттуда поет несколько священных гимнов. Мы вошли вместе с мусульманами в самую старую мечеть квартала, имеющую в силу этого право начинать молитву первой. Каждый мусульманин оставляет свои туфли на паперти. Мы этого не сделали и были неправы. С нами находились генерал-губернатор, губернатор, вице-губернатор и главные должностные лица города. Мечеть, в которую мы, миновав паперть, вошли через дверь, обращенную на восток, представляет собою квадратное помещение, освещаемое через окна – четыре с севера и четыре с юга. В восточной части находится кафедра, поддерживаемая колоннами. Здесь располагаются певчие. Напротив, стало быть в западной стене, находятся два окна и запертая дверь. Пол покрыт ковром. Стены совершенно голые и не имеют никаких характерных для этого места особенностей, кроме нескольких связок четок, висящих в разных местах по стене со стороны входа. Имам опускается на колени, садясь себе на пятки, лицом к этой запертой двери. Все мусульмане размещаются позади него несколькими тесными рядами. Имам произносит несколько молитв с разными модуляциями голоса, что походит на весьма монотонное пение. Принимаемые им различные позы повторяются всей мечетью. Можно видеть, как они все вместе касаются лбом пола, простираясь во весь рост, потом садятся на пятки, руки соединены, голова опущена. В следующий раз они все вместе поворачивают головы на север, потом на юг, или делают вид, будто что-то читают, держа у себя в ладонях, а затем прикладывают те к своим ушам, к лицу, после чего в беспорядке рассеиваются по всему залу и каждый, похоже, мысленно повторяет молитву, воспроизводя те же позы по своему усмотрению. Порядок, глубокая тишина и почтительность, которые соблюдаются ими в этом месте молитвы и от которых их здесь ничто не отвлекает, имеют в себе нечто величественное и возвышенное. Проникаешься уважением к людям, чья религия отличается от других лишь некоторыми обрядами и некоторыми [нрзб.], подобно большинству наших, которые все предназначены для выражения чувств почтения и смирения, столь же переполняющих христианина, как и мусульманина, перса, как и инка, при поклонении Богу, единому для всех наций. Все его признают, все его почитают, но каждый на свой манер, так же, как каждый приветствует соседа или господина, но одевается и ест по-своему. Различие между религиями столь же естественно для людей, как и различие одежд и языков, но [выражаемые ими] чувства так же схожи, как каждому разумному существу присущ человеческий облик. Молитва была короткой, и все молча разошлись.

Во второй раз я побывал там с моим учеником, но уже без г-на графа Строганова или кого-либо из видных людей города. Мы проявили там такую же любознательность и так же соблюдали тишину, как и ранее. Однако теперь мы предстали без внешних проявлений величия и могущества, и то, что польстило мусульманам в первый раз, не вызвав с их стороны никакого ропота, во второй было сочтено непочтительностью. После молитвы ко мне подошел старик и попенял мне, сначала мягко, а потом, видя, что я не могу ответить ему по-русски, с раздражением, на то, что я не оставил свою обувь при входе в мечеть и что теперь они все оказались осквернены нашим дерзким поступком и вынуждены будут совершить омовение, прежде чем вернутся в это святое для них место. Признаюсь, я был весьма огорчен тем, что обидел этих почтенных людей, поклоняющихся тому же Богу, что и я[488].

После Казани путешественники отправились на восток, но куда именно и как далеко – об этом в исторической литературе высказывались самые разные суждения.

Начало недоразумениям положил М. де Виссак, посвятивший путешествиям Ромма по России целую главу, которая начинается с сообщения о том, что конечной целью первого путешествия Ромма и его ученика была «азиатская Сибирь, родовое гнездо Строгановых»[489]. Собственно говоря, уже здесь у человека, знакомого с географией России, термин «азиатская Сибирь» не может не вызвать недоумения, поскольку, как известно, никакой другой Сибири – «европейской», например – не существует, а значит, подобное уточнение лишено смысла. Впрочем, далее мы увидим, что представления французов XVIII в. о границах Сибири были столь же широкими, сколь и неопределенными, а потому не будем предъявлять излишне строгие претензии к овернскому историку, тем более что уже в следующем своем пассаже он сообщает еще более удивительные вещи: «Это было восхитительное намерение – заниматься наблюдениями и исследованиями в таком путешествии от берегов Балтийского моря к Уральским горам, от Камчатского залива и Скандинавского полуострова до реки Амур, граничащей с Китаем»[490]. Увы, попытка перенести подобный маршрут на карту обречена на провал: если мы без труда можем провести линию от Балтики до Урала, то совместить Камчатский залив со Скандинавским полуостровом в качестве исходной точки движения к Амуру едва ли проще, чем вывести знаменитую квадратуру круга.

Любопытно, что описание М. де Виссаком самого путешествия столь же явно делится на две части: от Балтики до Урала и, скажем так, все остальное. Первая – рассказ о поездке к Уралу – выглядит вполне реалистичным и содержит упоминания о конкретных деталях, имеющих более или менее точную топографическую привязку. Ссылаясь на письма Ромма к мадемуазель Доде, М. де Виссак сообщает, что риомец описывал ей вишневые деревья города Владимира, берега Оки, покрытые цветущим шиповником и вероникой, богатые рыбой воды реки «Санша» (la Sancha). Последнюю мне идентифицировать не удалось. Ромм более чем свободно транскрибировал географические названия, особенно записанные со слуха. Да и М. де Виссак мог допустить ошибку в расшифровке далеко не самого разборчивого почерка своего героя, тем более что само название русской реки этому историку едва ли что-то говорило. Возможно, речь идет о реке Какша, впадающей в Ветлугу.

Далее М. де Виссак сообщает, что путешественники «вскоре» прибыли в село Ильинское (Ilimski-Célo), центр владений Строгановых на берегах Камы и Чусовой. Потом посетили Кунгур (Kankor)[491]. На этом конкретика в повествовании де Виссака заканчивается. Вторая часть рассказа овернского историка о «пути» его героя по своей красочности напоминает «Путешествие Синдбада-морехода», дополненное для придания некоторой реалистичности рядом географических названий с крупномасштабной карты Восточного полушария, которые, кстати, на сей раз воспроизведены безупречно:

От Уральских гор, где изобилуют аметисты, топазы, турмалины, гранаты, бериллы, халцедоны, ониксы, яшма, агаты, асбест и циркон, до Алтая, где расположены месторождения золота, при следовании через тот обширный регион, по одну сторону которого Россия и Европа, по другую – Манчжурия, Монголия и Татария, от Оби до Лены, от Енисея до вод Амура, от Байкала до соляных озер всё: от мельчайшего из четвероногих, землеройки, до крупнейшего из них, ископаемого мамонта, от соболей, горностаев и голубых песцов до бобров и самых маленьких водоплавающих – всё служило обучению и наставлению – наставлению, почерпнутому в великой книге природы, в той школе, где великим учителем и высочайшим воспитателем выступал Создатель[492].

Ни одного конкретного факта, свидетельствующего о том, что путешественники пересекли Уральские горы и побывали собственно в Сибири, де Виссак не привел. Неудивительно, что у российских исследователей, гораздо лучше овернского историка представлявших себе географические реалии своей страны, его рассказ доверия не вызвал. Уже П.И. Бартенев, анализируя книгу М. де Виссака, скептически заметил: «По уверению Роммова биографа, они доезжали до Алтая и Байкальского озера (в чем позволительно сомневаться)…»[493] Великий князь Николай Михайлович и К.И. Раткевич, знакомые с материалами личного архива Ромма, так же ни словом не обмолвились о каком-либо «путешествии в Сибирь»[494]. Западноевропейские же историки приняли на веру высокопарную риторику М. де Виссака, в результате чего утверждение о совершенном Роммом путешествии в Сибирь стало общим местом соответствующей историографии. Оно попало «рикошетом» даже в работу А. Галанте-Гарроне[495], хотя никаких фактов, подкреплявших данный тезис, он не привел. А Р. Бускейроль и вовсе, следуя за де Виссаком, «отправил» Ромма на Байкал[496].

Так куда же все-таки поехал Ромм из Казани? Единственный известный на сегодня источник, из которого мы можем что-либо узнать об этом путешествии, – фрагмент письма самого Ромма Г. Дюбрёлю, которое автор ошибочно датировал 8/18 декабря 1781 г.:

И вот я, наконец, вернулся к вам, мои дорогие друзья. Я могу написать вам после шести месяцев молчания, которые были заняты долгим и трудным путешествием, когда я мог только думать о вас, не питая надежды сообщить вам свои новости или узнать ваши.

<…>

Возвращаясь в Петербург, я ожидал найти здесь несколько писем из Оверни, но не нашел ни одного. Вы осудили меня на забвение. Я так же далек от вас, как тогда, когда находился у ворот Азии, в этой Сибири, столь опороченной молвой, столь дикой, столь бесплодной, как считают наши французы, и столь достойной быть местом ссылки для всех злодеев империи. В изображении всех писателей она являет собою самую ужасную и самую печальную картину из всех известных на свете. Однако мы же нашли ее совершенно иной. Сибирь богата лесами в тех частях, где бедна людьми, но везде, не считая того, что находится выше 56–60° северной широты, почва исключительно плодородна и хорошо возделана повсюду, где для этого есть руки. А там, где она не обрабатывается, о ее плодородии свидетельствуют великолепные леса и растущие диким образом замечательные плоды, большинство из которых в нашем климате не известны. Мы видели дягиль высотой 7–8 футов, хмель, поднимающийся до самых высоких вершин деревьев, ягоды черной смородины величиной с лесной орех и т. д. на земле, которую никогда не бороздило железо. Реки удивляют своей шириной, красотой и густой порослью берегов, которые они, как Нил в Египте, удобряют во время ежегодных разливов. Обширные луга, после того как пять месяцев были покрыты снегом и один месяц водой, остальную часть года представляют собою самые тучные и изобильные пастбища, где жители оставляют свою скотину пастись на просторе, ограниченном только естественными преградами и договоренностями местных обитателей. Зима здесь долгая, но это время года отнюдь не является неприятным. Никогда воздух не бывает более чист и свеж. Это – время охоты для тех, кто ее любит, либо путешествий и завоза купцами припасов; всё становится одной большой дорогой, и, хотя природа спит, никогда человек не бывает более активен. Ледяной покров толщиной около 2–3 футов позволяет проехать в любое место; сообщение удобно и не столь дорого.

Крестьянин считается рабом, поскольку господин может его продать, обменять по своему усмотрению, но в целом их рабство предпочтительнее той свободы, коей пользуются наши земледельцы. Здесь каждый имеет земли больше, чем может обработать. Русский крестьянин, далекий от городской жизни, трудолюбив, весьма смекалист, гостеприимен, человечен и, как правило, живет в достатке. Когда он завершит заготовку на зиму всего необходимого для себя и своей скотины, он предается отдыху в избе (isba), если не приписан к какой-либо фабрике, каковых в этой области много благодаря богатым рудникам, или если не отправляется в путешествие по своим делам или по делам господина. Если бы здесь были лучше известны ремесла, у крестьян было бы меньше времени для досуга в тот период, когда они не заняты сельским трудом. И господин, и раб получили бы себе от этого пользу, но ни те, ни другие не умеют рассчитывать свою выгоду, поскольку еще недостаточно прочувствовали необходимость ремесел. Здесь царит простота нравов, и довольный вид никогда не покидал бы людей, если бы мелкие чинуши или крупные собственники не проявляли жадности и рвачества. Малочисленность населения области во многом является причиной изобилия всего, что необходимо для жизни. Продовольствие стоит так дешево, что, получая два луидора, крестьянин живет весьма зажиточно. Детей видно много, но до взрослого возраста доживают немногие из них. Высокую смертность вызывают оспа и привычка тесниться зимой в маленьких, низких, чрезмерно отапливаемых и почти герметично закрытых домах, что влечет за собой болезни, нередко весьма губительные. Прививки и чуть больше внимания к проветриванию изб позволили бы предотвратить многие несчастья и умножить население, когда-то весьма многочисленное в этих областях, где ранее обитали даки, иллирийцы, скифы, которых Дарий во главе 500 тыс. персов и Александр с 30 тыс. столь же храбрых греков [текст поврежден] завоевать. Земля сильно изменилась. Горсть людей [текст поврежден] без труда покоряет теперь потомков тех, кто так хорошо умел заставить самые могучие нации уважать себя.

Мы видели и с огромным удовольствием изучали небольшой народ [нрзб.] Народ невежественный, но мудрый своими нравами и своей простотой, аналога которой больше нигде не существует. Живя в полном единении, не зная ни судебных тяжб, ни споров, гостеприимные к иностранцам и помогающие друг другу в необходимом, они не знают ни тревог, ни бедности, ни проблем, связанных с излишествами. Религия у них не греческая, не римская, не магометанство, не иудаизм. Простое жертвоприношение [состоит из] нескольких [нрзб.] хлеба и меда, одну долю которых бросают в огонь, а остальное распределяют между присутствующими, свершающими вместе братскую трапезу после того, как возблагодарят за благодеяния Создателя природы и отдадут ему должное собранными плодами[497].

Это описание наглядно демонстрирует нам руссоистские убеждения Ромма с характерным для них культом природы и простоты не испорченных цивилизацией нравов, однако оно мало что говорит о географии его путешествия. Правда, Ромм дважды упоминает здесь «Сибирь», однако отсюда еще отнюдь не следует, что он действительно побывал в той части России, которую мы сегодня именуем тем же топонимом.

В XVIII в. представления французов о том, что следует называть Сибирью, были достаточно расплывчатыми. Это видно хотя бы по приобретшей широкую и во многом скандальную известность книге «Путешествие в Сибирь», изданной в 1768 г. аббатом Ж. Шаппом д’Отрошем (в литературе встречается также транскрипция его фамилии как «д’Отерош»). Казалось бы, уж кто-кто, а этот французский астроном, добравшийся в 1761 г. до Тобольска, чтобы наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца, должен был иметь более или менее четкое представление о том крае, где он побывал. Однако в его сочинении понятие «Сибирь» встречается в разных значениях. Так, в исторической справке о Тобольске он употребляет этот топоним в смысле, близком к современному, сообщая, что Уральские горы, которые он называет «Пояс Земной», отделяют Россию (мы бы сегодня сказали «европейскую часть России») от Сибири[498]. В записках же о собственном путешествии он придает термину намного более широкий смысл. Рассказывая о том, как неподалеку от «Клинова» (Хлынова, то есть Вятки), он потерял провожатых, Шапп восклицает: «Легко себе представить, каково было мое положение: затерянный во тьме ночной, в тысяче четырехстах лье от своей родины, среди снегов и льдов Сибири…» и т. д.[499] Поволжские народы – вотяки (удмурты), черемисы (марийцы), чуваши и татары – живут, по его словам, «у западных границ Сибири»[500]. Екатеринбург «являет собой средоточие всего горнорудного и железоплавильного дела Сибири»[501]. Иначе говоря, Шапп включает в «Сибирь» не только Зауралье, но и Урал и даже Предуралье.

Другой француз, П.И. Жам[502], хороший знакомый Ромма, подробно рассказывал тому в одном из своих писем о «поездке в Сибирь», совершенной им летом – осенью 1784 г. вместе с графом А.К. Разумовским, у которого Жам служил гувернером. На самом же деле путешественники добрались лишь до Уфы[503].

Причиной подобной путаницы в использовании французами термина «Сибирь» было, думаю, не только действительно слабое знание ими географии восточных областей России, но отчасти и практика применения данного топонима в XVIII в. самими русскими. В этом столетии наряду с географическим понятием «Сибирь», обозначавшим азиатскую часть Российской империи к востоку от Уральских гор, существовало также административное понятие «Сибирская губерния», появившееся в 1708 г. после введения Петром I нового административного деления государства. Территории, обозначаемые этими двумя понятиями, не совпадали: губерния помимо собственно географической Сибири включала в себя также ряд сопредельных областей Европейской России, в частности туда входили и Вятка, и Пермь, и Кунгур. И хотя уже в 1720-е гг. западная административная граница Сибирской губернии отодвинулась на восток, сблизившись с географической, те или иные сведения о временах, когда административная «Сибирь» начиналась немногим восточнее Волги, вполне могли дойти до наших французских путешественников, что едва ли сделало для них смысл данного топонима более ясным. А потому, приезжая в Вятку, которая с 1727 г. к Сибирской губернии не принадлежала, или в Уфу, которая и вовсе в нее никогда не входила, соответственно Шапп д’Отрош и Жам полагали, что уже находятся в знаменитой «Сибири». Поэтому вполне возможно, что та «Сибирь», о путешествии в которую пишет Ромм, на самом деле находилась где-то в окрестностях Кунгура. Ведь этот город, который, по словам М. де Виссака, он посетил, тоже до 1727 г. входил в Сибирскую губернию.

А мог ли Ромм побывать еще и в «настоящей» Сибири, пусть если не у Байкала, то хотя бы в окрестностях Тобольска? Однозначно ответить на данный вопрос имеющиеся у нас источники не позволяют. Возможно, когда будут найдены – в московском ли фонде Строгановых или в пермских архивах – новые документы об этой поездке, мое предположение будет опровергнуто, но пока же отрицательный ответ мне представляется более вероятным, нежели положительный. В пользу этого говорят простые подсчеты. Путешествие, по свидетельству Ромма, продолжалось 6 месяцев: действительно, 11/22 июля они выехали из Петербурга в Москву, а 7/18 или 8/19 декабря Ромм уже писал из Петербурга отчет друзьям о своих странствиях. И хотя этот срок на первый взгляд кажется вполне достаточным, чтобы добраться до самых отдаленных уголков страны, в действительности же его надо делить примерно пополам, так как в него входит время и на обратный путь. Итого три месяца, чтобы добраться до намеченной цели. Последняя известная нам хронологическая веха этого пути – «начало августа» – приводится в дневнике путешествия из Нижнего Новгорода до Казани. Стало быть, путь до Казани занял примерно месяц. Оставалось еще два, но и дорога впереди была гораздо труднее.

В свое время Шапп, боясь опоздать на прохождение Венеры, гнал лошадей дни напролет, ел и спал в санях и сумел добраться от Петербурга до Тобольска всего за месяц – скорость по тем временам едва ли не рекордная, чему во многом способствовало зимнее время года, когда, по замечанию Ромма, «всё становится одной большой дорогой». Но и у аббата 2/3 времени занял путь после переправы через Волгу.

Наши же путешественники не спешили так, как Шапп, не изнуряли себя ночлегом в санях (все-таки с ними был 9-летний ребенок) и не жалели времени на ознакомление со встречавшимися по пути достопримечательностями, а потому и ехали в три раза медленнее: если Шапп домчался от Петербурга до Волги за 10 дней, то у Строгановых и Ромма, как мы видели, на это ушел месяц. Если же они, подобно Шаппу, сразу от Волги поехали бы в Сибирь, то при таком соотношении скоростей у них на это ушло бы практически все оставшееся до возвращения время. Однако их путь лежал не в Тобольск, а в село Ильинское, находящееся в окрестностях Перми. Здесь А.С. Строганов принял участие в торжественной церемонии учреждения наместничества 18 октября 1781 г.[504] Если же состоялась еще и поездка в Кунгур, то времени на путешествие куда-либо за пределы пермских владений Строгановых у них, скорее всего, уже просто не осталось. Пора было возвращаться, тем более что наступала осенняя распутица. Таким образом, вероятность посещения Роммом даже прилегающих к Уралу территорий «настоящей» Сибири, на мой взгляд, не слишком велика, а уж его путешествие к Байкалу и вовсе следует отнести на счет фантазии М. де Виссака, если, конечно, тот сам не стал жертвой невольного заблуждения, приняв сделанные Роммом выписки из какой-либо книги по географии за его путевой дневник.

О последующих поездках Ромма по России мы знаем гораздо больше благодаря его достаточно подробным путевым заметкам, а также письмам как его самого, так и Павла Строганова. Соответственно никаких разночтений в исторической литературе относительно этих путешествий нет. Ознакомившись с публикуемыми ниже заметками Ромма о поездке в Выборг и к водопаду Иматра[505], которое он и его подопечный совершили в 1783 г., читатель может из первых рук узнать о том, что предстало там взору путешественников и какие мысли увиденное навеяло автору дневника.

* * *

Путешествие в Выборг и на Иматру

15 августа по ст. ст. 1783 г. мы покинули Петербург, чтобы осмотреть Выборгский водопад. Мы проехали по Финляндии с в[остока] на з[апад] 140 верст до Выборга. Отсюда мы отправились к водопаду, расположенному в 60 в[ерстах] на север. Таким образом, этот водопад, достойный внимания любознательных людей, находится в 200 верстах от Петербурга на широте, по очень приблизительным подсчетам, двумя градусами отличной [от петербургской]. Местность от Петербурга до Выборга идет вверх до середины пути, а затем понижается. Эту первую половину составляют несколько обширных равнин, слегка возвышающихся одна над другой. Изредка их пересекают русла немногочисленных ручьев. Там же видны несколько холмов и весьма многочисленные озера. Из большинства [этих озер], как можно заметить, не вытекают какие-либо потоки, несущие их воды к морю, что без труда объясняется составом здешней почвы.

Наклон первой половины пути – с запада на восток. Вторая половина, которая спускается к Выборгу с востока на запад, более неровная, и чем дальше продвигаешься вперед, тем более изрезанной выглядит поверхность земли. Сам город окружают обширные равнины, низменные и болотистые; они, похоже, служат основанием для холмов, крутые склоны которых вздымаются по всему их контуру. Поднимаясь по Карельской дороге от Выборга к водопаду, можно встретить еще много озер. Почва исчерчена множеством речушек, струящихся, иногда весьма живописно, среди лугов, покрывающих равнины этой части страны. Холмы, возвышающиеся здесь над равнинами, столь же высоки и круты, как и возле Выборга, но более многочисленны. В целом пересеченная нами местность походит на резервуар, стекавшая в который вода сохранилась лишь на самом дне, где образовала озера. Остальную часть резервуара составляют равнины, расположенные на разных уровнях. Такой характер [ландшафта] столь бросается в глаза, что даже человек, мало знающий о теориях физиков относительно прежнего строения земли, оказавшись в местности между Выборгом и водопадом, без труда определит, что здесь находилось раньше. Не консультируясь ни с физиком, ни с натуралистом, не углубляясь в анналы истории или географии, он скажет, что здесь был залив, а здесь – опасная теснина, там – остров, чуть дальше – перешеек, а та цепь скал образовывала берег. Тут море было глубоким, а там мореплавателю-варягу угрожали песчаная отмель или риф. И это первое впечатление подтверждается всем тем, о чем мы скажем далее.

Как только первое тепло высвобождает землю из ее ледяного панциря и природа начинает оживать, финны выходят на поля. Они спят теперь лишь считанные часы и работают напролет долгими днями, которые в этом климате отделены один от другого ночами бледными и короткими. Зимой финн работает мало, как будто всю свою силу его руки получают от солнца и могут действовать, только когда это светило их согревает. Уходит оно, и долгие ночи погружают в оцепенение и человека, и всю природу. Эти люди слывут флегматичными, добрыми, робкими и легко управляемыми. Их достоинства и недостатки порождаются их слабостью, но зато им чуждо любое коварство. Они остерегаются чужаков и проявляют недоверчивость даже в кругу семьи. Их дома малы, неряшливы, разбросаны на широком пространстве и напоминают скорее большие сундуки. Только родственники возводят свои лачуги в одном месте. Но и по отношению друг к другу они столь недоверчивы, что каждый имеет тайник, куда прячет свои рубища и деньги от собственной матери, брата и даже жены. Все они лютеране и столь набожны, что готовы идти даже за 30 верст, чтобы получить благословение или прослушать проповедь, которая всегда читается на их родном языке.

Заболоченную местность, обычно покрытую лесом и кустарником, делают пригодной для земледелия следующим образом. В первый год через весь намеченный для культивации участок прокапывают большой канал, от которого во всех направлениях поле прорезают маленькие канавки. Если выполнить эту работу мешает лед, кое-где не тающий целый год, то срубается несколько деревьев, чтобы открыть почву для лучей летнего солнца. Каналы необходимы для стока воды. Осушенная таким образом земля немного проседает и теряет в объеме за счет таяния находящегося внутри нее льда. В результате подобного оседания почвы ко второму году обнажаются корни деревьев, что существенно облегчает второй этап работы, который состоит в вырубке этих деревьев. Их части, пригодные для обработки, отделяются, а остальное мелко рубится и равномерно разбрасывается по участку, где и остается до третьего года. Когда древесина выглядит достаточно просохшей, ее предают огню. Таким образом получают пепел, который вносят в почву, дабы ее существенно удобрить. В июле производят сев и на следующий год собирают урожай, столь обильный, что, как уверяли меня, он доходит даже до сам-20 (grain vingt). В течение последующих пятнадцати лет, а иногда и больше возделанные подобным образом земли используются без перерыва, а десять первых лет и без удобрения, хотя на разных полях этот порядок может и варьироваться. Правда, в последние годы урожай не столь обилен, как в первые.

Эти заболоченные земли, которые при небольших затратах труда можно сделать столь плодородными, расположены у подножия каменистых холмов, остающихся из-за нехватки рук невозделанными.

Сеют здесь пшеницу и рожь, которые вызревают, несмотря на суровость климата. Примечательно, что молодые всходы на протяжении зимы сопротивляются морозу, каковой нередко бывает сильнее, чем -30°. Слой снега толщиною в несколько аршин служит единственным укрытием и барьером, который природа противопоставляет столь суровым холодам, дабы сохранить нежную зелень и населяющих ее многочисленных насекомых – зачаток той жизни, которая с первыми лучами весеннего солнца начинает развиваться по мере того, как постепенно прогревающийся воздух истачивает ледяной покров. И тогда все меняется среди этих гигантских скал, одни из которых, расколотые и разбросанные во все стороны, похожи на руины города, а другие, превращающиеся в песок, напоминают пепелище огромного пожара. Среди этих безжизненных картин дряхлеющей планеты можно видеть несколько привилегированных мест, которые природа украсила зеленью. Домашние животные покидают мрачные зимние жилища и, резвясь, отправляются в поля, на свободу, к свежей и благоуханной пище. Финн оставляет свою печку, дабы засеять новые поля и побывать на тех, которые, пережив долгую зиму, спешат щегольнуть плодородием и сторицей вернуть богатство, доверенное им рукою пахаря, получающего обильное воздаяние за свои прежние труды. Но такое изобилие встречается редко, лишь в немногих местах. В остальных же разрозненные, скудные и чахлые всходы погибают задолго до вызревания, не успев войти в рост, и предстают перед взором печального земледельца столь же безжизненными, как и окружающий их сухой, мерзлый песок.

Среди холмов можно порою встретить водные потоки, которые вытекают из верхних озер и стремительно бегут вниз по скалам, вгрызаясь в них, прорезая или буравя их, а затем, умерив свой порыв, впадают в многочисленные озера или тихо журчат, струясь по равнине. Пастух достает рожок (torvi) и показывает, что способен к такой музыке, на которую пастушка откликается танцем. Так даже в Финляндии, где в природе столь мало жизни, случаются мгновения радости и счастья.

В Петербурге людей привлекают к тому, чтобы колоть гранит для мощения дорог. Это – операция долгая и дорогостоящая, поскольку требует много древесины, в которой эта столица стала испытывать недостаток. Можно с меньшими расходами возить из Финляндии гравий, образующийся в результате разрушения гранита и в изобилии встречающийся во многих местах.

Я обнаружил большое сходство между обитающими в природе растениями и животными и их отличие от животных и растений, выращенных человеком в неволе. Растения, за которыми никто не ухаживает и которые живут в дикой природе под прямым воздействием солнца, воздуха и почвы, здоровы и красивы. От мощного ствола стремятся ввысь крепкие ветви с ярко-зеленой листвой, покрывающиеся то цветами самой изящной формы, то сменяющими их обильными плодами, сочными и вкусными.

Те же самые растения, перенесенные в места нашего обитания и даже непосредственно в наши жилища, где наши слабые глаза предпочитают видеть лишь вечные сумерки, где воздух, сдерживаемый тысячью преград, практически не циркулирует, – те же самые растения чахнут и вянут от забот человека. Длинный и тощий стебель покрывается белым пухом – симптом нездоровья – и гнется под весом немногочисленных листочков, узких и бледных. Появившиеся на обвислых ветвях несколько бесформенных цветков, без цвета и запаха, нередко опадают, не успев раскрыться, и не оставляют после себя ничего, кроме печальной и бесплодной пустоты.

(Последний фрагмент этой рукописи, к сожалению, не читается из-за плохой сохранности текста.)

* * *

Я не буду отдельно останавливаться на поездке Ж. Ромма и П.А. Строганова к Белому морю в 1784 г., описание которой доступно для широкой публики в прекрасном переводе К.И. Раткевич, уже мною неоднократно цитировавшемся. Эта же исследовательница опубликовала и подробный рассказ Ж. Ромма об их с П. Строгановым поездке в Крым (1786 г.)[506], что позволяет мне не останавливаться здесь на обстоятельствах самого путешествия, а подробнее коснуться предшествующих ему событий и возможной подоплеки данной поездки, требующих отдельного комментария.

Обстоятельства, в которых принималось решение о поездке Ромма и его ученика в Крым, излагаются примерно одинаково во всех работах, посвященных истории «необычного союза». Вот что об этом рассказывает великий князь Николай Михайлович:

С 1784 года мать Ромма усиленно начинает просить сына приехать ее повидать; она жаловалась на свои недуги и умоляла Жильбера доставить ей удовольствие еще раз обнять его. Ромм долго крепился, но в следующем 1785 году просил разрешения у графа Александра Сергеевича поехать с Попо за границу. Граф отказал под предлогом, что императрица противится дать свое согласие на поездку. Ромм обиделся. Произошла размолвка, тем более что барону Григорию Александровичу Строганову и Демишелю были выданы заграничные паспорта. Тогда Ромм в своей досаде переехал к графу де Сегюру, где находился при посольстве его приятель де ла Колиньер. Размолвка угрожала затянуться, но А.С. Строганов обратился к содействию Сегюра и де ла Колиньера, и им удалось уговорить упрямого француза остаться еще на год с тем, чтобы совершить большое путешествие по Малороссии и в Крыму. Ромм согласился[507].

До великого князя эту же версию событий дал М. де Виссак, после него – А. Галанте-Гарроне[508], правда, никто из них, к сожалению, не привел источников, положенных в ее основу.

Действительно ли инициатива поездки Ромма и его ученика на Украину и в Крым принадлежала графу А.С. Строганову, как можно понять из данного описания? Пытаясь выяснить, как именно принималось это решение, я нашел лишь один документ, ретроспективно освещающий весь эпизод, – письмо Ромма А.С. Строганову, отправленное из Киева в начале марта 1786 г., накануне отъезда в Крым. Его текст заставляет несколько иначе расставить акценты в происшедшем. Ромм пишет: «В момент злополучного кризиса, вызвавшего разлад и непонимание между нами, я имел честь сказать вам, что не могу больше продолжать воспитание вашего сына в Петербурге, и предложил провести год в южных провинциях империи»[509].

Выходит, что идею поездки на юг выдвинул все-таки Ромм. И сделал это тогда, когда проживал во французском представительстве, воспользовавшись гостеприимством своих друзей-дипломатов – графа Сегюра и шевалье де ла Колиньера. Не они ли и посоветовали ему этот маршрут путешествия? Ведь если у самого Ромма не было, по крайней мере судя по имеющимся у нас источникам, оснований для предпочтения именно этого направления, то французским дипломатам тогда было просто необходимо знать, что происходит на юге России.

В Европе разгорался политический кризис. Император Иосиф II выступил с предложением обменять свои владения в Нидерландах на Баварию, чему резко воспротивилась Пруссия. Запахло войной. Россия, союзник Австрии, тоже начала военные приготовления, но очень скоро французы заподозрили, что кризис в Германии служит для Екатерины II лишь прикрытием, а настоящая ее цель – под шумок произвести переброску войск на юг и подготовить новый разгром Турции, традиционно входившей в сферу влияния Франции. В дипломатической корреспонденции между Версалем и французским посольством в Петербурге весной и летом 1785 г. эта тема стала доминирующей. Министерство требовало точных сведений, способных подтвердить или опровергнуть подобные опасения, Сегюр в ответ жаловался на недостаток информации, поступавшей из Причерноморья. «Несомненно, что Россия держит свои лучшие войска на юге, – сообщал он в депеше от 1 апреля 1785 г. – …Предпринятые правительством меры предосторожности и недостаточное развитие торговли и связи между различными частями империи лишают нас возможности получить точную информацию о планируемых или предпринимаемых действиях в удаленных от столицы провинциях»[510]. О том же речь шла и в депеше Сегюра от 16 апреля: «Трудно судить по происходящим сейчас военным приготовлениям о том, когда императрица сможет приступить к осуществлению своего грандиозного плана, поскольку на юге все приготовления уже завершены: там нет недостатка ни в войсках, ни в артиллерии; тем более легко ошибиться относительно передвижений, предпринимаемых для того, чтобы их объединить, поскольку большую часть времени, пока полк находится на марше, о его местонахождении в Военную коллегию не сообщается. Генералы, которые должны командовать войсками, узнают об этом лишь накануне отъезда»[511]. Впрочем, и в последующие месяцы сюжет не потерял актуальности. Постоянное ожидание русского броска на юг оставалось кошмаром французской дипломатии до самого начала русско-турецкой войны 1787–1791 гг. Учитывая подобные обстоятельства, нельзя не задаться вопросом: а не принял ли Ромм свое решение о поездке на юг по согласованию с Сегюром и Колиньером, которые так нуждались в информации из этого региона?

Сопоставление переписки Ромма с Колиньером и с А.С. Строгановым подтверждает такое предположение. В процитированном выше пассаже великий князь Николай Михайлович опередил события, утверждая, что Ромм покинул Петербург, имея договоренность со старшим Строгановым о путешествии в Крым. В действительности Ромм впервые сообщил графу о намерении совершить такую поездку лишь в письме из Киева от 19 октября 1785 г.:

Господин граф, мы видели здесь г-на Салтыкова Сергея Николаевича, который сможет передать Вам новости о Вашем сыне. Он нам рассказывал о Таврии как о волшебной стране. То, что я о ней узнал, вызвало у меня горячее желание совершить туда путешествие, если только Вы, как и я, сочтете, что подобная поездка в благоприятное время года может быть сколько-нибудь полезной для Попо[512].

Разрешение А.С. Строганова пришло в начале 1786 г.: Павел поблагодарил за него отца в письме от 1 февраля[513]. Колиньер же знал о задуманной Роммом поездке в Крым еще за полгода (!) до того, как разрешение на нее было получено, и даже за месяц до того, как оно было запрошено. В письме Ромму от 25 сентября 1785 г. шевалье сообщал о скором возвращении в Крым ученого-натуралиста К.И. Габлица и выражал уверенность, что Ромм его там, конечно же, встретит[514]. Иначе говоря, посещение Крыма Ромм наметил еще задолго до того, как запросил у графа Строганова формальное на то согласие, и Колиньер с самого начала знал об этом маршруте.

Учитывая все сказанное, уже не покажется удивительным, что в путевых записках Ромма не раз встречаются указания на посещение им российских воинских частей, расквартированных в Крыму, причем каждый раз отмечается общая численность их личного состава и число заболевших; тщательно фиксируются количество и класс военных кораблей на стапелях Херсона и в порту Севастополя[515]. Едва ли столь дотошный интерес к подобному предмету можно объяснить обычной любознательностью.

10 мая 1786 г. Ромм и младший Строганов вернулись в Киев. Оттуда они 23 мая отбыли в Петербург, о чем, уже на подъезде к столице, Ромм сообщил графу Строганову письмом из Луги от 10 июня 1786 г.[516] В середине июня путешественники прибыли в Петербург, и уже 15 июня в Коллегии иностранных дел было открыто досье «О даче паспорта уволенному в чужие края лейб-кирасирскаго полку карнету графу Строганову с находящимися при Нем»[517].

В Петербурге Ромм поделился с Колиньером своими крымскими наблюдениями, которые нашли отражение в подробном мемуаре «Заметки о нынешнем состоянии Крыма», написанном шевалье и отправленном во Францию 15 октября 1786 г.[518] В этом относительно небольшом, но чрезвычайно насыщенном информацией сочинении были изложены подробные сведения о географии, природных ресурсах, демографии, экономическом потенциале, административном устройстве Таврической области, освещались отношения татарского населения с русскими властями, оценивались перспективы торговли в регионе. К «Заметкам» прилагались диспозиция российских войск в Крыму и статистические данные о народонаселении области. Никогда не бывавший на юге России Колиньер использовал, как он сам признает, при написании мемуара разные источники информации, в частности сведения, полученные от уже упоминавшегося выше натуралиста К.И. Габлица, но не только от него одного. Из текста документа следует, что при его составлении шевалье пользовался услугами как минимум еще одного лица, не названного им по имени. Рассказывая о том, как во время молитвы татары испускают тяжкие стоны, Колиньер сослался на свидетельство некоего «просвещенного и беспристрастного путешественника», а когда писал о добываемой в Крыму жирной глине, упомянул «одного натуралиста», который ее исследовал и «несколько месяцев тому назад» сообщил, что обнаружил у нее свойства английской сукновальной глины[519]. Несомненно, что ни в том, ни в другом случае речь не шла о К.И. Габлице, на которого автор мемуара ссылался совершенно открыто. Скорее всего, оба раза шевалье имел в виду Ж. Ромма, в путевом дневнике которого нашли отражение оба упомянутых Колиньером сюжета: при посещении мечети стоны молящихся действительно произвели на Ромма сильное впечатление, а свойства глины «кил» не могли не обратить на себя внимание этого любителя минералогии[520]. Весьма вероятно, что и диспозицией русских войск в Крыму Колиньер был обязан ему же, ведь другой его источник информации о Тавриде – К.И. Габлиц – к тому времени уже больше года находился в Петербурге и едва ли был в курсе новейшего расположения русской армии на юге, тогда как Ромм, только что вернувшийся оттуда, такие сведения, о чем свидетельствует его путевой дневник, целенаправленно собирал. Иначе говоря, поездка в Крым, похоже, стала для Ромма успешным финалом его шпионской миссии в России.

Когда Колиньер закончил работу над указанным мемуаром и отправил его в Версаль министру Верженну, Ромм уже находился за границей. Сразу же по возвращении Павла Строганова и его гувернера в Петербург была начата процедура оформления необходимых документов для их выезда за рубеж, начало которой положило официальное обращение второго члена Коллегии иностранных дел, а фактически министра иностранных дел России графа А.А. Безбородко к главноначальствующему этой коллегии, вице-канцлеру графу И.А. Остерману:

Милостивой государь мой граф Иван Андреевич,

Ея императорское величество всемилостивейше уволив лейб-кирасирскаго полку карнета Графа Павла Строганова для продолжения наук в чужие краи на четыре года, высочайше повелевать изволила сообщить вашему сиятельству о снабдении Графа Строганова надлежащим от коллегии иностранных дел паспортом.

Пребываю впрочем с совершенным почтением

Вашего сиятельства всепокорный слуга

Граф А. Безбородко.

В Царском Селе

Июня 15го 1786го [521].

Помимо процедуры выдачи паспорта П.А. Строганову был произведен ряд формальностей и в отношении сопровождавших его лиц: наведены справки о том, не предъявлял ли кто претензий правового характера к «учителю Его французу Рому» и «камердинеру швейцарцу Клеману»[522], выписаны вольные на сопровождавших молодого графа за рубеж крепостных людей А.Н. Воронихина и А.Ф. Мясникова[523]. По оформлении всех этих документов высочайшее разрешение на отъезд было дано:

1786го года июня в 28 по указу Ея императорского величества в коллегии Иностранных дел определено, уволенному по высочайшему Ея императорского величества имянному повелению для продолжения наук в чюжие край на четыре года лейб-кирасирскаго полку карнету графу Павлу Строганову дать для свободнаго проезда паспорт с возвратом сюда, с находящимся при нем учителем Его французом Ромом, камердинером швейцарцем Клеманом и служителями Андреем Воронихиным и отпущенным вечно на волю покойнаго статского советника князя Мещерского жены княгини Александры Мещерской* [вставка: *Андреем Мясниковым], из которых о первых двух на требование коллегии из Санкт-Петербургскаго губернскаго правления справков показано, что до них Рома и Клемана в реченном правлении никаких дел нет.

граф Иван Остерман

граф Александр Безбородко[524].

Дорога за границу была открыта, и 5/16 июля П.А. Строганов и Ж. Ромм покинули Петербург[525]. Судя по письмам Павла отцу, 8/19 июля путешественники были в Новгороде, а неделю спустя пересекли российскую границу и 15/26 июля находились уже в Мемеле (Восточная Пруссия)[526]. Их путь лежал в Западную Европу, где Попо предстояло продолжить свое образование.

Глава 5

Швейцарские «Университеты»

Покинув пределы России, Ромм и его подопечный направились во Францию. До начала учебных занятий в Женеве, где Попо предстояло продолжить свое образование, Ромм хотел посетить Риом и после долгой разлуки повидать родных и близких. Чтобы иметь для этого больше времени, путешественники торопились, о чем можно судить по датам писем, отправляемых Павлом с дороги. В Мемеле, куда они прибыли 15/26 июля, им посоветовали наиболее короткий путь – берегом Балтийского моря. Любезный директор местной почты даже выслал вперед нарочного предупредить, чтобы для них на почтовых станциях заранее приготовили сменных лошадей[527]. Мера оказалась совсем не лишней: ехать по песку было трудно, и порою приходилось запрягать в карету до 12 лошадей разом. На остановках Попо и Воронихин развлекались, собирая рассеянный по берегу янтарь. Им удалось найти несколько довольно крупных кусков, но, увы, ни одного с застывшим внутри насекомым, как им особенно хотелось. Об этом Попо написал отцу уже из Кенигсберга 17/28 июля[528]. Заметим, в своих посланиях он ни словом не упоминает о впечатлениях, которое на него произвели увиденные по пути города. Путешественники явно слишком спешили, чтобы осматривать достопримечательности. И даже впечатление от Берлина оказалось достаточно поверхностным:

Город Берлин, конечно же, один из самых прекрасных в Европе. Дворец – здание великолепной красоты. Особенно восхитительной мне показалась его архитектура. Здесь также есть две великолепные церкви и много других прекрасных зданий, но мы никуда не заходили. Этот город, очень большой и очень красивый, выглядит совершенно пустынным, особенно летом[529].

Примерно 1/12 августа путешественники приехали в Страсбург (Ромм в письме А.С. Строганову от 9/20 августа сообщал, что они находятся там уже восемь дней[530]). Здесь Попо смог порадоваться встрече с троюродным братом – Григорием Строгановым, а Ромм – со своим другом и земляком Демишелем, служившим у юного барона гувернером. Остановку в Страсбурге Ромм постарался использовать и в педагогических целях: каждый день под его руководством оба юноши занимались плаванием. Кроме того, они все вместе посетили оружейный завод, где познакомились с местной технологией изготовления артиллерийских орудий[531], а также побывали на сеансе «магнетизма», каковой, судя по описанию его Павлом, представлял собою обычный гипноз[532].

Затем Ромм и его подопечный продолжили свой путь на запад. Уже 14/25 августа гувернер сообщил А.С. Строганову из Версаля о том, как тепло его и юного графа приняли графиня д’Арвиль и графиня Сегюр, супруга французского посланника в России[533]. Неделю спустя Павел написал отцу из Парижа о встрече с его старым другом, знаменитым художником Г. Робером[534].

В Париже они пробыли весь сентябрь. Графу А.С. Строганову ни гувернер, ни Попо в эти недели, похоже, не писали (по крайней мере, до нас такие письма не дошли), а в посланиях Ромма на родину об их жизни в столице практически ничего не сказано. Ромм в основном рассуждал об их предстоящем визите в Овернь. Любопытно его предостережение друзьям, высказанное в одном из посланий: «Я заканчиваю это письмо просьбой к Вам проявлять благоразумие и осмотрительность в своих вопросах и замечаниях о России, когда при этом будет присутствовать Попо. В его отсутствие я доставлю себе удовольствие высказать Вам вслух свои мысли. Я должен укреплять в нем те чувства, которые привязывают его к отчизне»[535]. Очевидно, по мнению Ромма, те впечатления о России, которыми он собирался поделиться с друзьями, такие чувства у его ученика едва ли укрепили бы.

Поездка в Риом состоялась в конце сентября. О ней Павел Строганов кратко рассказал в письме матери[536] и несколько более подробно – в письме отцу:

Мой дорогой папа,

Мы прибыли в Риом 22 сентября. У ворот города мы встретили друзей господина Ромма, в полном составе спешивших к нему навстречу. [Они] проводили его к матери, которая его расцеловала, так же как и сестры. Их радость невозможно описать. Три-четыре дня мы провели в городе, а потом находились в Жимо, где осматривали земельные владения господина Ромма и его дом. Он был счастлив оказаться в кругу семьи, и мне было радостно его там видеть. Затем мы посетили виноградники, которые весьма красивы. Несколько дней назад я испортил настроение господину Ромму, противоречил ему из упрямства, а потом сам на себя из-за этого досадовал. Теперь у нас все хорошо, и я обещаю, что в будущем это больше не повторится. Мне доставило огромную радость получение Ваших писем от 21 и 28 августа. Предыдущие были переправлены господином Франком в Женеву, что отдаляет от меня на месяц удовольствие их прочитать. Прошу засвидетельствовать мое почтение дяде [барону А.Н. Строганову, отцу Григория Строганова][537].

