Зенна Хендерсон

Последний шаг

Я не люблю детей.

Я полагаю, что это самое ужасное признание, которое только может сделать школьный учитель, но нет ничего в привычном течении дел, что указывало бы на то, что вы должны любить элементы вашей работы, чтобы делать её хорошо. И все эти дети для меня — всего лишь компоненты моей работы. Моя профессия — учитель, и работа в школе — это моя жизнь, и, хотя я знаю, принято считать, что любовь к людям помогает в работе, особенно если эта работа связана с управлением людьми, но построенная из сделанных с любовью кирпичей стена не становится крепче, любовь не избавляет сад от сорняков и не помогает клеящему карандашу сильнее скреплять листы. Дети для меня — это просто набор обрабатываемых мною в процессе зарабатывания на жизнь элементов, и люблю я их или нет, не имеет никакого значения. Я ненавижу детей за пределами школы. Я избегаю их, а они меня. Не думаю, что работа в школе, да и в любых других областях, связанных с живыми людьми, требует проявления к ним каких-то чувств, подобно тому как инструменты плотника не вправе ожидать от него эмоций после того, как он уходит с работы.

Мягкое обращение с детьми и всякие поблажки — ну, я полагаю, у тех, кто практикует подобное, есть для этого соответствующие оправдания, и они считают, что эти методы работают, но, насколько я могу судить, все они служат той же самой цели — заполнить детские умы тем, чему они должны научиться, — это своего рода мягкая повязка, наложенная на рану, поскольку процесс обучения детей есть ни что иное, как насильственная лепка объекта заданной формы из сырого интеллектуального материала. Само общество представляет собой огромное искусственное образование, и задача любого учителя состоит в том, чтобы деформировать ребенка под диктуемый обществом шаблон. Предоставленный сам себе, ребёнок был бы счастливым дикарём на те несколько коротких лет, что ему удастся выжить — а я была бы без работы. В любом случае, я твердо уверена, что каждый ребенок, с которым я занимаюсь, получает твердую власть над собой и становится в итоге полезным членом общества. Если я делаю это прямо и неприкрыто, это мое дело. Оставим рюшечки и кружевные окантовки другим. После того как ребёнок проходит через мои руки, он знает всё, что должен знать для его возраста, и знает это хорошо, а от отсутствия взаимной любви ни одна из сторон ничего не теряет. И если ребёнок плачет, когда обнаруживает, что попал в мой класс, то плачет он недолго. Слезы в моём классе не допускаются.

* * *

Я вновь перечитываю эти строки. Я привыкла учить. Я привыкла давать ответы на любые вопросы. Я усиленно пытаюсь понять, в чём я не права. Потому что это пятый день.

Хорошо, пусть неизбежное случится… Но откуда мне было знать? Человек — то, что он есть. Он поступает так, как он поступает, потому что он поступает именно так. В сложившихся обстоятельствах рассуждать об этом бесполезно, поскольку я всё равно не могу ничего изменить. Неужели всё это время в моей философии был какой-то изъян? Существовали важные моменты, которые мне следовало принимать во внимание?

Что ж, время пришло, и уже сегодня, всего через несколько часов, мне предстоит об этом узнать, так что я просто пишу эти строки, позволяя секундам превращаться в слова, а минутам в абзацы. Скоро будут расставлены все точки над «и».

* * *

В понедельник я пребывала в несколько худшем настроении, чем обычно, потому что я только что вернулась с очередной совершенно бесполезной встречи с майором Джуниусом. Я считала, что, поскольку он является командиром Базы, он не должен беспокоить себя подобными мелочами, даже если поступали жалобы от родителей.

— Воображение, — сказал он, постукивая кончиками пальцев друг о друга, — это бесценное качество. Это, я бы сказал, одно из высших благословений, дарованных человечеству. Не в чистом виде благословение, конечно, поскольку воображение несёт в себе также и необоснованные беспокойства и страхи, но я считаю, что его значение для детей не должно быть сведено к минимуму.

— Я не свожу его к минимуму, — отрезала я. — Я его игнорирую. Когда вы наняли меня, чтобы я работала на Агрэйве, и оплатили космический перелёт, чтобы доставить меня сюда, Вы знали моё мнение по этому поводу. Я не без репутации.

— Верно, верно. — Он снова постукал пальцами. — Но вы лишаете детей их неотъемлемых прав, отказывая им в таких безобидных полетах фантазии, как их сказки и художественная литература.

— Время для подобной ерунды будет позже, — сказала я. — Но пока ими занимаюсь я, они будут учиться читать, писать, и учить математику, в соответствующем их возрасту объёме, но моими методами и по моим материалам, или я увольняюсь.

Он пыхтел, готовый лопнуть от гнева, явно ненавидел меня и всерьёз обдумывал идею принятия моей отставки, но не решился оставить 130 детей всего с тремя учителями в четырёх месяцах пути от Земли. Когда я поняла, что, как обычно, он не будет предпринимать никаких решительных действий, я встала и ушла.

Я вернулась к моим ненавистным служебным обязанностям. Дети должны были прибыть с минуты на минуту, высыпавшись хихикающими кучками из гелитрансов, которые доставляют их от жилищ на Базе. Их индивидуальные гелитропы приземлятся в школьном дворе, и после освобождения от застёжек и укладки гелитропов в стойках, они разбегутся по всем направлениям, и я должна буду по крайней мере делать вид, что присматриваю за ними, хотя можно ли объяснить детям, как правильно тратить своё время?

Дети прибыли — как это и должно было произойти — и день начался. Я совершала свой обход по периметру школьного двора, вдоль забора, надежно отделявшего нас от окружающей школу местной природы, стерилиты вдоль его основания эффективно предотвращали проникновение Аргэйвианской флоры и фауны. Полнейшая ерунда. Если мы хотим покорить Аргэйв, то мы не должны пытаться сделать его Маленькой Землёй. И те из нас, кто поумнее, считают, что люди должны принимать от окружающего нашу военную базу мира всё, что Агрэйв может нам предложить — хорошее и плохое. Тип планеты достаточно близок к земному, так что умерли бы при этом не многие.

Но вернемся к детской площадке. Один из её углов занимала песочница, где обычно играли маленькие дети. В то утро я заметила в этой области нескольких старших мальчиков, и подошла посмотреть, какие правила поведения на детской площадке они нарушают. Как это ни странно, они ничего не нарушали. Они играли возле песочницы, но ближе к забору, где Агрэйвианские дожди размыли верхний слой почвы, а вследствие вероятной неисправности одного из стерилитов, получился небольшой участок пересеченной местности, в комплекте с крошечными Агрэйвиантскими растениями образовывавший своего рода ландшафт в миниатюре. Ребята не заметили меня, когда я остановилась, наблюдая за ними. Они начали одну из своих бесконечных игр — глупых игр — и как раз сейчас обменивались быстрыми репликами, объясняя друг другу правила совместной игры. Там были три мальчика. Я не знала их имён, потому что они были не в моём классе, а я никогда не возилась с другими детьми. Это были довольно большие мальчики, возможно, четвероклассники. Они собрались в кучку на одном конце этой области, выстраивая в ряд крошечные металлические транспортные средства — из тех, что наряду с прочим мусором можно обнаружить в карманах у любого мальчишки.

— Вот эта, — сказал один из них, Шатен, — возьмёт семью капитана Льюиса. Госпожа Льюис, трое её детей, и мадам Ла-Верна…

— Как насчёт нового ребёнка? — спросил рыжеволосый. Шатен откинулся на каблуках и смотрел то на машину, то на Рыжего.

— Он еще не родился, — ответил тот.

— Это может произойти в любой момент, — сказал Рыжий. — Лучше предусмотреть всё заранее.

— Идёт, — сказал Шатен. И он отчеканил:

— Это автомобиль для супруги капитана Льюиса с тремя детьми, и мадам Ла-Верна с новым младенцем — или младенцами. — Он посмотрел на Рыжего без улыбки. — Это могут быть близнецы.

— Идет, — сказал Рыжий. — Теперь все, кроме учителей.

— Осталась только одна машина, — сказал светловолосый мальчик. — Маленькая.

— Ты уверен? — спросил Шатен. — Она не может быть большой?

— Нет, она маленькая. — Рыжий ни на кого не смотрел. Он, казалось, вглядывался сквозь опущенные ресницы во что-то — или ни во что?

— Идёт, — сказал Блондин. — Мисс Ливен, мистер Капроканз, и мисс Робин, — Рыжий кинул быстрый взгляд на Блондина и понизил голос.

— И Она, — закончил он.

— Должны ли мы взять её? — спросил Блондин. — Это был бы очень подходящий случай, чтобы от нее избавиться.

— Мы не можем, — сказал Рыжий. — Это общее дело. В любом случае, надо делать добро тем, кто ненавидит и обижает вас, и гонит вас, и делает вам всевозможные гадости…

— Идёт, — сказал Блондин. — Я тоже об этом слышал, хотя и совсем не так, как ты сказал.[1]

— Ну, мы должны в любом случае, — сказал Рыжий. — Начнём. Готовы?