То, что господин Франк, страсбургский банкир А.С. Строганова, переправил в Женеву пришедшие из Петербурга письма, означало только одно: Павел и его учитель слишком долго загостились в Оверни и уже давно должны были находиться в Швейцарии. Впрочем, Ромм и сам, видимо, чувствовал это, почему и счел нужным в послании из Риома поблагодарить графа за понимание, проявленное к его, Ромма, сыновним чувствам[538].

* * *

Покинув Овернь в 20-х числах октября 1786 г.[539], Ромм и Попо прибыли в Женеву 27-го[540]. Здесь, в Швейцарии, им довелось провести целых полтора года. Однако, как ни странно, этот период их совместной жизни, наиболее важный для образования Павла Строганова, получил в научной литературе еще более скромное освещение, чем даже российский.

М. де Виссак уделил ему в своей книге лишь пару параграфов 6-й главы (9 страниц)[541], а великий князь Николай Михайлович и того меньше – всего 4 страницы, большую часть которых занимает письмо Ромма со сравнительной психологической характеристикой Павла и Григория Строгановых, не имеющее прямого отношения к теме учебы Попо в Швейцарии[542]. Более того, российский историк датировал их прибытие в Женеву ноябрем 1787 г., то есть ошибся на целый год[543]. Едва ли это была опечатка, поскольку та же дата приводится и во французском издании книги[544]. По-видимому, историк просто спутал два визита своего героя в Женеву: первый, продолжавшийся с ноября 1786 г. по июнь 1787 г., и второй – с ноября 1787 г. по май 1788 г. А. Галанте-Гарроне также достаточно бегло упомянул об этом периоде жизни Ромма, поскольку не имел доступа к московским архивам, где сосредоточены основные источники по данному сюжету[545].

Почему же в качестве дальнейшего места продолжения учебы Павла была избрана именно Швейцария, а точнее, Женева? Полагаю, на то имелось несколько причин. Прежде всего надо отметить, что четвертью века ранее отец Павла, Александр Сергеевич Строганов, учился два года в Женеве у Якоба Верне (1698–1789), известного теолога, историка и философа. У старого графа с тех пор имелись в этом городе дружеские связи, которые могли оказаться полезны его сыну.

Возможно, определенную роль сыграло и то, что Женева была родным городом Руссо, который с гордостью носил звание ее гражданина и до конца жизни хранил довольно идеализированные представления о ее порядках. Ромм же, как мы знаем, испытывал явную симпатию к идеям этого философа.

И все же главной причиной, по которой выбор пал на Женеву, думаю, было то, что этот город являл тогда собою поистине уникальный центр естественно-научных исследований, не имевший аналогов в Европе. Эта уникальность определялась отнюдь не количеством проживавших там ученых, хотя и оно было достаточно высоким. По подсчетам историков науки, в период с 1770 по 1820 г. в Женеве работало от 35 до 50 исследователей, 15 из которых можно считать величинами мирового уровня. Десять из них были иностранными членами или членами-корреспондентами четырех крупнейших европейских академий наук: Парижской, Лондонской (Королевское общество), Берлинской и Петербургской[546]. И это при том, что даже по меркам того времени Женева была относительно небольшим городом: в 1788 г. ее население насчитывало 26 тыс. чел.[547] (для сравнения: население Берлина составляло 150 тыс., Петербурга – 218 тыс., Парижа – ок. 600 тыс., Лондона – более 900 тыс.[548]). Тем не менее истинную уникальность Женевы как научного центра определяло даже не это обстоятельство, а тот социальный статус, которым там обладали ученые.

По своему политическому устройству Женева представляла собою аристократическую республику. Все ее население делилось на 4 класса: «граждане» (Citoyens), «буржуа» (Bourgeois), «уроженцы» (Natifs) и «жители» (Habitants). Последний из них – «жители» – состоял из эмигрантов, недавно поселившихся в городе. Они, так же как их потомки – «уроженцы», не имели политических прав. «Буржуа» – коренные жители – участвовали в выборах представительного органа власти – Генерального совета, собиравшегося дважды в год, и сами могли быть туда избраны. Изредка некоторые из них попадали в Совет двухсот (Большой совет), постоянно действующий коллективный орган власти, и никогда – в Малый совет, стоявший во главе собственно администрации. Право участвовать в формировании всех без исключения органов власти имели только «граждане»[549]. Впрочем, границы правящей олигархии, своего рода патрициата республики, отнюдь не совпадали с классом «граждан». Хотя члены тех семейных кланов, что из поколения в поколение поставляли кадры для пополнявшихся путем кооптации Совета двухсот и Малого совета, обладали всеми правами «граждан», далеко не каждый «гражданин» имел реальные шансы войти в правительственные советы. К патрициату принадлежала наиболее богатая и экономически активная часть горожан: крупные негоцианты и банкиры. Вместе с тем к числу занятий, которые олигархия признавала достойными для себя, относилась и наука[550].

По подсчетам авторитетной исследовательницы истории швейцарской науки К. Монтадон, из 70 ученых первого ряда, живших и работавших в Женеве с 1700 по 1870 г., 35, то есть половина, были выходцами из патрицианских семей[551]. Что касается остальной половины, то значительную ее часть составляли выходцы из других мест, перебравшиеся жить в Женеву. И если для эмигрантов, занимавшихся какими-либо иными видами деятельности, доступ в олигархическую элиту могло открыть только очень большое богатство, то успех на научном поприще нередко сам по себе служил пропуском в ее ряды[552].

Это хорошо видно на примере профессорского состава протестантской Академии. Созданная в 1559 г. Ж. Кальвином, она на протяжении трех столетий служила республике основным центром подготовки интеллектуальных кадров для различных областей общественной жизни. В XVII – первой половине XVIII в. доминирующие позиции на ее кафедрах, так же как и в интеллектуальной жизни города вообще, занимали выходцы из нескольких патрицианских кланов – Крамеров, Леклерков, Троншенов и др. Однако после того как с 1700 г. в Академии развернулось все более активное изучение естественно-научных дисциплин, соответствующие кафедры в ней занял ряд видных ученых, которые ранее не принадлежали к патрициату, но стали после этого его частью[553]. Наибольшую известность среди них получил естествоиспытатель Орас-Бенедикт Соссюр (1740–1799). Возглавив в 22 года кафедру философии в Академии, он начал затем играть видную роль и в Совете двухсот.

Принадлежность к патрициату предполагала наличие иных источников дохода помимо научной деятельности. И хотя размеры профессорского жалованья в Академии были весьма скромными – должность обеспечивала скорее престиж, чем материальное благосостояние, – в большинстве своем женевские ученые являлись достаточно обеспеченными людьми. По подсчетам К. Монтадон, в период с 1700 по 1850 г. 75 % лиц, занимавшихся в Женеве научными исследованиями (в том числе на любительском уровне), имели состояние более 110 тыс. флоринов, или 50 тыс. французских ливров[554]. Напомню для сравнения, что годовое жалованье члена Парижской академии наук было 2 тыс. ливров.

Именно тот высочайший уровень социального престижа, который давало в Женеве звание ученого, и обеспечивал этому в общем-то небольшому городу уникальное место на карте европейской «республики наук». Если в других странах ученым приходилось добиваться уважения и поддержки со стороны власть имущих, то в Женеве успех на научном поприще мог открыть исследователю дорогу непосредственно в ряды самих власть имущих.

Неудивительно, что подобная ситуация способствовала развитию в республике научной среды, которая здесь не только отличалась высокой плотностью, но и была хорошо структурирована. Помимо Академии, в городе имелся еще целый ряд научных центров. В 1772 г. астроном Ж.А. Малле основал здесь первую в Швейцарии обсерваторию. В 1775 г. развернулась на постоянной основе деятельность женевского Медицинского общества. В 1776 г. по инициативе О.Б. Соссюра было учреждено Общество поощрения ремесел, занимавшееся популяризацией научных достижений и способов их применения на практике. Созданная еще в XVI в. общественная библиотека города имела в своем фонде к 1761 г. уже больше 30 тыс. книг[555]. Слава Женевы как своего рода «мекки наук» гремела в XVIII в. по всей Европе, и приезжавшие в Швейцарию путешественники считали посещение здешних ученых мужей такой же обязательной частью программы визита, как, например, осмотр Чертова моста или берегов Женевского озера[556].

Всего этого было более чем достаточно, чтобы определить выбор графом А.С. Строгановым и Ж. Роммом Женевы в качестве места дальнейшей учебы Попо. Однако имел этот город и еще одно очень важное, с точки зрения Ромма, преимущество – отсутствие соблазнов светской жизни. Женева, некогда прослывшая «кальвинистским Римом», в XVIII в. все еще отличалась строгостью нравов, которая была столь мила сердцу ее знаменитого уроженца – Жан-Жака Руссо. Просвещенные женевцы предпочитали занимать свой досуг скорее теологией, философией и точными науками, нежели чтением беллетристики, созерцанием живописи и посещением театра – развлечениями, которые здесь были не в ходу вплоть до второй половины XVIII столетия. И хотя мода на театр в начале 80-х годов добралась и сюда, все же в отношении зрелищ и развлечений Женеве было пока еще далеко до других европейских городов. Ромма, горячего сторонника руссоистской простоты нравов, это, конечно же, не могло не привлекать, о чем он и написал Дюбрёлю из Глена, по пути в Женеву: «Я направляюсь в страну, которой не знаю и которую, хотя сердце тому противилось, выбрал мой рассудок, дабы найти там еще чистые нравы и дать образование моему ученику. Преуспею ли я в этом? Не знаю…»[557]

* * *

Первое же впечатление от Женевы, похоже, рассеяло все сомнения Ромма, и в письме графу А.С. Строганову он выразил полное удовлетворение сделанным выбором:

Город отлично расположен. Воздух свежий, климат умеренный. Здесь царит прекрасный общественный порядок. Те, кто любит пороки, смогут их здесь найти так же, как и в больших городах. Но на деле эти пороки существуют тут лишь для тех, кто с ними уже знаком. Аналогичные сведения, полученные нами в Лозанне[558], куда мы совершили путешествие, лишь утвердили нас в первоначальном выборе. А потому мы, не колеблясь, подыскали себе жилище в Женеве, каковое нашли в прекрасном квартале, откуда, хотя он и расположен в стенах города, видна лишь сельская местность и где можно дышать воздухом с полей. Мы завели свое маленькое домашнее хозяйство вместо того, чтобы подвергаться многочисленным неудобствам пансиона. Мы ждем возвращения людей в город[559], чтобы нанести визиты и познакомиться с обществом, чему мы будем посвящать несколько часов в неделю. Спустя месяц жизни здесь наши занятия, я надеюсь, будут спланированы, и я вышлю Вам их расписание.

Листва в окрестностях еще зеленая, что создает для двух россиян [так Ромм в шутку величает себя и Попо. – А.Ч.] приятный контраст с ослепительно белым снегом, покрывающим вершины гор. Кажется, что зима, сковавшая сейчас [холодом] Россию, пришла сюда только для того, чтобы остановиться у ворот[560].

Новое жилище понравилось и Павлу, о чем он не преминул известить старого графа:

Милостивой государь и почтенный отец мой,

Мы наняли здесь покои в одной стороне, которая еще при вас, я думаю, не была застроена, ибо все домы новыя. Покои сии очень красивы, веселы, и вид из них прекрасен. Они состоят из пяти комнат, одной кухни с принадлежностями. Мы будем вести маленькое хозяйство, которое очень приятно будет; сии покои со всем убором стоить нам будут ежегодно сорок восемь луидоров. Мы здесь нашли одну кухарку, которую нам хвалили, за восемь луидоров в год[561].

Немедленно по приезде Ромм стал наводить справки о возможности организовать учебные занятия для своего подопечного. Милостью судьбы его гидом по научному миру Женевы стал человек, лучше чем кто бы то ни было подходивший для такой миссии. Едва ли кто еще из горожан мог сравниться тогда по знанию культурного ландшафта города с Жаном Сенебье (1742–1809)[562].

Став в 20 лет пастором, Сенебье, однако, приобрел известность не проповедями, а научными работами по физиологии растений и археографическими штудиями. В историю естественных наук он вошел как один из отцов теории фотосинтеза, доказавший, что под лучами солнца зеленые части растений поглощают углекислый газ и выделяют кислород. Как раз в тот период, когда состоялось его знакомство с Ж. Роммом и П.А. Строгановым, он работал над фундаментальным трудом по данной теме, три тома которого к тому моменту уже вышли в свет[563]. Археографам же Сенебье доныне известен как один из наиболее эрудированных архивистов своего времени, автор аннотированного описания рукописей, хранящихся в общественной библиотеке Женевы, каковую он возглавлял с 1773 по 1795 г.[564] Но помимо этих двух сфер исследований Сенебье являлся блестящим специалистом еще в одной области знаний, благодаря чему и мог лучше, чем кто бы то ни было, познакомить Ромма со всеми нюансами культурной жизни Женевы. А именно: Сенебье был первым летописцем истории литературы и науки своего города. В тот самый год, когда юный граф Строганов появился со своим гувернером на берегах Женевского озера, Сенебье издал в трех томах «Литературную историю Женевы»[565], где, в частности, дал подробное описание научной среды республики.

С этим удивительным человеком судьба свела наших путешественников уже в первые дни их пребывания в Женеве. Ну а поскольку они прибыли туда без необходимых в то время рекомендательных писем – поступок в высшей степени опрометчивый, – им, несомненно, весьма повезло в том, что человеческие качества Сенебье оказались на такой же высоте, как и его эрудиция. Вот что об этом писал Ромм А.С. Строганову:

Приехав сюда, мы представились г-ну Сенебье, главному библиотекарю городского коллежа. Этот визит был важен для того, чтобы получить кое-какие сведения о ресурсах этого города. Г-н Сенебье – человек весьма просвещенный, приветливый, общительный и предупредительный. Ему доставляло удовольствие принимать двух иностранцев, пусть даже не имеющих рекомендаций, и отвечать на все наши вопросы. Хотя в результате последних беспорядков[566] Женеву покинули некоторые интересные люди, тем не менее здесь по всем предметам можно найти хороших профессоров. У них мы будем брать частные уроки, если не сочтем более предпочтительным посещение их публичных лекций, каковое окажется возможным лишь в отдельных случаях, так как большинство лекций читается на латыни. Мы только что договорились с блестящим преподавателем немецкого языка. Тут можно также совершенствоваться в верховой езде и других светских навыках[567].

Со своими риомскими друзьями Ромм также поделился тем благоприятным впечатлением, которое оставил у него женевский эрудит:

Первым, кому мы представились здесь, был г-н Сенебье, библиотекарь и президент (principal) Женевской академии. Это еще молодой человек, весьма образованный, очень приветливый, открытый, простой и предупредительный. Прием, который он нам оказал, меня тем более удивил, что у нас не было к нему никаких рекомендательных писем, а он после одного только разговора с нами, длившегося довольно долго, узнав, кто мы такие, предложил пользоваться библиотекой, беря книги на дом[568].

Тот теплый прием, который Сенебье оказал совершенно незнакомым людям, очевидно, поразил и Павла Строганова. Хотя Попо коснулся этой темы в письме отцу лишь полтора месяца спустя, впечатление, по-видимому, было еще столь живым, что рассказ юноши о происшедшем едва ли не дословно повторял то, что Ромм сообщил по горячим следам:

Мы познакомились здесь с господином Сенбие, здешняго города книгохранителем; он человек очень ученой и учтив. Первый раз, когда мы у него были, хотя без всякаго одобрительнаго письма, он нам тотчас представил книги городской библиотеки. Нам показывали книги, вами подаренныя[569].

Вскоре дали знать о себе и старые швейцарские знакомые А.С. Строганова. Узнав о том, что в Женеве гостит сын графа, они перенесли на юношу ту симпатию, которую когда-то испытывали к его отцу. Павел, похоже, был приятно удивлен, обнаружив, что старого графа здесь хорошо помнят:

Мой дорогой папа,

Господин Саразен, пастор, приходил к нам с визитом в тот момент, когда нас не было дома. Мы пошли к нему, но оказались не более удачливы. Мы очень хотим его видеть, поскольку он Вас хорошо знает и даже имеет у себя дома Ваш портрет.

Человек, у которого Вы проживали на пансионе, до сих пор жив. Это – кавалер Ордена истинного достоинства (Vrai Mérite), имени которого мы не знаем и с которым встретимся сразу же, как только сможем. <…> Четыре раза в неделю мы ходим в манеж. Учитель конной езды, который дает нам уроки, тоже Вас знает. Я прошу Вас прислать список имен Ваших здешних знакомых и сообщить, в каком году Вы здесь учились[570].

Заканчивалось письмо постскриптумом, где Павел сообщал, что с пастором они все же увиделись. С Александром Саразеном[571] у Попо установились самые добрые отношения, и две недели спустя он писал отцу: «Мы уже много раз были у господина Сарасина, которого беседу я очень люблю»[572].

Повезло Павлу Строганову познакомиться и с самим Якобом Верне, у которого когда-то учился его отец. Повезло, потому что этот выдающийся теолог, историк и философ века Просвещения находился уже в весьма почтенном возрасте. Когда-то, в самом начале своей карьеры, он тоже служил домашним учителем, как теперь Ромм, правда, было это давно, очень давно, задолго до рождения не только Павла, но даже его отца. Получив теологическое образование в Женеве, Верне в 1720 г. покинул родной город и отправился в Париж, где и проработал девять лет учителем. Путешествуя в 1728 г. со своим воспитанником по Западной Европе, он встречался с такими яркими людьми, как итальянский историк Л. Муратори, шотландский экономист Дж. Лоу, французский правовед Ж. Барбейрак. Тогда же Верне познакомился и с Ш.Л. Монтескье. После выхода в свет сочинений по кальвинистской теологии, принесших ему первую известность, Верне в 1730 г. возвратился на родину и стал гувернером единственного наследника видного женевского богослова Ж.А. Турретина. Со своим подопечным он опять отправляется в путешествие, посещая Германию, Францию, Голландию, Англию. Вернувшись в 1734 г. на родину, Верне три года служил пастором, а потом начал преподавать в Академии, где и работал до преклонного возраста. Его перу принадлежали десятки трудов по теологии и популярное сочинение по всеобщей истории для юношества[573]. Известен он был и своими непростыми отношениями с философами Просвещения. С одними его связывала дружба, как, например, с Монтескье, которому Верне помог в 1748 г. издать в Женеве трактат «О духе законов», с другими он находился в переписке, как, например, с Вольтером и Даламбером. Однако вольномыслие ряда просветителей в вопросах религии Верне не разделял и резко полемизировал с ними в своих произведениях. Довольно широкий резонанс получила его критика статьи «Женева», написанной Даламбером для седьмого тома «Энциклопедии» (1757)[574].

Этот почтенный мэтр с большой теплотой отнесся к Павлу Строганову, отца которого он помнил еще юношей. Попо писал об этом старому графу:

Милостивой государь и почтенной отец мой,

Мы были в женевских беседах, которыя бы очень веселы для меня были, ежели б я обык больше в свете. Окружности Женева весьма прекрасны, и оне в наших ежедневных гуляниях подают случай иметь полезныя и приятныя разговоры. Мы здесь видели господина Вернета, вашего бывшаго историческаго профессора, он нас весьма ласково принял и много о вас спрашивал. Видно, что он вас очень любит. Ему от роду восемьдесят девять лет; хотя по его старости он уже больше давать учение не может; но нам позволил к нему приходить раз в неделю, чтоб пользоваться его разговорами, и нам дал начальной порядок в чтении истории. Он меня просил вам о нем напоминать[575].

Хотя Ромм, как мы знаем, относился к истории весьма скептически, у него сей почтенный мэтр гуманитарных наук также вызывал глубокое уважение, о чем можно судить по письму гувернера старому графу:

Сохранившиеся здесь теплые воспоминания о Вас оказались весьма полезны для Вашего сына. Они обеспечили ему очень хороший прием у нескольких персон, среди которых я особо выделю интересного и почтенного старца г-на Верне. Речь его непринужденная и веселая, но в то же время мудрая и полезная. Я узнал, что он больше не дает уроков, и выразил ему свое сожаление, не сделав, однако, ничего, чтобы побудить его изменить это решение. Но я попросил у него советов, дабы он направлял нас в чтении и в выборе профессора истории, и он согласился с открытым сердцем. Он сказал Попо: «Вы переживаете сейчас свою весну; это сезон, когда надо заниматься севом, если хочешь в более зрелом возрасте собрать урожай. Сейте же сейчас, работайте, пожинать будете, когда станете взрослым». Он владеет искусством преподавать и формулировать вопросы и позволяет, в свою очередь, чтобы ему их задавали. Таким образом, это знакомство даст нам всё что надо. Он мне сказал: «Мой возраст не позволяет мне много работать, но я буду вроде врача-консультанта»[576].

Согласие Верне давать Павлу советы по изучению истории имело тем более важное значение, что до тех пор юный Строганов, как мы уже видели, не получал систематических знаний по гуманитарным предметам. Верне же стал для него настоящим проводником в этой области знаний. Полтора месяца спустя после процитированного выше письма Ромм сообщал А.С. Строганову:

Особое удовольствие мы получаем от бесед с г-ном Верне. Мы изучаем историю только в соответствии с его советами. Он исправил в нескольких местах некоторые ошибки Роллена в его «Древней истории»[577]. Он дал нам свою рукопись, и этот жест доверия еще больше усилил к нему привязанность Попо. Мы ходим к этому замечательному человеку каждый четверг[578].

И месяц спустя:

Г-н Верне неизменно остается для нас в Женеве первым человеком. Его моральные качества, его разговор, одновременно веселый, легкий и познавательный, то доверие и уважение, какое Попо испытывает к нему, делают его для нас весьма полезным и полностью соответствуют моим пожеланиям. Всегда хорошо находить в других и обращать себе на пользу добродетели, коих сами мы лишены[579].

Мнение учителя разделял и ученик: «Чем мы больше ходим к господину Вернету, тем больше нравится, ибо он показывает много учености в своем разговоре, очень весел и так прост в своих поступках, что весьма с ним легко обходиться»[580]. О теплом отношении Верне к семейству Строгановых говорит и следующий пассаж одного из посланий Попо отцу:

Мы весьма рады были получивши ваше письмо и узнавши, что вы получили наши письма. Мы исполнили то, что вы приказали сказать господину Саразину и господину Вернету. Сей посылает вам свой портрет с желанием достигнуть его лет со столь малою слабостию. Я бы весьма желал, чтобы вы к нему писали письма. Господин Саразин очень вас благодарит за то, что вы его не позабыли[581].

Еженедельные встречи с Верне прервались только весной 1787 г., с наступлением теплого времени, о чем Павел написал отцу: «Мы больше не видим г-на Верне, потому что он уехал в деревню в двух лье отсюда. Эта потеря меня очень огорчает. Мы записали большую часть разговоров, которые он вел с нами»[582].

Впрочем, история была отнюдь не единственным предметом, которым Павел занимался в Женеве. Как мы видели, Ромм уже в своем первом письме из Швейцарии сообщил А.С. Строганову о том, что нашел хорошего учителя немецкого языка. Этот молодой лютеранский пастор из Готы, которого Ж. Сенебье рекомендовал за хорошее произношение[583], и в самом деле оказался способным наставником: уже после восьми уроков Попо смог написать отцу несколько строчек по-немецки готикой, а через два месяца – даже часть письма[584]. Ромм тоже взялся осваивать этот язык вместе со своим подопечным и к началу января 1787 г. мог похвастаться такими же успехами, написав, как и он, часть послания А.С. Строганову по-немецки[585]. В том же письме он поделился с графом своими соображениями о данном предмете:

Вместе с тем я считаю нужным в сей момент отдать предпочтение немецкому языку перед всеми другими, включая латынь, поскольку он является, после французского и русского, наиболее распространенным и наиболее необходимым языком в [Российской] империи. Наш преподаватель, лютеранский пастор из Готы, – человек еще молодой, любит литературу, хорошо знает этот язык и имеет хорошее произношение. У него здесь очень хорошая репутация[586].

Впрочем, продолжались занятия с Павлом и по русскому языку. Здесь главная роль по-прежнему принадлежала А.Н. Воронихину. Он должен был следить за тем, чтобы Попо правильно, без ошибок произносил утреннюю молитву по-русски. По вечерам они читали сочинения на русском языке – о естественной истории и о Борисе Годунове[587]. Судя по тем письмам, которые юный граф писал отцу по-русски, прогресс в изучении этого языка шел у него достаточно быстро.

Львиная же доля учебного времени Павла Строганова зимой 1786/87 г., согласно плану Ромма, отводилась на естественные науки[588]. В конце ноября 1786 г. юный граф сообщал отцу: «Мы здесь будем ходить в химические и физические курсы три раза в неделю»[589]. В середине декабря занятия шли уже полным ходом: «Мы здесь начали ходить в один химической курс, и оныя наука мне очень нравится. Здешной учитель весьма хорош и ясен»[590].

Этим «хорошим и ясным учителем» был известный женевский химик Пьер-Франсуа Тенгри (1743–1821)[591]. Уроженец Франции, Тенгри, завершив в 1770 г. учебу в Париже, перебрался в Женеву, где довольно быстро приобрел высокую репутацию своими исследованиями по химии, минералогии и фармацевтике. В частности, он успешно занимался изучением состава и свойств швейцарских минеральных вод[592]. С 1774 г. он читал публичные курсы по химии, на которые и посчастливилось попасть юному графу со своим наставником. Тенгри был также обладателем богатого кабинета (частного музея) естественной истории. Позднее он напишет химический трактат об изготовлении красок, до наших дней пользующийся популярностью у художников[593].

Кроме лекций по химии Павел посещал также курс экспериментальной физики Марк-Огюста Пикте (1752–1725), еще одного выдающегося представителя научного мира Женевы. Получив в 1774 г. юридическое образование, Пикте, тем не менее, избрал для себя стезю естествоиспытателя и стал помощником Ж.А. Малле, первого директора Обсерватории. К тому моменту, когда в числе его слушателей оказались П. Строганов и Ж. Ромм, Пикте уже снискал себе немалый авторитет исследованиями по астрономии, физике и метеорологии, а также своим кабинетом физики, одним из лучших в Швейцарии (к концу жизни ученого там находилось более 500 научных приборов). С 1784 г. Пикте вел на платной основе открытый курс экспериментальной физики, а после того как в 1786 г. сменил во главе кафедры философии – одной из главных естественно-научных кафедр Академии – самого О.Б. Соссюра, стал читать там курсы химии и геологии[594]. В 1787 г. он начал издавать Journal de Genève, где, в частности, регулярно публиковал материалы метеорологических наблюдений. Однако пик его научной карьеры придется на последующие десятилетия: в 1790 г. он, после смерти Малле, возглавит Обсерваторию, в том же году станет основателем Женевского общества физики и естественной истории (сегодня это Общество присваивает отличившимся молодым исследователям премии Пикте), в 1796 г. учредит авторитетный журнал Bibliothèque Britannique, а в 1817 г. организует первую метеорологическую станцию на перевале Сен-Бернар. И это еще далеко не все из научных заслуг знаменитого естествоиспытателя, которые принесли ему звания члена лондонского (1791) и эдинбургского (1796) Королевских обществ и члена-корреспондента Парижской академии наук (1803)[595].

Вместе с Попо оба курса посещал и Ромм, с одобрением отзывавшийся об этих преподавателях в письме А.С. Строганову: «Наши профессора химии и физики – господа Тенгри и Пикте – оба талантливы и очень доходчиво излагают. Попо нравятся их уроки»[596]. Кроме того, учитель и ученик посетили несколько публичных лекций по математике Луи Бертрана (1731–1812), ученика великого Л. Эйлера. Однако в дальнейшем Павел предпочел заниматься данным предметом со своим наставником[597].

О повседневном распорядке занятий юного графа мы можем получить представление из его письма отцу:

Мы встаем в 6 часов. С 6 до 7 я одеваюсь и молюсь по-русски. Сделав это, я встречаюсь с господином Роммом для занятий немецким с 7 до 8 часов и даже дольше в те дни, когда мы не ходим в манеж. Затем мы принимаем завтрак с фруктами, что занимает полчаса, а потом работаем с выписками из курсов поочередно химии и физики до 10.30. Тогда приходит наш учитель немецкого и мы работаем с ним до 12 с четвертью, а потом я занимаюсь рисованием с Андреем до 1.30. В 3 часа по вторникам, четвергам и субботам мы идем на курсы физики, а по понедельникам, средам и пятницам – в фехтовальный зал, где находимся до 4 часов, а затем идем на курсы химии. С 5 до 6 мы читаем русскую рукопись с Андреем, а с 6 до 7 читаем или делаем выписки по истории; в настоящий момент мы делаем выписки из очень интересной рукописной работы г-на Верне об ассирийцах и вавилонянах. С 7.30 до 9 мы с Андреем занимаемся математикой, затем молимся – вот так, дорогой мой папа, мы и проводим наше время. По понедельникам, вторникам, пятницам и субботам мы ходим в манеж, а в промежутках между занятиями гуляем[598].

Но занятия Попо не исчерпывались даже этим чрезвычайно насыщенным расписанием. Месяц спустя он сообщал отцу:

Мы здесь начали ходить в один астрономической курс; сия наука очень приятна, но очень трудна. Однако мы до сих пор с помощью господина Ромма все превозмогли. Оной курс дает господин профессор Мале, тот самой, которой был в России для наблюдения перехода Венеры над солнцем. Изо всех курсов, которыя мы здесь следуем, физической больше всех нравится, потом астрономической, а, наконец, химической[599].

Таким образом, еще одним учителем Павла стал основатель Женевской обсерватории, знаменитый астроном и математик Жан-Андре Малле (1740–1790). Уроженец Женевы, Малле в молодости провел немало времени во Франции и Англии, где учился у лучших астрономов этих стран, в частности у неоднократно упоминавшегося здесь Ж. Лаланда. В 1769 г. по приглашению Петербургской академии наук он совершил путешествие в Лапландию, чтобы наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца. Вернувшись на родину, Малле с 1770 г. и до конца своих дней возглавлял в Академии Женевы кафедру астрономии[600].

К сожалению, юному Строганову не удалось попасть в ученики к еще одной женевской знаменитости – Шарлю Бонне (1720–1793), поскольку этот выдающийся философ и натуралист уже отошел к тому времени от активной деятельности. За свою долгую жизнь Бонне ни разу не покидал Швейцарии, тем не менее его имя знала вся просвещенная Европа. Еще учась на факультете правоведения, он занялся естественными науками и уже в 20 лет (случай уникальный!) получил звание члена-корреспондента Парижской академии наук за открытие партеногенеза травяных тлей. В 1743 г., защитив диссертацию, он стал доктором права и в тот же год за свои фундаментальные исследования о насекомых был принят в члены лондонского Королевского общества. Изучая растения, Бонне внес немалый вклад в создание теории фотосинтеза (позднее его идеи развил Ж. Сенебье), а также был одним из предшественников теории эволюции и фактически основоположником психофизиологии. Феноменальные научные достижения позволили ему войти и в политическую элиту Женевы: с 1752 по 1768 г. он состоял членом Большого совета. Когда из-за слабнущего зрения Бонне не мог более пользоваться микроскопом и вынужден был оставить естествознание, он стал автором широко известных в то время философских трудов, в которых с позиций христианской метафизики критиковал деизм и атеизм своего века. Покинув в 1768 г. Большой совет, Бонне поселился в загородном поместье, где до конца своих дней вел уединенный образ жизни[601]. Тем не менее его слава продолжала греметь по всей Европе, и приезжавшие в Женеву иностранцы почитали за счастье увидеть знаменитого сына этого города[602]. В один из дней, свободных от занятий, Ромм и его ученик тоже отправились взглянуть на живую легенду швейцарской науки: «Мы в последнее воскресение были в Депюи, дабы там видать славного господина Bonnet; мы нашли в нем весьма почтеннаго и простого старика, он всегда живет у себя в загородном доме и почти никогда не приезжает в город, он теперь глух и так себе испортил глаза микроскопом, делавши свои славныя наблюдения над насекомыми, что теперь весьма худо видит»[603].

К сожалению, рассказ Павла Строганова о визите к Бонне исчерпывается этими строками. Нам остается лишь догадываться о том, как проходила их встреча. Отчасти, думаю, нам в этом сможет помочь описание Н.М. Карамзиным своего посещения «великого Боннета» полтора года спустя:

В назначенное время постучался я у дверей сельского его домика, был введен в кабинет Философа, увидел Боннета, и удивился. Я думал найти слабого старца, угнетенного бременем лет – обветшалую скинию, которой временный обитатель, небесный гражданин, утомленный беспокойством телесной жизни, ежедневно сбирается лететь обратно в свою отчизну – одним словом, развалины великаго Боннета. Что же нашел? хотя старца, но весьма бодрого – старца, в глазах которого блистает огонь жизни – старца, которого голос еще тверд и приятен – одним словом, Боннета, от которого можно ожидать второй Палингенезии [известное философское произведение Ш. Бонне. – А.Ч.]. Он встретил меня почти у самых дверей, и с ласковым взором подал мне руку. <…> Мы сели перед камином, Боннет на больших своих креслах, а я на стуле подле него. Подвиньтесь ближе, сказал он, приставляя к уху длинную медную трубку, чтобы лучше слышать: чувства мои тупеют. <…> Боннет очаровал меня своим добродушием и ласковым обхождением. Нет в нем ничего гордого, ничего надменного. Он говорил со мною как с равным себе; и всякой комплимент мой принимал с чувствительностию. Душа его столь хороша, столь чиста и неподозрительна, что все учтивыя слова кажутся ему языком сердца: он не сомневается в их искренности[604].

За напряженными учебными занятиями и частыми встречами с интересными людьми зима, вероятно, пролетела незаметно для юного Строганова и его наставника. С наступлением же весны они начали строить планы на теплое время года, о коих Попо написал отцу:

Мы здесь уже в весне; поля покрываются зеленью и деревья растут. Как наши курсы кончаться в апреле месяце, то мы вознамерились определить один или два месяца на рассмотрение женевских художеств, а потом два месяца употребить, чтоб походить пешком по Швейцарии, где между протчим мы хотим видеть соляныя варницы в Бесе и ледяныя горы в Шамуни. Мы путешествие оное сделаем с нашим немецкаго языка учителем, что весьма меня укрепит в сем языке[605].

К началу апреля 1787 г. учебные курсы завершились, и Ромм обстоятельно доложил А.С. Строганову о достижениях его сына за прошедшие месяцы:

Отвечаю на Вашу просьбу сообщить Вам о нынешнем состоянии дел.

1. Занятия фехтованием и плаванием идут очень хорошо. Его [Павла] любовь к верховой езде растет с каждым днем. Уроки в манеже доставляют нам особенно большое удовольствие, и берейтор очень доволен Попо.

2. Курсы астрономии, химии и физики закончились. Астрономия, которую он захотел изучать вопреки моему мнению и несмотря на все те сложности, которые затрудняли ему ее восприятие, дала ему общие представления об устройстве солнечной системы и позволила почувствовать, насколько знание математики облегчает понимание этой системы. Итак, знакомство с устройством мира и понимание полезности математики – таков результат первого курса. Курс химии познакомил его с языком [этой науки], дал некоторые общие представления и знание отдельных разрозненных фактов, особенно его поразивших, а также повод для разговоров с Воронихиным на русском языке. Мы посещали эти занятия весьма пунктуально и с неизменным удовольствием; Попо постоянно записывал во время лекций то, что понял, или то, что его особенно заинтересовало. Этот же самый профессор станет читать следующей зимою лекции о практическом применении химии в ремеслах; слушать его будет для нас праздником.

Физика – предмет, которым Попо занимался с наибольшим интересом и, несомненно, с наибольшей пользой. Он постоянно вел записи.

3. История, русский язык, рисование идут своим чередом, и я в их отношении ничего не менял.

4. Изучение немецкого языка по-прежнему продолжается, но прогресс слишком медленный. У Попо не очень хорошая память, хотя есть сильное желание понимать.

Мы продолжаем изучение математики, и, если бы его память была такой же, как сообразительность, мы бы весьма продвинулись[606].

По окончании курсов у юного графа и его наставника появилось больше свободного времени, чтобы, как выразился Попо, «упражняться в рассматривании здешных художеств»[607], то есть знакомиться с местными достопримечательностями. К числу таковых в Женеве, конечно же, относилось производство часов:

Мы видели несколько дней тому назад самой лутчей женевской часового дела кабинет, принадлежащий трем мастерам; они весьма хорошо работают, и у них есть разныя новыя выдумки. Мы тоже видели, как делают зубцы у колес часовых. Кажется, что ето очень трудно, но посредством машин, для сего выдуманных, очень легко. Мы после виденному нами делаем записку. Смотрение оных художеств мне весьма нравится[608].

Большой интерес у них вызвала и принадлежавшая Тенгри богатая коллекция минералов, о знакомстве с которой Павел подробно рассказал отцу:

Четыре дня тому назад как мы начали смотреть кунст-камер господина Tingry, которой дает здесь химическия курсы, мы остаемся часа по три каждой раз, когда у него бываем, и еще не кончили; он наблюдает порядок, которой Valerius предписал следовать, однако зделал маленькия перемены. Мы так долго у него бываем потому, что сказывает при том свои мысли о минералогии, которые будут мне полезны для маленькаго путешествия в Швейцарию, которое мы намерены скоро предпринять. У него не достает камня, называемого pierre d’aillance, не имеет хорошего куска самородной меди, малахиты все мелки и ни хороши, не достает тоже хорошаго куска красного свинцу, ни слюды белой, а чорной и совсем нет, не имеет также плавающей золотой руды. Я бы был весьма рад, ежели бы етому всему зделали бы маленькую посылку, дабы оною ему подарить, и ежели можно по два куска самородной меди и красного свинцу. Я вас всепокорнейше прошу, чтоб все ети вещи были хороши[609].

С приближением летнего путешествия по Швейцарии в бумагах Ромма и Павла Строганова все чаще встречается имя самого известного из действовавших тогда женевских ученых – Орас-Бенедикта Соссюра.

Родившийся в 1740 г., О.-Б. Соссюр был представителем второго поколения одной из самых ныне знаменитых научных династий в мире, сыном видного специалиста по агрономии Николя Соссюра и племянником великого Бонне. Забегая вперед, отмечу, что потомки самого Орас-Бенедикта будут играть заметные роли в мировой науке вплоть до ХХ в.: так, основоположник современной лингвистики и структурализма Фердинанд Соссюр (1857–1913) был его правнуком, а известный психоаналитик Раймон Соссюр (1894–1971) – праправнуком. Будучи еще совсем юным, Орас-Бенедикт снискал уважение научных кругов исследованиями природы Альп и двадцати двух лет от роду возглавил в Женевской академии кафедру философии, которой руководил до 1786 г. Изучая строение гор, он и потом не раз совершал экспедиции в Альпы, Вогезы, Юру, восходил на Этну и Везувий. Своими изысканиями в ходе этих экспедиций он внес огромный вклад в развитие той отрасли научного знания, для которой сам же и придумал название – «геология», а также физики, ботаники, гляциологии и метеорологии. Занимался он и биологией, изучая простейшие организмы; был изобретателем многочисленных научных приборов. Соссюра считают и одним из основоположников альпинизма. После того как он установил премию первому поднявшемуся на Монблан, такое восхождение в 1786 г. совершили М. Паккар и Ж. Бальма. В 1787 г. Соссюр уже сам вместе с Ж. Бальма поднялся на эту вершину[610].

Знакомство П. Строганова и Ж. Ромма со знаменитым ученым состоялось, возможно, в январе 1787 г., когда Попо сообщил отцу: «Мы здесь недавно видели господина де Сосюр. Его разговор весьма учен. Он имеет великой и хорошей кунст-камер, коего мы еще не видели»[611]. В преддверии летнего путешествия юного графа и его гувернера по горам контакты с Соссюром стали более активными. В июне Попо и Ромм побывали у него дома, о чем гувернер мимоходом упомянул в письме А.С. Строганову: «У г-на де Соссюра мы видели Их Высочеств принцев Вюртенбергских»[612].

А уж в описании путешествия по Альпам[613], которое Ромм и его воспитанник совершили пешком от Женевы до Люцерна в июле – августе 1787 г., имя Соссюра и вовсе встречается неоднократно[614]. Именно он помог им выбрать маршрут и заранее описал наиболее примечательные места, на которые стоит обратить особое внимание. Он же им порекомендовал и опытного проводника, с коим и сам ранее не раз бродил по горам. «Выбирая проводника, – пишет Павел, – мы остановились на Пьере Бальма, лучшем из всех, к коему мы имели рекомендательное письмо. Он обладает некоторым знанием минералогии, полученным от господина де Соссюра, чьим постоянным проводником он является»[615].

Это описание путешествия, сделанное Павлом Строгановым на французском языке, представляет собою скорее яркую художественную зарисовку, нежели строгий научный отчет. Вот один из характерных пассажей: «Эта долина настолько любопытна, что вполне заслуживает того, чтобы путешественники отправлялись в дорогу лишь бы только увидеть ее одну. Поэт, художник, натуралист и физик – все найдут здесь предметы, достойные их внимания»[616].

Сам же Попо смотрел на Альпы одновременно глазами и художника, и натуралиста. Рядом с подробным изложением технического устройства шахт и солеварен у него соседствуют восторженные описания красот природы, таких, например, как это:

Облака, закрывавшие Монблан на протяжении нескольких дней, с нашим прибытием в Саланш рассеялись, мы смогли насладиться восхитительным зрелищем. Он предстал перед нами во всем величии. Все окружающее горы, казавшиеся гораздо выше, когда его не было видно, теперь как бы уменьшились при его появлении. Лучшее время, чтобы любоваться им, – вечер, именно тогда ослепительная белизна его вершины лучше всего контрастирует с густой синевой неба[617].

7/18 августа Ромм и его воспитанник находились уже в Люцерне, где встретились с Франсуа-Луи Пфифером, некогда дослужившимся во французской армии до звания генерал-лейтенанта, а по возвращении в Швейцарию ставшим одним из наиболее усердных исследователей Альп. Результатом его трудов было создание рельефной карты гор, которую путешественники внимательно осмотрели[618].

Из Люцерна они отправились в Страсбург, куда прибыли 1 сентября[619] и где вновь встретились с молодым бароном Григорием Строгановым и его наставником Демишелем. Здесь Попо и его гувернер провели весь сентябрь, знакомясь с промышленными предприятиями Эльзаса. Павел писал об этом:

Мы пришли в Стразбург, чтоб взять братца моего с нами в Женев, и видеть окружности города. Мы теперь приезжаем из одного маленького путешествия, которое сделали чтоб [текст поврежден] лутчия железныя заводы в Эльзасе. Мы тогда же ви[дели] один прекрасной стеклянной завод, где так хорошо хрусталь работают, как в Англии. Я старался подробно записать все, что я видел, в моем журнале. Мы начнем завтра другое путешествие[620].

18/29 сентября 1787 г. оба молодых Строгановых, граф и барон, вместе со своими наставниками покинули Страсбург, чтобы направиться в Женеву маршрутом, который Ромм обозначил следующим образом: «Мы двинемся отсюда через епископство Базель, Невшатель и попадем в Женеву через область Во. Надеюсь, мы прибудем туда быстрее, чем за три недели»[621]. План был с точностью выполнен, и уже 6/17 октября Павел писал отцу из Женевы:

Мы наконец приехали сюда к нашему общему удовольствию. Наше путешествие было довольно приятно. Часть Швейцарии, в которой были теперь, имеет горы не очень высокия, так не очень трудно по ней ездить хоть куда. Мы имели удовольствие видеть с весьма малым трудом и очень хорошо высочайшия Альпийския горы, которыя вечно снегом покрыты, не оставляя никогда для етого большой дороги[622].

В Женеве жизнь их пошла по уже накатанной за предыдущий год колее. Вновь возобновилось общение с Верне, о чем Павел упомянул в одном из посланий отцу[623], опять начались интенсивные занятия[624]. Однако в отличие от предыдущего года тема учебы теперь занимала в письмах и Попо, и Ромма довольно скромное место. Потому ли, что ушло волнующее ощущение новизны, вызванное первым соприкосновением с миром высокой науки, или потому, что у наших путешественников появились другие, более важные для них проблемы, но лишь однажды Павел коснулся темы своей учебы столь же подробно, как и прежде:

Мы скоро будем иметь все наши упражнения, ибо физической и химической курсы скоро начнутся. Мы ходим три раза в неделю к математическому учителю. Обедавши, мы делаем разныя господину Рому вопросы, на кои его ответы продолжаются иногда в восьми обедов, а господин Демишель пишет то, что мы слышим; мы всякой день рисуем полтора часа с Андреем. Мы иногда по-руски тоже читаем, российскую историю, сочиненную князем Щербатовым. Учитель немецкаго языка ходит к нам три раза в неделю и бывает по два часа. Брат мой взял уже здесь учителя для скрыпки, и я скоро возьму клавикордного. Мы всегда упражняемся вместе, кроме музыки[625].

Какие же еще сюжеты находили осенью 1787 – весной 1788 г. отражение в корреспонденции Павла Строганова и Ромма?

Попо в своих посланиях, не слишком много рассказывая о себе, в основном расспрашивал старого графа о новостях из России: о его здоровье и о здоровье барона А.Н. Строганова, отца «братца» Григория, о событиях на театре военных действий русско-турецкой войны. Время от времени он кратко описывал какой-либо случай из жизни Женевы, привлекший его внимание, как то: проповедь пастора Дюмона, красноречивого оратора, способного до глубины души затронуть прихожан, или приезд английского принца Эдуарда[626].