Три мальчика торжественно посмотрели друг на друга. Потом их глаза закрылись, их лица обратились кверху и губы беззвучно задвигались. Блондин заговорил. В его голосе звучал самый настоящий страх.

— Есть ли у нас время? — задыхаясь, выговорил он.

— Да, — сказал Рыжий. — У нас будет пять дней. Если мы сможем сделать хороший курз[2] для всех, тогда мы сделаем это. Готовы?

Опять последовала короткая пауза, а затем Рыжий положил указательный палец на крышу транспортного средства, что размещалось во главе колонны, и медленно толкнул его вперед, вдоль почти незаметной линии, которая, по-видимому, обозначала дорогу. Два других мальчика начали подталкивать свои машинки следом за ним. Я отвернулась, и, оставив их, уловила что-то важное в их глупой игре: Мисс Ливен, мистер Капроканз, и мисс Робин — я внезапно словно ощутила протяжный болезненный звук внутри меня — чувство, которое, как я думала, давно уже переросла. Такая глупость расстраиваться из-за какой-то детской ерунды. Но эта перекличка снова и снова повторялась в моей голове. Мисс Ливен, мистер Капроканз, и мисс Робин. Меня зовут Эстер Корвин. И это я должна быть Ею.

Следуя моей неизменной привычке, сразу же по окончании занятий я незамедлительно покинула школу и отправилась в свою квартиру. Я провела вечер за игрой в бридж в квартале Лоундж с другими гражданскими служащими базы и, вернувшись домой около полуночи, стояла у окна, глядя на Аргэйвианскую ночь — которая и правда выглядит роскошно, с тремя её цветными лунами и небом, заполненным плотными гроздьями бриллианово-ярких звёзд. Довольно необычно для себя, я задержалась у окна, пока не начала дрожать от порывов душистого Агрэйвианского ветра. Только тогда я внезапно поймала себя на том, что, высунувшись далеко за подоконник, пытаюсь что-нибудь различить в углу школьного двора, словно стараясь увидеть, не продолжают ли игрушечные машинки свой трудный путь вперёд, сквозь Агрэйвианскую ночь. Со мной, должно быть, что-то не так, подумала я. И приняла анти-вир, прежде чем пошла спать.

* * *

Я и не предполагала, что эта история будет иметь продолжение. Поэтому я была удивлена и слегка расстроена, вновь увидев на следующее утро трёх мальчиков, собравшихся в углу детской площадки. Я решила держаться как можно дальше от них, чтобы отвлечь моё внимание, я даже взялась за один из концов скакалки, через которую прыгали несколько девочек. Моё желание помочь стало скорее помехой. Дети были так поражены моим предложением, что ни один из них не смог прыгать более двух раз подряд, при этом не сбившись. Наконец, они остановились, молча глядя друг на друга, с покрытыми красными пятнами щеками, так что я вынуждена была отдать скакалку и оставить их в покое. Я потихоньку двигалась к углу площадки, чтобы увидеть… чтобы узнать… ну, меня прямо таки неудержимо тянуло к этому углу.

Блондин кулаком размазывал слёзы по лицу. Слёзы в общественном месте? У мальчика его возраста?

— Ты не должен был… — сдавленно произнёс он.

— Ты прав, — сказал Рыжий, его лицо выглядело потемневшим и несчастным. — Но это курз, как ты не понимаешь? Кроме того, я не делал этого. Просто так будет…

Они сидели, глядя на игрушечный автомобиль, разбитый при падении гальки размером со сливу, которая скатилась со склона миниатюрного ущелья. Шатен был занят тем, что очень медленно проталкивал другую машинку в обход него, по опасному краю дороги, усеянному обоюдоострыми камнями.

— Идёт, — сказал Блондин. — Но они были нашим лучшим друзьями…

— Идёт, — сказал Рыжий, часто мигая и всхлипывая. Потом быстро сказал: — Теперь надо провести вокруг него всех оставшихся. Мы должны добраться до Холма до наступления ночи.

Я не знаю, что сподвигло меня тогда. Я почти вбежала в учительскую и подала звонок на пять минут раньше.

«Вот так!» — С торжеством подумала я перед тем как нажать на кнопку. — «Вот вам ночь, и вы не успели добраться до Холма».

Весь остаток дня мне было стыдно за себя. Я горжусь тем, что я практичный, не склонный витать в облаках человек — и мне не свойственно обращать внимание на всякую ерунду! Я и в самом деле чувствую, что принимала участие в подобной глупости!