В письмах же Ромма помимо обсуждения деловых вопросов организационного и материального плана все чаще стали встречаться сетования на характер его подопечного, невольно заставляющие вспомнить о тех двух последних годах их пребывания в России, когда отношения наставника и ученика не раз отравляли ссоры. В первый год их жизни в Женеве Ромм порою тоже выражал недовольство излишней, по его мнению, «медлительностью в мыслях и делах» Попо[627], а юноша в свою очередь каялся отцу: «Лень является моим самым главным пороком»[628]. Однако до открытых конфликтов между воспитателем и воспитуемым дело, похоже, не доходило. Во второй же год трения между Роммом и его учеником усилились и приобрели довольно заметный характер. Гувернер теперь подробно расписывал в своих посланиях графу, каким «опасным источником несчастий» может стать несдержанность характера Павла, «усиливающаяся день ото дня»[629], а то и просто жаловался: «Попо меня часто огорчает своей непокорностью, вспыльчивостью и неправильным поведением, вызывая у меня ужасные опасения, как бы его импульсивность и несдержанность чувств не возобладали над моими наставлениями»[630].

У юноши же такие ссоры с гувернером сменялись приступами раскаяния, острым чувством вины, ощущением того, что, не подчиняясь требованиям наставника, он нарушает отцовскую заповедь и соответственно свой сыновний долг. Весьма красноречиво в данном отношении следующее совместное письмо ученика и учителя графу А.С. Строганову. После обычного рассказа о посещении женевских ремесленников Павел добавляет постскриптум, где самым настоящим образом исповедуется отцу:

Вы знаете, что мой величайший порок по сих пор есть ленность. Господин Ром много трудился, чтоб во мне искоренить оной. В том, как и во многих других вещах я был столь глуп, его не хотел слушать, на то вас покорно прошу мне ето простить, ибо чувствую, что тем вам и всем моим родным буду очень не угоден. Я взял сильное намерение его во всем слушать и совершенно надеюсь на вашу отеческую милость.

Далее пишет Ромм:

Господин Граф,

Постскриптум Попо дает Вам понять, что в отношениях между нами далеко не всегда царит полное взаимопонимание. Его легкомыслие, а особенно ощущение собственных сил, придающее ему с каждым днем все больше энергии, заставляют его порою возмущаться теми ограничениями, которыми я сдерживаю его переменчивые капризы. Разума, того единственного средства, коим я бы хотел на него воздействовать, всегда оказывается недостаточно. Он совершенно бессилен, когда Попо начинает упрямиться. Но мое нежелание о чем-либо с ним разговаривать и отказ на какое-то время обсуждать изучаемые им предметы приводят к восстановлению мира. Он обычно признается Вам в своих ошибках; я прошу Вас дать ему на сей счет по-настоящему отеческий, дружеский ответ, из коего он бы понял, насколько Вам приятно узнавать о его ошибках от него самого и что подобное проявление искренности заслуживает одобрения, но добавьте и несколько соображений о необходимости ему слушаться меня так же, как и Вас самих. Подтвердите права, которые Вы мне предоставили в отношении него, и дайте ему понять весь их объем. Попо – существо неординарное. Он имеет физические и моральные задатки, способные привести его с одинаковым успехом и к очень хорошим, и к очень плохим последствиям, в зависимости от того, куда его направить. У него еще есть время укрепить свое доверие ко мне[631].

В своем предыдущем письме А.С. Строганову, двумя неделями ранее, Павел даже попросил у отца разрешения прекратить учебу и отправиться в действующую армию на турецкий фронт[632]. Не умаляя патриотический порыв Павла Строганова (с самого начала войны он проявлял живой интерес к ее событиям), тем не менее, в свете всего, что мы знаем о его непростых отношениях с наставником, едва ли стоит сбрасывать со счета и такой возможный мотив его поступка, как желание подобным образом избавиться от жесткой опеки воспитателя, выносить которую взрослеющему юноше становилось все труднее. О своем неприятии ее Павел прямо заявил в своем послании Ромму накануне их отъезда из Женевы (очевидно, отношения между учеником и учителем настолько испортились, что они опять вернулись к практике письменного общения):

Мое поведение огорчает папу, и это совсем не удивительно. Я понимаю, Вы, так же как папа и я, хотите, чтобы оно прекратилось и сменилось другим, более хорошим. Возьму на себя смелость подсказать Вам средство, как покончить с ним [плохим поведением] в кратчайший срок. А именно: предоставьте мне такую же свободу действий, какой обладает мой кузен [Григорий Строганов][633].

В этот раз Павлу так и не довелось оказаться в действующей армии. Однако впереди его ожидало другое испытание: вместо огня войны ему предстояло попасть в полымя революции.

Глава 6

«Школа» революции

Последний период истории «необычного союза» Ж. Ромма и П. Строганова – французский – неизменно привлекал к себе повышенное внимание исследователей, ведь именно тогда Ромм сделал свои первые шаги по революционной стезе, приведшей его позднее в кресло председателя Конвента, а затем – к трагической гибели, и тогда же русский аристократ граф Строганов вступил в Якобинский клуб под именем гражданина Очера. Однако до сих пор еще никому из историков не удавалось воспользоваться всеми известными ныне источниками по данной теме, которые, как уже отмечалось, рассеяны по архивам разных стран. М. де Виссак и А. Галанте-Гарроне не имели доступа к бумагам фонда Строгановых, а великий князь Николай Михайлович, хотя и обладал таким преимуществом, одновременно владея и большей частью личного архива Ромма, но использовал в своей работе лишь малую толику оказавшихся в его распоряжении сокровищ. Остальные же исследователи были вынуждены довольствоваться еще более узким кругом источников, как правило, восполняя недостающее ссылками на трех названных историков.

Работа над проектом издания бумаг Ромма позволила не только объединить, наконец, в одних руках все эти ранее разрозненные источники, но и отыскать другие, прежде неизвестные. И потому сегодня у нас есть возможность увидеть старый сюжет в несколько новом свете.

* * *

Весной 1788 г. у Павла Строганова и его троюродного «братца» Григория закончился очередной учебный сезон в Женеве, после чего они со своими гувернерами – Роммом и Демишелем – и со слугами покинули Швейцарию, направившись во Францию. Правда, о том, когда именно это произошло, единого мнения в исторической литературе нет, как собственно нет его и относительно многих других аспектов пребывания Ромма и Строганова во Франции 1788–1790 гг. Разные историки выдвигали разные версии в зависимости от имевшихся у них источников или своего подхода к работе с ними.

Великий князь Николай Михайлович полагал: «В первых месяцах 1789 года Жильбер Ромм нашел возможным перебраться со своими питомцами [обоими Строгановыми. – А.Ч.] в Париж, чтобы там завершить свою задачу [их образования. – А.Ч.]. Они отправились через Лион, сначала снова в Риом, осматривая на пути шелковые фабрики, угольные копи, оружейные заводы, и вскоре прибыли в Париж»[634]. По мнению же А. Галанте-Гарроне, Ромм и Строганов пересекли швейцарско-французскую границу летом 1788 г., в подтверждение чего он ссылается на следующие строки из послания Ромма Г. Дюбрёлю: «Мы покидаем Женеву в поисках новых сюжетов для образования. Остаток теплого времени года мы хотели бы провести во Франции, в южных областях…»[635] И хотя письмо не датировано, итальянский историк полагает, что оно написано в июне – июле 1788 г.[636]

В действительности же Ромм и Строганов прибыли во Францию в последней декаде мая 1788 г. В письме отцу из Женевы от 10/21 мая Павел, сообщив, что Демишель уже несколько дней как отбыл в Овернь, добавляет: «Мы тоже скоро поедем. Все приготовления к нашему отъезду готовы, мы только ожидаем выздоровление моей кобылы, которая была очень больна»[637]. А в конце мая, как отмечается в одном из писем племянницы Ромма Миет Тайан, ее дядя с учеником находились уже в Лионе, откуда первый прислал своей матери весточку, предупреждая, что на какое-то время они еще задержатся в этом городе[638]. Но уже 3/14 июня Павел напишет отцу из Риома[639]. Приехали же они туда еще накануне, так как 12 июня, очевидно узнав об их пребывании в Риоме, Ромму прислала записку его кузина, которую он когда-то знал как Мадлен Буавен и которой двадцатью годами ранее объяснялся в любви[640]. Впрочем, о продолжении этой истории – чуть позже…

Родной город Ромма был избран для продолжительной остановки не только потому, что наставник Павла после долгой разлуки хотел увидеться с родными, но, возможно, и по причине более прозаической – из-за отсутствия средств для более далекого путешествия. Старый граф по какой-то причине задерживал очередной перевод денег, и Ромм из письма в письмо напоминал ему о необходимости выслать их как можно скорее, чтобы они с Павлом могли продолжить поездку[641]. В ожидании ответа учитель с учеником отправились погостить к матери Ромма в Жимо, где поселились в доме, который Ромм еще в 1782 г. через посредников купил на полученное им в России жалованье.

По свидетельству Миет Тайан, приезда необычной пары ждали уже с начала мая. Мать Ромма пригласила также и остальных своих детей, чтобы после долгих лет разлуки они смогли повидаться с братом. Гости стали съезжаться еще с конца мая, но Ромм и его ученик все не появлялись. Их уже почти отчаялись дождаться. Но вот 13 июня, когда Миет, жившая в то лето у бабушки, сидела над очередным посланием кузине, ее раздумья оказались прерваны громким шумом, доносившимся снаружи. Снедаемая любопытством, девушка быстро завершает письмо: «Во дворе происходит что-то необычное… Я слышу: лошади, карета. Собаки, гуси, старая Кату [служанка, бывшая нянька Рома. – А.Ч.] – все голосят одновременно. Прощай. Пойду узнаю, из-за чего весь этот содом»[642]. Причиной переполоха стал приезд долгожданного сына мадам Ромм с воспитанником – «русским принцем» (так жители Жимо окрестили молодого Строганова).

Легкое перо Миет донесло до нас яркий словесный портрет юного Павла Строганова:

Им нельзя не восхищаться. Он соединяет престиж высокого положения со всеми преимуществами физической привлекательности. Он высок, хорошо сложен, лицо веселое и умное, живой разговор и приятный акцент. Он говорит по-французски лучше, чем мы. Иностранного в нем – только имя да военная форма, красная с золотыми аксельбантами. Его пепельно-русые волосы, постриженные на английский манер, вьются от природы и слегка касаются воротника. Такая прическа очаровательна, она удачно подчеркивает восхитительную свежесть его лица. Все в молодом графе Строганове, вплоть до уменьшительного имени «Попо», исполнено обаяния[643].

* * *

В Оверни Ромм и Строганов пробыли до 19 августа, и все это время учеба Павла не прекращалась ни на один день. Вместе с ним на «уроках» присутствовали племянники Ромма – Бенжамен Ромм, Жан-Батист и Миет Тайаны. В корреспонденции Миет мы находим подробное описание педагогических методов, применявшихся их наставником:

Он не требует от своих учеников повторять то, что им излагает. Он хочет лишь, чтобы они все поняли. Для этого есть один верный способ. Его рассказ всегда сопровождается демонстрацией. Он [Ромм] сравнивает малые предметы с большими. На берегу пруда можно вообразить, что видишь море; плывущая утка дает представление о навигации; птица, рассекающая воздух, рептилия, ползущая по земле, деревья, плоды и цветы – все служит тому, чтобы запечатлеть в наших умах понятия различных наук. Такая манера учить, прогуливаясь, не может не дать положительного результата. С г-ном Роммом ни одного мгновения не пропадает без пользы. По вечерам, перед сном, он играет с нами в игры, требующие математических расчетов. Развлекаясь, мы учимся считать, что показалось бы нам очень скучным, если бы нас заставляли заниматься этим по обязанности[644].

Овернь с ее разнообразными ландшафтами и обилием природных богатств открывала широкие возможности для занятий естественной историей. С 28 июня по 5 июля Ромм и его ученик совершили небольшой вояж по плодородной равнине Лимань. Их сопровождали – благо, что размеры кареты Строганова это позволяли, – сестра Ромма мадам Тайан и Миет. Путешественники осматривали расположенные вокруг долины потухшие вулканы, пили воду из минеральных источников, посещали месторождения битума. В знаменитой военной школе, расположенной в местечке Эфиа, Павел и его наставник участвовали в опытах с электричеством. В типографии Клермон-Феррана они знакомились с печатным делом. При посещении замков и храмов Ромм рассказывал ученику об истории Оверни[645].

* * *

Заглянули путешественники и в Эгперс, городок вблизи Клермон-Феррана. Здесь получила свое развитие романтическая история Ромма и его кузины Мадлен, начавшаяся почти два десятка лет назад. За прошедшие годы Мадлен стала супругой королевского нотариуса Пьера Буатле, носила его фамилию и была матерью его детей, но, по свидетельству Миет, и в свои 36 лет выглядела весьма привлекательной и жизнерадостной:

Дамы [в Эгперсе] не отличаются любезностью. Они больше занимаются хозяйством, чем литературой. Имея страсть к порядку, они демонстрируют ее повсюду. Их дома устроены как монастыри, а разговор отличается чопорностью, не внушающей доверия. Наша кузина Буатле является исключением из правила. Глядя на нее, не скажешь, что она из Эгперса. У нее характер уроженки Бурбоннэ. Любит общество и удовольствия. Ее дом – место встреч всех волокит города и окрестностей. Окружение ее вызывает ревность дам из нижнего квартала. Они критикуют ее и ей завидуют. Немногие женщины ведут столь приятную жизнь. У нее всегда компания, и она легко принимает тех, кто заходит к ней попросту[646].

Напротив, с мужем отношения у нее складывались далеко не самым лучшим образом, сообщает овернский историк Ж. Дедевиз дю Дезер, ссылаясь на неопубликованные письма Мадлен. Она признавалась в них, что только вера в Бога дает ей силы оставаться в семье[647]. Когда-то юная «Мадлон» отвергла нескромные предложения своего «Шарло», но время многое меняет, и, узнав о возвращении Ромма из-за границы, она немедленно – уже 12 июня 1788 г. – направила ему довольно откровенное письмо с предложением о встрече (к сожалению, перевод не может передать очаровательное несовершенство грамматических конструкций этого послания):

Я оказалась бы весьма опечалена, мой добрый друг, зная, что Вы, будучи совсем рядом, не возобновили наших отношений. Вы приехали в такой холодный вечер; не простудились ли Вы? Мой муж пришел вечером и был очень раздосадован, что не видел Вас, но я его успокоила, сказав, что мы Вас увидим через неделю. Приезжайте же к нам с ночевкой, мой дорогой друг, не бойтесь доставить нам какие-либо неудобства. Дружба, которую я Вам обещаю, их не ведает. Мы проведем вечер семьей. Мы будем весьма счастливы повторить Вам, какое удовольствие Вы нам доставили, придя к нам.

Я целую тебя от всего сердца, и ты найдешь, что Мадлон очень рада встретить Шарло (d’avoir Charlot).

Муж чрезвычайно польщен твоим любезным подношением. Прощай, мой дорогой друг, мое сердце заранее ликует от твоего скорого приезда. Я целую тебя очень нежно и навсегда клянусь быть твоей искренней и доброй подругой

Буавен Буатле[648].

Однако, как мы знаем, Ромм поспешил не в Эгперс, а в Жимо, к матери. Тем не менее восемнадцать дней спустя он и Мадлен все же встретились в Эгперсе, куда Ромм, Попо и сопровождающие их мать и дочь Тайаны приехали 1 июля. А дальше… дальше, если верить Дедевизу дю Дезеру, «Мадлон» получила то, в чем сама отказала «Шарло» девятнадцатью годами ранее. Во всяком случае, содержание ее последующих писем не оставило на сей счет никаких сомнений у этого историка. Ромм отвечал ей, предусмотрительно запечатывая свои послания в два конверта и отправляя на адрес местной директрисы почты, а та, открывая первый конверт, второй передавала Мадлен. Как долго продолжалась их переписка, Дедевиз дю Дезер не сообщает, но, судя по приведенным им ссылкам, в 1789 г. она шла еще довольно интенсивно[649].

* * *

Познавательная сторона поездки Ромма и П. Строганова по Лимани нам известна в основном благодаря путевому дневнику Миет Тайан, которая подробно записывала в него все, что так или иначе поражало ее воображение. А что привлекало внимание Павла?

К сожалению, среди архивных материалов, относящихся к овернскому периоду, мне не удалось найти путевой дневник («журнал») Строганова, где он (мы знаем это из его писем отцу) делал заметки обо всем увиденном. Та из тетрадей дневника, что имеется в нашем распоряжении, была начата как раз в день отъезда из Оверни, о чем говорит первая же фраза: «19 августа 1788 г. в 7 часов 30 мин. мы покинули Риом, ни с кем не попрощавшись»[650]. О том, что из увиденного произвело на юного графа наибольшее впечатление, можно судить только по трем его письмам, отправленным им за это время отцу. Впрочем, этот источник, хоть он и невелик по объему, имеет свои преимущества. Ведение путевого «журнала» составляло для Павла обязанность, часть учебного процесса. И неудивительно, что дневниковые заметки в дошедшей до нас тетради сухи и формальны. Зато в личной корреспонденции, где юноша не был связан требованием отражать все увиденное, он мог писать лишь о том, что действительно вызвало у него наибольший интерес.

В первом из писем Павел рассказывает о религиозном празднике в Риоме:

Мы сюда приехали в день святого Амабля, празднуемый торжественно здешними обитателями, потому что сей святой почитается покровителем здешняго города. В оной день бывает великой крестной ход и на завтре ярманка; приезжают к этому ярманка из далека, даже из Лиона. Мы смотрели этой ход, которой весьма изряден для такого маленького города. Я думаю, что не трудно найтить лутчаго хода, но трудно найтить, где б народ весел был, как здешный[651].

Второе послание отцу, ошибочно датированное Павлом 20 июня / 4 июля (правильно – либо 20 июня / 1 июля, либо 23 июня / 4 июля), содержит подробное описание системы церковной благотворительности в Риоме:

Во время, которое я к вам не писал, мы видели здесь достопримечательное заведение; некоторыя из здешных господ сообщились числом до тридцати, чтоб подавать помощь бедным семьям, в городе и в окрестностях обитающим. Они имеют собрания в первое воскресение каждаго месяца, в которых здешной господин curé им подает роспись всех тех бедных семей и их недостатков, для коих те господа складываются деньгами, в течение года до семи тысяч ливров. Оныя деньги отдают сестрам щедрости, имеющим должность приготовить платье, пищу, лекарства и пр. и разносить по домам тех семей[652].

И, наконец, третье из указанных писем целиком посвящено взаимоотношениям Павла с его учителем, о чем подробнее будет сказано чуть ниже. Пока же лишь отметим, что, судя по приведенным письмам, наиболее живой интерес из всего увиденного юноша, похоже, проявлял к аспектам, так или иначе связанным с религией. И это впечатление отнюдь не обманчиво. Как мы видели, религиозное воспитание молодого Строганова началось очень рано и к моменту достижения Павлом юношеского возраста уже дало крепкие всходы. В швейцарский период, хотя это и было время интенсивного освоения им целого ряда научных дисциплин, Павел по-прежнему сохранял, используя выражение Ромма, «реальный интерес» к религиозной тематике, о чем свидетельствуют разные источники. Этот интерес Ромм отмечает в письме Дюбрёлю, рассказывая, с каким вниманием Павел изучает мемуар Сорбонны о сходстве и различии православия и католичества[653]. О нем же Ромм сообщает А.С. Строганову: «Особенно живой интерес он [Попо] проявляет к Священному Писанию. В те моменты, когда мы можем заняться чтением, я ему предлагаю различные интересные работы, которые он мог бы слушать с удовольствием, но он постоянно предпочитает Ветхий или Новый Завет»[654].

Да и сам Павел, благодаря отца за присланные ему книги, особо выделяет одну: «Пятнадцать дней уже минуло, как мы получили из Парижа наши книги; я оным весьма рад. Между оными есть Библия, но очень велика. Я бы весьма желал иметь, кроме оной, одно Евангелие карманное»[655].

Неудивительно, что и в Оверни Павел проявлял повышенное внимание ко всему, так или иначе связанному с религией.

* * *

Внешне отношения Ромма с его подопечным выглядели почти идеальными. Со стороны было невозможно догадаться о конфликтах, столь омрачавших в Швейцарии их совместную жизнь. Миет Тайан с восхищением описывала кузине тот спартанский образ жизни, к которому приучал Павла Строганова его наставник:

Нет необходимости обладать миллионами, моя дорогая подруга, чтобы жить в таких лишениях, как г-н Граф. Его воспитание, вместо того чтобы учить пользоваться своим достоянием, формирует привычку обходиться без него. Выросший в суровых условиях, он сумеет выдержать превратности судьбы, не жалея о том, к чему привыкают богачи. Предназначенный к военной службе, он порой должен будет обходиться без самого насущного. Привыкнув с ранних лет к лишениям, он станет страдать от них меньше, чем другие. Ему не придется отказываться от перины, чтобы спать на голых досках: ведь он никогда не знал мягкой постели. Последний из солдат спит в лучших условиях, чем он. Г-н Ромм утверждает, что именно такому режиму г-н Граф обязан своим хорошим здоровьем. Когда он [Ромм] взялся за его воспитание, тот, как и все дети богачей, был достаточно слабым, капризным и злым, постоянно плакал, требуя исполнения все новых прихотей, которые иногда невозможно было удовлетворить. Он был обузой для него [Ромма] и для других. Терпение и большие способности г-на Ромма позволили избавиться от всех этих мелких недостатков; характер его [Строганова] улучшился, здоровье стало совершенным. Подобная счастливая перемена доказывает преимущества системы, против которой мы роптали. Я начинаю верить, что мой дядя прав[656].

В словах Миет отчетливо слышен тот апломб, с коим Ромм, очевидно, объяснял своим слушателям достоинства осуществляемой им системы воспитания.

Обладая почти неограниченной властью над подопечным, он охотно демонстрировал ее в присутствии родных и земляков, публично заставляя Павла Строганова отказываться даже от самых невинных удовольствий, несовместимых, по мнению учителя, со спартанским образцом поведения. О нескольких таких случаях Миет рассказывает в своих письмах:

Ты будешь весьма удивлена, моя дорогая подруга, когда узнаешь, что граф не может съесть ничего из того, что захочет, не посоветовавшись со своим воспитателем. Я опасалась, что наша кухарка окажется недостаточно искусна для столь богатого наследника; однако приготовить то, что ему позволено, смогла бы и самая последняя судомойка: жареное мясо, пареные овощи, сырые яйца, молоко и фрукты. Вино – никогда, тем более ликер, и никакого кофе. Вот примерно и все обычное меню молодого человека, который однажды получит состояние в несколько миллионов. Моя мать, не знавшая о режиме графа, предложила ему котлеты в пикантном соусе. Он взял их, не обратив внимания, и уже начал есть, когда это заметил г-н Ромм. Он [Ромм] подал ему знак, выражая свое неудовольствие. Ученик послушно положил на тарелку кусочек, который уже собирался нести в рот, возможно, сожалея, что не успел осуществить это намерение. Мы восхищались покорностью графа и критиковали суровость г-на Ромма. <…> Г-н Ромм молча выслушал то, что семья считала вправе ему высказать. Когда все закончили говорить, он встал и торжественно заявил, что все сказанное ему по поводу ученика вызывает лишь досаду, но никоим образом не изменит план воспитания. Твердый в своих решениях и в своих принципах, он [Ромм] никогда не уступает чьим-либо просьбам. Как ты понимаешь, после этого каждый предпочитает держать свое мнение при себе. Мы позволяем себе лишь потихоньку жалеть молодого графа, у которого непреклонность наставника, похоже, не вызывает такого же протеста, как у нас. Он так ему доверяет, что легко подчиняется всем ограничениям, которые тот на него налагает.

Поведаю тебе об одном случае, показывающем, какое влияние он [Ромм] на него имеет. Вчера Бенжамен, мой брат и я пошли в сад играть в волан. Г-н Граф нас увидел и захотел присоединиться. Он только начал партию, когда пробило три. Г-н Ромм показал ему на часы. Попо попросил еще две минуты, на что мудрый ментор отвечал: «Сударь, если вы предпочитаете удовольствие работе, можете остаться, я вас не удерживаю». Попо понял, что тот хотел сказать, бросил ракетку и безропотно последовал за ним. Не знаю, кто заслуживает большего восхищения: ученик или учитель[657].

И все же подобная покорность Павла носила в значительной степени лишь внешний характер. Если в этот период дело не доходило до открытого конфликта, как в Женеве, то сие отнюдь не означало, что юноша исполнился сознательной готовности следовать предписаниям педагогической системы Ромма. Правда, он, надо признать, весьма болезненно переживал размолвки с учителем, ибо считал, что, допуская их, проявляет непослушание воле отца и, соответственно, нарушает долг христианина. Однако, насколько мы можем судить по третьему письму Павла из Оверни, конфликты, тем не менее, не прекращались:

Милостивой государь и почтенной отец мой,

Я получил вчерась ваше письмо, писанное ко мне мая 26 дня. В самом деле, я в Женеве был с два месяца не хотевши никаким образом слушать господина Рома и так его раздражил, что он было хотел ехать в Россию после его свидания с его родными, но я узнав мою вину, и мы помирились. Ежели мне случается иногда еще ему не послушаться, я сколь скоро что узнаваю, в чем виновен, то я ему прощение спрашиваю, но я стараюсь ему всегда послушаться…[658]

Последнее, правда, относилось скорее к области желаемого. Как свидетельствует Миет Тайан, близко наблюдавшая Павла Строганова на протяжении более двух месяцев, юноша, оказываясь вне поля зрения учителя, легко пренебрегал его запретами. Так, на сельском празднике 23 июня, когда Ромм отправил своего питомца вместе с другими молодыми людьми разносить гостям крепкие напитки, Павел тайком опустошил полбутылки анисовки, сознательно нарушив требования наставника, не разрешавшего ему пить даже кофе[659].

* * *

Лето подошло к концу, и Ромм с подопечным покинули Риом, отправившись в путешествие по Франции. Маршрут был намечен еще в Женеве, о чем Ромм сообщал Дюбрёлю в упоминавшемся выше письме без даты: «…Мы хотели бы посмотреть, какие предметы первой необходимости производятся в Лионе, увидеть бумажное производство в Аннонэ, лесоперерабатывающие заводы, замечательное предприятие Крезо в Бургундии, откуда поедем пожить в один из южных городов»[660]. Эту программу Ромм и Строганов выполнили полностью, за исключением последнего пункта, изменить который их заставили начавшиеся во Франции политические события.

В отправленном из Лиона письме от 27 августа / 7 сентября 1788 г. Павел так рассказывает отцу о первом этапе их вояжа:

Мы выехали из Риома августа 9го дня [видимо, описка: правильно – 8-го по старому стилю или 19-го по новому] и были потом в Сент-Этиене, в Форе; где видели заводы огнестрельных ружьев. Оттуда мы проехали в Аннонэ, где видели бумажныя, для письма фабрики господ Montgolfier и Johannot, лутчия из всех нами виденных; а оттуда приехали в Лион 24го дня, где и теперь находимся. Я вам не описываю здесь все, что мы видели в тех заводах, потому что это бы было слишком длинно; но я буду вам оное сообщать в моем журнале[661].

О следующем отрезке путешествия нам известно из записных книжек Ромма: он и его ученик посетили знаменитый уже тогда центр металлургии – заводы Крезо, где ознакомились с самыми передовыми для Франции того времени технологиями. «Семь лет назад, – пометил в своем блокноте Ромм, – Крезо еще ничего из себя не представлял, а сегодня это только что появившееся предприятие привлекает к себе взгляды всех просвещенных людей»[662].

В конце октября Ромм и Строганов вернулись в Лион. Похоже, именно здесь и было принято решение об изменении дальнейшего маршрута. Вместо южных провинций, как это планировалось ранее, учитель и ученик направились в Париж. В письме из Лиона от 21 октября / 1 ноября молодой человек сообщает отцу: «Брат [Г.А.Строганов] поехал вчера поутру в южныя провинции Франции; а мы скоро поедем смотреть соляныя варницы, существующия в Франш-Конте, и думаем соединиться с ним в Париже чрез полтора месяца»[663]. Что побудило Ромма изменить первоначальные намерения?

8 августа 1788 г. Людовик XVI постановил собрать Генеральные штаты и назначил датой их созыва 1 мая следующего года. Происходившие до того времени политические события во Франции не только никак не влияли на разработанный Роммом план учебы воспитанника, но даже не находили никакого отражения в корреспонденции обоих. Однако всплеск общественной активности, вызванный известием о предстоящих выборах, не мог остаться незамеченным. Ну а поскольку главной целью продолжавшихся уже без малого десять лет путешествий Ромма и Строганова было прежде всего знакомство со всевозможными достопримечательностями, наставник и его подопечный не могли оставить без внимания такую редкость, как собрание представителей трех сословий, ранее состоявшееся в последний раз в 1614 г. Во всяком случае, именно так Ромм объяснил изменение их планов матери в письме от 24 октября: «Хотя мы не являемся людьми государственными и нам нечего делать на общенациональных собраниях, которые вскоре состоятся, они, однако, внесли кое-какие коррективы в наши намерения. Мы едем в Париж на четыре месяца раньше»[664]. По наблюдению А. Галанте-Гарроне, о возникшем в тот период у Ромма интересе к общественным делам свидетельствует и то, что впервые в списке приобретенных им книг в ноябре появляется политическая брошюра «Письма о нынешних волнениях в Париже»[665].

Павел Строганов, рассказывая тете в письме от 21 октября / 1 ноября о ближайших планах, также связывает свой приезд в Париж с созывом Генеральных штатов:

Мой кузен отправился вчера утром в вояж по южным провинциям Франции, который продлится около двух месяцев. Мы же тем временем осмотрим солеварни во Франш-Конте, откуда поедем через Овернь в Париж. Кузен присоединится к нам в Париже в начале года, когда соберутся Генеральные штаты. Я с нетерпением буду ждать этого момента[666].

Последняя фраза относится к встрече Павла с троюродным братом, а отнюдь не к началу работы Штатов. Политика занимала пока скромное место среди его интересов: в письме отцу, отправленном в тот же день, о Генеральных штатах вообще не упоминается. Подобное умолчание отнюдь не было связано с желанием уберечь родителя от треволнений. Весть о созыве Штатов большинство французов встретило с энтузиазмом, и никто не мог предвидеть последовавших вскоре актов революционного насилия. Кстати, о них-то Павел в дальнейшем станет информировать отца весьма подробно и регулярно. Просто осенью 1788 г. он пока еще не придавал политическим событиям большого значения.

И все же именно с этого времени их отзвуки нет-нет да и появляются в его корреспонденции, наряду с привычным перечислением увиденных достопримечательностей. Так, в направленном из Безансона письме юноша сообщал: «Мы выехали из Лиона сего месяца 4го дня и уже видели соляныя варницы Франш-Конте, о которых я вам буду говорить в моем журнале. Мы находимся теперь в сем городе во время весьма достопримечательное, ибо собрание провинции сей, не бывшее от 1614 года, теперь началось, и привлекло великое множество приезжих»[667].

В исторической литературе высказывались разные точки зрения о времени прибытия Ромма и Строганова в Париж. Великий князь Николай Михайлович, как уже отмечалось выше, датировал их появление там началом 1789 г. Вероятно, вслед за ним такого же мнения придерживался и В.М. Далин: «Не окажись Ромм и его воспитанник в Париже в первые месяцы 1789 г., кто знает, как сложилась бы его жизнь»[668]. А по утверждению А. Галанте-Гарроне, «Ромм приехал в Париж 24 ноября 1788 г.»[669]. Впрочем, ни одна из этих версий не подтверждается документами. В письме от 16 декабря 1788 г. Павел извещает отца: «Уже три дни тому назад как мы в Париже»[670]; ну а поскольку он обычно датировал свои послания либо одновременно числами старого и нового стилей, разница между которыми составляла 11 дней, либо (как, очевидно, и на сей раз) только старого, то, произведя соответствующие вычисления (16 – 3 + 11), мы получим 24 декабря. Первое из парижских писем Ромма графу А.С. Строганову[671] датировано 17 декабря 1788 г., очевидно, также старого стиля, которым Ромм нередко пользовался при отправке корреспонденции в Россию.

Нет единства мнений среди исследователей и относительно цели появления Ромма и его ученика в Париже. Великий князь Николай Михайлович, например, считал, что, направляясь в столицу, наставник юного графа уже имел твердое намерение сменить деятельность преподавателя на карьеру политика: «Ромм едва ли был чистосердечен, когда писал своей матери, что “мы люди неполитические, и нам нет никакого дела до народных сборищ”. Напротив, никто так не увлекся окружающим, так резко не отказался от своих любимых занятий наукой и так сразу не вошел в сферу огня, с увлечением и страстью, как Жильбер Ромм. Все прошлое было им забыто в одно мгновение»[672]. По словам этого автора, произведенная по инициативе учителя замена фамилии его воспитанника на псевдоним убедительно свидетельствовала о заранее выношенном замысле Ромма заняться политической деятельностью: «Если он, въезжая в Париж, нашел более осторожным переменить фамилию графа Строганова на Очер, то ясно, что Ромм сознавал необходимость этой меры, и еще в горах Оверни, в начале 1789 года, его мысль определенно работала в известном направлении, весьма отдаленном от воспитательской деятельности»[673].

Возражая Николаю Михайловичу, А. Галанте-Гарроне, напротив, полагал, что Ромм, изменив ранее намеченный маршрут путешествия по Франции, поехал в Париж именно для того, чтобы продолжить образование своего подопечного. Правда, итальянский исследователь считал, что такое образование должно было состоять прежде всего в приобретении юным графом политического опыта, необходимого для будущего государственного мужа. Принятое Роммом решение отправиться в столицу, по мнению этого историка, «не было результатом компромисса между обязанностями наставника и нарождающейся страстью к политике; тем более это не было изменой его прежней деятельности; оно было продиктовано совершенно искренним убеждением, что понаблюдать воочию за перипетиями столь великих событий может оказаться не менее полезно для образования молодого россиянина, чем посещать промышленные предприятия и изучать иностранные языки»[674]. Впрочем, перемену фамилии Строгановым А. Галанте-Гарроне тоже связывал с политической ситуацией:

Зачем потребовалась такая мера предосторожности? Вряд ли тогда еще Ромм предполагал, что его ученик окажется замешан в политических событиях, однако он, несомненно, считал, что имя наследника русского аристократического рода будет в Париже помехой в тот момент, когда французская буржуазия начала борьбу за свои права и общественное мнение раскалилось до предела. Для юного российского аристократа лучше было сохранить свое инкогнито, чтобы раствориться в огромной толпе народа, который уже поднял голову и преисполнился надеждой[675].

В.М. Далин также полагал, что Павел Строганов принял псевдоним по политическим мотивам, правда, датировал это несколько более поздним периодом: «Вскоре, 7 августа [1790 г.], он получил диплом члена Якобинского клуба… Из предосторожности он присвоил себе имя Павла Очера (так называлась речка, у которой в Пермской губернии был расположен один из уральских заводов Строгановых)»[676].

Однако сопоставление всех известных сегодня источников позволяет уточнить представление о том, с какими целями Ромм и Строганов прибыли в Париж. На мой взгляд, упомянутые выше авторы, помня о последующей судьбе Ромма, переоценивали влияние политического фактора на его планы того периода. Хотя желание воочию узреть исторические события, связанные с созывом Генеральных штатов, и побудило Ромма изменить маршрут путешествия, тем не менее главной целью для него по-прежнему оставалось образование воспитанника, прежде всего в области естественных и точных наук. А где, как не в Париже, имелись для этого наиболее благоприятные возможности! В дополнении к упомянутому выше письму Павла от 16 декабря (ст. ст.) 1788 г. Ромм делится с отцом ученика следующими педагогическими соображениями:

Ваш сын должен прослушать здесь такие необходимые для своего образования курсы, как естественная история и горная химия, к коим мы добавим также все то, что позволит сделать оставшееся от занятий ими время. Здоровье у него весьма крепкое. Он прошел сотни лье пешком по декабрьским холодам через Франш-Конте, изучая солеварни. Ростом он уже значительно превзошел меня и, думаю, Вас тоже, насколько я могу судить по памяти[677].

Об основательности педагогических планов Ромма свидетельствует и его письмо А.С. Строганову от 12/23 февраля 1789 г., где изложена развернутая программа обучения Попо:

Господин Граф,

В своем последнем письме Вы меня просили подробно рассказать о тех учебных занятиях, которые я провожу с Вашим сыном, и о том, чему посвящено его время. На этот вопрос в целом ряде писем Вы могли бы найти ответ, по-разному выраженный, однако, поскольку они могли затеряться, я вновь сообщу Вам о том, что мы делаем и что собираемся сделать, а также выскажу некоторые соображения в пользу принятого мною плана обучения.

Чистота и невинность нравов являются важнейшей основой гражданских и семейных добродетелей, без которых моральное бытие не более как длинная череда ошибок, заблуждений, метаний и несчастий. Вот почему именно на воспитание нравов должны быть направлены все наши усилия, ему должно быть подчинено даже само образование и в еще большей степени – обучение приятным манерам. Важнейшие качества уважаемого человека – это способность быть хорошим хозяином (bon maоtre), хорошим отцом и хорошим гражданином, любящим порядок, справедливость и мир и стремящимся скорее следовать добродетели, нежели стараться быть приятным в общении. С такими убеждениями нечего бояться капризов общественного мнения, которые не страшны тем, кто имеет истинных друзей, кто черпает силу в добром отношении к себе порядочных людей и в спокойствии своей совести. Подобный человек – это не тот, кто лучше всех знает законы общества, в котором живет, и лучше других их соблюдает, а скорее тот, кто желает, чтобы такие законы определялись правильным устройством и беспорочностью общественных институтов. Только изучая обязанности истинно морального человека, можно постичь кодекс тех законов, что нередко оказываются более строгими, нежели законы писаные.

Я хотел бы, чтобы именно это глубоко запечатлелось в сердце Вашего сына. И если бы мне здесь удалось преуспеть в той степени, как я того хочу, я создал бы истинный источник счастья для его отца, для всех, кому он сам небезразличен, для него самого, да и для себя тоже.

Но недостаточно только иметь благие чувства. Нужно также, чтобы они надлежащим образом направлялись и приносили добрые плоды. Надо, чтобы свет Разума озарял, усиливал и укреплял движения прекрасной души. А потому образование столь же необходимо и полезно для порядочного человека, насколько оно опасно для сердца злодея.

Приятные манеры должны обеспечить доступ в общество человеку с просвещенным разумом, поскольку суровый вид был бы плохо там воспринят. Однако они не должны быть основной целью, каковой является стремление быть добрым и образованным; умение же нравиться имеет второстепенное значение.

Париж предоставляет нам широкие возможности для всех видов учебы, но и скрывает также в себе немало подводных камней. Дабы обойти последние и не отвлекаться от достижения поставленной цели, я счел нужным изменить имя Вашего сына, избавившись тем самым от необходимости выполнять пустые и бесполезные обязанности, которые налагало бы на нас его родовое имя. Я не опасаюсь, что он останется не узнан теми, кто знал его с детства, но полагаю важным, чтобы от него не требовали визитов, которые привели бы к потере времени, а может, и к чему-либо похуже. Я с удовлетворением замечаю, что эта перемена имени, больше не являющаяся тайной, указывает на тот образ жизни, которому мы решили следовать, а потому нас до сих пор еще не беспокоили в нашем уединении. Вы на сей счет не высказали никакого мнения, и я хотел бы знать, одобряете ли Вы нас.

Ваш сын не посещает здесь никаких зрелищ, поскольку в Париже они могут быть опаснее для молодого, неопытного человека, чем где-либо еще. Я ему дозволяю лишь те удовольствия, которые он имел в детстве. Учится он математике, рисованию, работе с картой, что должно подготовить его к изучению фортификации, осваивает металлургическую химию и механику. Я предполагаю давать ему уроки английского языка и несколько подтянуть его в немецком. Он неизменно занимается историей, которая преподается ему так, чтобы он дополнительно мог получить представление о французской художественной литературе. У него все еще вкусы ребенка, предпочитающего внешне яркое действительно красивому и способного слушать с вниманием только во время продолжительного отдыха. Что касается юриспруденции, то я нахожу его пока слишком легкомысленным и недостаточно усидчивым для ее изучения. Надеюсь, он смог бы приступить к нему через год или два. Я жду наступления теплого времени для возобновления его занятий плаванием и другими упражнениями, укрепляющими тело. До сих пор мне не приходилось приглашать к нему ни обычного врача, ни хирурга. Но все же я постоянно нуждаюсь в Вашем одобрении своих действий и в Ваших советах. Если бы Вы несколько больше, чем обычно, обращали внимание на сей предмет при чтении моих писем, Вы, конечно, могли бы многое мне сказать, но, судя по Вашим письмам, у Вас огромное множество разных дел.

Я стараюсь ограничить несколько чрезмерную страсть Воронихина к живописи, так как хочу сделать из него человека, действительно полезного для Вашего сына. Я направляю его на изучение архитектуры, механики и всего того, что сделает его сведущим в вопросах производства. Он занимается всем с таким удивительным усердием, видеть которое Вам было бы весьма приятно.

У Вашего сына нет хорошо осознанного стремления к учебе, но он относится к работе добросовестно, проявляя при этом большую сообразительность и точность суждений. У него случаются и ошибки, о которых я как-нибудь смогу Вам поведать и о которых я Вам ранее также уже говорил, но он не совершал ничего такого, что могло бы повредить ему физически или морально. У него нет ничего от внешнего лоска, который делает молодых привлекательными. Он имеет все те недостатки, что порождаются простотой и незнанием светских манер, от коего он когда-нибудь да избавится.

Имею честь пребыть с глубоким к Вам уважением, Господин Граф, вашим преданным и покорным слугой

Жильбер Ромм[678].

Этот документ в значительной степени проливает свет на причины изменения Роммом фамилии своего подопечного. Жизнь инкогнито должна была, по мысли наставника, избавить молодого человека от необходимости вращаться в светских кругах с их многочисленными соблазнами, а потому рассматривалась Роммом прежде всего как необходимое условие нравственного воспитания юноши. Вот почему вопрос о перемене имени встал одновременно с принятием решения о поездке в Париж – в октябре 1788 г., когда еще никому и в голову не приходило, что некоторое время спустя во Франции возникнет необходимость скрывать аристократическое происхождение по политическим мотивам.

Впервые упоминание о псевдониме Павла Строганова появляется в письме Ромма Дюбрёлю, отправленном из Лиона 4 октября 1788 г.:

Я счел уместным изменить имя Попо. Барон [Г.А. Строганов] также захотел изменить свое, о чем он известит вас лично. Попо выбрал имя «Очер» по названию одного из владений его отца в Сибири. Пожалуйста, примите это во внимание. Во время пребывания в Париже его надо называть просто г-н Очер. Графа Строганова там быть не должно[679].

Павел известил об этом решении отца в письме из Лиона от 21 октября / 1 ноября: «…Как господин Ромм хочет, чтоб я был не известен в сем городе [Париже], то он мне присоветовал переменить мое имя, и я избрал Очер – имя вашего завода»[680].

Благодаря перемене имени появление Павла Строганова в Париже осталось незамеченным не только многочисленными друзьями и знакомыми его отца, но первое время даже полицией, обычно устанавливавшей негласное наблюдение за прибывавшими во французскую столицу иностранцами. Только с приездом в Париж Григория Строганова, путешествовавшего под псевдонимом «господин Тамань», оба, наконец, попали в поле зрения полицейских агентов, о чем свидетельствует сводка по контролю за иностранцами от 23 января 1789 г.:

Гг. Таманн и Дочер (Tamann et Dotcher), молодые русские офицеры, прибыли сюда на прошлой неделе и остановились в особняке Куси на улице Сен-Бенуа, каковой покинули, чтобы поселиться в особняке Люксембург на улице Малых Августинцев. Эти молодые дворяне приехали из Германии в сопровождении двух французов, своих учителей, на коих возложена обязанность заниматься их образованием. Некоторое время они поживут в Париже, а затем отправятся путешествовать[681].

В Париже учебные занятия Павла Строганова продолжались как и прежде, а объем их, возможно, даже увеличился. Согласно данным книги расходов, которую вел Ромм, сразу после их приезда был нанят учитель немецкого языка, а немного погодя Павел и Григорий стали посещать курсы военного искусства[682]. Круг их общения также составляли в основном люди, связанные с науками. В письме от 12/23 февраля Павел отмечает: «Мы здесь часто видим господина de Mailli, и у него видели часть привезенных им из России руд; кой доказывают чрез их драгоценность его великим охотником, и бывшим в дружестве с теми, которые имеют лутчия рудники в Сибири»[683]. В письме от 31 марта / 11 апреля он сообщает отцу о встрече со своим швейцарским знакомым О.-Б. Соссюром[684]. Любопытно, что письма Павла и его учителя в Петербург зимой и весной 1789 г. не содержат ни малейшего упоминания о политических событиях. Может быть, ни тот, ни другой просто не хотели лишний раз волновать старого графа? Однако другой источник, а именно переписка Ромма с его риомскими друзьями, также свидетельствует o том, что и наставник, и его ученик до мая 1789 г. обращали на политику мало внимания, сосредоточившись в основном на занятиях науками[685].