В ту ночь, лёжа в своей кровати, я попыталась проанализировать ситуацию. Чем таким заняты эти мальчики? Свойственно ли мальчикам настолько вживаться в игру, чтобы плакать во время неё? Почему я реагирую на их игру так сильно, что я вынуждена была принять в ней участие?

Я лежала в темноте, глядя в потолок, разрисованный узорами лунного света, повторяя про себя — Холм, Холм, Холм. Я покопалась в своей памяти. Что может Холм означать для меня? Но, как бы я не старалась, я не смогла припомнить ничего, что имело бы подобное название, кроме места для пикника в обсидиановых холмах за Базой, которое мы иногда посещали. Эта возвышенность из твердого вулканического стекла и называлась Холм. По весне равнина вокруг него заполнялась оранжевой агрэйвианской водой, превращая местность в неглубокий вязкий бассейн. Туда можно было добраться по ЭВАК-маршруту № 2, - который имел такую репутацию, что любой плохой участок шоссе (к большому сожалению) называют холмоватой дорогой.

Ну, это было возможно. Мальчики, вероятно, бывали на там пикнике. Видимо, они просто позаимствовали название для своей игры.

* * *

Следующий день — третий день — был дождливым, оранжевые иглы ливня были похожи на капли крови. Одного брошенного взгляда на небо мне было достаточно, чтобы понять, что дело затянется на весь день. Агрэйвианские облака никогда разгоняет ветром. Они истрачивают себя полностью во время дождя. Я мрачно натянула дождевик, окутывающий тело с головы до пят; прозрачный пластиковый щиток закрывал лицо, нижняя его часть могла складываться наподобие шторок для обеспечения доступа воздуха. Я кое-как добралась до школы. Дети уже прибыли, их светлые дождевики были покрыты пятнами льющейся с коричневого неба влаги. Так как дождевики надёжно защищали их от сырости, то не было никакой необходимости держать их в закрытом помещении, если они сами того не хотели, а это означает, что большинство из них остались на улице, и я — дождь или не дождь — тоже должна была быть на своём посту. Я была сильно раздражена, тем более что несколько капель дождя попали мне на лицо, я чувствовала на губах их отвратительный вкус, и не могла их вытереть, пока не сниму дождевик.

Погода привела детей в какой-то безумный восторг, и они бесцельно носились по всему школьному двору. Наконец, кто-то организовал игру «Кто твоя любовь?», и они бегали вокруг, со смехом окружали людей и хором напевали: «Кто твой любимый? — Скажи его имя! — Если не скажешь, то стыд и позор!»

В их безумной волнения они даже окружили меня, с пением и смехом, пока кто-то не сообразил, кого они захватили. Тогда они вскрикнули и разбежались, разлетелись как испуганные перепела, и кто-то крикнул у меня за спиной: «Кто-нибудь любит её?»

Я была необъяснимо уязвлена этими словами, как будто бы они имели ко мне какое-то отношение, повернулась и побрела к дальнему углу детской площадки. Я почувствовала прилив ярости, когда увидела трёх мальчиков, склонившихся к их игре. Я подошла ближе, сдерживая гнев и жалея, что не могу дать им хорошего пинка. Почему они никогда не замечают моего присутствия? Я видела, что они сосредоточились на переправе их машинок через крошечный бурный поток, поперёк пересекавший дорогу, который попеременно то ослабевал, то становился сильнее.

— Если бы мы смогли миновать этот участок вчера, — сказал Шатен, — этого бы не произошло. Если бы не этот чёртов звонок…

— Да, — сказал Рыжий, его глаза были скрыты за пластмассовым щитком. — Это был бы оптимальный курз.

Блондин подтолкнул пальцем миниатюрный паром, грубую конструкцию из прутьев и щепок. Один крошечный осколок отвалился и обрушился в поток.

— Может быть, это не будет продолжаться долго, — сказал он. — Может быть, нам надо просто подождать, пока дождь не прекратится…

— Мы не можем, — сказал Рыжий. — Это третий день. Осталось всего два дня, чтобы достичь назначенного места сбора. — Он повернулся и яростно посмотрел на Блондина. — Если вы не хотите, мы можем сдаться, и пусть все умрут!

— Мы могли бы рассказать о том, что будет, — всхлипнул Блондин. — Наши отцы…

— …Не поверили бы нам, — прошептал Рыжий, прикрыв глаза. — И у них бы не получился курз. Сколько ещё осталось?

— Четыре, — ответил Шатен. — И две уже утонули.

— Кто-нибудь сумел выбраться? — спросил Блондин.

— Только Батч, — шмыгнул носом Шатен. — Я посажу его к Скоттам.