В апреле пришло сообщение из Петербурга о смерти барона А.Н. Строганова, отца троюродного брата Павла. Григорий начал готовиться к отъезду в Россию. Письмо от 31 марта / 11 апреля, которым Павел откликнулся на столь печальное известие, ярко показывает глубокую и очень искреннюю религиозность этого еще совсем молодого человека:

Милостивой государь и почтенной отец мой,

Я весьма сожалею о смерти дядюшки; это великая потеря для всей его фамилии, а наипаче для братца весьма несщастливо, что ему должно было оставить свои учения в такое время, в которое они ему больше б пользу могли принести. Я чувствую что сия потеря должна и вас весьма оскорблять, а особливо нечаянностию, ибо дядюшка помер в таких летах, в которых обыкновенно человек бывает крепче. Но надобно думать, что сие к лутчему зделано, ибо Бог, ничего не делает, которое бы не было весьма хорошо; в коего вера тем весьма утешительна, что, ежели с одной стороны мы оскорблены чем нибудь, можем с другой нас утешать тем, что противное тому хуже б было…[686]

* * *

В мае, с открытием Генеральных штатов, распорядок занятий Павла Строганова претерпевает серьезные изменения. Ромм и его подопечный начинают регулярно посещать Версаль, где с трибуны наблюдают за работой Штатов. Вероятно, первое время Ромм полагал, что ему удастся совмещать столь интенсивное увлечение политикой с продолжением систематического образования своего ученика. Во всяком случае, в мае он направляет А.С. Строганову письмо с пространным планом дальнейшей учебы его сына. Без указания даты оно впервые было опубликовано великим князем Николаем Михайловичем[687]. По мнению А. Галанте-Гарроне, документ составлен в апреле 1789 г. – в момент отъезда на родину Г.А. Строганова, то есть до начала работы Генеральных штатов, сразу после которого Ромм, как полагал итальянский историк, оставил все свои педагогические начинания[688]. Судя по тексту письма, его, скорее всего, действительно повезли с собой в Петербург Г.А. Строганов и Демишель. Однако из Парижа они уехали не в апреле, как думал Галанте-Гарроне, а 12 мая[689] – неделю спустя после открытия Генеральных штатов. Впрочем, последнее обстоятельство пока еще ничуть не мешало Ромму строить новые планы по образованию своего подопечного:

К концу года мы намереваемся проехать по южным провинциям, оттуда направимся в Германию, Голландию и Англию, дабы продолжить занятия по различным дисциплинам <…> Пребывание в Германии будет преследовать цель упрочить наши навыки в немецком и приступить к изучению права. После овладения этим языком, знать который в России настоятельно необходимо, я хочу, чтобы он [Павел] освоил английский, дабы суметь прочесть вышедшие на нем несколько хороших книг по искусству. Изучение этих языков окажется для него менее трудным, поскольку он довольствуется освоением только прозы, которая всегда проще, чем речь поэта[690].

Впрочем, столь замечательным прожектам суждено было остаться на бумаге. Водоворот революционных событий все глубже затягивал и учителя, и ученика. В монографии А. Галанте-Гарроне детально показан процесс быстрой радикализации в мае – июне 1789 г. взглядов Ромма, прежде достаточно безразлично относившегося к политике. О воззрениях его ученика известно гораздо меньше. Логично предположить, что резкая смена обстановки, когда юноша, которого долгое время воспитывали анахоретом, вдруг оказался в гуще политических страстей, произвела на него достаточно сильное впечатление. Если еще осенью предыдущего года политика имела для него более чем второстепенное значение, то с июня 1789 г. она регулярно появляется в его письмах к отцу. Так, 15/26 июня 1789 г. Павел сообщает: «Мы здесь имеем весьма дождливое время, что заставляет опасаться великаго голода, который уже причинил во многих городах бунты. Теперь в Париже есть премножество войск собрано, чтобы от возмущений удерживать народ, который везде ужасно беден»[691].

А вот Ромм в своих посланиях старшему Строганову, напротив, вообще не касается политических тем, рассказывая преимущественно об успехах своего воспитанника в учебе. Так, в письме от 16/27 июня он сообщает: «Ваш сын добился успехов в плавании: дважды он пересек Сену в достаточно широком месте»[692]. И даже в письме от 3/14 июля, в день парижского восстания и взятия Бастилии, Ромм, ни словом не упомянув о происходящем на улице, ограничился обсуждением исключительно вопросов учебы: «Я не могу не обратиться к Вам снова с просьбой, повторяя которую уже наскучил, но которая для нас важна, а именно: прислать нам те предметы, что уже давно собираете для нас и что могли бы расширить познания Вашего сына в географии, истории и экономике его родины. Он находится в добром здравии и добился больших успехов в тех физических упражнениях, которыми занимается, но особенно в плавании»[693].

Однако события 14 июля получили огромный резонанс не только во Франции, но и далеко за ее пределами, а потому дальнейшее молчание о них Ромма могло вызвать недоумение старого графа. И когда Павел 9/20 июля известил отца о случившемся: «Вы может быть уже знаете о бывшем в Париже смятении, и вы может быть неспокойны о нас, но ничего не опасайтесь, ибо теперь все весьма мирно»[694], гувернер от себя добавил: «Господин Граф, мы могли бы Вам писать чаще, чтобы предотвратить тревогу, которую у Вас могут вызвать сообщения газет о происходящем в Париже. Теперь же вокруг нас все в совершенном спокойствии»[695].

С этого времени мало какое из писем уже не только Павла Строганова, но и Ромма обходилось без того или иного упоминания о событиях революции. Например, 24 июля / 4 августа Попо рассказывает о посещении с наставником разгромленной народом Бастилии[696]. Сам Ромм в тот же день направляет А.С. Строганову письмо с объяснением причин их задержки в Париже:

Мы отложили наше путешествие в южные провинции, поскольку при этом всеобщем брожении умов, которые повсюду заняты исключительно вопросами власти и управления, мы не смогли бы там столь же успешно обеспечить себе образование, развлечение и безопасность. Г-н де Лафайет, главнокомандующий городской милицией Парижа, и г-н Байи, мэр города, установили прекраснейший порядок во всех кварталах. Повсюду здесь царит спокойствие, и пребывание в Париже теперь более безопасно, нежели во всей остальной Франции[697].

Утверждая последнее, Ромм мог сравнивать положение в столице с ситуацией в его родной Нижней Оверни, охваченной в те дни, как, впрочем, и многие другие французские провинции, «великим страхом». Дюбрёль сообщал Ромму, что провинция взбудоражена слухами о появившихся неизвестно откуда таинственных разбойничьих шайках, одно известие о приближении которых вызывает страшную панику[698].

Между тем «политическое образование» Ромма и Строганова продолжалось, поглощая практически все их время. Другие занятия оказались заброшены. Поездки в Версаль стали практически ежедневными, а с 11 августа Ромм даже снял там квартиру, которую они с Павлом покинут лишь в октябре, с переездом Национального собрания в Париж[699]. В послании Дюбрёлю от 8 сентября Ромм так описывал освоение нового и для учителя, и для ученика «предмета»:

В течение некоторого времени мы регулярно посещаем заседания Национального собрания. Они мне представляются отличной школой общественного права для Очера. Он проявляет к ним живой интерес, все наши разговоры теперь только об этом. Получаемые нами со всех сторон знания обо всех важнейших сторонах политического устройства столь прочно завладели нашим вниманием и настолько заполняют наше время, что любое другое занятие для нас оказывается почти невозможным[700].

В какой степени эти «уроки» были усвоены Павлом Строгановым? Прежде всего надо отметить, что политика действительно стала наиболее подробно освещаемой в его корреспонденции темой. Любопытно, что особое внимание он уделял продовольственному вопросу, считая основной причиной народных волнений недостаток хлеба. Едва ли не в каждом письме он так или иначе касался этой темы, сообщая, как обстоят дела со снабжением населения продовольствием: 9/20 сентября 1789 г. – «Здесь жатва хотя и была хороша, однако же весьма трудно достать хлеба, и не знают к чему сие приписать; говорят, что много вывозят для императора (хотя вывоз весьма строго запрещен)»[701]; 23 сентября / 4 октября – «Здесь все весьма тихо, хлеб не редок как был прежде и так народ не бунтуется»[702]. Любопытно, что уже на следующий день после того, как это было написано, в Париже начались волнения, вылившиеся в поход плебса на Версаль. Впрочем, и в дальнейшем продовольственная проблема постоянно находила отражение в письмах Павла: 11/22 ноября 1789 г. – «Все мирно теперь в Париже и хлеб не редок»[703]; 2/13 декабря – «Здесь все мирно, и уверяют что меры взятыя, снабдили Париж хлебом на целую зиму»[704]. Письмо от 17/28 декабря 1789 г. также показывает, что перспективу гражданского умиротворения во Франции Павел Строганов связывал именно с благоприятным урожаем грядущего года. В небольшой приписке к этому посланию Ромм добавляет: «…Мы можем лишь повторить, что порядок и безопасность укрепляются с каждым днем, что все идет к установлению мира и что мы здесь пользуемся всеми благоприятными возможностями, которые нам предоставляются в данных обстоятельствах»[705]. Любопытно, что двумя неделями позже младший Строганов почти дословно повторит то же самое: «Я не имею ничего другого вам сказать, как только, что здесь все спокойно и в мире»[706].

Впрочем, это далеко не единственное совпадение в оценках ситуации учителем и учеником. Так, в их письме от 25 ноября / 6 декабря Ромм описывает ее в выражениях, весьма схожих с приведенными выше высказываниями Павла: «Здесь царят порядок и мир; хлеб, столь необходимый для их поддержания в народе, обилен и хорош»[707]. Есть и другие примеры, свидетельствующие о близости взглядов Ромма и младшего Строганова. Выше уже приводилась положительная оценка Роммом деятельности маркиза де Лафайета и Байи[708]. Подобным же образом отзывается о роли Лафайета в событиях 5–6 октября и Павел Строганов, выражая в письме отцу как собственное мнение, так и мнение наставника («Я с господином Ромом думаю»). Отметим также, что из всех существовавших тогда версий о причинах стихийного похода парижан на Версаль Павел приводит ту, которой придерживались наиболее последовательные сторонники революции, а именно: действия парижан стали ответом на «заговор» противников реформ:

…Теперь Париж весьма спокоен, меры которыя взял маркиз de la Fayette для сего, не оставляют никакого страха для совершеннаго мира; нынешния мятежи меня ни под каким видом не удивляют, но на против кажутся весьма натуральными, ибо французской народ переменяет свою constitution, что и причиняет великое множество не довольных, которыя думают привесть паки древную чрез оныя, они желают внутренной войны и есть многия кой боятся чтоб она не случилась, но я с господином Ромом думаю что ето совсем без основания, по хорошим мерам которыя против ея взяты. Не давно что было еще в Париже великое смятение причиненное одним пиром данным королевскими лейб-гвардиями, в котором они произносили в пресудствии короля и королевы многия ругательства против l’assemblйe nationale и народнаго банта, которой есть синяго, краснаго и белаго цветов, бросив его под ноги, и тем вооружили против себя около пятнацати тысяч человек из парижскаго гражданскаго войска, пришедших в Версалию под предводительством маркиза de la Fayette, сии последния их прозбами принудили короля со всею его фамилиею переехать в Париж, где он и пребывает в Tuileries охраняем гражданским войском а не лейб-гвардиями; с тех пор все в Париже в совершенном мире. L’assemblйe nationale также от ныне пребудет в Париже. Я вам советую не тревожится о нас, ибо я уверен что нечего боятся[709].

Неоднократно встречающиеся совпадения в оценках событий Роммом и его подопечным дают основание говорить о значительном влиянии на Павла Строганова взглядов его наставника. И все же из этой констатации еще отнюдь не следует, что ученик смотрел на происходящее исключительно глазами учителя и полностью разделял его воззрения. С появлением нового и общего для обоих увлечения политикой прежние противоречия в их личных отношениях не только не исчезли, но даже усилились. Если еще осенью 1788 г., во время путешествия по Франш-Конте, Ромм сообщал старшему Строганову о том, что вполне удовлетворен поведением воспитанника, который проявляет все большую готовность к послушанию[710], то уже летом 1789 г. конфликты между учителем и учеником возобновились. 19/30 августа Павел пишет в Петербург:

Милостивой государь и почтенной отец мой,

Мы получили ваше письмо, писанное из Сарскаго села от 21го июля; я весьма чувствителен к милостям, которые вы для меня всегда имеете, а найпаче в сем случае; хотя я не всегда их достоин. Я чувствую, что уже несколько времени как я не имею с господином Ромом такое поведение, каковым я ему должен; я его не слушаю, как должен слушать; и чувствую, что имевши с ним худое поведение, я не держу слова, которое вам дал, и, следовательно, против Бога грешу; рассмотря все сие, я возбужден сие письмо к вам написать, и сделать сие исповедание, надеявшись на вашу милость меня в том простить; ибо я весьма в сем поведении раскаиваюсь[711].

Ромм, со своей стороны, в письмах старому графу не раз жалуется на «моральную инертность» своего воспитанника[712]. К сожалению, из корреспонденции не ясно, в чем именно проявлялись разногласия между Роммом и младшим Строгановым. Может, просто сказалась разница в темпераментах? Во всяком случае, она весьма заметна в отношении каждого из них к происходившим вокруг событиям. Задумчивый, чувствительный и глубоко религиозный юноша далеко не в полной мере разделял тот революционный энтузиазм, которым все больше проникался Ромм. Наставник Павла ощущал себя полноправным участником революции. Начав с того, что добровольно взял на себя миссию информировать земляков о работе Национального собрания, Ромм к концу 1789 г. был уже одним из наиболее активных вдохновителей «левых» своего родного города. В письмах Дюбрёлю, которые в Риоме зачитывались вслух перед многочисленной аудиторией, Ромм оправдывал совершаемые в стране акты революционного насилия. По горячим следам событий 5–6 октября он, например, писал: «Доводы одного лишь разума способны повлиять только на слабых и добрых, надо, чтобы разуму предшествовал террор, способный переубедить всех»[713]. И даже в письмах А.С. Строганову, где Ромм, разумеется, умалчивал о своем личном участии в политике, он не скрывал сочувствия к происходившим переменам. Так, когда отец Павла попросил его выкупить заложенные некогда графиней Строгановой в лотерее фамильные ценности, Ромм, обсуждая возможность данной операции, мимоходом давал понять, что считает намерения сторонников преобразований благом, даже если они грозят обернуться старому графу во вред: «При том желании реформ, которое овладело всеми во Франции, некоторые люди требуют ликвидировать лотереи и ломбард (Mont de piété). Поскольку подобная ликвидация вполне вероятна и была бы весьма желательна для общественного блага, то, если она будет иметь место, не повлечет ли она частного зла для Вас?»[714]

В письме тому же адресату от 14/25 января 1790 г. Ромм на конкретных примерах показывал, сколь благотворно, по его мнению, влияет революция на общественную мораль:

Я должен сообщить Вам об одном имевшем здесь место благородном поступке, свидетельствующем о том, что Революция определяет также и состояние нравов. Двое молодых людей занимались подделкой ценных бумаг и были арестованы. Прошел суд, их приговорили к повешению. Вы знаете, что в силу предрассудка проступок одного человека ложился пятном на всю его семью, из-за чего одинаково опозоренными оказывались и виновный в содеянном, и добродетельный человек, имевший несчастье приходиться ему родственником. Ни добродетели, ни прежние заслуги, ни личные способности, ни повышенная осмотрительность – ничто не спасало от преследования со стороны общественного мнения, для которого наказание одного навлекало пожизненное бесчестие на многих.

Теперь Закон провозгласил, что отныне родственники человека, коего покарало правосудие, могут по-прежнему занимать любые гражданские и военные должности и что поскольку вина в преступлении ложится только на того, кто его совершил, то и наказание распространяется исключительно на него же. Было бы недостаточно, если бы Закон только порицал этот предрассудок общественного мнения, гораздо более важно, чтобы Закон обязывал бороться против самого варварского обычая. Пример этому подал один из офицеров. Он снял с себя эполеты, надел их на молодого человека, приходившегося родственником преступнику, и представил его администрации дистрикта со словами: «Я подаю в отставку – вот тот, кто меня заменит». Дядя одного из осужденных был избран председателем администрации дистрикта, а еще одного из родственников произвели в капитаны гренадеров. Столь восхитительное проявление великодушия и справедливости дало повод для военной церемонии, на которой это решение было публично утверждено перед строем батальона, что превратило поступок нескольких человек в дело всех добрых граждан. Главнокомандующий обнял этих добродетельных родственников осужденных, защищая тем самым от сурового отношения к ним общественного мнения. Закончилась церемония подобающей обстоятельствам речью и мессой. Так закон, воинская честь, гражданский долг и религия объединились, дабы победить чудовищное заблуждение. Отчет о происшедшем опубликован и разослан во все муниципалитеты Королевства[715].

Настроения же Павла Строганова, выраженные в письмах отцу, составляют удивительный контраст с восторженным энтузиазмом Ромма. При несомненной симпатии к переменам в общественном устройстве Франции юноша смотрел на них с позиции доброжелательного, но все же стороннего наблюдателя, не ощущая себя участником происходящего и в какой-то степени даже испытывая определенный душевный дискомфорт от царившего вокруг неустройства. Что у него вызывает действительно сильные переживания, так это трудности, с которыми в тот момент столкнулась Россия: войны со Швецией и Турцией, угроза внутренних неурядиц. Лейтмотив корреспонденции П.А. Строганова зимой и весной 1790 г. – это повторяющееся из письма в письмо желание скорейшего прекращения раздирающих Европу войн и мятежей, установления гражданского согласия во Франции и замирения России с соседями. Так, в письме от 30 декабря 1789 г. / 10 января 1790 г. он сообщает: «Я желаю так же, как и вы, чтоб войны, существующия против моего отечества, скоро прекратились»[716].

Различия в восприятии Роммом и Строгановым окружающей действительности ярко проявляются в их совместном письме от 14/25 января 1790 г. Если написанная Роммом и приведенная мною выше часть этого послания целиком посвящена благотворному влиянию революции на нравы, то Павел, напротив, выказывал обеспокоенность возможными беспорядками в России:

Я здесь слышал что был великой бунт в Москве, но что его скоро утишили; великое несчастие бы было чтоб к двум иностранным войнам присовокупились еще внутренныя мятежи, но надобно чаять что все несчастия не совокупятся вдруг оскорбить Россию; я бы весьма желал чтоб новой год в которой вошли, и с коим я имею честь вас поздравить был не столь мятежен как прошедший, что предвещается, по крайней мере, для здешной земли, ибо хоть иногда и приключаются маленькия мятежи, то тотчас и утишаются, и теперь не токмо в Париже, но и в провинции все в мире[717].

Не менее ярко характеризует умонастроение Павла и письмо от 28 января / 8 февраля, где он восхищается действиями французского монарха по умиротворению общества и выражает тревогу из-за возможной болезни русской государыни:

Здесь мир от часу больше утверждается и теперь основан не поколебимым образом чрез поступок короля его пришествием á l’assemblée nationale; от коих пор весь Париж в превеликой радости; везде поют молебны, даже и посреди площади Карузельской пели, и присягают, всенародно законам и королю, как мущины так и женщины; в речи короля l’assemblée nationale приметили особливо сии слова: «ce bon peuple qui m’est si cher, et dont on me dit que je suis aimé quand on veut me consoler de mes peines [этот добрый народ, который мне так дорог и которым я любим, о чем мне говорят, когда хотят меня утешить в моих несчастьях]». Но вы все это подробнее увидите в ведомостях. Я здесь слышал что наша государыня больна и, незнавши, ежели ето правда, вас покорно прошу не оставить меня в незнании о сем[718].

К счастью, сведения о мятеже в России не подтвердились, и это известие дало Павлу Строганову еще один повод высказаться в письме от 12/23 марта в пользу внешнего и внутреннего мира:

Мы получили вчерась от вас письмо, чрез которое вы нас уведомляете, что господин Демишель выехал уже из Петербурга; мы верно его увидим прежде пятнадцати дней. Я весьма рад был увидеть в вашем письме, что сказано ложно о смятении в Москве бывшем, это бы было великое нещастие, ежели б во время когда мы имеем две войны на руках, еще б внутренной мятеж случился; говорят здесь, что теперь есть возмущение в Польше и что поляки переменяют некоторые части их constitution; а в немецкой земле смерть императора причиняет немало шуму, и так почти вся Европа в безпокойстве, а мы здесь в превеликом мире[719].

Думаю, у нас нет оснований полагать, что в письмах отцу молодой Строганов был неискренен. Это Ромму, который мог опасаться неодобрения старым графом своих методов «гражданского воспитания» его сына, приходилось проявлять осторожность. В письмах в Петербург Ромм по возможности обходил молчанием острые темы политики, но зато потом отводил душу в посланиях риомским друзьям. Павел же, кроме отца, не имел не только постоянных корреспондентов, но и по-настоящему близких людей (если не считать младшей сестры, еще совсем ребенка). Именно с отцом он откровенно делился мыслями, чувствами и наиболее яркими впечатлениями. В отличие от Ромма, у него не было оснований затушевывать в письмах к старому графу происходящее вокруг. Напротив, Павел старался максимально подробно рассказать об увиденном. Если бы нам пришлось знакомиться с революционной историей, читая только письма младшего Строганова, то мы достаточно легко смогли бы получить представление об основной канве событий, тогда так по отправлявшимся в Петербург посланиям Ромма сколько-нибудь ясной картины происшедшего составить просто невозможно.

Более того, не ограничиваясь собственными рассказами, Павел высылает отцу десятки революционных изданий. В пользу предположения, что такая инициатива принадлежала, скорее всего, именно ему, а не учителю, как полагал А. Галанте-Гарроне[720], говорит тот факт, что именно Павел сообщал в своих письмах отцу о подобных посылках[721], Ромм же – никогда. Да и большая часть сохранившегося в личном архиве Ромма перечня отправляемых в одной из таких посылок книг составлена рукой Попо[722]. Учитывая столь высокий уровень откровенности в переписке между отцом и сыном, едва ли есть основания полагать, что младший Строганов кривил душой, заявляя в посланиях родителю о своем предпочтении мирного развития событий революционным и военным потрясениям.

Подобное постоянство во мнениях свидетельствует, на мой взгляд, об уже сложившейся и достаточно устойчивой основе мировоззрения юноши. Ее, как мы увидим далее, не сможет поколебать никакое влияние революционной среды, которое, надо признать, существенно усилилось с начала 1790 г. Регулярно посещая заседания Национального собрания, Ромм и его воспитанник становятся своими среди завсегдатаев трибуны для зрителей в Манеже Фейянов, где располагалось Собрание. Эти люди настроены были в большинстве своем весьма радикально. Днями напролет они наблюдали за парламентскими прениями, всегда готовые возгласами одобрения поддержать ораторов «левой» и ошикать «правых». О царившей в их среде атмосфере экзальтации мы можем судить по следующей зарисовке, сделанной Павлом Строгановым и сохранившейся в бумагах Ромма:

11 февраля 1790 г. за полчаса или, по меньшей мере, за четверть часа до открытия заседания Национального собрания граждане, занимающие трибуну Фейянов, заметили четырех человек, одетых в неизвестную форму, которых депутат-кюре посадил в углу зала со стороны патриотов [слева. – А.Ч.]. Все спрашивали друг друга, что это за форма, и кто-то ответил, что это четыре офицера национальной гвардии Ренна. Его слова тут же заставили вспомнить о патриотизме бретонцев и о той пользе, которую они принесли революции. Трибуну охватило всеобщее ликование. Однако еще не было полной уверенности в том, что они из Бретани. Их спросили, и утвердительный ответ вызвал аплодисменты той части трибуны, которая могла их видеть. Граждане, занимавшие не столь удобные места, стали кричать, что тоже хотят их увидеть. Эти господа вышли на середину зала, и, когда вся трибуна смогла их рассмотреть, раздались всеобщие рукоплескания, перемежаемые криками: «Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!» После того как аплодисменты два или три раза переходили в овацию, один из завсегдатаев трибуны потребовал тишины и объяснил, сколь сильно трибуна желала бы принять в свое лоно этих храбрых патриотов. Он потребовал потесниться так, чтобы в середине первого ряда образовались четыре места, которые можно было бы предложить этим господам. Предложение оказалось принято с энтузиазмом и готовностью, тем более удивительной, что все и так уже сидели крайне тесно. Места были тут же освобождены и предложены этим господам, они согласились, и несколько человек составили депутацию для их сопровождения. Они уселись под овацию трибуны и крики: «Да здравствуют бретонцы! Да здравствует национальная гвардия Ренна!» Дабы сделать все наилучшим образом, рядом с ними поместили двух человек, постоянно посещающих заседания и способных ответить на любые вопросы о Собрании, какие только могут у них возникнуть. В конце заседания эти господа попросили тишины и через одного из посаженных рядом с ними людей поблагодарили граждан на трибуне за проявленное к ним внимание.

П. Очер, очевидец[723].

* * *

Продолжительное общение с революционными энтузиастами из числа постоянных посетителей Национального собрания привело Ромма к идее создания собственного политического клуба. 10 января 1790 г. он и еще несколько завсегдатаев трибуны Фейянов основали «Общество друзей закона». Помимо самого Ромма, его племянника Ж.-Б. Тайана и «гражданина Очера» в число членов клуба вошли видный журналист Бернар Маре, ученый-естествоиспытатель Луи-Огюстен-Гийом Боск и еще около двух десятков их единомышленников. Наиболее же колоритной фигурой среди них, несомненно, следует признать Теруань де Мерикур. Уроженка Люксембурга, красавица двадцати шести лет, она прославилась своим активным участием в событиях 5–6 октября 1789 г. В дальнейшем ее постоянно можно было встретить в кругу радикальных революционеров, в частности на трибуне Фейянов. Там-то она и познакомилась с Роммом и его учеником, предложив им создать политический клуб. Первые заседания «Друзей закона» проходили у нее дома. Ромм стал председателем Общества, Теруань де Мерикур – архивистом.

История этого клуба детально исследована А. Галанте-Гарроне, что избавляет нас от необходимости ее подробного изложения. Коснемся лишь деятельности в Обществе Павла Строганова. В опубликованных итальянским историком протоколах «Друзей закона», охватывающих период с 10 января по 16 апреля 1790 г., гражданин Очер ни разу не встречается среди участников дискуссий. Да и вообще его имя упоминается лишь четырежды: 3 февраля он единогласно избран библиотекарем клуба, 21 февраля его полномочия в этом качестве подтверждены; на том же заседании и потом еще 24 февраля ему вместе с тремя другими членами поручают достаточно формальное задание – собрать сведения о кандидатах на вступление в Общество[724]. Иначе говоря, деятельность Строганова в рядах «Друзей закона» отнюдь не отличалась активностью: в основном он играл на заседаниях молчаливую роль статиста. Зато Ромм, напротив, был подлинной душой и лидером Общества, одним из главных вдохновителей всех дискуссий.

Тем не менее участие Павла в политическом клубе должно было произвести на юношу большое впечатление. Всего годом ранее он по воле наставника жил фактически в изоляции от общества, ведя, в соответствии с требованиями Руссо, существование «простое и уединеннoe». Искусственно оттягивая адаптацию семнадцатилетнего юноши к взрослой жизни, учитель ему «дозволял лишь те удовольствия, которые тот имел в детстве». Даже посещение провинциального театра в Клермон-Ферране, как заметила наблюдательная Миет Тайан, оказалось для молодого Строганова в диковинку: уберегая его от влияния света, учитель ранее избегал подобных зрелищ[725]. Теперь же, среди «Друзей закона», Павел мог держать себя на равных с людьми, которые были его намного старше, чувствовать себя одним из них.

Возможно также, что именно в этот период ему довелось познать еще одну сторону взрослой жизни. Как сообщает М. де Виссак, Павел влюбился в Теруань де Мерикур и оказался связан с ней интимными отношениями: «Очер не смог устоять перед чарами этой распутной Юдифи, тем более опасной для русского юноши, что в любви она была холодна, в противоположность неистовству своих политических взглядов»[726]. Опираясь на богатый документальный материал, в дальнейшем частично утраченный, де Виссак, напомню, не делал подстрочных ссылок, из-за чего нам сегодня трудно судить, на чем основано его утверждение.

* * *

Занятый политикой и революционным воспитанием ученика, Ромм, похоже, на какое-то время упустил из виду, что их новые занятия могут вызвать неодобрение не только старого графа, но и властей России, подданным которой был Павел Строганов. Во всяком случае, небольшое происшествие 18 февраля, напомнившее Ромму об этом, явилось для него неприятной неожиданностью. В его записной книжке оно изложено следующим образом:

У нас появился какой-то человек, искавший барона Строганова. Сам он представился инспектором полиции <…> Он мне сказал, что 15 дней тому назад у г-на Монморена, министра иностранных дел, видел некого господина, вернувшегося из России. Он расспрашивал о нашем пребывании во Франции, желая знать его сроки, и спросил, не встречались ли мы с г-ном Бобринским, некоторое время назад уехавшим из Парижа. И, наконец, он сказал, что узнал о нашем месте жительства от г-на Машкова. Он не спрашивал графа Строганова, а спросил г-на Ромма. Этот человек показался мне шпионом, и я заношу сюда для памяти подробности, подтверждающие такое подозрение[727].

Встревоженный Ромм сообщил о случившемся А.С. Строганову и, возможно, попросил объяснить, что сие могло бы означать. Об этом мы можем судить по ответу старого графа, так как само письмо гувернера мне найти не удалось (переписка Ж. Ромма и А.С. Строганова за 1790 г. в известных исследователям архивных фондах представлена крайне скудно). Для старшего Строганова происшествие также оказалось сюрпризом:

Визит полицейского агента мне так же не понравился, как и Вам; не знаю, чему его и приписать. Впрочем, мой дорогой Ромм, я уверен, что Вы слишком осторожны, чтобы не предпринять после этого мер. Скоро наступит теплое время, и я полагаю, что вы воспользуетесь им, дабы сделать несколько путешествий. Жду от Вас соответствующих известий. В Вашей стране умы слишком возбуждены; вся Европа внимательно наблюдает за происходящим, и, уверяю Вас, ничего хорошего от этого не ждут[728].

Что же, в самом деле, могло означать сие странное событие? Судя по записанному Роммом разговору с полицейским, тот постарался максимально сбить собеседника с толку и выудить у него необходимые сведения, не показывая, чем именно интересуется. Во всяком случае, только так можно объяснить странное заявление, что агент узнал о месте жительства Ромма и Попо «от г-на Машкова». Как мы видели, французская полиция еще в январе 1789 г. была и сама прекрасно осведомлена о том, что они живут на улице Малых Августинцев. Также для отвода глаз, думаю, были заданы вопросы о графе Бобринском, поскольку этот побочный сын Екатерины II и графа Григория Орлова, известный своим беспутным поведением, к тому времени уже давно находился за пределами Франции, и о бароне Строганове, почти год как покинувшем Париж. Едва ли полиции требовалось наводить у Ромма справки об их месте пребывания, поскольку она в тот момент и сама еще вполне эффективно осуществляла контроль за иностранцами, находившимися в столице Франции. Тем более что работы у нее тогда в результате революционных потрясений существенно убавилось. Так, в итоговой сводке наблюдения от 4 сентября 1789 г. отмечалось: «Никогда в Париже не было так мало иностранцев; известно, что здесь сейчас живут лишь те, чье пребывание тут длится уже несколько месяцев»[729]. Та же мысль повторяется и в сводке от 12 марта 1790 г.: «Иностранцы все еще очень редки…»[730]

В то же время у самой французской полиции претензий ни к Павлу Строганову, ни к Ромму не было, о чем мы можем судить по справке, составленной 19 февраля 1790 г., то есть на следующий день после вышеупомянутой беседы Ромма с агентом:

Молодой граф Строганов, русский, сын графа Александра Строганова, камергера российской Императрицы, члена Коллегии иностранных дела, кавалера польского ордена Белого Орла и российского ордена Св. Александра Невского, приехал сюда некоторое время назад со своим гувернером, соблюдая инкогнито и под чужим именем. Он живет в особняке Люксембург на улице Малых Августинцев.

Этот молодой вельможа, семнадцати лет от роду, путешествует уже три года, находясь под попечительством мудрого и просвещенного гувернера. Ceй юный ученик выказывает самые благие намерения относительно собственного образования, деля свое время между учебными занятиями и физическими упражнениями. Он часто присутствует на заседаниях Национального собрания, приходит к его дверям спозаранку, чтобы занять хорошее место, смешивается со зрителями и очаровывает своих собеседников справедливостью и точностью суждений.

Его отец, один из наиболее богатых аристократов России, долгое время обитал во Франции. Его ум и личные достоинства обеспечили ему любовь [окружающих] и хорошие знакомства. За время своего пребывания в Париже он потратил значительные суммы, в основном на игру. Граф Строганов был сначала женат на единственной дочери канцлера графа Воронцова, но выходки (débordements) супруги заставили его развестись. В 1772 г. он женился на княжне Трубецкой, от каковой имеет сына, о котором здесь идет речь и которому он хочет дать самое совершенное образование, дабы тот однажды стал самым образованным и благовоспитанным из русских аристократов. Этот отец с нескрываемым удовольствием видит, что сын оправдывает его надежды[731].

Одни комплименты и ни слова о том, почему же столь благонравный юноша вдруг вызвал интерес полиции. Скорее всего, инициатива проверки исходила от посольства России. Если уж известия о регулярных посещениях юным графом Строгановым Национального собрания дошли до его швейцарских знакомых[732], то уж тем более подобные его действия едва ли могли пройти мимо внимания русских дипломатов в Париже. На мысль о том, что посещение особняка Люксембург агентом полиции могло состояться по просьбе российского посольства, наводит и прозвучавшее из уст этого человека имя «г-на Машкова». Алексей Машков, племянник бывшего российского посла в Париже князя Барятинского[733], занимал должность секретаря посольства и порою выполнял различного рода деликатные поручения секретного характера, в том числе связанные с разведкой[734]. Более того, как мы увидим ниже, несколько месяцев спустя он будет иметь прямое отношение к переменам в дальнейшей судьбе Павла Строганова.

* * *

Полтора месяца спустя после этого странного происшествия у Ромма и юного Строганова состоялась или, скажем осторожнее, могла состояться историческая встреча, оставившая больше откликов в историографии, нежели следов в источниках. Собственно, единственным основанием полагать, что она могла произойти, служит следующее письмо Ромму от его швейцарского знакомого Кунклера:

Женева, 10 марта [1790 г.]

Сударь,

Пользуюсь отъездом господина Карамзина, московита, чтобы отправить Вам только что вышедший исторический очерк о жизни и сочинениях господина профессора Верне. Ваши отношения с ним и тот интерес, который Вы проявляете ко всему, что его касается, дают мне основание полагать, что такое чтение доставит Вам удовольствие. Автор – господин Саладен, муж его внучки. С огромным удовольствием пользуюсь этим случаем, чтобы напомнить Вам о себе. Вот уже год, как у меня нет от Вас вестей. Однако некоторое время назад я узнал от госпожи Разумовской, что Вы еще в Париже. Надеюсь, что это письмо Вас там еще застанет. Русский, который его передаст, – это литератор, коего рекомендовал моему отцу г-н Лафатер. Полагаю, он проведет некоторое время в Париже. Мои родители берут на себя смелость Вам его рекомендовать. Они хотят, чтобы разлука так же не изгладила у Вас память о них, как она не изгладила у них память о Вас. Моя мама, в частности, поручила мне, сударь, сообщить Вам, какое удовольствие доставили бы ей вести от Вас. Она просит Вас обязать графа Строганова нам их сообщить. Я просил его об этом в письме, которое недавно ему написал и которое, надеюсь, он получил. Она очень хотела бы знать, что Вы думаете о делах Национального собрания и об успехе революции. Она знает, что Вы ходите туда слушать [выступления] и что Вы первым пожертвовали ему драгоценности, когда об этом зашла речь. Это заставляет нас думать, что Вы надеетесь на победу нового порядка.

Примите, Сударь, заверение в моем уважении и признательности, каковые я сохраню навсегда за проявленную ко мне доброту[735].

Что мы можем узнать из этого текста? Во-первых, то, что, приехав в Париж, Ромм перестал поддерживать свои прежние швейцарские связи и в течение года, то есть с весны 1789 г., его бывшие друзья (письмо выдержано в неофициальном тоне дружеской переписки) получали о нем лишь обрывки сведений через третьи руки. До того такие связи, очевидно, поддерживались, поскольку Кунклер, судя по двум сохранившимся его письмам юному Строганову от 23 февраля и 10 марта 1790 г., знал о принятии тем имени «Очер», произошедшем осенью 1788 г. Во-вторых, то, что эти забытые Роммом друзья воспользовались подходящим предлогом – выходом очерка о Верне, дабы напомнить о себе, переслав данное сочинение с первой подвернувшейся оказией и не питая слишком больших надежд на успех («Надеюсь, что это письмо Вас там еще застанет»). В-третьих, то, что этой удачной оказией стал отъезд из Женевы в Париж Николая Михайловича Карамзина, в будущем замечательного российского писателя и историка, а тогда еще молодого и мало кому известного литератора. Мало известного не только коллегам по «республике изящной словесности», но, по-видимому, и самим Кунклерам, поскольку, рекомендуя его, автор письма ссылался на родителей, а потом за них же – на рекомендацию Лафатера. Очевидно, их личное знакомство с «московитом» было все же не настолько близким, чтобы они сочли возможным рекомендовать его только на основании собственного опыта общения, почему и потребовалась ссылка на знаменитого физиогномиста. И, наконец, с высокой долей вероятности можно предположить, что в Париже Н.М. Карамзин встретился с Ж. Роммом, поскольку письмо в конце концов достигло адресата и ныне находится среди бумаг Ромма. Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов и возможность того, что по какой-либо причине (не застал дома, например) Карамзин передал письмо Ромму не лично, а через слуг.

Вот, наверное, и всё или почти всё, что можно «вытянуть» из данного источника. Да, собственно, никто долгое время и не пытался из него ничего другого «вытягивать», хотя известно об этом документе было достаточно давно. Еще в 1940 г. о его существовании сообщила К.И. Раткевич: «Имеются в этих собраниях также письма к Ромму от ряда других лиц – <…> от Кунклера, женевского ученого (в одном из них Кунклер сообщает адресату, что послал ему новую книгу о Верне через “русского литератора” Карамзина)»[736]. В 1959 г. А. Галанте-Гарроне поместил в своей монографии о Ромме тот фрагмент письма Кунклера (итальянский ученый работал с микрофильмами не слишком высокого качества, а потому ошибочно транскрибировал его фамилию как «Коннелер»), где шла речь о Карамзине[737]. В 1971 г. он сделал то же самое во французском издании книги[738].

Наконец, в 1982 г. об этом же документе говорилось в статье И.С. Шарковой. Ленинградская исследовательница подробно изложила его содержание, а также содержание двух вышеупомянутых писем Кунклера П. Строганову (в них о Карамзине не упоминалось), оказавшихся в Архиве ЛОИИ (ныне СПб ИИ). Ни на какой приоритет в «открытии» данного источника автор статьи не претендовала. Как раз наоборот: отметив неправильную транскрипцию имени Кунклера в книге А. Галанте-Гарроне, она прямо указала на итальянского историка как своего предшественника[739].

Вывод И.С. Шарковой из проведенного ею анализа данного источника выглядит вполне скромным и логичным: «Надо думать, что письма Кунклера были вручены, поскольку они сохранились в архиве Ромма, а это дает возможность предполагать, что Карамзин встречался в Париже с якобинцами Роммом и Строгановым, хотя в “Записках русского путешественника” об этих встречах ничего не говорится»[740]. Спорить не с чем. Кроме, пожалуй, того, что ни Ромм, ни Строганов не были в тот момент якобинцами: Попо вступит в Якобинский клуб лишь полтора месяца спустя после отъезда русского путешественника из Парижа, а Ромм – спустя три года.

Однако в 1987 г. тот же самый источник был положен в основу версии о тесных взаимоотношениях Ромма и будущего русского историка, которую выдвинул известный отечественный специалист по истории XVIII в. Ю.М. Лотман в книге «Сотворение Карамзина». Приведу основные этапы развития этой версии автором и возьму на себя смелость их прокомментировать:

В «Письмах [русского путешественника]» возникает образ путешественника, равнодушно взирающего на политические споры французов, – как скучающий зритель, он смотрит из партера на пьесу из совершенно чужой жизни. Большинство исследователей полагает, что это и есть истинное отношение Карамзина к парижским событиям в 1789–1790 годах.

В 1982 году сотрудница Ленинградского отделения Института истории АН СССР И.С. Шаркова обнаружила в фонде Жильбера Ромма рекомендательное письмо от женевца Кунклера Жильберу Ромму. <…> Поскольку письмо находится в архиве Жильбера Ромма, то, как справедливо полагает И.С. Шаркова, оно было вручено адресату. Следовательно, свидание Карамзина и Ромма в Париже состоялось. О значении этой встречи речь пойдет ниже. <…> Пока отметим лишь желание Карамзина получить «пропуска» в революционный лагерь. Отметим попутно, что к Канту, Виланду или Гёте он отправлялся безо всяких рекомендаций, хотя, конечно, мог их легко получить в Москве, например, от того же Ленца[741].

Предполагая, что Карамзин не собирался быть в Париже равнодушным наблюдателем и еще в Женеве задумал по приезде во Францию сразу же окунуться в гущу политической жизни, Ю.М. Лотман, таким образом, трактует письмо Кунклера как «пропуск» в революционный лагерь, предусмотрительно запрошенный русским путешественником. Между тем из письма никоим образом не следует, что инициатива по его получению исходила от «московита». Скорее наоборот: это Кунклер жаждет напомнить о себе Ромму и спешит, пока риомец не покинул Париж, переправить туда книгу, способную его заинтересовать. Потому-то женевец и торопится использовать первую подвернувшуюся оказию – отъезд в Париж человека, лично Кунклеру не очень известного, поскольку он даже не берется сам рекомендовать его Ромму, а ссылается на рекомендации родителей и Лафатера. И если Карамзин, уезжая из России, не имел точно таких же писем к Канту, Виланду или Гёте, то, очевидно, лишь потому, что ни Ленц, ни кто-либо другой из их знакомых ничего в тот момент не собирался им посылать и не воспользовался удачной оказией так, как это сделал Кунклер. Заинтересованность же самого Карамзина в рекомендации к Ромму представляется маловероятной. Если уж русский путешественник к знаменитым немецким мыслителям ходил знакомиться без подобных писем, то зачем ему надо было бы обставлять такими формальностями визит к безвестному гувернеру?

Да и что именно Карамзин мог ожидать от такого визита? «Пропуск» в революционный лагерь? Это мы сегодня знаем, что Ромм был видным деятелем Французской революции. Но таковым он стал только два года спустя. А в тот момент его принадлежность к революционному лагерю была далеко не очевидна даже для его женевских знакомых. Да, до Кунклеров доходили слухи о том, что Ромм в компании своего ученика дни напролет просиживает на трибуне Национального собрания и даже сделал какие-то патриотические пожертвования, но подобные факты скорее характеризовали его как сочувствующего революции, нежели как ее активного участника. А чтобы самому посмотреть на работу Собрания с трибуны для зрителей, куда ходили все желающие, Карамзину едва ли нужен был провожатый.

В тексте «Писем» приложено много усилий для того, чтобы представить пребывание в Париже увеселительной прогулкой беспечного вояжёра. Попытаемся, насколько это возможно, и ни на минуту не теряя из виду гипотетического характера наших реконструкций, все же восстановить биографическую реальность пребывания Карамзина в Париже.

Мы уже знаем, что в Женеве Карамзин запасся рекомендательным письмом к Жильберу Ромму. Свидание Карамзина с Роммом и, бесспорно, с Павлом Строгановым, состоялось[742].

Утверждая, что свидание Карамзина с Павлом Строгановым, «бесспорно, состоялось», автор все же на мгновение теряет из виду гипотетический характер своей реконструкции. Если вероятность встречи русского путешественника с Роммом действительно высока (хотя, как я уже отмечал, не абсолютна), то отсюда еще отнюдь не следует, что она столь же высока в отношении его встречи с Попо, ведь рекомендательное письмо Карамзин имел не к нему, а к Ромму. Рассматривать же факт встречи некоего лица с одним человеком как бесспорное доказательство его же встречи с другим человеком, наверное, можно, только если эти двое являются сиамскими близнецами.

Легко можно представить себе, что Карамзин мог услышать от Ромма, Павла Строганова, Воронихина и других членов кружка «Друзей закона» (на заседаниях кружка Карамзин должен был видеть знаменитую «деву Революции» Теруань де Мерикур, которая была «архивариусом» общества и в которую был влюблен Строганов)[743].

К счастью, то, о чем говорили в «Обществе друзей закона», можно не только легко представить, но и легко узнать: его протоколы, как уже отмечалось, были в 1971 г. опубликованы в книге А. Галанте-Гарроне. Содержание выступлений Ромма, происходивших довольно часто, отражено там весьма подробно. П. Строганов в основном молчал. Воронихин же в клубе вообще не состоял. Правда, и присутствие на каком-либо из заседаний иностранного наблюдателя протоколами не зафиксировано. Едва ли он остался бы незамеченным в Обществе, число членов которого не превышало двух десятков.

Но Карамзин мог слушать Робеспьера не только в Национальном собрании. Теперь, когда мы знаем, что в Париже он встречался с Роммом и Строгановым – оба были активными членами Якобинского клуба, не будет слишком рискованным предположить, что Карамзин посетил и этот клуб. Ведь, конечно, не для однократной беседы запасался он рекомендательным письмом к Ромму – он, уже, видимо, бывавший в Париже или, хотя бы со слов своих датских друзей, осведомленный о положении в столице революции. Ему хотелось проникнуть с помощью Ромма в те круги, в которые для него других путей не было. В центре этих кругов, бесспорно, находился Клуб якобинцев[744].

Гипотетически Карамзин вполне мог посетить Якобинский клуб в качестве зрителя и для этого отнюдь не нуждался в сопровождающих. Именно так, в качестве зрителей, его посещали тогда Ромм и П. Строганов. Членами же Клуба, пусть даже не очень активными, ни тот, ни другой, как уже сказано, в тот период не состояли.

Находка рекомендательного письма к Ж. Ромму позволяет ввести в круг парижских земляков и собеседников Карамзина П.А. Строганова и А.Н. Воронихина. Воспитатель Строганова Ромм не только записал своего ученика в Клуб якобинцев, но и водил его и Воронихина на собрания «бешеных». Как часто встречались они в Париже с Карамзиным и какой характер имели их встречи, мы не знаем. Если между ними и не возникло близости, то нет оснований подозревать антагонизм между экстравагантным графом-якобинцем и русским путешественником[745].

К сожалению, историк не пояснил, что он имел в виду, говоря о «собраниях “бешеных”». Возможно, в его текст понятие «бешеных» попало из донесения российского посланника И.М. Симолина о поведении в Париже младшего Строганова (об этой коллизии речь пойдет ниже), где дипломат употребил его с экспрессивно-негативной окраской в качестве обобщающей характеристики левых депутатов Собрания. В качестве же термина, обозначающего определенное политическое течение, оно тогда не использовалось и получило распространение гораздо позже, в эпоху Конвента.

В целом, говоря о произведенной Ю.М. Лотманом реконструкции, нельзя не восхититься тем изяществом, с которым известный историк и литературовед выстроил на основании одного-единственного источника – письма Кунклера Ромму – гипотезу о возможной деятельности Карамзина в революционном Париже. В то же время мы могли убедиться, что на каждой стадии построения своей гипотезы автор хоть чуть-чуть, но «пережимал», втискивая факты в каркас схемы. Однако без этих предосторожностей громоздкое сооружение, имеющее лишь одну-единственную точку опоры, – своего рода перевернутая пирамида – постоянно рискует опрокинуться.

Расширить же за счет иных источников основание гипотезы о сколько-нибудь активном общении в революционном Париже Карамзина с Роммом и Строгановым пока не представляется возможным. Ни в одном из известных на сегодняшний день источников по истории «необычного союза», кроме собственно послания Кунклера, имя Карамзина даже не упоминается: ни в переписке Ромма с его риомскими друзьями, ни в корреспонденции Павла отцу. И это при том, что на страницах писем того и другого встречается множество имен других лиц, с которыми Ромм и юный Строганов как-либо соприкасались.

А потому единственное заключение, которое без натяжки можно сделать из факта существования указанного письма Кунклера, – это с высокой долей вероятности предположить, что в Париже Н.М. Карамзин мог встретиться с Ж. Роммом. Разумеется, если застал его дома…

* * *

Высказанную в процитированном выше письме А.С. Строганова от 12 марта 1790 г. более чем прозрачную рекомендацию покинуть Париж Ромм и не подумал принять к действию. С конца мая он был занят организацией крупной политической акции – празднования первой годовщины клятвы в Зале для игры в мяч[746]. Разумеется, ни о каком отъезде для него не могло идти и речи. Вместе с тем были предприняты некоторые шаги, чтобы успокоить старого графа. В корреспонденции ему ни Ромм, ни даже Павел больше ни словом не касались политики, зато оба вновь вспомнили о научных сюжетах, уже давно исчезнувших из их писем. Совместное послание учителя и ученика А.С. Строганову от 21 мая / 1 июня посвящено встрече с де Мейсом[747], обладателем обширной коллекции изображений минералов, а также произведенной накануне в Париже неудачной попытке запуска воздушного шара. А в последних строках Ромм даже мельком упомянул о якобы предстоящей поездке в провинцию: «Срок действия Вашего кредитного письма истек 13 апреля, то есть уже больше месяца тому назад. Я с нетерпением жду, когда Вы пришлете новое. Если Вы имели любезность сделать это сразу же, как только я Вас о том попросил, то я должен вскоре его получить, еще до того, как мы уедем в провинцию»[748].

По-видимому, несколько более определенно он высказывался на эту тему ранее, в письме, до нас не дошедшем. О том, что такое сообщение имело место, можно судить по полученному 9–10 июня ответу А.С. Строганова, о коем в свою очередь нам известно из письма Павла от 13 июня: «Милостивой государь и почтенной отец мой, мы получили около трех или четырех дней тому назад от вас письмо, в котором вы нам изъясняете удовольствие что мы хочем маленькое путешествие предпринять; мы в самом деле думаем в июле месяце иттить в Руан»[749].

Похоже, Павел искренне верил в то, что они с наставником вскоре покинут Париж, как того требовал его отец. Однако во второй части этого послания, написанной Роммом, нет не только подобной уверенности, но и вообще какой-либо определенности на сей счет. Напротив, выдвигается предлог, позволяющий отсрочить расставание со столицей на неопределенно долгое время:

Уже прошло примерно два с половиной месяца, как я попросил Вас обновить кредитное письмо. Срок действия последнего истек 13 апреля ст. ст. Я ничего не могу предпринять, пока не получу от Вас ответа на данный вопрос. В Париже у меня еще были бы некоторые ресурсы, где-либо в другом месте – нет[750].

В действительности Ромм просто был не заинтересован в отъезде. Подготовка к празднованию годовщины клятвы в Зале для игры в мяч, занимавшая все его время, вступила в заключительную стадию. 19 июня Ромм во главе депутации из 20 членов «Общества клятвы в Зале для игры в мяч», созданного в ходе подготовки к празднику, представил в Национальное собрание мемориальную доску, которая должна была увековечить память о происшедшем год назад историческом событии. На другой день в Версале состоялось публичное открытие этой мемориальной доски, сопровождавшееся торжественными речами и массовым шествием по городу. Вечером под председательством Ромма состоялся банкет на 250 персон, включая таких видных деятелей революции, как А. Барнав, братья Шарль и Александр Ламет, А. Дюпор, М. Робеспьер, Ж. Дантон и другие. Очевидно, в праздничных мероприятиях участвовал и П. Строганов, поскольку его подпись в числе других стояла под принятым по итогам торжеств и представленным 3 июля в Национальное собрание обращением «Общества клятвы в Зале для игры в мяч»[751].

Праздник 20 июня имел общенациональный резонанс и принес Ромму как главному организатору определенную известность. Тот ликовал, но уже 16 июля ему пришлось пережить жестокое огорчение. В этот день (о чем есть соответствующая пометка в записной книжке Ромма[752]) пришло письмо А.С. Строганова от 20 июня теперь уже не с советом, а с категоричным требованием покинуть Париж:

Никогда, мой дорогой Ромм, мое доверие к Вам не уменьшалось и не уменьшится; у меня есть слишком много оснований для него, и самая горячая признательность запечатлена в моем сердце. То, что я Вам писал относительно Вашего отъезда из Парижа, обусловлено обстоятельствами, коим я должен подчиниться; те же самые обстоятельства вынуждают меня вновь обратиться к Вам с этой просьбой самым настоятельным образом. Почему бы Вам не отправиться в путешествие, и не пожить в Вене? <…> Ради Бога, мой дорогой друг, взвесьте хорошенько все, что я Вам говорю. Повторяю, у меня есть самые серьезные основания умолять Вас покинуть страну, в которой Вы находитесь. Прощайте, мой добрый друг[753].

На какие обстоятельства намекал старый граф? Входя в ближнее окружение Екатерины II, он, несомненно, видел, как обеспокоена императрица возможностью пагубного влияния революции на умы находившихся во Франции русских подданных. Об этой опасности ее предупреждал российский посланник в Париже граф И.М. Симолин в депеше от 3/14 мая 1790 г.: «Я могу с уверенностью сказать, что пребывание во Франции становится опасным для молодых людей других наций: умы их возбуждаются и проникаются принципами, которые могут причинить им вред при возвращении в отечество»[754].

Предостережение было услышано, и в депеше от 4 июня вице-канцлер И.А. Остерман известил Симолина о повелении государыни всем русским подданным «не медля покинуть эту страну»[755]. Очевидно, таким поворотом событий и объясняется настойчивость, с которой А.С. Строганов рекомендовал Ромму и Попо уехать в Австрию.

Любопытно, что письмо старшего Строганова, хотя и было отправлено чуть позже, нежели упомянутое распоряжение императрицы, попало к адресату значительно раньше. Лишь 16/27 июля Симолин сообщит Остерману: «Я получил письмо, которое ваше сиятельство оказало честь мне написать 4-го прошедшего месяца, чтобы довести до моего сведения высокие намерения ее императорского величества по отношению к ее подданным, живущим во Франции с начала волнений, которые потрясают это королевство»[756].

И все же отец Павла опоздал со своим предупреждением: его сын уже попал под подозрение. В той же депеше Симолин докладывал в Петербург:

Меня уверяли, что в Париже был, а может быть, находится и теперь молодой граф Строганов, которого я никогда не видел и который не познакомился ни с одним из соотечественников. Говорят, что он переменил имя, и наш священник, которого я просил во что бы то ни стало разыскать его, не смог этого сделать. Его воспитатель, должно быть, свел его с самыми крайними бешеными из Национального собрания и Якобинского клуба, которому он, кажется, подарил библиотеку. Г-н Машков сможет дать вашему сиятельству некоторые сведения по этому поводу. Даже если бы мне удалось с ним познакомиться, я поколебался бы делать ему какие-либо внушения о выезде из этой страны, потому что его руководитель, гувернер или друг предал бы это гласности, чего я хочу избежать. Было бы удобнее, если бы его отец прислал ему самое строгое приказание выехать из Франции без малейшей задержки. Есть основания опасаться, что этот молодой человек почерпнул здесь принципы, не совместимые с теми, которых он должен придерживаться во всех других государствах и в своем отечестве и которые, следовательно, могут его сделать только несчастным[757].

Из текста донесения Симолина можно понять, что к тому моменту русское посольство в Париже уже какое-то время пыталось вести наблюдение за молодым Строгановым. Об этом свидетельствуют и полученные из неназванного источника сведения о связях юного графа с революционерами и о соответствующем влиянии на него наставника, и задание священнику установить его местонахождение, и ссылка на А. Машкова, который, как мы уже знаем, имел какое-то отношение к визиту полицейского агента в дом Ромма и Строганова. Причем Машков мог лично поделиться имеющимися у него сведениями с петербургским начальством Симолина, поскольку находился тогда в России.

Машков покинул Париж в конце мая 1790 г., что получило отражение в документах французской службы контроля за иностранцами. Информация о его предстоящем отъезде впервые прошла в сводке за 22 мая: «Господин Машков, секретарь дипломатического представительства России, получил отпуск благодаря своему дяде, князю Барятинскому. Соответственно он планирует отправиться в Петербург на следующей неделе. Он рассчитывает вернуться в начале зимы. Г-н Симолин и г-н барон Гримм подготовили для него много депеш»[758].

Сам же отъезд был зафиксирован в недельной сводке за 29 мая:

Г-н Машков, секретарь дипломатического представительства России, уехал в среду [26 мая]. Он направляется прямо в Петербург и передаст Ее Императорскому Величеству депеши, которыми его снабдили г-н Симолин и г-н барон Гримм. Оттуда он поедет в Москву повидать своего дядю, князя Барятинского, ранее пребывавшего во Франции в качестве полномочного министра. Г-н Машков вернется в Париж к концу осени[759].

Возможно, именно приезд в Петербург Машкова с далеко не самыми благоприятными вестями о поведении Павла Строганова во Франции и привел к возникновению тех самых «неблагоприятных обстоятельств», на которые намекал старый граф, требуя у Ромма скорейшего отъезда из Парижа.

Однако своим письмом А.С. Строганов лишь ненадолго предвосхитил то, чего вскоре официально потребуют российские власти. Хотя он и выразил свою волю в форме просьбы, однако сделал это столь определенно, что лишил Ромма всякой возможности и далее откладывать отъезд под благовидными предлогами. Учитель Павла был в ярости: во-первых, ему предстояло покинуть столицу как раз в тот момент, когда его революционная карьера обрела весьма многообещающие перспективы, во-вторых, безвозвратно рушился план революционного воспитания ученика. Письма Ромма тех дней выдают сильнейшее раздражение. 17 июля он жалуется графине д’Арвиль: «Хотят, чтобы я на нивах рабства заканчивал воспитание юноши, коему я хотел уготовить судьбу свободного человека. Неужели ради того, чтобы вырастить раба, куртизана, льстеца, я пожертвовал двенадцатью самыми лучшими годами своей жизни, общением с друзьями, пристрастиями и даже обязанностями, каковые мне было бы так сладко исполнять, живя рядом с матерью, столь мною любимой и обладающей такими правами на мою заботу, которой я ее лишил, отправившись за границу»[760].

Столь же откровенное недовольство сквозит и в его письме А.С. Строганову от 22 июля. Правда, на сей раз Ромм предпочел умолчать о планах «воспитания свободного человека» и лишь выразил обиду на якобы выраженное ему недоверие:

Впервые за то время, что я имею честь состоять при Вашем сыне, Вы мне дали почувствовать огромную разницу между отцом и воспитателем. Своим письмом от 10 июня ст. ст. Вы сообщили мне свое решение, настолько противоречащее плану, которому я следовал до сих пор и который Вы сами одобрили, что оно не может не повлечь за собой крушения всех надежд. Умения, каковые Ваш сын развивал с некоторым успехом, останутся абсолютно неполными, бесполезными, а то и опасными, не будучи доведены до необходимой зрелости, достичь которой позволят лишь время, наши путешествия по разным странам Европы, внимательное отношение и поддержка. Ваше доверие питало мою уверенность и служило мне утешением. Теперь же Вы меня его лишаете по соображениям, которые называете весомыми, но которые мне не сообщаете[761].

Если отвлечься от велеречивых жалоб на допущенную по отношению к нему несправедливость, то окажется, что в своем весьма пространном послании Ромм так и не назвал никаких реальных причин, побуждавших его настаивать на дальнейшем пребывании во Франции, тем более что на словах он вроде бы и не отрицал необходимость посещения других стран для продолжения учебы воспитанника. По всей видимости, Ромм не хотел покидать Париж лишь потому, что намеревался и далее участвовать в революции. Ни о каких учебных занятиях с Попо давно уже не было и речи. Признаться во всем этом старшему Строганову он, разумеется, не мог, а потому вынужден был отделываться туманными намеками и недомолвками:

Если бы Вы мне сообщили имя человека, побудившего Вас к столь неожиданному решению, я бы ему охотно разъяснил, как это делал Вам и как всегда был готов делать, мотивы нашего пребывания во Франции, мои взгляды, надежды и опасения относительно исполняемых мною функций. Результатом разумной дискуссии могли бы стать меры, более устраивающие всех, а для нас с Вашим сыном – и бóльшая определенность. Но предоставленный сам себе, я считал своей обязанностью использовать при осуществлении моего плана сначала те ресурсы, что нам предоставляет Франция, и лишь затем отправиться в Германию, Голландию и Англию за другими знаниями, которые можно успешно усвоить, лишь приблизившись к их источнику; надлежащие условия и время должны были обеспечить изучение ряда запланированных мною предметов, но Ваше письмо заставило меня впервые проникнуться недоверием к себе самому[762].

Вынужденный подчиниться воле старшего Строганова и покинуть Париж, Ромм, однако, не едет с учеником в Вену, а сообщает, что будет в Жимо «дожидаться окончательного решения» старого графа[763].

И вот когда стало ясно, что их скорый отъезд из столицы неминуем, произошло событие, которое многие историки считают кульминацией пребывания Павла Строганова в революционной Франции, а именно вступление «гражданина Очера» в Якобинский клуб. Согласно сохранившемуся в бумагах Ромма сертификату Общества, это произошло 7 августа[764]. А уже 10 августа департамент полиции Парижского муниципалитета выписал путешественникам паспорт для следования в Риом[765]. Спустя еще три дня они отправились в путь[766]. Таким образом, Павел Строганов реально состоял членом Якобинского клуба менее недели и в этом качестве мог посетить от силы лишь одно-два заседания. Какой же тогда был смысл ему вообще записываться в якобинцы? При полном отсутствии какой-либо практической значимости данного шага Ромм, очевидно, придавал ему прежде всего символическое значение. С одной стороны, этот акт становился логическим завершением курса «политического воспитания» юноши, осуществлявшегося наставником в течение предыдущего года, своего рода инициацией, посвящением в «свободные люди». С другой стороны, Ромм тем самым как бы мстил А.С. Строганову за свои рухнувшие планы, демонстративно пренебрегая его просьбой держаться с Павлом подальше от политики.

В пользу такого предположения говорит тот факт, что запись юного Строганова в Якобинский клуб произошла именно после того, как было получено письмо его отца с требованием покинуть Францию. Ранее Ромм с воспитанником не раз посещали заседания якобинцев в качестве зрителей[767], но лишь теперь, накануне отъезда, было принято решение о вступлении Очера в клуб. По мнению А. Галанте-Гарроне, сделать это ранее не позволял юный возраст Павла, однако 18 лет тому исполнилось еще в июне, и тем не менее до начала августа вопрос о вступлении в клуб перед ним не стоял. Более того, сам гувернер не стал записываться в якобинцы одновременно с учеником. Сохранившийся в архиве Ромма его собственный диплом клуба датирован… 3 мая 1793 г.[768]

В завершение своего пребывания в столице Ромм и его ученик 9 августа совершили паломничество в Эрменонвиль, где поклонились могиле Руссо, а четыре дня спустя отправились в Овернь. Судя по их письму от 19/30 августа 1790 г., отправленному уже из Жимо, они покидали столицу с разным настроением. Тон Павла спокоен и даже жизнерадостен: «Вышедши из Парижа августа второго дня [по старому стилю. – А.Ч.], мы довольно счастливо сделали наш путь пешком, и прибыли сюда 16го дня <…>. Пришли сюда все здоровы и мало уставшие. Мы намерены здесь остановиться, потому что будет спокойнее, нежели в Риоме, которой только за полторы lieu от сюда»[769].

Напротив, Ромм почти не скрывает раздражения и пишет едва ли не вызывающе, подчеркнуто демонстрируя, что никоим образом не разделяет негативного отношения старого графа к происходящему во Франции: «Верные своему намерению, о котором мы известили Вас в своем последнем письме, мы покинули Париж. Мы прервали все полезные отношения, которые связывали бы нас в столь сложной ситуации с теми событиями, что стали для истории величайшим чудом, а для правителей – величайшим уроком»[770].

Возможно, отказавшись от поездки в Вену и избрав местом своего временного пребывания Жимо, Ромм еще надеялся, что отец его воспитанника переменит решение и позволит им остаться во Франции. Так, 5/16 сентября он пишет старшему Строганову: «Я узнал, что князь Голицын с сыновьями заняли оставленную нами квартиру. Мне сказали, что он собирается незамедлительно ехать в Россию, оставив, однако, сыновей в Париже. Подобное решение со стороны русского делает еще более загадочным то, которое Вы приняли в отношении своего сына»[771].

Впрочем, от старого графа уже мало что зависело. Упоминавшаяся выше депеша Симолина от 16/27 июля с известием о «неподобающем» поведении Павла Строганова достигла Петербурга 24 августа (н. ст.) и вызвала высочайший гнев. Екатерина II приложила к ней следующую резолюцию:

Читая вчерашние реляции Симолина из Парижа, полученные через Вену, о российских подданных за нужное нахожу сказать, чтоб оные непременно читаны были в Совете сего дня и чтоб графу Брюсу поручено было сказать графу Строганову, что учитель его сына Ром сего человека младого, ему порученного, вводит в клуб Жакобенов и Пропаганда [sic], учрежденный для взбунтования везде народов противу власти и властей, и чтоб он, Строганов, сына своего из таковых зловредных рук высвободил, ибо он, граф Брюс, того Рома в Петербург не впустит. Приложите сей лист к реляции Симолина, дабы ведали в Совете мое мнение[772].

О том, что случившемуся с младшим Строгановым императрица придавала весьма серьезное значение, свидетельствует и запись от 26 августа в дневнике ее кабинет-секретаря А.В. Храповицкого: «Повеление к Симолину, чтоб в Париже всем русским объявили приказание о скорейшем возвращении в отечество. Там сын гр. Ал[ександра] Сер[геевича] Строганова с учителем своим вошли в члены клуба Жакобинов de Propaganda Libertate»[773].

Из Франции же и далее продолжали поступать компрометирующие Павла Строганова сообщения. 11 сентября пришла депеша Симолина от 14/25 августа, где посланник, отвечая на запрос из Петербурга о возможном участии русских в манифестации «представителей народов мира» (в действительности это были просто ряженые) перед Национальным собранием, докладывал:

…Я склонен думать, что все русские, живущие в Париже, воздержались от участия в такой сумасбродной затее. Единственно, на кого может пасть подозрение, это на молодого графа Строганова, которым руководит гувернер с чрезвычайно экзальтированной головой. Меня уверяли, что оба они приняты в члены Якобинцкого клуба и проводят там все вечера. Ментор молодого человека, по имени Ромм, заставил его переменить свое имя, и вместо Строганова он называется теперь г. Очер; покинув дом в Сен-Жерменском предместье, в котором они жили, они запретили говорить, куда они переехали, и сообщать имя, которое себе присвоил этот молодой человек. Я усилил свои розыски и узнал через священника нашей посольской церкви, что они отправились две недели тому назад пешком, в матросском платье, в Риом, в Оверни, где они рассчитывают остаться надолго и куда им недавно были отвезены их вещи[774].

Участь Павла Строганова была решена. 21 сентября его отец написал Ромму:

Любезный Ромм, я давно противился той грозе, которая на днях разразилась. Сколько раз, опасаясь ее, я просил Вас уехать из Парижа и еще недавно совсем выехать из пределов Франции. Право, я не мог яснее выразиться. Вас не довольно знают, милый Ромм, и не отдают полной справедливости чистоте Ваших намерений. Признано крайне опасным оставлять за границей и, главное, в стране, обуреваемой безначалием, молодого человека, в сердце которого могут укорениться принципы, несовместимые с уважением к властям его родины. Полагают, что и Вы, по увлечению, не станете его оберегать от этих начал. Говорят, что вы оба состоите членами Якобинского клуба, именуемого клубом Пропаганды или Бешеных. Распространенным слухам и общему негодованию я противопоставлял мое доверие к Вашей честности. Но, как я уже выше говорил, буря, наконец, разыгралась, и я обязан отозвать своего сына, лишив его почтенного наставника в то самое время, когда сын мой больше всего нуждается в его советах. С этой целью я посылаю моего племянника Новосильцова[775].

Николай Николаевич Новосильцов или, как чаще его называют в историографии, Новосильцев был незаконнорожденным сыном сестры графа А.С. Строганова и вырос в его доме. В свои 29 лет он успел и послужить, и повоевать. Находясь с 1783 г. на военной службе, он в 1786 г. был прикомандирован к Коллегии иностранных дел. В 1788–1790 гг. Новосильцев принял участие в войне против Швеции и отличился в сражении под Бьёрке-Зундом. Это был уже взрослый, многое повидавший человек, которому можно было доверить деликатное поручение вернуть из революционной Франции на родину «заблудшего» отпрыска рода Строгановых. То, что за Павлом отправили его двоюродного брата, придавало этой миссии вид частного, семейного дела. Вместе с тем она, очевидно, имела и официальную подоплеку. Помимо того что сам Новосильцев являлся сотрудником Коллегии иностранных дел, до Парижа он, похоже, добирался вместе с уже не раз упоминавшимся А. Машковым. Во всяком случае, согласно данным французской полиции, в столицу Франции оба прибыли одновременно[776]. А учитывая то, что имя Машкова ранее постоянно всплывало, как только речь заходила о сборе сведений относительно «экстравагантного» поведения юного Строганова, думается, этот одновременный приезд был далеко не случайным. Дело, вызвавшее к себе столь живой интерес самой императрицы, просто по определению не могло быть частным.

* * *

Пока Ромм не узнал (это произойдет лишь два месяца спустя) о принятом в России решении, он все еще питал надежду переубедить старого графа и остаться с воспитанником во Франции. 4 ноября Ромм писал А.С. Строганову:

Ваше молчание тем более огорчительно для меня, господин Граф, что своим предыдущим письмом Вы повергли нас в полнейшую неопределенность относительно наших дальнейших действий. Я ответил Вам 10 августа, объяснив мотивы, по коим я не принял или, по меньшей мере, принял не целиком то сопряженное с большими неудобствами предложение, которое Вы нам сделали и с которым я лично не мог согласиться, не встревожив моих родных, моих друзей и не повредив образованию и будущему вашего сына[777].

И на сей раз, объясняя свое нежелание покинуть Францию заботой о дальнейшем образовании Попо, Ромм был не вполне искренен. Точнее было бы вести речь о «политическом образовании». Оно активно продолжалось и в Жимо. Учебные же предметы, как и в Париже, оказались практически полностью заброшены. Ценным источником сведений о жизни Ромма и его воспитанника в Оверни осенью 1790 г. для нас вновь служат письма Миет Тайан. Сообщив в конце августа кузине о прибытии в Жимо дяди Жильбера, который «поддерживает народное дело», Миет продолжала:

Г-н Граф разделяет взгляды своего гувернера. Юность любит перемены. Я, как и эти господа, с головой ушла в революцию. Мы читаем вместе все газеты и говорим только о государственных делах. Бабушка [мать Ромма] смеется над нами. Она ничего не понимает в политике и высмеивает все, что мы говорим. Санкюлотская мода дает ей широкий простор для критики. Я согласна с тем, что эта мода не слишком впечатляюща. Она придает простецкий вид всем, и особенно г-ну Ромму. Его невозможно узнать после того, как он отказался от пудры и облачился в куртку и брюки. В этом костюме он весьма напоминает сапожника с угла улицы. Однако его принципы облагораживают его больше, чем хорошая одежда. Тот, кто любит роскошь, любит и привилегии, а привилегии составляют несчастье народов. Равенство – естественное право. В основе общественного устройства лежат различия между людьми, которые не должны существовать. Законы не могут быть более благосклонны к одним за счет других. Мы все – братья и должны жить одной семьей. Дворяне, считающие себя иными существами, нежели крестьяне, никогда не примут подобную систему. У них в голове слишком много предрассудков, чтобы услышать голос разума. Они негодуют на философов, просветивших народ. Сеньоры, столь досаждавшие до революции г-ну Ромму своими знаками внимания, теперь даже не пришли к нему с визитом[778].

Естественно предположить, что эти же принципы Ромм прививал и своему воспитаннику.

Впрочем, наставник Павла не ограничивался беседами на политические темы в семейном кругу, а вел также активную революционную пропаганду среди местных крестьян. В АВПРИ хранятся два доноса на Ромма, поданные русскому посланнику в Париже правым депутатом Национального собрания Гильерми и переправленные Симолиным в Россию вместе с депешами от 24 сентября / 5 октября и 18/29 октября 1790 г. Ссылаясь на своего родственника, земляка Ромма, Гильерми рассказывает о том, что наставник юного Строганова устраивает для жителей Жимо «архипатриотические проповеди», публично порицает священника, возносившего молитвы за короля, убеждает слушателей, что вся власть «принадлежит Национальному собранию, и только оно заслуживает их почтения и признательности»[779]. По словам Гильерми, Ромм учит крестьян: «Все, что им говорилось о религии, является сплошным вздором, что их держали в сетях фанатизма и деспотизма, что они обязаны платить налоги, установленные Национальным собранием»[780]. Свою главную задачу автор доносов видел в том, чтобы предостеречь русское правительство об опасных последствиях того воспитания, которое молодой Строганов получал от своего наставника: «Этот г-н Ром связан с современными философами, мало религиозными и весьма революционными, он воспринял их систему с жаром, приближающимся к безумию; он вдалбливает ее в разум и сердце своего ученика и хочет убедить его в том, что наивысшую славу тот обретет, произведя революцию в России. Это действительно может сделать его знаменитым, но такую систему его родные, возможно, не разделяют, а ее применение на практике, вероятно, никому не придется по душе»[781].

Насколько информация Гильерми была точна? На мой взгляд, в том, что касается общественной деятельности Ромма, ей вполне можно доверять: она подтверждается данными такого надежного источника, как письма М. Тайан. Сложнее обстоит дело со сведениями о содержании политического воспитания Павла его наставником. Вряд ли родственник Гильерми лично присутствовал на их беседах о перспективах установления в России «свободы» по французскому образцу. Однако в тесном провинциальном мирке до него вполне могли доходить отголоски подобных разговоров, тем более если те велись в присутствии третьих лиц. А такие разговоры, похоже, действительно имели место. Об этом косвенно свидетельствует письмо М. Тайан Ромму после отъезда Павла в Россию. Стараясь смягчить учителю горечь разлуки с учеником, Миет рисует перспективу, которая, как ей, очевидно, представлялось из бесед с дядей, была бы для того наиболее утешительна:

Я убеждена, что он [Попо] никогда бы вас не покинул, если бы не приказ императрицы, коему он подчинился, ропща на варваров, вырвавших его из ваших объятий. Этой тирании граф отомстит. Он распространит среди порабощенного народа тот свет, который познал в вашей школе, он принесет с собою в эти дикие края семя той свободы, что должна обойти весь мир. Ожидая, пока ваши мудрые советы принесут свои плоды [курсив мой. – А.Ч.], Попо придется много пострадать, ведь он возвращается к себе в страну с идеями, которые сделают его врагом правящих там тиранов[782].

В какой степени были оправданны подобные надежды? Выше я уже не раз приводил свидетельства того, что Павел Строганов с симпатией относился к идеям Французской революции. Но означает ли сие, что Ромм сумел превратить своего ученика в «деятельного» революционера, в «первого русского якобинца» не по форме, а по убеждению?[783] Для такого вывода у нас оснований нет. И последние месяцы пребывания юного графа во Франции лишний раз подтверждают это. Если Ромм в Оверни с головой погружен в политику в качестве революционного агитатора, а с ноября и как член муниципалитета Жимо, то его подопечный и здесь, как ранее в Париже, лишь наблюдает за революцией, пусть даже с несомненной симпатией к ее принципам, но совершенно пассивно, не проявляя ни малейшего стремления принять в ней сколько-нибудь деятельное участие. Более того, загруженность Ромма общественными делами позволяет Попо больше времени уделять своей личной жизни. Письмо М. Тайан конца сентября 1790 г. показывает, сколь разные интересы определяли поведение учителя и ученика:

Ты знаешь, моя дорогая подруга, заговорили о том, чтобы избрать г-на Ромма депутатом. Такой выбор сделал бы честь патриотам. Народ получил бы в его лице ревностного защитника. В ожидании того момента, когда его голос зазвучит с трибуны, он пользуется им для просвещения сограждан. Каждое воскресенье он собирает вокруг себя множество крестьян, которым читает газеты и объясняет новые законы. Я присутствовала на нескольких таких встречах и была удивлена тишиной, в коей они проходят, и вниманием, с которым его слушают. Священники и дворяне высмеивают эти собрания. Они приписывают г-ну Ромму такие амбиции, каковых у него в действительности нет. Они не верят, что он творит добро ради самого добра.

Г-н Граф, пока его гувернер разглагольствует перед обитателями Жимо, пользуется моментом, чтобы развлекаться с юными селянками. Маблот мне говорила, что он обнимает и целует ее всякий раз, как они остаются наедине. Он не осмеливается на подобную вольность со мной, но смотрит на меня такими глазами, что мне становится страшно. Он очень изменился со времени предыдущего приезда. Теперь это уже не ребенок, с которым можно играть, не опасаясь последствий[784].

Корреспонденция М. Тайан позволяет также по-иному, нежели это было сделано в ряде исторических работ, осветить историю с похоронами швейцарца Клемана, служившего у Строганова. Вот, например, как интерпретировал этот эпизод великий князь Николай Михайлович:

Преданный слуга молодого графа, Клеман, серьезно заболел и умер. Верного спутника многих лет не стало. Ромм не допустил к ложу умирающего священника, и Клеман скончался без утешения религии. Даже похороны были гражданские. Слугу похоронили в саду Роммовского домика <…> Весть об этих похоронах проникла в Париж, а оттуда дошла и до России. Конечно, это овернское «событие» вызвало в Петербурге больше удивления, чем негодования. Подпись русского графа, вместе с его псевдонимом, была обнаружена, а доверие графа А.С. Строганова к гувернеру его сына окончательно поколеблено[785].

М. де Виссак также придал гражданским похоронам Клемана характер антирелигиозной демонстрации[786]. В действительности же, как можно понять из писем М. Тайан, дело обстояло гораздо проще. Уроженец Женевы, Клеман принадлежал к протестантскому вероисповеданию, из-за чего местный кюре и не разрешил похоронить его на католическом кладбище. Ну а поскольку протестантских кладбищ в окрестностях не было, Ромм и Строганов приняли решение устроить погребение в саду, напротив дома матери Ромма[787]. До сих пор в муниципалитете Жимо хранится книга записей за 1790–1791 гг., где зафиксировано официальное разрешение властей на захоронение покойного подобным образом. Акт скреплен подписями мэра, муниципальных должностных лиц, местных нотаблей, а также Ж. Ромма, «Поля Очера», А. Воронихина, Дюбрёля, Ж.-Б. Тайана, всего 20 человек[788]. Тем самым организаторы похорон постарались придать церемонии максимально легальный характер, дабы, насколько это возможно, компенсировать вынужденное отступление от ее традиционного порядка. Иначе говоря, о какой-либо антирелигиозной демонстрации не было и речи. Однако необычный характер похорон все же не мог не привлечь внимание и удостоился заметки в Chronique de Paris: «Г-н Ромм, живущий ныне в Риоме, потерял слугу-протестанта, к коему был весьма привязан. Он поместил его тело в полном облачении на парадном ложе; все двери дома были открыты; в полном же облачении он похоронил его в своем саду, поместив ему под голову Аугсбургскую библию, а в руки вложив Декларацию прав»[789].

* * *

Существовала, впрочем, и такая область политики, к которой юный Строганов неизменно сохранял самый живой интерес. Его письма к отцу показывают, что и в Оверни, как прежде в Париже, он жадно ловил вести о международных делах России, и прежде всего о ее войнах с Турцией и Швецией. Так, 5/16 сентября Павел писал: «Я узнал с превеликою радостию, что Россия помирилась с Швециею, и весьма желаю, чтоб она также помирилась с турками»[790]. А вот строки из его послания от 4 ноября:

Я читал здесь в ведомостях, что было в Петербурге великое празднество на случай мира, заключенного со Швециею, и всегда с удовольствием слушаю, что радуются для одно [sic] примирения. Я ето больше люблю, нежели радования, которых иногда делают для одной победы, в которой по большой части побеждающий теряет столько же, сколько и побежденный. Я слышал также, что помирились с турками, что весьма желательно[791].

В начале ноября, после трех месяцев отсутствия вестей из России относительно будущей судьбы юного Строганова, до Риома дошли первые отголоски реакции русских властей на действия Ромма и его ученика. Эти тревожные новости поступили из Страсбурга от Демишеля, который поселился там в 1789 г. после возвращения из Петербурга. 27 октября он сообщил Ромму, что встретил знакомого гувернера, получившего накануне из России письмо от друга, где говорилось следующее:

Один француз, имя которого я забыл и который путешествовал с молодым графом Строгановым, был здесь всеми уважаем, но теперь его весьма порицают за поступок, предпринять каковой он заставил своего ученика, а именно подписать вместе с другими русскими обращение к Национальному собранию, дабы получить место на трибунах в день праздника национальной федерации. Говорят даже, что, если слухи подтвердятся, молодой граф не сможет вернуться в Россию: сей шаг вызвал крайнее недовольство Двора[792].

Сообщение Демишеля о возможности запрета молодому Строганову въезда в Россию побудило того ответить пространным письмом, выдающим крайнее смятение чувств юноши. Указанный документ был полностью опубликован великим князем Николаем Михайловичем[793], что избавляет меня от необходимости вновь приводить его здесь целиком. Отмечу лишь, что послание обильно насыщено риторикой, характерной для революционной эпохи, в чем, несомненно, сказалось влияние той среды, в которой юноша вращался на протяжении предыдущих полутора лет. Тут и гневные тирады против «деспотизма», и прославление «народа, поднявшего знамя свободы». Более или менее конкретный характер носит лишь тот фрагмент письма, где Павел подводит итог своей деятельности в период революции:

Вы сообщаете в своем письме, что меня обвиняют в подписании вместе с несколькими другими русскими обращения к Национальному собранию с запросом о получении места на трибунах во время праздника Федерации 14 июля, и добавляете, что, ежели сие подтвердится, мне запретят вернуться в Россию. Ничего подобного не было: я узнал об этом обращении только тогда, когда его зачитали у решетки Национального собрания. [Зачеркнуто: Правда, у меня была мысль посетить этот комитет иностранцев, но она не получила никакого продолжения.] Если хотят использовать подобный предлог, не имея другого, то недостатка в таковых нет: я – член Якобинского клуба; я дважды участвовал в депутациях у решетки Национального собрания, а именно с [нрзб.][794], которые дали клятву [нрзб.]; почти каждый день я присутствовал на заседаниях Национального собрания, вел там записи, и в остальном мое поведение во время революции достаточно ясно свидетельствует о моем образе мысли. Итак, если кто-то непременно хочет меня обвинить, для этого нет недостатка в фактах. Но я не боюсь ничего, так как мои намерения чисты. Я никоим образом не являюсь мятежником, но люблю справедливость и принимаю ее сторону везде, где только нахожу[795].

Несмотря на крайне нервный, напряженный тон этой своего рода исповеди Попо, поступки, в которых он признается, были на самом деле совершенно безобидны в политическом плане. Депутации «Общества клятвы в Зале для игры в мяч», в которых он, очевидно, принимал участие, не преследовали какой-либо конкретной политической цели, а носили преимущественно мемориальный характер. Членом Якобинского клуба он, как мы знаем, был чисто номинальным и всего в течение нескольких дней. Присутствие же на трибунах Национального собрания при всем желании едва ли возможно отнести к политической деятельности. По сути, «исповедь» Павла Строганова полностью подтверждает то представление о нем как о сочувствующем революции наблюдателе, которое возникает в результате изучения других источников, относящихся к этому периоду его жизни. Для характеристики собственного политического кредо молодого Строганова ключевой, по моему мнению, является следующая фраза, венчающая приведенный выше фрагмент послания Демишелю: «В письме, которое я с частной оказией отправил отцу и где соответственно мог ему открыться, я сообщил, как я восхищаюсь Революцией, но в то же время дал ему знать, что полагаю подобную революцию непригодной для России»[796].

* * *

Впрочем, пугающие прогнозы не сбылись: никто не собирался отлучать Павла Строганова от России, напротив, ему предписывалось вернуться на родину. 12 ноября в Страсбург прибыл Новосильцев, о чем Демишель двумя днями позже известил Ромма, как и о предрешенном отъезде Попо в Россию[797]. Получив эту весть, Ромм и его ученик направились в Париж навстречу Новосильцеву. Расставание стало нелегким испытанием и для учителя, и для ученика. Хотя их отношения складывались порой весьма непросто, все же за те почти двенадцать лет, что воспитатель и его подопечный провели бок о бок, они крепко привязались друг к другу. Однако Павел не мог допустить и мысли о том, чтобы, оставшись, нарушить свой сыновний и гражданский долг. В начале декабря, уже на пути в Россию, он написал отцу из Страсбурга: «Я получил ваше письмо, и не без печали в нем читал, что мне надобно разстаться с господином Ромом после двенадцатигодового сожития, но сие повеление сколь ни тягостно для меня, вы не должны сумневаться о моем повиновении и будте уверены, что все пожертвую, когда надобно будет исполнить ваши повеления»[798].

И Ромм, надо отдать ему должное, поддерживал воспитанника в этой решимости. В первых числах декабря Новосильцев и младший Строганов покинули Париж. Пока путешественники добирались до границы, Павел и оставшийся в Париже Ромм еще продолжали обмениваться письмами[799]. Однако их дороги уже разошлись навсегда…

Отколе Телемак к нам юный вновь явился

Прекрасен столько же и взором и душей?

Я зрю уже, что ток слез радостных пролился,

Из нежных отческих Улиссовых очей!

Се юный Строганов, полсвета обозревший,

В дом ныне отческий к восторгу всех пришел;

Граф юный, трудности путей своих презревший,

Родителя в дому во здравии обрел.

А что же Мантор с ним уж более не зрится?

Как Фенелонова Минерва он исчез,

Так баснь сия во яве совершится

И Телемаковых достоин будет слез[800].

Эпилог

Как сложились судьбы наших героев после расставания? И каким образом повлияли на их дальнейший жизненный путь проведенные вместе годы?

В отношении Жильбера Ромма ответить на эти вопросы не составляет большого труда: его последующая недолгая жизнь перед нами как на ладони. Последние ее четыре с половиной года – а именно столько ему еще было отмерено – он как заметный публичный деятель провел на виду. Его слова и дела на завершающем отрезке биографии получили подробное освещение в многочисленных трудах историков, и прежде всего в монографии А. Галанте-Гарроне. Опираясь на собранные ими сведения, можно констатировать, что до конца своих дней Ромм следовал именно той стезей, которую избрал в 1789 г.

Это была стезя революционера, разрушавшего Старый порядок, – тот самый Старый порядок, при котором все начинания Ромма окончились крахом. Мы видели: за пять лет, проведенные в осаде «республики наук», он ни на йоту не приблизился к тому, чтобы стать ее «гражданином» и получить заветное звание ученого, сулящее престиж и достаток. Правда, добивался он его не научными изысканиями, а при помощи протекции сильных мира сего (как выяснилось, недостаточно сильных), но ведь, в конце концов, существовал тогда и такой путь проникновения в «республику наук»; не Ромм его придумал, и не все, кто в нее попадал, были Лапласами. Тем не менее на этом пути Ромм не преуспел. Как не преуспел он и на педагогическом поприще. Вступая на него, он лелеял честолюбивую мечту «сделать человека» из своего ученика, а точнее, превратить его в подобие книжного Эмиля, порожденного фантазией Руссо, но вместо этого несчастному гувернеру пришлось на протяжении нескольких лет вести изматывающую борьбу со своим воспитанником, упорно не желавшим становиться воплощением идеала. Возможно, Ромм мог бы снискать себе известность публикацией путевых заметок, как это сделал когда-то Ж. Шапп д’Отрош, ведь маршруты путешествий риомца были гораздо сложнее и разнообразнее, чем у пресловутого аббата. Но для успеха здесь требовалось легкое перо, которым Ромм с его странной ненавистью к изящной словесности никоим образом не обладал. Он был вынужден прервать находившуюся на взлете свою масонскую карьеру, а миссия тайного агента – одна из наиболее неясных страниц его биографии – похоже, не получила продолжения. Иначе говоря, ни по одному из опробованных им направлений деятельности приемлемых перспектив не просматривалось.

Все изменила революция. Она разрушила прежнюю систему ценностей, в рамках которой Ромм неизменно оказывался в неудачниках. В системе революционных координат те таланты, что ранее позволяли их обладателям продвигаться в традиционных сферах общественной жизни – государственном управлении, коммерции, науке, искусстве, – утратили былое значение, а наивысшим достоянием стали воля к борьбе, непримиримость к врагам революции, готовность зайти как можно дальше в разрушении старого уклада жизни и в стремлении к умозрительному идеалу. Ко всему этому Ромм был готов. Он с юных лет воспитывался в янсенистском духе, которому были присущи ярко выраженное дуалистическое восприятие мира как арены борьбы добра и зла, моральный ригоризм и враждебность к инакомыслию. Неудивительно, что он органично воспринял дихотомическое мировидение революционного сознания, делившего нацию, да и все человечество, на два противоположных полюса: лагерь революции («свободы», «народа») и лагерь контрреволюции («деспотизма», «аристократии»). Хотя во взрослые годы у Ромма сформировалось сначала достаточно скептическое, а во время революции и воинствующе негативное отношение к католической религии, он до конца своих дней сохранял впитанный едва ли не с молоком матери моральный ригоризм янсенистского закала. Его не страшила борьба, и он не испытывал жалости к тому обществу, которое предстояло разрушить, ведь там его уделом была лишь череда рухнувших надежд. К участию в революции Жильбер Ромм был подготовлен всей своей предыдущей жизнью. Книгу о нем А. Галанте-Гарроне открыл словами Лазара Карно: «Революционерами не рождаются, революционерами становятся»[801]. С этим трудно не согласиться, хотелось бы лишь добавить: «становятся до революции».