— Мы ещё не закончили переправу, — голос Блондина дрожал. — Будем продолжать?

— Начнём! — сказал Рыжий.

Я поспешила к зданию школы, и затеяла оживлённую беседу в учительской, в результате чего звонок прозвучал на пять минут позже. Вот так, подумала я. Я вернула вам ваши пять минут.

В тот же день, когда мы наблюдали, как дети грузятся в геллитрансы под неутихающими струями ливня, мисс Робин посмотрела мимо меня на мисс Ливен и сказала:

— Я не могу понять, что случилось с Леонардом. Он плакал весь день о своей матери. Представьте себе, мальчик его возраста плачет о матери.

— Этот мерзкий дождь кого угодно может заставить плакать, — сказала мисс Ливен. — Он милый мальчик, правда? Эти его белокурые локоны…

Блондин, чавкала под моими ногами вязкая оранжевая грязь. Блон-дин, Блон-дин, Блон-дин.

Тревога последовал за мной домой — бесформенная, необоснованная, навязчивая. Я поймала себя на том, что брожу бесцельно, и села с книгой. Я прочитала четыре страницы и не запомнила ни слова. Я приняла анти-вир и аспирин, и начала разбирать содержимое ящика моего письменного стола. В конце концов, я заняла себя сложным узором на свитере, который я вязала, угрюмо сосредоточившись на счёте петель и набросов. Вечер прошел кое-как, и я пошла спать в ауре дурного предчувствия.

* * *

Я была очень расстроена, когда в ранний утренний час меня разбудил сигнал учебной тревоги. Будучи гражданским специалистом, я ничего не была обязана делать во время учебной тревоги, кроме как попытаться снова уснуть. На тот случай, если когда-либо случится настоящая чрезвычайная ситуация, и мы должны будем эвакуироваться, существовал специально разработанный план, который должен был быть приведён в исполнение. Я не думаю, что у любого из нас, гражданского персонала и гражданского населения, были иллюзии в отношении того, что будет на самом деле происходить при подобных обстоятельствах. Нам просто укажут эвакуационный маршрут и дадут команду отправляться, и после этого мы будем предоставлены сами себе. Как никому не нужный балласт.

Я лежала без сна, пытаясь избавиться от видения того, как выглядит беззащитное человеческое тело после внезапного нападения врага. У аборигенов был крайне неприятный тип снарядов, которые просто прокалывают кожу. Но в месте укола тут же вздувалась опухоль размером с апельсин, которая причиняла нестерпимую боль, если её немедленно не надрезать или не проткнуть, но тогда сотни микроскопических существ рассеиваются вокруг, выбирая место для нового укуса. И их крошечные когти колют кожу. А в месте укола вновь…

Я повернулась на бок и погрузилась в тревожный сон, нарушаемый неутихающим звуком сирены, а затем, впервые за время работы на Агрэйве, я проспала, и прибыла в школу не успев позавтракать, в наспех натянутой одежде, что, конечно же, не улучшило моего настроения. Это был один из тех дней, которые напоминали мне, что иногда я ненавижу себя так же, как я ненавижу детей.

Во время большой перемены я быстро обошла детскую площадку по периметру, ощущая себя зверем, мечтающим вырваться из клетки. Я видела, как три мальчика склонилась в углу над их нескончаемой игрой, но я избегала их, мне в тот момент были отвратительны до тошноты школа, дети… и я сама. Надо просто держать себя в руках, пока плохое настроение не пройдет.

Но после школы я опять начала задаваться вопросом об игре, и, вопреки своей обычной практике, я задержалась там после окончания занятий. Я неожиданно для себя обнаружила, что сижу в углу опустевшей детской площадки.

Я непонимающе смотрела на царапины, крошечные кучки гравия, знаки и символы, нацарапанные на земле. Они ничего не значили для меня. Там не было переводчика, чтобы прочитать мне путешествие этого дня.

Путешествие дня? Но куда и зачем? Я сидела на корточках над этим нелепым сооружением, положив руки на колени и слегка раскачиваясь взад и вперед. Определённо, у меня поехала крыша. Ни один взрослый человек, будучи в здравом уме, не станет беспокоиться о крошечной колонне игрушечных машинок, разбросанных в липкой грязи на детской площадке. Но я посмотрела еще раз. Я, наконец, нашла головной автомобиль. Вся колонна вытянулась вокруг большого камня и, казалось, безнадёжно увязла в грязи. Быстро и слегка виновато оглянувшись вокруг, я тщательно похлопала по грязи впереди колонны, сглаживая её и устраивая тем самым маленькую безопасную дорогу, огибающую скалу.