Расставание с учеником, с которым они вместе провели около двенадцати лет и к которому учитель, несмотря на все сложности в их взаимоотношениях, был по-своему привязан, глубоко опечалило Ромма, однако он недолго предавался унынию и, по определению Миет Тайан, «душой и телом отдался общественному делу»[802]. Еще до того как навсегда расстаться со своим подопечным, 14 ноября 1790 г., Ромм был избран в муниципалитет коммуны Жимо. Отъезд же Попо избавил его от заботы о воспитаннике и полностью развязал руки для занятия политикой. Бывший гувернер принимал энергичное участие в работе местной администрации, занимался благотворительностью, на протяжении многих месяцев вел революционную пропаганду среди крестьян. Из политически сознательных селян он сформировал «Братское общество» Жимо, от имени которого выступал на страницах газеты Feuille Villageoise с пропагандой революционных идей[803]. Его активность не осталась незамеченной, и в сентябре 1791 г. земляки избрали его депутатом Законодательного собрания.

В Собрании Ромм примкнул к левому крылу и, судя по письмам на родину, охотно поддерживал действия, направленные на расшатывание существующего строя. Правда, не будучи уверен в своих ораторских способностях, сам он избегал без крайней необходимости выступать на общих заседаниях. Один из таких исключительных случаев имел место 19 мая 1792 г., когда Ромм поднялся на парламентскую трибуну, чтобы заявить решительный протест против ареста мировым судьей трех левых депутатов. Главным же центром приложения его усилий был парламентский Комитет общественного образования, где Ромм оказался наиболее активным помощником Кондорсе в разработке плана национального образования. Немало времени он – по-прежнему как зритель – проводил и в Якобинском клубе.

Избранный в сентябре 1792 г. в Конвент, Ромм занял место среди деятелей Горы (группировки «левых» депутатов, сидевших на верхних скамьях зала), то есть стал монтаньяром. Первое время, правда, он не конфликтовал и с противостоявшей Горе группировкой жирондистов, тщетно пытаясь примирить их с монтаньярами. Однако после процесса над королем, где Ромм решительно высказался за казнь, он занял враждебную позицию по отношению к жирондистам.

В Комитете общественного образования Ромм продолжал работать над планом Кондорсе (сам Кондорсе ушел в конституционный комитет) и в декабре 1792 г. выступил в Конвенте с большим докладом о принципах будущей системы национального образования. Впрочем, еще до того как разработка этой новой системы была завершена, он активно способствовал разрушению старой и выступил инициатором закрытия целого ряда учебных заведений, объявленных им «рассадниками аристократизма».

В апреле 1793 г. Ромм входил в Комиссию шести, занимавшуюся подготовкой Декларации прав для новой Конституции, и сделал на эту тему большой доклад, который, однако, был весьма критично принят основной массой депутатов. Расстроенный неудачей, Ромм вышел из Комиссии.

В мае 1793 г. его вместе с рядом других депутатов отправили в миссию к армии Шербургского побережья. Накануне отъезда, 3 мая, Ромм официально оформил свое членство в Якобинском клубе, 6-го получил паспорт для поездки, а 9-го отбыл в Нормандию. Месяц прошел в работе по организации обороны северного побережья и формированию революционных обществ в местных коммунах.

В начале июня до Нормандии докатилась весть о восстаниях в Париже 31 мая и 2 июня, в результате которых Конвент под давлением вооруженной толпы пошел на изгнание депутатов-жирондистов. В департаменте Кальвадос, как и в ряде других мест, поднялось движение протеста против нарушения парижанами неприкосновенности национального представительства. В Канне формировались отряды добровольцев для похода на столицу. 9 июня повстанцы захватили находившихся в миссии членов Конвента Ромма и Приёра (из Кот-д’Ор), объявив их заложниками безопасности арестованных в Париже депутатов. Из Канна, куда их переправили под стражей, Ромм и Приёр обратились к Конвенту с просьбой… узаконить свой статус заложников и заявили, что восставшие руководствуются патриотическими мотивами. Тем самым оба пытались предотвратить репрессии и против арестованных в Париже депутатов, и против нормандских республиканцев, поднявших оружие в их защиту. Когда в Конвенте получили это письмо, было высказано предположение, что Ромм написал его под принуждением. И тогда Ж. Кутон произнес легендарную фразу, охотно повторявшуюся потом всеми биографами риомца. Повторим ее и мы: «Ромм останется свободным даже под жерлами всех орудий Европы». Впрочем, никто в Ромма не целился, оба заложника содержались в хороших условиях и, после того как восстание было подавлено центральными властями, 29 июля невредимыми вышли на свободу.

Вернувшись в Конвент, Ромм возобновил работу в Комитете общественного образования. Он развил и дополнил план Кондорсе по созданию системы национального образования, однако когда Ромм представил свой проект Конвенту, большинство депутатов его предложения отвергло, сочтя их недостаточно демократичными.

Более плодотворными оказались усилия по разработке нового, революционного календаря, в которой Ромму принадлежала ведущая роль. 5 октября 1793 г. этот календарь был узаконен Конвентом. Правда, ложкой дегтя для Ромма стало то, что ему не удалось добиться утверждения своего варианта наименования отдельных дней: проявившийся в этих наименованиях ярко выраженный морализаторский настрой риомца не встретил понимания у коллег. Обсуждение приобрело довольно курьезный характер. Вот как описывает данный эпизод А. Галанте-Гарроне:

Ромм настаивал тоном моралиста, как всегда, несколько нудным и педантичным: «Нужно, чтобы каждый день напоминал гражданам о революции, сделавшей их свободными, и чтобы их гражданские чувства оживали при виде этого красноречивого перечня [дней календаря]». Конвент, по-видимому, уставший от дискуссии, свернул ее, согласившись с принципом моральных наименований. Но когда Ромм тут же стал зачитывать предлагаемый вариант, начав: «Первый день – день супругов», – Альбит прервал его под хохот и аплодисменты всего Собрания: «Так ведь каждый день – это день супругов». Этой реплики оказалось достаточно, чтобы похоронить проект моральных наименований[804].

Ромма подняли на смех, и только что принятый декрет был отменен. А через 15 дней Конвент проголосовал за предложенные П.Ф.Н. Фабром д’Эглантином наименования, связанные с природными явлениями и сельскохозяйственными работами.

Следующим важным этапом революционной деятельности Ромма стала его миссия на юго-запад Франции, куда он отправился 23 февраля 1794 г., или, по изобретенному им же календарю, 5 вантоза II года Республики. В течение шести месяцев, проведенных в Дордони и прилегающих к ней департаментах, Ромм занимался организацией производства на военных мануфактурах, в чем ему, очевидно, помог опыт посещений аналогичных предприятий России и Франции в его бытность гувернером.

Политическое содержание миссии Ромма составляли массовые «чистки» революционных обществ, откуда по его требованию решительно изгонялись, невзирая на личные достоинства, люди, ранее принадлежавшие к дворянству или духовенству. Повсюду, где появлялся этот представитель Конвента, он вел активную антирелигиозную пропаганду, провоцируя на местах все новые всплески движения дехристианизации, уже давно сошедшего на нет в центре страны.

В своей глухой провинции Ромм не был затронут сотрясавшими Париж политическими кризисами, которые привели поочередно к гибели эбертистов, дантонистов и робеспьеристов. Когда 4 вандемьера III года (25 сентября 1794 г.) он вернулся в Париж, то обнаружил себя уже в другой стране. За два месяца, прошедшие после свержения Робеспьера, процесс «выхода из Террора»[805] все быстрее набирал ход, и Ромму предстояло теперь найти свое место в новой ситуации. Его отношение лично к Робеспьеру еще до Термидора трудно назвать симпатией, скорее это была даже антипатия. Однако Ромм разделял принципы созданного Робеспьером революционного правления, а потому, вернувшись из миссии, занял место в поредевших рядах сторонников этого уходящего в прошлое режима, демонтаж которого день ото дня шел все активнее. Ромм не только вошел в группу последних монтаньяров, называвшуюся «Вершиной», но и стал одним из лидеров этой некогда доминировавшей в Конвенте «партии», которая теперь отступала с боями, сдавая одну позицию за другой. В этих «арьергардных боях» Ромму отныне принадлежала одна из ведущих ролей.

Именно тогда он прервал, наконец, свое многолетнее молчание в Якобинском клубе и в последние недели его существования перешел из категории вечных зрителей в категорию ораторов. Но дни Клуба были уже сочтены, хотя Ромм своим выступлением в Конвенте 25 вандемьера (16 октября 1794 г.) и попытался предотвратить его закрытие.

Столь же безнадежной была фактически взятая на себя Роммом миссия защитника Ж.Б. Каррье, бывшего «проконсула» в Нанте, организатора массовых убийств в период Террора. Выступив 21 брюмера (11 ноября) с докладом по итогам работы депутатской комиссии, занимавшейся расследованием деятельности Каррье, Ромм попытался найти для обвиняемого смягчающие обстоятельства и в чем-то даже оправдать его[806]. Спасти Каррье от трибунала и гильотины Ромму все же не удалось, но его позиция вызвала непонимание даже у риомских друзей и привела к разрыву отношений с графиней д’Арвиль, которая ранее вполне разделяла приверженность своего друга к идеалам Революции и Республики[807].

18 вантоза III года Республики (8 марта 1795 г.) Ромм совершил еще один странный поступок, вызвавший недоумение у его близких, – он женился. Удивлял не столько сам факт вступления в брак сорокапятилетнего холостяка, сколько то, как он это сделал. Ромм обратился к своей секции (первичной ячейке самоуправления в революционном Париже) с просьбой рекомендовать ему какую-либо вдову солдата, павшего за родину. Секция указала на двадцатипятилетнюю Мари-Мадлен Шолен, чей муж погиб при подавлении вандейского восстания, и Ромм вступил с ней в брак. Матери он объяснил: «Мой выбор определили не богатство, высокое происхождение или любовь»[808]. Похоже, последний мотив казался ему столь же предосудительным, как и два первых.

Ромм обещал представить родне молодую жену после завершения работы Конвента, но до того времени дожить ему было не суждено. 1 прериаля III года Республики (20 мая 1795 г.) в Париже вспыхнуло восстание жителей беднейших кварталов. Вооруженная толпа вторглась в Конвент, требуя хлеба и введения в действие Конституции 1793 года. Попавшему под горячую руку повстанцев депутату Феро отрезали голову и, водрузив на пику, поднесли ее председателю Собрания. На несколько часов работа национального представительства была парализована. К вечеру, когда уставшим депутатам, находившимся внутри Конвента, стало казаться, что восстание окончательно победило, последние монтаньяры – члены Вершины – начали один за другим подниматься на трибуну с требованием принять декреты, по сути означавшие возврат к революционному правлению. Первым на трибуну взошел Ромм, чтобы призвать к освобождению из тюрем всех деятелей Террора, арестованных после свержения Робеспьера. Он предложил также объявить непрерывными заседания секций (дабы иметь возможность в случае необходимости вновь мобилизовать массы) и принять чрезвычайные меры по снабжению города продовольствием[809]. Под давлением толпы депутаты приняли внесенные им декреты, так же как и все то, что предлагалось другими членами Вершины. Но когда к ночи войска и национальная гвардия очистили зал от повстанцев, депутатское большинство отменило навязанные ему декреты и постановило арестовать их инициаторов. Те были взяты под стражу и отправлены в крепость Торо (Бретань).

20 прериаля арестованных вернули в Париж, и четыре дня спустя они предстали перед судом. 29 прериаля (17 июня 1795 г.) бывшие депутаты Ж. Ромм, Э.Д. Дюкенуа, И.М. Гужон, П.А. Субрани, Ж.М. Дюруа и П. Бурботт были приговорены к смерти за «подстрекательство». Узнав о приговоре, все шестеро «мучеников прериаля», как назовут их позднее, попытались покончить с собой при помощи двух заранее припрятанных ножей. Поочередно каждый наносил себе удар клинком, вынутым из тела уже павшего товарища. Ромм, Дюкенуа и Гужон умерли на месте, а еще дышавших Субрани, Дюруа и Бурботта все же казнили на гильотине.

Эта трагическая смерть, вызывавшая в памяти образы легендарных античных героев, подняла «мучеников прериаля» в глазах современников и потомков до уровня крупнейших фигур революционной эпохи. Если в период господства Горы ни один из шести не принадлежал к ее лидерам, а был, можно сказать, рядовым солдатом революции, скромно и старательно выполнявшим порученное ему дело, то в тот момент, когда от осыпавшейся Горы оставалась одна лишь Вершина, их гибель означала конец некогда всемогущей «партии» и завершение целой главы революционной истории.

Отблеск этой трагической кончины ретроспективно пал на всю предшествующую жизнь «последних монтаньяров». Каждый ее эпизод отныне казался исполнен скрытого смысла, так или иначе связанного с ярким финалом. А поскольку жизнь Ромма была как никакая другая богата событиями, в которых можно было искать этот скрытый смысл, именно его фигура из всех «мучеников прериаля» на протяжении последующих двух столетий привлекала к себе наибольшее внимание. В свете последующей героической гибели каждому этапу его земного пути придавалось и придается особое значение: и любви к наукам, и воспитанию им наследника богатейшего аристократического рода, и экзотической поездке в далекую, загадочную Россию. Авторы, пишущие о Ромме, до сих пор, за редким исключением, исходят из имплицитного убеждения, что человек, сумевший столь ярко окончить свою жизнь, должен был и прожить ее не менее ярко, а потому «по умолчанию» предполагают у него наличие неких скрытых талантов и пока еще не оцененных достижений в тех сферах деятельности, к которым он прилагал свои усилия: математике, педагогике, естественных науках.

Однако, восстанавливая по документам ход его жизни, трудно избавиться от мысли, что все же наиболее ярким эпизодом его биографии была именно героическая смерть. Более того, она стала логичным финалом его революционной карьеры. Ромм бросился в революцию очертя голову и пожертвовал ради нее тем благосостоянием, которое обеспечивало ему место гувернера. Однако революция дала ему нечто гораздо более важное, чем достаток. В борьбе, в разрушении старого общества он нашел свое истинное призвание, обнаружив, что именно к этому виду деятельности лучше всего подготовлен всей своей предшествующей жизнью. Это был реванш за несбывшиеся надежды и неудачи прошлых лет. В революционной стихии Ромм чувствовал себя как рыба в воде и, похоже, был по-настоящему счастлив в эти последние шесть лет своего земного пути. Но период разрушения рано или поздно должен был закончиться, наступала пора собирать камни. После Термидора революция вступила в созидательную стадию[810]. Мог ли Ромм обрести себя в новой ситуации? Гадать – дело неблагодарное, но если вспомнить все его не слишком удачные попытки еще до революции преуспеть в разных сферах деятельности, а затем уже во время революции внести какой-либо позитивный вклад в ее законодательство, то на подобный вопрос трудно ответить положительно.

Время разрушения подошло к концу, с ним истекло и время Ромма.

* * *

А как годы «необычного союза» повлияли на Павла Строганова?

Ответить на этот вопрос в отношении ученика значительно сложнее, нежели в отношении учителя. Ромм к моменту вступления в должность гувернера был уже взрослым, сложившимся человеком, а потому опыт последующих лет мог его, безусловно, обогатить, но едва ли в корне изменить. Павел же собственно и сформировался как личность именно в те двенадцать лет, что провел со своим наставником. А потому вопрос о влиянии «в целом», без конкретизации, едва ли вообще имеет смысл: по большому счету, вся последующая жизнь Павла Александровича так или иначе проходила под знаком полученного им в детстве воспитания. Поэтому точнее было бы сузить вопрос и ограничиться рассмотрением влияния опыта «необычного союза» на Павла Строганова как политического деятеля, благо, что в этом качестве он сыграл далеко не последнюю роль в российской истории.

Но и при такой, более узкой, постановке вопроса говорить об ученике труднее, чем об учителе. Политическая деятельность Ромма как депутата Законодательного собрания и Конвента носила преимущественно публичный характер. Чтобы добиться принятия решений, которые казались ему оптимальными, он должен был убедить коллег в правильности своего видения ситуации и соответственно ознакомить со своими взглядами. Ну а поскольку такие выступления имели место на открытых заседаниях, протоколировались и публиковались, сегодня мы обладаем достаточно обширным материалом для того, чтобы судить о политических воззрениях Ромма периода революции.

Политическая жизнь России, напротив, публичного характера не носила, решения принимались при закрытых дверях, а сопровождавшие этот процесс дебаты, ежели таковые вообще имели место, не всегда находили отражение в письменных источниках. Пиком же политической карьеры Павла Строганова и вовсе было участие в Негласном комитете, неофициальном совещательном органе при императоре, где Александр I под покровом тайны обсуждал будущие реформы со своими «молодыми друзьями». Деятельность Негласного комитета была настолько закрытой, что специалисты по русской истории не пришли к единому мнению даже о том, когда он закончил свое существование – в 1803 или 1805 г.[811]

Не можем мы, как сделали ранее в отношении Ромма, и опереться на работы предшественников, ибо до сих пор практически единственным специальным исследованием биографии Павла Строганова остается уже не раз упоминавшаяся книга великого князя Николая Михайловича. Она же, как мы могли убедиться, представляет ценность прежде всего благодаря опубликованным в приложении документам, тогда как сведения, изложенные самим ее автором, нуждаются в постоянной перепроверке.

Тем не менее ситуация не безнадежна. Хотя Строганову и не приходилось публично добиваться принятия тех или иных государственных решений, у него, однако же, тоже имелась своя аудитория, обращаясь к которой он стремился направить политическое развитие России по наиболее оптимальному, на его взгляд, пути. Эту «аудиторию» составлял один-единственный человек – наследник престола, а затем император Александр Павлович. Подружившись с ним еще в середине 1790-х гг., Строганов до самого восхождения Александра на трон и даже некоторое время спустя старался привить ему свои политические воззрения, которые соответственно излагал в предназначенных для него записках и мемуарах. О политических взглядах Строганова того периода мы можем также узнать из его автобиографии «История моей жизни», недавно изданной петербургским историком М.М. Сафоновым. Это сочинение об истоках реформ начала царствования Александра I Строганов стал писать в 1803 г., с тем чтобы оно было опубликовано уже после смерти всех участников событий, но так и не завершил.

Опираясь на указанные тексты, мы и попробуем разобраться в том, как на политические взгляды Павла Строганова повлиял опыт «необычного союза».

По возвращении из Парижа Строганов поселился в своем родовом имении под Москвой. Если власти за ним и приглядывали (что предположить, в общем-то, логично, принимая во внимание ту репутацию, которую создали ему его французские приключения), то контроль этот был настолько относителен, что не препятствовал даже переписке Павла с французами. Однако с Роммом бывший ученик связей не поддерживал. Именно на это попенял ему Ж. Демишель в письме от 17 марта 1792 г.: «Разве поставили бы Вам в вину, если бы Вы осмелились сообщить человеку, который принес ради Вас величайшие жертвы и чьи принципы, чье бескорыстие Вам хорошо известны, что Вы ему признательны, по-прежнему его любите и никогда не забудете»[812].

Но молодой граф, очевидно, не внял его просьбам. Во всяком случае, в личных архивах ни Ромма, ни Строганова нет никаких следов их дальнейших контактов. Что было тому причиной? Опасался ли Павел навлечь на себя, а может, и на отца, высочайшее неодобрение? Или, вырвавшись из среды экзальтированных приверженцев революции, он со временем избавился от чрезмерного энтузиазма, обусловленного их влиянием, и по-новому взглянул на пережитое во Франции и, в частности, на свои непростые отношения с наставником? Возможно и то, и другое.

Зато в самой Франции легенда о «графе-якобинце» продолжала жить. Менее чем через год после того, как Ромм покончил с собой в числе других «мучеников прериаля», по Парижу поползли слухи, что он все же остался жив и скрывается в России у бывшего ученика[813]. Желая проверить достоверность этих слухов, графиня д’Арвиль обратилась к Павлу с письмом: «Успокойте мать вашего несчастного друга, сообщив ей, что он жив, если сие, конечно, действительно так»[814]. Но слухи так и остались слухами. Жизнь Строганова не была потревожена появлением его учителя. Юный граф вел в своих владениях тихую размеренную жизнь. Вскоре он женился на княжне Софье Владимировне Голицыной. В 1795 г. у них родился сын Александр[815].

В автобиографии П.А. Строганова нет точного указания на то, когда он впервые встретился с великим князем Александром Павловичем. М.М. Сафонов датирует это событие началом 1795 г.[816] В тот момент будущий император, которому шел всего лишь восемнадцатый год, переживал нелегкий период. В декабре 1794 г. его учителю, швейцарцу Ф.С. Лагарпу, было предписано покинуть Россию (что тот и сделает в мае 1795 г.). За проведенные вместе 11 лет Лагарп оказал большое влияние на мировоззрение юноши, воспитав его в духе уважения к республиканским ценностям и к идеалам Французской революции[817]. Лишившись старшего друга и наставника, Александр настойчиво искал единомышленников, с которыми он мог бы столь же откровенно делиться своими тайными мыслями и политическими симпатиями. Одним из тех, кому Александр счел возможным довериться, был молодой Строганов. Восемь лет спустя Павел Александрович так описал их первый разговор:

Эта репутация [ «якобинца»] шла впереди меня, из-за чего после возвращения [из Франции] на меня смотрели почти как на диковинного зверя. Идеи ли, вызревавшие в голове у великого князя, или тот интерес, который вызывает к себе все необычное, своего рода тяга к новизне, или некое душевное влечение, а может, понемногу и все это вместе взятое привлекло ко мне внимание великого князя, и тут же на проходившем у него балу он мне открылся. Он был совсем юным и лишь недавно вступил в брак с нынешней императрицей. Его взгляды были довольно незрелыми и отличались тем несовершенством, каким обладают политические убеждения молодого восемнадцатилетнего человека, который их еще совсем не переварил. Он мне чистосердечно признался, что является восторженным поклонником Французской революции и тех усилий, которые предпринимает народ для завоевания свободы, что он якобинец и в этом не одинок, а имеет друзей, разделяющих его взгляды. Это были люди низкого положения: один из них, о ком он мне сообщил, оказался его английским камердинером, молодым человеком, с кем они вместе росли. Он [великий князь] мне сказал, что надо придумать, как отличать своих, и носить для этого особый тайный знак. Мы говорили обо всякой ерунде, да в подобном случае ни о чем другом говорить и невозможно. Но, вернувшись домой, я нашел Новосильцева и все ему рассказал. Мы не могли не задуматься о будущем, о пользе, которую отсюда можно извлечь, и в то же время об опасностях, каковые неизбежно последуют, если оставить всё без сдерживающего и направляющего влияния. Так мы договорились не выпускать всего этого из виду и постараться извлечь пользу[818].

Как видим, двадцатидвухлетний Строганов, сам человек еще очень молодой, оказался весьма далек от революционного энтузиазма юного Александра и воспринял его откровения крайне настороженно. А ведь прошло лишь немногим более четырех лет с тех пор, как Павел покинул революционную Францию и расстался с Роммом. Размышляя об истоках столь опасного, на его взгляд, увлечения великого князя, Строганов проводит аналогию со своей ситуацией и в обоих случаях подчеркивает влияние на незрелых юношей их революционно настроенных наставников:

Французская революция и те первые идеи свободы, что начали тогда распространяться по Европе, вскружили, как известно, голову не одному человеку, оказавшемуся из-за этого во власти всевозможных заблуждений. Среди них был и Лагарп, наставник великого князя Александра, ныне императора. Мой также был из их числа. Известно, к какому печальному концу привела его эта экзальтация – концу, которого никто из поверхностно знавших его людей не мог предполагать из-за той солидности суждений, каковую он часто выказывал. Лагарп своими уроками без всякого злого умысла посеял семена, которые под более или менее прямым воздействием различных факторов привели в дальнейшем к событиям, свидетелями коих мы являемся[819].

Справедливости ради заметим, что Строганов преувеличил революционизирующее влияние Лагарпа на своего ученика. Если тот и привил Александру интерес к Французской революции, то в отношении российской политики всегда призывал его к осторожности. Разумеется, Строганов не мог знать о таких нюансах их взаимоотношений и просто спроецировал события своей жизни на ситуацию великого князя. Развивая эту аналогию, Строганов рассказывает о собственном опыте революционного воспитания:

Во время пребывания во Франции я был свидетелем первых шагов революции. Юноша легко может поддаться экзальтации, особенно если является воспитанником восторженного человека. Таков был и мой случай. Мы не оставались бесстрастными зрителями того, что ежедневно происходило перед нашими глазами на трибунах Национального собрания. Когда я находился в Риоме, в Оверни, секретарство в патриотическом обществе, просвещение народа по воскресеньям в деревне поблизости от этого города, необычные похороны моего лакея, скончавшегося после праздника в ознаменование клятвы в Зале для игры в мяч, и т. д., и т. п. не остались незамеченными нашим посланником, которого я не видел. Он отправил об этом донесение двору. Оно дошло, и всё, как обычно, преувеличили. Меня сочли самым отъявленным якобинцем, какой только может быть, и обязали отца отправить за мною посыльного. Эту обязанность возложили на Новосильцева. Меня считали настолько охваченным заразой, что открыто заключали пари на то, что я не вернусь и его миссия окажется напрасной. Однако я вернулся, как правильно предполагалось, и с того времени мы с Новосильцевым тесно связаны[820].

Хотя приведенный фрагмент никаких новых для нас фактов и не содержит, он интересен самим тоном повествования. Павел рассказывает о своем опыте соприкосновения с революцией как о некой детской болезни, которой он когда-то переболел и от которой давно излечился. Причем такой взгляд был присущ ему не только в 1803 г., когда писались эти строки, но и в 1795 г., когда он познакомился с Александром Павловичем. Уже в момент своей первой встречи с будущим императором молодой Строганов воспринял его как человека, находящегося во власти той же «болезни», которая когда-то задела и его самого. Однако теперь сам Павел смотрел на подобное увлечение революционными идеями уже со стороны, критическим взглядом «врача», почему и решил на «консилиуме» с Новосильцевым обсудить способы «ухода» за «больным», позволяющие избежать осложнений.

Далее в автобиографии П.А. Строганова идет речь о возникновении кружка «молодых друзей» будущего наследника, куда кроме самого Павла и Новосильцева вошли также польский князь А. Чарторыйский и В.П. Кочубей, племянник графа А.А. Безбородко. Это сообщество единомышленников имело общую цель – «привести народ деспотического государства, в коем мы живем, к такому, где он наслаждался бы свободным строем»[821].

Любопытно, что из всех членов кружка наиболее радикальные взгляды имел не бывший «якобинец Очер», а великий князь Александр. О воззрениях будущего императора Строганов с откровенным неодобрением писал: «Идеи великого князя всегда тяготели к самым что ни на есть крайностям демократии, он желал сразу установить республику без какого бы то ни было потомственного дворянства. Необходимо было подвергнуть все это критике, показать ему, какие стадии надо пройти и какого образа действий придерживаться»[822].

Когда Александр Павлович после смерти Екатерины II обрел статус официального наследника престола, «молодые друзья» предприняли попытку «исцелить» его от революционных иллюзий, для чего Новосильцев во время коронационных торжеств в Москве представил Александру мемуар с изложением общих взглядов членов их кружка на будущее России. Сам документ не сохранился, но его целью, по словам Строганова, было «дать почувствовать [будущему] императору необходимость двигаться медленно, двигаться постепенно и не допускать потрясений»[823].

Поскольку этот шаг желаемого эффекта не принес, «консилиум» «молодых друзей» – а в описании Строганова они действительно напоминают врачей, дежурящих у постели больного, – придумал новое, «еще более эффективное» средство «повлиять на его [Александра] рассудок, дабы, так сказать, вложить ему в голову правильные идеи и обратить к пользе его благие намерения»[824]. Решено было обратиться за помощью к Лагарпу, чтобы тот своим авторитетом повлиял на бывшего ученика и внушил ему благоразумную умеренность. Письмо Лагарпу в ноябре 1797 г. повез Н.Н. Новосильцев.

Однако в 1798 г. Павел I подверг гонениям оппозиционно настроенных представителей придворных и армейских кругов. Под подозрением оказались и «молодые друзья» наследника, из-за чего Новосильцев предпочел задержаться в Англии. Весной же 1799 г. их кружок и вовсе прекратил свое существование, поскольку Чарторыйский и Кочубей тоже уехали за границу. Рядом с великим князем остался только Павел Строганов.

Именно он и сообщил Новосильцеву о том, что 12 марта 1801 г. Александр I взошел на престол. Один за другим «молодые друзья» потянулись в Россию. 18 апреля в Петербург прибыл Кочубей. 22-го они со Строгановым обсудили план дальнейших действий. Разделяя идею о необходимости проведения реформ сильным самодержцем, они сошлись во мнении, что главной задачей на текущий момент является укрепление власти императора[825].

Развивая и конкретизируя эту мысль, Строганов составил «Очерк системы, коей надо следовать в реформе управления империей»[826] и представил его царю. Преобразования, считал он, необходимы, но осуществление их ни в коей мере не должно «будоражить дух народа»: «Всякий преждевременный слух на сей счет не может иметь благих последствий; многообразие суждений, выносимых заинтересованными людьми, привело бы лишь к тому, что реализация [этих планов] производилась бы на основе ошибочных или, по меньшей мере, сомнительных идей, тогда как спокойствие, гарантируемое непроницаемой тайной, предоставило бы властям все возможности для осуществления своих проектов надлежащим образом»[827].

По мнению Строганова, подготовкой реформ должен заниматься специальный комитет под покровом глубокой тайны. Очевидно, такая мысль была навеяна автору «Очерка» опытом личного соприкосновения с событиями Французской революции. Уже тогда, воочию наблюдая ход народного движения и при всей своей симпатии к лозунгам начального этапа революции, он не разделял восхищения своего наставника активностью масс и в письмах отцу не раз отмечал, что желает скорейшей стабилизации. И, как мы помним, ни при каких обстоятельствах, даже в период наибольшего увлечения революционными идеалами, Строганов не хотел, чтобы Россия пошла по пути Франции.

Его представления о необходимых России преобразованиях несли на себе заметный след полученного им в юности образования под руководством Ромма с его математическим, систематизирующим умом и любовью к геометрически точным схемам. Основной смысл предложений автора «Очерка» может быть выражен словом «упорядочить». Он советовал тщательно исследовать «шестеренки и приводные ремни» государственной машины, дабы изъять неисправные детали и заменить более совершенными. Тем самым можно было бы по частям улучшить целое, не ломая его.

23 апреля состоялась встреча молодого императора со Строгановым, на которой они обсудили изложенные в «Очерке» идеи. Строганов вновь подчеркнул необходимость укрепления и упорядочения системы управления как непременного условия успеха преобразований в целом. Александр I с ним согласился и заметил, что административная реформа должна также включать в себя определение и обеспечение «прав гражданина». Однако относительно содержания этих прав собеседники во мнениях не сошлись. Характерно, что предложенная Строгановым формулировка отличалась большей умеренностью: «Каждый гражданин должен быть уверен в своей собственности и в неограниченном праве иметь возможность делать с ней все, что не наносит ущерба другим». Царь же счел нужным к данному определению добавить: «Ничто не должно мешать продвижению людей наверх по их заслугам». Строганов признал подобную идею в принципе правильной, но рискованной для практического применения, поскольку ее могли истолковать слишком широко[828].

По итогам встречи с Александром I Строганов составил ряд документов, в которых постарался максимально точно сформулировать для себя выраженные в этой беседе взгляды царя на реформу и конкретизировать дальнейшую программу действий «молодых друзей». Особо важным он счел то, что император, как ему показалось, полностью разделяет два его основных принципа: а) преобразования проводятся «сверху», волей самодержца; б) административная реформа предшествует всем остальным изменениям государственного строя[829].

Соответственно, в «Генеральном плане работы с императором над реформой» Строганов поставил себе задачу упрочить приверженность Александра этим принципам, особенно первому из них. В политических условиях, сложившихся после насильственного свержения Павла I, полномочия молодого самодержца были де-факто ограничены Государственным советом, где первую скрипку играли организаторы и исполнители переворота. Вот почему Строганов считал настоятельно необходимым сначала укрепить положение монарха в качестве единственно возможного источника любых изменений и уж затем заняться организацией работы тайного комитета по подготовке плана преобразований, первым из коих, по его мнению, должно было стать усовершенствование государственного аппарата: «Дабы реформа была хорошо исполнена, ее надо сначала произвести в сфере управления, все части которой должны быть приспособлены для того, чтобы обеспечивать неприкосновенность собственности и свободу делать все, что не наносит ущерба другим. В том, что касается последнего, то пределы, выход за которые наносит ущерб другим, должны быть очерчены законом, и все, что не запрещено, будет разрешено»[830].

Эту же мысль Павел Александрович повторил в мемуаре «О состоянии нашей конституции», где попытался конкретизировать содержание предстоящих реформ:

Текущие действия правительства должны быть согласованы с его конечной целью. Этой конечной целью является прочное обеспечение счастья нации. <…> Чем обеспечивается счастье людей? Счастье людей состоит в неприкосновенности их права собственности и свободы делать с нею все то, что не наносит вреда другим. Средство дать им сие благо – упорядочить систему управления. Гаранты подобного упорядочения системы управления – фундаментальные законы государства или, иначе говоря, конституция[831].

Таким образом, задачей реформ Строганов считал законодательное закрепление прав граждан и установление гарантий, позволяющих населению реально пользоваться ими.

По его убеждению, конституция должна включать в себя три основных компонента: определение прав, порядок пользования ими и гарантии. В России, полагал Строганов, существуют, по крайней мере частично, два из них – права дворян и мещан, а также порядок пользования ими, закрепленные в жалованных грамотах. Правда, отсутствие гарантий в значительной степени обесценивает последние. Права же крестьян вообще никоим образом не обеспечены. Исправление подобного положения Строганов признавал одной из важнейших задач новой администрации, подчеркивая при этом необходимость действовать крайне осторожно:

Из всех сословий в России крестьяне заслуживают наибольшего внимания. Большинство их одарено и большим умом, и предприимчивым духом, но, лишенные возможности пользоваться тем и другим, крестьяне осуждены коснеть в бездействии и тем лишают общество трудов, на которые способны. У них нет ни прав, ни собственности. Нельзя ожидать ничего особенного от людей, поставленных в такое положение; даже те небольшие проблески ума, которые они проявляют, уже удивляют нас и заставляют предвидеть, на что крестьяне наши будут способны, получив известные права. Но задача в том, чтобы предоставить им эти права без всякого потрясения[832].

Соответственно, Строганов считал наиболее разумным начать с обеспечения неприкосновенности имущественных прав крестьян, что, как полагал он, позволило бы улучшить положение крепостных и в то же время не вызвало бы сопротивления помещиков.

28 апреля Строганов получил официальное назначение в государственный аппарат на пост обер-прокурора 1-го департамента Сената. Размышляя о предстоящих преобразованиях, он изложил свои соображения в ряде новых документов. В основном это те же принципы, о которых речь шла в предыдущих записках, лишь несколько более развернутые. Так, необходимость подготовки реформ втайне и проведения их исключительно «сверху», по инициативе одного лишь императора, обосновывалась тем, что опасно излишне волновать общество, поскольку есть «головы, способные воспламениться при малейшем известии о подобном проекте»[833].

На встрече с царем 9 мая Павел Строганов подробно изложил свои идеи, вновь подчеркнув необходимость готовить реформы в сугубой тайне:

Со своей же стороны, я особенно буду настаивать быть возможно осмотрительнее в задуманном Вами предприятии, чтоб не вселять в общество несбыточных надежд, не давать повода к излишним разговорам, с которыми впоследствии трудно будет совладать и придется считаться, тогда как необходимы лишь осторожность и должный такт, чтобы предотвратить несчастные последствия. Хотя Ваше Величество мне передавали свои опасения, что реформа будет некоторыми встречена с неудовольствием, но, с другой стороны, найдется много охотников принять участие в занятиях, и это обстоятельство только затруднило бы работу, и многие, узнав о Ваших намерениях, могли бы воспламениться совсем понапрасну[834].

Соображения Строганова были с одобрением восприняты Александром. Император подробно остановился на вопросе создания тайного комитета по разработке плана реформ. Было решено составить его из «молодых друзей» и начать работу, как только из Англии вернется Новосильцев. Александр посоветовал членам комитета «тщательно ознакомиться со всеми уже появившимися конституциями, навести о них справки и составить нашу». Разработке законодательной базы нового государственного устройства царь придал особое значение, заявив, что желал бы иметь свод законов, простой в употреблении, понятный каждому и свободный от противоречий, для чего полагает необходимым оживить работу унаследованной от Екатерины II и Павла I Комиссии составления законов[835].

В тот же день, 9 мая, Строганов увиделся с Кочубеем и сообщил ему о результатах разговора с царем. Обсудив сложившуюся ситуацию, оба с неудовольствием отметили, что в обществе ширятся разговоры о предстоящих реформах[836]. Это нарушало планы «молодых друзей» сохранить в тайне подготовку преобразований, инициатором которых должен был выступать только император. Несколько дней спустя, вновь занося свои соображения на бумагу, Строганов заметил: «Весь проект реформы стал известен, только и говорят о конституции. Что же необходимо сделать, дабы пресечь такое брожение?»[837] Весьма символично, что внесенное накануне императором в Государственный совет предложение не продавать крепостных без земли «молодые друзья» сочли преждевременным. Одобряя данную меру в принципе, они полагали, что решать проблему надо в рамках общего комплекса реформ, не будоража общество поспешными действиями.

16 мая в Петербург прибыл Новосильцев. Однако формирование тайного комитета, о чем Строганов договорился с Александром на встрече 9 мая, пришлось отложить из-за продолжительной болезни Кочубея. И только после приезда 18 июня Чарторыйского, когда все «молодые друзья» оказались в сборе, они во время посещения царем дачи Строганова поставили перед Александром вопрос о создании такого органа.

Разумеется, монарху не сообщили о том, как определил задачи будущего комитета Строганов в документах, предназначенных исключительно для «молодых друзей». Отмечая, что император взошел на престол с самыми похвальными намерениями, реализовать которые ему, однако, мешают неопытность и слишком мягкий характер, Строганов поставил перед своими единомышленниками цель направлять действия монарха в соответствии с разработанным заранее четким планом. Причем, зная приверженность Александра либеральным идеям, Строганов предлагал придать влиянию «молодых друзей» на императора именно идеологический характер: «Поскольку он отличается большой чистотой принципов, способ подчинить его самым надежным образом состоит в том, чтобы свести все к принципам, в коих он не смог бы усомниться»[838].

24 июня во дворце на Каменном острове состоялось первое заседание Негласного комитета с участием императора, Строганова, Чарторыйского и Новосильцева. В дальнейшем к ним присоединится и Кочубей. Именно в таком составе Негласный комитет и будет работать в последующие, как минимум, два года в качестве центра разработки и обсуждения будущих реформ. Хотя на первом заседании программу предстоящей деятельности огласил Новосильцев, предложив сначала изучить состояние государства, затем реформировать администрацию и наконец установить «конституцию, соответствующую истинному духу нации»[839], все эти положения, как мы видели, были намечены еще в документах, подготовленных Строгановым.

Эти же документы, как и рассмотренный выше фрагмент автобиографии Строганова, дают нам подробное представление о тех политических уроках, которые Павел вынес из «школы» Ромма. Думаю, их можно свести к двум основным. Первым стало знакомство с либеральными идеалами, которые Павел Строганов с тех пор горячо желал воплотить в жизнь у себя на родине. Однако гораздо более сильное влияние на его мировоззрение оказал второй урок – опыт непосредственного соприкосновения с революцией. Он вызвал у него такую стойкую неприязнь к любым социальным потрясениям, что в ситуации выбора – общественное спокойствие или либеральные реформы, чреватые хоть малейшим риском нестабильности, – молодой Строганов без колебаний предпочитал отложить преобразования, лишь бы не нарушить равновесие в обществе.

Таким образом, уроки Ромма не пропали даром. Он очень старался, чтобы его ученик как следует познакомился с революцией. И тот действительно с ней познакомился. После чего уже ни за что не хотел ее повторения у себя на родине.

Сноски

1

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Storia di un rivoluzionario. Torino, 1959.

2

Romme R. Correspondance / Éd. par A.-M. Bourdin, Ph. Bourdin, J. Ehrard, H. Rol-Tanguy et A. Tchoudinov. Clermont-Ferrand, 2006. Vol. 1. T. 1. 1774–1776. 350 p.; T. 2. 1777–1779. 376 p.

3

Romme G. Notes scientifiques et anecdotes (1782–1788). Clermont-Ferrand, 2009.

4

Борхес Х.Л. Из книги «Предисловия» // Борхес Х.Л. Собр. соч.: В 4 т. СПб., 2001. Т. 3. С. 352.

5

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 21 марта 1787 г. // Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА). Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 79. Здесь и далее документы на русском языке даются в орфографии оригинала.

6

Герцен А.И. Доктор, умирающий и мертвые // Герцен А.И. Собрание сочинений: В 30 т. М., 1960. Т. 20, кн. 2. С. 520–555.

7

История про то, как будущий якобинец-«цареубийца» служил гувернером у графа Строганова, была хорошо известна в высшем русском обществе XIX в. Так, например, в 1835 г. Наталья Кирилловна Загряжская рассказывала А.С. Пушкину: «Я жила тогда на Мойке, дверь об дверь с графом А.С. Строгановым. Ром жил у них в учителях, – тот самый, что подписал потом определение… [приговор Людовику ХVI. – А.Ч.]. Он очень умный был человек… Он у меня был каждый день со своим питомцем» (Пушкин А.С. Разговоры Н.К. Загряжской // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М., 1958. С. 116). А вот что писал в своих мемуарах Н.И. Греч: «В это время принял он [А.С. Строганов. – А.Ч.] в гувернеры к единственному сыну своему, графу Павлу Александровичу, якобинца Ромма (Romme), который впоследствии погиб, пытаясь восстановить Робеспьеровское правление» (Греч Н.И. Записки о моей жизни. М., 2002. С. 372).

8

Тынянов Ю.Н. Гражданин Очер // Прометей. М., 1966. Вып. 1. С. 258–266.

9

Известный французский журналист и писатель, член Конвента Луи-Себастьян Мерсье назвал Ромма «овернским мулом» за упрямство и необщительность. См.: Mercier L.-S. Le Nouveau Paris [1797]. Paris, 1990. P. 438.

10

См.: Степанов Н.Л. Последний рассказ Юрия Тынянова // Прометей. М., 1966. Вып. 1. С. 266.

11

См.: Алданов М. Юность Павла Строганова и другие характеристики. Белград, 1935.

12

См.: Алданов М. Юность Павла Строганова // Алданов М. Очерки. М., 1995. С. 12–13.

13

Там же. С. 11.

14

См.: Алданов М. Юность Павла Строганова // Алданов М. Очерки. М., 1995. С. 18.

15

Там же. С. 17.

16

Там же.

17

Paulis M. de. Gilbert, Nascità e morte di un rivoluzionario. Firenze, 1993 (франц. пер.: Idem. Gilbert Romme. Naissance et mort d’un révolutionnaire. Biarritz, 1998). Пользуясь случаем, благодарю Ю.П. Крылову за помощь в поиске и приобретении этого издания.

18

Paulis M. de. Gilbert Romme. P. 125.

19

Galante Garrone A. Préface // Ibid. P. 8.

20

Первое время после смерти Ромма его племянник даже носил двойную фамилию – Тайан-Ромм. См.: Roux E. Riom pendant la Révolution. Documents et notes pour servir à l’histoire de la ville de Riom. Riom, 1902. Vol. 1. P. 190.

21

Hemeret G. Connaissez-vous ces Auvergnats célébres de la Révolution et de l’Empire? Paris, 1958. P. 151.

22

H. (G.) Notice biographique sur Romme, Membre et Président de la Convention nationale (1791–1795). Paris, 1848. P. 5–6.

23

См.: Claretie J. Les derniers montagnards. 2 ed. Paris, 1868 (1-ère éd. – 1867). P. 119–127.

24

Ibid. P. 121.

25

См.: Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme (1787–1797). Clermont-Ferrand, 1979. P. 203.

26

Michelet J. L’histoire de la Révolution française. Paris, 1952. Vol. 2. L. XXI. Ch. V. P. 958 n.

27

См.: Bouscayrol R. Les letters. P. 203. Бускейроль ничего не сообщает о занятиях двух других братьев Тайан – Бенжамена и Пьер-Клод-Жан-Батиста, хотя он, несомненно, отметил бы, если кто-либо из них занимал бы весьма почетную в Риоме должность судьи.

28

Pellet M. La jeunesse du conventionnel Romme // Pellet M. Variétés révolutionnaires. Vol. 1. Paris, 1885. P. 255–256.

29

Vissac M. de. Romme le Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883.

30

Жак Демишель – друг Ромма, окончивший, как и он, Ораторианскую коллегию Риома. По рекомендации Ромма получил место наставника юного барона Г.А. Строганова.

31

Mège F. Les Auregnants en Russie. Notes biographiques // Revue d’Auvergne et Bulletin de l’Université (далее – RA). 1889. T. 6. P. 443–447.

32

Bernet-Rolande J. L’esprit public et les élections dans la Basse-Auvergne en 1789. Paris, 1903. P. 149–184.

33

Desdevises du Dézert G. Romme et Soubrany. Clermont-Ferrand, 1896.

34

Delpy A. Romme le Montagnard (documents inédits) // RA. 1905. T. 22. P. 277–296.

35

Pellet M. La jeunesse. P. 255–265.

36

F.-A. A. [Aulard F.-A.] Une lettre de Romme sur la question religieuse // La Révolution française (далее – RF). 1893. T. 25. P. 279–280; Guillaume M.J. Lettre sur Romme et le Comité d’instruction publique // Ibid. P. 370–375.

37

Perroud Cl. Gilbert Romme en 1790 et 1791 // RF. 1910. T. 59. P. 521–532.

38

Ideville H. d’. Romme le Montagnard, conventionnel du Puy-de-Dџme, étude critique d’après l’ouvrage de M. Marc de Vissac. Paris, 1884. P. 7.

39

Бартенев П.И. Жильбер Ромм (1750–1795). К истории русской образованности нового времени // Русский архив. 1887. № 1. С. 5.

40

Бартенев П.И. Жильбер Ромм (1750–1795). К истории русской образованности нового времени // Русский архив. 1887. № 1. С. 6.

41

Там же. С. 18.

42

Там же. С. 18.

43

«Эти письма составляют ныне собственность Лобановского отдела библиотеки Его величества в Зимнем дворце» (прим. вел. кн. Николая Михайловича).

44

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. СПб., 1903. Т. 1. С. 39–40.

45

В настоящее время находятся в Государственном архиве Российской Федерации (далее – ГАРФ): Ф. 728 (Библиотека Зимнего дворца). Оп. 1. Дд. 274, 292, 311–313, 320, 324, 327, 342, 349.

46

См.: Бартенев П.И. Жильбер Ромм. С. 18; Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 279. В настоящее время приобретенные И.И. Курисом бумаги хранятся в архиве СПб ИИ РАН.

47

Bibliothèque Nationale. MSS. Nouvelles acquisitions française (далее – BN. MSS. NAF). Dd. 4789, 4790.

48

L’Amateur d’autographes. 1862–1901; Bulletin Charavay. 1845–1905.

49

См.: BN. Mss. Fichier Charavay. 153. Fol. 247, 250, 252, 254–257v°, 259, 261–262v°; Bulletin Charavay. 1904, Novembre. № 339. P. 23.

50

См.: BN. Mss. Fichier Charavay. 153. Fol. 253, 260; Revue des autographes. 1892, Décembre. № 150. P. 17; 1893, Mai. № 155. P. 17.

51

BN. Mss. Fichier Charavay. 153. Fol. 249. См. также: Revue des autographes. 1899, Sept. № 226. P. 15; 1901, Mars. № 244. P. 12–13.

52

BN. Mss. Fichier Charavay. 153. Fol. 253; См. также: Revue des autographes. 1901, Avril. № 245. P. 14.

53

Revue des autographes. 1896, Avril. № 186. P. 20, № 289–290 Aérostation.

54

Revue des autographes. 1901, Juillet. № 248. P. 20, № 275 Russie.

55

Ibid.

56

BN. Mss. Fichier Charavay. 153. Fol. 258; См. также: Revue des autographes. 1902, Juillet. № 260. P. 16.

57

РГАСПИ. Ф. 320. Оп. 1. Д. 52.

58

Салль – владелец типографии в Риоме. По-видимому, речь идет о его 11 письмах Ромму за 1779–1789 гг., находящихся ныне в РГАДА (Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 4. Л. 50–62). Об этом, кстати, говорит и то, что в указанном архивном деле имеется написанная рукою Ф. Буайе биографическая справка об одном из лиц, упоминаемых в корреспонденции (см.: Там же. Л. 82). Однако ранее эти бумаги, очевидно, также принадлежали де Виссаку, поскольку именно его почерком написана приложенная к ним биографическая справка о самом Салле (Там же. Л. 48–49).

59

По-видимому, здесь идет речь о выдержках из писем Ж. Демишеля своему (и Ромма) другу и постоянному корреспонденту, директору риомской почты Г. Дюбрёлю. Теперь эти выписки хранятся в РГАДА (Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 14), как, впрочем, и два объемистых тома самой корреспонденции (Там же. Д. 1, 17).

60

Буара – риомский врач, друг и корреспондент Ромма. Их переписка находится теперь в Отделе западных рукописей Национальной библиотеки Франции (BN. MSS. NAF. D. 4789).

61

Нынешнее местонахождение этого документа мне установить не удалось.

62

Вероятно, имеется в виду портрет, написанный А.Н. Воронихиным в 1786 г. (см.: Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 101).

63

По-видимому, речь идет о серии портретов-миниатюр членов семьи Ромма, выполненной А.Н. Воронихиным и находящейся теперь в Музее Манде (Mandet) Риома.

64

Адресат письма в дальнейшем все-таки приобрел этот портрет: в его книге имеется соответствующая репродукция «с миниатюры, принадлежавшей Ромму, ныне составляющей собственность великого князя Николая Михайловича» (Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 54–55).

65

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 20. Л. 1–3.

66

Nicolas Mikhaїlovitch de Russie, grand duc. Le comte Paul Stroganov. Paris, 1905. 3 vols.

67

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 82.

68

«После просмотра многочисленных писем Ромма за этот период его жизни для нас остается непонятною та внутренняя комедия, которую он разыгрывал сам с собой» (Там же. С. 64).

69

Там же.

70

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 78.

71

Алданов М. Юность Павла Строганова. С. 19.

72

Bourrier M. Gilbert Romme et sa famille d’après des documents inédits // Bulletin historique et scientifique de l’Auvergne. Ser. 2me. 1923.

73

Pingaud L. Gilbert Romme en Russie. Clermont-Ferrand, 1932.

74

Holbrook W.C. Trois lettres des conventionnels // Annales historiques de la Révolution française (далее – AHRF). 1935. T. 67. P. 55–56.

75

Виргинский В. Жильбер Ромм (История одного якобинца) // Борьба классов. 1936. № 4. С. 110–121.

76

Полную опись этой части фонда см.: Godechot J. Les papiers de Romme // AHRF. 1954. № 134. P. 61–73.

77

Madaro G. A propos de Romme et de ses papiers // AHRF. 1954. № 137. P. 361.

78

Une lettre de Romme // AHRF. 1958. № 154. P. 64.

79

Александрова Е. Выборы в Париже в Генеральные штаты в 1789 г. (Из писем современника) // Красный архив. 1939. № 3 (94). С. 154–188.

80

Раткевич К.И. «Великий страх» в Оверни // Красный архив. 1939. № 3 (94). С. 255–259.

81

Раткевич К.И. К биографии Жильбера Ромма. (Его рукописное наследство в архивах СССР) // Ученые записки ЛГУ. Л., 1940. № 52. Серия исторические науки. Вып. 6. С. 264–275.

82

Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. / Пер. с рукописи, вст. ст. и прим. К.И. Раткевич. Л., 1941.

83

См.: Историки России ХХ века: библиографический словарь. Саратов, 2005. Т. 2. С. 247.

84

Ромм Ж. Путешествие к Белому морю в 1784 году // Север. 2007. № 1/2. С. 176–192.

85

Bourrier M. Gilbert Romme. Son Disciple le comte Paul Strogonof. L’esprit et la vie de Société en Basse-Auvergne avant et pendant la Révolution // L’Auvergne Littéraire, Artistique et Historique. 1945. № 111. P. 3–86.

86

Strémooukhoff D. Une éducation à la Rousseau (G. Romme et P. Stroganoff) // Publications de la Faculté des Lettres de l’Université de Strasbourg. Mélanges 1945. Paris, 1947. T. 106. Vol. 3. Etudes historiques. P. 219–257.

87

Ibid. P. 219 n, 254 n.

88

Ibid. P. 222.

89

Ibid. P. 253–256.

90

Galante Garrone A. Deux lettres de Romme // AHRF. 1954. № 134. P. 77–82.

91

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Storia di un rivoluzionario. Torino, 1959.

92

Ныне – СПб ИИ РАН.

93

Самое известное из сочинений Ромма, вышедшее уже после его смерти, называлось «Календарь земледельца» (Calendrier du cultivateur).

94

Bouscayrol R. Soubrany ou la Révolution assassinée. Moulins, 1984. P. 11–12.

95

Bouloiseau M. Archives soviétiques. Papiers de G. Romme // AHRF. 1963. № 174. P. 521–522.

96

Gilbert Romme (1750–1795) et son temps. Actes du Colloque tenu à Riom et Clermont (10–11 juin 1965). Paris, 1966.

97

Leymarie M. Origines familiales et sociales de Jean-Baptiste Carrier. P. 43–61; Aleil P.-F. L’enseignement des péres de l’Oratoire au collège de Riom. P. 63–68; Lucas C. Auvergnants et Foréziens pendant la mission du conventionnel Javogues (septembre 1793 – pluviџse an II). P. 129–147; Manry A.-G. L’opinion publique dans le Puy-de-Dџme après le 9 thermidor. P. 149–159.

98

Goulemot J.-M. Montesquieu: du suicide légitimé à l’apologie du suicide héroпque. P. 163–174; Launay M. Contribution à l’étude du suicide vertueux selon Rousseau. P. 175–182; Eude M. Le “suicide héroпque” d’un Montagnard en prairial an III, Jacques-Philippe Rühl (1737–1795). P. 183–187; Dautry J. Réflexions sur les martyrs de Prairial. Sacrifice héroпque et mentalité révolutionnaire. P. 201–208.

99

Soboul A. Présentation de Gilbert Romme (1750–1795). P. 7–21.

100

Andrews R. Le néo-stoпcisme et le législateur montagnard. Considérations sur le suicide de Gilbert Romme. P. 189–200.

101

Bouscayrol R. Origines familiales et sociales de Romme et de Soubrany. P. 23–42.

102

Ligou D. Conventionnels du Puy-de-Dџme et Franc-maçonnerie. P. 113–128.

103

Galante Garronne A. Gilbert Romme et les débuts de la Société des «Amis de la loi». P. 93–108.

104

Galante Garronne A. Gilbert Romme et les Jacobins aux débuts de la Législative. P. 109–111.

105

Daline V.M. Gilbert Romme, Pavel Stroganov et la Cour de Saint-Pétersbourg. A propos du retour de Stroganov en Russie. P. 69–80.

106

Péchoux P. Le comte Stroganov, conseiller du tsar Alexandre Ier, était-il encore un disciple de Romme? P. 81–91.

107

Ibid. P. 91.

108

Далин В.М. Жильбер Ромм, Павел Строганов и Санкт-Петербургский двор // Вопросы истории. 1966. № 6. С. 207–213. Позднее эта работа под иным названием была включена в книгу «Люди и идеи», изданную на русском и французском языках. См.: Далин В.М. Первый русский якобинец // Далин В.М. Люди и идеи. М., 1970. С. 9–21; Daline V.M. Le premier jacobin russe // Daline V.M. Hommes et idées. Moscou, 1983. P. 7–21.

109

Haltsonen S. Romme et son récit de voyage en Finlande // Mélanges de philologie et de linguistique offerts à Tauno Nurmela. Turku, 1967. P. 67–71. Рукопись этого сочинения Ж. Ромма хранится в: РГАДА (Ф .1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 16).

110

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire (1750–1795). Paris, 1971.

111

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme (1787–1797).

112

Bouscayrol R. Gilbert Romme, officier municipal de Gimeaux. Le 14 novembre 1790 // Brayauds et Combrailles. Bulletin d’histoire et d’archeologie. 1972. № 1. P 18–19; Idem. Le chevalier Charette de la Colinière à Gimeaux // Ibid. 1972. № 2. P. 1–7; Idem. Gimeaux sous la Révolution. La fête de l’ouverture de la moisson (3 juillet 1791) // Ibid. 1973. № 5. P. 2–7; Idem. Gimeaux sous la République. La fête de la Fédération du 14 juillet 1791 // Ibid. 1974. № 7. P. 4–11; Idem. Gimeaux sous le regard de Catherine de Russie // Ibid. 1975. № 9. P. 2–11; Idem. Gimeaux sous la Révolution. Les funerailles de François-Joseph Clement (30 septembre 1790) // Ibid. 1975. № 11. P. 9–14; Idem. Les premières amours de Gilbert Romme… et vingt ans plus // Brayauds et Combrailles. Bulletin d’histoire, folklore, dialecte et archeologie. 1980. № 25. Р. 19–23; Idem. Romme prêche pour sa paroisse // Ibid. 1981. № 27. P. 19–33; Idem. Nicolas Charles Romme de l’Académie des sciences et son projet de construction d’un moulin à vent à Gimeaux // Ibid. 1982. № 32. P. 13–24.

113

Шаркова И.С. Фонд Жильбера Ромма // Рукописные источники по истории Западной Европы в Архиве ЛОИИ (археографический сборник). Л., 1982. С. 158–176.

114

Там же. С. 174. Ранее об этом письме упоминала К.И. Раткевич (см.: Раткевич К.И. К биографии Жильбера Ромма. С. 270), а А. Галанте-Гарроне его опубликовал. См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 242.

115

Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М., 1987.

116

Семенников В.П. Радищев. Очерки и исследования. Пг., 1923. С. 212.

117

Сафонов М.М. Радищев и Ромм (Конец одной легенды) // Россия – Франция. Век Просвещения (по материалам выставки в Париже и Ленинграде). Краткие тезисы докладов научной конференции 12–14 мая 1987 г. Л., 1987. С. 51–53.

118

Западов В.А. История создания «Путешествия из Петербурга в Москву» и «Вольности» // Радищев А.Н. Путешествие из Петербурга в Москву. Вольность. СПб., 1992. С. 479.

119

Сафонов М.М. Читал ли якобинский вождь Радищева, или Конец одной легенды // Смена. 1995. 30 сентября; Он же. История одной рукописи: Радищев и Ромм // Русская литература. 2000. № 4. С. 87–94; Он же. Жильбер Ромм и Александр Радищев, или Два «Путешествия из Петербурга в Москву» // Великая Французская революция, империя Наполеона и Европа. Материалы международной научной конференции, посвященной памяти профессора В.Г. Ревуненкова. СПб., 2006. С. 63–66.

120

Артемова Е.Ю. Культура и быт последней трети ХVIII в. в записках французских путешественников. Автореф. дисс…. канд. ист. наук. М., 1990; Она же. Облик российских городов последней трети ХVIII в. в записках французских путешественников // Россия и Франция ХVIII–ХIХ вв… М., 1995. С. 69–82.

121

Мурашева Н.А. А.Н. Воронихин и Ф.И. Демерцов. Были и легенды // Панорама искусств. М., 1990. Вып. 13. С. 285–312.

122

Там же. С. 292.

123

Metternich T. de. Les Stroganoff. Une histoire de la Russie à travers une chronique familiale. Neuilly, 1991 (рус. пер.: Меттерних Т. Строгановы: история рода. СПб., 2003).

124

Ibid. P. 110–111.

125

См.: РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 119, 301 об.

126

Brunel F., Goujon S. Les Martyrs de Prairial. Genève, 1992.

127

Gilbert Romme (1750–1795). Actes du colloque de Riom (19 et 20 mai 1995) / Textes réunis et présentés par J. Ehrard. Paris, 1996. Далее даются ссылки именно на это издание.

128

Luzzatto S. Le rève d’un «lit de justice» populaire au printemps de l’an III. P. 183–194; Burstin H. Échos faubouriens des journées de Prarial. P. 195–207; Monnier R. L’étendue d’un désastre: Prairial et la révolution populaire. P. 209–222; Brunel F. Pourquoi ces «six» parmi les «derniers montagnards»? P. 223–235; Renwick J. Les «Martyrs de Prarial»: légende bleu, légende blanche, légende rouge. P. 239–251; Ehrard A. La mémoire des «Martyrs de Prairial» dans l’espace public. P. 253–268. См. также выступления в дискуссии: Baczko B. – P. 273–278; Vovelle M. – P. 279–284.

129

Boutry Ph. Romme et la sociabilité politique révolutionnaire. P. 89–104; Gross J.-P. Romme en mission et le pain de l’égalité. P. 167–179.

130

Crépel P. Gilbert Romme et les mathématiques. P. 29–42; Froeschlé M. A propos du calendrier républicain: Romme et l’astronomie. P. 125–147; Coutel Ch. Pour l’instruction publique: Romme et Condorcet. P. 149–166.

131

Ehrard J. Romme vu à travers ses livres. P. 17–27.

132

В настоящее время ксерокопии всех документов миланского фонда хранятся в Муниципальном архиве Риома и в Центре исследований эпохи Революции и романтизма университета Блеза Паскаля (Клермон-Ферран 2), что намного облегчает французским историкам доступ к этим материалам.

133

Bourdin Ph. Le sans-culotte Gilbert Romme ou la pédagogie politique par l’exemple. P. 103–124.

134

Julia D. Gilbert Romme, gouverneur (1779–1790). P. 43–78.

135

Так, например, более ста лет спустя после выхода в свет книги де Виссака вновь прозвучало утверждение о якобы совершенном Роммом путешествии по Сибири до самого Байкала. – Ibid. P. 63.

136

Ibid. note 86.

137

Tchoudinov A. Les papiers de Gilbert Romme aux archives russes. P. 79–87.

138

Bourdin Ph. Romme dans l’historiographie de la Révolution française // Romme R. Correspondance. Clermont-Ferrand, 2006. Vol. 1. P. 9–37; Ehrard J. Un étudiant riomois à Paris // Ibid. P. 41–73; Tchoudinov A. Les voyages de Gilbert Romme et Pavel Stroganov en Suisse (1786–1788) d’après les archives russes // Les conditions de la vie culturelle et intellectuelle en Suisse romande au temps des Lumières. Lausanne, 1996. Annales Benjamin Constant. Vol. 18/19. P. 187–194; Idem. Gilbert Romme á propos de l’armée russe au XVIII-ème siècle // Cahiers du monde russe. 1999. № 4. P. 723–750; Idem. Quatre lettres de Gilbert Romme et de Pavel Stroganov écrites de Paris en 1789–1790 // Les Archives de l’Est et la France des Lumières. Guide des archives et inédits / Dir. G. Dulac et S. Karp. Ferney-Voltaire: Centre international d’étude du XVIIIe siècle, 2007. T. 2. Inédits. P. 682–695; Чудинов А.В. «Русский принц» и француз-«цареубийца» (История необычного союза в документах, исследованиях и художественной литературе) // Исторические этюды о Французской революции. Памяти В.М. Далина (К 95-летию со дня рождения). М., 1998. С. 88–120; Он же. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже (1789–1790 гг.) // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 1998. Вып. 2. С. 47–62; Он же. Жильбер Ромм о русской армии ХVIII в. // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2000. Вып. 3. С. 88–115; Он же. «Русский якобинец» Павел Строганов. Легенда и действительность // Новая и новейшая история. 2001. № 4. С. 42–70; Он же. Французские агенты о положении в Крыму накануне русско-турецкой войны 1787–1791 годов // Русско-французские культурные связи в эпоху Просвещения: Материалы и исследования: Сборник памяти Г.С. Кучеренко. М., 2001. С. 202–243; Он же. Книжные приобретения Ж. Ромма и П.А. Строганова в революционном Париже (1789–1790) // Век Просвещения. М., 2006. Вып. 1. С. 270–281; Он же. Французская революция: история и мифы. М., 2007. Ч. 3. Гл. 3; Он же. О путешествии Жильбера Ромма в «Сибирь» (1781 г.): гипотезы и факты // Европа. Тюмень, 2007. Вып. 7. С. 84–95; Он же. Лотман, Карамзин, Ромм: реконструкция одной реконструкции // Неприкосновенный запас. 2008. № 3 (59). С. 224–231.

139

Rol-Tanguy H. Deux Auvergnats en Russie au XVIIIe siècle: Gilbert Romme et Jacques Démichel // La Revue russe. 2004. № 25. P. 83–96; Роль-Танги Э. Уроженцы Оверни в России XVIII в.: Жильбер Ромм и Жак Демишель // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2006. Вып. 7. С. 42–56; Чудинов А.В. Будни Французской революции (истории заключенных Нижней Оверни, рассказанные ими самими) // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. М., 1999. Вып. 2. С. 322–360; Он же. Французские гувернеры в России конца XVIII в.: постановка проблемы // Европейское Просвещение и развитие цивилизации в России. Саратов, 2001. С. 246–250; Он же. Обычные и необыкновенные приключения французского гувернера в России XVIII в. // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. М., 2003. Вып. 5. С. 441–474; Он же. Полеты над Москвой (французы-гувернеры и первые опыты воздухоплавания в России XVIII в.) // Homo Historicus. К 80-летию Ю.Л. Бессмертного. М., 2003. Кн. 2. С. 209–223; Он же. Французские гувернеры в России конца XVIII в.: стереотипы и реальность // Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 330–340; Он же. «Игра в слова», или Французская революция в восприятии юной провинциалки // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. М., 2005. Вып. 6. С. 293–327.

140

См.: Bret P. Gilbert Romme, Correspondance, éd. Anne-Marie Bourdin, Philippe Bourdin, Jean Ehrard, Hélène Rol-Tanguy, Alexandre Tchoudinov, Clermont-Ferrand, Presses universitaires Blaise Pascal, 2006, vol. 1, 726 p. en 2 tomes (t. 1, 1774–1776; t. 2, 1777–1779) // Annales historiques de la Révolution française. 2009. № 2 avril – juin (356). P. 219–221.

141

См.: Кузнецов С.О. Пусть Франция поучит нас «танцовать». СПб., 2003; Он же. Не хуже Томона. СПб., 2006.

142

См.: Успенский В.С. Павел Александрович Строганов // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 85–103; Гавлин М.Л. Из истории Российского предпринимательства: династия Строгановых. М., 2003. С. 65–86; Далин М.В., Фролов В.А. Жильбер Ромм – французский шпион в России в 1779–1786 годах? // Россия и Европа. М., 2007. Вып. 4. С. 10–40.

143

См.: Успенский В.С. Павел Александрович Строганов. С. 86; Гавлин М.Л. Из истории Российского предпринимательства. С. 67; Далин М.В., Фролов В.А. Жильбер Ромм. С. 32.

144

См.: Архив внешней политики Российской империи (далее – АВПРИ). Ф. 2. Оп. 2/6. Д. 3676. Л. 220–223.

145

См.: Успенский В.С. Павел Александрович Строганов. С. 89; Гавлин М.Л. Из истории Российского предпринимательства. С. 69.

146

Чудинов А.В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже (1789–1790 гг.). С. 50.

147

Далин М.В., Фролов В.А. Жильбер Ромм. С. 32–33.

148

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов… Т. 1. С. 58.

149

А.С. Строганов – Ж. Ромму, 11 ноября 1786 г. // Там же. С. 244. Покинул же Россию шевалье и того позже: паспорт для отъезда ему был выдан лишь 8 декабря того же года. См.: АВПРИ. Ф. 2. Оп. 2/6. Д. 3676. Л. 114.

150

Гавлин М.Л. Из истории Российского предпринимательства. С. 67, 71, 132.

151

Далин М.В., Фролов В.А. Жильбер Ромм. С. 10–11 («д’Анвиль»), 12 и далее («Ширкова»), 23 («Фитц Герберт»), 27 («Джеймс»), 30 («Шарлетт…»), 34 («Бэнкс»), 39 прим. 72 («Широкова»).

152

Успенский В.С. Павел Александрович Строганов. С. 87.

153

Гавлин М.Л. Из истории Российского предпринимательства. С. 71.

154

Подробнее об этом см.: Чудинов А.В. Снова о Павле Строганове // Вопросы истории. 2001. № 6. С. 175.

155

Далин М.В., Фролов В.А. Жильбер Ромм. С. 10. В другой своей статье оба автора опять величают Ромма «молодым дворянином мантии». См.: Они же. Начало военной стези П.А. Строганова, или Как камергер двора Александра Павловича стал боевым генералом российской армии // Россия и Франция: исторический опыт XVIII–XIX вв. М., 2008. С. 191.

156

Далин М.В., Фролов В.А. Жильбер Ромм. С. 11. Авторов, очевидно, ввело в заблуждение некоторое сходство имен двух реально существовавших исторических персонажей, после чего М.В. Далин и В.А. Фролов, уже не обращая внимания на то, что «р» – это не «н», а «графиня» – не то же самое, что «герцогиня», механически перенесли в свой текст часть комментария из книги: Фор Э. Опала Тюрго. 12 мая 1776 г. М., 1979. С. 551.

157

Подробнее о ней см.: Rol-Tanguy H. Madame d’Harville // Romme R. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 674–680. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 41.

158

Journal du P. Tiolier // L’Auvergne Historique, Littéraire et Artistique. Varia de 1903–1906. Riom, 1906. P. 8–9.

159

Здесь и далее в этой главе, за исключением оговоренных случаев, я опираюсь на генеалогическое исследование Р. Бускейроля о семье Ромм. См.: Bouscayrol R. Origines familiales et sociales de Romme et de Soubrany // Gilbert Romme (1750–1795) et son temps. Actes du Colloque tenu а Riom et Clermont (10–11 juin 1965). Paris, 1966. P. 19–30.

160

См.: Everat E. La Sénéchaussée d’Auvergne. Paris, 1886; Bernet-Rolande J. L’esprit public et les élection dans la Basse-Auvergne en 1789. Paris, 1903; Mosnier H. Les élections de 1789 dans la sénéchaussée d’Auvergne // RA. 1897. Подробнее о функциях и юрисдикции вышеназванных административных органов см.: Ардашев П.Н. Провинциальная администрация во Франции в последнюю пору Старого порядка. 1774–1789. СПб., 1900. Т. 1.

161

Mosnier H. Les élections de 1789. P. 258.

162

Everat E. Histoire abrégée de la ville de Riom. Riom, 1923. P. 171.

163

В упомянутой выше статье Р. Бускейроля о семье Ромм утверждается, что брак Амабля Биора и Анны Ромм был бездетным. Однако в генеалогическую таблицу, приложенную к более поздней работе того же автора, включены сведения о Жильберте Биора, которая, как предполагает Бускейроль, была их дочерью (см.: Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand, 1979. P. 201).

164

Vissac M. de. Romme le Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883. P. 4.

165

Цит. по: Bourdin A.-M. Nicolas-Charles Romme // Romme G. Correspondance. Clermont-Ferrand, 2006. Vol. 2. P. 685.

166

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 172.

167

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 41.

168

Симон Лягушка (Simon-la-Grenouille) – риомский трактирщик, известный в то время искусным приготовлением жареных лягушек (см.: Ibid. P. 161–162).

169

Ibid. P. 28–29.

170

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 30–31.

171

Ibid. P. 79.

172

Подробнее см.: Чудинов А.В. «Слух, который нашептала история»: янсенизм и Французская революция (историографический аспект) // Французский ежегодник. 2004. M., 2004. С. 39–55; Он же. Французская революция: история и мифы. М., 2007. Ч. 2. Гл. 3.

173

Подробнее см.: Everat E. Histoire abrégée de la ville de Riom. P. 182–192; Manry A.G. Histoire d’Auvergne. Clermont-Ferrand, 1974. P. 223–226.

174

Journal d’Antoine Messeix, habitant de Riom // L’Auvergne Historique, Littéraire et Artistique. Varia de 1903–1906. Riom, 1906. P. 129–130.

175

Journal du P. Tiolier. P. 25.

176

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 201.

177

MRM. Fonds Romme. Carton 2. D. 49. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. Paris, 1971. P. 26, note 2.

178

Ж. Ромм – М.А. Ромм, 11 прериаля III г. – MRM. D. 29. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 17.

179

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 74.

180

Ibid. P. 111.

181

Ibid. Р. 41.

182

Ibid. P. 79.

183

Ibid. P. 92.

184

Ibid. P. 78.

185

Ibid. P. 85.

186

Ibid. P. 25.

187

Ibid. P. 27.

188

Ibid. P. 26.

189

Ibid. P. 78.

190

Ibid. P. 24.

191

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 4.

192

Bouscayrol R. Origines familiales et sociales de Romme et de Soubrany. P. 33.

193

Everat E. Le Collège de l’Oratoire de Riom; des études et des exercices scolaires. Riom, 1895; Crégut C.R. Histoire du Collège de Riom. Riom, 1915; Aleil P.F. L’Enseignement des Péres de l’Oratoire au Collège de Riom // Le Collège de Riom et l’enseignement oratorien en France au XVIIIe siècle / Sous dir. de J. Ehrard. Paris, Oxford, 1993.

194

См., например: Aleil P.F. L’Enseignement. P. 68.

195

Archives parlementaires de 1787 à 1860. T. 55. Paris, 1899. P. 187–188.

196

Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 25.

197

«A défaut de Voltaire ou d’Helvétius, on y lisait et commentait Locke, qui fut aussi, apparement, un des premiers auteurs lus et étudiés, avec abondance de notes, par Romme. Et, à coté de Locke, Rousseau» (Ibid. P. 24–25).

198

MRM. D. 44.

199

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, начало июля 1777 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 2. P. 383.

200

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 29 сентября 1791 г. – MRM. D. 22.

201

Подробнее о нем см.: Bourdin A.-M. Marc Bonifas – Du Carla // Romme R. Correspondance. Vol. 1. T. 2. P. 654–660.

202

Спустя годы Ромм писал Дюбрёлю: «Я люблю и искренне уважаю г-на Дю Карла и не думаю, что мне Вам это нужно доказывать. Я ему весьма обязан: признание этого является свидетельством моей искренней благодарности к нему. Но чем именно я ему обязан? Тем, что он помог мне преодолеть мою застенчивость, держась в общении со мной просто, открыто и на равных, как это Вы сами за ним знаете. Тем, что, компенсировал мне свой отъезд добрыми знакомствами, которые помог мне завести в Риоме. Я обязан ему знакомствами с г-ном Деведьером, г-ном Буара и с Вами» (Г. Дюбрёлю, 2 июля 1778 г. // Romme R. Correspondance. T. 2. P. 426).

203

Г. Дюбрёль – Ж. Ромму, 27 мая 1779 г. // Ibid. T. 2. P. 547.

204

Г. Дюбрёль – Ж. Ромму, 17 июня 1779 г. // Ibid. P. 563.

205

Bourdin A.-M., Ehrard J. Gaspard-Antoine Beaulaton // Ibid. P. 635–639.

206

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 14–15.

207

См.: А. Буара – Ж. Ромму, 18 января 1776 г. // Romme R. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 257, 258, note 12.

208

Bourdin A.-M. Antoine Boirat // Ibid. T. 2. P. 640–643.

209

Ему Буара направил мемуар о недостатках, имевших место в общественной больнице Риома. См.: А. Буара – Ж. Ромму, 7 января 1777 г. // Ibid. P. 353–354.

210

А. Буара – Ж. Ромму, 2 ноября 1774 г. // Ibid. T. 1. P. 143.

211

См.: Bourdin A.-M., Ehrard J. Etienne Dutour de Salvert // Ibid. T. 2. P. 661–665.

212

Dutour E. Vie de Notre Seigneur Jésus-Christ, et concorde des évangélistes. Paris, 1787. В 1782 и 1820 гг. это сочинение выходило на латыни.

213

Г. Дюбрёль – Ж. Ромму, 20 апреля 1779 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 2. P. 519.

214

А. Буара – Ж. Ромму, 20 мая 1779 г. // Ibid. P. 544.

215

Г. Дюбрёль – Ж. Ромму, 27 мая 1779 г. // Ibid. P. 547.

216

Desdevises du Dézert G. Romme et Soubrany. Clermont-Ferrand, 1896. P. 9.

217

Bouscayrol R. Les premières amours de Gilbert Romme… et vingt ans plus // Brayauds et Combrailles. Bulletin d’histoire, folklore, dialecte et archéologie. 1980. № 25. P. 19.

218

Desdevises du Dézert G. Romme et Soubrany. P. 9.

219

Ibid.

220

По моде того времени девушки прикрывали легкой косынкой плечи и декольте.

221

Desdevises du Dézert G. Romme et Soubrany. P. 9–10.

222

Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. Paris, 1971. P. 32.

223

Ehrard J. Un étudiant riomois à Paris // Romme G. Correspondance. Clermont-Ferrand, 2006. Vol. 1. T. 1. P. 41.

224

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 14 октября 1774 г. // Ibid. P. 131.

225

Ibid. P. 131, 133.

226

Darnton R. The Literary Underground of the Old Regime. Cambridge (Mass.), London, 1982. Первая, наиболее важная для нашей темы глава этой работы издана и на русском языке: Дарнтон Р. Высокое Просвещение и литературные низы в предреволюционной Франции // Новое литературное обозрение. 1999. № 37. С. 7–36.

227

Дарнтон Р. Высокое Просвещение. С. 8.

228

Там же. С. 15.

229

Дарнтон Р. Высокое Просвещение. С. 17–18.

230

Там же. С. 22.

231

Дарнтон Р. Высокое Просвещение. С. 8–9.

232

См.: Ferronne V. Homme de science // L’Homme des Lumières / Sous dir. de M. Vovelle. Paris, 1992. P. 213.

233

Ферроне В. Наука // Мир Просвещения. Исторический словарь / Под ред. В. Ферроне и Д. Роша. М., 2003. С. 345.

234

Мерсье Л.С. Картины Парижа. М., 1995. С. 346.

235

См.: Ferronne V. Homme de science. P. 216.

236

См.: Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю [конец июня 1777 г.] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 379.

237

Ферроне В. Наука. С. 343–344.

238

Подробнее см.: Промыслов Н.В. Деятельность А.Р.Ж. Тюрго на посту интенданта Лимузена // Европа: Международный альманах. Тюмень, 2005. Вып. 5; Promyslov N. Turgo en Limousin, d’après les documents des Archives russes // Les Historiens russes et la Révolution française après le Communisme. étude révolutionnaires. Paris, 2003. № 5.

239

Terral M. Metaphysics, Mathematics, and the Gendering of Science in Eighteenth Century France // The Sciences in Enlightened Europe. Chicago; London, 1999. P. 256.

240

Цит. по: Ferronne V. Homme de science. P. 229.

241

Ferronne V. Homme de science. P. 244; Terral M. Metaphysics. P. 254–255.

242

Terral M. Metaphysics. P. 246 et ff.

243

Марат Ж.-П. Избранные произведения. М., 1956. Т. 3. С. 232.

244

Подробнее см.: Cabanès. Marat inconnu, l’homme privé, le médecin, le savant, d’après des documents nouveaux et inédits. Paris, 1911.

245

Vissac M. de. Romme le Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883. P. 20.

246

Ibid.

247

Ehrard J. Un étudiant riomois à Paris. P. 51.

248

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, март 1779 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 2. P. 496.

249

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 9 марта 1779 г. // Ibid. P. 487.

250

Crépel P. Gilbert Romme et les mathématiques // Gilbert Romme (1750–1795). Actes du colloque de Riom (19 et 20 mai 1995) / Textes réunis et présentés par J. Ehrard. Paris, 1996. P. 31.

251

См.: Alder K. French Engineers Becomes Professionals; or How Meritocracy Made Knowledge Objective // The Sciences in Enlightened Europe. P. 94–125.

252

Crépel P. Gilbert Romme. P. 40.

253

Ibid. Р. 29–30.

254

Мерсье Л.С. Картины Парижа. С. 127.

255

Ehrard J. Un étudiant riomois à Paris. P. 60.

256

«Обычно шляпу вообще не надевали на голову (мешал парик), а держали на сгибе левой руки. Шляпа была необходимым аксессуаром для поклонов» (Киреева Е.В. История костюма. М., 1976. С. 116).

257

1 ливр (франк) = 20 солей.

258

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 14 октября 1774 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 131.

259

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 1 ноября 1774 г. // Ibid. P. 139.

260

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 14 октября 1774 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 131–132.

261

Ibid. P. 132.

262

Ibid.

263

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 26.

264

В Академии наук и во Французской академии.

265

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 26–27.

266

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 14 октября 1774 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 133.

267

Ibid. P. 132.

268

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, конец мая – начало июня 1775 г. // Ibid. P. 211.

269

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 1 ноября 1774 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 138.

270

Ibid.

271

Подробнее см.: Rol-Tanguy H. Alexandre Alexandrovitch Golovkine // Ibid. T. 2. P. 666–673.

272

А. Буара – Ж. Ромму, 2 ноября 1774 г. // Ibid. T. 1. P. 143–144.

273

Антуан Порталь читал анатомию в Королевском коллеже. Записаться к нему на лекции Ромму посоветовал А. Буара (см.: Ibid. P. 143, 145, note 2).

274

Жан-Луи-Шарль Дезессар – профессор хирургии и фармацевтики в Школе медицины (см.: Ibid. P. 153, note 3).

275

Огюстен Ру – врач, химик и математик, издатель «Медицинской газеты» (Journal de médecine), получил в 1771 г. кафедру химии. Прослушать его курс Ромму также посоветовал А. Буара (см.: А. Буара – Ж. Ромму, 2 ноября 1774 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 144, 145, note 5).

276

Полвоза (une demie voye) составляли в Париже того времени около 1 м^3.

277

1 луидор = 8 экю = 24 ливра (франка).

278

Абрикосовый конфитюр был тогда, пожалуй, главным овернским деликатесом. Даже находясь в России, Ромм будет просить друзей прислать несколько коробочек этого яства.

279

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 27 декабря 1774 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 150–151.

280

Возможно, в каком-то из не дошедших до нас писем.

281

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 14 января 1775 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 161–162.

282

См.: Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 16 февраля 1775 г. // Ibid. P. 173.

283

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 31 марта 1775 г. // Ibid. P. 186.

284

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 22 апреля 1775 г. // Ibid. P. 195.

285

Ibid. P. 187.

286

Мерсье Л.С. Картины Парижа. С. 84–85.

287

Речь, очевидно, идет о выставке автоматических фигур – «андроидов», созданных знаменитыми механиками того времени: французом Жаком Вокансоном или швейцарцами Пьером и Луи Жаке-Дрозами.

288

Находившаяся в левобережной части Парижа, Сен-Жерменская ярмарка славилась своими театрами и многообразными развлечениями.

289

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [март 1775 г.?] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 175.

290

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 15 октября 1776 г. // Ibid. P. 329.

291

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 24 июня 1775 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 217.

292

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [апрель 1776 г.?] // Ibid. P. 280.

293

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, сентябрь – октябрь 1775 г. // Ibid. P. 231.

294

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 17 августа 1775 г. // Ibid. P. 227.

295

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 22 апреля 1775 г. // Ibid. P. 195.

296

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [31?] марта 1775 г. // Ibid. P. 187.

297

Ibid.

298

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 13 апреля 1775 г. // Ibid. P. 191.

299

См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 53.

300

«Вы правы, поздравляя меня с тем, что я имею счастье знать графа Головкина» (Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [лето 1778 г.?] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 2. P. 431).

301

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 16 февраля 1775 г. // Ibid. T. 1. P. 172–173.

302

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 22 апреля 1775 г. // Ibid. P. 195.

303

См.: Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [31?] марта 1775 г. // Ibid. P. 188.

304

См.: Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 24 октября 1775 г. // Ibid. P. 234.

305

Genlis S.F. de. Mémoires inédits sur le XVIIIe siècle et la Révolution. Paris, 1825. T. 1. P. 290–291. Цит. по: Rol-Tanguy H. Madame d’Harville // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 674.

306

Ibid. T. 1. P. 325.

307

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 24 октября 1775 г. // Ibid. P. 235.

308

Подробнее см.: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 43.

309

Подробнее о Ж. Демишеле см.: Роль-Танги Э. Уроженцы Оверни в России XVIII в.: Жильбер Ромм и Жак Демишель // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2006. Вып. 7. С. 42–56; Bourdin A.-M. Jacques Démichel // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 644–648.

310

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [ноябрь 1775 г.?] // Ibid. T. 1. P. 239.

311

Фор Э. Опала Тюрго. 12 мая 1776 г. М., 1979. С. 109.

312

См.: Фор Э. Опала Тюрго. 12 мая 1776 г. М., 1979. С. 108–109.

313

Там же. С. 93.

314

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [январь 1776 г.?] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 1. P. 259.

315

См. письма Ж. Ромма – Г. Дюбрёлю 27 октября 1774 г., 25 марта, 13 апреля, без даты [апрель?], без даты [середина июня?] 1775 г., 6 марта 1776 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 152, 182, 192, 198–199, 213, 274.

316

Н. Бодо (1730 – ок. 1792), П.-С. Дюпон де Немур (1739–1817), Ж. Неккер (1732–1804), Ж. Сори (1741–1785?), М.Ж.А.Н. Кондорсе (1743–1794) – авторы сочинений о свободной торговле хлебом, введение которой стало одним из главных и наиболее дискутируемых аспектов экономической политики Тюрго.

317

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [январь 1776 г.?] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 1. P. 259.

318

О Леклерке см.: Фор Э. Опала Тюрго. C. 84.

319

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [31?] марта 1775 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 1. P. 187.

320

См.: Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 34.

321

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 4 мая 1776 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 1. P. 287.

322

Attestations d’études // Ibid. Т. 2. P. 592–595.

323

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 4 мая 1776 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 287.

324

См.: Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 34.

325

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 16 февраля 1775 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 1. P. 172.

326

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 35–36.

327

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 36.

328

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 4 мая 1776 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 1. P. 287.

329

А. Буара – Ж. Ромму, 7 мая 1776 г. // Ibid. Р. 290.

330

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [март 1776 г.?] // Ibid. P. 276.

331

Исключение составлял только доктор Буара, написавший Ромму: «Я лично думаю, что Вы правильно сделали, не приняв предложение стать профессором в военной школе, но Ваши друзья в этом совсем не уверены» (А. Буара – Ж. Ромму, 22 апреля 1776 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 1. P. 285).

332

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 22 марта 1776 г. // Ibid. P. 278.

333

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [май 1776 г.?] // Ibid. P. 294.

334

См.: Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 26 сентября 1776 г. // Ibid. P. 323.

335

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 15 октября 1776 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 1. P. 328.

336

Ibid. P. 328–329.

337

См. Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 24 октября 1776 г. // Ibid. P. 332.

338

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [ноябрь 1776 г.?] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 1. P. 344.

339

Ibid. P. 345.

340

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 28 января 1777 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 357.

341

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [конец марта – начало апреля 1777 г.] // Ibid. P. 368.

342

Ibid.

343

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [лето 1778 г.?] // Ibid. P. 431.

344

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [июль 1778 г.] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 428–429.

345

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 12 октября 1778 г. // Ibid. P. 448.

346

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [июль – август 1778 г.] // Ibid. P. 434.

347

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [середина декабря 1778 г.] // Ibid. P. 456.

348

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [конец декабря 1778 г.] // Ibid. P. 462–463.

349

Подробнее см.: Rol-Tanguy H. Alexandre Alexandrovitch Golovkine // Ibid. P. 668–669.

350

См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 43.

351

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [2 июля 1778 г.] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 426.

352

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [конец июня 1777 г.?] // Ibid. P. 378.

353

См.: Ж. Ромм – Н.-Ш. Ромму, 16 сентября 1778 г.; 2 января 1779 г. // Ibid. P. 445, 469. Об отношениях братьев Ромм см. также: Bourdin A.-M. Nicolas-Charles Romme // Ibid. P. 683–684.

354

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 15 сентября 1778 г. // Ibid. P. 443.

355

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [февраль 1779 г.?] // Ibid. P. 482.

356

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [июль – август 1778 г.?] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 434–435.

357

В начале мая Ромм сообщает, что получил предложение А.С. Строганова около 15 дней тому назад (см. Ж. Ромм – матери, [начало мая 1779 г.] // Ibid. P. 524).

358

Здесь и далее, когда даты даются по старому и новому стилю, число перед косой чертой соответствует первому из них, после черты – второму.

359

Колмаков Н.М. Дом и фамилия графов Строгановых, 1752–1887 // Русская старина. 1887. № 3. С. 595.

360

См.: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. СПб., 1903. Т. 1. С. 14; Metternich T. Les Stroganoff. Une histoire de la Russie à travers une chronique familiale. Neuilly, 1991. P. 77.

361

См.: Волегов Ф. А., Дмитриев А.А. Родословная гг. Строгановых // Пермский край. Пермь, 1895. Т. 3. С. 191.

362

См.: РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 200–201.

363

См.: Bachaumont L., petit de. Mémoires secrets pour servir à l’histoire de la République des lettres en France depuis MDCCLXII jusqu’à nos jours; ou Journal d’un observateur. Londres, 1779. T. 12. P. 47–49.

364

См.: Саитов В.И. Петербургский некрополь. М., 1913. Т. 4. С .181–184.

365

См.: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 37.

366

Ж. Демишель – Г. Дюбрёлю, 22 мая 1779 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 1.

367

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 11 мая 1779 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 530.

368

Г. Дюбрёль – Ж. Ромму, 15 мая [1779 г.] // Ibid. P. 533. См. также другие письма Дюбрёля Ромму второй половины мая 1779 г.

369

А. Салль – Ж. Ромму, [8 июня 1779 г.] // Ibid. P. 555.

370

«С того времени, как Вы покинули Париж, мой нежный друг, Вы нам написали только один раз – 10 сентября из Страсбурга» (Г. Дюбрёль – Ж. Ромму, 16 декабря 1779 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 2. Л. 47).

371

См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. Paris, 1971. P. 120–127.

372

О ней см. также: Чудинов А.В. Обычные и необыкновенные приключения французского гувернера в России XVIII в. // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. М., 2003. Вып. 5. С. 464–466.

373

См:: Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 17/21 февраля; 8/18 [sic!] декабря 1781 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 13.

374

См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. Ch. 3.

375

См.: Г. Дюбрёль – Ж. Ромму, 3 января 1784 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 2. Л. 109. Об этом случае см. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 117; Чудинов А.В. Полеты над Москвой (французы-гувернеры и первые опыты воздухоплавания в России XVIII в.) // Homo Historicus. К 80-летию Ю.Л. Бессмертного. М., 2003. Кн. 2. С. 211–213.

376

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [май 1776 г.] // Romme G. Correspondance / éd. par A.-M. Bourdin, Ph. Bourdin, J. Ehrard, H. Rol-Tanguy et A. Tchoudinov. Clermont-Ferrand, 2006. Vol. 1. T. 1. P. 294.