Я хотела взять головную машинку, чтобы очистить её колеса от грязи. Но я не смогла её поднять. Не поверив, я попыталась снова. Изо всех сил я тащила эту крошечную игрушку. Но она, казалось, была частью скелета мира. Она не двинулась ни на долю дюйма. Я едва не сломала ноготь и отказалась от своих намерений. Я почувствовала вспышку ярости внутри меня, и, захватив пригоршню грязи, выплеснула её на ровную дорогу, которую только что сделала. Мое дыхание со свистом вырывалось между стиснутыми зубами. У меня возникло желание разрушить всё это место, разбить все маленькие автомобили, втоптать их в грязь — бить, рвать, ломать!

Я сделала дрожащий вдох и поднялась. Взрослые не должны позволять себе истерик. Я держала мои грязные руки подальше от себя, когда вернулась в здание, чтобы помыться. Я оставила грязный отпечаток на дверной ручке, когда входила. Я тщательно вытерла её куском ткани, когда покидала здание, пытаясь выбросить всю эту ситуацию из головы. Я не могу этого понять и объяснить. Значит, случившееся надо игнорировать. На этом правиле я построила всю свою жизнь. Построила её — или же погубила?

В пятницу я мерила шагами детскую площадку, стараясь не вспоминать про её дальний угол. Мой разум кипел вопросами, которые набухали как пузыри и лопались без ответов, так и не сформулированных. Но сегодня пятый день. Они всё время говорили, что это будет продолжаться пять дней. После этого дня я смогу позволить моему взбудораженному рассудку вернуться к привычному течению мыслей. Затем, немного остыв, я попыталась вспомнить, что я обычно об этом думаю. Я не могла вспомнить.

Пламя негодования начало гореть внутри меня. Они — эти мальчишки — расстроили всю мою жизнь. Логично это или нелогично, я была поймана в паутину их глупости. Я была вырвана из границ моего привычного мира, и мне это не нравилось. На его создание ушли годы тренировок, сдержанности и самоограничений — а теперь эти маленькие мерзавцы его разрушили. Они столкнули меня с необъяснимыми и непонятными вещами — и я не смогла их проигнорировать. Я полотно сжала губы, до спазма стиснула челюсти, мои каблуки взрывали мягкий дёрн площадки для игр, которую я её патрулировала. Если эта глупость затянется ещё хоть на день, я буду вынуждена поставить вопрос об этой троице на педагогическом совете. О, это было бы им хорошим уроком! Им и их семьям. Пусть все их игрушки будут разрушены. Пусть их мерзкие внутренности вываляться через трещины наружу, как содержимое тухлых яиц!

Я постаралась прийти в себя и успокоить дыхание. Сколько мне ещё придётся это терпеть? В конце концов, нож не несет ответственности за рану, которую он наносит — или за кровь, что окрашивает его. Виновна державшая нож рука.

Я чувствовала, как немного кружится голова от таких странных, непривычных мыслей, в беспорядке теснящихся в моей голове. Когда мне удалось полностью взять себя в руки, я позволила себе бросить взгляд в угол площадки. В этот момент раздался звонок. Я видела, как три головы повернулись на звук, и ожидала, что они адекватно отреагируют. Поэтому, когда я добралась до дверей и увидела, что все классы уже выстроились в холле, но обернувшись к углу площадки обнаружила, что те трое всё еще там, я была справедливо возмущена. Я поручила Питеру развести учеников по классам, и отправилась разбираться с тремя прогульщиками. Мой уверенный шаг замедлился и смягчился, когда я подошла к троице. Я наклонилась над ними, не заботясь о том, замечают ли они меня, или нет. Я открыла рот, чтобы заговорить, но он так и остался открытым, как в сцене из немого кино.

Добавилось кое-что новое. На небольшом ровном участке стоял, опираясь на свои стабилизаторы, миниатюрный космический корабль. Все игрушечные машинки выстроились полукругом возле него, кроме двух, последних в колонне. Рыжий подталкивал предпоследнюю по сплетённому из стебельков и травинок шаткому мостику, перекинутому через неширокую пропасть, разделявшую конец дороги и корабль. Мост покачнулся и осел. Автомобиль скользил и качался, и Рыжий вытер пот со лба, когда Блондин взял на себя управление и повёл машинку в направлении космического корабля. Рыжий дотронулся пальцем до последнего автомобиля и покатил его по пыли в сторону импровизированной моста. Я вдруг осознала, как увлеклась наблюдением за этим процессом, и мой гнев вспыхнул снова. Я подняла ногу и сделала широкий шаг вперёд. Я почувствовала, как веточки моста неохотно оседают под моей подошвой, хрустя, как хрупкие живые кости. Я давила ногой вниз, пока не растёрла их постройку в мелкую пыль. Тогда я сказала: «Был звонок».