377

Ibid. T. 2. P. 530.

378

Vissac M. de. Romme le Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883. P. 45; Бартенев П.И. Жильбер Ромм (1750–1795). К истории русской образованности нового времени // Русский архив. 1887. № 1. С. 8; Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. СПб., 1903. Т. 1. С. 41.

379

Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 81.

380

См.: Вернадский Г.В. Русское масонство в царствование Екатерины II / Ред. М.В. Рейзин и А.И. Серков. СПб., 1999. С. 92, 364; Dictionnaire de la Franc-Maçonnerie / Sous dir. D. Ligou. Paris, 1991. P. 1142.

381

Подробнее см.: Amiable L. Une Loge Maçonnique avant 1789, la R. L. des Neuf-Soeurs / Augmenté d’un commentaire et de notes critiques de Ch. Porset. Paris, 1989. Сообщая о членстве Ромма в этой ложе, А. Галанте-Гарроне мимоходом замечает: «Мы не знаем, какие официальные доказательства своей научной квалификации мог предъявить Ромм» (Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 83).

382

Amiable L. Une Loge Maçonnique. P. 255.

383

См.: Ligou D. Conventionnels du Puy-de-Dџme et Franc-maçonnerie // Gilbert Romme (1750–1795) et son temps. Actes du Colloque tenu à Riom et Clermont (10–11 juin 1965). Paris, 1966. P. 117–118; Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 83.

384

Amiable L. Une Loge Maçonnique. P. 389–393.

385

Stroev A. Gilbert Romme et la loge des Neuf Sœurs (juillet 1779) // Les archives de l’Est et la France des Lumières. Guide des archives et inédits / Sous la dir. de G. Dulac et S. Karp. Ferney-Voltaire, 2007. T. 2. P. 677–678. В настоящее время фонды бывшего Особого архива находятся в Российском государственном военном архиве, однако документов французских масонских лож, включая и процитированное выше письмо, там уже нет: они возвращены во Францию по реституции.

386

См.: Вернадский Г.В. Русское масонство. С. 76.

387

Amiable L. Une Loge Maçonnique. P. 98–99.

388

Князь Иван Сергеевич Барятинский – посланник России во Франции в 1773–1784 гг.

389

Ligou D. Conventionnels. P. 119.

390

Лье – мера длины, равная примерно 4,5 км.

391

Ligou D. Conventionnels. P. 119–120.

392

Ligou D. Conventionnels. P. 120–122.

393

Bibliothèque Nationale de France. Fonds Maçonnique. 2 89. Paris. L. des Neuf Soeurs. D. 2. Tableau de l’an 1783.

394

Observations sur le Militaire de Russie en 1780 // Санкт-Петербургский Институт истории РАН (далее: СПб ИИ РАН). Ф. 8 (картон 372). Д. 96. Французский оригинал текста и его русский перевод были опубликованы мною соответственно в: Tchoudinov A. Gilbert Romme á propos de l’armée russe au XVIIIème siècle // Cahiers du monde russe. 1999. № 4. P. 731–743; Чудинов А.В. Жильбер Ромм о русской армии ХVIII в. // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2000. Вып. 3. С. 95–106. Известный английский исследователь истории русской армии Дж. Кип, упоминавший об этом документе как об анонимном, ошибочно датировал его 90-ми гг. XVIII в., не обратив, видимо, внимания на заголовок текста (см.: Keep J.L.H. Soldiers of the Tsar. Army and Society in Russia 1462–1874. Oxford, 1985. P. 221).

395

Шаркова И.С. Фонд Жильбера Ромма // Рукописные источники по истории Западной Европы в Архиве ЛОИИ (археографический сборник). Л., 1982. С. 170–171.

396

См.: Казанова Дж. История моей жизни / Пер. с фр. И.К. Стаф и А.Ф. Строева. М., 1990. С. 534, 579, 592.

397

В своем мемуаре Ромм упоминает В.В. Энгельгардта, племянника Г.А. Потемкина, называя его полковником и командиром гусарского полка. 24 ноября 1780 г. Энгельгардт получил чин бригадира и возглавил лейб-кирасирский полк. Очевидно, «Заметки» Ромма были окончены и переданы адресату до этой даты.

398

См.: Чудинов А.В. Жильбер Ромм о русской армии ХVIII в. С. 99.

399

Там же. С. 101.

400

Там же. С. 104.

401

Там же. С. 105.

402

Observations sur le Militaire – Archives des Affaires étrangères (далее: AAE). Ser.: Mémoires et documents. Sous-ser.: Russie. Vol. 14. Russie. 1745 à 1828. Forces militaires. f. 123–128v°. Французский оригинал текста и его русский перевод были опубликованы мною соответственно в: Tchoudinov A. Gilbert Romme á propos de l’armée russe au XVIIIème siècle. P. 744–749; Чудинов А.В. Жильбер Ромм о русской армии ХVIII в. С. 106–111.

403

Чудинов А.В. Жильбер Ромм о русской армии ХVIII в. С. 111.

404

Etat des Troupes de Russie – Ibid. F. 121–122. Французский оригинал текста и его русский перевод были опубликованы мною соответственно в: Tchoudinov A. Gilbert Romme á propos de l’armée russe au XVIIIème siècle. P. 749–750; Чудинов А.В. Жильбер Ромм о русской армии ХVIII в. С. 111–112.

405

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 24 августа 1779 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 579.

406

Цит. по: Кастр Р. де. Бомарше. М., 2003. С. 189.

407

См., например: О даче паспорта уволенному в чужие края лейб-кирасирскаго полку карнету графу Строганову с находящимися при Нем (АВПРИ. Ф. 2. Оп. 2/6. Д. 3676. Л. 222, 227).

408

Цит. по: Ключевский В.О. Курс русской истории // Ключевский В.О. Сочинения: В 9 т. М., 1989. Т. 5. С. 154.

409

Подробнее см.: Чудинов А.В. Французские гувернеры в России конца XVIII в.: стереотипы и реальность // Европейское Просвещение и цивилизация России. М., 2004. С. 330–334.

410

Ключевский В.О. Курс русской истории. С. 157–158.

411

См., например: «Там [в русском обществе за стенами Смольного института] уже были известны педагогические идеи просветителей и существовали воспитатели типа Жильбера Ромма» (Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб., 2001. С. 82).

412

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 3–4. См. также: Ж. Ромм – матери, [начало мая 1779 г.] // Romme R. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 525; Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 241. Опубликованный П.И. Бартеневым и воспроизведенный затем великим князем Николаем Михайловичем русский перевод этого документа неточен. См.: Бартенев П.И. Жильбер Ромм. С. 9; Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 37–38.

413

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 253–254.

414

Подробнее см.: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 56–57.

415

Руссо Ж.Ж. Эмиль, или О воспитании // Руссо Ж.Ж. Педагогические сочинения. М., 1981. С. 43.

416

Руссо Ж.Ж. Эмиль, или О воспитании // Руссо Ж.Ж. Педагогические сочинения. М., 1981. С. 43.

417

Там же. С. 44–45.

418

Там же. С. 45.

419

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 11 мая 1779 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 2. P. 530.

420

Руссо Ж.Ж. Эмиль. С. 30.

421

Там же. С. 30–31.

422

Mémoires du général Bon Thiébault, publiés d’après manuscrit original par F. Calmettes. Paris, 1895. T. 1. 1769–1795. P. 25.

423

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 24 октября 1779 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 234–235.

424

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, [лето 1778 г.?] // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 2. P. 432.

425

[Golovkine A.] Mes idées sur l’éducation du sexe, ou Précis d’un plan d’éducation pour ma fille. Londres, 1778. P. 56–57.

426

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 53–54.

427

Подробнее о перипетиях этой куртуазной истории см.: Кузнецов С.О. Не хуже Томона. СПб., 2006. С. 62–68.

428

Руссо Ж.Ж. Эмиль. С. 119.

429

См., например, письма Ромма Дюбрёлю от 4 ноября 1780 г. и от 7 января 1783 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 12, 15.

430

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 17 февраля 1781 г. – Ibid. D. 13.

431

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 8/18 (sic!) декабря 1781 г. – Ibid. D. 13. Курсив мой. – А.Ч.

432

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 1 мая 1780 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 204–204 об.

433

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 27 мая 1780 г. – Там же. Л. 205–206.

434

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 2/13 июня 1780 г. – Там же. Л. 209.

435

Там же.

436

Там же. Л. 207 об.

437

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 2/13 июня 1780 г. – Там же. Л. 206 об.

438

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 11 июня 1779 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 2. P. 558.

439

Ibid.

440

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 20 июля 1776 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. T. 1. P. 300.

441

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 11 июня 1779 г. // Ibid. T. 2. P. 558.

442

М.В. Далин и В.А. Фролов утверждают, что русскому языку Павла Строганова учил «начинающий поэт П.П. Икосов, сын одного из преданных сотрудников А.С. Строганова П.С. Икосова, автора “Истории о родословной г.г. Строгановых”» (Далин М.В., Фролов В.А. Жильбер Ромм – французский шпион в России в 1779–1786 годах? // Россия и Европа. М., 2007. Вып. 4. С. 17). Однако источник этих сведений они не указывают. Отправившись же по приведенной ими ссылке (Русская литература XVIII века. М., 1964. С. 227), мы найдем лишь краткую биографическую справку: «П.П. Икосов – малоизвестный поэт, сотрудник ряда журналов. Родился ок. 1760 г. – умер 12 апреля 1811 г. Обучался и служил в Московском университете до декабря 1780 г.». Каким образом М.В. Далин и В.А. Фролов сделали отсюда вывод об участии П.П. Икосова в образовании П.А. Строганова, нам остается только гадать.

443

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 5–7 об.

444

Ромм Ж. Путешествие к Белому морю в 1784 году // Север. 2007. № 1/2. С. 188–189.

445

Там же. С. 179.

446

Ромм Ж. Путешествие к Белому морю в 1784 году // Север. 2007. № 1/2. С. 181.

447

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 79.

448

Цит. по: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 134.

449

Ibid. P. 78–79.

450

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 49.

451

Руссо Ж.Ж. Эмиль. С. 281–287.

452

Там же. С. 162–163.

453

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 79.

454

Руссо Ж.Ж. Эмиль. С. 243.

455

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 49–51.

456

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 13–13 об.

457

Там же. Л. 15–16 об.

458

Там же. Л. 17–18.

459

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 25. Орфография оригинала сохранена.

460

Там же. Л. 39.

461

Там же. Л. 41.

462

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 218–218 об.

463

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 254–259.

464

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 258.

465

Г. Дюбрёль – Ж. Ромму, 5 мая [1781 г.]. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 2. Л. 64.

466

Сафонов М.М. Жильбер Ромм и Александр Радищев, или Два «Путешествия из Петербурга в Москву» // Великая Французская революция, империя Наполеона и Европа. Материалы международной научной конференции, посвященной памяти профессора В.Г. Ревуненкова. СПб., 2006. С. 65.

467

В результате первого раздела Польши 1772 г. область, где располагались соляные копи Велички и Бохны, отошла к австрийским Габсбургам.

468

Туаз – мера длины, равная примерно 1,8 м.

469

Дворец Строгановых стоит на Невском проспекте.

470

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 1 декабря 1779 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 11.

471

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 30 мая 1779 г. – Ibid. D. 12.

472

См.: Кузнецов С.О. Не хуже Томона. С. 69–70.

473

См.: [Romme G.] Voyage de St. Pétersbourg à Moskou; [Idem.] De Nisnei Novgorod à Kasan au commencement du moi d’août 1781, par le Volga. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 19.

474

Сафонов М.М. Жильбер Ромм и Александр Радищев, или Два «Путешествия из Петербурга в Москву». С. 64–66.

475

Мусковит, или калийная слюда, – минерал.

476

В манускрипте Ромма это название написано кириллицей – «Веретаньецъ», однако ни в каких других источниках мне не удалось найти упоминания озера с таким названием. Речь, очевидно, идет все же об озере Веретье, расположенном именно в той местности. См., например: «В 1 км от устья Ловати от нее отделяется вправо еще широкий проток Ловотка, а между ним и Ловатью на пожне Веретье раскидывается озеро “Веретье” (Барское)» (Пылаев В.А. Старорусский край. Природа и население. Новгород, 1929).

477

Ромм пишет это название кириллицей – «Заицова».

478

Содержится в рукописи.

479

Ромм пишет это название кириллицей – «Выдропускi».

480

Трапп – групповое название основных магматических горных пород.

481

[Romme G.] Voyage de St. Pétersbourg à Moskou. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 19.

482

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 15 сентября 1778 г. // Romme G. Correspondance. Vol. 1. Т. 2. P. 443.

483

Ibidem.

484

Ромм Ж. Путешествие к Белому морю в 1784 году. С. 183.

485

[Romme G.] De Nisnei Novgorod à Kasan au commencement du moi d’août 1781, par le Volga. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 19. Л. 12. Курсивом обозначены слова, написанные Роммом по-русски.

486

Там же. Л. 9.

487

Там же. Л. 13.

488

[Romme G.] De Nisnei Novgorod à Kasan au commencement du moi d’août 1781, par le Volga. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 19. Л. 14–16 об.

489

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 81.

490

Ibid.

491

Ibid. P. 82.

492

Ibid. P. 83.

493

Бартенев П.И. Жильбер Ромм. С. 17.

494

Великий князь упомянул поездки Ромма «из Москвы в Нижний, из Нижнего Новгорода в Казань, из Петербурга в Выборг и на Иматру» и о путешествии в Крым; К.И. Раткевич – путешествия в Нижний Новгород (1781), к Белому морю (1784) и в Крым (1784). См.: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. СПб., 1903. Т. 1. С. 45, 56; Раткевич К.И. К биографии Жильбера Ромма. (Его рукописное наследство в архивах СССР) // Ученые записки ЛГУ. Л., 1940. № 52. Серия исторические науки. Вып. 6. С. 268.

495

Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 108.

496

См.: Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand, 1979. P. 167, note 41.

497

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 8/18 (sic!) декабря 1781 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 13.

498

См.: Шапп д’Отерош Ж. Путешествие в Сибирь по приказу короля в 1761 году // Каррер д’Анкосс Э. Императрица и аббат: Неизданная литературная дуэль Екатерины II и аббата Шаппа д’Отероша / Пер. с фр. О. Павловской. М., 2005. С. 138. Ср.: Там же. С. 170.

499

Там же. С. 83.

500

Там же. С. 171.

501

Там же. С. 211.

502

О Жаме см.: Чудинов А.В. Обычные и необыкновенные приключения французского гувернера в России XVIII в. // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. М., 2003. Вып. 5. С. 441–474.

503

См.: П.И. Жам – Ж. Ромму, 17 марта 1785 г. – ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 274. Л. 45–50.

504

См.: Кузнецов С.О. Не хуже Томона. С. 69.

505

Romme G. Voyage à Vyborg et Imatra (1783) // РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 3. Д. 16. 4 л.

506

Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. Л., 1941.

507

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 55–56.

508

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 87; Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 136.

509

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 266. Курсив мой. – А.Ч.

510

Archives du Ministère des Affaires étrangères (далее – MAE). CP. Russie. 1785. Vol. 113. F. 151 vô, 152 vô.

511

Ibid. F. 173 vô.

512

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 19 октября 1785 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 226.

513

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 19 октября 1785 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 37 об.

514

Ж.А. де ла Колиньер – Ж. Ромму, 25 сентября 1785 г. – ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 342. Л. 13 об.

515

Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 26, 44, 47, 57, 65, 71.

516

Опубликовано в кн.: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 269.

517

См.: АВПРИ. Ф. 2. Оп. 2/6. Д. 3676. Л. 220.

518

Этот документ, хранящийся ныне в Архиве МИД Франции (MAE. MD. Russie. 1755–1825. Vol. 10. Fol. 206 rô – 218 vô), был опубликован мною с комментариями в: Чудинов А.В. Французские агенты о положении в Крыму накануне русско-турецкой войны 1787–1791 годов // Русско-французские культурные связи в эпоху Просвещения: Материалы и исследования: Сборник памяти Г.С. Кучеренко. М., 2001. С. 223–243.

519

См.: Чудинов А.В. Французские агенты о положении в Крыму. С. 233, 237.

520

См.: Ромм Ж. Путешествие в Крым в 1786 г. С. 40, 73.

521

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 2/6. Д. 3676. Л. 221.

522

Там же. Л. 223.

523

Там же. Л. 224, 226.

524

АВПРИ. Ф. 2. Оп. 2/6. Д. 3676. Л. 227–227 об.

525

А. Галанте-Гарроне определяет дату их отъезда по записной книжке Ж. Ромма. – См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. P. 137.

526

См.: РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 56, 58.

527

См.: П.А. Строганов – А.С. Строганову, 15 июля (ст. ст.) 1786 г. – РГАДА. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 58.

528

См.: П.А. Строганов – А.С. Строганову, 15 июля (ст. ст.) 1786 г. – Там же. Л. 59.

529

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 26 июля (ст. ст.) 1786 г. – Там же. Л. 60. Оригинал на франц. яз.

530

Там же. Л. 252. По-видимому, он написал это послание уже перед самым отъездом, так как, согласно более позднему его свидетельству, они провели в Страсбурге именно 8 дней. См.: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 7/19 марта 1787 г. – Там же. Л. 275.

531

См.: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 9/20 августа 1786 г. – Там же. Л. 252.

532

См.: П.А. Строганов – А.С. Строганову, 9 августа (ст. ст.) 1786 г. – Там же. Л. 61–61 об.

533

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 14/25 августа 1786 г. – Там же. Л. 253.

534

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 20/31 августа 1786 г. – Там же. Л. 254.

535

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 2 сентября 1786 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 17.

536

П.А. Строганов – Е.П. Строгановой, 10 октября 1786 г. – РГАДА. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 65–65 об.

537

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 10 октября 1786 г. – Там же. Л. 67–67 об.

538

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 28 сентября / 9 октября 1786 г. – Там же. Л. 256.

539

26 октября они уже находились в Лионе. См.: Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 26 октября 1786 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 17.

540

См.: Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, ноябрь 1786 г. – Ibid.

541

См.: Vissac M. de. Romme le Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883. P. 102–111.

542

См.: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. СПб., 1903. Т. 1. С. 58–61.

543

Там же. С. 58.

544

Le Grand-duc Nicolas Mikhailovitch de Russie. Le comte Paul Stroganov. Paris, 1905. T. 1. P. 35.

545

Galante Garrone A. Gilbert Romme: histoire d’un révolutionnaire. Paris, 1971. P. 142–144.

546

См.: Sigrist R. L’essor de la science moderne à Genève. Lausanne, 2004. P. 23–24.

547

См.: Histoire de Genève / Sous dir. P. Guichonnet. Toulouse, Lausanne, 1974. P. 225.

548

См.: Doyle W. The Old European Order. Oxford, 1978. P. 29.

549

См.: Nouvelle Histoire de la Suisse et des Suisses. Lausanne, 1986. P. 460.

550

См.: Histoire de Genève. P. 238.

551

См.: Sigrist R. L’essor de la science moderne. P. 68.

552

Histoire de Genève. P. 238.

553

Ibid. P. 250; Sigrist R. L’essor de la science moderne. P. 70–71.

554

Sigrist R. L’essor de la science moderne. P. 68–69.

555

См.: Ibid. P. 46–47, 65; Histoire de Genève. P. 248–252.

556

Reichler Cl., Ruffieux R. Le voyage en Suisse: Antologie des voyageurs français et européens de la Renaissance au XXe siècle. Lausanne, 1998. P. 445.

557

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 23 октября 1786 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 17.

558

Сразу же по приезде в Швейцарию Ж. Ромм и П.А. Строганов навестили в Лозанне баронессу д’Аррюфан (d’Arrufens, или в написании Попо «Арюфенс»), дочь покойного графа А.А. Головкина. См.: П.А. Строганов – А.С. Строганову, 29 октября / 9 ноября 1786 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 66. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 348–349.

559

На лето состоятельные горожане Швейцарии, как и других стран Европы, обычно выезжали в сельскую местность.

560

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 29 октября / 9 ноября 1786 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 261об. К сожалению, качество публикации этого письма великим князем Николаем Михайловичем ниже всякой критики: некоторые фрагменты текста пропущены, другие искажены. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 270–271.

561

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 29 октября 1786 г. – РГАДА. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 66. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 348–349.

562

Подробно о нем см.: Maunoir J.P. Éloge historique de M. Jean Senebier. Paris, 1810; Dictionnaire historique et biographique de la Suisse. Neufchatel, 1932. T. 6. P. 160.

563

Sénebier J. Mémoires physico-chimiques, sur l’influence de la lumière solaire pour modifier les êtres des trois règnes de la nature, et surtout ceux du règne végétal. Genève, 1782. 3 vols.

564

Sénebier J. Catalogue raisonné des manuscrits conservés dans la bibliothèque de la ville et république de Genève. Genève, 1779.

565

Sénebier J. Histoire littéraire de Genève. Genève, 1786. 3 vols.

566

В 1782 г. борьба между правящей олигархией и демократической оппозицией вылилась в продолжительную гражданскую усобицу, завершившуюся изгнанием из города ряда деятелей оппозиции.

567

См.: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 29 октября / 9 ноября 1786 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 261–261 об.

568

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, ноябрь 1786 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 17.

569

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 13 декабря (ст. ст.) 1786 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 71. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 350.

570

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 15 ноября 1786 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 68–68 об. Оригинал на франц. яз.

571

Его полное имя называет Ж. Ромм в письме А.С. Строганову от 22 января (ст. ст.) 1787 г. См.: Там же. Л. 268. А. Саразен (1727–1807) с 1759 г. был пастором местного госпиталя, а с 1763 г. – всей Женевы. См. о нем: Dictionnaire historique et biographique de la Suisse. 1930. P. 721.

572

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 29 ноября (ст. ст.) 1786 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 70. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 350.

573

Vernet J. Abrégé d’histoire universelle pour la direction des jeunes gens qui commencent cette étude. Genève, 1753.

574

Подробнее о Я. Верне см.: Falletti Ch. Jacob Vernet: theґologien genevois, 1698–1789. [S.l.] 1885; Budé E. de. Vie de Jacob Vernet, théologien genevois, 1698–1789. Lausanne, 1893; Dictionnaire historique et biographique de la Suisse. 1933. T. 7. P. 103; Gargett G. Jacob Vernet, Geneva and the philosophes. Oxford, 1994.

575

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 29 ноября (ст. ст.) 1786 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 70.

576

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 29 ноября 1786 г. – Там же. Л. 263–263 об.

577

Речь идет о неоднократно переиздававшемся в XVIII в. на разных языках труде французского историка Шарля Роллена (1661–1741) «Древняя история египтян, карфагенян, ассирийцев, мидян, персов, греков и македонцев». См.: Rollin Ch. Histoire ancienne des égyptiens, des Carthaginois, des Assyriens, des Babyloniens, des Mèdes et des Perses, des Macédoniens, des Grecs. Paris, 1731–1738. 13 vols.

578

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 27 декабря 1786 / 7 января 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 266 об.

579

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 6/17 февраля 1787 г. – Там же. Л. 271 об. – 272.

580

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 13 декабря (ст. ст.) 1786 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 71.

581

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 7 марта 1787 г. – Там же. Л. 78.

582

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 15 мая 1787 г. – Там же. Л. 82 об. Оригинал на франц. яз. Ср.: «Г-н Верне уехал в деревню. Из-за этого мы потеряли удовольствие проводить с ним время по четвергам. Он часто поручает нам передать Вам его привет» (Ж. Ромм – А.С. Строганову, 20 апреля / 1 мая 1787 г. – Там же. Л. 279).

583

См.: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 15/26 ноября 1786 г. – Там же. Л. 265 об.

584

См.: П.А. Строганов – А.С. Строганову, 15 ноября 1786 г.; 7 января 1787 г. – Там же. Л. 68, 72.

585

См.: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 27 декабря 1786 г. / 7 января 1787 г. – Там же. Л. 266.

586

См.: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 27 декабря 1786 г. / 7 января 1787 г. – Там же. Л. 266 об.

587

См.: Там же. Л. 266.

588

См.: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 15/26 ноября 1786 г. – Там же. Л. 265.

589

См.: П.А. Строганов – А.С. Строганову, 29 ноября (ст. ст.) 1786 г. – Там же. Л. 70.

590

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 13 декабря (ст. ст.) 1786 г. – Там же. Л. 71.

591

О нем см.: Dictionnaire historique et biographique de la Suisse. 1932. T. 6. P. 613.

592

См.: Tingry P.F. Analyses des eaux de Marclaz et d’Amphion. Genève, 1774.

593

Tingry P.F. Traité théorique et pratique sur l’art et d’appliquer les vernis; sur les differens genres de peinture par impression et en décoration, ainsi que sur les couleurs simples et composeés. Geneve, 1803.

594

См.: Sigrist R. L’essor de la science moderne. P. 55–56, 64.

595

Подробнее о М.О. Пикте см.: Dictionnaire historique et biographique de la Suisse. 1930. T. 5. P. 287; Cassaigneau J., Rilliet J. Marc-Auguste Pictet ou Le rendez-vous de l’Europe universelle: 1752–1825. Genève; Paris, 1995.

596

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 7 января 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 266 об.

597

Там же.

598

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 7 января (ст. ст.) 1787 г. – Там же. Л. 72–72 об. Оригинал на франц. яз.

599

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 7 февраля 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 76. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 352.

600

См.: Dictionnaire historique et biographique de la Suisse. 1928. T. 4. P. 646.

601

Подробнее о нем см.: Dictionnaire historique et biographique de la Suisse. 1924. T. 2. P. 237; Marx J. Charles Bonnet contre les lumières: 1738–1850. Oxford; Paris, 1976. 2 vols.; Anderson L. Charles Bonnet and the order of the known. Boston; London, 1982.

602

См.: Reichler Cl., Ruffieux R. Le voyage en Suisse. P. 472–478.

603

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 21 марта 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 79.

604

Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 168.

605

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 7 марта 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 78.

606

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 5/16 апреля 1787 г. – Там же. Л. 277–277 об.

607

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 5 апреля 1787 г. – Там же. Л. 80.

608

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 3 мая 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 81.

609

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 14/25 июня 1787 г. – Там же. Л. 83–83 об.

610

Подробнее о нем см.: Sénebier J. Mémoire historique sur la vie et les écrits de Horace Bénédict Desaussure (1800) // Saussure H.B. Voyages dans les Alpes. Genève, 1978. Vol. 1; Dictionnaire historique et biographique de la Suisse. 1930. T. 5. P. 730; Freshfield D.W. Horace-Bénédict de Saussure. Genève, 1989; Carozzi A.V. Horace-Bénédict de Saussure, 1740–1799: un pionnier des sciences de la terre. Genève, 2005.

611

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 24 января 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 75.

612

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 14/25 июня 1787 г. – Там же. Л. 225.

613

Relation de mon voyage en Suisse – Там же. Л. 174–199 об.

614

Там же. Л. 178 об., 181, 184, 188 об., 194, 196 об.

615

Relation de mon voyage en Suisse – Там же. Л. 180 об. – 181.

616

Там же. Л. 176 об.

617

Там же. Л. 176 об. – 177.

618

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 7/18 августа 1787 г. – Там же. Л. 287.

619

См.: Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 2 сентября 1787 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 1

620

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 6 сентября [ст. ст.] 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 290.

621

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 17/28 сентября 1787 г. – Там же. Л. 87.

622

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 6 октября 1787 г. – Там же. Л. 88.

623

«Вы найдете при сем одно письмо от господина Вернета в ответ того, которое вы ему писали. Етот почтенной старик час от часу нас больше удивляет своим отменным разумом и памятью для толь глубокой старости» (П.А. Строганов – А.С. Строганову, 16 ноября 1787 г. – Там же. Л. 92).

624

«Журнал Попо продвигается очень медленно, так как учебные курсы занимают у него сейчас очень много времени…» (Ж. Ромм – А.С. Строганову, 25 января / 5 февраля 1788 г. – Там же. Л. 104 об.).

625

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 15 декабря 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 96–96 об.

626

См.: Там же. Л. 96 об., 98.

627

См.: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 13/23 [sic!] декабря 1787 г. – Там же. Л. 259.

628

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 15 мая 1787 г. – Там же. Л. 82–82 об.

629

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 16/27 ноября 1787 г. – Там же. Л. 95.

630

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 25 января / 5 февраля 1788 г. – Там же. Л. 104 об.

631

П.А. Строганов и Ж. Ромм – А.С. Строганову, 8/19 марта 1788 г. – Там же. Л. 108 об. – 109.

632

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 23 февраля / 5 марта 1788 г. – Там же. Л. 107–107 об. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 353.

633

П.А. Строганов – Ж. Ромму, 16 апреля 1788 г. – ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Д. 324. Л. 1.

634

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. СПб., 1903. Т. 1. С. 61.

635

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 19.

636

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. Paris, 1971. P. 149.

637

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 112.

638

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand, 1979. P. 28.

639

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 113–113 об.

640

См.: Bouscayrol R. Les premières amours de Gilbert Romme… et vingt ans plus // Brayauds et Combrailles. Bulletin d’histoire, folklore, dialecte et archeologie. 1980. № 25. P. 19.

641

См., например: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 20 июня, 20 июля 1788 г. и др. – Там же. Л. 114, 116.

642

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 31–32.

643

Ibid. P. 32.

644

Ibid. P. 38–39.

645

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 50–64.

646

Ibid. P. 59–60.

647

Desdevises du Dézert G. Romme et Soubrany. Clermont-Ferrand, 1896. P. 10.

648

Bouscayrol R. Les premières amours de Gilbert Romme. P. 19.

649

Desdevises du Dézert G. Romme et Soubrany. P. 9–10.

650

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 345. Л. 2.

651

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 3/14 июня 1788 г. – Там же. Д. 348. Л. 113–113 об.

652

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 3/14 июня 1788 г. – Там же. Д. 348. Л. 115.

653

Ж. Ромм – Г. Дюбрёлю, 1 декабря 1786 г. – MRM. Fonds Romme. Carton 1. D. 17.

654

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 5/16 апреля 1787 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 277 об.

655

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 21 февраля (ст. ст.) 1787 г. – Там же. Д. 348. Л. 77.

656

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 36–37.

657

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 35–36.

658

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 11/22 июля 1788 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 117.

659

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 43.

660

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 19. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 149.

661

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 118.

662

MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 48.

663

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 119.

664

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 29.

665

См.: MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 29; Galante Garrone A. Gilbert Romme.Histoire d’un révolutionnaire. P. 156.

666

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 16 ноября 1788 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 120–120 об. Оригинал на франц. яз.

667

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 16 ноября 1788 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 122–122 об.

668

Далин В.М. Первый русский якобинец // Далин В.М. Люди и идеи. М., 1970. С. 9.

669

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 157. Ср.: Ibid. P. 162.

670

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 124.

671

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 299–299 об.

672

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 63.

673

Там же. С. 64.

674

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 155.

675

Ibid. P. 157.

676

Далин В.М. Первый русский якобинец. С. 10.

677

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 125.

678

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 301–302. См. также: Чудинов А.В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже (1789–1790 гг.) // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 1998. Вып. 2. С. 56–58.

679

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 19.

680

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 119.

681

MAE. Ser. Controles des étrangers. T. 72. F. 28.

682

MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. Paris, 1971. P. 162.

683

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 126.

684

Там же. Л. 128. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Указ. соч. Т. 1. С. 354.

685

См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 162–167.

686

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 128.

687

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. СПб., 1903. Т. 1. С. 273–275.

688

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 162.

689

«Барон и г-н Демишель уехали 12 числа сего месяца, 18-го я узнал от Демишеля, что они благополучно прибыли в Страсбург и находятся в добром здравии» (Ж. Ромм – А.С. Строганову, 14/25 мая 1789 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 304).

690

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 274–275.

691

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 130. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 355.

692

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 305.

693

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 307.

694

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 131. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 356.

695

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 131об.

696

Там же. Л. 133. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 356.

697

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 308.

698

См.: «Великий страх» в Оверни / Публ. К.И. Раткевич // Красный архив. М., 1939. № 3 (94). С. 255–259; Чудинов А.В. «Игра в слова», или Французская революция в восприятии юной провинциалки // Казус: индивидуальное и уникальное в истории. М., 2005. Вып. 6. С. 313–315.

699

MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 36. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 167.

700

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 20. См. также: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 176–177.

701

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 136. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 357.

702

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 138. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 357.

703

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 142.

704

Там же. Л. 146.

705

Там же. Л. 148–148 об. Полностью опубликовано в: Чудинов А.В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже. С. 58–59.

706

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 150.

707

Там же. Л. 144 об.

708

С таким же уважением Ромм отзывался о них и в письмах Дюбрёлю. См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 173.

709

П.А. Строганов – А.С. Строганову, 4/15 октября – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 140–140 об. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 358.

710

Ж. Ромм – А.С. Строганову, 16 ноября 1788 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 123.

711

Там же. Л. 134.

712

См., например: Ж. Ромм – А.С. Строганову, 24 июля / 4 августа; 2/13 декабря 1789 г. – Там же. Л. 308, 146 об.

713

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 20.

714

Ж. Ромм – П.А. Строганову, 19/30 августа 1789 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 135.

715

Ж. Ромм – П.А. Строганову, 19/30 августа 1789 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 152 об. См. также: Чудинов А.В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже. С. 60.

716

Ж. Ромм – П.А. Строганову, 19/30 августа 1789 г. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 150.

717

Там же. Л. 152. См. также: Чудинов А.В. Ж. Ромм и П. Строганов в революционном Париже. С. 59–60.

718

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 154. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 359.

719

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 156. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 360.

720

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 236.

721

См. его письма от 24 июля / 4 августа («Мы вам зделаем, может быть, скоро одну посылку, в которой я вам много книжек пошлю о нынешних делах») и от 4/15 октября («Я при сем прилагаю явочное письмо о посылке, вам уже известной»). – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 133–133 об., 140 об.

722

См.: MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 5. До адресата эта посылка Попо, похоже, так и не дошла. Во всяком случае, ни одно из упомянутых в списке изданий в книжное собрание Строгановых не попало. Подробнее см.: Чудинов А.В. Книжные приобретения Ж. Ромма и П.А. Строганова в революционном Париже (1789–1790) // Век Просвещения. М., 2006. Вып. 1.

723

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 5. Оригинал на франц. яз.

724

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 462, 467, 469.

725

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 54.

726

Vissac M. de. Romme le Montagnard. Clermont-Ferrand, 1883. P. 122.

727

MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 36.

728

А.С. Строганов – Ж. Ромму, 12 марта 1790 г. – ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Т. 1. Д. 312. Л. 32. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 251.

729

MAE. Ser. Controles des étrangers. T. 75. F. 2.

730

Ibid. T. 76. F. 69.

731

MAE. Ser. Controles des étrangers. T. 75. F. 48–49.

732

Кунклер, женевский знакомый П. Строганова, написал ему 24 февраля 1790 г.: «Г-жа Разумовская нам сказала, что Вы активно посещаете Генеральные штаты, и г-н де Шатовье Бюиссон видел Вас там на галерее…» – СПб ИИ РАН. 33/372.

733

См.: MAE. Ser. Controles des étrangers. T. 77. F. 59vô, 75.

734

См.: Желтикова С.О., Турилова С.Л. Состав российского дипломатического представительства во Франции в XVIII веке // Россия и Франция XVIII–XX вв. М., 2000. Вып. 3. С. 82, 87.

735

СПб ИИ РАН. 33/372.

736

Раткевич К.И. К биографии Жильбера Ромма. (Его рукописное наследство в архивах СССР) // Ученые записки ЛГУ. Л., 1940. № 52. Серия исторические науки. Вып. 6. С. 270.

737

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Storia di un rivoluzionario. Torino, 1959. P. 293.

738

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 242.

739

Шаркова И.С. Фонд Жильбера Ромма // Рукописные источники по истории Западной Европы в Архиве ЛОИИ (археографический сборник). Л., 1982. С. 173.

740

Там же. С. 174.

741

Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 104.

742

Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 113.

743

Там же. С. 115.

744

Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М., 1987. С. 124.

745

Там же. С. 168–169.

746

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 225.

747

Записная книжка Ж. Ромма содержит указание: «Де Мейс – художник по миниатюре» и его парижский адрес. – MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 38.

748

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 158–159. См. также: Чудинов А.В. Ж. Ромм и П.Строганов в революционном Париже. С. 61–62.

749

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 160.

750

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 161.

751

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 227–234.

752

См.: Ibid. P. 237 note 4; MRM. Romme MSS. Carton 2. D. 38.

753

ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Т. 1. Д. 312. Л. 30–31. См. также: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 251–252.

754

Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла в Париже И.М. Симолина // Литературное наследство. М., 1937. Т. 29/30. С. 430.

755

АВПРИ. Ф. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 480. Л. 50–50 об. См. также: Далин В.М. Первый русский якобинец. С. 10.

756

Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла. С. 435.

757

Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла. С. 436.

758

MAE. Ser. Controles des étrangers. T. 77. F. 59 vô.

759

Ibid. F. 75.

760

Цит. по: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 238.

761

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 275.

762

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 276.

763

Там же. С. 278.

764

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 4. Ю.М. Лотман только наполовину прав, утверждая: «… Вызванный по приказу Екатерины II в Россию, Строганов не уничтожил этот диплом. И позже он, вельможа, приближенный Александра I, генерал 1812–1813 годов, бережно хранил его в своем архиве» (Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. С. 169). Диплом Якобинского клуба Строганов действительно не уничтожил, но оставил его храниться в архиве гувернера.

765

Ibid. D. 5.

766

См. цитируемое ниже письмо П.А. Строганова отцу от 19/30 августа 1790 г. В.М. Далин почему-то датировал уход Ромма и Строганова из Парижа «последними числами июля», хотя всего двумя страницами ранее сам же отметил, что Павел получил диплом члена Якобинского клуба 7 августа. – Далин В.М. Первый русский якобинец. С. 10, 12.

767

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 235 note 1.

768

MRM. Romme MSS. Carton 1. D. 3.

769

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 162–162 об.

770

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 163.

771

Там же. Л. 165.

772

Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла. С. 437.

773

Дневник А.В. Храповицкого. М., 1901. С. 202.

774

Французская революция 1789 г. в донесениях русского посла. С. 441.

775

ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Т. 1. Д. 312. Л. 28–29; Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 252–253. М. де Виссак, а вслед за ним П.И. Бартенев и В.М. Далин ошибочно датировали это письмо 21 ноября. См.: Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 133–134; Бартенев П.И. Жильбер Ромм (1750–1795). К истории русской образованности нового времени // Русский архив. 1887. № 1. С. 26; Далин В.М. Первый русский якобинец. С. 15.

776

См.: MAE. Ser. Controles des étrangers. T. 78. F. 116, 117.

777

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 169.

778

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 108.

779

АВПРИ. Ф. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 479. Л. 205–208 об. Цит. по: Daline V.M. Le premier jacobin russe. P. 12; см. также: Далин В.М. Первый русский якобинец. С. 13–14.

780

АВПРИ. Ф. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 479. Л. 321–322. Цит. по: Daline V.M. Le premier jacobin russe. P. 15.

781

Цит. по: Daline V.M. Le premier jacobin russe. P. 15.

782

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 113.

783

Ср.: Далин В.М. Первый русский якобинец. С. 10, 17, 21.

784

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 110.

785

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 73–75.

786

Vissac M. de. Romme le Montagnard. P. 132–133.

787

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. P. 111–112.

788

Municipalité de Gimeaux. Registre municipal. 1790–1791. F. 11.

789

Chronique de Paris. 12 octobre 1790. Цит. по: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 241, note 1.

790

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 164.

791

Там же. Л. 168.

792

Bibliothèque Nationale. Nouvelle Acquisitions Françaises (далее – BN. NAF). 4790.

793

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 301–304.

794

Транскрипция этого неясного фрагмента в публикации великого князя Николая Михайловича не соответствует оригиналу.

795

П.А. Строганов – Ж. Демишелю, [ноябрь] 1790 г. – ГАРФ. Ф. 728. Оп. 1. Т. 1. Д. 327. Л. 12 об.

796

Там же. Л. 12 об. – 13.

797

См.: Ж. Демишель – Ж. Ромму, 14 ноября 1790 г. – BN. NAF. 4790.

798

РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 170. Датировка этого письма П.А. Строгановым ошибочна: «декабря с.ш. 11го 1790 года, н.ш. 1го». По-видимому, правильно – 1/12 декабря.

799

Опубликованы в кн.: Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 304–308, 311–318. См. также анализ этих документов: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 246–248.

800

[Аноним]. Надпись, сочиненная 1791 года на случай приезда из чужих краев в Петербург графа Павла Александровича Строганова. – РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 348. Л. 173.

801

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. Paris, 1971. P. 11.

802

Bouscayrol R. Les lettres de Miette Tailhand-Romme. Clermont-Ferrand, 1979. P. 114.

803

См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 262–267.

804

Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 333.

805

Подробнее см.: Бачко Б. Как выйти из Террора? Термидор и революция / Пер. с фр. Д.Ю. Бовыкина. М., 2006.

806

Подробнее см.: Ловчев В.М. Жан-Батист Каррье в 1794 году // Французский ежегодник. 2000. 200 лет Французской революции 1789–1799 гг.: итоги юбилея. M., 2000. С. 149.

807

См.: Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 366–368.

808

См.: Ibid. P. 369.

809

См.: Тарле Е.В. Жерминаль и Прериаль. М., 1951. С. 143.

810

Подробнее см.: Бовыкин Д.Ю. Революция окончена? Итоги Термидора. М., 2005.

811

См.: Safonov M. «L’Histoire de mon temps» de Pavel Aleksandrovitch Stroganov (1803) // Les archives de l’Est et la France des Lumières. Guide des fonds et inédits. Ferney-Voltaire, 2007. P. 696, note 1.

812

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. СПб., 1903. Т. 1. С. 319.

813

Подробнее см.: Delpy A. Romme le Montagnard (documents inédits) // RA. 1905. T. 22; Galante Garrone A. Gilbert Romme. Histoire d’un révolutionnaire. P. 400–406.

814

Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 1. С. 321. Великий князь, опубликовавший этот документ, ошибочно датировал его 27 вандемьера IV года Республики, тогда как, очевидно, должно быть «VI года».

815

Там же. С. 87.

816

См.: Сафонов М.М. Проблемы реформ в правительственной политике России на рубеже XVIII и XIX вв. Л., 1988. С. 45; Safonov M. «L’Histoire de mon temps» de Pavel Aleksandrovitch Stroganov. P. 698.

817

Подробнее см.: Далин В.М. Александр I, Лагарп и Французская революция // Французский ежегодник. 1984. М., 1986.

818

Safonov M. «L’Histoire de mon temps» de Pavel Aleksandrovitch Stroganov. P. 702.

819

Ibid. P. 700.

820

Safonov M. «L’Histoire de mon temps» de Pavel Aleksandrovitch Stroganov. P. 700–702.

821

Safonov M. «L’Histoire de mon temps» de Pavel Aleksandrovitch Stroganov. P. 703.

822

Ibid. P. 703–704.

823

Ibid. P. 704.

824

Ibid. P. 705.

825

Stroganov P.A. Résultat d’une conversation avec le comte Kotchoubey, le 22 avril 1801 // Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 2. С. 13–14.

826

Stroganov P.A. Essai sur le système à suivre dans le réformation de l’administration de l’Empire // Там же. С. 15–22.

827

Там же. С. 17.

828

Stroganov P.A. Résultat d’une conversation avec l’Empereur le 23 avril 1801 // Там же. С. 5–9.

829

Stroganov P.A. Principes de l’Empereur relativement à la reforme // Там же. С. 28.

830

Stroganov P.A. Plan général du travail avec l’Empereur relativement à la réforme // Там же. С. 10.

831

Stroganov P.A. De l’Etat de notre constitution // Там же. С. 41.

832

Stroganov P.A. De l’Etat de notre constitution // Там же. С. XII, 41–42.

833

Stroganov P.A. Développement du principe que la réforme doit être l’ouvrage de l’Empereur // Там же. С. 12.

834

Там же. С. 93–94.

835

Stroganov P.A. Résultat de ce travail fait le 9 mai // Там же. С. 30–32.

836

Stroganov P.A. Résultat d’une conférence avec le comte Kotchoubey du 9 mai 1801 // Там же. С. 33–36.

837

Stroganov P.A. Projet pour un travail avec S[a] M[ajesté]. –РГАДА. Ф. 1278 Строгановы. Оп. 1. Д. 57. Л. 22.

838

Stroganov P.A. Caractère et bonne volonté de l’Empereur pour le bien. – Там же. Д. 14. Л. 35–36.

839

Stroganov P.A. Résultat d’une conversation avec l’Empereur, le 24 juin 1801 // Николай Михайлович, вел. кн. Граф Павел Александрович Строганов. Т. 2. С. 61.

* * *

Указатель составлен Е. Леменевой.

Content

Александр Чудинов
Жильбер Ромм и Павел Строганов. История необычного союза

Пролог

Глава 1 Анналы «необычного союза»

Глава 2 Уроженец Риома

Глава 3 Осада «республики наук»

Глава 4 Разные ипостаси Жильбера Ромма

«Вольный каменщик»

Шпион

Гувернер

Путешественник

Путешествие из Петербурга в Москву

Путешествие в Выборг и на Иматру

Глава 5 Швейцарские «Университеты»

Глава 6 «Школа» революции

Эпилог

Сноски