Мои интонации не оставляли места для возражений. После небольшой паузы трое мальчиков встали с земли. Но даже тогда они не взглянули на меня. Шатен посмотрел Рыжего и спросил:

— Завтра?

— Нет, — ответил Рыжий. — Сегодня пятый день. У нас больше не осталось времени.

— Но как же они тогда смогут…

— Это уже не наше дело. — Рыжий ссутулился. — Мы старались. Мы сделали оптимальный курз. Всё кончено.

— Но что они будут делать? — Блондин с усилием поднялся на ноги, опираясь в ослабевшие колени руками.

Рыжий пожал плечами.

— Она сделала это. Хоть пока и не понимает.

— Но мне нравится мой учитель, — запротестовал Блондин.

— И мне, — сказал Рыжий. — Но мы не можем ничего с этим поделать. Никто не падает в одиночку, даже если мы думаем, что он этого заслуживает.

— Мне не нравится эта игра, — крикнул Блондин. — Она мне кажется отвратительной!

— Да кто ж играет! — Лицо Рыжего скривилось. — O Любящий Отец, кто играет?

Шатен и Блондин подхватили его под руки, помогли подняться, и повели его, словно слепого, к зданию школы. Я посмотрела вниз на устроенный мною беспорядок. Последний автомобиль балансировал на краю гибели. Все остальные вокруг корабля выглядели как маленькие птенцы, сбившиеся вокруг наседки в поисках тепла и защиты от наступающей ночи. Я торжествующе фыркнула, и, стряхнув салфеткой пыль с моих ботинок, пошла в школу.

* * *

Это было в пятницу. А в субботу волна беспокойства охватила Базу. Люди собирались небольшими группами в зданиях Военторга и Клуба, звучала обычная болтовня, но было немало обеспокоенных взглядов. В воскресенье стало заметно, что среди присутствующих нет многих занимавших ключевые посты сотрудников. Они разошлись не попрощавшись.

В 2:00 в понедельник утром меня разбудил сигнал тревоги. На этот раз все было иначе. Он ощущался совсем по-другому. Он даже звучал по-другому. Я, шатаясь, выбралась из постели, вслепую нащупывая свою одежду. Я несколько бесконечных минут боролась с непривычно, с изнанки, расположенными крючками, прежде чем я проснулась достаточно, чтобы включить свет. Я поднялась в моём дождевике (наша ЭВАК-форма) и подошла к шкафу за моим ЭВАК-рюкзаком, который, смеха ради, я упаковала сразу же как приехала, что мы и должны были сделать в соответствии с правилами. К тому времени, как наш коридор начал сотрясаться от громкого топота ног, в двери застучали кулаки, и послышались крики команд: «Началось! Наружу! Наружу! Всем штатским на выход!», — я был полностью одета и готова.

* * *

Мы были в двух днях пути от Базы, когда я начала кое-что понимать. До этого не происходило ничего необычного, за исключением смутного возникшего дежа-вю — когда мы, дрожащие в холодном предрассветном мраке, ожидали распределения по машинам.

— Теперь все, кроме учителей.

— Осталась только одна маленькая машина. — Госпожа Льюис высунула бледное и озабоченное лицо из окна. — Эта будет переполнена. Может быть, мы могли бы найти место для одного.

— Нет, — решительно сказал сопровождавший нас лейтенант. — Вам потребуется это место, особенно если ребенок вдруг решит, что ему пора появиться на свет.

Слезы навернулись на глаза миссис Льюис.

— Спасибо, — сказала она. — Есть какие-нибудь новости?

— Только то, что первая перестрелка закончилась. Девяносто процентов жертв.

— O Любящий Отец! — прошептала госпожа Льюис, стискивая руки. — Все сильные молодые люди…

Нам указали дорогу и дали сигнал к отправлению, теперь нашей единственной связью с военными остался неразговорчивый молодой лейтенант.

— Только не по этой холмоватой дороге! — Слышала я стенания мисс Ливен. Потом она рассмеялась. Её смех перешёл в рыдания.

Не так охотно, как в первый день, я поделилась остатками продуктов своего ЭВАК-комплекта. У нас не было привалов по расписанию. У многих не было с собой полного комплекта, как должно было бы быть. Еда была только у тех, кто соблюдал правила.

Рано утром второго дня внезапно случившаяся авария вывела нас из усталого ступора, и мы резко, бампер к бамперу, остановились. Мы все вышли из машины и пошли по сухой обочине вперёд вдоль колонны. Я бросила взгляд на автомобиль, что лежал раздавленный огромным валуном, упавшим со стены оврага, тяжело прислонилась к склону холма и спрятала глаза. На меня нахлынула тревожная боль понимания. Всё мое существо восстало против этой ситуации. Это было невозможно. Не могло быть ничего, кроме дикой случайности, чтобы связать это событие с тремя мальчиками, что сидели, сгорбившись, в углу детской площадки. Это было все моя больная фантазия, которая начала проводить параллели. Воображение! Это проклятие!

Но мы так и не добрались до Холма до наступления ночи. Тьма накрыла нас неожиданно рано, когда мы уже собирались огибать каменное плато, и мы вынуждены были остановиться, чтобы не продолжать медленное движение в темноте, по покрытой острыми кусками обсидиана равнине, не будучи уверенными, что мы не сбились с правильного маршрута.

* * *

На следующее утро оранжевый дождь начал злобно тыкать вниз, и мы оказались остановлены ярким потоком, который перерезал дорогу на две части. К этому моменту я совершенно оцепенела и не могла прийти в себя. Я не могла смотреть на строительство импровизированного парома. Я не могла смотреть на переправу. Я заткнула уши, чтобы не слышать криков, когда две машины были сметены потоком. Я слепо сунула запасной свитер, чтобы им обернули хромающего, мокрого с ног до головы Батча, прежде чем его усадили в машину к Скоттам. Я не напрягалась, не дышала тяжело, когда нас переправляли на пароме. Я знала — я знала, — дневной свет продержится достаточно долго для того, чтобы успеть переправить наш, последний, автомобиль через поток, и лишь затем снова придёт почти осязаемая тьма.

Позже, когда мы остановились для отдыха, вымотанные медленным движением через вязкую грязь, я пошла к голове колонны, и увидела ровную, словно только что выглаженную дорогу, уходящую вдаль, в темноту. Я спокойно ждала, пока, с низким гулом и влажным сосущим звуком, грязевая лавина не соскользнула с вершины горы, полностью перекрыв дорогу.

Я вернулась к нашей машине и тупо стояла рядом с ней, дезориентированная настолько, что даже не могла сесть. Кто-то — кажется, мисс Робин, — подвёл меня к двери и помог мне забраться вовнутрь. Ее лицо выглядело помятым и побледневшим. Я помню, как смотрела с некоторым отстранённым удивлением, как слеза скатилась по ее щеке. Я вяло подумала, интересно, каково оно — чувствовать, как маленькое мокрое лицо плотно прижимается к твоей груди, и ты крепко обнимаешь белокурую взъерошенную голову, утешая оплакивающего гибель матери ребёнка. Никто и никогда не плакал в моих объятиях. И я никогда не плакала, утешая кого-то. Блондин плакал дважды до этой трагедии, но лишь теперь я поняла, что то, о чём он плакал, действительно стоит слёз.

Сейчас полдень пятого дня. В данный момент мы обедаем. К двум часам дня должны закончить шаткий мост, который будет возведён, чтобы переправить нас через последний провал. Тусклый блеск корпуса космического корабля уже виден впереди нас. Голоса вокруг меня звучат с облегчением и надеждой. Госпожа Льюис снова заверяет мисс Робин, что взлёт будут откладывать до тех пор, пока все не переберутся на ту сторону. Поход закончился. Мы добрались. Остался последний шаг. Последний ход?

Я ничего не могу поделать, морщась, я постоянно поглядываю на небо. Если бы я могла как-то прорваться через эти жёсткие рамки событий, я хотела бы призвать их начать прямо сейчас! Не теряйте время! Закончите мост! Начните как можно скорее, так что будет время! Позвольте нам переправится в первую очередь, а не последними! Осторожно! Берегитесь! Огромная нога вот-вот опуститься вниз из пустоты небес…

Вместо этого я сижу и смотрю в мою кружку с остывшим кофе, слишком измученная, чтобы снова взяться за карандаш.

Но откуда же мне было знать? Человек — то, что он есть. Он поступает, как он поступает, потому что он поступает именно так. Разве это не так? Разве это не так?!

О, Любящий Отец…

Примечания

1

Рыжий весьма вольно цитирует Новый Завет: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Матф.5:44). (примечание переводчика)

2

Автором использован неологизм coorze (созвучно с course — путь, маршрут, ход событий) (примечание переводчика).

Content

Зенна Хендерсон
Последний шаг

Примечания